Саймон Скэрроу

ОРЕЛ В ПЕСКАХ

С благодарностью и в знак дружбы посвящается Тимуру Дагестани.

Действие многих романов цикла о «римском орле» происходило в Британии, поэтому было легко находить и изучать те места, где предстояло сражаться Макрону и Катону. В последней книге действие переносится в пустыню, на самую окраину Римской империи, что, конечно, создало проблемы. Впрочем, эти проблемы решились, когда мне позвонил мистер Дагестани из посольства Иордании и сообщил, что Его Величество король Абдалла — увлеченный читатель цикла — любезно приглашает меня с семьей в Иорданию, чтобы мы могли осмотреть древнеримские постройки, которых очень много по всей стране.

Я хотел бы выразить искреннюю благодарность Его Величеству за гостеприимство. Ту же благодарность я адресую всем иорданцам, сделавшим наше посещение страны таким приятным. Спасибо Розане Абу Хамди из королевской службы протокола, организовавшей увлекательную экскурсию по римским достопримечательностям; нашему водителю Мураду, проявившему себя терпеливым учителем арабского языка, который мы изо всех сил пытались усвоить; и Самеру Муашеру, который точно знал, где искать тот или иной пустынный форт, что было очень важно для этого романа.

Глава 1

Центурион Макрон заметил их первым. Несколько человек, укутанных в бурнусы, спокойно вышли из темного переулка на людную улицу и смешались с потоком людей, животных и повозок, который тянулся к большому рынку на открытом дворе храма. Несмотря на то что до полудня было далеко, солнце нещадно палило. Воздух узких иерусалимских улочек наполнился удушающей смесью запахов: знакомое амбре городов империи и другие ароматы, странные и напоминающие о Востоке, — пряности, цитрон и бальзам. Под обжигающими лучами солнца Макрон чувствовал, как пот заливал лицо и тело, и поражался, как в таком пекле можно ходить в бурнусе. Группа людей прокладывала путь по улице, шагах в двадцати перед центурионом, не разговаривая друг с другом и не обращая внимания на суетливую толпу.

Макрон взял поводья мула в левую руку и пихнул локтем своего спутника, центуриона Катона, ехавшего рядом во главе небольшой колонны солдат вспомогательной когорты.

— Что-то затевают.

— А? — Катон огляделся. — Что ты сказал?

— Вон, впереди. — Макрон быстро махнул рукой в сторону людей, за которыми наблюдал. — Видишь тех, с покрытыми головами?

Катон несколько мгновений щурился.

— Вижу. А что с ними не так?

— Разве не странно?

Макрон взглянул на товарища. Катон — умница, подумалось ему, но порой упускает крайне важное, происходящее прямо под носом. Все-таки зелен еще! Сам Макрон прослужил в легионах почти восемнадцать лет — хватило, чтобы научиться четко оценивать обстановку. От этого умения часто зависит жизнь. Тело Макрона покрывали шрамы — в память о тех случаях, когда он замечал угрозу слишком поздно. И жив он остался лишь благодаря мужеству и стойкости в битвах. Он мог заставить считаться с собой, как любой центурион в легионах императора Клавдия. Или не любой, подумал Макрон, обернувшись на Катона. Его друг получил повышение неприлично рано, в начале карьеры, — ему помогли ум, отвага, удача и высокий покровитель. Защита покровителя вызвала бы отвращение у человека, который сам пробился из рядовых, но Макрон положа руку на сердце признавал, что Катон полностью оправдал повышение. За четыре года службы во Втором легионе — в Германии, Британии и Иллирии — друг заматерел и превратился из гладкощекого новобранца в крепкого жилистого ветерана. Однако зачастую по-прежнему витал в облаках.

Макрон нетерпеливо вздохнул:

— Бурнусы. В такую жару. Странно же…

Катон снова взглянул на мужчин и пожал плечами.

— Теперь, когда ты сказал… пожалуй. Может, они из какой-нибудь религиозной секты. — Он нахмурился. — Только подумать, откуда их столько в одной религии? А я еще слышал, что все местные ужасно религиозны. Нет никого набожней иудеев.

— Возможно. — Макрон нахмурился. — Хотя эти парни впереди не кажутся мне очень религиозными.

— Точно?

— Точно… — Макрон многозначительно тронул пальцем нос. — Поверь, они что-то замышляют.

— Например?

— Не знаю пока. Давай последим за ними. Посмотрим, что ты надумаешь.

— Надумаю? — Катон раздраженно нахмурился. — Я как раз думал, когда ты меня прервал.

— Да ну? — хмыкнул Макрон, не отрывая взгляда от подозрительной группы. — Наверняка ты размышлял о чем-то грандиозном. Это если судить по отсутствующему выражению лица.

— Замечательно. На самом деле я думал о Нарциссе.

— О Нарциссе? — Лицо Макрона потемнело — именно по приказу императорского секретаря друзья отправились на Восток.

— Боюсь, нам не поздоровится. Дело пахнет жареным.

— Все, что предлагал нам этот ублюдок, пахнет, точнее, воняет. Мы — золотари на имперской службе. И вечно в дерьме.

Катон посмотрел на друга с гримасой отвращения и собрался уже ответить, когда Макрон вытянул шею и прошипел:

— Смотри! Началось.

Прямо перед ними возвышалась арка, обозначавшая вход на просторный внешний двор храма. Ослепительный свет оттенил головы и плечи людей впереди, и Катон не сразу снова перевел взгляд на людей в бурнусах. Те, пройдя под аркой, протиснулись через толпу на другую сторону улицы и теперь быстро направлялись к столам ростовщиков и сборщиков налогов в центре двора.

— Вперед. — Макрон ударил пятками в бока мула, тронув его с места. Прохожие, испуганно оглядываясь через плечо, расступались. — Поехали!

— Погоди! — Катон схватил друга за плечо. — Мы только добрались до города, а ты уже лезешь в драку.

— Говорю тебе, они замышляют недоброе.

— С чего ты взял? Нельзя же с бухты-барахты набрасываться на любого, кто под руку подвернется.

— Почему?

— Вызовешь беспорядки.

Катон выскользнул из седла и встал рядом с мулом.

— Если хочешь следить за ними, лучше пешком.

Макрон бросил взгляд на людей в бурнусах.

— Разумно. Оптион!

Высокий суровый галл широкими шагами подошел и отсалютовал Макрону.

— Слушаю, командир!

— Возьми поводья. Мы с центурионом Катоном прогуляемся.

— Прогуляетесь, командир?

— Что неясно? Ждите нас у ворот. И не распускай людей — на всякий случай.

Оптион нахмурился.

— На какой случай, командир?

— На случай заварухи. — Макрон усмехнулся. — Какой же еще? Пошли, Катон, пока мы их не потеряли.

Люди в бурнусах отошли уже довольно далеко, направляясь к скамьям ростовщиков и сборщиков налога. Два центуриона протискивались через толпу, расталкивали прохожих, вызывая сердитые взгляды и проклятия.

— Римские скоты… — произнес кто-то по-гречески с акцентом.

Макрон замер и огляделся.

— Кто сказал?

Люди сжимались от его ярости, но отвечали недобрыми взглядами. Глаза Макрона уперлись в высокого широкоплечего юношу, с губ которого не сходила презрительная усмешка.

— Ты? — Макрон усмехнулся и поманил молодого человека к себе. — Иди-ка сюда, раз такой смелый.

Катон схватил Макрона за руку и потянул к себе.

— Брось!

— Бросить? — Макрон нахмурился. — С какой стати? Его нужно поучить гостеприимству.

— Нет, не нужно, — тихо возразил Катон. — «Сердца и души», помнишь? Так говорил прокуратор. Кроме того, — Катон кивком указал на скамьи, — твои приятели в бурнусах уходят.

— Разумно. — Макрон быстро повернулся к молодому человеку. — Еще раз встречу, иудей, останешься без головы.

Насмешливо фыркнув, юноша сплюнул, но, прежде чем Макрон успел ответить, Катон увлек приятеля за собой. Центурионы поспешили вперед, быстро сокращая расстояние между собой и кучкой людей, пробиравшихся через толпу к скамьям. Катон, на голову выше Макрона, легко отслеживал продвижение мужчин в бурнусах, пока центурионы проталкивались через пеструю толпу, наполнявшую огромный двор. Среди местных сновали темнокожие идумеи и набатеи в аккуратно накрученных на голову тюрбанах. Развевались одежды разнообразнейших цветов и кроя, звучали обрывки речи на всех языках…

— Берегись! — Макрон ухватил Катона за руку и притянул к себе: тяжело нагруженный верблюд пересек им путь. Седло с деревянной рамой провисало под тяжестью тюков богатых тканей. Печально вздохнув, верблюд сделал шаг в сторону, чтобы не наткнуться на римлян. Когда животное прошло, Катон снова рванулся вперед, но внезапно застыл.

— В чем дело? — спросил Макрон.

— Проклятье, я их не вижу! — Катон торопливо обшаривал взглядом то место в толпе, где в последний раз заметил преследуемых. Нигде не было и следа подозрительной группы. — Наверное, они скинули бурнусы.

— Отлично, — проворчал Макрон. — И что дальше?

— Идем к сборщикам налогов. Похоже, эти люди направлялись туда.

Катон потянул друга к концу ряда скамей, установленных вдоль лестницы, ведущей к стенам внутреннего храма. За ближайшими столами заключали сделки менялы и ростовщики, сидящие в удобных креслах с подушками. Дальше начинался небольшой ряд, где сборщики налогов и их подручные взимали дань. На столиках были сложены вощеные таблички с именами налогоплательщиков и указанием сумм. Сборщики налогов покупали право собирать дань на аукционах, проводимых римским прокуратором в столице провинции — Кесарии. Уплатив нужную сумму в закрома империи, они получали законное право выжимать из жителей Иерусалима любые мыслимые налоги. Это была жестокая система, но именно она применялась по всей Римской империи, и сборщиков налогов ненавидели и глубоко презирали все жители. Это вполне устраивало императора Клавдия и казначеев империи, ведь ненависть налогоплательщиков провинции неизменно оборачивалась против местных мытарей, а не против тех, у кого они купили права на сбор налогов.

Внимание Катона и Макрона привлекли внезапные крики у дальнего конца ряда столов. Несколько человек отделились от толпы и окружили одного сборщика налогов, как волки на охоте. Блеснуло на солнце оружие. Телохранитель мытаря, едва взглянув на клинки, бросился наутек. Сборщик налогов поднял руки, защищая лицо, и пропал из виду за спинами нападающих.

Катон нырнул за ряд палаток, машинально нащупывая рукоять меча.

— Макрон, вперед!

Ветеран выхватил меч из ножен, и два центуриона рванулись к убийцам, расталкивая мытарей и перепрыгивая через стопки табличек. Нападавшие отхлынули от сборщика налогов, распростертого на скамье в окровавленной тунике. Люди, крича от ужаса, в панике отшатывались прочь и разбегались. Нападавшие, скинув бурнусы, повернулись к мытарям у следующей скамьи. Те на мгновение застыли, еще не осознав грозившей им опасности, но теперь пытались спастись от воинов, размахивающих короткими изогнутыми кинжалами, по которым они и получили свое название: сикарии, убийцы из самого радикального крыла иудейских зелотов, противившихся власти Рима.

Сикариев так захватила жажда убийства, что они до последнего мгновения не замечали Катона и Макрона. На глазах ближайшего убийцы Катон отпихнул мытаря и прыгнул вперед, оскалившись и выставив меч перед собой. Клинок ткнулся острием разбойнику в шею, разрубил ключицу и вонзился глубоко в грудь, поразив сердце. Громко всхлипнув, человек упал вперед, чуть не вырвав меч из руки Катона. Центурион ногой отпихнул тело прочь, освободив клинок, и пригнулся, высматривая следующую цель. Сбоку тенью мелькнул Макрон, который рубанул еще одного сикария и едва не отсек тому руку. Несчастный упал со страшным воем, его обездвиженные пальцы выпустили оружие. Остальные сикарии оставили в покое сборщиков налогов и повернулись к двум римлянам. Вожак, невысокий и плотный, с мощными плечами, отрывисто выкрикнул приказ, и убийцы быстро построились — одни окружили скамьи, а другие взбирались на ступени лестницы, пытаясь отрезать друзьям путь к отступлению.

Катон, подняв окровавленный меч, огляделся.

— Семеро.

— Не в нашу пользу! — Макрон, тяжело дыша, занял позицию — спиной к спине с Катоном. — Зря мы сюда пришли, парень.

Толпа спешила к воротам, расчищая место вокруг двух римлян и сикариев. Булыжники внешнего двора были завалены рассыпавшимися корзинами и оброненной снедью — люди поспешно спасали свои жизни.

Катон невесело рассмеялся.

— Это ведь ты придумал, помнишь?

— В следующий раз не позволяй мне думать.

Не успел Катон ответить, как вожак сикариев отдал очередной приказ, и его люди стремительно двинулись вперед, с клинками наготове. Римлянам некуда было деваться, и Катон, пригнувшись, напрягся; его глаза перебегали с одного врага на другого — сикарии приблизились на длину копья перед ним и Макроном.

— И что теперь? — тихо прошептал Катон.

— Кто знает…

— Отлично. Это я и хотел услышать.

Катон уловил движение сбоку и повернулся: один из сикариев прыгнул вперед, целясь в бок Макрону.

— Берегись!

Макрон немедленно отреагировал: его меч сверкнул молнией и выбил кинжал из руки врага. Не успел клинок звякнуть о землю, еще один сикарий нанес ложный выпад, и Катон повернулся к нему, готовясь парировать. Тут же еще один враг бросился вперед, сверкая острием кинжала. Катон, увернувшись, встретил угрозу. Он опустил свободную руку и выхватил нож, широкий и неуклюжий рядом с узкими клинками нападавших, но очень удобно сидящий в руке. Вожак выкрикнул новый приказ — Катон услышал нотки гнева в его голосе; тот хотел покончить с ними разом.

— Макрон! — закричал Катон. — За мной! Атакуем!

Он бросился на врагов, отступавших во внутренний двор, его товарищ следовал за ним с громогласным ревом. Внезапная перемена ролей смутила сикариев, и они упустили важное мгновение. Центурионы обрушились на ближайших противников, заставив их отскочить в сторону, и ринулись по мостовой к арке. Позади раздался яростный рев, а затем топот сандалий — сикарии бросились в погоню. Катон бросил взгляд через плечо: Макрон бежал совсем рядом, а всего в нескольких шагах за ним — вожак убийц с гневно сжатыми губами. Катон сразу понял, что от погони им не оторваться. Центурионам мешали доспехи, а на сикариях были только легкие туники. Через несколько мгновений все будет кончено. На пути лежала амфора, оставленная кем-то поспешно спасавшимся со двора. Катон перепрыгнул через амфору и тут же обернулся. Макрон с удивленным взглядом проскочил мимо друга, а Катон резко взмахнул мечом, расколошматив громадный сосуд. С торопливым бульканьем содержимое выплеснулось на плиты, и воздух наполнился ароматом оливкового масла. Катон, спеша за Макроном, нашел время оглянуться: вожак сикариев поскользнулся, потерял равновесие и шумно грохнулся навзничь на землю. Такая же судьба постигла еще двоих преследователей, но остальные, обогнув лужу масла, не сбавляли скорости. Центурионы уже почти догнали убегавшую толпу — стариков, немощных и стайку детей, визжащих от ужаса.

— Повернись! — крикнул Катон приятелю и сам остановился, приготовившись встретить преследователей. Через мгновение Макрон стоял рядом. Сикарии, внезапно прервав бег, уставились на что-то за спинами Катона и Макрона, а потом подбежали к вожаку и остальным, уже выбравшимся из масла, и все вместе метнулись к калитке на дальнем конце большого двора.

— Трусы! — крикнул им вслед Макрон. — Что случилось? Поджилки слабы для настоящей драки? — Он захохотал и хлопнул широкой ладонью Катона по плечу. — Гляди, как несутся. Трусливые кролики. Если мы вдвоем так их напугали, то вряд ли нам есть о чем беспокоиться в Иудее.

— Не вдвоем, — Катон кивнул через плечо, и Макрон, обернувшись, увидел оптиона и его солдат, пробиравшихся по краю толпы, спеша на помощь центурионам.

— За ними! — проревел оптион, махнув рукой в сторону спасающихся убийц.

— Нет! — скомандовал Катон. — Нет смысла. Сейчас мы их не поймаем.

Сикарии достигли калитки и исчезли из виду. Оптион пожал плечами, с трудом скрывая возмущение. Катон мог понять его чувства и чуть не начал оправдываться, но вовремя спохватился. Он отдал приказ — этого достаточно. Не стоило отправлять солдат в беспорядочную и опасную погоню по узким улочкам Иерусалима. Вместо этого Катон махнул рукой в сторону перевернутых скамей и людей, убитых и раненных сикариями.

— Сделайте для них что можно.

Оптион отсалютовал, собрал бойцов и поспешил к местам для сборщиков налогов. Катон почувствовал, что совершенно выдохся. Убрав в ножны меч и кинжал, он согнулся, уперев ладони в колени.

— Это ты здорово придумал. — Макрон улыбнулся и ткнул острием меча в сторону разбитого кувшина с маслом. — Спас наши шкуры.

Прежде чем ответить, Катон покачал головой и сделал глубокий вдох.

— Мы только появились в городе… еще до гарнизона не успели добраться, а нам уже чуть глотки не перерезали.

— Считай, это было такое приветствие, — поморщился Макрон. — Я уж подумал: а не подставил ли нас прокуратор?

Катон вопросительно посмотрел на друга.

— «Сердца и души»… — Макрон покачал головой. — Что-то мне подсказывает, что местные не очень-то стремятся быть частью Римской империи.

Глава 2

— Сердца и души?

В штабной комнате центурион Флориан расхохотался, наливая всем еще лимонной воды, и двинул чаши по мраморной поверхности стола. Штаб-квартира располагалась в одной из башен крепости Антонии, построенной Иродом Великим в честь его покровителя, Марка Антония. Теперь ее занимали римские части, на которые была возложена задача охранять порядок в Иерусалиме. С узкого балкона штаб-квартиры Флориана открывался прекрасный вид на храм и старый квартал города внизу. Флориана привлекли вопли испуганной толпы, и он стал свидетелем отчаянной схватки Макрона и Катона.

— Сердца и души, — повторил Флориан. — Что, прокуратор так и сказал?

— Так и сказал, — кивнул Макрон. — И еще много чего. Произнес целую речь о том, как важно сохранить добрые отношения с иудеями.

— Добрые отношения? — Флориан покачал головой. — Забавно. Нельзя быть в добрых отношениях с теми, кто тебя ненавидит. Они воткнут нож в спину, только рискни отвернуться. Эта проклятая провинция — сплошное бедствие. Да и всегда была такой. Даже когда мы позволили Ироду и его наследникам натворить дел.

— Правда? — Катон чуть склонил голову набок. — В Риме говорят совсем иное. Насколько мне известно, положение в провинции якобы улучшается. По крайней мере, таково официальное мнение.

— Естественно, что же еще говорить людям? — фыркнул Флориан. — Правда в том, что мы управляем только в крупных поселениях и городах. Дороги между ними кишат разбойниками. И даже в городах политические и религиозные группировки борются за влияние на умы. Вдобавок тут столько диалектов, что общаться можно только на греческом, а на нем говорят немногие. И месяца не проходит, чтобы не вспыхнула распря между идумеями и самаритянами — или еще кем-нибудь. Мы ни с чем не справляемся. Те, с кем вы воевали во дворе храма, — банда, из тех, кого нанимают политические группировки. Сикариев используют для устранения соперников или для политической демонстрации — как сегодня утром.

— Так это была демонстрация? — Макрон озадаченно покачал головой. — Политическое заявление? Не хотел бы я ввязаться в настоящую войну с этими тварями.

Флориан коротко усмехнулся и продолжил:

— Конечно, из Кесарии прокураторам плохо видно эту сторону жизни. Они сидят себе на заднице и присылают указания местным чиновникам вроде меня, чтобы налоги поступали бесперебойно. А когда я шлю отчеты о том, что положение — полное дерьмо, прокураторы их прячут и докладывают в Рим, что наблюдается значительный прогресс в поддержании порядка в солнечной провинции Иудее. — Он покачал головой. — Пожалуй, их трудно винить. Если они скажут правду, все решат, что они ослабили хватку. Император мигом заменит их. Так что забудьте все, что вам говорили в Риме. Если честно, вряд ли мы когда-нибудь усмирим иудеев. Любая попытка приобщить их к Риму — как с гуся вода.

Катон поджал губы.

— Но ведь новый прокуратор — Тиберий Юлий Александр — иудей, хотя больше похож на римлянина, чем сами римляне.

— Разумеется, — улыбнулся Флориан. — Он из богатой семьи, обучался у греческих учителей в дорогих римских академиях, а потом ему обеспечили блестящую коммерческую карьеру в Александрии. И глядите-ка: он богат! Богат настолько, что может дружить с самим императором и его вольноотпущенниками… — Флориан хмыкнул. — Знаете, я прожил в этой стране дольше, чем он. Вот какой он местный. Прокуратор водит за нос Клавдия и его секретаря, Нарцисса, но в Иудее люди сразу все чуют. С этим всегда беда — с самого начала, еще с тех пор, как мы посадили на царство Ирода Великого. У нашей дипломатии на все про все одно решение: мол, если удалось навязать своего царя и правящую верхушку в одной стране, значит, это сработает везде. Так вот — здесь не сработало.

— Почему? — вмешался Макрон. — Что такого особенного в Иудее?

— Спроси у них! — Флориан махнул рукой в сторону балкона. — Я уже восемь лет торчу здесь, но не могу назвать другом никого из местных. — Он замолчал, отпил большой глоток из чаши и со стуком поставил ее на стол. — Так что забудь про их сердца и души. Не выйдет. Иудеи ненавидят «сынов киттимских» — так они зовут нас. Лучшее, что мы можем сделать, — схватить их за яйца и подвесить, пока не выхаркают налоги, которые обязаны платить.

— Живописно, — пожал плечами Макрон. — Сразу вспоминается зверюга Гай Калигула. Как это он там говорил, а, Катон?

— Пусть ненавидят, лишь бы боялись…

— Точно! — Макрон хлопнул рукой по столу. — Охренительно дельный совет, пусть даже Калигула совсем свихнулся. Похоже, это лучший подход здесь, если с местными и впрямь так тяжело.

— Поверь мне, — серьезно ответил Флориан. — Именно так и обстоят дела, если не хуже. По-моему, все из-за их упертой религии. При малейшем неуважении к их вере они выходят на улицы и бунтуют. Несколько лет назад, на Пасху, один из наших выпятил задницу над стеной и пустил ветры в толпу. Скажете — просто тупая солдатская шутка? Для них — нет. После десятков убийств солдата пришлось казнить. То же самое случилось с оптионом в каком-то селении недалеко от Капернаума — глупец удумал сжечь священные книги, чтобы проучить жителей. Чуть восстание не началось. Пришлось отдать оптиона, и толпа разорвала его на части. Иначе мы не восстановили бы порядок. Учтите, иудеи не пойдут ни на малейшие уступки во всем, что хоть как-то касается их религии. Именно поэтому у нас здесь нет ни штандартов когорт, ни изображений императора. Местные свысока смотрят на весь остальной мир и твердо уверены, что избраны для какой-то великой цели. — Флориан рассмеялся. — Вот оглядитесь. Пыльная тесная крысиная нора. Похоже на землю для избранного народа?

Макрон бросил взгляд на Катона и пожал плечами.

— Как-то не очень.

Флориан налил себе еще воды, сделал маленький глоток и задумчиво посмотрел на гостей.

— Ты гадаешь, зачем мы тут, — улыбнулся Катон.

Флориан пожал плечами.

— Была такая мысль. Не очень-то верится, что империя отправит двух центурионов нянчить колонну рекрутов-новобранцев. Так что если не рассердитесь на прямоту, зачем вы тут?

— Не на замену тебе, — сказал Макрон и улыбнулся. — Прости, приятель, но такого приказа мы не получали.

— Проклятье.

Катон кашлянул.

— Похоже, в имперской канцелярии не так плохо представляют положение в Иудее, как ты думаешь.

Флориан вскинул брови.

— Даже так?

— Секретарь императора получил несколько тревожных докладов от агентов в этой части империи.

— В самом деле? — Флориан бесстрастно смотрел на Катона.

— Этого хватило, чтобы поставить под сомнение отчеты, предоставленные прокуратором. Поэтому послали нас. Нарцисс хочет оценить положение свежим взглядом. Мы уже говорили с прокуратором. Похоже, ты прав на его счет. Он не может себе позволить взглянуть правде в глаза. Его подчиненные прекрасно знают, что тут происходит, но знают и то, что Александра не порадуют мнения, противоречащие официальному. Поэтому нам нужно было встретиться с тобой. Как главный тайный агент разведки Нарцисса в этой провинции, ты первый, к кому стоит обращаться.

Повисло напряженное молчание.

— Верно, — коротко кивнул Флориан. — Полагаю, вы не упоминали об этом прокуратору?

— За кого ты нас принимаешь? — спросил Макрон.

— Без обид, центурион, но мне приходится тщательно скрывать свою истинную роль. Если иудейские повстанцы что-то заподозрят, я стану добычей стервятников еще до заката — только, конечно, после того, как у меня выпытают имена агентов. Неудивительно, что я забочусь о сохранении моей тайны.

— Мы сохраним ее, — заверил Катон. — Непременно. Иначе Нарцисс не доверил бы ее нам.

Флориан кивнул.

— Хорошо, так чем могу помочь?

Теперь, когда все недоговоренности прояснились, Катон мог открыто изложить свою задачу.

— Поскольку большую часть информации Нарцисс получил из твоей сети, ты представляешь, что его заботит в первую очередь. Главная угроза исходит из Парфии.

— И тут ничего нового, — добавил Макрон. — Все время, сколько у Рима существуют интересы на Востоке, мы сталкиваемся с этими ублюдками.

— Да, — продолжил Катон, — действительно. К счастью, пустыня служит естественным препятствием между Парфией и Римом и вот уже почти сотню лет обеспечивает некое подобие мира на границе. Но старое соперничество осталось, и сейчас, похоже, парфяне затевают игру в Пальмире.

— Так я слышал. — Флориан почесал щеку. — На меня работает купец, который водит туда караваны. Он утверждает, что парфяне пытаются посеять раздоры между членами царского дома в Пальмире. Будто бы они пообещали корону принцу Артаксу, если он согласится стать союзником Парфии. Артакс, конечно, все отрицает, и царь не решается убрать его без твердых доказательств, чтобы не пугать других принцев.

— Нарцисс об этом упоминал, — кивнул Катон. — Если Парфия наложит руки на Пальмиру, их армия сможет свободно промаршировать до границ провинции Сирии. Сейчас в Антиохии три легиона. Собирались отправить четвертый, но возникла еще одна проблема.

Тут знания Флориана о ситуации заканчивались, и он с любопытством глядел на Катона.

— Какая?

Катон инстинктивно понизил голос:

— Легат Кассий Лонгин, наместник Сирии.

— А что с ним?

— Нарцисс ему не доверяет.

Макрон рассмеялся.

— Нарцисс не доверяет никому. И, кстати, никто в здравом уме не доверяет ему.

— В любом случае, — продолжил Катон, — похоже, что Кассий Лонгин связан с теми кругами в Риме, которые противостоят императору.

Флориан поднял глаза.

— Ты говоришь о мерзавцах, которые называют себя либераторами?

— Конечно, — невесело усмехнулся Катон. — Один из них попался Нарциссу в начале года. Перед смертью он назвал несколько имен, среди них — Лонгина.

Флориан нахмурился.

— Мои источники в Антиохии ничего не сообщали о Лонгине. Ничего подозрительного. Я встречался с ним несколько раз. Честно говоря, слабо верится. Он чересчур осторожен, чтобы выступить самостоятельно.

Макрон улыбнулся.

— Кто угодно поверит в свои силы, имея под своим началом три, а тем более — четыре легиона. Такая мощь любого толкнет на подвиги.

— Однако не любого повернет против целой империи, — возразил Флориан.

Катон кивнул.

— Верно — в нашей ситуации. А вдруг императору придется усилить область новыми легионами? Чтобы не только противостоять парфянской угрозе, но и подавить мятеж здесь, в Иудее?

— У нас нет никакого мятежа!

— Пока нет. Зато есть множество зловещих признаков — ты и сам об этом докладывал. Для начала бунта нужно немногое. Что было, когда Калигула велел поставить свою статую в Иерусалиме? Если бы его не убили еще до начала работ, все местные восстали бы против Рима. Сколько легионов потребовалось бы, чтобы подавить восстание? Еще три? Или четыре? Вдобавок к сирийским легионам получилось бы, по крайней мере, семь. Имея в руках такие силы, любой задумался бы о притязаниях на трон. Разве нет?

Последовало долгое молчание — Флориан обдумывал слова Катона и потом взглянул прямо в глаза молодого центуриона:

— Ты полагаешь, Лонгин в самом деле спровоцирует такой мятеж? Чтобы получить в свое распоряжение новые легионы?

Катон пожал плечами.

— Может, да. Может, нет. Я не знаю. Скажем так: этих рассуждений хватило Нарциссу, чтобы прислать нас сюда для расследования.

— Глупость какая! Мятеж приведет к гибели тысяч… десятков тысяч людей! Если Лонгин двинет легионы на Рим, то восточные провинции останутся беззащитными.

— И парфяне объявятся тут в мгновение ока, — хмыкнул Макрон и тут же, извиняясь, поднял вверх руки, когда оба собеседника повернулись к нему с сердитым выражением.

Катон откашлялся.

— Верно. Но Лонгин играл бы по высшей ставке. И охотно пожертвовал бы восточными провинциями, если бы мог стать императором.

— Если бы он хотел этого, — ответил Флориан. — Честно говоря, это очень большое «если».

— Да, — согласился Катон. — Однако и такую возможность надо рассматривать всерьез. Нарцисс не желает рисковать.

— Прошу прощения, мой юный друг, Нарцисс каждой тени пугается.

Катон пожал плечами.

— От Лонгина можно ждать всего.

— Пока нет мятежа, он не получит легионы, а без легионов он ничего не сможет сделать.

— Значит, ему нужен мятеж. И, весьма кстати для Лонгина, здесь, в Иудее, есть некто, кто поклялся поднять восстание.

— Ты о ком?

— Есть здесь такой Баннус Ханаанский. Наверняка ты о нем слышал.

— Конечно. Мелкий бандит. Обосновался в горах к востоку от реки Иордан. Нападает на селения и путников в долине, а изредка — на богатые имения и на караваны, идущие в Декаполис. Но он не представляет серьезной угрозы.

— Правда?

— У него несколько сот последователей: плохо вооруженные горцы и те, кто скрывается от иерусалимских властей.

— И все же, по твоим последним отчетам, его силы растут, нападения становятся наглее, и он даже заявил, что является своего рода богоизбранным вождем… — Катон нахмурился. — Как они говорят?

— Мессия, — ответил Флориан. — Так их называют местные. Каждые несколько лет какой-нибудь ненормальный объявляет себя помазанником божьим, призванным освободить Иудею от власти Рима, а заодно — завоевать мир.

Макрон покачал головой.

— Этот Баннус, похоже, не промах.

— Не только он. Почти все ему подобные, — ответил Флориан. — Они на несколько месяцев собирают вокруг себя горстку головорезов, и приходится посылать кавалерию из Кесарии — срубить десяток голов, распять главарей. Приспешники быстро разбегаются, и остается мелочь — горстка антиримских фанатиков и их тактика устрашения.

— Да, мы видели, — сказал Макрон. — Ничего себе — мелочь!

— К этому привыкаешь, — махнул рукой Флориан. — Такое происходит сплошь и рядом. Они часто выступают самостоятельно, против тех, кого обвиняют в сотрудничестве с Римом. Обычно это быстрое убийство на улице, но если к цели трудно подобраться, сикарии не брезгуют и услугами смертников.

— Проклятье, — пробормотал Макрон. — Смертники. Что еще за бред?

Флориан пожал плечами.

— Доведи людей до отчаяния — и неизвестно, на что они пойдут. Поживете тут несколько месяцев — поймете, о чем я.

— Я уже готов убраться из этой провинции.

— Все в свое время, — слегка улыбнулся Катон. — Насчет Баннуса. Ты сказал, он действует на том берегу Иордана.

— Так.

— Рядом с фортом в Бушире?

— Да, а что?

— Это форт, где расположена Вторая Иллирийская когорта под командой префекта Скрофы?

— Да. Так что из того?

— По нашей легенде, мы посланы в помощь Скрофе. Макрон должен принять командование когортой, а я — его заместитель.

Флориан нахмурился.

— Зачем? Что это даст?

— Как я понимаю, префект Скрофа назначен прямым приказом Лонгина.

— Верно. Его прислали из Антиохии. Но тут нет ничего необычного. Иногда нужен новый командир, а с Римом связываться нет времени.

— Кстати, что случилось с предыдущим?

— Убит. В засаде — он вел патруль в горах. Так написал в докладе его адъютант.

— Прекрасно, — улыбнулся Катон. — Но то, что именно имя этого адъютанта назвал Нарциссу человек, который назвал и Лонгина, на мой взгляд, весьма странно — как минимум.

Флориан на мгновение замер.

— Ты шутишь?

— Куда уж серьезнее.

— Но при чем тут Лонгин?

Макрон улыбнулся.

— Это мы и приехали выяснить.

Центурион Флориан позвал ординарца и приказал принести вина.

— Кажется, мне лучше принять чего покрепче. Вы двое начинаете меня пугать. И явно не все рассказали.

Макрон и Катон переглянулись, и Макрон согласно кивнул.

— Давай. Ты знаешь всю подоплеку лучше меня.

Глава 3

Катон помедлил, собираясь с мыслями, прежде чем начать рассказывать Флориану о встрече с Нарциссом в императорском дворце почти три месяца назад — в конце марта. До этого Макрон и Катон муштровали рекрутов для городских когорт — подразделений, обеспечивающих порядок на улицах Рима. В рекруты попадали те, кому не суждено попасть в легионы, и два центуриона выбивались из сил, приводя новобранцев в форму. Это было неблагодарное занятие. Вызов к секретарю императора наполнил Катона дурными предчувствиями, хотя он изо всех сил стремился вернуться на активную службу.

Последняя операция, которую поручил им Нарцисс, оказалась почти самоубийственной — похитить жизненно важные для безопасности империи свитки, захваченные шайкой пиратов, промышлявших у иллирийских берегов. Свитки Сивиллы пополнили коллекцию священных пророчеств, в которых, как полагали, содержится описание будущего Рима и его окончательной судьбы. Естественно, Нарцисс, верный помощник императора, не мог не наложить руку на такое сокровище ради спасения своего хозяина и империи, которой он служил. Катона и Макрона отправили обучать рекрутов в качестве «награды» за то, что успешно нашли свитки и в сохранности передали их в руки секретаря императора. Когда гонец Нарцисса появился в казармах, Макрон был в отпуске, поэтому Катон отправился во дворец один — в сумерках, сгущающихся над мрачными стенами и закопченными крышами города.

Над Римом бушевала весенняя гроза. В дворцовом комплексе Катона провели в покои секретаря императора, где опрятный служащий принял у центуриона промокший плащ и провел в кабинет. Катон пересек комнату и сел в кресло, которое ему указал Нарцисс. За спиной секретаря императора через застекленное окно открывался размытый вид на город. По небу неслись черные тучи, непрестанно освещаемые ослепительными вспышками молний, от которых город на мгновение замирал белой картинкой, затем видение пропадало, и Рим снова погружался во мрак.

— Надеюсь, отдохнули? — с напускной заботливостью спросил Нарцисс. — Прошло несколько месяцев после операции против пиратов.

— Я в форме, — осторожно ответил Катон. — Готов вернуться к активной службе. И Макрон тоже.

— Хорошо. Это хорошо, — кивнул Нарцисс. — Кстати, где же мой друг, центурион Макрон?

Катон подавил невольный смешок, представив Макрона в приятельских отношениях с изнеженным чиновником, и откашлялся.

— Он в отпуске. Отправился в Равенну навестить мать. Она тяжело переживает потерю.

Нарцисс нахмурился.

— Потерю?

— Ее муж погиб во время последней атаки пиратов.

— Сочувствую, — бесстрастно ответил Нарцисс. — Передай Макрону мои соболезнования, перед тем как отправитесь на новое задание.

Катон на миг замер, чувствуя, как растет в нем ощущение неизбежности; стало ясно, что секретарь императора имеет для него новые планы.

— Не понимаю, — проговорил центурион. — Я думал, мы с Макроном ждем назначения в легион.

— Видишь ли, ситуация изменилась. Точнее говоря, возникла новая.

— Неужели? — невесело усмехнулся Катон. — И в чем дело?

— В свитках, которые вы достали. Я внимательно изучил их и наткнулся на нечто весьма интересное. — Нарцисс помолчал. — Нет. Не интересное. Пугающее… Как ты понимаешь, больше всего меня интересовали предсказания, касающиеся ближайшего будущего, и кое-что меня всерьез озадачило. Видишь ли, семена возможного падения Рима сеются уже сейчас.

— Это о чем? О стаях сборщиков налогов?

— Не дерзи, Катон. Оставь это Макрону — у него получается лучше.

— Но его же нет.

— Какая жалость. Я могу продолжать?

Катон пожал плечами.

— Я слушаю.

Нарцисс наклонился вперед, сцепил пальцы и уперся в них подбородком.

— В свитках я нашел место, где предсказано, что в восьмом столетии от основания Рима великая сила возникнет на Востоке. Родится новое царство, которое сотрет с лица земли Рим и на его руинах построит новую столицу.

Катон презрительно хмыкнул.

— Любой безумный предсказатель на улицах Рима кричит что-нибудь подобное.

— Не спеши. Есть подробности. Говорится о том, что новое царство возникнет в Иудее.

— И это я слышал десятки раз. И года не проходит, чтобы иудеи не нашли нового героя, который освободит их от Рима. И если я слышал об этих людях, то ты — наверняка.

— Разумеется. Понимаешь, у иудеев появилась новая секта, которая привлекла мое внимание. Мои агенты уже выясняют подробности. Похоже, это последователи человека, заявившего о своей божественности. По крайней мере, об этом говорят его сторонники — так сообщают агенты. Мне доложили, что это сын какого-то сельского плотника. Звали его Иегошуа.

— Звали? А что с ним?

— Первосвященники в Иерусалиме обвинили его в организации беспорядков. Они настаивали на смертной казни, но им духу не хватило самим вынести приговор, так что покончить с Иегошуа пришлось тогдашнему прокуратору. Беда в том, что, как и многие из новоявленных пророков, самозванец был очень притягателен. За годы после казни Иегошуа его сообщники привлекли на свою сторону множество последователей. В отличие от других сект, эти предлагают человеку великолепную жизнь после смерти, когда он отойдет в царство теней. — Нарцисс улыбнулся. — Правда же, заманчиво?

— Пожалуй, — пробормотал Катон. — Но для меня все это — обычное религиозное шарлатанство.

— Я согласен, молодой человек. Однако это не мешает им находить новых адептов.

— Не проще ли раздавить их? А лидеров казнить.

— Все в свое время. Если будет нужно.

Катон рассмеялся.

— По-твоему, эти люди угрожают Риму?

— Нет. По крайней мере, пока. Но мы следим за ними. Если мне покажется, что в свитке говорится о них, мы… избавимся от них.

Катон подумал, что Нарцисс постоянно говорит загадками. Сначала центурион почувствовал презрение, но внезапно сообразил, что секретарю императора невозможно выполнять свою работу без таких уклончивых иносказаний. В конце концов, Нарцисс часто принимает решения, которые приводят к смерти. Пусть необходимая смерть, но это смерть. Противники императора приговариваются к забвению росчерком пера. Это слишком тяжкий груз для совести человека. Нарциссу гораздо легче вспоминать о решенной проблеме, а не о горах трупов за спиной. Конечно, подумал Катон, это если у человека есть совесть, озабоченная вопросами жизни и смерти, которые приходится решать каждый день. А если нет? Что, если иносказания — всего лишь риторика? Катон содрогнулся. В таком случае у Нарцисса вовсе нет морали. Идеалы Рима — всего лишь величественная оболочка, в центре которой у малочисленной элиты сосредоточена неприкрытая жадность и стремление к власти. Катон попытался прогнать эти мысли и вернуться к теме разговора.

— Вряд ли ты в самом деле веришь этим предсказаниям.

— Обычно нет, — согласился Нарцисс. — Но в тот же день я прочитал о подобной предполагаемой угрозе для Рима в весьма тревожном докладе разведки, составленном из отчетов агентов в восточных провинциях. Похоже, эта земля — средоточие опасности. И еще: последователи Иегошуа раскололись. Одно течение, у которого есть сторонники даже в Риме, проповедует какое-то нереальное миролюбие. С этим можно смириться. В конце концов, такая философия особого вреда не приносит. Меня беспокоит второе течение, возглавляемое Баннусом из Ханаана. Он проповедует сопротивление Риму, всеми доступными народу Иудеи способами. Если эта философия выплеснется через границы провинции, то нас ждет беда.

— Это точно, — кивнул Катон. — Но ты говорил и о других угрозах. Что еще?

— Наш исконный противник — Парфия затеяла игру с Пальмирой; ее территория вплотную примыкает к нашей границе. К Парфии, тяжелому положению в Иудее и подъему Баннуса добавляется то, что наместник Сирии связался с либераторами. Рассматривая все это в совокупности, даже циничный рационалист вроде меня поймет, что не обращать внимания на слова пророчеств — непростительная глупость.

— Но что именно ты имеешь в виду? — хмуро спросил Катон. — Пророчество может относиться к любой из этих угроз — если в нем вообще есть смысл.

Нарцисс откинулся в кресле и вздохнул. В окно стучал дождь. Видимо, ветер переменился. Далекая вспышка молнии на мгновение высветила фигуру секретаря императора, через паузу раскат грома прокатился над городом.

Нарцисс шевельнулся.

— Этим займусь я сам, Катон. Написано слишком расплывчато, все эти угрозы сразу означать не может. Нужно, чтобы кто-то занялся расследованием, оценил опасность и, возможно, избавил нас от нее.

— Избавил? — Катон улыбнулся. — Вот это действительно расплывчато, на мой взгляд. Подразумевает что угодно.

— Разумеется, — с улыбкой заметил Нарцисс. — Ты сам должен выбрать, как поступить с тем, что представляет угрозу для императора.

— Я?

— Ты и Макрон, разумеется. Заберешь его в Равенне — там и сядете на корабль. Отправляйтесь на Восток.

— Нет, подожди…

— К сожалению, ждать некогда. Нельзя терять времени. Ты отбываешь из Рима немедленно.

Катон злобно уставился на Нарцисса:

— В прошлый раз ты послал нас на задание, где мы чуть не погибли.

— Ты солдат. Смертельная опасность — неизбежное приложение к ремеслу.

Катон несколько мгновений рассматривал секретаря императора, охваченный гневом и обидой. В конце концов он заставил себя ответить как можно спокойней:

— Мы с Макроном не заслужили такого. Разве мы недостаточно потрудились для тебя?

— Служба Риму требует жертв.

— Найди кого-нибудь еще, кто лучше подходит для такой работы. Отправь нас с Макроном в войска. Мы это умеем лучше всего.

— Вы оба — прекрасные солдаты, — мягко согласился Нарцисс. — Из лучших. И то, что вы солдаты, — лучшее прикрытие для вашей настоящей миссии. Вы с Макроном получите назначение в пограничный гарнизон в Иудее. Ты — один из немногих — знаешь о пророчествах, а потому подходишь лучше всего. — Он пожал плечами. — В каком-то смысле можете винить свой же успех, как говорится. Ладно, Катон. Я не прошу вас рисковать жизнью. Мне надо, чтобы вы оценили возможную опасность.

— И избавились от нее.

— Да, и избавились.

— Каким образом?

— У вас будут полномочия от имени императора. Я уже подготовил распоряжение, письмо о назначении центуриона Макрона, отчет из Кесарии и прочие документы, с которыми, на мой взгляд, тебе стоит ознакомиться. Просмотришь их сегодня вечером.

— Все?

— Да, я думаю, это разумно, ведь ты отправляешься из Рима завтра на рассвете.

Катон завершил рассказ о встрече.

— Ничего себе! — покачал головой центурион Флориан. — Похоже, секретарь императора желает, чтобы вы, ребята, отработали каждый сестерций вашего жалованья.

Макрон сделал большие глаза:

— Ты даже не представляешь себе.

— Кстати, никогда и никому не говори про свитки, — тихо напомнил Катон. — Нарцисс велел рассказать только тебе. Об их существовании известно немногим — в этой провинции только нам троим. Нарцисс хочет, чтобы так и оставалось. Это понятно?

Флориан кивнул.

— Хорошо, — продолжил Катон. — Не буду оскорблять тебя и требовать клятвы. Мы все прекрасно знаем, что сделает с нами Нарцисс, если мы раскроем тайну.

— Не беспокойся, — ответил Флориан. — Я видел, что происходит с теми, кто провинится перед Нарциссом. До перевода сюда я служил у него допросчиком.

— Вот это… — Макрон оборвал себя на полуслове и двинул чашу к Флориану. — Пожалуй, мне еще вина.

Макрон сделал большой глоток из наполненной чаши, и Флориан продолжил:

— Итак, какие у вас планы?

— Начнем с префекта Скрофы и Баннуса, — сказал Катон. — Если мы с ними разберемся, то сможем предотвратить бунт. Тогда у Лонгина не будет причины требовать подкрепления и не хватит сил идти на Рим. Он будет вынужден остаться на месте, а если повезет, парфяне не осмелятся на серьезные действия.

— Слишком много «если», на мой вкус, — пробормотал Макрон.

Катон пожал плечами.

— Тут уж ничего не поделаешь. По крайней мере, пока не доберемся до Бушира.

— Когда вы отправляетесь? — спросил Флориан.

— Спасибо за гостеприимство! — засмеялся Макрон.

— Я вас не гоню, — смущенно запротестовал Флориан. — Понимаете, после того как вы убили несколько сикариев во время потасовки в храме, их друзья начнут вас искать. Я бы посоветовал вам быть осторожней, пока не доберетесь до Бушира. Никуда не ходите поодиночке. Пусть вас сопровождают вооруженные бойцы — и будьте настороже.

— Это как всегда, — уверил его Макрон.

— Рад слышать. Кроме того, как я понимаю, вам понадобится проводник, знающий дорогу и окрестности Бушира.

— Это было бы кстати, — согласился Катон. — Есть кто-нибудь, кому можно доверять?

— Никого из местных, это понятно. Впрочем, есть человек, который вам подойдет. Он обычно сопровождает караваны в Аравию, так что хорошо знает места и людей. Симеон не друг империи, но достаточно умен и понимает, что попытка бросить вызов Риму ни к чему хорошему не приведет. Так что ему, в определенной степени, можно доверять.

— Звучит неплохо, — улыбнулся Макрон. — Враг моего врага — мой друг.

Флориан кивнул.

— Так всегда и было. Зря смеешься, Макрон. Это работает. А теперь — что еще мне нужно знать? И что я еще могу для вас сделать?

— Пожалуй, ничего. — Катон окинул взглядом панораму древнего города. — По поводу сикариев — пожалуй, нам лучше покинуть Иерусалим как можно скорее. Если возможно, завтра утром.

— Завтра? — переспросил озадаченный Макрон.

— Надо отправляться с первыми лучами солнца. Постараемся отъехать от Иерусалима как можно дальше до заката.

— Хорошо, — кивнул Флориан. — Я пошлю за Симеоном и подготовлю для вас верховой эскорт. Эскадрона всадников из гарнизона должно хватить, чтобы вы в безопасности добрались до Бушира.

— А это точно необходимо? — спросил Макрон. — Вдвоем мы двигались бы быстрее.

— Поверь, если вы поедете без сопровождения, бандиты выследят вас и убьют еще до захода солнца. Иудея только называется римской провинцией. За городскими стенами нет закона, нет порядка — безграничная пустыня, где правят местные воры, убийцы и приверженцы странных религиозных культов. Здесь нет места римлянам.

— Не беспокойся. Мы с приятелем можем за себя постоять. Бывали в местах и похуже.

— Правда? — с сомнением протянул Флориан. — В любом случае сообщайте мне о положении в Бушире; я буду передавать отчеты Нарциссу.

Катон кивнул.

— Тогда решено. Отправляемся утром.

— Да. И последнее, — тихо сказал Флориан. — Как доберетесь до Бушира, действуйте с оглядкой. Я серьезно. Предыдущего префекта убили ударом меча в спину.

Глава 4

Небольшой отряд приготовился к отправлению сразу же после восхода солнца, нежным светом окрасившего стены Антониевой крепости. Макрон, уставший от ночной духоты, наслаждался освежающим воздухом прохладного утра. Центурион проверил, надежно ли приторочены мешки к седлу. Как и все в легионе, он был обучен верховой езде, однако относился к лошадям с недоверием и неприязнью. Армейскую жизнь он начал в пехоте и, на основании долгого опыта, предпочитал находиться среди «мулов Мария», как называли пехотинцев по всей империи. Впрочем, хорошо знакомый с яростным жаром, опалявшим каменистую почву Иудеи, Макрон признал, что гораздо мучительнее было бы добираться до Бушира пешком. Что ж, верхом так верхом.

Макрон оглядел кавалерийский эскадрон, выделенный для сопровождения центурионов в форт: солдаты греческой вспомогательной когорты, набранные из жителей Кесарии. В провинции не было местных подразделений после того, как Рим ввел в Иудее прямое правление. Войска Ирода Агриппы, состоявшие в основном из наемников-иноверцев, разоружили и разогнали после смерти иудейского царя, два года назад. Постоянные раздоры и стычки между группировками, подтачивавшие царство Иудейское, убедили римские власти, что было бы крайне неразумно формировать местные отряды и снабжать их оружием. Кроме того, своеобразные требования местной религии, с постами и днями воздержания от труда, плохо сочетались с четкостью римской военной машины.

Макрон опытным взглядом оценил кавалеристов: с виду обучены, амуниция хорошо подогнана, скакуны ухоженны и здоровы. Если в пути случится неприятность, центурионы с помощью всадников смогут отбить нападение из засады. Мелкие шайки и банды грабителей сами уберутся с дороги, решил Макрон и повернулся к Катону.

Его друг увлеченно беседовал с проводником, и Макрон чуть прищурился. Присланный центурионом Флорианом человек явился за час до восхода солнца, когда Катон и Макрон укладывали седельные сумки при бледном свете масляных ламп. Симеон оказался высоким широкоплечим мужчиной, лет за сорок, одетым в скромную чистую тунику и сандалии. Куфию поддержал богато украшенный обруч — единственный знак достатка. На лошадь проводник навьючил совсем немного: сменную одежду, узкий изогнутый меч, а еще короткий лук и колчан со стрелами. У Симеона было открытое широкое лицо, и он свободно говорил по-гречески. Чересчур свободно, осознал Макрон. Сам ветеран плохо знал греческий — только самые основы, которые вдолбил ему Катон по дороге из Равенны. При всем разнообразии языков на этой окраине империи обычным вторым был греческий, и Макрону нужно было хоть как-то объясняться. Безукоризненное произношение Симеона выбило центуриона из колеи и возбудило невольные подозрения. Все же проводник выглядел вполне дружелюбно, при знакомстве пожал запястье в искренней манере. Катон улыбнулся какому-то замечанию проводника, затем поспешил к Макрону.

— Симеон рассказывал мне о дороге к форту, — заметил Катон, возбужденно сверкая глазами. — Едем на восток, до Кумрана на берегу Мертвого моря, переберемся через реку Иордан и поднимемся на холмы на том берегу — к предгорьям. Там начинается пустыня, там и стоит форт.

— Весело, — ответил Макрон без выражения. — Пустыня. Всегда мечтал узнать, чем же они там развлекаются. Наконец-то, после стольких лет службы, я добрался до восточных провинций! И что — я увижу сирийских красоток? Нет. Вместо этого застряну в заброшенном форте посреди треклятой пустыни и буду доволен, если солнце не поджарит мне мозги до хрустящей корочки… Нет. Прости, Катон, но не могу разделить твою радость. Прости.

Катон ткнул приятеля в плечо.

— Дурачок, мы сегодня вечером будем у Мертвого моря. Разве тебе не хочется его увидеть?

Макрон ответил удивленным взглядом.

— Мертвое море? Название кажется тебе привлекательным?

— Да перестань, — улыбнулся Катон. — Ты наверняка слышал про него.

— А что?

— Это же чудо природы! — воскликнул Катон. — Я читал о нем в Риме, еще ребенком.

— Ясно. Видишь ли, пока ты читал о чудесах природы, я изучал солдатскую науку и применял ее к варварам на Рейне. Так что извини, что не лечу во весь опор любоваться достопримечательностями в самой заднице империи.

Катон улыбнулся.

— Ладно тебе, привереда. Вот погоди — вечером сам посмотришь.

— Если видел одно море, считай — видел все, — устало сказал Макрон. — В море не может быть ничего особенного или прекрасного. В конце концов, там рыбы спариваются и гадят. Вот и вся магия моря.

Катон не успел ответить: декурион, командующий эскадроном, прокричал: «По коням!» — и двор крепости наполнился фырканьем лошадей и стуком копыт по булыжникам. Кожаные седла прогибались под весом всадников, седельные луки чуть подавались внутрь, обеспечивая устойчивое положение наездника. Два центуриона прервали беседу и, неуклюже забравшись в седла, направили своих лошадей в середину колонны. Флориан предложил такой порядок как самый безопасный, пока отряд не выйдет за стены Иерусалима — тогда центурионы смогут присоединиться к Симеону и декуриону во главе колонны. Макрона не радовали все эти предосторожности.

— Я не люблю, когда со мной нянчатся, — проворчал он.

— Но это лучше, чем когда убивают, — отозвался Катон.

— Пусть кто попробует.

Декурион оглядел эскадрон, убедился, что все готово, и поднял руку:

— Колонна! Марш!

Он махнул рукой в направлении ворот, и часовые разошлись в стороны под высокой аркой, пропуская колонну. Лошади процокали по дороге от Антонии, мимо глядящей на север массы храмового комплекса, в сторону Кедронских ворот. Когда отряд выехал из тени ворот, Катон заморгал — солнце сияло прямо в глаза. Он вдруг понял, что они совершили ошибку. Солнце слепит всадников и не позволит заметить засаду, вздумай сикарии подстеречь их на улице; Катон щурился до боли, оглядывая дома, жмущиеся друг к другу. Торопливо шли по делам ранние прохожие, попрошайки занимали места на день, шелудивые псы перебегали от одной мусорной кучи к другой, вынюхивая объедки. Завидев приближающийся отряд, люди отступали с дороги к стенам и бесстрастно разглядывали всадников. Караульные у городских ворот сняли запорный брус и начали раздвигать массивные деревянные створки, защищающие город. Чуть позже, без всяких происшествий, эскадрон вышел из города и начал спускаться по крутой тропе, ведущей в Кедронскую долину. Катон вздохнул с облегчением:

— Наконец-то выбрались!

Макрон пожал плечами.

— Меня нисколько не беспокоят придурки, которые мнят себя воинами.

— Приятно слышать.

Под копытами скакунов взметнулась пыль, наполнила воздух, и Катон, сжав коленями бока лошади, потянул поводья в сторону.

— Давай переберемся вперед.

Когда колонна пересекла долину и поднялась на Елеонскую гору, солнце поднялось высоко, и жара стала ощутимой. Макрон, гораздо более привычный к климату северных провинций, ужаснулся тому, что придется остаток дня трястись в седле под прямыми лучами солнца. Шлем центуриона висел на луке седла, и, по примеру других солдат, Макрон надел на подшлемник соломенную шляпу. Вскоре подшлемник стал горячим и липким от пота, и центурион вполголоса проклинал Нарцисса, пославшего их на это задание. Лошади шли по тропе, ведущей к тому месту, где река Иордан впадает в Мертвое море. Владения зажиточных иудеев остались позади, большинство особняков стояли заколоченными — хозяева, не осмеливаясь жить под угрозой бандитских ножей, предпочли перебраться в свои иерусалимские дома, где было безопаснее. Жители постепенно покидали эти земли, и деревни, через которые проезжала колонна, представляли собой скопище глинобитных лачуг, окруженное узкими полосками возделанной земли.

— Безумие, — высказался Макрон. — Как можно тут заработать на пропитание? Эй, проводник!

Симеон повернулся в седле и улыбнулся.

— Слушаю, друг мой!

Макрон уставился на него.

— Ты мне не друг. Пока. Ты просто проводник, так что следи за языком.

— Как пожелаешь, римлянин. Чего ты от меня хочешь?

Макрон ткнул в сторону крохотных участков возделанной земли вокруг деревни, которую миновала колонна.

— Что это такое? Почему такие маленькие наделы?

— Так принято в Иудее. Когда хозяин умирает, земля делится между его сыновьями. Когда они умирают, земля делится между их сыновьями. Так что с каждым поколением наделы становятся меньше и меньше.

— Но так не может продолжаться вечно.

— Разумеется, центурион. Это еще одна беда этой земли. Когда человек не в состоянии содержать семью, он вынужден взять в долг под залог имущества. — Симеон пожал плечами. — И если случится неурожай или на рынке упадут цены, он не сможет отдать долг, и землю отберут. Многие отправляются в Иерусалим искать работу, остальные же уходят в горы и становятся бандитами, нападая на путников и терроризируя мелкие селения.

Макрон поджал губы.

— Но ведь это не жизнь!

— Даже хуже, ведь теперь приходится платить и римские налоги.

Макрон резко взглянул на проводника, но тот снова пожал плечами.

— Без обид, центурион, так оно и есть. Если Риму нужен здесь мир, следует обратить внимание на нужды бедняков, прежде чем тащить сокровища Иудеи в имперскую казну.

— Империя не строится на благотворительности, — фыркнул Макрон. — Нужно содержать армию, охранять границы, строить дороги, акведуки и… прочее. Обходится недешево. Кто-то должен платить. А без нас кто защитит этих людей, а? Скажи.

— Защитит? — Симеон слабо улыбнулся. — От кого? Вряд ли им будет хуже под пятой любой другой власти.

— Я говорю о бандитах Баннуса и ему подобных. Рим защищает людей от Баннуса.

— Люди считают иначе. Некоторые называют Баннуса героем. Вам не победить его, пока Рим не ослабит давление на Иудею или не застроит всю здешнюю землю гарнизонами. Но это вряд ли произойдет.

— А как бы ты поступил, Симеон? Как бы облегчил участь иудеев?

— Я? — Проводник задумался. — Для начала я освободил бы их от бремени римских налогов.

— Но тогда Иудее нет смысла оставаться провинцией. Ты этого хочешь для своего народа?

— Моего народа? — удивился Симеон. — Это больше не мой народ.

— Разве ты не иудей?

— Иудей. Это мои земляки, но я не разделяю их веру. Я уже много лет не живу в этой провинции.

— Тогда как же ты оказался проводником?

— Больше десяти лет назад мне пришлось бежать из Иудеи. — Симеон бросил быстрый взгляд на Макрона. — Не спрашивай почему. Были причины, но я не хочу о них говорить.

— Не хочешь — не говори.

— Так или иначе, я отправился на юг, в Набатею, где меня никто не стал бы искать. Я присоединился к отряду наемников, охранявшему караваны, научился обращаться с оружием. Никогда не забуду свой первый караван: двадцать дней по пустыне и через горы. Я прежде не видел таких стран. Честно, центурион, есть такие места в этой части света, где ощущается рука бога.

— Кажется, я повидал достаточно, — пробормотал Макрон. — Мне бы в Кампанью или Умбрию хоть сейчас. Надоела эта пустыня и камни!

— Здесь не всегда так, центурион. Весной прохладно, идут дожди, холмы покрываются цветами. Даже пески за Иорданом расцветают. В пустыне есть что-то величественное. К югу отсюда тянется высохшее русло — вади, где песок ярко-красный, а разноцветные скалы вздымаются ввысь. Ночью небеса усыпаны звездами; путники собираются у костров и рассказывают истории, и скалы вторят эхом. — Симеон помолчал и улыбнулся сам себе. — Может быть, однажды сам увидишь и поймешь.

Он щелкнул языком и, поторопив коня, немного оторвался от колонны. Макрон какое-то время смотрел ему вслед, потом вполголоса спросил у Катона:

— Ну и что ты о нем думаешь?

— Не знаю. Если он и впрямь хорошо знает местность, то понятно, почему Флориан пользуется его услугами. Но что-то в нем не так.

— Что?

— Трудно сказать… — Катон покачал головой. — Не могу доверять человеку, на долгие годы отказавшемуся от семьи и друзей. Интересный тип.

— Интересный? — Макрон покачал головой. — Скорее безумный. Может, он просто перегрелся на солнышке в пустыне.

Колонна всадников достигла Кумрана — небольшого селения ессеев. Солнце садилось за спинами всадников, на землю легли длинные изломанные тени. Кумран оказался крохотной деревушкой с хижинами вдоль пыльных улиц. Жители сдержанно отвечали на приветствия Симеона, ведущего колонну через деревню к небольшому форту, построенному на невысоком холме в миле позади Кумрана. За фортом простиралось Мертвое море; на западе, в багровом сиянии заходящего солнца, огненно и грозно высились горы. Форт был всего лишь укрепленным сигнальным постом: над главной башней струился тонкий хвост дыма от жаровни, где непрерывно поддерживался огонь. Форт охранялся полуцентурией фракийской вспомогательной когорты под командованием пожилого оптиона, который тепло приветствовал гостей, когда отряд вошел в ворота.

— Приятно видеть новые лица, командир, — улыбнулся оптион, когда Макрон, спешившись, ответил на салют. — Уже месяц не видел римлянина.

Макрон с зевком потянулся и с чувством поскреб ягодицы, восстанавливая кровообращение после целого дня в седле. Мышцы болели, Макрон провонял потом и покрылся пылью.

— Мне нужно помыться. Как я понимаю, бани тут нет.

— Нет, командир.

— А в Кумране?

— Там есть, командир. Но нам не разрешается пользоваться их банями.

— Это почему? — раздраженно спросил Макрон. — Я хорошо заплачу им.

— Это ессеи, командир. Они вполне дружелюбны, но не желают разделять с нами ни еды, ни удобств — чтобы мы ничего не осквернили.

— Да что за проклятая земля! — взорвался Макрон. — Что, у всех мозги от солнца сварились? Что за ессеи? Еще одна проклятая секта?

— Прошу прощения, командир. — Оптион пожал плечами. — Так обстоят дела. У моих людей строгий приказ — ни в коем случае не оскорблять ессеев.

— Тогда ладно. Устрой наших людей и накорми их. Я хочу поплавать.

— Плавать, командир?

— Да. В море. — Макрон заметил удивление на лице оптиона и раздраженно воскликнул: — Только не говори, что наши милые ессеи откажутся разделить со мной целое проклятое море!

— Нет, командир. Дело не в этом…

— Позаботься о людях и лошадях, — прервал его Макрон и повернулся к Катону: — Ты идешь?

— Обязательно, — улыбнулся тот. — Ни за что не пропущу.

Уголком глаза Макрон заметил, что его друг обменялся понимающим взглядом с Симеоном и резко повернулся.

— Что еще?

Катон с невинным видом ответил:

— Ничего. Пойдем купаться.

Два центуриона сняли доспехи и, оставшись в туниках и сапогах, спустились по каменистому склону к берегу. Пройдя немного в сторону, они обнаружили широкий галечный пляж и, раздевшись, сложили одежду, пояса и кинжалы на валуне. Макрон устало добрел до воды и пошел дальше, сопровождаемый любопытным взглядом приятеля. Погрузившись по пояс, Макрон поднял руки и потер пальцы друг о друга.

— Странно… как будто масло. — Центурион посмотрел на пальцы, понюхал и лизнул. В тот же момент его лицо исказила гримаса. — Фу!

— Что такое?

— Вода. На вкус ужасная. Слишком соленая.

— Тогда не пей, — посоветовал Катон. — Просто плыви.

— Для такого плохого пловца ты что-то слишком рвешься в воду.

Катон засмеялся.

— Сейчас поймешь.

Макрон слишком устал, чтобы продолжать разгадывать намеки Катона, и отвернулся. Вытянув руки, он бросился в ласково набегавшие волны моря, однако вместо того, чтобы погрузиться под воду, всплыл, как пробка. Едва он попытался сделать гребок, ноги словно выскочили из воды.

— Да что за проклятье?

Катон захохотал и направился к другу. Еще не зайдя по плечи, он ощутил, как вода выталкивает его. Чувство было очень странное, и Катон восторженно улыбнулся. Макрон все еще барахтался, пытаясь отплыть хоть на несколько гребков от берега.

— Смешно. — Макрон сдался и перевернулся на спину. Без усилий лежа на спине, он посмотрел на Катона: — Значит, поэтому море и называют чудом природы.

Катон погрузился в воду и задрал вверх ноги.

— Правда, странно?

Справившись с удивлением, Макрон согласился, что ощущения и в самом деле приятные, и какое-то время экспериментировал, поворачиваясь в воде; оказалось, что лучше всего лежать на спине и грести руками, как веслами. Катон последовал его примеру, ухая, как мальчишка.

Они так громко плескались, что слишком поздно услышали предупреждающие крики со стены форта. Раздался стук копыт, отдаленный хруст гальки. Катон вывернул шею и увидел пятерых всадников, скачущих по тропинке вдоль берега Мертвого моря.

— Макрон! Вылезай!

— А?

Катон указал на всадников — до них оставалось меньше трехсот шагов. Центурионы бешено подгребли к берегу и, почувствовав под ногами дно, выскочили из воды. Всадники приближались, сверкая обнаженными клинками. У приятелей не осталось времени возвращаться к кинжалам.

— Плевать на одежду! К форту!

Они стремительно побежали по камням, морщась, когда острые края впивались в ступни. Достигнув тропинки, центурионы припустили по ней и начали подниматься к воротам. Часовой что-то прокричал вниз, во двор; через несколько мгновений два солдата выскочили из форта, бросили взгляд на приближающихся всадников и устремились вниз по склону, навстречу офицерам. Катон рискнул оглянуться на тропинку и ужаснулся, увидев всадников в ста шагах позади — те мчались, пригнувшись к гривам лошадей, и понукали их, взяв мечи на изготовку. Катон понял, что их с Макроном настигнут прежде, чем они доберутся до форта, и задолго до того, как до них добежит первый солдат.

— Беги! — проорал Макрон, взбираясь рядом по склону. — Эти твари уже близко.

Катон несся, втянув голову в плечи, словно это могло спасти его от меча преследователей. Он почти не замечал боли в израненных ступнях, не отрывая глаз от ворот, и бежал изо всех сил. Топот копыт за спиной оглушал, и в последний момент Катон рискнул бросить взгляд через плечо.

— Проклятье! — заорал он, когда фигура первого всадника выросла над ним.

Взметнулся меч, готовый нанести смертельный удар. Катон увидел торжествующий огонек в черных глазах всадника и зубы, оскаленные в беспощадной улыбке. Центурион споткнулся и больно покатился на землю. Инстинктивно он повернулся и поднял руку. Бандит остался на месте, но в глазах его застыло удивление. Из груди торчало древко стрелы. Меч выскользнул из руки всадника и звякнул о землю рядом с Катоном. Потом бандит сполз с коня и с глухим стуком рухнул на камни. От удара воздух с хрипом вырвался из его легких. Катон подхватил оружие и поднялся в боевую стойку. Следующий всадник возник рядом, обогнув лошадь, оставшуюся без седока. Макрон замер в нескольких шагах от друга.

— Беги, Макрон! — крикнул Катон. — Не останавливайся!

— Пошел ты! — рявкнул центурион, делая шаг к приятелю.

— Ты ничего не сможешь сделать! Беги!

Промедлив мгновение, Макрон упустил время, и очередной всадник рванулся вперед. Его лошадь повалила Макрона навзничь, но смертельного удара не последовало: стрела вонзилась под ребра врага, он согнулся пополам и вывалился из седла вбок. Следующий всадник, озадаченный и напуганный безошибочными выстрелами лучника, натянул поводья и бросил взгляд на форт. Третья стрела пробила горло соседнему наезднику, и он рухнул с лошади, ухватившись за шею; кровь с бульканьем устремилась из раны. Его товарищ что-то закричал, двое оставшихся в живых развернули лошадей и пустили их галопом по тропе, не смея оглядываться. Катон несколько мгновений провожал их глазами, тяжело дыша, и лишь потом разжал пальцы на рукояти меча. Приятели были спасены.

— Ты как? — спросил Катон.

— Прекрасно. — Макрон несколько раз тяжело сглотнул и кивком указал на три трупа на земле: — Лучник отличный, чтоб его…

Катон повернулся и взглянул на парапет над воротами форта. Ярко освещенный заходящим солнцем Симеон опустил лук и помахал рукой.

Катон слегка поклонился, а Макрон за его спиной коротко хохотнул.

— Напомни мне никогда не нападать на его караваны.

Глава 5

На следующее утро, когда колонна покинула форт, глаза всадников тревожно обшаривали окрестности. Вчерашняя атака не была делом рук обычных грабителей. Это была спланированная попытка уничтожить двух центурионов; стало ясно, что за ними следили с самого Иерусалима. Выжившие после нападения будут преследовать их, выискивать возможности для нового удара. А еще вполне возможно, подумал Катон, что пять всадников были частью большей группы; тогда колонну может поджидать засада.

— Что за земли отсюда до Бушира? — спросил Катон у проводника, когда они покинули Кумран и двинулись дальше по берегу Мертвого моря.

— На этом берегу реки Иордан нам вряд ли что-то грозит; и на восточном берегу какое-то время тоже. Опасность поджидает там… — Симеон махнул в сторону гор на дальнем берегу моря. — Чтобы достичь Бушира, нужно идти вверх по высохшему вади. На плато до темноты мы не доберемся. Если наши друзья собираются напасть снова, там это и произойдет.

— А другая дорога есть?

— Конечно. Можно пойти дальше на север — там хорошая дорога на Филадельфию.[1] Потом повернуть на юг — по караванному пути в Петру. На это мы потратим лишних два-три дня. Хочешь, чтобы я вел вас так?

Катон задумался и покачал головой.

— Вряд ли разумно предоставлять им лишнее время для подготовки. Что скажешь, Макрон?

— Если они хотят напасть, пусть нападают сегодня. Я готов.

— Отлично. — Катон улыбнулся. — Пойдем прямой дорогой.

Какое-то время они ехали молча, потом глаза Макрона вспыхнули — он обратил внимание на кончик лука, торчащий из седельной сумки Симеона.

— Ты вчера отлично стрелял.

— Благодарю, центурион.

Макрон помедлил и неловко продолжил:

— Спас нам жизнь.

Симеон повернулся и сверкнул белозубой улыбкой.

— Вряд ли меня похвалили бы, если бы убили тех, кого я приставлен охранять. Флориан наверняка вычел бы из моей платы.

— Так ты еще и телохранитель, а не только проводник?

— Я уже говорил, центурион, что провел много лет в пустыне, сопровождая караваны. Времени более чем достаточно, чтобы научиться владеть оружием. А учили меня лучшие воины Аравии.

— А почему ты бросил? Я имею в виду — сопровождать караваны?

— Это тяжелая жизнь. Я устал. Вместо меня работает мой приемный сын, Мурад — командует отрядом охранников на дороге из Петры в Дамаск.

— А стреляет он так же хорошо?

Симеон рассмеялся.

— Так же? Нет, Мурад стреляет гораздо лучше. Он сильнее, как и большинство его людей. Мурад положил бы всех пятерых, не дав им приблизиться к вам. — Симеон с обидой сплюнул. — А я только троих успел.

Макрон взглянул на Катона:

— Только троих. Никуда не годится.

— Пожалуйста, не будем больше об этом, — тихо попросил Симеон. — Я и без того стыжусь.

— Не будем, — улыбнулся Макрон. — И все-таки, твой сын, похоже, мог бы послужить империи. Из него вышел бы отличный солдат когорты ауксилиариев. Он никогда не думал об этом?

— Зачем ему? — Симеон, похоже, удивился. — Мурад и так живет неплохо. Ваша империя не заплатит ему и десятой доли того, что он зарабатывает, охраняя караваны.

— А, да я просто подумал… — смутился Макрон.

День тянулся подобно предыдущему, и вскоре жара стала удушающей. Далеко впереди, над долиной Иордана, воздух струился, как ртуть. Поздним утром отряд пересек реку, вьющуюся в густых зарослях тростника. Поток перекатывался через широкое ложе из песка и гальки, лошади вздымали белую пену, переходя брод. Взглянув вверх по течению, Катон увидел у противоположного берега, на мелководье, навес из пальмовых листьев. Там теснились люди, собравшиеся вокруг человека, который всех по очереди погружал в воду.

Катон тронул Симеона за руку и показал на людей:

— Что там такое?

Симеон взглянул.

— Это? Крещение.

— Крещение?

— Местный обычай. Они полагают, что так с человека смываются все грехи. Это принято у некоторых сект. Например, у ессеев в Кумране.

— Кстати, я хотел спросить, — добавил Катон. — Насчет сект. Сколько их тут? И чем они отличаются?

Симеон рассмеялся.

— Да особенно ничем, но, похоже, ненавидят друг друга от души. Сейчас соображу… Начать с Иерусалима. Там основные секты — саддукеи, фарисеи и маккавеи. Саддукеи твердо держатся традиции. Они считают, что в священных писаниях изложена непререкаемая воля бога. Фарисеи прагматичны и доказывают, что волю бога можно трактовать по писаниям. Маккавеи, в свою очередь, склоняются к твердой позиции. Они уверены, что иудеи — избранный народ, чья судьба — когда-нибудь править миром. — Симеон улыбнулся Катону. — Представляете, каково им быть под властью Рима? Вас они ненавидят даже больше, чем Ирода и его наследников.

— А их за что?

— За то, что они идумеи и не произошли от первых двенадцати еврейских колен.

Макрон покачал головой.

— Похоже, эти иудеи довольно упертые. И с какого хрена? Ведь их покоряли все завоеватели, которые проходили по этим землям.

Симеон пожал плечами.

— Возможно, они верят, что их бог спасает их для чего-то важного.

— Их бог? — Катон с любопытством посмотрел на проводника. — Ведь он и твой?

— Я уже говорил, я больше не имею отношения к этой вере.

— А во что ты веришь?

Симеон ответил не сразу, бросив взгляд на людей, проходящих крещение.

— Я и сам уже не знаю, во что верю…

— А что насчет тех людей, мимо которых мы проехали вчера? — вмешался Макрон. — Ессеи, или как их там…

— Ессеи, — подтвердил Симеон. — Тут все просто. Ессеи верят, что мир человеческий погряз в пороке, зле и бездуховности. Поэтому бог не жалует Иудею. Сами они пытаются жить простой, безыскусной жизнью. Все имущество принадлежит общине, и они живут в строгом соответствии со священными писаниями.

— С такими небось и не выпьешь толком?

Проводник бросил взгляд на Макрона:

— Нет. Пожалуй, нет.

— Есть еще какие-нибудь значительные течения?

— Еще одна секта. Ее приверженцы живут в деревушке недалеко от Бушира. Во многом похожи на ессеев, по крайней мере некоторые — они считают себя истинными последователями Иегошуа. К сожалению, те, кто с ними не согласен, призывают к мятежу.

— Их возглавляет Баннус, — сказал Катон.

— Да, ты прав, — Симеон удивленно взглянул на центуриона.

— Слышал о нем в Иерусалиме, — торопливо объяснил Катон.

Симеон продолжал:

— По словам Баннуса, Иегошуа хотел, чтобы его люди силой утверждали его учение, а ессеи пытаются возглавить движение и исказить веру Иегошуа. Он утверждает, что ессеи превратили ее в бессильный набор суеверий. Забавно: хотя в Иудее у них сторонников немного, но сеть протянулась по всей империи — так считает мой друг Флориан.

— И кто руководит этим течением? — спросил Катон.

Симеон пристально посмотрел на центуриона:

— Ты действительно хочешь знать? Настоящую опасность представляет Баннус. Уберите его — и, возможно, в провинции настанет мир.

— Да, ты прав, — спокойно ответил Катон. — Просто я люблю знать подробности, вот и все.

Берег Иордана постепенно поднимался, дорога шла мимо рощиц и полей, орошаемых водой из реки, дающей жизнь всей долине. К вечеру отряд достиг подножья гор, переходящих в громадное плато; земля стала более пустынной — мало было признаков жизни, только иногда попадалось стадо овец под присмотром подпасков. Едва завидев всадников, дети поспешно гнали животных прочь, скрываясь в овражках, прорезавших равнину.

Когда солнце стало клониться к горизонту, Симеон направил колонну в вади; дорога вгрызалась в крутой склон, петляя между скал. Вскоре проход стал таким узким, что пришлось двигаться гуськом. Кони осторожно ступали по тропе, держась подальше от острых стен. То и дело лошадь задевала камешек, и он катился вниз по склону, сопровождаемый дождем гальки. Русло совершенно пересохло, и под палящим солнцем не росло никакой зелени; шум проходящей колонны эхом отзывался в нависающих каменных стенах.

До заката осталось не больше часа.

— Симеон, на дороге ночевать не следует, — напомнил Катон.

— Чуть дальше есть широкий карниз. Там и разобьем лагерь.

— Это безопасно?

— Да. Тропа тянется в обе стороны от карниза, другим путем туда не доберется никто, даже горная коза.

Катон удовлетворенно кивнул.

Всадники выбрались на карниз с последними лучами солнца, уходящего за горизонт. Небо зажглось оранжевыми и пурпурными оттенками. Солдаты устало спешились и привязали лошадей подальше от края. Из седельных мешков достали корм и распределили между лошадьми. Оптион выставил часовых на тропе по обе стороны от карниза, остальные стали готовиться ко сну.

Макрон приказал костров не жечь. В чистом горном воздухе огонь будет заметен за много миль и выдаст бандитам — или, хуже того, сикариям — расположение отряда. С наступлением темноты Макрон, Катон и Симеон сели на плоский камень и стали смотреть на запад, на долину Иордана. Слева протянулось Мертвое море — темное и зловещее, под стать своему названию. На другом краю широкой долины горели далекие костры; воздух был настолько прозрачен, что Катон различал даже искры.

Он протянул вперед руку:

— Это Иерусалим?

Сидящий рядом Симеон прищурился и кивнул:

— Да. У тебя острый глаз, римлянин. Очень острый.

— У нас без этого никак.

Макрон поежился.

— Холодно. Там, внизу, мне и в голову бы это не пришло.

— Ночи станут еще холоднее, когда поднимемся на плато, — сказал, вставая, Симеон. — Пойду принесу одеяла.

— Спасибо.

Проводник двинулся в сторону темных фигур солдат, готовящихся ко сну. Катон запрокинул голову и устремил взгляд в небо. Оно, как и говорил Симеон, было прекрасно. Сотни звезд сверкали холодным неземным светом.

— Ты знаешь, я, кажется, понимаю, почему наш друг любит такую жизнь.

— Что тут любить? — проворчал Макрон. — Холод, вокруг враждебные местные, и поблизости ни приличной харчевни, ни теплой женщины. Всегда мечтал!

— Это да, но посмотри на звезды… Волшебный вид.

Макрон внимательно всмотрелся в затемненные черты друга и с сожалением покачал головой.

— Ты в армии уже сколько, почти четыре года?

— Да. И что?

— И когда ты прекратишь разговаривать, как распроклятый поэт?

— Не знаю, — тихо ответил Катон. — Наверное, когда вдоволь насмотрюсь на этот мир, чтобы устать от него.

— Жду не дождусь, — вполголоса сказал Макрон; возвращался Симеон, держа под мышкой толстые солдатские одеяла.

Утром отряд двинулся дальше. Холодной ночью не всем удалось выспаться, однако усталые солдаты внимательно оглядывали нависающие утесы в поисках признаков опасности. Вскоре тропа расширилась, склоны стали более пологими. Катон вздохнул с облегчением, оказавшись рядом с Симеоном и Макроном.

— Похоже, мы ускользнули.

— Трусливые бабы, — буркнул Макрон. — Вот кто они.

Симеон не ответил. Он внимательно изучал невысокий гребень, который обозначал начало плато. Внезапно проводник натянул поводья.

— Ты поторопился, центурион, — тихо сказал он. — Посмотри туда.

Катон пробежал взглядом по гребню горы и замер, увидев, как группка людей поднимается с камней — их силуэты обозначились на фоне неба. Появлялись еще люди, десятки людей, а потом — шеренга всадников перегородила дорогу на перевале. Оптион прокричал приказ своим людям сбросить поклажу, надеть шлемы и приготовить оружие. Макрон потянулся к рукояти меча.

— Ну вот, начинается, — спокойно сказал центурион.

Симеон оглянулся на Макрона и невесело улыбнулся.

— Неплохо для трусливых баб.

И тут один из всадников послал свою лошадь вперед, к римлянам.

Глава 6

— Это Баннус, — сказал вполголоса Симеон.

Катон, снявший соломенную шляпу и приладивший на голову шлем, удивленно посмотрел на проводника:

— Ты с ним знаком?

— Встречались раньше.

— Надеюсь, как друзья?

— Мы были друзьями много лет назад. Теперь нет.

— Надо было раньше об этом сказать, — проворчал Катон.

— Я не думал, что это важно, центурион. И потом, ты не спрашивал.

— Если мы выпутаемся, хорошо бы получить ответы на несколько вопросов.

Баннус остановил лошадь недалеко от римлян, улыбнулся, узнав проводника, и заговорил по-гречески:

— Когда мои люди рассказали про лучника в форте, мне следовало догадаться. Этих римских солдат сюда никто не звал, но мир тебе, Симеон из Бетсаиды.

— И тебе, Баннус из Ханаана. Чем мы можем служить тебе?

— Пусть эти два римских офицера сдаются. А ты и остальные можете вернуться в Иерусалим — мы только заберем оружие.

Симеон покачал головой.

— Ты знаешь, что это невозможно. Ты покроешь позором меня и мою семью.

Баннус несколько мгновений смотрел на Симеона, потом продолжил:

— Во имя прежних дней снова прошу тебя отдать нам этих двоих и оружие. На моих руках не будет твоей крови.

— Тогда отойди и пропусти нас.

— Нет. Эти двое убили трех моих людей в Иерусалиме. Их нужно казнить — в назидание народу Иудеи.

— А как же я? Я убил трех твоих людей у форта.

— Я сражаюсь с Римом, Симеон. И тебе следовало бы. — Баннус протянул руку. — Идем с нами.

— Нет.

Баннус опустил руку и обратился к всадникам эскадрона:

— Выдайте мне двух офицеров — и останетесь живы. Сложите оружие!

Макрон пихнул локтем Катона.

— Кого он пытается надуть? Он убьет солдат, как только они отдадут оружие! — Макрон сделал вдох, выхватил меч и крикнул Баннусу: — Тебе нужно наше оружие? Иди и возьми!

— Ш-ш-ш! — зашипел Катон. — Ты считаешь себя Леонидом?[2]

Баннус взглянул на центурионов, затем кивнул на прощание Симеону и пустил коня галопом вверх по склону, к своим людям.

Макрон позвал декуриона.

— Каковы наши шансы?

— Никаких, если останемся на месте и попытаемся обороняться. Нужно нападать, пробиться сквозь их строй и бежать. Только прикажи, командир. Но немедленно, пока они не напали первыми.

Макрон кивнул:

— Давай.

Декурион повернулся к солдатам:

— Построить плотный клин!

Когда лошади заняли позиции, Макрон и Катон застегнули ремешки шлемов и, отвязав поклажу, сбросили ее на землю. Симеон достал лук, натянул тетиву и приготовил колчан. Когда центурионы и проводник присоединились к остальным, Баннус уже добрался до своих людей и начал отдавать приказания. Он расставил пращников и лучников на флангах, а по центру, перегородив дорогу, встали пешие мечники — в основном плохо вооруженные, с хлипкими щитами. У некоторых были шлемы и кожаные панцири. За ними, на краю гребня, стояли Баннус и его всадники, вооруженные кто копьем, кто луком. Увидев, что пращники начинают собирать камни, Катон повернулся к декуриону:

— Давай! Командуй!

Декурион кивнул, набрал воздуху и крикнул:

— Эскадрон! Вперед!

Клин шагом двинулся вперед. Всадники одной рукой, прикрытой щитом, крепко держали поводья, а второй подняли копья вверх, чтобы не задеть товарищей, пока они не добрались до врага. Над ними, с обоих флангов, пращники раскручивали пращи над головой, а лучники подняли луки. Катон очень хотел, чтобы немедленно прозвучал приказ к атаке, пока не поздно, но осадил сам себя: декурион — опытный воин и знает свое дело.

— Эскадрон, рысью — вперед!

Солдаты пришпорили лошадей, и эскадрон рванулся вперед, как раз когда первый яростный шквал камней и стрел взвился в воздух. Резкая смена темпа сбила прицел врага, и большинство снарядов упало на землю чуть позади строя. Несколько стрел вонзилось в щиты замыкающих всадников. Одна лошадь жалобно заржала, когда стрела вонзилась ей в круп, подалась назад, но всадник удержался в седле и вернул скакуна в строй.

— В атаку! — крикнул декурион во главе клина, взмахнув мечом.

Солдаты подхватили боевой клич, снова пришпорили лошадей, и клин помчался вперед. Во второй шеренге Катон и Макрон вцепились в поводья; лошади понеслись с развевающимися гривами и хвостами. Вздымая пыль и песок, клин стремительно двигался вверх по склону, на Баннуса и его бандитов. С флангов по римлянам снова ударили стрелы и камни, на сей раз достигнув цели. Катон увидел, как камень попал в голову солдата впереди и слева. От удара голова всадника качнулась вбок, он выпустил из ослабевших рук копье, щит и поводья. Лошадь шарахнулась в сторону. Боец вывалился из седла, и конь, оставшись без всадника, понесся галопом. Справа от себя Катон увидел хмурое лицо Макрона, пригнувшегося к седельной луке. Симеон, крепко сидящий в седле, натянул тетиву, готовясь стрелять.

Баннус подъехал к пехотинцам и отдал приказ стоять насмерть, однако надвигающаяся кавалерия для многих оказалась слишком страшным зрелищем: бандиты рассыпались, убираясь с пути всадников. И тут — Катон даже не успел этого осознать — клин вонзился в позиции врага. Воздух наполнился скрежетом и звоном оружия, стонами и криками людей, хрипом и ржанием лошадей. Заметив движение справа и снизу, Катон ткнул мечом в юркого человека в грязном тюрбане. Тот шарахнулся в сторону, и клинок царапнул его по плечу. Зарычав, бандит замахнулся узким изогнутым мечом, и Катон едва успел отбить удар гардой. Затем центурион ударил сам, попав по тюрбану лезвием. Ткань приняла на себя режущую силу, но от мощного удара человек потерял сознание и исчез в пыли, поднятой копытами лошадей и ногами людей, схлестнувшихся в смертельной схватке. Катон огляделся. Макрон рубился с парой мечников, выкрикивая им в лицо оскорбления, вызывая на бой. Симеон достал стрелу, повернулся в седле, быстро выбирая цель, и спустил тетиву. Стрела, пролетев шагов десять, вонзилась в грудь бандита, и острие вышло из спины, вырвав кусок окровавленной плоти.

— Вперед! — прокричал Катон. — Не останавливаться! Вперед!

Декурион оглянулся, кивнул и подхватил клич. Солдаты подгоняли лошадей, прорывая строй бандитов, и, оказавшись на свободном месте, устремились в последнем броске вверх по склону — к поджидавшим всадникам. Баннус выхватил меч и крепко прижал к левому боку щит, выкрикивая приказы. Бандиты с громким кличем устремили лошадей на солдат. Клин давно распался, и римляне атаковали разрозненной массой. Стороны сошлись в мелькании блестящих мечей, лошадиных тел, развевающейся одежды и сверкающих доспехов. Без щита Катон чувствовал себя ужасно уязвимым. Он пригнулся, опустив меч, и погнал лошадь через схватку, сквозь ряды бандитов. Макрон пытался перекричать невообразимый шум:

— Прорывайтесь через них! Прорывайтесь!

Справа от Катона что-то мелькнуло ослепительно-белой вспышкой, клинок звякнул сбоку по его шлему. Центурион ударил пятками, и лошадь прыгнула вперед — как раз вовремя, позволив Катону избежать повторного удара. Клинок просвистел мимо его шеи. Перед глазами центуриона вспыхивали цветные пятна, но постепенно зрение восстановилось, и он повернулся к врагу. Темное лицо, окаймленное шапкой спутанных черных волос и бородой, оказалось совсем рядом; противник занес клинок для нового удара. Катон взмахнул своим оружием, блокировав удар, лезвие меча скользнуло по изогнутому клинку и глубоко вонзилось в волосатое запястье врага. Бородач закричал, отдернув руку, — кровь хлестала из страшной раны. Катон склонился ниже, вонзил меч в живот бандита, повернул и резко выдернул. Пытаясь сориентироваться, центурион быстро оглядел силуэты, плохо различимые в туче пыли, заметил свободное пространство между двумя лошадьми без всадников и направил скакуна туда, ударив плашмя мечом по крупу. Лошадь вырвалась из облака пыли, и Катон увидел, что проскочил воинов Баннуса.

— Ко мне! Римляне, ко мне! — закричал он.

Появились еще несколько силуэтов. Симеона нагонял всадник в тюрбане; проводник, крепко сжав в одной руке лук и поводья, поразил мечом преследователя. Из пыли выскочили еще несколько солдат, потом — Макрон, который, крепко обхватив своего преследователя за шею, выдернул его из седла и швырнул на землю. Внезапно весь мир вокруг бешено завертелся и расплылся. Катон заморгал, но по-прежнему видел все смутно. Его стошнило.

— Катон! — позвал голос рядом, и появилась темная фигура. Зрение чуть-чуть прояснилось, и Катон узнал Макрона. — Что с тобой?

— По голове получил, — невнятно проговорил Катон, пытаясь удержаться в седле. — Сейчас очухаюсь.

— Нет времени. Дай мне поводья.

Катон, не успев ответить, почувствовал, как поводья забирают у него из левой руки. Он вцепился в луку седла, и Макрон двинулся вперед, ведя лошадь Катона за собой. Они удалялись от врага. Зрение Катона постепенно прояснялось, но голова все еще кружилась, невыносимо тошнило. Большинство солдат вырвались из схватки и галопом мчались по гребню, прочь от бандитов. За их спинами борьба продолжалась вокруг тех, кто еще не вырвался из западни. Несколько вражеских мечников показывали в сторону спасающихся римлян и кричали, привлекая внимание конных товарищей. Баннус попытался быстро построить людей, но римляне уже получили фору в полмили. Бандиты бросились в погоню: их лошади были легче, на всадниках почти не было доспехов, так что они неслись стремительно и вскоре начали настигать римлян. Однако кони имперского гарнизона были лучше — они отбирались по всей провинции. Вскоре необычайная выносливость армейских скакунов начала сказываться, и строй бандитов растянулся — только половина их лошадей могла потягаться с армейскими.

— Держитесь дороги! — крикнул Симеон. — Прямо по ней — до самого форта!

Приступы головокружения накатывали на Катона все чаще, и он боялся потерять сознание. Макрон озабоченно оглядывался назад; стало ясно, что рана приятеля гораздо серьезнее, чем казалось. Катон потерял сознание и начал валиться с седла. Макрон вовремя заметил это и, натянув поводья, подхватил друга, когда его лошадь оказалась рядом. Макрон отчаянно огляделся, но большинство солдат уже ускакали вперед.

— На помощь! — проорал центурион.

Последний всадник оглянулся, встретился на миг взглядом с глазами центуриона и погнал лошадь дальше. Симеон тоже слышал крик; он тут же развернул коня и подлетел к Макрону.

— Что с ним?

— Удар по голове. Отключился. Сколько до Бушира?

Симеон бросил взгляд на дорогу.

— Два, может, три часа хорошей скачки.

— Проклятье! Нас схватят гораздо раньше.

Симеон промолчал, понимая, что это правда. Макрону приходилось поддерживать Катона, так что преследователи их вскоре нагонят.

— Что будешь делать, центурион?

Макрон посмотрел на далекие фигуры вражеских всадников, на миг нахмурился и кивнул сам себе.

— Ладно. Забери его. Я постараюсь задержать этих тварей подольше.

Симеон внимательно посмотрел на Макрона:

— Оставь его.

— Что?

— Я сказал — оставь его. Ты не задержишь их надолго — мы вдвоем не успеем далеко убраться. Или он один умрет, или мы все трое.

— Не могу, — беспомощно сказал Макрон, глядя на бледное лицо Катона, склонившего голову на плечо приятеля. — Он мой друг. Больше чем друг — он мне как сын. Я не оставлю его умирать.

Симеон снова взглянул на погоню и с мрачным лицом повернулся к Макрону:

— Ладно, вези его. Держись дороги. Я поеду рядом и буду их сдерживать.

— Чем?

— Вот этим… — Симеон поднял лук. — Через несколько миль от дороги будет ответвление к деревне. Там сделаешь все точно, как я скажу. Ясно?

Макрон помолчал, обуреваемый сомнениями, потом кивнул:

— Хорошо! Вперед!

Они поехали, поддерживая Катона с двух сторон, чтобы он оставался в седле, однако их скорость резко снизилась; каждый раз, как Макрон оглядывался, он видел, что самые быстрые из преследователей приближаются. Впереди последний солдат постепенно удалялся — мутная тень в туче пыли, поднятой его товарищами. Макрон начал проклинать их, но сообразил, что из-за пыли декурион и его люди не видят, что происходит.

Позади четверо бандитов стремительно догоняли, оторвавшись от слабых лошадей своих товарищей. Они знали, что скоро римляне окажутся в их власти, и бешено подстегивали скакунов, предвкушая добычу.

Промчавшись мимо холмов, беглецы оказались на холмистой равнине: простор каменистой земли с расчищенной полоской — дорогой. Симеон отстал от лошади Катона и крикнул Макрону:

— Вперед! Я буду чуть сзади.

Макрон кивнул, крепче взял Катона за плечо и понесся дальше. Позади Симеон откинул крышку колчана, достал стрелу и аккуратно приладил выемку к тетиве; лошадь уверенно продолжала путь легким галопом, управляемая нажатием коленей Симеона. Проводник дал преследователям подобраться ближе, пока те не оказались всего в тридцати шагах позади. Только тогда Симеон повернулся в седле, поднял лук, целясь в ближайшего бандита. Тот в испуге пригнулся, но проводник целился не в человека. Он спустил тетиву, и стрела ударила в грудь надвигающейся лошади. Пронзительно заржав от боли и ужаса, лошадь споткнулась и покатилась на землю, придавив седока. Симеон уже изготовил новую стрелу и прицелился во вторую лошадь. Бандиты чуть отстали, объезжая упавшую лошадь, корчащуюся на спине и молотящую ногами по воздуху, пытаясь избавиться от зазубренного древка, торчащего у нее из груди. Затем они снова приблизились; проводник различал их злобные, решительные лица.

Одну за другой он свалил их лошадей в пыль. Затем, удовлетворенно кивнув, захлопнул колчан, повесил лук на место и поскакал догонять Макрона.

Вскоре они достигли места, о котором говорил Симеон, — дорога разветвлялась, узкая тропинка ныряла в неглубокую долину и извивалась по широкому вади. Декурион и его люди ждали у развилки, не зная, какой путь выбрать. Бока взмыленных лошадей вздымались и опадали, как кузнечные мехи. Декурион обрадовался, увидев их, но заметил, что Катон без сознания.

— Он ранен?

— Нет, — холодно ответил Макрон. — Просто прикорнул. Ну конечно, он ранен!

Декурион мгновенно оценил положение.

— Он замедлит нас.

Симеон указал на главную дорогу.

— Езжайте здесь. По ней доберетесь до форта. Центурион, отправляйся с ними.

— Что? — опешил Макрон. — Ни за что! Я останусь с Катоном.

— Если возьмете его с собой, вас все равно догонят — вы не доберетесь до форта.

— Я уже говорил — не оставлю его Баннусу.

— Баннус его не получит. Я спрячу его в надежном месте.

Макрон засмеялся.

— Надежное место? Здесь?

Симеон показал на боковую дорогу.

— В миле отсюда есть деревня. Жителей я знаю и доверяю им. Они укроют нас. Когда доберетесь до форта, возвращайтесь с подкреплением. Я буду ждать.

— Безумие, — возразил Макрон. — С чего мне доверять этим селянам? С чего мне доверять тебе?

Симеон пристально посмотрел на центуриона:

— Я клянусь жизнью моего сына, что со мной твой друг будет в безопасности. Теперь давай поводья.

На секунду Макрон застыл, взвешивая положение. Оставлять Катона не хотелось, но попытка довезти его до форта почти наверняка сулила гибель обоим приятелям.

— Командир! — солдат показал на дорогу. — Я их вижу!

Макрон отпустил поводья и прикрыл глаза от солнца. Симеон подхватил поводья, пока центурион не передумал. Одной рукой поддерживая Катона, проводник направил лошадей на боковую дорогу.

— Подождите, пока я не скроюсь из виду! — крикнул он через плечо. — Потом двигайтесь. Они поскачут за вами.

Как только Симеон и Катон оказались ниже уровня главной дороги, декурион развернул коня.

— Вперед!

Солдаты последовали за ним, пришпоривая лошадей и подгоняя их криками. Макрон разрывался между желанием остаться с другом и стремлением как можно быстрее добраться до форта, чтобы выслать спасательный отряд, но медлить было некогда. Центурион схватил поводья, вонзил пятки в бока скакуна и помчался за солдатами. Бросив последний взгляд в сторону низины, где скрылись две фигуры, Макрон поклялся себе, что если хоть что-то случится с Катоном, он не успокоится, пока Симеон не заплатит жизнью.

Проводник направил лошадей к высохшему речному руслу и доехал до излучины. Там он остановился и стал ждать. Измученные кони хрипели и тяжело дышали, грузно переступая копытами.

— Ш-ш-ш, — тихо прошипел Симеон, ласково потрепав свою лошадь по шее. — Мы же не хотим выдать себя, а?

Невдалеке послышался приближающийся конский топот. Симеон взмолился про себя, чтобы преследователи слишком увлеклись погоней за Макроном и остальными и оставили тихую дорожку в покое. Шум погони приближался. Катон неожиданно выпрямился в седле, распахнул глаза и изумленно начал оглядываться, не понимая, где находится.

— Что… Где я?

— Тихо, парень! — Симеон крепко ухватил центуриона за предплечье. — Умоляю.

Катон уставился на него, потом вдруг зажмурил глаза: накатила новая волна головокружения. Он мучительно содрогнулся, и его вырвало — на кольчугу и на лоснящийся бок лошади. Катон с трудом сплюнул, прочищая рот, потом снова повалился вперед и шепнул в полузабытьи:

— Да потому, что это моя палатка, твою мать… вот почему.

Плечи Симеона расслабленно опустились, когда римлянин снова затих. Проводник прислушался: всадники приблизились галопом, дико вскрикивая в азарте погони — они ясно видели солдат. Никакие звуки не указывали на то, что погоня разделилась или хотя бы замедлила ход на развилке, и вскоре шум галопа затих вдалеке. Симеон подождал, не появится ли отставший, но никого не было. Щелкнув языком, проводник вывел лошадей из канавы к дороге и, аккуратно поддерживая Катона, направился в сторону деревни.

Катон рывком вынырнул из дурного сна. Кошмар, который заставил его прийти в себя, центурион тут же позабыл. Голова ужасно болела, боль колотила в череп. Катон открыл глаза, и боль усилилась от слепящего сияния солнца. Он моргнул, скосил глаза, и тут его ноздри уловили кислый запах рвоты; Катона скрутило, и он прижал ладонь ко рту.

Через несколько мгновений центурион снова разомкнул веки. Резь в глазах немного утихла, и Катон увидел, что они въезжают в небольшое селение. Аккуратные каменные домики, обмазанные глиной, стояли по обеим сторонам дороги. Навесы из пальмовых листьев примыкали к стенам домов; там и сям поднимались тонкие стволы пальм. Потом Катон заметил людей — семитов, одетых в светлые свободные одежды. Дети носили простые туники. Мужчины и женщины мололи зерно в каменных чашах, несколько человек что-то бурно обсуждали рядом с самым большим домом. Они замолчали, глядя, как проводник ведет мимо лошадей. Симеон поклонился, приветствуя каждого по очереди, и спешился у домика в центре деревни. Он помог Катону спуститься; напрягшись под весом центуриона, забросил руку раненого себе на плечо и двинулся к двери.

Из дома вышла пожилая женщина — седовласая, с удивительно прекрасными чертами и темными глазами. Невысокая и худая, она с властной уверенностью поглядела на мужчин, появившихся на пороге ее дома.

— Симеон бен Иона, — строго сказала она. — Я не видела тебя больше года, а ты притащил мне на порог пьяного римского солдата. Что это значит?

— Он не пьян. Он ранен, и ему нужна твоя помощь. Кстати, он очень тяжелый… Я тоже не отказался бы от помощи.

Женщина что-то проворчала и, шагнув вперед, подхватила Катона с другой стороны, принимая на себя часть веса. Римлянин встрепенулся, закрутил головой и представился:

— Центурион Квинт Лициний Катон, к твоим услугам.

— Добро пожаловать в мой дом, центурион.

— И чей это дом?

— Моего старого друга, — объяснил Симеон. — Мириам из Назарета.

Мысли Катона путались, и он с трудом пытался сообразить.

— Назарет? Это не может быть Назарет.

— Не может. Это деревня Хешаба.

— Хешаба. Очень хорошо. А кто тут живет?

— Наша община, — ответила Мириам. — Мы последователи Иегошуа.

Иегошуа… Катон, напрягшись, вспомнил, что так звали человека, казненного Римом. Катон оглядел лица жителей деревни; холодок страха пробежал по спине.

Глава 7

Макрон намеренно придержал коня, когда бандиты достигли развилки, — хотел убедиться, что они увяжутся за ним. Увидев, что преследователи миновали уходящую вбок тропу, он ударил лошадь пятками, и та снова рванулась вперед, выбивая дробь по земле. Макрон обернулся: бандиты продолжали преследовать его примерно в двухстах шагах позади. Если лошадь упадет или выдохнется, его настигнут в один миг. Один римлянин против тридцати — или больше. Шансы невелики, мрачно подумал Макрон. Если бы он только мог повторить фокус Симеона с луком! О таких лучниках центурион прежде только слышал. Лишь в одной стране Востока встречались лучники, о которых рассказывали подобное. Парфия. Но тогда… У Макрона все похолодело внутри. Если Симеон — парфянский лазутчик, тогда Катон оказался в руках самого древнего и непримиримого врага Рима. Не может быть! Симеон не похож на парфянина. И говорит не как парфяне, и вообще… Вчера он спас им жизнь. Так кто же такой Симеон из Бетсаиды?

Если выберусь, сказал себе Макрон, непременно узнаю. Но сейчас главное — не попасть в руки Баннуса и его людей. Сомневаться не приходилось: месть Баннуса за смерть сикариев будет долгой и мучительной. Макрон оглянулся и увидел, что враги по-прежнему в отдалении — расстояние, похоже, не сокращалось.

— Давай, моя девочка! — крикнул Макрон лошади. — Гони, словно мы на скачках в Большом цирке!

Лошадь будто почувствовала его желание выжить и, вытянув лоснящуюся шею, застучала копытами по твердой земле. Впереди Макрон видел солдат и был уверен, что догоняет их. Это его подбодрило. По крайней мере, шансы повысятся, даже если бандиты нагонят отряд. Впрочем, шансов больше, но результат один, подумал Макрон. И все же, с поддержкой он сможет уложить больше этих тварей, прежде чем настанет его черед.

Центурион мчался по пустыне; долгий путь давал о себе знать: утомленная лошадь замедлила бег и вскоре перешла на легкий галоп. Быстрый взгляд вперед и второй — через плечо — убедили Макрона, что утомились все скакуны. Как только солнце поднимется выше, жара отнимет быстро тающие силы. Кони скакали дольше и быстрее обычного, их силы истощались; одна за другой лошади переходили на усталый шаг. Макрон догнал отставших, но его скакун окончательно выбился из сил.

Декурион придержал коня и оказался рядом с Макроном.

— Где центурион Катон и проводник?

— Они за нами не успевали, — объяснил Макрон. — Спрятались там, позади. Мы вернемся за ними с солдатами из форта.

Декурион пожал плечами.

— Если они еще там.

Офицер пропустил Макрона дальше по дороге и поехал назад, подгонять отстающих. Примерно в полумиле от отряда в клубах пыли на дороге показались бандиты. Дважды они пускали лошадей легким галопом. Римляне отвечали тем же, изо всех сил подгоняя скакунов, так что преследователи сдались, и лошади пошли шагом. Римляне тоже придержали поводья, и так две группы двигались по дороге под палящим полуденным солнцем.

Впереди, где жаркий воздух струился над землей подобно воде, Макрон увидел колеблющийся силуэт. Он прищурился, через мгновение понял, что видит — и воспрял духом. Повернувшись в седле, крикнул солдатам:

— Форт, ребята!

Солдаты мигом встрепенулись и устремили взгляды вперед, прикрывая глаза от слепящего солнца, чтобы яснее рассмотреть Бушир — всего в двух милях. По мере того как колонна приближалась к форту, марево рассеивалось, и Макрон смог рассмотреть сооружение. Форт был построен из камня, с четырьмя массивными угловыми башнями. Между ними протянулась длинная стена с двумя башенками по обе стороны от главных ворот, выходящих на дорогу. Неподалеку от форта располагался бассейн, созданный в углублении, где сходились два неглубоких овражка. Макрон даже разглядел темные фигурки людей, наблюдавших за ними с башенок.

За спиной послышался неясный рев бандитов, которые тоже увидели форт и погнали лошадей в последней отчаянной попытке добраться до римлян, пока отряд не оказался в безопасности.

Декурион среагировал мгновенно.

— Эскадрон! Вперед!

Он пришпорил усталую лошадь, пустив ее легким галопом. Солдаты последовали примеру командира, а бандиты начали сокращать дистанцию, отчаянно пытаясь настичь врага. Макрон как мог старался держаться за солдатами, но он оставался пехотинцем, не привыкшим выжимать из скакуна все силы, и постепенно начал отставать. Когда наемники достигли форта, ворота распахнулись, и группа вооруженных солдат быстро двинулась навстречу своим товарищам, готовясь выставить заслон против преследователей. Кто-то из офицеров форта сработал очень быстро, и Макрон решил, что нужно будет его поблагодарить — если удастся спастись от погони.

Первые всадники проскочили в проход, оставленный пехотинцами, и, торопливо натянув поводья, сползали с истощенных лошадей. Макрон оглянулся и увидел, что люди Баннуса уже гораздо ближе — пена срывалась с морд взмыленных лошадей.

— Давай, скотина! — зарычал Макрон в торчащее конское ухо. — Беги! Или оба достанемся шакалам.

Лошадь, казалось, поняла грозящую опасность и мчалась, как только позволяли дрожащие ноги. Навстречу всадникам выдвигался пехотный строй. Скакун центуриона пошатнулся. Макрон бросил поводья и вцепился изо всех сил в седельную луку, чтобы его не выкинуло вперед. Лошадь рухнула, глухо ударившись брюхом о землю. Макрон тут же вскочил на ноги и побежал в сторону приближающейся пехоты. Бандиты восторженно взревели, предвкушая легкую добычу. Макрон оглянулся и увидел их совсем рядом, с клинками наголо; передний всадник свесился с коня, занося меч для удара. За шеренгой пехоты декурион вдруг развернул лошадь, выхватил меч и, оттолкнув пехотинца, помчался к Макрону. В последний момент он крикнул:

— Ложись!

В ушах Макрона бился перестук копыт; он метнулся в сторону от дороги и тяжело покатился по земле; от удара воздух вырвался из легких. Рядом с ним по земле скользнула тень, клинок со свистом разрезал воздух. Затем вокруг оказалось множество лошадиных ног, и Макрон сжался в комок, закрыв мощными руками голову от гравия. Резко звякнули клинки, и голос декуриона проревел:

— Не выйдет, тварь!

Макрон ничего не видел из-за песка и пыли и только слышал звук битвы вокруг себя. На него упало что-то горячее и мокрое, и чей-то торжествующий голос прокричал:

— Бей их! Не давать пощады, Вторая Иллирийская!

Макрона окружили новые тени, кто-то грубо подхватил его и поставил на ноги.

— Ну, приятель, ты как? — спросил какой-то солдат, но тут же разглядел кольчугу Макрона и медальон на доспехах. — Прошу прощения, командир!

— Я в порядке, — ответил оглушенный центурион.

Он заметил сомнение на лице солдата и, опустив взгляд, увидел, что плечи и рука залиты кровью. Он провел пальцами по алым пятнам, но не обнаружил раны.

— Кровь не моя.

Солдат облегченно выдохнул и поспешил к своим товарищам, которые бились с бандитами. Макрон закрыл глаза и стер с лица песок тыльной стороной руки, потом огляделся. Солдаты из форта преследовали оставшихся в живых бандитов, нанося копьями удары всадникам и лошадям. На земле рядом с Макроном лежали три мертвых бандита и декурион, застывший в неуклюжей позе на спине — глаза уставились на солнце, рот открыт. Лезвие меча вспороло ему горло до позвоночника, и земля рядом была залита кровью.

— Бедный придурок… — пробормотал Макрон, не сразу осознав, что декурион пожертвовал собой, чтобы спасти человека, которого должен был доставить в Бушир в целости и сохранности. — Бедный храбрый придурок, — повторил центурион.

— Кто ты? — раздался голос.

Макрон повернулся и увидел подошедшего офицера. Заметив плюмаж на гребне шлема, центурион машинально стал по стойке «смирно» перед тем, кто, очевидно, был старше по званию.

— Центурион Макрон! — четко представился он и отсалютовал.

Офицер ответил на приветствие, затем нахмурился.

— Можно узнать, что тут происходит, командир?

— Командир? — До Макрона дошло, что перед ним стоит такой же центурион, только совсем недавно назначенный. Он по-новому взглянул на собеседника. — А кто ты?

— Центурион Гай Ларий Постум, адъютант префекта, командир.

— А где Скрофа?

— Префект в форте, командир. Послал меня прикрыть вас.

— Командир всегда впереди, да? — Макрон не удержался от насмешки. — Неважно. Меня прислали взять командование над Второй Иллирийской когортой. Эти люди — мой эскорт. Попали в засаду в нескольких милях отсюда.

Макрон огляделся и увидел, что бой окончен. Бандиты отошли и рассматривали форт с почтенного расстояния. Офицеры когорты отозвали своих солдат и выстроили их рядом с остатками кавалерийского эскадрона. Два бойца подняли декуриона с земли, аккуратно положили его поперек седла и повели лошадь к воротам. Макрон покачал головой. Все висело на волоске. Но даже если на сей раз Макрон спасся, это не значит, что Баннус забудет о своих планах в отношении римлян. При этой мысли центурион бросил взгляд на дорогу.

— Командир… — Постум, наклонив голову, вопросительно посмотрел на Макрона. — Что-то случилось?

— Да. Там мой друг. Надо как можно скорее ехать и найти его. Прикажи всадникам по коням.

— При всем уважении, командир, это должен решить префект Скрофа.

Макрон рассердился:

— Я же сказал, теперь я командую.

— Нет, пока полномочия официально не подтвердят, командир.

— Полномочия? — Макрон затряс головой. — Мы с этим потом разберемся. Сейчас единственное, что важно, — центурион Катон.

— Прошу прощения, командир. Я получаю приказы от префекта Скрофы. Если хочешь помочь другу, придется поговорить с командиром.

Макрона охватила ярость. Он сжал кулаки, уставившись на молодого центуриона, но сдержался и с резким вздохом кивнул:

— Хорошо. Нельзя терять времени. Веди меня к Скрофе.

Они вошли в форт с последними солдатами, совершавшими вылазку, и Макрон смог поближе взглянуть на них, пока шел рядом. Снаряжение было подогнано не идеально, но солдаты выглядели крепкими бойцами. Они бесстрашно вышли навстречу конному противнику, а это всегда испытание для любого отряда. В легионах солдаты, без сомнения, выдержат любую атаку, однако со вспомогательными когортами дело обстоит иначе — у них вооружение легче, они не так хорошо обучены. И все же эти парни двинулись навстречу кавалерии не моргнув глазом. Макрон довольно кивнул. Солдаты его новой когорты — Второй Иллирийской — кое-что умеют, и центурион решил опереться на это. На территории форта он увидел неопрятные казармы, протянувшиеся рядами по обе стороны от ворот. Тут предстояло много поработать, прежде чем когорта начнет соответствовать требованиям Макрона. Напротив казарм располагались амбар для хлеба, лазарет, конюшни, штабные помещения, квартиры офицеров и дом командира когорты.

Вторая Иллирийская когорта была смешанной: на девятьсот с лишним пехотинцев приходилось сто сорок кавалеристов. Такие когорты стояли на всех границах — соединение пехоты и кавалерии давало больше свободы действий офицерам, отвечавшим за наведение порядка в местных племенах и предотвращение любой попытки варваров перейти границу. Сильная кавалерия позволяла командиру разведывать большие территории, преследовать любые банды варваров, а при необходимости — устраивать быстрые карательные экспедиции на территории противника.

Такими когортами обычно командовал центурион, переведенный из легионов, — это рассматривалось как повышение для тех, кого считали готовым к самостоятельному командованию. Несмотря на свое едкое замечание, Макрон понял, что Скрофа наверняка чем-то проявил себя, раз его выбрали на эту должность. Макрон не тешил себя надеждами, что он лучше других. Его командование когортой — лишь временное назначение, для прикрытия, до тех пор, пока кризис не разрешится.

Когда последний солдат прошел в ворота, центурион Постум приказал закрыть их и уложить на место запорный брус. Макрон показал на оставшихся в живых кавалеристов, ведущих под уздцы измотанных лошадей.

— Надо бы организовать стойла, а людям — квартиры.

— Да, командир. Когда отведу тебя к префекту.

— Где он?

— У себя, командир.

— Ясно, я сам его найду. Устрой этих людей, ладно?

— Слушаюсь, командир, — неохотно ответил Постум. — Я догоню тебя, как только позабочусь о них.

Макрон вошел в дом префекта, который охраняли два солдата в отлично подогнанной экипировке и в полном вооружении. Они, хотя и стояли под навесом, обильно потели от жары. При появлении Макрона бойцы встали смирно. Проходя между ними, центурион сморщился, заметив капельку пота на кончике носа у одного из солдат. Внутри Макрон чуть помедлил, привыкая к полумраку. Дневальный подметал пол в зале, и Макрон повернулся к нему:

— Эй, ты!

— Слушаю, командир! — Солдат мигом выпрямился и отсалютовал.

— Проводи меня в кабинет префекта Скрофы.

— Есть, командир! — ответил дневальный с почтительным поклоном и повел Макрона через зал к лестнице у дальней стены. Они поднялись на площадку следующего этажа, с просторными комнатами, устроенными так, чтобы малейший ветерок продувал их насквозь через разумно расположенные окна.

— Сюда, командир. — Дневальный показал на открытую дверь в конце площадки.

Макрон прошагал мимо провожатого, вошел в кабинет командира и замер, пораженный роскошью обстановки. Стены были покрыты живописными сценами из героических мифов, искусно изготовленную мебель украшали затейливые резные завитки; у стены стоял диван, заваленный пышными подушками. Стеклянная ваза на столе была наполнена финиками и инжиром. Префект Скрофа, в легкой тунике, сидел за большим деревянным столом. Огромный огненно-рыжий раб неутомимо обмахивал хозяина опахалом. Крепкому Скрофе на вид было тридцать с небольшим, у него была бледная кожа и черные волосы с залысинами у челки. На пальце левой руки блестело кольцо, говорящее о том, что префект принадлежит к сословию всадников. Он раздраженно поднял глаза, когда в кабинет вошел Макрон — покрытый пылью и запятнанный кровью декуриона.

— Ты еще кто такой?

— Центурион Макрон. Прислан из Рима принять командование Второй Иллирийской когортой. Ты освобожден от командования, префект Скрофа. Пожалуйста, немедленно вызови старших офицеров, чтобы сообщить им о моем назначении.

Скрофа разинул рот. Раб продолжал махать опахалом, не меняя выражения лица.

— Что ты сказал?

— Ты свободен. — Макрон высунул голову за порог. Какой-то слуга шел в сторону лестницы. — Эй!

Слуга обернулся и мгновение рассматривал Макрона, потом вопросительно взглянул на Скрофу:

— Командир?

— Центурион Скрофа освобожден от командования, — Макрон шагнул вперед, загородив префекта, и продолжил: — Я хочу немедленно видеть всех центурионов и декурионов.

— Даже дежурных, командир?

Макрон задумался. Учитывая то, что Баннус со своими людьми все еще поблизости, это было бы неразумно.

— Нет. Дежурных не надо. Поговорю с ними позже. Ступай!

Скрофа, собравшись с мыслями, откинулся в кресле и хмуро поглядел на Макрона.

— Объясни, во имя Гадеса, что тут происходит?

Макрон, желая как можно скорее отправить отряд на поиски Катона и Симеона, прошел по комнате и остановился перед столом.

— Очень просто. Твое назначение было временным. Я получил приказ канцелярии императора принять командование Второй Иллирийской. Сейчас не время для официальных церемоний, Скрофа. Мне нужен кавалерийский отряд, готовый к действию.

Скрофа покачал головой.

— Не может быть! Кассий Лонгин уверял меня, что пошлет в Рим запрос о моем постоянном назначении.

— Послушай, — сказал Макрон мягко, желая как можно скорей взять власть в свои руки. — Об этом я ничего не знаю. Меня послали в Бушир с приказом принять командование.

На площадке раздался звук шагов, и через мгновение в комнату вошел центурион Постум. Скрофа поднял руку и указал на Макрона.

— Этот человек говорит, что прислан из Рима, чтобы принять командование когортой.

— Он был с отрядом кавалерии, которых преследовали до самого форта, командир, — неуверенно заметил Постум.

— Есть еще один офицер и проводник — они еще там, прячутся, — нетерпеливо сказал Макрон. — Мне нужны люди, чтобы разыскать их.

— Это я мигом организую, — заверил Скрофа. — Как только мы разберемся с твоим назначением.

— Нечего тут разбираться! — заорал Макрон, чье терпение истощилось. — Я командую! Ты смещен. Забирай своего раба и отправляйся к себе.

— И не подумаю! Как ты смеешь являться сюда и так себя вести? Кто отправил тебя из Рима?

— Я уже говорил. Я действую по приказу канцелярии императора.

Центурион Постум громко кашлянул и встал у стола лицом к Макрону.

— Прошу прощения, командир. Если ты действуешь по приказу, можно на него взглянуть?

— Что? — Макрон уставился на Постума.

— Твой приказ, командир. Подтверждение твоего назначения.

— Да чтоб вас всех! Хорошо. Я покажу. Они у меня в седельной сумке.

И тут Макрон застыл — перед его мысленным взором встало нынешнее утро, скачка по плато, внезапное появление Баннуса и его бандитов и то, как эскадрон сбросил поклажу, отчаянно готовясь прорываться к форту.

Губы Макрона снова зашевелились:

— Ох, проклятье…

Глава 8

Катон снова оказался лицом к лицу с друидом, но на сей раз враг оказался гораздо выше и нависал так, что центурион чувствовал себя ребенком. Глаза друида чернели, как угли, а зубы торчали, словно заточенные иглы. В руках друид держал косу и, когда Катон уставился на сверкающее лезвие, поднял ее повыше. Лезвие мелькнуло в луче серебряной луны и рухнуло вниз, к горлу Катона.

Он проснулся с криком, рывком приподнялся на локтях и, широко раскрыв глаза, осмотрел все вокруг. Затемненная комнатка, почти без мебели — только ложе, на котором лежал Катон. Он попытался пошевелиться, но в голове что-то застучало, словно тяжелая колотушка ритмично била в череп изнутри. К горлу подкатила тошнота, молодой центурион поспешно повернулся — и его вырвало. Дверь открылась, пропуская в комнатку свет.

— Лежи смирно, римлянин, — тихо сказала женщина по-гречески, подойдя к ложу, и осторожно поправила подушечный валик под головой Катона. — Тебе все еще плохо после удара. Это пройдет, лежи смирно и отдыхай.

Когда глаза привыкли к свету, Катон взглянул на женщину. Лицо и голос показались ему знакомыми. В памяти всплыли засада, бегство от бандитов и появление в деревне, где он видел эту женщину, изредка приходя в сознание.

— Где я?

— В безопасности, — улыбнулась она. — Пока что.

— Это место… Как оно называется?

— Хешаба. Ты в моем доме, римлянин.

Катон припомнил еще кое-что.

— Симеон… Где он?

— Он повел лошадей дальше по вади, чтобы спрятать. Скоро вернется.

Женщина пошуршала чем-то за валиком; Катон услышал журчание льющейся воды. Женщина положила ему на лоб мокрую тряпку и слегка прижала, так что струйки покатились по вискам.

— Хорошо. И пахнет хорошо. Что это? Лимон?

— Выжала немного в воду. Освежит тебе кожу и облегчит боль.

Катон попытался расслабиться; напряженные мышцы рук и ног постепенно отпустило, колотушка в голове притихла. Центурион уложил голову набок, чтобы лучше рассмотреть женщину.

— Я не помню твоего имени.

— Мириам.

— Верно, — ответил, чуть кивнув, Катон. — Ты и Симеон знаете друг друга.

— Он друг. Хотя не такой, как когда-то.

— Мириам, почему ты помогаешь мне? Я римлянин. Я думал, в Иудее нас ненавидят все.

Она улыбнулась.

— Большинство. Но наша община — другое дело. Мы не позволяем ненависти править нами. Теперь лежи спокойно.

Она протянула руку к голове Катона, ее пальцы легко пробежали по волосам, пока не добрались до того места, где, казалось, сосредоточилась боль. Центурион зажмурился, стиснув зубы.

— Здорово опухло. Но, похоже, ты цел. Не думаю, что повреждение очень серьезное. Через несколько дней поправишься, римлянин.

Катон подождал, пока боль стихнет, разлепил веки и снова взглянул на Мириам. Женщина, хотя и немолодая, притягивала взгляд. Она не была красавицей в общепринятом смысле, но выглядела мудрой и властной. Катон дотянулся до ее руки и слегка пожал.

— Спасибо, Мириам. Я обязан тебе жизнью.

— Ты ничем мне не обязан. Мы принимаем всех, римлянин.

— Меня зовут Катон.

— Ну что ж, Катон, если хочешь отплатить мне, лежи тихо и отдыхай.

— Мириам! — позвал детский голос из глубин дома.

Женщина повернулась к двери и сказала по-арамейски:

— Я здесь.

Через мгновение на пороге появился мальчик лет тринадцати или четырнадцати, с копной черных волос. Он был в тунике из грубой ткани и босиком. Он некоторое время изучал Катона, потом снова повернулся к Мириам:

— Это солдат? Римлянин?

— Да.

— Ему обязательно оставаться здесь?

— Да, Юсеф. Он ранен. Ему нужна наша помощь.

— Но он враг. Враг нашего народа.

— У нас нет врагов. Помнишь? Мы так не говорим.

Мальчик, похоже, не согласился; Мириам, устало вздохнув, поднялась и взяла его за руку.

— Я знаю, как тебе непросто, Юсеф. Если мы о нем позаботимся, он поправится и уйдет. Будь молодцом и иди молотить. На вечер нужно приготовить хлеб, а я еще не смолола муку.

— Хорошо, Мириам. — Мальчик кивнул, бросил последний взгляд на Катона и повернулся к двери. Когда шаги босых ног затихли, Катон улыбнулся.

— Как видно, это один из иудеев, которые все еще ненавидят римлян.

— У него есть на то причины, — ответила Мириам, глядя на мальчика в дверной проем. — Римляне казнили его отца.

Улыбка Катона растаяла. Он почувствовал себя неловко.

— Прости. Наверное, для него это ужасно.

— Ему очень тяжело. — Мириам покачала головой. — Он никогда не видел отца — родился уже после его смерти. И все равно для него это утрата, потеря, и он заполняет пустоту гневом. Долгое время главным в его жизни была ненависть к Риму и римлянам. Мать оставила его, и тогда он пришел жить ко мне. — Мириам повернулась к Катону, и он увидел печаль в ее глазах. — Кроме меня, у него ничего не осталось во всем мире. А он — все, что осталось у меня.

Катон ничего не понял, и Мириам улыбнулась, увидев его растерянное лицо.

— Юсеф — мой внук.

— А, понятно…

Внезапно до Катона дошло, и он похолодел, встретившись взглядом с Мириам.

— Его отец — мой сын. Моего сына казнили римляне, — печально сказала Мириам, кивнув, и медленно отвернулась. Выйдя из комнаты, она аккуратно закрыла дверь.

Катону казалось, что он слишком долго пролежал в темной комнате. Он попытался пошевелиться, но боль в голове набросилась с новой силой, и его замутило. После того, что сказала Мириам, центурион решил, что нужно убираться из этого дома, прочь от этих людей. Хотя Мириам упомянула о терпимости жителей деревни, Катон достаточно знал людей и понимал, что старые раны не заживают. Оставаясь в доме Мириам, он подвергался смертельной опасности, однако не мог и пошевелиться — любое движение причиняло дикую боль. Лежа неподвижно и ловя ухом звуки в доме и на улице, он проклинал Симеона. Зачем, во имя Гадеса, проводник оставил его в одиночестве? Если он ушел прятать лошадей, то ему давным-давно пора было вернуться. Катон понятия не имел, сколько он пролежал в темноте. Он видел, что на улице светло, но был ли это день засады? Или следующий? Как долго он провалялся без сознания? Надо было спросить Мириам. Беспокойство росло, и Катон повернул голову, оглядывая комнату. Неподалеку, у стены, было свалено его обмундирование: доспехи, сапоги и пояс с мечом. Сжав зубы, Катон чуть сдвинулся вбок, пытаясь дотянуться. Пальцы коснулись пояса с мечом и ухватились за него; Катон тянул, пока рукоять меча не отцепилась от кольчуги. Крепко сжав рукоять, центурион, стараясь не шуметь, вытянул меч. Клинок слегка звякнул о ножны, и Катон поморщился. Он подтянул высвободившееся лезвие к себе, поднял меч и положил между ложем и стеной — скрытый от глаз, но под рукой, если понадобится. От напряжения мышцы руки дрожали, и Катон, из последних сил запихнув пустые ножны под кольчугу, повалился на подголовник, борясь с приступами боли, накатывавшими внутри черепа. Зажмурился, глубоко дыша, и постепенно боль утихла, тело расслабилось — он уснул.

Когда он снова очнулся, то по тусклому свету, проникавшему в проем распахнутой двери, понял, что день клонился к вечеру. Снаружи слышались голоса: Мириам и Симеон. Они говорили по-гречески, и Катон прислушался к тихим знакомым голосам, пытаясь разобрать слова.

— Почему ты не вернулся к нам? — спрашивала Мириам. — Ты был нужен. Ты хороший человек.

— Но, видимо, я недостаточно хорош. По крайней мере, для тебя.

— Симеон, не обижайся. Я любила тебя, но… я не могла — и сейчас не могу — любить тебя так, как хочешь ты. Мне нужно быть сильной для этих людей. Они ждут от меня советов. Они ждут от меня любви. Если я выберу тебя мужем, то предам их. На это я не пойду.

— Замечательно! — фыркнул Симеон. — Значит, умрешь в одиночестве. Ты этого хочешь?

— Возможно… Если это моя судьба.

— Но это не обязательно. Я могу быть с тобой.

— Нет, — с грустью сказала Мириам. — Ты не думаешь ни о ком, кроме себя. Ты отрекся от остальных, потому что мы отказались последовать за тобой. Вы с Баннусом твердо решили, что только ваш путь единственно верный. В этом ваша беда. Поэтому ты не сможешь стать частью того, что мы пытаемся здесь построить.

— И чего же ты добьешься? Мириам, ты выступаешь против империи. И вооруженная чем — верой? Я знаю, на кого поставить деньги.

— Сейчас ты говоришь точно как Баннус.

Симеон гневно выдохнул:

— Не смей сравнивать меня с ним…

Мириам не успела ответить — на улице послышался крик, в доме раздался топот ног.

— Мириам! — взволнованно окликнул Юсеф. — Всадники едут.

— Чьи? — спросил Симеон.

— Не знаю. Скачут быстро. Будут здесь через минуту.

— Проклятье! Мириам, нам нужно спрятаться.

— Я больше не прячусь. Никогда.

— Не тебе! Мне и римлянину.

— А! Хорошо. Быстро сюда. — Мириам торопливо вошла в комнату и показала на Катона. — Подними его.

Симеон проскользнул мимо женщины и, обхватив плечи Катона, помог ему подняться на ноги. Мириам скатала матрас, под которым обнаружился небольшой деревянный люк. Она потянула за металлическое кольцо, приподняла крышку и сдвинула в сторону.

— Вниз, оба! Живее!

Симеон подтащил Катона к люку и сбросил вниз. Центурион грузно упал на землю. Ему едва хватило сил откатиться в сторону, как Симеон, сев на край люка, последовал за римлянином. Через мгновение проводник выругался: ему на голову свалился сверток с вещами Катона. Мириам задвинула крышку и снова раскатала матрас. Через трещину в передней стене дома в подпол пробивался солнечный лучик, и мужчины осторожно поползли к свету. Когда глаза привыкли к темноте, Катон разглядел, что узкий подпол тянется от передней до задней стены дома. Здесь не было ничего — только небольшой сундучок у дальней стены. Послышались звуки приближающихся лошадей. Симеон с Катоном приникли к щели. Она была не толще пальца, и за ней росли редкие пучки травы. Щель располагалась под самыми половицами; Катону пришлось наклонить голову, чтобы увидеть, что снаружи.

Он смотрел на улицу, ведущую к развилке дорог. Отряд всадников въезжал в деревню, и Катон похолодел, узнав во главе бандитов Баннуса. Тот остановил лошадь у дома Мириам — поднятая копытами пыль мигом закрыла вид. Послышался хруст гравия под сапогами спешившегося всадника.

— Что тебе нужно? — Мириам вышла на улицу. — Тебе здесь не рады.

Баннус рассмеялся.

— Знаю. Тут уж ничего не поделаешь. У меня раненые, им нужно лечение.

— Их нельзя оставлять здесь. Римляне патрулируют окрестности Хешабы. Если твоих людей найдут, нас накажут.

— Не беспокойся, Мириам. Промой им раны, перевяжи — и мы уедем. Никто не узнает, что мы были тут.

— Нет. Уезжайте немедленно!

Через щель Катон и Симеон увидели, как вожак бандитов выхватил меч и уставил его на Мириам. Она даже не вздрогнула и смотрела с вызовом. Несколько мгновений оба стояли молча, потом Баннус рассмеялся и махнул мечом в сторону женщины.

— Вот что имеет значение, Мириам. Не молитвы и не учения.

— В самом деле? — Женщина наклонила голову набок. — И чего же ты добился? Ты победил в стычке, где ранили этих людей? Нет? Кажется, нет.

Симеон тревожно прошептал:

— Осторожнее, Мириам.

— Времена меняются. — Баннус говорил тихо, с угрозой. — У нас есть друзья, которые помогут нам. Скоро у меня за плечами будет армия. Тогда и будет ясно, чего можно достичь. — Он убрал меч в ножны, повернулся к своим людям и приказал: — Несите раненых в дом.

Мириам не сдвинулась с места.

— Не смей вносить их в мой дом.

Баннус снова повернулся к ней:

— Мириам, ты лекарь. Моим людям нужны твои умения. Ты будешь их лечить, или я начну поставлять тебе раненых из твоих людей, и начну… а вот и юный Юсеф. Мальчик! Подойди ко мне. Быстрее!

Половицы над головой Катона скрипнули: Юсеф вышел на порог и неохотно двинулся к главарю бандитов. Баннус взял его за плечо и посмотрел с улыбкой.

— Какой милый мальчик. Его отец гордился бы им. И мог бы гордиться еще больше, если бы сын присоединился ко мне и сражался за освобождение нашей земли от Рима.

— Он не пойдет с тобой, — сказала Мириам. — Это не его путь.

— Сегодня — нет. Когда-нибудь он повзрослеет и, быть может, присоединится ко мне, осуществит мечты Иегошуа. Когда-нибудь. Но сейчас, Мириам, выбор за тобой. Лечи моих людей, или я начну отрубать мальчику пальцы.

Мириам взглянула на него, потом ее плечи поникли, и она кивнула:

— Положите их у двери. Я буду лечить их.

— Нет, в доме. Им лучше быть в тени.

Не дожидаясь ответа, Баннус отодвинул Юсефа в сторону и начал отдавать приказы. Бандиты спешились и стали заносить раненых в дом. Половицы заскрипели под тяжестью людей, и на головы Катона и Симеона посыпались пыль и песок. Взвизгнули дверные петли, и Катон внезапно сообразил, что кто-то вошел в ту комнату, где стояло ложе.

— Проклятье, — прошептал центурион.

Симеон испуганно взглянул на Катона и прижал палец к губам.

— Мой меч, — сказал Катон как можно тише. — Он рядом с ложем.

— Что?

— Я достал его из ножен и спрятал.

— Зачем?

— Я не доверял Мириам и мальчику. Она сказала, что римляне убили его отца.

Симеон нахмурился.

— От Мириам и ее людей тебе не нужно ждать опасности.

— Проклятье. — Катон посмотрел на Симеона, потом его взгляд упал на люк под матрасом. В любой миг бандит может обнаружить меч, и станет ясно, что римлянин был в доме. Или хуже того: они откинут матрас и найдут люк. Поделать ничего было нельзя, оставалось только сидеть, замерев, и ждать. Катон чувствовал, как колотится сердце, раскалывающая боль и тошнота вернулись, и приходилось изо всей силы сдерживаться, чтобы не застонать и не закричать.

— Положите его на матрас, — сказала Мириам. — Принесите воды.

Вот и все, с ужасом решил Катон. Сейчас раненый почувствует твердую рукоять меча через одеяло.

Над головой прогремели шаги, и послышался голос Баннуса:

— Мириам, по-гречески не говорить. Некоторые мои люди — простые крестьяне. Они знают только говор долины.

Они продолжили разговор на арамейском диалекте, и Катон взглянул на Симеона:

— Что там?

Симеон предупреждающе поднял руку, чтобы унять римлянина, и повернулся ухом к потолку, пытаясь разобрать разговор. Теперь слышались несколько голосов, и раздавались шаги — раненым оказывали помощь. Время словно застыло, так что Катон ощущал каждое проходящее мгновение, а уши наполняли звуки из комнаты над головой. Он молил Мириам вылечить бандитов как можно быстрее, чтобы они убрались из ее дома и из деревни.

Когда свет снаружи стал меркнуть, на улице раздался крик, и тут же в доме поднялась суета — бандиты собирались у дома, Баннус выкрикивал приказы. Симеон тронул локтем Катона:

— Они заметили, что римская кавалерия движется к деревне.

— Макрон, несомненно.

Симеон пожал плечами.

— От всей души надеюсь, что так.

Люди Баннуса понесли раненых к лошадям. Когда уже почти всех усадили в седла, с ложа раздался крик. Бандит, ослабевший от ран, с трудом произнес еще несколько слов.

— Он нашел твой меч, — прошипел Симеон. — Сейчас за ним придут — и увидят.

Катон соображал быстро и содрогнулся, осознав, что ему остается делать. Он обшарил свою амуницию, нащупал рукоять кинжала и обнажил лезвие. Старая крышка люка была хлипкой; Катон собрал все силы, ухватил кинжал обеими руками и ударил вверх, через крышку люка, пробив шерстяную подстилку ложа и спину раненого. Раздался слабый резкий вздох, кинжал задергался, раненый забился в конвульсиях, прежде чем затихнуть. Катон больше не чувствовал шевеления. Он чуть повернул рукоять, высвободил лезвие, сполз вниз и стал ждать. Вскоре кто-то легкими шагами прошел в комнату и, помедлив мгновение, приблизился к человеку на ложе.

— Саул! — послышался с улицы голос Баннуса. — Давайте последнего. Он в задней комнате.

— Слушаюсь.

Над головой протопали шаги, и тут голос Мириам произнес:

— Поздно. Он умер. Лучше заберите его с собой.

— Баннус! Он умер! — прокричал человек. — Нести тело?

— Оставь. Нам пора. Живо!

На улице бандиты развернули лошадей и поскакали мимо дома, прочь из деревни. Пыль скрыла все, но Катон с Симеоном чувствовали дрожь от ударов копыт по земле. Вскоре звуки смолкли. Стало тихо, затем Мириам, кряхтя от усилия, убрала тело с матраса. Крышка люка сдвинулась в сторону, и женщина заглянула в дыру:

— Выходите. Римляне подъезжают.

Глава 9

Макрон был вне себя. Центурион Постум застал его врасплох.

Без письменно подтвержденных полномочий из дворца императора Макрон не имел права сместить временного командира Второй Иллирийской. Когда подошли офицеры, явившиеся по отданному ранее приказу Макрона, центуриону оставалось только сидеть в пристыженном молчании, пока Скрофа отправлял приходящих восвояси. Уже не в первый раз сегодня Макрон проклинал Баннуса и его бандитов последними словами и сулил им все мыслимые жуткие пытки. Из-за засады письмо о его назначении лежало теперь где-то посреди пустыни. Хуже того, его могли найти люди Баннуса, если обыскали поклажу, от которой пришлось избавиться Макрону, Катону и всему эскадрону. Макрон корчился от стыда при этой мысли, хотя в тех обстоятельствах поступить иначе было невозможно. Они едва спасли свои жизни даже на разгруженных лошадях. Вернее, Катон еще не спасся. Мысль о друге заставила Макрона подняться и подойти к столу префекта Скрофы.

— Командир… — произнес он со всем возможным уважением. — Я согласен, что не могу отдавать приказы, а значит, ты остаешься командиром. Но ты должен послать людей разыскать центуриона Катона. Пока его не нашел Баннус.

— Должен? — Скрофа холодно улыбнулся. — Как ты точно выразился, я еще командую. Я не обязан выполнять твои распоряжения.

Макрон сцепил пальцы рук за спиной и заставил себя вежливо кивнуть, с превеликим трудом сдерживая гнев и досаду. Гнев только ожесточит собеседника.

— Я знаю, командир. Но я подумал: а как это расценят в Риме, когда узнают, что командир Второй Иллирийской сидел и ничего не предпринимал, пока его товарища выслеживали и убивали бандиты. Слава когорты потускнеет навеки — вместе с репутацией командира.

Префект Скрофа недолго рассматривал Макрона, потом кивнул:

— Ты прав. Это будет несправедливо по отношению к моим солдатам. — Скрофа чуть прищурил глаза и, откинувшись в кресле, уставился взглядом в стену. — Ужасно несправедливо. Я служил трибуном на Рейне, прошел весь путь, начиная с младших гражданских должностей, и потратил много времени и денег, налаживая нужные связи во дворце. — Префект внезапно посмотрел на Макрона, в его взгляде читалась горечь. — Ты хоть представляешь, сколько я заплатил за осетровую икру, которой угощал Нарцисса на банкете? Представляешь?

Макрон пожал плечами.

— Целое проклятое состояние, вот сколько. А скотина Нарцисс отпихнул икру и пожаловался, что она слишком соленая. — Скрофа помолчал, погруженный в прошлое, и продолжил спокойным тоном: — Тогда я решил попробовать добыть славы на поле боя. Это добавит блеска имени Скрофы, думал я. Знаешь, мой дед сражался плечом к плечу с Марком Антонием, при Акции. Военная кровь течет в жилах моей семьи. Так что мой отец подергал кое-какие ниточки, чтобы меня назначили центурионом во вспомогательную когорту. Я думал, что завоюю себе репутацию на полях брани в Британии. Я хотел этого. И что произошло? Меня послали в Сирию. На гарнизонную службу. Представляешь? Мои возможности пропадают зря. Целый год проторчал в несчастной дыре на границе с Пальмирой, получил назначение сюда, в очередной распроклятый пограничный форт. Единственный враг, с которым тут приходится иметь дело, — Баннус и его шайка воров. Какая тут слава? — Скрофа фыркнул. — Полицейская работа. С тем же успехом я мог бы служить в городских когортах Рима. По крайней мере, избавился бы от этой проклятой печки! — Скрофа сделал нетерпеливый жест рабу, держащему опахало. — Быстрее, чтоб тебя…

Макрон опустил плечи, радуясь, что командир когорты закончил разглагольствовать, и попытался вернуть разговор к отряду для поисков Катона и Симеона:

— Ты прав. В такой жаре всем не по себе. Особенно раненому римскому офицеру.

Скрофа резко взглянул на Макрона, на мгновение нахмурился и махнул рукой в сторону двери.

— Хорошо, Макрон! Возьмем все четыре кавалерийских эскадрона. Найдем твоего друга и привезем сюда как можно скорее.

— Да, командир.

Макрон повернулся к двери, но не успел дойти до нее, как Скрофа снова заговорил:

— Жизнью моих солдат рисковать не станем, понятно?

Макрон, остановившись, оглянулся и подавил язвительный смешок. Риск — это то, за что солдату платят. Теперь он видел Скрофу насквозь. Префект просто играл в солдатики и меньше всего хотел, чтобы какие-то раненые мутили покой в его форте на окраине империи.

— Я понял, командир.

— Хорошо. Поднимай людей. Мне нужно проверить кое-какие записи. Я присоединюсь, когда колонна построится.

— Так точно, командир.

Для человека, который гордился текущей в его жилах военной кровью, префект Скрофа оказался никудышным всадником. Макрон отметил это, когда увидел, как слуга-кельт подсаживает командира когорты в седло. Скрофа перекинул ногу через спину лошади, уселся на место и поправил шлем, который съезжал вперед, потому что ремешок был недостаточно плотно затянут. Префект был немногим лучше сырых новобранцев, попадавшихся Макрону в легионах. Будь Скрофа простым солдатом, Макрон принялся бы за него от души: наорал бы прямо в лицо и приложился бы жезлом-витисом в наказание за расхлябанность. Но благодаря имперской политике прямого назначения мелких аристократов на должность центуриона, наравне с теми, кто честно заслужил этот пост, Скрофа стал командиром Второй Иллирийской. Макрон украдкой покачал головой. О чем думал Кассий Лонгин, назначая Скрофу на этот пост? Ведь наверняка были более достойные люди среди нужных ему. Или среди заговорщиков так мало достойных, что пришлось воспользоваться услугами Скрофы?

Префект тронул поводья и ударил пятками в бока лошади.

— Ну, тронулись.

Рядом с ним декурионы, командующие четырьмя кавалерийскими эскадронами, повторили приказ более формальным тоном, и колонна двинулась из форта по дороге, что тянулась на запад по каменистой пустыне. Скрофа вел отряд шагом, и Макрон снова почувствовал, как закипает от досады и гнева, глядя на неторопливо продвигающуюся кавалерию. Ветерок прилетел из глубокой пустыни, и поднятая пыль вилась вокруг удушающей и ослепляющей тучей. Офицеры во главе колонны меньше страдали от пыли, и Макрон иногда замечал вдали фигуры всадников — очевидно, Баннус наблюдал за римлянами. Вражеские разведчики держались на почтительном расстоянии от конного отряда, однако у Макрона не было сомнений, что легковооруженные бандиты на маленьких быстрых лошадках легко оторвутся от любой погони, если Скрофа попытается их преследовать. Впрочем, у префекта, похоже, и в мыслях не было гоняться за врагом.

Когда солнце стало клониться к горизонту, Макрон не выдержал и погнал лошадь вперед, пока не поравнялся с командиром когорты.

— Командир, с такой скоростью мы не успеем вернуться до ночи. Дай мне половину людей, и мы поскачем вперед!

— Разбивать отряд? — Скрофа нахмурился и разочарованно взглянул на Макрона. — Поистине ты меня удивляешь. Мне думалось, ты знаком с основными принципами ведения военных кампаний.

— Это не кампания, командир. Это спасательная операция. Я отправлюсь вперед, разведаю местность и отыщу следы центуриона Катона и проводника. Если замечу значительные силы врага, то отступлю и присоединюсь к тебе.

Скрофа некоторое время размышлял, потом с неохотой кивнул:

— Хорошо. Ты прав. Неблагоразумно связываться с тем, что может оказаться засадой. Веди два эскадрона вперед, однако непременно докладывай обо всем. Понятно?

Макрон кивнул:

— И возьми с собой центуриона Постума.

— Постума? Зачем?

— Я доверяю ему. Он надежен. Он присмотрит за солдатами.

Макрон уставился на префекта: очевидно, Скрофа не желал доверить командование своими бойцами новоявленному центуриону. Макрон бушевал внутри, заставляя себя согласно кивать. Он повернулся и сделал знак Постуму. Младший офицер приблизился, и Макрон быстро объяснил ему задачу. Скрофа отъехал в сторону, и два эскадрона рысью двинулись по дороге. Когда они оказались на значительном расстоянии, Скрофа дал знак, и остальная колонна двинулась вперед все тем же неспешным шагом.

Макрон скакал не оглядываясь. Разведчики Баннуса помчались прочь галопом, сохраняя безопасное расстояние между собой и римлянами. Отряд шел милю за милей, пока не добрался до развилки, где Макрон расстался с Симеоном и Катоном. Центурион свел колонну с главной дороги и по тропе достиг места, где дорога спускалась в длинное узкое вади. Там, впереди, находилась деревня, о которой говорил Симеон. С бешено колотящимся сердцем Макрон увидел десятки людей и лошадей, заполнивших открытое пространство в центре селения.

Он натянул поводья и поднял руку, останавливая следующие за ним два эскадрона солдат:

— Декурионы! Ко мне!

Командиры эскадронов подъехали к Макрону, и он показал на деревню.

— Вот куда мы направляемся. Проводник сказал, что укроется там с центурионом Катоном. Бандитская шваль уже там. Прежде чем искать наших людей, необходимо быстро напасть и выбить врага из деревни. Ты — Квинтат, да?

Декурион кивнул.

— Отлично. Готов поспорить: они дадут деру, как только увидят нас. Веди эскадрон через деревню и преследуй бандитов, пока там никого не останется. Тогда разворачивайся и присоединяйся к нам. Мало ли что. К тому времени, может, и префект нас нагонит.

Декурионы оскалились, и Макрон ударил лошадь пятками, посылая в сторону деревни.

— Вперед!

Как только два эскадрона ринулись вниз по склону, среди бандитов началась отчаянная суета. Люди выбегали из домов, где прятались от солнца, и прыгали на лошадей. Другие, хромая, с помощью товарищей добирались до коней и уезжали, едва держась в седле, стараясь не отстать от Баннуса и остальных.

Несколько человек стояли спокойно, глядя, как удирают бандиты, другие смотрели на приближающихся римлян. Макрон догадался, что это местные, озадаченные и перепуганные страшной погоней. Крохотная деревушка превратилась в арену. А где-то, среди разбросанных домишек, возможно, прячутся еще живые Катон и Симеон. Эта мысль подстегнула Макрона, и он, пригнувшись к шее лошади, подгонял ее дикими подбодряющими криками; копыта стучали по жесткой земле склона, ведущего к ближайшим домам. Какая-то женщина с визгом подхватила маленького ребенка и, метнувшись в хижину, захлопнула дверь. Макрон оказался среди домов; перед ним открывалась единственная узкая улочка. Бандитов не было видно, но тревожные крики отстающих разносились над тускло-коричневыми крышами.

Улица, свернув за угол, вывела на деревенскую площадь. Макрон выхватил меч, чувства обострились от близости врагов. Он добрался до конца улицы, как вдруг сбоку выскочила лошадь. Макрон заметил испуганный взгляд черных глаз всадника — и тут оба коня столкнулись. Макрона выбросило из седла прямо на бандита, и противники свалились на землю. Центурион упал, резко выдохнув от удара, но перекатился кувырком, вскочил в боевую стойку и обернулся к оглушенному врагу. Бандит лежал на земле и тряс головой, а потом заметил Макрона и меч центуриона, лежащий рядом на земле. Макрон бросился к клинку — слишком поздно. Бандит подхватил оружие и быстро встал в позицию, пригнувшись; он глядел на Макрона, выставив меч и скалясь в улыбке.

— Тише, малыш, — шепнул Макрон, отступив.

Солдаты приближались — стук копыт эхом отдавался вдоль улицы. Бандит бросил взгляд через плечо, потом снова повернулся к Макрону. Улыбка растаяла, и бандит двинулся вперед с холодным блеском в глазах. Макрон уперся спиной в стену, повернул голову и понял, что окажется в ловушке, если шагнет влево. Напружинив ноги, он прыгнул вправо и побежал к краю дома — как раз в этот момент бандит нанес удар. Меч ткнулся в стену, выбив дождь осколков, и противник с криком досады бросился вслед за Макроном. Центурион проскочил мимо двери, которая мгновение спустя распахнулась, ударив в лицо бандиту. Катон вышел на улицу, моргая, и отскочил, когда дверная створка снова качнулась на него. Повернувшись, Катон увидел Макрона и улыбнулся.

— А я-то думаю — где же… — Улыбка Катона застыла, когда его друг неожиданно затормозил, развернулся со злобной гримасой и снова проскочил мимо двери. Бандит корчился, лежа на спине. Макрон наступил ему на запястье, и пальцы бессильно разжались, выпустив меч.

— Я сам подержу, спасибо. — Макрон нагнулся за мечом, потом наградил бандита жестоким ударом в голову.

Откуда-то раздались непонятные крики и ржание; Макрон взглянул туда, где улица выходила на центральную площадь. Столкнувшиеся лошади все еще лягались, и кавалеристам пришлось остановиться; их скакуны сбились плотной кучей за воюющими лошадьми. Конь Макрона повалился на землю, слегка приподнялся и нервно завалился набок. Всадники с трудом протискивались мимо. Макрон замахал руками.

— Не останавливаться! Достаньте этих тварей! Вперед! Вперед!

На разгоряченных конях, грохоча щитами, солдаты ринулись в погоню. Макрон повернулся к Катону. Из дома вышел Симеон, с улыбкой облегчения посмотрел на всадников и кивком приветствовал Макрона.

— Очень вовремя, Катон. — Макрон кивком указал на недвижного бандита, потом обратил внимание на бледное лицо друга, покрытое кровью. — Как голова?

— Болит. Немного подташнивает. Зато жив. Вы добрались очень вовремя. Задержись вы хоть на мгновение, нас бы обнаружили.

— Я мог вообще не добраться. Как я уговаривал этого проклятого префекта в форте послать солдат!

— А зачем было уговаривать? — Катон нахмурился. — Ты же заменил его. Ты — новый префект.

Макрон горько рассмеялся.

— Нет — до тех пор, пока не представлю ему нужные документы. Ты же знаешь, как в римской армии любят все эти процедуры. К несчастью, письмо о моем назначении пропало с остальной поклажей.

Катон покачал головой.

— Проклятье. Это нам все испортит.

Макрону пришла в голову мысль:

— А предписание Нарцисса?

Катон машинально схватился за грудь и нащупал тонкий кожаный футляр, свисавший на кожаном ремешке с шеи.

— В порядке.

— Хорошо. Можно его использовать. Покажи его Скрофе и прими командование когортой.

— Нет.

— Что значит «нет»?

— Подумай. Если мы предъявим предписание, наше прикрытие лопнет. Как только станет известно, что два шпиона Нарцисса появились в этих землях, Лонгин тут же встрепенется и, ясное дело, постарается от нас избавиться. — Катон помедлил и покачал головой. — Об императорских предписаниях упоминать не следует, пока они действительно не понадобятся.

Макрон горько рассмеялся.

— Проклятье! Так что же теперь делать?

— Отправим сообщение прокуратору в Кесарию с просьбой подтвердить твое назначение. Он пришлет письмо.

— А до тех пор Скрофа останется префектом Второй Иллирийской когорты.

— Похоже на то.

— Великолепно. Лучше не бывает.

Макрон отвернулся, пытаясь скрыть досаду, и увидел Симеона. Проводник сидел на лавочке под навесом от солнца и бурно обсуждал что-то с местной женщиной. Макрон наклонился к Катону и тихо спросил:

— А это кто?

— Мириам. Она спрятала нас от Баннуса и его людей.

— Правда? — Макрон вгляделся в женщину. — Храбрая старушенция.

— Храбрая, это точно, — кивнул Катон, припомнив, как Мириам спорила с Баннусом. — И вообще, она женщина непростая.

— Да?

— Похоже, она старейшина этого селения. По крайней мере, одна из старейшин. — Катон пожевал губу. — И, кажется, хорошо знакома с Баннусом.

— Не говоря уж про нашего проводника.

Симеон держал Мириам за руку и в чем-то убеждал.

— Гм, нужно разузнать побольше — и о ней, и о том, что именно тут происходит.

— Думаешь, нужно взять ее в форт и допросить?

Катон покачал головой.

— Вряд ли это поможет. Она может нам пригодиться, если мы завоюем ее доверие. Хотя в данных обстоятельствах это будет непросто.

— В каких обстоятельствах?

— Ее сына распяли.

— Да, это очень некстати, — согласился Макрон. — Хотя, если постараться, может, мы обведем ее вокруг пальца.

— Речь не о том. Я думаю, она мигом нас раскусит. Нужно играть очень аккуратно, Макрон, если мы хотим привлечь ее на нашу сторону. А теперь — тихо! Симеон идет.

Проводник вышел из-под навеса и направился к римлянам, с извиняющимся выражением склонив голову набок.

— Мириам хочет попросить об одолжении, центурион Катон.

— Да? Что такое?

— Она просит убрать труп разбойника. Ей нужно залатать матрас и застирать кровь, прежде чем готовить тело к погребению.

Когда Катон и Макрон вытащили из дома труп бандита и отыскали для него прохладное местечко, в селение вошли два эскадрона префекта. Скрофа въехал в деревню и, остановив колонну у дома Мириам, спешился так же неуклюже, как и залезал в седло. Он посмотрел на Катона и Симеона:

— Как я понимаю, пропавший центурион и его проводник?

— Центурион Квинт Лициний Катон, командир. — Катон поклонился.

— Я рад, что наша экспедиция сумела найти вас раньше Баннуса и его подонков.

Катон едва заметно улыбнулся.

— Они были тут совсем недавно, командир. Солдаты Макрона их распугали.

Скрофа ответил ледяным взглядом.

— У центуриона Макрона нет солдат. Они мои, пока Макрон не представит нужных доказательств, что его прислали мне на замену. Мои солдаты, понятно?

— Так точно, командир.

— Хорошо. — Скрофа кивнул. Затем, окинув взглядом деревню, он уставился на Мириам, которая глядела на него со скамьи под навесом. — Говоришь, бандиты были в деревне, когда появился центурион Макрон?

— Так точно, командир.

— И что они тут делали?

— Лечили раненых, — неохотно ответил Катон.

— Значит, жители помогали им?

— Нет. Бандиты заставили жителей помогать им. Они угрожали.

— Разберемся. — Скрофа указал на Мириам. — Давайте сюда эту.

Мириам слышала разговор. Она поднялась на ноги и подошла к римским офицерам, дерзко глядя на префекта:

— Чего ты хочешь от меня, римлянин?

Скрофа на мгновение смешался от ее властного тона, но быстро восстановил самообладание и откашлялся.

— Похоже, ты дала бандитам кров.

— Да, но, как сказал центурион, у меня не было выбора.

— Выбор есть всегда, — надменно произнес префект. — В любых обстоятельствах. Ты могла сопротивляться. Ты обязана была сопротивляться.

— Сопротивляться? Как? — Мириам обвела рукой соседние дома. — У нас нет оружия — мы его не признаем. Мой народ верит только в мир. Мы ни на чьей стороне в вашей войне с Баннусом.

Скрофа насмешливо фыркнул.

— Ни на чьей стороне! Да как ты смеешь, женщина? Баннус — преступник. Бандит. Он вне закона. Если ты не против него, значит, получается, за него.

Теперь уже Мириам засмеялась и покачала головой:

— Нет. Мы не за него. Но и не за Рим.

— Так за кого же вы? — насмешливо поинтересовался Скрофа.

— За единую веру для всех людей, под единым богом.

Катон, наблюдая за противостоянием, заметил презрительное выражение на лице префекта и прекрасно его понял. Как большинство римлян, Скрофа верил во многих богов и соглашался с тем, что другие народы мира почитают своих. Упорство иудеев, настаивающих, что есть лишь один бог — их бог, а все прочие — бесполезные идолы, казалось Скрофе обычным высокомерием. И потом: если бог этих людей — верховный владыка, то как получилось, что Иудея — провинция Рима, а не наоборот?

Громкий стон разрядил напряжение, и все повернулись к бандиту, который корчился на земле неподалеку от дверей Мириам. Его глаза раскрылись, и он застыл, увидев римских офицеров и солдат вокруг себя. Макрон шагнул к нему и махнул в его сторону мечом. Раненый сел и прижался головой к стене.

— Что прикажешь делать с этим? — спросил центурион.

Скрофа взглянул на бандита и сложил руки на груди.

— Распять. Здесь, в центре деревни.

— Что? — переспросил Катон. — Это пленный. Его нужно допросить — он может рассказать что-то полезное.

— Распять его, — повторил Скрофа. — А дом этой женщины сжечь.

— Нет! — Катон шагнул к префекту. — Она спасла нам жизнь, рискуя своей. Не смей уничтожать ее дом!

Скрофа нахмурил брови, возмущенно вздохнул и заявил тихим и гневным голосом:

— Женщина призналась в помощи врагу и отрицает власть императора. Этого я не потерплю. Этим людям нужно преподать урок. Они или за нас, или против нас. — Скрофа повернулся к Мириам. — Пусть подумает об этом, глядя на пожар.

Мириам ответила на его взгляд, презрительно сжав губы.

Сердце Катона колотилось. Он ужаснулся вопиющей несправедливости решения префекта. Оно было бессмысленным. Хуже, чем бессмысленным — оно было нарочито неверным. Если такая награда ждет тех, кто с риском для жизни спасает римских солдат, жители Иудеи никогда не смирятся с империей. Но и это не все, подумал Катон. Такое наказание было аморальным. Он покачал головой и вытянулся перед префектом, заставляя себя говорить как можно спокойнее.

— Не сжигай ее дом, командир.

— Это почему же? — удивленно спросил Скрофа.

— Я тебе не позволю! — выкрикнул Катон.

Удивление сползло с лица Скрофы.

— Как ты смеешь противиться моей власти, центурион? За такое я тебя разжалую, отдам под трибунал. Да я…

Прежде чем префект успел продолжить, Макрон схватил друга за руку и подтолкнул к навесу.

— Парню сильно досталось по голове, командир. Он не понимает, что говорит. Иди, Катон, посиди в тенечке. Тебе надо отдохнуть.

— Отдохнуть? — Катон уставился на друга. — Нет. Я должен остановить это безрассудство.

Макрон покачал головой и потащил Катона прочь от префекта, шепча:

— Заткнись, дурачок. Пока я тебя не заткнул.

— Что? — Катон в изумлении уставился на друга.

Макрон подтолкнул его к скамье под навесом.

— Сиди тихо и ничего не говори.

Катон затряс головой, но Макрон вцепился ему в руку и зашипел:

— Сядь!

У Катона голова пошла кругом от замешательства. Скрофа собирался совершить чудовищную несправедливость, которой Катон намеревался помешать. А Макрон, взяв сторону Скрофы, не желал дать другу возможность протестовать. Катон беспомощно осел на скамью и посмотрел на Мириам. Ее лицо посуровело, но она не могла скрыть слез, блестевших в уголках глаз. Помедлив мгновение, Симеон взял ее за плечи и повел в дом.

— Мириам, давай спасем, что можно, пока еще есть время.

Женщина кивнула, скрываясь в тени.

В сгустившихся сумерках отряд покинул деревню. Катон, едущий между Макроном и Симеоном, последний раз оглянулся. Пламя ревело и трещало, огонь пожирал дом Мириам. Хозяйка стояла в стороне, обняв внука. Несколько жителей замерли, глядя на пылающий кошмар. Сбоку, освещенный багровым заревом, висел бандит, распятый на наспех сколоченном кресте, который солдаты соорудили, выдрав бревна из стен дома Мириам. Торопливо нацарапанная надпись на деревянной табличке, прибитой под ногами бандита, предостерегала жителей деревни от того, чтобы оказывать помощь распятому, и запрещала убирать тело после его смерти. Иначе его место займет кто-то другой.

Отвернувшись, Катон почувствовал болезненное отчаяние и ненависть к самому себе. Рим отнял у Мириам сына, а теперь разрушил дом. Если подобным образом обращаться с людьми, в которых так мало злобы, то в этой земле никогда не воцарится мир.

Глава 10

— Что ты там учудил? — негодовал Катон. — Почему не поддержал меня?

Они сидели в комнате, предоставленной Макрону. Катон получил комнату неподалеку. Скрофа объяснил, что до решения вопроса о назначении Макрона им нельзя предоставить квартиры, соответствующие их предполагаемому статусу. Так что квартирмейстера когорты и его помощника временно потеснили из их кабинетов; писари до вечера трудились, очищая комнаты и таская мебель для вновь прибывших центурионов. Отряд вернулся в форт после заката, в серебряном свете молодой луны, и торопливое устройство комнат затянулось до четырех часов утра. Симеон получил койку в казарме кавалеристов и отправился спать, оставив двух взвинченных офицеров с глазу на глаз — по крайней мере, пока не приготовили их комнаты.

— Что я учудил? — поразился Макрон. — Я вел себя как распроклятый офицер, вот что я учудил. Зато не устраивал представлений, как обиженный мальчишка.

— Ты о чем?

— Катон, если старший офицер отдает приказ, надо подчиняться беспрекословно.

— Макрон, это мне известно. Но не он старший офицер, а ты.

— Нет, пока я не докажу этого, здесь командует Скрофа, и каждый его приказ — закон.

— И неважно, насколько туп приказ?

— Именно.

Катон покачал головой.

— Макрон, это же смешно. Мириам не сделала ничего плохого. Ничего, за что можно было бы сжечь ее дом.

— Я согласен с тобой, — ответил Макрон, сдерживаясь. — Это дерьмовый позор. Несправедливость. Называй как угодно.

Катон вспылил:

— Так почему ты тогда промолчал?

— Ты сам знаешь: отданный приказ не обсуждается, что бы я про него ни думал.

— Но это безумие.

— Нет. Это — дисциплина. Без нее не будет армии. Спорам тут не место. Здесь не взвешивают все «за» и «против». Есть приказ — выполняй. — Макрон помолчал и продолжил строго: — Совершенно недопустимо — в любых обстоятельствах — ставить под сомнение приказ старшего офицера. И ни в коем случае — в присутствии солдат. Я ясно излагаю?

Катон, пораженный враждебностью Макрона, кивнул.

Макрон продолжил:

— Пойдешь по этой дорожке, дружище, — и дисциплине конец. Если солдаты начнут обдумывать приказы, вместо того чтобы выполнять их, армия развалится и станет легкой добычей врагов. А их предостаточно. И кто тогда защитит империю, а? Подумай и сравни это со сгоревшим домом какой-то женщины. В следующий раз вспомни об этом, прежде чем обсуждать приказ старшего.

Катон обдумал доводы Макрона, потом взглянул на друга и пожал плечами:

— Наверное, ты прав.

— Конечно же, я прав, — сердито вздохнул Макрон. — Послушай, Катон. Теперь армия — это твоя жизнь. Порой тяжелая жизнь, можешь мне поверить, но мне она по душе. И я никому не позволю втаптывать ее в дерьмо, пусть даже с самыми лучшими намерениями. Надеюсь, ты это поймешь.

Катон сжал губы.

— Хорошо. Но все равно неправильно было наказывать эту женщину.

Макрон зарычал и схватил друга за плечо.

— Хватит. У нас проблемы посерьезнее. Мы сюда не для поправки здоровья прибыли, Катон.

— Уж вряд ли.

Макрон коротко улыбнулся, потом задумался.

— Знаешь, похоже, тут все сложнее, чем кажется на первый взгляд.

— Что ты имеешь в виду?

— Сожгли дом. Распяли бандита… — Макрон поднял брови. — Скрофа не мог придумать ничего хуже, если хотел спровоцировать жителей деревни и заодно потерять возможность узнать хоть что-то полезное от пленного.

— Ясно, — кивнул Катон. — Если посмотреть так, то это подтверждение подозрений Нарцисса о том, что тут происходит.

— А если он прав насчет Скрофы и его адъютанта, Постума, то нужно действовать осторожно и с оглядкой. Я не горю желанием кончить, как предшественник Скрофы.

На следующее утро, с первыми лучами солнца, остатки кавалерийского эскорта отправились обратно в Иерусалим. Скрофа назначил младшего офицера временно командовать эскадроном и, из соображений безопасности, приказал Симеону доставить их в Иерусалим не той дорогой, которой они добрались до форта. Гонец вез сообщение от Макрона прокуратору в Кесарию с просьбой незамедлительно подтвердить его полномочия командира Второй Иллирийской когорты. С учетом расстояния ответ придет через несколько дней, не раньше. До тех пор два центуриона будут считаться гостями — без дежурств и со свободным проходом по форту. Макрон и Катон, помня об истинной цели своего присутствия в форте, сразу после завтрака в столовой присоединились к остальным офицерам, собравшимся у префекта на утренний развод.

В ожидании прихода Скрофы и его адъютанта центурионы и младшие офицеры уселись на скамьи в зале штабного здания. Катон придирчиво изучал собравшихся. Похоже, офицеры были чем-то озадачены и разговаривали вполголоса. Время от времени кто-нибудь бросал взгляд в сторону вновь прибывших, но ни один не подошел представиться. Они словно подозревают что-то, решил Катон. Но что? Они не могли знать, что Макрон и Катон работают на секретаря императора. Назначение Скрофы было временным, так что рано или поздно кто-то должен был явиться ему на смену. Ничего неожиданного в появлении Макрона и Катона быть не могло, но что-то явно было не в порядке.

Его размышления прервал возникший в дверях Постум.

— Старший офицер! — рявкнул адъютант.

Заскрипели скамьи, офицеры встали и вытянулись по стойке «смирно». Префект Скрофа пересек зал и сел за свой стол у задней стены.

— Садитесь.

Офицеры опустились на скамьи. Когда все стихли, Скрофа откашлялся и начал совещание.

— Прежде всего позвольте официально представить центурионов Макрона и Катона.

Новоприбывшие разом поднялись на ноги, а Скрофа продолжал:

— Знаю, что уже поползли слухи о причине их присутствия в Бушире. Официально заявляю, что центурионы Макрон и Катон, по их утверждению, присланы из Рима на замену мне и центуриону Постуму. К сожалению, спасаясь вчера от погони, центурион Макрон был вынужден сбросить свою поклажу, где оказались и приказы из дворца.

Прокатился легкий смешок, офицеры бросали любопытные взгляды, и Макрон покраснел от стыда и гнева. Скрофа, улыбнувшись, продолжил:

— Таким образом, пока его назначение не подтверждено, мы принимаем центурионов как почетных гостей форта Бушир. Вы, видимо, сочтете нужным представиться командиру, который будет назначен в ближайшие дни, если желаете достойно служить под его началом, как и под моим. А центуриону Макрону понадобится время узнать, как у нас тут делаются дела, если он хочет добиться вашего доверия в следующие месяцы. — Префект просмотрел записи на вощеных табличках, лежащих перед ним. — Стало известно, что два каравана, направляющиеся в Декаполис, пройдут по нашим землям через несколько дней. Первый ведет Силас из Антиохии. Мы, как обычно, отправим людей ему навстречу и без труда получим согласие проводить караван до Герасы. Второй принадлежит арабскому картелю, недавно созданному в Элане. Поскольку они новички и наших порядков еще не знают, к ним отправится центурион Постум с большим отрядом, объяснит правила, а потом в целости и сохранности проведет до Филадельфии и вернется в форт… Теперь более серьезные задачи. У границ Декаполиса появилась банда откуда-то из пустыни. Декурион Проксим дойдет с патрулем до Азраха и предложит там награду за розыск и уничтожение банды. — Скрофа помолчал, обводя взглядом комнату в поисках Проксима. — Только не переплати. Негоже слишком сокращать нашу долю прибыли.

Декурион улыбнулся и кивнул.

— Молодец. Это все о коммерческих делах. Вопросы?

Немолодой центурион поднял руку, и Скрофа устало посмотрел на него.

— Что, Пармений?

— А как насчет вчерашнего, командир? Мы будем преследовать Баннуса и его банду? Пора с ними разобраться.

Префект взглянул на адъютанта. Постум наклонился к командиру, они о чем-то тихо переговорили, и Скрофа повернулся к Пармению:

— Да, ты прав. Мы не потерпим нападений на римских солдат. Иудеям пора преподать урок. Возьми кавалерийский эскадрон и центурию пехоты — объедешь местные селения. Если найдешь хоть какое-то подтверждение того, что жители оказывали помощь бандитам, — сожги несколько домов дотла. Если не найдешь — высеки селян, чтобы прочувствовали, что их ждет, вздумай они помогать таким, как Баннус. Сделай так, чтобы они поняли.

— Слушаю, командир, — ответил Пармений. — А не лучше ли выследить самих бандитов? Вместо очередной карательной экспедиции?

— Нашим солдатам нет смысла затевать вооруженные стычки со всяким сбродом, — неохотно ответил Скрофа.

Его адъютант шагнул вперед и заявил:

— Бандиты могут выжить, только получая помощь от жителей деревень. Если мы лишим последователей Баннуса поддержки местного населения, они начнут голодать и разбегутся — вот и все, — Постум улыбнулся. — Доволен?

Центурион Пармений, окинув адъютанта испепеляющим взглядом, наклонил голову и посмотрел на Скрофу:

— Прошу прощения, командир, но мы месяцами прижимаем местных — и совершенно не приблизились к тому, чтобы избавиться от Баннуса. По-моему, наши действия только ожесточают людей. Когда мы наказываем селян, мы толкаем их к Баннусу. А всякий раз, как Баннус устраивает засаду и убивает нескольких солдат, местные ликуют. — Пармений сокрушенно покачал головой. — Прошу прощения, командир, но, похоже, твои действия не дают нужный результат. Надо попытаться поладить с людьми, а не наказывать их за то, что делают бандиты.

Постум ткнул пальцем в Пармения:

— Спасибо, центурион Пармений. Я знаю о твоей долгой службе в этой провинции, но прекратим споры. Приказ ты получил. Тебе осталось только выполнить его. Поверь мне, когда местные поймут, что Рим не допустит ни тени неповиновения, в этих землях воцарится порядок. Кроме того, по моим источникам, число людей у Баннуса преувеличивают. Они плохо вооружены, у них нет почти ничего, кроме лохмотьев, в которых они ходят. Это кучка жалких грабителей.

— Командир, я не стал бы так полагаться на твои источники. Пока что от них было немного проку; да и человек, которому платят за сведения, всегда скажет то, что хочет услышать тот, кто платит.

— Я верю им, — твердо сказал Скрофа. — Угроза со стороны Баннуса ничтожна.

Ветеран пожал плечами и кивнул в сторону Макрона:

— Похоже, он устроил конвою центуриона хорошую трепку.

Постум улыбнулся.

— Давай просто скажем, что конвой центуриона, видимо, сильно переоценил опасность, какая бы она ни была.

Пармений повернулся к Макрону:

— А ты что скажешь, командир? Ты попал к ним в засаду. Велика ли, по-твоему, угроза от Баннуса?

Макрон сжал губы, прежде чем ответить.

— Засада была организована грамотно. Он подстерег нас на узкой тропе, и у него было триста, а может, и четыреста человек. Да, вооружены они плохо, и лошади есть не у каждого. Но если столько людей он может собрать для простой засады, то весь его отряд — сила, с которой приходится считаться. Или придется — если он сумеет должным образом обучить и снарядить их. Нам удалось прорваться только потому, что они не ожидали нашей атаки.

Катон, слушая друга, почувствовал, как по спине бежит холодок. Что там говорил Баннус, стоя перед домом Мириам? Что-то о друзьях, готовых ему помочь. И что скоро за ним будет армия. Неужели это не пустое бахвальство? Не хвастовство отчаявшегося человека, которому предстоит провести остаток дней в бегах? Похоже, префекта Скрофу устраивает, что бандиты на свободе, пока он прижимает тех, кого считает пособниками Баннуса. С таким подходом если местные жители не пособники, то скоро ими станут.

Центурион Постум, говоря от имени командира, согласно кивнул и тонко улыбнулся.

— Конечно, при таком поспешном бегстве немудрено переоценить опасность.

Макрон тяжело уставился на адъютанта:

— Ты называешь меня лжецом?

— Конечно, нет, командир. Я только заметил, что в пылу э… скажем, сражения трудно точно оценить силы противника.

— Ясно. — Макрон помрачнел. — Если не веришь мне, спроси центуриона Катона, сколько человек было у противника.

— А какой смысл, командир? Он оказался в таком же положении, что и ты. Почему его оценка должна быть более верной? И потом, он получил удар по голове. Он легко мог ошибиться, оценивая силы врага. Уверяю тебя, у нас совершенно точные сведения, что угроза от Баннуса невелика.

Катон подался вперед.

— Зачем тогда устраивать карательные экспедиции по местным деревням?

— Потому что необходимо предотвратить дальнейшую помощь Баннусу. Если мы проявим мягкость, ее сочтут слабостью, а Баннус объявит, что, будь у него достаточно людей, он сможет избавить народ Иудеи от власти Рима.

— Но обращаться с жителями жестоко — значит толкать их в объятия Баннуса, как уже сказал центурион Пармений. Лучше постараться поладить с этими людьми.

— Бессмысленно, — вмешался Скрофа. — Ясно, что они ненавидят нас всей душой. Мы не сможем поладить с ними, пока они цепляются за свою веру. Удержать их в узде может только страх.

Макрон откинулся назад и сложил руки.

— Пусть ненавидят, лишь бы боялись, так?

Префект пожал плечами.

— Это выражение по-прежнему верно.

У Катона упало сердце. То, что делал Скрофа, было недальновидно и опасно, особенно сейчас, когда Баннус предлагал жертвам возможность отомстить. Каждая деревня, где римляне применяли карательные меры, становилась призывным пунктом для Баннуса и давала ему новобранцев, горящих фанатической ненавистью к Риму и всем, кого они считали прислужниками Рима.

— В любом случае, — завершил префект, — решение я принял. Приказы отданы и должны быть исполнены. Совещание окончено. Центурион Постум приготовит письменные распоряжения всем офицерам. Удачи.

Скамьи царапнули по плитам: офицеры поднялись и встали по стойке «смирно». Скрофа собрал свои записи и вышел из комнаты. Постум тут же скомандовал:

— Вольно!

Офицеры расслабились, и Катон пихнул локтем друга.

— Кажется, нам стоит поболтать с центурионом Пармением.

Макрон кивнул, обвел взглядом остальных офицеров, неторопливо отправляющихся к своим дневным обязанностям.

— Да, но не при других. Давай попросим его показать нам форт. Это ведь не страшно. Вполне естественно, что новоприбывшие хотят оглядеться.

Глава 11

Форт Бушир, как почти любой римский форт, строился по общему плану. Дом командира, штаб-квартира, лазарет и склады располагались в центре и образовывали две главные улицы, пересекавшие форт под прямым углом друг к другу. По двум сторонам тянулись длинные низкие крыши казарм, отведенных каждой центурии или кавалерийскому эскадрону; там обитали солдаты когорты — по восемь на комнату. Конюшни занимали один угол форта; запах животных, пропитав горячий воздух, словно укрывал все удушающим одеялом. Пока центурион Пармений рассказывал о форте и показывал постройки, Катон отмечал примеры расхлябанности, немыслимые в большинстве вспомогательных когорт, не говоря уж об огромных крепостях легионов, более привычных центуриону. Попадались поломанные двери и ставни, на улице валялись отбросы. Вдобавок снаряжение содержалось отвратительно: древесина стрелометов, установленных на каждой башне, покорежилась и растрескалась. Они были бесполезны; дерево расщепится, как только начнут натягивать тетиву, если когда-нибудь потребуется стрелять. Бросалась в глаза апатия солдат когорты. Катон задумался: можно ли объяснить ее только обычной реакцией на годы жизни в отдаленном гарнизоне?

Когда три центуриона поднялись по лестнице в сторожевую башню над главными воротами, Макрон решил, что пора говорить начистоту.

— Ты всегда служил во вспомогательных когортах, центурион Пармений?

— Нет, я настоящий солдат. Семнадцать лет в Третьей Галльской когорте около Дамаска, последний год — оптионом. Потом перевели во Вторую Иллирийскую, повысив до центуриона. С тех пор тут. Года через два-три ухожу в отставку.

— Понятно.

— А почему ты спрашиваешь?

— Просто удивляюсь, что при таком опытном человеке форт дошел до подобного состояния.

Пармений не отвечал, пока все трое не оказались на маленькой площадке сторожевой башни, в тени крыши из пальмовых листьев. Вокруг, до самого горизонта, расстилалась пустыня, мерцающая в сиянии солнца. Пармений взглянул на Макрона:

— С когортой все в порядке, центурион Макрон. По крайней мере, с рядовыми, — сдержанно сказал он.

— А с офицерами?

Пармений перевел взгляд на Катона:

— Почему вы спрашиваете меня? Чего вы хотите?

— Ничего, — спокойно ответил Макрон. — Мне скоро предстоит стать командиром когорты, и хотелось бы кое-что изменить… улучшить. Вот и стало любопытно, как когорта дошла до такого состояния. По моему опыту, подразделение хорошо настолько, насколько хороши офицеры.

Пармений, похоже, удовлетворился объяснением и чуть наклонил голову.

— Большинство вполне крепкие. Или были, пока не объявился центурион Постум. При прежнем командире.

— И что поменял Постум? — спросил Катон.

— Сперва ничего. Предыдущий адъютант умер после долгой болезни. Постума прислали из Дамаска на замену. Как и Скрофу вслед за ним. Он вполне справлялся со своими обязанностями. Потом вызвался командовать патрулями в пустыне. Представляете, как его полюбили все, кто не горел желанием целый день трястись верхом в пыли под солнцем? По крайней мере, так было, пока к предыдущему командиру не пришел представитель одного караванного картеля. Похоже, он обвинил Постума в каких-то жульничествах в отношении караванов. Префект, желая получить твердые доказательства, отправился с Постумом в очередной патруль. И не вернулся.

Катон вздернул брови.

— Похоже, это оказалось весьма кстати для центуриона Постума.

— Именно. — Пармений ухмыльнулся. — А дальше появился Скрофа, и с тех пор об обвинениях и не вспоминали.

Катон после небольшой паузы спросил:

— Значит, префект вошел в долю? А остальные офицеры?

Пармений покачал головой:

— Я не хочу об этом говорить.

— О чем? — настаивал Катон.

Макрон нетерпеливо прервал:

— Здесь что-то происходит. Офицеры разобщены, а солдаты плюют на свои обязанности. Это и дураку ясно.

— Если и дураку ясно, тогда мне не нужно доносить на моих друзей-офицеров.

— Никто не просит тебя быть доносчиком, — мягко ответил Катон. — Но ветеран вроде тебя должен понимать, что происходит. Почему ты не жаловался префекту или выше — по команде?

— Я жаловался. Я говорил со Скрофой. Рассказал, что дисциплина у солдат падает. Кажется, его встревожил мой доклад. По крайней мере, меня больше не посылали с патрулем в пустыню, держали подальше от караванных путей. А теперь префект хочет, чтобы я наводил страх на местные деревни. — Пармений хмыкнул. — Что толку давить горстку крестьян, которые себе еле-еле пропитание добывают в этой пустыне? Нужно взяться за Баннуса.

— Да, — задумчиво сказал Макрон. — Нужно.

Пармений повернулся к нему:

— Ты собираешься это сделать, командир, когда подтвердится твое назначение?

— По-моему, это самое разумное.

Довольный Пармений кивнул:

— Это хорошо. Офицеры подтянутся, и для солдат полезно.

— Точно. Но сейчас я ничего не могу поделать. — Макрон поскреб подбородок и повернулся к пустыне. — Ну что ж, пора взглянуть на территорию, которую охраняет Вторая Иллирийская.

Катон, прищурившись, посмотрел на друга:

— Что задумал?

— Хочу поехать с одним из патрулей, которые посылает Скрофа, — улыбнулся Макрон. — А ты отправишься с Пармением, посмотришь, что творится в местных деревнях.

Катон пожал плечами.

— Разумно. Больше мы ничего не можем, пока не дойдут бумаги от прокуратора.

Префект Скрофа смотрел на Макрона и Катона с изумлением.

— Зачем вам это? Вы только появились — и уже хотите покинуть форт?

— Ты сам говорил, что мы лишние, командир, — ответил за обоих Катон. — Вот пока и ознакомимся с местностью, поглядим, как солдаты действуют. Как-то так.

Скрофа переглянулся с адъютантом.

— Не знаю, не знаю… У нас тут заведен свой порядок. Может, вам лучше сначала присмотреться, что к чему, а потом уже рваться в дело?

Макрон улыбнулся в ответ.

— Зачем время терять? Есть выражение, которое мы повторяли во Втором легионе Августа, на Рейне: «Лучшее, что может солдат, — сунуть в траву зад».

— Не понял, — нахмурился Скрофа.

— Полевые занятия, — объяснил Макрон. — Их ничем не заменишь. Хотя я согласен, что поговорка здесь не годится, травы мало.

— «Сунуть задок в песок»? — предложил Катон.

Макрон с досадой взглянул на друга:

— Очень кстати, как всегда, центурион Катон.

— Да, командир. Виноват, командир.

— Одним словом, я решил сопровождать центуриона Постума в патруле, а Катон отправится с Пармением. Мы прокатимся с отрядами, мешать не будем.

Скрофа хмыкнул, сложив ладони и уперев подбородок в кончики пальцев.

— Не нравится мне эта затея.

— Но почему? — вмешался Постум. — Для меня большая честь, если центурион Макрон отправится со мной. Стоит ему увидеть, как мы работаем, он наверняка с удовольствием поддержит нас. Это поможет спокойной передаче власти, если придет подтверждение его полномочий.

— Когда придет, — поправил Макрон, сверкнув глазами.

— Да, командир, разумеется. Когда придет. А пока, надеюсь, ты одобришь то, как мы обращаемся с людьми, проходящими по нашей территории.

— Наверняка.

— И центурион Катон поймет, что единственная власть, которую уважают иудеи, — та, которая подкреплена жесткой силой. — Постум наклонил голову в сторону Макрона. — Прекрасное предложение, на мой взгляд, командир.

Макрон кивнул:

— Тогда получим снаряжение у квартирмейстера и будем готовиться к патрулю.

— Там, куда мы направляемся, это будет гораздо полезней шлема, — объяснял центурион Пармений, взяв сложенную ткань с полки на складе квартирмейстера. — Сейчас покажу.

Он встряхнул ткань и сложил по диагонали, так что получился треугольник, поднял его над головой — длинная сторона оказалась впереди — и обвязал его на голове двойным оборотом шнурка.

— Понятно?

— Понятно, что ты похож на местного, — хмыкнул Макрон. — Это обязательно?

Пармений пожал плечами.

— Если только не захочешь, чтобы от солнца у тебя мозги выкипели. Можно перекрестить концы спереди и забросить на плечи — защитить лицо от пыли. Полезная вещь. А в этих местах — просто обязательная.

Пармений снял куфию и протянул Макрону. Центурион посмотрел на нее без восторга. Катон принял головной платок охотнее и примерил.

— Вот так?

— Неплохо, — подтвердил Пармений. — Еще нужна льняная кираса. Мы держим несколько для офицеров. Ваша чешуя, может, и годится для Германии или Британии, но здесь она вас уморит, ее долго не проносишь по местной жаре.

Он поискал на полках, нашел все необходимое и вернулся с легкими кирасами, изготовленными из кусков полотна, склеенных для прочности. Жесткие пластины для спины и груди соединялись завязками с двух сторон.

— Вот, Катон, попробуй.

Когда Пармений закрепил завязки, Макрон не удержался от смеха.

— И что смешного?

— Эти штуки торчат на спине, как крылья.

Пармений натянул обе пластины на плечи Катона и прикрепил к грудной пластине.

— Готово. Не так гибко, как кольчуга, но гораздо легче и почти такая же прочная.

Катон сделал несколько наклонов, потом медленно повернулся в талии.

— Да, понял.

Он ударил по грудной пластине и с удовольствием убедился, что она очень упругая. От меча, скорее всего, спасет, хотя нацеленный удар копья или стрела — дело другое. Катон посмотрел на Пармения и кивнул:

— Годится.

Пармений повернулся к Макрону:

— Твоя очередь, командир.

Когда Пармений отправился за новым снаряжением, Макрон пробормотал Катону:

— Вся эта муть плаща и кинжала и так уже достала, без всяких дерьмовых переодеваний.

Патруль вышел из форта на следующее утро, сразу после восхода. Катон наслаждался прохладным воздухом, прекрасно зная, как жарко будет днем. Кавалерийский эскадрон и центурия пехоты были отданы под команду центуриона Пармения: ему нужно было двигаться от деревни к деревне без особой спешки. Пехотинцы надели облегченные шлемы и доспехи, но несли тяжелые овальные щиты и тяжелые копья, а также походное «ярмо» — деревянные рамы, куда крепились спальные принадлежности, пайки и посуда. Колонна протопала через ворота вслед за кавалькадой всадников, громыхая снаряжением. Макрон некоторое время смотрел, как они движутся по дороге, а потом направился к двум конным эскадронам, которые центурион Постум собирался вести в противоположном направлении, в пустыню.

Глава 12

Патруль остановился на отдых в заброшенной набатейской дорожной станции; пока солдаты занимались лошадьми в тенистом дворе, Макрон и Постум поднялись на небольшую сигнальную башню и смотрели на торговый путь, ведущий в самое сердце набатейской территории. Слева расстилалась бескрайняя плоская равнина, усыпанная мелкими черными камнями, зыбкими в раскаленном воздухе под полуденным солнцем. Макрон, позабыв о предубеждении против головного платка, понял его практичность в горячем пыльном климате. Такой жары центурион прежде не испытывал. В течение дня припекало, словно из внезапно открытой печки, а холодные ночи напоминали о зиме в Британии. Прошлой ночью патруль встал лагерем на открытом месте, укрывшись в овражке; солдаты зябко кутались в плащи. А сейчас Макрон утирал пот со лба, глядя на торговый путь.

— Что мы высматриваем? Я вообще ничего разглядеть не могу в этом мареве. Совсем как вода. — Макрон вздохнул. — Убить готов, чтобы окунуться прямо сейчас.

Постум улыбнулся.

— Я тоже — и где-нибудь подальше отсюда.

Макрон согласно хмыкнул и посмотрел на молодого офицера. Постум был чуть старше Катона — лет двадцать с небольшим, — стройный и смуглый. Такая внешность, решил Макрон, делает его популярным у женщин.

— Итак, что у тебя за история?

— История? — переспросил адъютант, недоуменно приподняв бровь.

— Откуда ты, Постум?

— Из Брундизия. У моего отца несколько кораблей. Он доставляет товары в Пирей и оттуда.

— Богат?

— Скопил достаточно, чтобы заплатить за вход в сословие всадников. Так что — да, в достатке.

— А что же ты делаешь тут?

— Терпеть не могу моря. Решил, что меня влекут приключения, и пошел в легионеры.

— Какой легион?

— Я выбрал Десятый. — Постум усмехнулся. — Хотел отправиться на Восток и воевать с полчищами парфян.

— Получилось?

— Какой там! — засмеялся Постум. — В императорском дворце в последние годы подписывали сделки с парфянами одну за другой. Пока Пальмира торчит между двумя империями, так и будет продолжаться.

Макрон пожал плечами и промолчал. Если верны разведданные, о которых известно ему и Катону, у Парфии свои планы в отношении восточных римских провинций. И если в слухах о Кассии Лонгине есть хоть крупица правды, то весьма вероятно, что парфяне атакуют восточные границы, как только легионы, расквартированные здесь, двинутся на поддержку претензий Лонгина на трон империи.

Постум продолжал:

— Так что Парфия отпала, и мне пришлось думать, чем еще можно заняться. Я пошел учиться на разведчика.

Макрон бросил на Постума хмурый взгляд. Во время кампаний разведчики выполняли свою обычную роль. Но в гарнизонах они больше занимались черным делом — шпионажем и пытками. Макрон никогда не жаловал разведчиков, с которыми служил в легионах. Солдатская служба — прямое дело, считал Макрон, и с отвращением относился к тому, чем приходилось заниматься разведчикам.

— Было весело, — продолжал Постум, — пока я не попался на глаза Кассию Лонгину. Он взял меня под крыло, перевел с повышением во вспомогательные когорты и послал в Бушир. Это было больше года назад. Как я скучаю по Антиохии — сказать не могу.

— Могу себе представить, — с чувством отозвался Макрон. — Столько слышал о ней. Все, что рассказывают, — это правда?

— Каждое слово, — кивнул Постум. — Нет такого порока, который нельзя там купить. Блаженный край для эпикурейца.

Макрон облизнулся.

— Когда закончу тут, Антиохия будет моей первой остановкой по пути обратно в Рим.

Постум пристально посмотрел на Макрона:

— А сколько же ты собираешься провести тут?

Макрон выругал себя за промашку, но сумел улыбнуться.

— Как можно меньше. Зная армию, это может означать, что канцелярия забудет о моем назначении, и я умру от старости в Бушире. Если уж очень повезет, то вспомнят и подкинут крохотную пенсию.

— Именно что крохотную, — с чувством подхватил Постум и уставился куда-то в пространство. — Вот поэтому и стоит собрать небольшой вспомогательный фонд — если позволяют обстоятельства.

Макрон взглянул с удивлением:

— Это ты о чем?

Губы Постума искривились в усмешке.

— Увидишь. Все в свое время. Нет, погоди… — Он вытянул руку, указывая куда-то на горизонт. — Вон там. Смотри.

Макрон взглянул туда, куда указывал Постум, и прищурился от яркого сияния.

— Что? Ничего не вижу.

— Посмотри внимательнее.

Сначала Макрон не видел ничего, однако, напряженно вглядевшись, заметил маленькую черную точку, потом еще одну. Тут же появились еще несколько, а первая постепенно превратилась в далекий силуэт человека верхом на странном скакуне. Макрон не сразу понял, что это верблюд.

— Что за люди?

— Торговцы, — ответил Постум. — Идут из Эланы — это арабская колония на побережье. Они выгружают товары с кораблей, пришедших с далекого востока, и нагружают караваны до Палестины, Сирии, Киликии и Каппадокии. От Эланы путь неблизкий, и дорога идет через дикие места. Тут и появляются набатеи, но чаще — мы.

— Не понимаю, — недоуменно сказал Макрон.

— Что, по-твоему, помогло набатеям разбогатеть?

Макрон пожал плечами.

— Дорожные поборы, — объяснил Постум. — Через Набатейское царство пролегают самые богатые торговые пути известного мира. Набатеи сидят у себя в Петре и взимают пошлину со всех караванов, проходящих по их землям. Заодно предлагают караванам защиту от племен, которые обитают в пустыне и совершают набеги на торговые пути.

— Понятно, — ответил Макрон. — А какова же наша роль?

— Наша обязанность — охранять торговые пути к востоку от форта. Там начинаются земли Рима и кончаются набатейские. Вот мы и охраняем караваны. Взаимовыгодное соглашение.

— Понятно… — Макрон уставился на Постума. — То есть вы защищаете их за плату?

— Разумеется, — засмеялся Постум. — Часть услуг, которые Вторая Иллирийская предлагает постоянным клиентам.

— Понятно, — повторил Макрон. Он глядел на караван, мысли метались в голове. Все как он подозревал. Оставалось только решить, что с этим делать. Если хоть что-то можно сделать. — И как это работает?

Постум пристально вгляделся в Макрона и, похоже, с облегчением решил, что центурион не из тех, кто цепляется за каждую букву закона.

— Все очень просто. У нас постоянный договор с большинством караванных картелей. Как и у набатеев. Они сопровождают караваны от Эланы до Петры, а оттуда — до Макера, где у них такая же дорожная станция, как здесь. Там кончается власть набатеев. Раньше они доводили караваны до самого Дамаска, но теперь этим мы занимаемся. Они пытались нас обойти, но мы объяснили, что это наша сфера влияния, и набатеи угомонились. Мы получаем плату и провожаем караван до Декаполиса.

— Не совсем по уставу, а?

— Нет. Но и не совсем противозаконно, — ответил Постум. — Мы выполняем свои обязанности, охраняя границу, а караванные картели получают свой конвой. Все довольны. Главное, чтобы об этом не стало известно слишком широко, иначе долю потребуют и Кассий Лонгин, и прокуратор в Кесарии. Так что мы не болтаем.

— Могу себе представить.

— Естественно, единственная сложность — договориться с новичками. С караванными картелями, недавно появившимися в этих землях. Вроде вот этого.

— Да? И что тогда?

— Увидишь. — Постум повернулся к Макрону. — Когда они доберутся до нас, разреши мне вести переговоры, командир. Возможно, они знают немного по-гречески, но предпочитают разговаривать на своем языке. Я знаю достаточно, справлюсь.

— Хорошо, — кивнул Макрон. — Я не вмешиваюсь.

Караван появился из душного марева и постепенно приближался к дорожной станции. Макрон наблюдал за ними с башни — не меньше сотни верблюдов везли корзины с тюками ткани, кувшинами, плотно обернутыми соломой, и другим непонятным грузом. В голове каравана двигались две большие, запряженные быками телеги, нагруженные длинными бревнами. Верблюды мерно вышагивали, подгоняемые идущими сбоку погонщиками, которые время от времени тыкали животных заостренными палками. С двух сторон каравана ехали несколько охранников: воины в темных накидках, с мечами и луками, прикрепленными к седлам верблюдов. Выглядели они, на взгляд Макрона, весьма свирепо, но их было всего двенадцать — вряд ли хватит, чтобы отбить серьезную атаку.

Внизу, во дворе станции, Постум скомандовал своим людям «по коням», и Макрон, бросив напоследок взгляд на караван, спустился с башни, чтобы присоединиться к ним. Когда он вскочил в седло, Постум дал команду двигаться. Лошади вышли из дорожной станции на залитую солнцем землю. Они быстро выстроились в две шеренги поперек дороги, развернув штандарты обоих эскадронов впереди строя.

— Просто чтобы видели, что мы римляне, — объяснил Постум Макрону. — Незачем их пугать.

Караван остановился. Охранники сгрудились рядом с главными купцами и с опаской двинулись навстречу римлянам. Оказавшись на почтительном расстоянии, караванщики замерли, один из купцов помахал рукой в знак приветствия.

— Помни, командир, — пробормотал Постум. — Я буду говорить.

— Сколько угодно.

Постум щелкнул языком и направил лошадь вперед. Макрон последовал за ним. Они остановились в нескольких шагах от караванщиков.

Постум сверкнул улыбкой и обратился к купцам по-гречески:

— Приветствую вас в римской провинции Иудее. Кто-нибудь говорит по-гречески?

— Я говорю немного. — Один из людей опустил ткань, закрывающую рот. — Чем могу служить, римлянин?

— Важнее, что я могу сделать для вас, — поклонился Постум. — На дороге кишат бандиты из пустыни. Вам понадобится конвой посерьезнее, чем ваши двенадцать приятелей, даже если они искусные воины. Если пожелаете, мои люди и я обеспечим вам безопасный проход по этим землям до Герасы.

— Очень заботливо с вашей стороны, римляне. Полагаю, вы потребуете с нас плату за эти услуги?

Постум пожал плечами.

— Небольшое вознаграждение — этого достаточно.

— Сколько?

— Тысяча драхм.

Главный караванщик замолчал. Другой купец резко заговорил на своем наречии. Возник спор, и Макрон уловил сердитые нотки в голосах. Наконец главный угомонил товарищей и снова обратился к центуриону:

— Слишком много.

— Все караваны, следующие этим путем, платят нам столько, если просят нас о защите.

— А если мы не заплатим?

— Проходите свободно. Но вы продолжите путешествие на свой страх и риск. Я бы этого не советовал. Вы же впервые на этом пути, так ведь?

— Допустим.

— Значит, вы не вполне представляете себе опасность.

— Мы можем о себе позаботиться.

— Как пожелаете.

Постум приказал своим людям расступиться, потом повернулся к начальнику каравана, вежливо наклонил голову и пустил коня шагом к своим людям. Макрон нагнал его и затрусил рядом.

— Похоже, не вышло.

— А, все только начинается. Мы частенько получаем такой ответ от купцов, которые первый раз идут по этой дороге. Очень скоро они передумают.

— Похоже, у тебя нет и тени сомнения.

— На то есть причины.

Постум не стал вдаваться в подробности, и Макрон, сидя в седле, раздраженно смотрел, как процессия верблюдов и погонщиков проходит мимо. Охранники держались между караваном и римлянами, настороженно пожирая глазами Постума и его солдат, пока хвост каравана не миновал их. Потом развернули верблюдов и снова заняли места по бокам каравана. Когда они уехали, Макрон спросил у Постума:

— И что?

— Немного подождем и отправимся следом.

Макрон не выдержал:

— Слушай, расскажи, что тут происходит! Хватит игр, Постум. Просто объясни.

— Может, ничего и не будет, командир. Может, они доберутся до цели без приключений, хотя я не поставил бы на такой исход. Дорогу отсюда до Герасы частенько навещают многочисленные шайки.

Когда хвост каравана удалился примерно на милю, Постум отдал приказ людям двигаться вслед, сохраняя расстояние. Часы тянулись медленно, и Макрон начал ощущать влияние предыдущей бессонной ночи. Глаза слипались и болели; приходилось часто моргать, чтобы освежить их. Впереди убаюкивающе маячили смутные силуэты караванщиков — от этого Макрон только больше чувствовал усталость. День уже клонился к вечеру, когда Постум так резко остановил колонну, что Макрон чуть не съехал с седла. Центурион потряс головой, разгоняя окутавшую мозги дрему.

— Что? Что такое?

— Все как я предполагал, командир, — улыбнулся Постум, — грабители из пустыни. Вон там.

Он указал вправо, и Макрон увидел верблюдов, появившихся из-за низкой дюны и устремившихся на караван. Центурион мгновенно ухватился за меч — мозг прояснился в предвкушении действия.

— Вперед!

— Нет.

— То есть как? — взревел Макрон. — Они атакуют караван.

— Именно. — Постум кивнул. — Теперь купцы пожалеют, что не приняли наше предложение защитить их. Вот и узнают, дорого ли обходится путешествовать без надежного сопровождения.

— Их перережут! — вспылил Макрон. — Нужно что-то делать.

— Нет, — твердо ответил Постум. Грабители надвигались на караван, но римская кавалерия оставалась неподвижной. — Сейчас не нужно делать ничего.

Глава 13

Хешаба оказалась первой деревней на пути патруля центуриона Пармения; колонна римской кавалерии и пехоты спустилась по склону поздним утром. Ясно виднелся обгоревший остов дома Мириам, и Катон снова ощутил прилив вины за то, что женщина, спасшая ему жизнь, так жестоко наказана. Когда колонна добралась до деревни, Пармений повел солдат по широкой дуге — по окраине. Он не остановил колонну, но вел солдат дальше по вади, прочь от Хешабы.

— Я думал, мы остановимся здесь, — негромко сказал ветерану Катон — они ехали бок о бок во главе кавалерийского эскадрона.

— Они нахлебались достаточно, — ответил Пармений. — Мы будем возвращаться этим же путем, тогда и объясним, что к чему.

Катон внимательно взглянул на Пармения:

— Все еще пытаешься завоевать их дружбу?

Пармений в свою очередь пристально посмотрел на Катона:

— Скажем так: я стараюсь не растерять то, что осталось между нами. Если мы придавим их сегодня, для них это окажется последней каплей. Они уйдут к Баннусу. А уж если жители Хешабы повернут против нас, тогда чего ждать в остальной провинции? Только между нами, Катон, я иногда пытаюсь представить, может ли префект придумать еще что-то, чтобы вконец озлобить людей в округе. Похоже, он хочет подтолкнуть их к открытому мятежу.

— А зачем ему это? — спокойным голосом сказал Катон.

Пармений задумался и покачал головой:

— Не знаю. Правда не знаю. Какая-то бессмыслица. Как будто он безумный. Как есть безумный.

— Считаешь его сумасшедшим?

— Нет, что ты! — Пармений, похоже, смутился и снова взглянул на Катона. — А ты как думаешь? Тут что-то еще. И дураку ясно, куда приведут такие приказы. Они вызовут мятеж — или, по крайней мере, толкнут многих в объятия Баннуса… Не понимаю.

Катон пожал плечами и снова повернулся к деревне. Он придержал лошадь и отвел ее в сторону, пропуская колонну. Мысли его постоянно возвращались к беспричинной несправедливости, от которой пострадала Мириам. Катон принял решение и пришпорил лошадь, догоняя Пармения.

— Где вечером будет лагерь?

— Дальше по вади есть родник в рощице. Милях в четырех отсюда. А что?

— Я догоню вас на закате, — ответил Катон, разворачивая лошадь, и направился в деревню.

— Куда ты? — позвал Пармений.

— Мне надо кое с кем поговорить! — крикнул в ответ Катон и пробормотал под нос: — И извиниться.

Пока лошадь взбиралась по склону к домам, образовывавшим маленькую общину Хешабы, Катон про себя подбирал слова, которые собирался сказать Мириам. Нужно объяснить, что префект не представляет остальных римлян. Что не нужно считать его действия нормальными для политики Рима. Возможно, еще удастся как-то возместить ущерб, причиненный Скрофой.

Катон въехал в деревню и тут же отметил враждебное выражение лиц у тех, кто глядел на него из приоткрытых дверей и окон, пока лошадь шла по улице на площадь. В воздухе витал едкий запах сгоревшего дома Мириам. Распятый бандит свисал с креста — Катон надеялся, что он уже умер и избавился от дальнейших мучений. Неподалеку от еще тлеющих руин центурион заметил внука Мириам — Юсефа, примостившегося на сундучке рядом с немудреным скарбом, спасенным до того, как солдаты подожгли дом. На звук копыт мальчик поднял голову и уставился на Катона широко распахнутыми, испуганными глазами. Катон спешился и подвел лошадь к одному из почерневших столбов, еще недавно поддерживавших навес у дома Мириам. Привязав скакуна, центурион медленно подошел к мальчику.

— Юсеф, ты знаешь, где твоя бабушка?

Мальчик помолчал, потом быстро помотал головой:

— Ее нет. Она ушла. Ты больше не причинишь ей вреда, римлянин!

Последнее слово он словно выплюнул в лицо, и Катон остановился поодаль, решив больше не пугать мальчика.

— Я не причиню ей вреда. Честное слово, Юсеф. Мне нужно с ней поговорить. Пожалуйста, скажи мне, где она.

Юсеф несколько мгновений смотрел молча, потом поднялся и ткнул пальцем в землю.

— Жди здесь. Не сходи с места. Не вздумай идти за мной.

Катон кивнул. Бросив осторожный взгляд на римлянина, Юсеф скрылся за углом ближнего дома. Катон огляделся и не увидел ни души. Деревня была тихой и спокойной, как громадный некрополь, протянувшийся по обе стороны Аппиевой дороги за воротами Рима. Не самое радостное сравнение, холодно подумал Катон и обратил внимание на жалкий скарб на улице. Помимо свертков с одеждой и горшков, там было несколько корзинок со свитками и сундучок, на котором сидел Юсеф. Сундучок показался Катону знакомым: центурион видел его в подполе дома Мириам. Какие ценности там хранятся? Зачем его прятать от чужих глаз? Охваченный любопытством, Катон огляделся и убедился, что за ним не наблюдают. Помедлив мгновение, он присел на корточки, чтобы рассмотреть сундучок внимательнее. Сундучок оказался простой, без украшений, с обычным замком-защелкой.

Катон услышал звук шагов и торопливо поднялся — из-за угла появились Мириам и Юсеф. Мириам не сводила глаз с сундучка, пока шла к центуриону.

— Я буду благодарна, если ты оставишь мое имущество — уж какое есть — в покое. Это сделал для меня сын. Этот сундучок и то, что внутри, — все, что осталось на память о нем.

— Прости. Я… — Катон беспомощно смотрел на Мириам, потом, смутившись, потупил взгляд. — Прости.

— Внук сказал, что ты хотел поговорить со мной.

— Да. Если позволишь.

— Мне не хочется с тобой разговаривать. После того… — Мириам сглотнула, махнув в сторону обгорелого остова дома.

— Я понимаю, — мягко ответил Катон. — Префект поступил неправильно. Я пытался остановить его.

Мириам кивнула:

— Знаю, но это ничего не меняет.

— Что будет теперь с тобой? Куда ты пойдешь?

Мириам сморгнула слезы, блестевшие в уголках черных глаз, и неопределенно кивнула в сторону улицы, по которой пришла.

— Один из моих людей предложил комнату для меня и мальчика. Жители построят нам новый дом.

— Хорошо. — Катон чуть наклонил голову. — Ты сказала — твои люди. Ты их старейшина?

Мириам поджала губы.

— Я просто так выразилась. Они относятся ко мне с почтением, как последователи моего сына. Как будто я и для них мать. — Мириам устало улыбнулась. — Они преувеличивают.

Катон улыбнулся в ответ.

— Так или иначе, ясно, что ты имеешь над ними какую-то власть. Как и над Симеоном и Баннусом, похоже.

Улыбка Мириам застыла, и взгляд стал подозрительным.

— Чего ты хочешь от меня, центурион?

— Поговорить. Понять, что тут происходит. Мне нужно узнать больше о твоих людях и о Баннусе, если мы хотим прекратить его попытки поднять восстание, — и спасти жизнь людям. Многим людям — и римлянам, и иудеям.

— Ты хочешь понять мой народ? — с горечью проговорила Мириам. — Тогда ты один из очень немногих римлян, кто когда-либо пытался понять нас.

— Я знаю. Я не могу просить прощения за все, что было сделано именем Рима. Я всего лишь младший офицер. Не в моих силах изменить политику империи. Я могу попытаться изменить хоть что-то. И только.

— Очень честно с твоей стороны, центурион.

— Если мы хотим исправлять отношения, для начала зови меня Катон.

Мириам посмотрела на него и улыбнулась.

— Ну что ж, Катон. Поговорим.

Она подобрала сундучок, взяла его под мышку, выпрямилась и кивнула центуриону.

— Идем со мной. Ты тоже, Юсеф.

Мириам повела Катона по тихим улицам за деревню к маленькому водоему, где собиралась дождевая вода, стекавшая по склонам вади зимой и весной. Сейчас водоем почти высох, и несколько коз щипали редкую траву, пробивавшуюся в трещины земли у края воды. Мириам и Катон сели в тени пальм, а Юсеф неторопливо подобрал камешки для пращи и начал метать их в валун неподалеку.

— У него острый глаз, — отметил Катон. — Он станет хорошим воином, когда вырастет.

— Юсеф не будет воином, — твердо ответила Мириам. — Он один из нас.

Катон взглянул на нее:

— И все-таки — один из кого? Мне говорили, что ты и твои люди — ессеи. Но, похоже, вы не совсем признаете их образ жизни.

— Ессеи! — Мириам рассмеялась. — Нет, мы другие. Радости жизни нужно принимать, а не отвергать. Некоторые из моих людей раньше были ессеями, но не захотели на всю оставшуюся жизнь отказаться от мирских радостей.

— По-моему, Хешаба не очень-то похожа на блаженный уголок.

— Возможно, — согласилась Мириам. — Но тут наш дом, и мы вольны жить так, как хотим. Я всегда мечтала об этом. После казни моего сына я отвернулась от Иудеи. Мне надоело смотреть, как секты натравливают людей друг на друга. И хуже всего — первосвященники в Иерусалиме. Они бесконечно ищут тонкости в толковании писаний, а их семьи богатеют и богатеют. Из-за этого мой сын, Иегошуа, ввязался в политическую борьбу. Не просто против Рима, но против тех, кто притесняет бедных. Он умел говорить, и со временем стали собираться огромные толпы, чтобы послушать его. Тогда священники решили, что нужно заставить его замолчать, пока он не повернул против них народ. Они схватили Иегошуа и добились казни.

— Ты ведь, кажется, говорила, что его распяли?

— Да.

— Но только прокуратор имеет на это право.

— Прокуратор был слабый человек. Священники пригрозили поднять мятеж против власти Рима, если моего сына не казнят. Они заключили сделку, и моего мальчика убили. Ближайших последователей выследили, движение развалилось. Некоторые вожди хотели отомстить за Иегошуа. Они ушли в горы и с тех пор нападают на имения богачей, атакуют римские патрули. Во имя Иегошуа. Их вожаком стал Баннус. Он был последователем моего сына и заявляет, что выполняет его волю.

— Вот откуда ты его знаешь.

Мириам кивнула.

— Даже в те дни Баннус был пылким, восторженным романтиком. Иегошуа часто шутил, что Баннус — живой дух движения. Иногда мне казалось, что они похожи, как братья. Баннус всегда смотрел на моего сына с почтением и тяжело воспринял его смерть. Он стал очень суров к тем из нас, кто еще верил в мирный путь реформ. А потом он убил сборщика налогов и ударился в бега. В горах много таких, как он, и к нему постепенно стянулись люди. Наверное, он научился у моего сына говорить. Какое-то время он часто навещал меня, пытаясь убедить в своей правоте. Если бы мать зачинателя движения встала на сторону Баннуса, он наверняка мог бы рассчитывать на более широкую поддержку. Я отказалась, и теперь он относится ко мне без той приязни, которую прежде выказывал. Впрочем, он и сам по себе добился серьезной поддержки, как вы, римляне, знаете.

— Это так, — кивнул Катон. — Но пока бандиты прячутся в горах, мы с ними можем справиться. Есть еще кое-что: я слышал то, что он сказал о какой-то внешней помощи.

— Что? Когда?

— В тот день, когда мы с Симеоном прятались под твоим домом. Я слышал, как ты говорила на улице с Баннусом. Он сказал, что ждет помощи от каких-то друзей.

— Да, вспомнила. Похоже, это его очень радует. Я не поняла, о ком он говорит.

Катон уставился на землю между сапогами, потом ответил:

— Вооружив Баннуса, больше всех выиграют парфяне. Вот чего я боюсь.

— Парфяне? — Мириам взглянула на Катона. — С чего бы Баннусу обращаться к ним за помощью? Они для нас гораздо опаснее, чем Рим.

— Я думаю, ты права, — ответил Катон. — Но, похоже, Баннус ненавидит нас больше, чем кого бы то ни было. По-моему, он придерживается идеи «враг моего врага — мой друг». Он не первый такой в истории. А если так, то вполне может статься, что он поднимет в этих землях восстание, подавлять которое придется всей мощью Рима.

Едва произнеся эти слова, Катон укорил себя за двуличность. Все это было бы правдой, если окажется, что Кассий Лонгин не предатель. Иначе не будет никакой армии, противостоящей Баннусу, только когорты ауксилиариев, разбросанные по гарнизонам вроде Бушира. Если в Сирии не пришлют дополнительные легионы, а Баннус ударит быстро, с присутствием римлян в Иудее будет покончено. Катон не мог поделиться этими мыслями с Мириам. Ее нужно убедить, что Баннус не преуспеет, а принесет огонь и меч ее соплеменникам. Только тогда она постарается всеми силами отговорить Баннуса и тех, кто его поддерживает. Катон решил переменить тему.

— Понятно, Баннус — подстрекатель, а чего же хотите ты и твои люди?

— Баннус не подстрекатель, — тихо сказала Мириам. — Он страждущая душа, чье горе обернулось оружием. Он потерял самого близкого человека и не может простить этого. Вот в чем наше отличие, Катон. По крайней мере, это главное отличие… Мои люди — почти всё, что осталось от истинного движения. Когда Иерусалим превратился в змеиное гнездо, мы решили найти другое место для жилья — подальше от всех. И поэтому пришли сюда. Я не хотела вспоминать о тех, кто отнял у моего сына жизнь… — Губы Мириам дрогнули, она сглотнула и продолжила: — Мы вне их власти и принимаем всех, кто захочет к нам присоединиться.

— Всех? — улыбнулся Катон. — Даже язычников?

— Нет, — согласилась Мириам. — Но у нас есть и такие, кто хочет расширить движение, распространить нашу веру среди других народов. Это единственный способ сохранить наследие моего сына, чтобы оно не ушло за ним в могилу. — Мириам помолчала, ласково проведя рукой по сундучку. — Сейчас эта деревня, по сути, все, что у нас есть. Как ты сказал, это не рай на земле, но мы хотя бы свободны от идей, обращающих людей друг против друга. Так что в каком-то смысле здесь рай, Катон. По крайней мере, был, пока не появились вы с Симеоном.

Катон посмотрел на деревню, где виднелись почерневшие угловые столбы дома Мириам.

— Расскажи про Симеона. Откуда ты его так хорошо знаешь?

— Симеона? — Мириам улыбнулась. — Он был еще одним другом моего сына. Очень близким другом. Я думаю, именно из-за этого не осталось теплых чувств между Баннусом и Симеоном. Они были добрыми друзьями, пока не начали соперничать за внимание Иегошуа. Ближе к концу стало ясно, что мой сын отдает предпочтение Симеону. Он даже придумал Симеону прозвище. Как же он говорил? Ах да — Кифа. — Мириам ласково улыбнулась. — На нашем языке это значит «камень».

— А Баннус знал, что Симеон — любимец твоего сына?

— Боюсь, что да. Похоже, этим отчасти объясняется обида.

— А что стало с Симеоном после смерти твоего сына?

— Какое-то время он пытался поддерживать движение в Иерусалиме. Но священники наняли людей выследить его, убили его жену и сыновей. Симеон сбежал из города и скрылся. Несколько лет назад он снова объявился тут и с тех пор путешествует по этим землям. Он общается с последователями моего сына, хотя здесь я вижу его редко. Не так часто, как хотелось бы. Он добрый человек. Добрый и отзывчивый; надеюсь, когда-нибудь он решит осесть и посвятит себя чему-нибудь. — Мириам улыбнулась.

— Значит, ему можно доверять, — полувопросительно заметил Катон.

Мириам кивнула.

— Ты можешь ему доверять.

— Хорошо. Это мне и нужно было знать. Ну и еще — где прячутся Баннус и его люди?

Мириам резко посмотрела на Катона.

— Я не знаю, где его лежбище, центурион. И даже если бы знала, не сказала. Если я спасла тебе жизнь, это еще не значит, что я на твоей стороне. Я так же не выдам Баннуса тебе, как не выдала тебя ему. Если появится возможность, я всеми силами постараюсь убедить Баннуса и его сторонников прекратить борьбу и вернуться к семьям. Ни я, ни мои люди не участвуем в вашей битве. Прошу тебя, оставь нас в покое.

— Я бы с удовольствием, — тихо ответил Катон. — Вы и так уже достаточно натерпелись. Но дело в том, что я не уверен, удастся ли вам остаться в стороне. В какой-то момент придется выбирать, с кем вы, пусть даже для спасения собственной жизни. Этот момент может настать раньше, чем ты предполагаешь. На твоем месте я подумал бы над этим.

— Ты считаешь, я еще не надумалась? — устало спросила Мириам. — Я думаю об этом каждый день, и все время спрашиваю себя: как поступил бы Иегошуа?

— И?

— Не знаю. Он бы сказал, что не надо участвовать в этой войне. Что мы должны словом бороться за мир. Но что делать, если слов никто не слушает? Иногда мне кажется, что Симеон прав.

— А что он говорит?

— Что иногда не получается бороться словом и приходится воевать.

— Воевать за мир? — Катон улыбнулся. — Не понимаю, как такое может быть.

— Я тоже, — засмеялась Мириам. — Вы, мужчины, не слишком следите за логикой, когда излагаете свою мудрость. В общем, Симеон сказал, что смысл будет, когда время придет.

Катон пожал плечами. Все это звучало, как обычная мистическая чепуха, возникающая каждый раз, когда смешиваются политика и религия. Одно было понятно: Баннус не похож на человека, с которым можно договориться, его столкновение с Римом неизбежно. Сейчас оставалось только подавить восстание и добиться, чтобы Баннус не выжил, чтобы в будущем доставлять новые беды.

Катон поднялся.

— Мне пора. Нужно догнать патруль до темноты. Я только хотел попросить прощения за то, что произошло. Центурион Макрон скоро примет командование Второй Иллирийской когортой. Он проследит, чтобы с твоими людьми обращались по справедливости. Обещаю.

— Спасибо, Катон. Но что будет до тех пор?

— Префект Скрофа продолжит командовать.

— И насилие над окрестными деревнями продолжится?

Катон беспомощно пожал плечами.

— Пока он командует, он волен творить что пожелает. Я постараюсь смягчить удар.

— А почему твой центурион не может сместить Скрофу прямо сейчас?

— Нельзя. — Катон нащупал под туникой футляр со свитком. — Нельзя без должного подтверждения. Оно скоро должно прибыть.

— Тогда лучше помолись, чтобы оно пришло быстро, прежде чем Баннус и его друзья-парфяне поднимут мятеж. Если это случится, тогда да поможет нам бог.

Глава 14

— Мы так и будем стоять и смотреть? — сердился Макрон.

— Конечно, — кивнул Постум. — Мы предложили им нашу защиту — они отказались. В следующий раз дважды подумают, стоит ли отвергать наше предложение.

— В какой следующий раз? — Макрон вытаращился от удивления. — Не будет следующего раза. Их там уничтожат… — Он махнул рукой на дорогу.

Бандиты добрались до малочисленного конвоя. Охранников было безнадежно мало, и становилось ясно, что их разорвут на куски. Погонщики стремительно удирали, бросив верблюдов и драгоценный груз на милость нападавших. Купцы во всю мочь гнали своих верблюдов по дороге в сторону римского кавалерийского патруля. Постум следил за ними с улыбкой.

— Жду не дождусь посмотреть на их лица, когда я скажу им, что цена удвоилась.

Макрон повернулся к нему:

— Что?

— На этом этапе мы удваиваем цену за то, чтобы сопровождать их оставшийся путь. Не беспокойся, они согласятся платить без споров.

— И что тогда?

— Тогда мы принимаемся за дело. Бандиты хватают, что успеют, и удирают; все кончено, а очередной контракт у нас в руках. Через несколько месяцев, командир, ты будешь счастливым обладателем небольшого состояния.

— А если бандиты решат драться?

— Не решат. У нас с ними молчаливое взаимопонимание.

— Что?!

— Подумай, командир. Важно, чтобы угроза была настоящей. Если бандиты видят, что мы следуем позади каравана, они соображают, что мы позволим им провести быструю атаку. Зато если мы вступаем в дело, они знают, что мы не будем преследовать их в пустыне. Никто не несет потерь, и все в прибыли. Единственно, кто теряет, это караванные картели, и когда они в следующий раз пойдут этим путем, заплатят без разговоров.

Макрон затряс головой, не веря своим ушам. Он глядел на караван, где бандиты разобрались с охраной и теперь деловито обшаривали поклажу верблюдов.

— И как долго это продолжается?

— С тех пор, как я появился тут, командир.

— Предшественник Скрофы участвовал?

— Нет, — осторожно признал Постум. — Он не одобрял все это, однако закрывал глаза на тех, кто включился в игру. Я думаю, смог бы его уговорить, если бы он не погиб в засаде.

— Наверняка. — Макрон услышал достаточно. Он вытащил меч и крепко ухватил поводья.

— Что ты делаешь, командир? — тревожно спросил Постум.

— Выполняю свои обязанности! — рявкнул Макрон, вздохнул поглубже и прокричал приказ: — Развернуться в шеренгу!

— Нет! — воскликнул Постум. — Стоять!

— Молчать! Больше ни слова! — воскликнул Макрон и скомандовал солдатам: — В шеренгу!

— Я здесь командую! — настаивал Постум.

Макрон выпустил поводья и кулаком ударил Постума в лицо. Голова центуриона откинулась назад, он вывалился из седла и со стуком грохнулся наземь.

— Нет, больше ты не командуешь, малыш, — удовлетворенно кивнул Макрон и заорал на солдат: — Ну? Чего вы ждете? В шеренгу!

Декурионы, подчиняясь приказу, выстроили два эскадрона в шеренгу. Как только все было готово, Макрон поднял меч, привлекая внимание, и махнул в сторону каравана:

— В атаку!

Лошади тронулись рысью, тут же перейдя в легкий галоп, навстречу приближающимся хозяевам каравана. У тех хватило времени изумиться и испугаться; они торопливо убрали верблюдов с пути атакующей римской кавалерии. Потом Макрон потерял их из виду и сосредоточился на том, что ждало впереди; солдаты с боевым кличем потрясали копьями, надвигаясь на бандитов. Один мерзавец уже удалялся от каравана в пустыню, гоня перед собой нагруженных верблюдов. Когда солдаты достигли хвоста каравана, бандиты осознали опасность и, забравшись на верблюдов, погнали их прочь. Вот они удивились-то, подумал Макрон, когда кавалерия, вместо того чтобы прекратить погоню, бросилась за ними. Он крикнул солдатам, скакавшим позади:

— Вперед! За ними! Не останавливаться!

Центурион хотел, чтобы они поняли приказ, ведь Постум, видимо, приучил их останавливаться, как только они отгонят бандитов от каравана. Солдаты обогнули конец каравана и помчались наискосок по равнине за удирающими грабителями. Жадность обуяла бандитов, и они не бросали угнанных верблюдов с добычей. Макрон улыбнулся. Возможно, они все еще думают, что кавалерия римлян, как обычно, лишь изображает погоню. Скоро они поймут, как ошибались.

Макрон, скачущий во главе строя, оказался на расстоянии полета стрелы до ближайших грабителей, когда те начали понимать опасность. Один из всадников, ведущий нагруженных верблюдов, резко отбросил веревку и погнал своего скакуна к далеким дюнам. Его компаньоны сделали то же самое, отпустив захваченных животных, и в отчаянии помчались прочь от приближающихся солдат. Макрон, не обращая внимания на брошенную поклажу, махнул мечом в сторону закутанных в черное фигур, удаляющихся в открытую пустыню.

— Не отставать! Не дайте им уйти!

До ближних бандитов оставалось немного. Макрон прижал щит к левому боку, а правой рукой взял меч на изготовку. Бандит в черном оглянулся, его глаза расширились при виде приближающегося римского офицера. Грабитель пригнулся и достал из колчана, прикрепленного к седлу, короткий дротик. Верблюд продолжал скакать в сторону пустыни, а бандит прицелился и метнул копье в Макрона, скакавшего совсем рядом. Дротик летел прямо в римлянина. Макрон резко дернул поводья влево, отклонился в сторону и вжал голову в плечи. Дротик просвистел у правого плеча, и бандит с громким проклятием потянулся за следующим. Лошадь Макрона на мгновение запнулась, пытаясь справиться с быстрой сменой направления, и центурион, чтобы удержаться, сжал ногами конские бока и попытался перенести вес вправо. Мощно ударив передними ногами, лошадь выправилась и снова понеслась за бандитами.

Второе копье метнулось навстречу Макрону, нагонявшему врага, и с громким стуком отскочило от щита. На следующее копье у бандита уже не оставалось времени; он выхватил изогнутый клинок и попытался нанести удар в голову Макрона. С металлическим звоном римлянин отбил удар и ткнул острием меча в бок противнику. Меч, пробив темную накидку, вошел в грудь. Бандит захрипел, от удара воздух вырвался из легких; Макрон выдернул лезвие, и враг, проскакав еще несколько шагов, выронил поводья, вывалился из седла на каменистую землю, перевернулся несколько раз и затих. Верблюд, потеряв седока, помчался дальше в пустыню.

Макрон натянул поводья и огляделся. Оставшиеся бандиты в беспорядке неслись прочь. Обернувшись, центурион посмотрел на солдат — ни один не гнал лошадь во всю прыть, и Макрон почувствовал, как внутри все переворачивается от гнева и отвращения. Бандиты уйдут. Да, они не могут похвастаться добычей после нападения на караван, но выживут, чтобы однажды снова напасть — благодаря Постуму и его махинациям.

— Не прохлаждаться! — проревел Макрон. — За ними! Вперед, или я позавтракаю вашими яйцами!

Ближайший солдат старательно изобразил азарт погони, пригнувшись в шее лошади и понукая скакуна, но шансов догнать грабителей осталось мало. Макрон вложил меч в ножны и выпрямился, наблюдая за происходящим. Бандиты быстро исчезали за ближайшими дюнами. Неподалеку погонщики, вернувшись к каравану, пытались успокоить испуганных животных, топтавшихся там, где их бросили. Купцы подбирали с песка брошенную добычу и укладывали в корзины, навьюченные на спины верблюдов.

Услышав стук копыт, Макрон обернулся и увидел центуриона Постума, скачущего к нему по пустыне. В последний момент адъютант натянул поводья, из-под копыт его коня взметнулась туча пыли. Лошадь Макрона отпрянула с испуганным ржанием.

— Что ты творишь? — закричал Постум, указывая на труп грабителя.

Макрон взглянул на убитого и пожал плечами.

— Я делаю твою работу, Постум. По крайней мере, ту работу, которую тебе полагается выполнять.

Постум сжал зубы и ткнул пальцем в Макрона.

— Ты все испортил, Макрон! Я долгие месяцы все устраивал. Все шло как по маслу… А теперь? — Постум снова посмотрел на мертвеца и покачал головой. — Теперь не представляю, что будет дальше. Ведь они ответят. И ты заплатишь за это! — Он с горькой усмешкой повернулся к Макрону.

— Это вряд ли, особенно если в Риме узнают о твоей сделке с ними. — Центурион показал в сторону последних грабителей, уже наполовину скрытых пылью, поднятой их скакунами.

— А с чего ты взял, что доживешь, чтобы выдать нас?

Макрон засмеялся.

— Ты мне угрожаешь? — Он взялся за рукоять меча, в упор глядя на Постума. — Ну, давай, если не слаб поджилками. Доставай клинок.

Постум посмотрел на Макрона, потом покачал головой и хмыкнул.

— Незачем мне с тобой драться. У меня есть могущественные друзья, которые прихлопнут тебя, как мошку.

— Правда? Пусть попробуют.

— В любом случае ты ничего не забыл?

— Чего?

— Ты ударил меня. На глазах у солдат. Как только доберемся до Бушира, я выдвину обвинения. Не сомневайся, ты заплатишь.

— Думай как хочешь. Я освобождаю тебя от командования до конца патрулирования.

— Чьим именем? — самодовольно ухмыльнулся Постум. — Ты ведь не забыл? Пока твои полномочия не подтвердятся, ты не имеешь…

— Да знаю я, — отрезал Макрон. — Но в подобной ситуации это неважно. Во-первых, ты не справился со своими обязанностями. Я мог бы обвинить тебя в трусости, когда вернемся в Бушир. Во-вторых, я второй по званию присутствующий офицер. Если у тебя нет письменного распоряжения, отменяющего мое старшинство, ты ничего не можешь поделать. А у тебя вряд ли есть такой документ, Постум. Нет? Вот не повезло, — улыбнулся Макрон. — Представляю, как тебе досадно.

Адъютант взглянул на Макрона, протестующе открыл рот и снова захлопнул. Центурион победил. То же самое беспрекословное следование правилам, которое стоило Макрону его назначения, теперь отстранило Постума от командования двумя кавалерийскими эскадронами. Макрон собрал все силы, чтобы не расхохотаться: похоже, удача отвернулась от щеголеватого молодого офицера. Он дал Постуму время покипеть и добавил:

— Я продолжу командовать, покуда не вернемся в Бушир. До тех пор ты выполняешь обязанности ординарца. Понятно?

— Ты не имеешь права, — тихо сказал Постум.

Декурионы двух кавалерийских эскадронов прекратили погоню и подъезжали к Макрону и Постуму.

— Обсудишь это с префектом, когда вернемся в Бушир.

— Будь спокоен, обсужу.

Когда подъехали декурионы, Макрон повернулся к ним и объявил о смене командования. Они вопросительно посмотрели на Постума.

— С ним не разговаривать! — рявкнул Макрон. — Я здесь командую! Теперь вы подчиняетесь моим приказам. Центуриону Постуму будет предъявлено обвинение в преступном пренебрежении обязанностями, когда мы вернемся в Бушир. Если не хотите составить ему компанию, примите смену командования. Кто-то сомневается в моих полномочиях? Ну?

Декурионы покачали головами.

— То-то же! Теперь отправьте людей — пусть помогут купцам навести порядок в караване. После этого сопроводим их до Декаполиса. Если случится новое нападение, я не желаю, чтобы ваши солдаты дрожали, как стайка девственниц на Луперкалиях. Я хочу, чтобы они действовали быстро и решительно, или я лично добьюсь, чтобы вас разжаловали. — Макрон одарил декурионов гневным взглядом и закончил: — Понятно выражаюсь?

— Да, командир! — дружно ответили декурионы.

— Хорошо, выполняйте.

Отсалютовав Макрону, они развернули лошадей и порысили к своим эскадронам. Макрон повернулся к Постуму и махнул рукой вслед декурионам.

— А ты чего ждешь? Ступай и помогай наводить порядок.

— Я?

— Да, ты. И отныне обращайся ко мне «командир». Да пошевеливайся, а то я добавлю ко всем обвинениям нарушение субординации.

Постум ударил лошадь пятками и поскакал мимо Макрона к каравану.

Ветеран проводил его взглядом и облегченно вздохнул. Разложение ослабило офицеров. Если бы у них хватило духу противостоять ему мгновение назад, то Макрон отправился бы вслед за предшественником Скрофы. Но у Макрона была власть, и они съежились перед ним, как шелудивые псы. В каком-то смысле центурион даже расстроился. Если они так легко гнутся от гнева начальника, вряд ли они выстоят перед Баннусом и его людьми, когда дойдет до схватки с бандитами на поле боя. Как только подтвердится назначение Макрона на должность префекта Второй Иллирийской, он наверняка займется офицерами серьезнее, чем солдатами. Их следует подтянуть, и срочно, если предстоит противостоять иудейским повстанцам и их союзникам-парфянам.

Следующие четыре дня караван двигался по дороге в сторону Герасы. С двух флангов его сопровождали два эскадрона вспомогательной когорты, и нападений больше не было; когда показались стены города на холме над Галилейским морем, купцы подъехали к Макрону попрощаться.

— Здесь мы вас оставляем, — объявил Макрон. — Вы в безопасности.

— Мы очень благодарны, центурион. — Торговец поклонился и потом взглянул со смущением. — Мы с купцами хотим предложить тебе подарок в благодарность за спасение нашего имущества, а может, и нашей жизни.

— Нет, — твердо ответил Макрон. Он не хотел идти по этой дорожке. Он не кончит, как Постум и большинство офицеров Второй Иллирийской. — Мы выполняли свой долг, подарки излишни. Больше никаких взяток римским солдатам, защищающим караваны на этом пути. С этим покончено. Даю свое слово.

Купец обиженно взглянул на него:

— Ты не понял, центурион. Это наш обычай — предлагать подарок. Если ты не примешь его, для нас это позор.

Макрон посмотрел на торговцев и поскреб щетину на подбородке.

— Прямо-таки позор?

Торговец энергично закивал.

Макрон почувствовал раздражение. Он не умел терпимо относиться к обычаям других народов и не представлял, как выпутаться из этого затруднения. Затем он вспомнил о том, что тяготило его последние несколько дней, и решение нашлось — четкое и полезное.

— Я не приму подарок, — повторил Макрон. — Но я потребую от вас услуги в скором будущем. Когда придет время, где вас можно найти, господа?

— Когда мы завершим дела здесь, то вернемся в Петру, центурион. Нужно готовить следующий караван. Там мы пробудем месяц или два.

— Значит, я отправлю сообщение в Петру.

Макрон смотрел, как торговцы нагоняют цепочку верблюдов, ползущую вверх по склону к воротам Герасы. Он улыбнулся. Если его план выполним, то купцы сыграют в нем главную роль.

Глава 15

На следующий день после выхода отряда центуриона Пармения из Бушира солдаты двигались по холмистой местности в окрестностях Иродиона, тщательно следя за оливковыми рощами, взбиравшимися уступами по склонам справа и слева. Именно такого рода местность предпочитали легкие войска, имевшиеся в распоряжении Баннуса, и Катону было нетрудно представить, какой урон римской колонне может нанести небольшой отряд, вооруженный пращами и дротиками. К счастью, вокруг не было ни следа разбойников, и к полудню колонна достигла селения Бет Машон, окруженного пыльными пальмовыми рощами. Несколько мальчишек, пасущих коз, заметив отряд, погнали животных с пути солдат, а один побежал вперед — предупредить жителей.

Катон взглянул на Пармения:

— Ты не хочешь развернуть строй?

— Зачем?

— А вдруг они готовят сюрприз?

— Да кто, по-твоему, нас встретит, Катон? — устало спросил Пармений. — Отборные парфянские части или вроде того?

— Кто знает…

Пармений горько рассмеялся.

— Тут нет никого, кроме простых крестьян. Поверь мне. Сейчас они перепуганы до смерти и надеются только, чтобы мы не добавили им новых неприятностей. Зря надеются, конечно. Если в таких местах кто-то и появляется, то почти всегда для того, чтобы собрать налоги или устроить еще какую пакость.

— Говоришь так, как будто ты на их стороне. — Катон пристально посмотрел на ветерана.

— На их стороне? — Пармений поднял брови. — У них нет стороны. Они слишком бедны, чтобы иметь сторону. У них нет ничего. Оглядись, Катон. До полного разорения осталось чуть-чуть. Эти люди добывают пропитание из пыли. Для чего? Чтобы выплатить налоги, десятину и долги. А когда сборщики податей, храмовые священники и ростовщики отгрызут свою долю и у обитателей деревни не останется вообще ничего, им придется продавать своих детей. Они в отчаянии, а отчаянным нечего терять, кроме надежды. А если и ее не останется, на кого они бросятся? — Пармений хлопнул себя по груди. — На нас. Мы режем несчастную скотинку, пока не перепугаем их до смерти, а выжившие снова позволят тем же паразитам доить из них все до последнего шекеля…

Он глубоко вздохнул и собрался продолжить, но с досадой покачал головой и захлопнул рот.

— Наболело? — тихо спросил Катон.

Пармений взглянул на Катона и вдруг улыбнулся.

— Извини. Я служу здесь слишком долго. Всегда одно и то же. — Ветеран махнул рукой в сторону деревни. — Удивительно, как они терпят. В других краях люди давно уже восстали бы.

— Так ведь восстали, — ответил Катон. — Мне казалось, что мы для этого и приехали. Разобраться с Баннусом.

Пармений поджал губы.

— Баннус? Он всего лишь один из длинной цепи бандитов. Как только новоявленный вождь наберет достаточно последователей, так и объявляет себя мессией, пришедшим освободить народ Иудеи из наших когтей. — Пармений рассмеялся. — Ни одного не видел, кто не был бы мессией. И будут новые… Честное слово, тошнит от всего этого. Ненавижу это место. Ненавижу этих людей, их нищету и то, что она с ними творит. Эх, выйду в отставку и уберусь из этой дыры навсегда!

— И куда отправишься?

— Лишь бы подальше отсюда. Туда, где хорошая земля и вода, где можно растить урожай не надрываясь. Говорят, в Британии можно получить землю.

— Не уверен, — рассмеялся Катон.

— Ты там был?

— Был. Два года во Втором легионе с Макроном.

— И как там?

Катон задумался.

— В чем-то совершенно не похоже на Иудею. Хорошее место для твоей фермы, Пармений, но люди такие же негостеприимные. Подозреваю, они не скоро смирятся с нашими порядками. Смешно, я оказался на другом конце империи, а мы совершаем все те же ошибки.

— О чем ты?

— Эти иудеи… Их религия не идет на уступки. Прокуратор за прокуратором вынуждены применять силу, чтобы заставить местных принять власть Рима на наших условиях. Та же история в Британии с друидами. Пока они держатся за старые обычаи, а мы насаждаем новые, трудно надеяться на долгий мир в обеих провинциях. Боюсь, ни здесь, ни там ничего хорошего нас не ждет.

— Наверное, ты прав. — Пармений устало пожал плечами. — Похоже, те, кто правит империей, ничему не учатся. — Он взглянул на ближайшие дома. — Однако мы на месте. Займемся делом.

Колонна добралась до окраины деревни, и Катон ощутил знакомый холодок вдоль позвоночника. Узкая улочка вилась между кварталами выбеленных солнцем хижин. Деревня выглядела как и все остальные, которые Катон уже повидал в Иудее. Несколько хозяйств окружали общий двор, где находились резервуар для воды, печь, зерновая мельница, масличный пресс и другие приспособления, позволявшие вести натуральное хозяйство. Большинство домов были одноэтажными, но внутренняя лестница вела на крышу, где устанавливались навесы от солнца. Там, где треснула глиняная обмазка, можно было разглядеть в основании стены базальтовые блоки, обработанные глиной и известью, чтобы не пропускали воду. По размерам деревни Катон решил, что в ней около тысячи жителей, однако, когда он поделился наблюдением с Пармением, ветеран хмыкнул.

— Больше. Гораздо больше. Бедняки живут в дикой тесноте. Земли не хватает. Когда умирает отец, земля делится поровну между сыновьями, и каждое поколение получает участки для возделывания все меньше и меньше и не может позволить себе построить собственный дом.

Колонна вышла по петляющей улочке на широкую мощеную площадь перед большим домом с круглой крышей. Пармений подозвал солдата и отдал ему поводья.

— Это синагога, — вполголоса объяснил Пармений, спешиваясь. — Там я найду священника. Он тут главный — или скажет, кто главный. Оптион! — крикнул ветеран, обернувшись к солдатам.

Младший офицер подбежал и отсалютовал:

— Слушаю, командир.

— Людям можно спешиться. Выставь посты на каждой улице, идущей от площади. Хватит по отделению на каждую. Ясно?

Оптион кивнул и отправился выполнять приказ. Катон соскользнул из седла и отдал поводья солдату.

— Можно пойти с тобой?

— Если хочешь, — удивленно ответил Пармений и, вздохнув, направился к двери синагоги; Катон шел чуть позади. Дверь распахнулась внутрь, и на порог осторожно вышел высокий длинноволосый мужчина в черном одеянии и красной ермолке.

— Кто ты? — спросил Пармений.

— Я священник. — Человек напрягся, стараясь не выказывать страха перед солдатами. — Чего ты хочешь от нас, римлянин?

— Воды нашим людям и лошадям. Потом я буду говорить со старейшинами. Собери их немедленно.

Лицо священника потемнело от высокомерного тона центуриона.

— Вода там, в общем бассейне. — Он указал через площадь на низкий каменный бортик, поднимавшийся на высоту колена от земли. — Твои люди и животные могут пить. А насчет старейшин деревни — это не так просто, римлянин. Некоторые еще на празднике в Иерусалиме. Некоторые работают на своей земле.

Пармений поднял руку, прерывая священника:

— Приведи тех, кого найдешь. Мы будем ждать на площади. Поторапливайся.

— Сделаю, что смогу. — Священник подозрительно прищурился. — Скажи мне, для чего они тебе нужны?

— Узнаешь, — уклончиво ответил Пармений. — Веди.

Священник несколько мгновений смотрел на центуриона, потом кивнул, закрыл за собой дверь синагоги и пошел прочь по переулку, ведущему с площади. Ветеран расслабился, присел на край каменного бортика и отпил из фляжки. Катон, чуть помедлив, последовал его примеру. Солдаты, попрятавшись в скудной тени, тихо переговаривались. Несколько самых любопытных оглядывали площадь, но стоило одному из них сунуться к двери синагоги, Пармений рявкнул:

— Не входить, Кантий! Держись подальше от этого дома.

Солдат отсалютовал и немедленно отошел прочь.

— Что такого особого в этой их синагоге? — спросил Катон.

— Для нас — ничего. Квадратная комната для сборищ. Несколько старых свитков в ящике — и все. — Пармений покачал головой. — Ты представить не можешь, какие иудеи обидчивые. Мне довелось видеть не один бунт, вспыхнувший только из-за того, что кто-то из наших парней переступил порог. — Пармений вдруг строго взглянул на Катона. — Без обид, но ты здесь недолго, еще не представляешь все тонкости. Так что думай, что говоришь и делаешь.

— Обязательно.

Вскоре священник вернулся в сопровождении небольшой группы жителей деревни — в основном стариков, почти все были в длинных рубахах и ермолках. Они, с испугом оглядываясь на солдат, заполнивших площадь перед синагогой, шли за священником к двум римским офицерам. Пармений, холодно глядя на старейшин, пробормотал Катону:

— Говорить буду я. Ты смотри, слушай и учись.

Старейшины и Пармений обменялись короткими кивками, и ветеран обратился к священнику:

— Лучше найти место попрохладней. Куда можно пойти?

— Не в синагогу.

— Это я понял, — коротко ответил Пармений. — Куда?

Священник показал в сторону одного из переулков.

— Гумно подойдет. Идемте.

— Хорошо. — Повернувшись к Катону, Пармений тихо произнес: — Возьми два отделения и следуй за мной.

Катон кивнул и, когда Пармений удалился в сопровождении жителей деревни, ощутил укол беспокойства за ветерана. Хотя он и понимал, что жители деревни очень покорны, все же казалось опасно идти с ними в одиночку. Катон постарался отделаться от этой мысли. Пармений отлично знал местных жителей и понимал, насколько им можно доверять. Подозвав солдат, Катон построил их и поспешил вдогонку за Пармением и старейшинами, которые только что скрылись в переулке, где располагалась укрытая длинным навесом площадка. Пармений, дождавшись прихода Катона с солдатами, приказал:

— Построй их здесь.

Как только солдаты построились, Пармений обратился к местным жителям по-гречески. Без всяких предисловий он объявил об угрозе префекта Скрофы наказать любого, кто предложит помощь и укрытие Баннусу и его бандитам. Местные угрюмо молчали; некоторые шепотом переводили слова на арамейский для тех, кто недостаточно понимал по-гречески. Старейшины внимали безучастно — они вдоволь наслушались подобных угроз от римских офицеров, а до них — от представителей Ирода Агриппы. Как всегда, они оказались зажаты между беспощадными войсками властей и сочувствием к бандитам — таким же, по сути, крестьянам, как и они сами.

Пармений завершил речь, напомнив, что Рим требует не только отказаться от помощи бандитам, но и активно помогать солдатам выслеживать и уничтожать Баннуса и его людей. Все прочее будет считаться помощью и поддержкой разбойникам; наказание последует быстрое и суровое. Пармений помолчал и перевел дыхание, прежде чем перейти к самой сомнительной части своей миссии.

— Чтобы убедить вас выполнять наши требования, центурион Скрофа повелел мне взять пятерых заложников из вашей деревни. — Пармений быстро указал на пятерых мужчин, сидящих ближе всего к Катону и солдатам. — Вот эти. Мы их забираем. Поставь вокруг них охрану.

После слов Пармения над гумном разразился хор гневных голосов; несколько местных вскочили на ноги и бросились к ветерану, выкрикивая что-то ему в лицо. Катон потянулся к мечу, но Пармений невозмутимо стоял на месте и вдруг раскинул руки, заставив ближайших старейшин отшатнуться.

— Вот так-то! — проревел он. — Я вас усмирю!

Деревенские неохотно затихли. Священник, показав на пятерых заложников, произнес:

— Ты не можешь их забрать.

— Могу — и заберу. У меня приказ. С ними будут хорошо обходиться и отпустят, как только Баннус будет уничтожен.

— Но могут пройти дни, месяцы!

— Возможно. Однако с вашей помощью мы покончим с Баннусом рано или поздно.

— Но мы ничего не знаем о Баннусе! — возразил священник, с трудом сдерживая гнев. — Ты не имеешь права хватать наших жителей. Мы пожалуемся прокуратору.

— Делайте что угодно, но эти люди идут со мной.

— А кто будет заниматься их делами? Растить урожай, пока их нет?

— Это твоя проблема, священник, а не моя. — Пармений повернулся к Катону. — Подними их. Возвращаемся к колонне.

Пять заложников, зажатые между двумя колоннами солдат, двинулись на площадь. Священник и остальные старейшины деревни поспешили за римлянами, крича и сердито жестикулируя. Пармений не обращал на них внимания. Катон старался следовать его примеру и глядел перед собой, слушая, как топают за спиной бойцы. Когда они вышли на площадь, остальные солдаты уставились в их сторону, стараясь понять, из-за чего такой шум. Пармений приказал отвести заложников туда, где конюх держал лошадей — его и Катона. Священник торопился сбоку, все еще протестуя, что семьи этих людей пропадут без них. Слова звучали впустую, и Пармений, не слушая священника, выкрикивал приказы готовить колонну к выходу.

Внезапно священник замолчал, уставился за спину Пармения, в сторону синагоги, и, пронзительно завизжав от оскорбления, побежал через площадь. Катон увидел, что дверь синагоги открыта и в полумраке помещения ходят люди.

— Проклятье! — Пармений хлопнул себя кулаком по бедру. — Идиоты!

Он поспешил за священником, Катон побежал следом. Внутри оказалась квадратная комната со скошенным каменным цоколем и четырьмя колоннами по углам, державшими купол. У дальней стены стоял деревянный шкаф, у которого сгрудились солдаты. Дверцы шкафа были распахнуты, и бойцы рылись внутри, вытаскивали оттуда какие-то свитки и разворачивали их — искали что-нибудь ценное.

— Прочь! — закричал Пармений, но слишком поздно.

Священник промчался по полу, выхватил свиток у солдата, стоящего у самого шкафа. Потом закричал от гнева и дал пощечину солдату — Катон узнал того самого, что уже пытался сунуться в синагогу. Пармений и Катон не успели вмешаться: Кантий ударил священника кулаком в лицо, сбив с ног, потом разорвал свиток пополам, швырнул его на пол и плюнул.

— Хватит! — Пармений подбежал и отпихнул солдата в сторону. — Проклятая скотина! Ты не представляешь, что натворил!

Солдат уставился на центуриона, потом показал на священника.

— Командир, ты же видел! Этот гад меня ударил.

— Это ерунда по сравнению с тем, что сделаю с тобой я. Выйти и построиться. Все!

Солдаты убрались. Священник поднялся, потер челюсть и, увидев разорванный свиток, издал ужасный вопль. Побледнев от ярости, он подобрал свиток и с разгневанными криками бросился к двери.

— У нас проблема, — тихо сказал Пармений. — Нужно убираться отсюда как можно скорее. Пошли!

Два офицера подбежали к двери. На площади солдаты молча разглядывали священника, который истерически вопил. Пармений бросил на них сердитый взгляд.

— Чего ждете, уроды? Я приказал строиться!

Солдаты с виноватыми взглядами двинулись к штандартам, торопливо подбирая поклажу и снаряжение; священник продолжал вопить. Старейшины деревни заглянули внутрь синагоги, появились снова, охваченные ужасом, и подхватили гвалт. Катон повернулся к Пармению:

— Заткнуть их?

— Нет. Мы и так уже натворили дел. Уходим.

На площадь стекались все новые жители и торопливо бросались к синагоге. Страдание на их лицах сменялось гневом, они начинали кричать на римских солдат.

— Отправляй! — проревел Пармений.

Но было уже поздно. На улицы, ведущие с площади, выбегали мужчины, женщины и дети. Солдаты сомкнули строй и подняли щиты, с тревогой оглядывая растущую толпу. Потом один из них опустил на землю поклажу и обнажил меч. Другие последовали его примеру и стояли, готовые действовать, как только прозвучит приказ или толпа придвинется слишком близко. Что-то мелькнуло в воздухе, и Катон заметил над толпой камень, опускающийся на строй римлян. В последний момент один из солдат присел и заслонился щитом — камень отскочил в сторону.

Центурион Пармений отступил на шаг к солдатам и обнажил меч. Катон почувствовал, как от гнетущего ощущения внутри все застыло. Положение ухудшалось с каждым мгновением. Если немедленно не восстановить хоть какой-то порядок, площадь вскоре будет залита кровью. Поблизости Катон увидел священника и шагнул к нему.

— Скажи им, чтобы разошлись! — Катон яростно махнул в сторону толпы. — Убери их с площади, или солдаты начнут атаку.

Священник ответил дерзким взглядом, и на мгновение Катон испугался, что тот слишком охвачен гневом. Потом священник огляделся и, похоже, осознал опасность. Он встал рядом с Катоном, поднял руки и бурно замахал, крича что-то жителям. Солдаты угрюмо выжидали, толпа постепенно стихала, и наконец над двумя сторонами повисло напряженное молчание. Катон вполголоса обратился к священнику:

— Вели им освободить площадь. Пусть идут домой, иначе солдаты атакуют.

Священник кивнул и обратился к жителям. Те гневно забурлили, раздались злобные выкрики, толпа согласно заревела. Священник снова начал успокаивать жителей; тогда какой-то человек выскочил из толпы, схватил разорванный свиток и замахал половинками перед лицом священника. Потом злобно взглянул на Катона и плюнул на землю, у самых сапог центуриона. Катон с трудом заставил себя стоять неподвижно и не отвечать.

— Что ему нужно? — спросил он священника.

— Того же, что и всем. Солдата, который это сотворил, — ответил священник. — Того, кто осквернил писания.

— Невозможно. — У Катона не было сомнений, что сделает с солдатом толпа.

— Что происходит? — прорычал Пармений, вставая рядом с Катоном.

— Они хотят солдата, который разорвал их священную книгу.

Пармений хмуро улыбнулся.

— Это все?

— Нет, — вмешался священник. — Некоторые хотят, чтобы освободили заложников. — Он обернулся к толпе. — На меньшее они не согласны.

— Заложников мы оставим себе, — твердо ответил Пармений. — И нашего солдата тоже. Он будет наказан за свои действия, когда мы вернемся в форт. Это я тебе обещаю.

Священник покачал головой и показал на толпу.

— Вряд ли их устроит обещание римлянина.

— Мне плевать. Мы никого не отдадим. Уговори их разойтись, пока мои люди не начали.

Священник пристально посмотрел на римского офицера:

— Вас не выпустят, пока не отдадите солдата.

— Посмотрим, — прорычал Пармений.

Катон кашлянул и указал куда-то над толпой.

— Взгляни наверх.

С крыш окружающих площадь домов на римлян смотрели жители, сжимая в руках пращи — оружие для охоты у иудейских крестьян.

— Видимо, придется пробиваться с боем, — тихо сказал Катон.

— Нет, если отдадите солдата, — настойчиво повторил священник, незаметно кивнув в сторону толпы. — Они требуют этого. И тогда уйдете. С заложниками.

— И позволить разорвать нашего человека на куски? — Катон покачал головой.

— Его жизнь, римлянин, против сотен жизней твоих и моих людей.

Катон не видел выхода из тупика. Значит, будет схватка. Он нервно сглотнул и почувствовал, что сердце забилось быстрее.

— Проклятье, — прошипел сквозь сжатые зубы Пармений. — Придется отдать солдата.

Катон повернулся в изумлении.

— Ты что?! Это невозможно.

— Мы застряли в сердце деревни, Катон. Я уже видел такое в Иерусалиме. Начался бунт, мы загнали жителей в старый город, а они обстреливали нас со всех сторон и сверху. Мы потеряли десятки людей.

— Не смей! — в отчаянии воскликнул Катон.

— Придется. Как сказал священник, одна жизнь против многих.

— Нет! Он всего лишь разорвал свиток. И всё.

— Но не для священника и остальных. — Пармений ткнул пальцем через плечо. — Если не отдадим солдата, придется пробиваться с боем и здесь, и всю дорогу до форта. Как только об этом станет известно, будь уверен — поднимутся все деревни в округе. Баннус за несколько дней соберет целую армию. Или так, или отдать солдата.

Священник кивнул. Катон хотел возразить, но ветеран был прав: не оставалось никакой возможности спасти Кантия, не начав кровавую бойню.

— Хорошо, пусть, — согласно кивнул Катон.

Пармений повернулся к солдатам.

— Кантий! Выйти из строя!

Возникла короткая пауза, затем солдат протиснулся через шеренгу овальных щитов. Он нерешительно подошел к двум центурионам и священнику, который глядел с неприкрытой враждебностью, и встал смирно.

— Командир!

— Ты освобождаешься от обязанностей, солдат. Сдай оружие.

— Командир? — недоверчиво переспросил Кантий.

— Положи щит и отдай мне свой меч. Живо, — резко добавил Пармений.

Чуть помедлив, Кантий опустил щит на землю, вытащил из ножен меч и вручил его, рукоятью вперед, командиру. Пармений сунул клинок под мышку и стукнул жезлом по земле.

— Стоять смирно! Не двигаться, пока не прикажу.

Кантий вытянулся, глядя прямо перед собой и недоумевая, что происходит. Катона охватила болезненная жалость к солдату. Пармений пихнул его локтем.

— Веди колонну. Из деревни — и как можно быстрее. Я догоню.

Катон кивнул, желая оказаться подальше от этого места. Он поспешил к своей лошади, неуклюже вскарабкался в седло и отдал приказ колонне двигаться с площади. Сначала толпа стояла неколебимо, загораживая дорогу, по которой двигались римляне. Всадники во главе колонны постепенно приблизились к молчаливой толпе. Священник прокричал что-то людям, и они с хмурыми лицами подались в стороны, пропуская голову колонны. Катон подождал, когда проедет последний всадник, и занял место впереди штандарта, во главе пехоты.

— А что будет с Кантием? — раздался голос.

Катон резко повернулся и закричал:

— Молчать! Оптион, запиши имя следующего, кто хоть слово пикнет. Его выпорют, как только вернемся в форт!

Солдаты шагали, опасливо посматривая на толпы у обочин. Жители вызывающе глядели в ответ, пылая ненавистью, но не предпринимали ничего опасного. Покинув площадь, Катон старался не смотреть вверх, на фигуры на крышах. Пармений был прав. Начнись схватка — римляне оказались бы, словно крысы в ловушке, под градом камней и не в силах ответить. Катон поежился от этой мысли, потом сел ровнее и стал смотреть перед собой, чтобы не выглядеть испуганным.

Когда колонна оставила деревню, Катон направил лошадь на обочину и приказал центуриону, командующему пехотой:

— Веди их по дороге вон туда. Я подожду Пармения.

— Слушаю, командир.

Солдаты промаршировали мимо Катона. Центурион уставился на деревню. Толпа больше не молчала; хор злобных криков раздавался над площадью, и Катон желал только, чтобы ветеран поторопился и покинул это место. Как раз когда молодой центурион сжал поводья и собрался поскакать на розыски, послышался глухой стук копыт, и из переулка показался Пармений на лошади. Плетеная кольчуга свисала с луки седла, щит был закреплен на ремне. Пармений, с угрюмым лицом, едва заметил Катона и двинулся за колонной, которая ушла еще недалеко. Катон поехал следом. Добравшись до гребня невысокого холма, на который Катон указывал центуриону, оба офицера остановились и посмотрели на центр деревни.

Сначала Катон разглядел только плотную массу темных голов и ермолок; люди с ожиданием смотрели на синагогу. Он тихо спросил:

— Что они сделали с Кантием?

— Я не стал дожидаться развязки. Священник и его люди схватили его, как только я уехал. — Пармений опустил глаза. — Он умолял не бросать его.

Катон не нашелся, что ответить.

Из деревни послышался рев. На крыше синагоги появилась небольшая группа людей в длинных свободных рубахах, в которых ходили местные. В центре корчился человек в красной тунике римского солдата.

— Это Кантий! — крикнул кто-то, и солдаты начали оборачиваться.

— Молчать! — прогремел Пармений. — Заткнуть рты, глаза вперед, продолжать движение!

Вдали послышался тонкий пронзительный крик, и толпа снова ответила ревом. Катон оглянулся и увидел, что Кантию связали руки за спиной и содрали с него тунику. Обнаженный солдат стоял над толпой. Один из местных подобрал что-то с крыши — солнце ярко блеснуло на изогнутом лезвии. Серп, понял Катон. Человек взмахнул серпом и резким движением провел вдоль живота римского солдата. Кровь и кишки брызнули из тела Кантия и выплеснулись на стену синагоги, оставив яркое алое пятно на белой стене. Толпа испустила дикий, восторженный вопль, эхом прокатившийся по склону, и Катон почувствовал, как желчь подступила к горлу.

— Поехали, — хрипло сказал Пармений. — Мы видели достаточно. Едем. Прежде чем стемнеет, нужно добраться до следующей деревни.

— До следующей деревни? — Катон покачал головой. — После этого? Лучше вернуться в форт и доложить Скрофе.

— Почему? Из-за Кантия? Идиот сам виноват, мог бы и сообразить. А у нас по-прежнему есть приказ, Катон. — Пармений резко натянул поводья, разворачивая коня прочь от кошмарной сцены внизу. — Может, теперь солдаты усвоят урок.

Глава 16

— Похоже, мы влипли, — задумчиво произнес Макрон, когда Катон закончил рассказывать ему о патруле по окрестным деревням.

Пармений взял заложников во всех селениях, включая Хешабу, и теперь сорок человек томились в сарае, накормленные и напоенные, но без разрешения выходить. В дни, последовавшие за происшествием в Бет Машоне, Пармений не упоминал о судьбе Кантия и резко пресекал любые попытки Катона заговорить на эту тему. Смерть товарища ожесточила солдат; это сказалось на том, как они вели себя с деревенскими, которые попадались под руку. Меры Скрофы не усмирили местных жителей, а вызвали еще большую ненависть по отношению к Риму. Катон не сомневался, что ряды шайки Баннуса в ближайшие дни увеличатся за счет молодых людей из деревень, где побывал Пармений.

Катон разделся, оставшись в одной набедренной повязке, и старательно счищал с кожи пыль и грязь. Макрон редко видел своего друга столь мрачным.

— Не вижу, чем мы можем помочь, Катон, — заявил старый центурион, глядя в потолок. — Скрофа втянул офицеров в дорожные поборы с караванов; остальные стараются ничего не замечать и падают духом. Солдаты жалуются, что не получают долю трофеев, а Скрофа, похоже, подталкивает местных к открытому бунту. Если это случится, Вторая Иллирийская крепко сядет в лужу — по крайней мере, если командовать будет Скрофа, что, впрочем, надеюсь, ненадолго. Мы со дня на день получим от прокуратора подтверждение моих полномочий.

— Это если сообщение дошло до Кесарии.

— Что ты имеешь в виду?

— Если офицер, которому поручено доставить сообщение, тоже в доле, то, подозреваю, он не будет торопиться, чтобы Скрофу сместили. Послание может пропасть.

— Ну это вряд ли.

— Посмотрим. А если нарочный попал в засаду? А если сообщение дошло до прокуратора, но приказ был потерян на обратном пути?

Макрон приподнялся на локте и уставился на Катона:

— Развлекаешься, чтоб тебя?

— Просто перечисляю возможности. — Катон пожал плечами и промокнул кожу шерстяным полотенцем. — И потом, ты не назвал еще и половины наших проблем.

— Будь добр, просвети меня. Мне тоже не помешает немного развлечься.

— Ладно. — Катон сел на койку напротив Макрона и уперся локтями в колени. — Как ты уже сказал, когорта в плохой форме. Местные жаждут нашей крови. Если Лонгин в самом деле задумал спровоцировать восстание, то он почти добился своего. Мы столкнемся с выросшими силами Баннуса, вооруженными до зубов, без надежды на подкрепление или хотя бы на эскорт, чтобы добраться до безопасного места. Больше всего меня заботит Баннус. Сейчас он вожак разбойников, но если сумеет собрать силу, достаточную, чтобы бросить нам вызов, то объявит себя мессией. Разумеется, он просто очередной претендент на это звание, однако если он обзаведется многотысячной армией, снабженной парфянским оружием и доспехами, то будет выглядеть убедительно в глазах иудеев. А восстание, распространившись за пределы округи, охватит всю Иудею.

— Да конечно! — Макрон расхохотался. — Брось, Катон, этого не будет.

— Почему?

— У них нет ни единого шанса. Кучка крестьян и пастухов против профессиональных солдат? Вспомогательные когорты легко распугают кучку крестьян и приведут местных жителей в чувство. Даже если они замышляют восстание, то сообразят, что сирийские легионы у них на пороге. Сколько бы ни было мятежников, им не сравниться с легионами. А если местные проявят строптивость — легионы налетят и втопчут их в пыль.

— Да, — согласился Катон. — Я уверен, что им это известно…

— Но?..

— Не знаю. — Катон нахмурился. — С того момента, как мы появились в этой провинции, у меня чувство, что мы в трутнице. От малейшей искры все полыхнет, и Иудея покроется пожарами. Если окажется, что подозрения Нарцисса обоснованны, тогда никакой помощи из Сирии не будет.

— Да. Но Баннус и его ребята этого не знают.

— Точно? — Катон поднял голову. — Не уверен.

Макрон фыркнул.

— А теперь что придумал? Что Лонгин заключил сделку с каким-то полудиким варваром-бандитом, прячущимся в холмах? Тебе не кажется, что это за уши притянуто?

— Не совсем, — устало ответил Катон. — Если Баннус узнает, что Лонгин откажется выступать, то поднимет восстание, зная, что противостоять мятежникам будут только вспомогательные когорты. Этого достаточно, чтобы подтолкнуть его к действиям. А Лонгин, получив восстание, может оправдать просьбу о подкреплении. Оба получат то, чего хотели. Совпадение? Вряд ли.

Макрон помолчал.

— Римский генерал идет на сделку с бандитом… Ужасно даже подумать.

— Нет. Обыкновенная политика.

— Но как Лонгин связывается с Баннусом?

— Должен быть какой-то посредник. Опасная работа, конечно, но за хорошую цену Лонгин наверняка найдет кого-то, кто отыщет Баннуса и даст понять, что легат обещает не вмешиваться. Тогда останется только подтолкнуть местных к восстанию, а Скрофа с Постумом великолепно потрудились, чтобы раздуть пожар недовольства.

— Раздуть пожар недовольства? — Макрон улыбнулся. — Ты тайком стихи не сочиняешь?

— Просто выражение такое. Макрон, не отвлекайся. — Катон собрался с мыслями и продолжил: — Я не уверен, что сам Лонгин точно понимает, чему потворствует. Похоже, Баннус связался и с парфянами. Думаю, они обещали ему оружие для его людей. Конечно, они в этом не признаются. Все, что им удастся сделать, чтобы расшатать власть Рима на Востоке, входит в одну большую игру, обычную для парфян. Однако если они узнают о договоренностях Баннуса с Лонгином, то сразу увидят возможность поквитаться с Римом раз и навсегда. Как только Лонгин покинет Сирию с восточными легионами за спиной, руки у Парфии будут развязаны. И если они не станут медлить, то захватят Сирию, Армению, Иудею, Набатею, а может, даже и Египет. — Глаза Катона расширились, когда до него дошел смысл его собственных слов. — Египет! Если они захватят его, то наложат лапу на житницу, которая кормит Рим. Они смогут вынудить Рим к миру на любых условиях, какие пожелают.

— Остынь! — Макрон поднял руку. — Ты гоняешься за призраками. Вспомни, Катон, ты же просто перечисляешь возможности. — Центурион улыбнулся. — Еще очень далеко до того, чтобы положение стало угрожающим для Рима.

Катон не удержался от улыбки, сообразив, куда завели его собственные рассуждения. Тем не менее ставки слишком высоки, а времени, чтобы принять меры, совсем мало. Пока не придет подтверждение о назначении Макрона префектом Второй Иллирийской, два офицера мало что могли предпринять — только наблюдать, как разворачиваются события.

— Верно. Буду думать о том, что происходит здесь и сейчас.

— Пока что это самое лучшее.

Катон кивнул, достал свежую тунику и натянул ее через голову.

— А ты? Как прошел патруль с Постумом?

— Не считая мелкой стычки с грабителями, я разобрался в маленьких шалостях, которыми занимаются Скрофа и большинство его офицеров. Они взимают с набатейских караванов дорожные поборы — простые и незамысловатые. Они принуждают владельцев караванов платить, а иначе на караван нападают грабители и скрываются с добычей. Постум любезно предложил мне войти в долю. Нужно ли говорить, что я вежливо отказался, хотя соблазн был велик.

— Представляю.

— Так или иначе, у меня появилась идея, как положить конец их жульничеству. Но сначала я должен принять командование и связаться с людьми в Петре.

Катон с любопытством поглядел на друга:

— Всего несколько дней тут, и уже дела с местными. Я в восторге.

— Разумеется. — Макрон был доволен собой. — Давненько у меня не возникало такой идеи. Жду не дождусь посмотреть на лица грабителей, когда они попробуют напасть на следующий караван, который пойдет по нашей земле.

Макрон продолжал улыбаться, и Катон в конце концов сдался:

— Ладно. Я заинтересовался. Сделай одолжение, объясни свой блестящий план!

Раздался громкий стук в дверь, и Катон, досадливо покачав головой, крикнул:

— Войдите!

Дверь распахнулась. Вошел один из писарей Скрофы, встал смирно и отсалютовал Макрону.

— Префект ждет тебя в штаб-квартире немедленно.

Центурионы обменялись взглядами, и Макрон ответил:

— Хорошо. Придем, как только центурион Катон закончит одеваться.

— Командир! — писарь нахмурился. — У меня приказ позвать только тебя.

— Ты позвал. А дальше я сам разберусь. Иди.

— Да, командир. — Писарь отсалютовал и повернулся к выходу.

Катон посмотрел на Макрона:

— В чем дело?

— Думаю, Скрофа хочет разобраться с разногласиями, возникшими у нас с центурионом Постумом во время патрулирования.

Катон не смог скрыть раздражения:

— Прекрасно. Опять драка?

— Вроде того. Постум очень хотел сравнять счет, как только вернемся в форт. Видимо, решил действовать по официальным каналам. Пожалуй, ты мне понадобишься как свидетель.

Префект Скрофа был не один, когда Макрон и Катон появились в его кабинете. Постум стоял позади и чуть сбоку от командира. Оба повернулись навстречу вошедшим.

— Давно пора, — резко сказал Скрофа. — А что здесь делает центурион Катон? Я его не звал.

— Я попросил его, — ответил Макрон. — Мы явились, как только получили сообщение.

Скрофа несколько мгновений смотрел на Макрона:

— Пока я префект Второй Иллирийской, я старший в форте. Так что ты подчиняешься мне, центурион Макрон.

— Это справедливо, командир. — Макрон наклонил голову. — То есть пока ты префект.

Скрофа поджал губы, пытаясь справиться с приступом гнева, вызванного ответом Макрона. Потом глубоко вздохнул и продолжил:

— Очень хорошо. Я думаю, мы прекрасно друг друга поняли. Но я бы на твоем месте не торопился заменять меня. Еще какое-то время.

Постум кашлянул.

— Командир, я уверен, что центурион Макрон прекрасно знает порядок. Может, мы займемся действительно важными делами?

— Что? — Скрофа раздраженно взглянул на подчиненного. — Впрочем, ладно. — Он снова повернулся к Макрону и, собравшись, заговорил более официальным тоном: — Центурион Постум подал официальную жалобу о твоем поведении в связи с тем, что имело место во время патрулирования.

Макрон не удержался от короткой улыбки в ответ на напыщенный слог префекта и тяжеловесные формулировки.

— Что смешного, центурион?

— Ничего, командир.

— Что ж, ты ударил центуриона Постума в присутствии его солдат, а потом захватил командование и приказал атаковать каких-то арабов, препятствовавших продвижению каравана.

— Препятствовавших продвижению… — Макрон не удержался от смеха. — Отличный подбор слов, центурион Постум. Если хочешь сказать, что я принял командование твоими солдатами, чтобы спасти караван от грабителей, потому что ты этого не сделал, — тогда да, я согласен с твоим заявлением.

Постум, задрав подбородок, ответил:

— Слова неважны. Дело в том, что я был законным начальником этих солдат, а ты узурпировал мою власть.

— Потому что ты не справился со своими законными обязанностями. — Макрон ткнул в Постума пальцем. — Ты бы сидел на заднице и позволил грабителям уничтожить караван.

— Это несущественно для обвинений, которые я выдвинул против тебя.

— Несущественно? — Макрон рассмеялся. — Именно по этой причине мне пришлось принять командование.

— А избиение коллеги-офицера? — вмешался Скрофа, нависнув над столом. — Это как? Ты отрицаешь?

— Нет. И я сделал бы это снова, — отрезал Макрон. — И не зря. В общем, если действительно хотите попробовать, я с радостью предстану перед настоящим военным трибуналом в Риме. Мое право — требовать этого, вы прекрасно знаете. Итак, префект, желаешь продолжать эту глупость?

Скрофа мгновение разглядывал Макрона, потом расслабленно откинулся на спинку кресла и выдавил улыбку.

— Вряд ли это необходимо, центурион Макрон. Я просто хотел уведомить тебя о дисциплинарных обвинениях, которые могут быть тебе предъявлены. Правильно или нет, но ты допустил серьезные нарушения военного кодекса, и в моей власти отдать тебя под трибунал. При желании я мог бы провести его в сокращенной форме, здесь в форте.

— Мог бы, — согласился Макрон. — Но и я мог бы настаивать на своем праве подать прошение императору на слушание в Риме. Думаю, мы оба понимаем, как может все обернуться, учитывая, что за дела тут творятся.

Это был тупик, и всем это было ясно. Все молчали, затем Скрофа снова заговорил в прежней умиротворяющей манере:

— В этом нет необходимости, центурион. Давай согласимся, что ты вел себя неподобающе, и ты пообещаешь не допускать впредь подобных нарушений военного кодекса. В конце концов, мы же не хотим, чтобы ты принял командование когортой, имея за плечами неприятные разногласия, так? — Скрофа улыбнулся. — Далее, я могу понять, что ты, возможно, видишь вещи не так, как мы. Ты и центурион Катон недавно появились в провинции и не привыкли к тому, как здесь делаются дела. Думаю, центурион Постум согласится, что чересчур бесцеремонно пытался познакомить тебя с мероприятиями в отношении караванов, проходящих по землям, которые охраняет Вторая Иллирийская.

— Это мягко говоря, командир.

Скрофа весело рассмеялся и облизал губы.

— Могу заверить тебя, в этом нет ничего необычного. Так поступают все подразделения на этой границе.

— У меня иные представления, командир, — вмешался Катон. — Мне сказали, что такие… э… ваши мероприятия начались только после появления в форте центуриона Постума.

— Это какая-то ошибка, — объяснил Постум. — Я исправил положение дел в интересах офицеров когорты.

— Естественно, — улыбнулся Макрон. — Все ради других, центурион Постум.

— Если я служу своим интересам, так же как и интересам императора, то не вижу в этом вреда.

— Сомневаюсь, чтобы набатейские караванные картели согласились с тобой.

Постум пожал плечами.

— Они соглашаются.

— У них нет выбора, — отметил Макрон. — Они платят, или ты оставляешь их на милость пустынных грабителей. Вряд ли это помогает скрепить добрые отношения между Набатейским царством и Римом. Будь я подозрительным, я бы решил, что вы намеренно подрываете и наши отношения с Набатеей, и спокойствие на землях вокруг форта.

На лице префекта мелькнуло тревожное выражение, и он быстро взглянул на подчиненного, ища поддержки.

— Что ты имеешь в виду, центурион Макрон?

— Человек со стороны может подумать, что вы нарочно пытаетесь подорвать безопасность этих земель.

Катон, стоящий у плеча Макрона, вздрогнул. Его друг был близок к тому, чтобы выдать их истинную миссию. Он слегка ткнул в пятку Макрона мыском сапога. Ветеран бросил на приятеля испепеляющий взгляд и снова повернулся к Скрофе.

— Ну и по какой же причине я бы так поступил? — фальшиво рассмеялся префект.

— Узнаем. И скоро, — тихо ответил Макрон. — Как только я приму командование, то приложу все силы, чтобы раскрыть ваши игры, и, может быть, сам проведу сокращенный трибунал.

— Хорошо, что напомнил. — Скрофа откинулся на спинку кресла и, сложив ладони, переплел пальцы. — Наверное, нужно было раньше сказать. Послание из Кесарии появилось в форте совсем недавно. Его доставил ваш проводник, Симеон. Видишь ли, прокуратор решил, что запрос на подтверждение твоего назначения не входит в его юрисдикцию, и переслал его легату Сирии. Боюсь, это значит, что мы не скоро узнаем новости. А пока я обязан оставить командование когортой за собой, — с притворным сочувствием заметил префект. — Признаюсь, я не меньше твоего расстроен отсрочкой, но уверен, что Кассий Лонгин немедленно займется решением этого вопроса.

— Это уж наверняка, — пробормотал Макрон. — А где Симеон? Я хочу поговорить с ним.

— Я оставил его при себе — хороший проводник всегда пригодится. Тебе ни к чему его видеть. По крайней мере, пока. Тем временем оставайтесь в своих квартирах.

— В своих квартирах? Ты сажаешь нас под арест?

— Пока нет. Но посажу, если вы будете доставлять мне новые беспокойства. Центурион Постум поставит охрану у ваших квартир.

Макрон повернулся к Катону с хмурой улыбкой:

— Я приехал сюда, чтобы стать префектом когорты. Вместо этого я, похоже, стану пленником.

— Можете идти, — резко завершил разговор Скрофа. — Постум, проследи, чтобы их отвели в квартиры и содержали там.

Адъютант ухмыльнулся:

— С удовольствием, командир.

Глава 17

Постум поместил обоих центурионов в одну комнату, чтобы их было легче сторожить. Макрон терпел первые дни заключения достаточно спокойно, а Катон, изнывая от бездействия, сидел у окна и глазел на стены форта. Вокруг жизнь текла размеренно и неторопливо: посты сменялись через равные промежутки времени, солдаты вставали на рассвете, час занимались муштрой, потом отправлялись на завтрак. Потом — снова муштра, пока солнце, поднявшись высоко, не обрушивало на форт и окружающую пустыню невыносимый жар. Тогда солдаты прятались в тень — оставались только часовые, охраняющие стены в знойной духоте, от которой даже ящерицы спасались, цепляясь за стены в поисках тени и ожидая, когда пройдут душные полуденные часы.

Дважды в день охранники приносили еду и с готовностью выполняли требования по поводу еды и питья, поскольку центурионы официально не считались арестованными. Пока. Окно комнаты выходило в узкий проулок между штабным зданием и одноэтажным лазаретом. Катон подумывал спрыгнуть в проулок и сбежать из-под стражи, но понял, что это бессмысленно. Чего они добьются? Из форта им не уйти, а любая попытка покинуть комнату даст Скрофе повод бросить их в клетку. Так что Катон, с растущим чувством досады и беспокойства, сидел у окна и обдумывал положение.

Размеренно шли дни; патруль вышел из форта и промаршировал в легком облачке пыли, которое можно было еще некоторое время видеть за приземистыми башенками главных ворот.

Еще через несколько дней, когда солдаты когорты прятались от полуденного солнца, Катон сидел у окна, уперев подбородок в кулаки и уставившись на далекие предгорья, где начиналось вади, ведущее к Хешабе.

— Центурион… — произнес тихий голос.

Катон встрепенулся и обернулся к Макрону:

— Слышал?

Его друг крепко спал на своей койке.

— Центурион, я здесь, внизу.

Катон осторожно высунулся из окна и увидел Симеона, прижавшегося к стене. Проводник помахал рукой и приветственно улыбнулся.

— Симеон! Что ты здесь делаешь?

— Ш-ш! Не так громко. Нам нужно поговорить. Лови.

Проводник прицелился и метнул веревочную петлю, которую Катон неуклюже поймал и стал искать, к чему можно привязать веревку.

— Погоди, — попросил он Симеона, подошел к Макрону и потряс друга за плечо.

Макрон шевельнулся, потом резко сел, моргая.

— Что? Что случилось?

— Молчи, — тихо сказал Катон и сунул ему веревку в руки. — Держи.

Макрон недоуменно посмотрел на веревку.

— Это зачем?

— Просто тяни — помоги мне.

Катон вернулся к окну и кивнул в проулок, потом ухватился за веревку, упершись ногой в подоконник. Макрон почувствовал, как напряглась веревка, и вцепился в нее мощными руками — кто-то карабкался по наружной стене, кряхтя от усилий. Чьи-то пальцы вцепились в подоконник, и Симеон, подтянувшись, ввалился в комнату.

— Какого хрена ты тут делаешь? — спросил удивленный Макрон.

Симеон бросил тревожный взгляд на дверь и прижал палец к губам.

— Говори тише, центурион.

— Извини, — прошептал Макрон и пожал запястье проводнику. — Рад тебя видеть! Я устал от этих болванов, что носят нам еду. Что происходит?

— Я пытался с вами поговорить, когда доставил послание прокуратора в форт, но префект на следующий же день отправил меня по окрестным деревням узнать новости о Баннусе. Я вернулся только сегодня утром.

— Ну? — Катон вопросительно поднял брови. — И как настроение в деревнях?

— Не очень. Я шел пешком — якобы с праздника в Иерусалиме, — но ко мне относились с подозрением. Те, кто вообще соглашался отвечать, много не болтали. Похоже, силы Баннуса растут день ото дня. Говорят, он пообещал доказать жителям, что римлян можно победить. Уже ходят слухи, что он пророк. Или даже мессия. И что у него есть могущественные союзники, которые помогут смести римлян с наших земель и сбросить в море.

Катон сердито кивнул. Именно этого он и опасался. Время уходит, окрестности Бушира могут полыхнуть восстанием в любой миг. Римлянин пристально взглянул на проводника.

— Зачем ты вернулся в форт?

— Меня послал центурион Флориан, велел присмотреть за вами и убедиться, что вы в безопасности.

— В безопасности? — Макрон хохотнул и обвел рукой комнату. — Уж мы-то в полнейшей безопасности, взаперти… Нам не грозит никакая беда. Если только не начнется восстание. А тогда нам, конечно, крышка. Симеон, извини, один момент…

Макрон повернулся к Катону и сказал на латыни:

— Пора пускать в ход твой свиток.

Рука Катона машинально потянулась к кожаному ремешку на шее; Симеон с любопытством глядел на центурионов.

— Нет, рано, — возразил Катон. — Как только мы его предъявим, наша миссия здесь станет ясна. Лонгин поймет, что к чему, и поспешит замести следы.

— Это если он замешан в чем-то, — напомнил Макрон. — Послушай, если он замышляет что-то против императора, что мы теряем? Лонгин станет паинькой, прекратит плести заговоры против Клавдия и остаток своих дней проведет с оглядкой, ведя себя как образцовый гражданин. Чем дольше мы тянем с твоим документом, тем меньше возможностей удержать под крышкой все, что тут заваривается. Нужно брать командование над Второй Иллирийской сейчас же. Необходимо найти Баннуса и раздавить его, прежде чем он наберет достаточно сил, чтобы уничтожить нас и поднять мятеж. Пусть мы потеряем шанс доказать, что Лонгин — предатель, зато не допустим открытого восстания в Иудее.

Катон, глядя на друга, оценивал доводы Макрона. В его словах был смысл, даже если они не сумеют выполнить главный план Нарцисса и раскрыть заговор в сердце восточной провинции.

— Хорошо, — кивнул Катон. — Но как? Нельзя же показать свиток Скрофе и велеть ему убираться.

— Почему?

— Представь, что он не подчинится, бросит нас в клетку, а документ уничтожит.

— Тогда нужно все проделать при свидетелях.

— Но как? И здесь, и в его кабинете мы окажемся с глазу на глаз.

— Верно. — Макрон нахмурился, потом щелкнул пальцами. — Отлично, скажем другим офицерам, чтобы пришли на встречу.

— Как? — Катон обвел рукой комнату. — Нас стерегут.

Макрон кивнул в сторону Симеона.

— Он передаст. Расскажет офицерам. Тем, кого еще не купил Скрофа. Начиная с Пармения.

— Это сработает, — согласился Катон. — Но как Пармений узнает, когда начинать?

— Симеон проследит. Мы скажем охране, что хотим поговорить со Скрофой. Как только нас выведут отсюда или Скрофа выйдет из штаб-квартиры и направится сюда, Симеон приведет Пармения и остальных к нам. Когда появятся свидетели, мы достанем императорский документ и дадим пинка под зад Скрофе.

— Прекрасно. — Катон поскреб подбородок. — Ты получишь управление когортой, и что дальше?

— Покончим с Баннусом.

— Для этого нужно больше людей.

— Что ж, попросим Лонгина о подкреплении.

— С чего бы ему хоть как-то помогать нам?

— Поверь мне, — улыбнулся Макрон, — очень даже есть с чего. Если Лонгин узнает, что Нарцисс пристально следит за ним, он захочет доказать верность императору всеми способами.

— Верно. Но нам нужны легкие войска, кавалерия и все прочее. Тяжелая пехота ни к чему. Лонгин наверняка пришлет бойцов из вспомогательных когорт. И потом, думаю, можно попросить помощи у других гарнизонов. — Катон повернулся к проводнику и снова перешел на греческий: — Симеон, ты говорил, у тебя родственники в Набатее? В Петре?

— Верно.

— Они сопровождают торговые караваны в Аравию?

Симеон кивнул.

— Можно уговорить их помочь нам против Баннуса? В конце концов, его люди нападают на караваны отсюда до Декаполиса.

Проводник цыкнул зубом.

— Трудно сказать. Из-за префекта Скрофы Вторая Иллирийская заслужила дурную славу в Петре. Многие купцы остались бы довольны, если бы гарнизон Бушира разрушили.

— Значит, нужно снова завоевать их дружбу.

— Легче сказать, чем сделать, — улыбнулся Симеон. — Слов будет маловато, центурион. Их можно убедить только делами.

— Ага! — Макрон потер руки. — Будут им дела. У меня есть идея насчет караванов — как заставить разбойников впредь держаться подальше.

Катон и Симеон выжидательно посмотрели на него.

— Не всё сразу, — улыбнулся Макрон. — Во-первых, нужно разобраться с префектом Скрофой. Пора сказать ему словечко. Но сначала тебе, Симеон, придется кое-что для нас сделать.

Макрон понизил голос и начал излагать план.

Постум постучал в дверь.

— Входите! — раздался голос префекта.

Задвижка поднялась, и дверь распахнулась, впуская Постума, а за ним — центурионов Макрона и Катона. Они прошагали к столу Скрофы. Постум остановился на почтительном расстоянии, центурионы последовали его примеру. Адъютант, переглянувшись со Скрофой, многозначительно коснулся меча.

— Макрон и Катон, как приказано, командир.

— Благодарю, Постум.

— За дверью четыре солдата, командир.

— Я уверен, они не понадобятся, но не отсылать же их прочь, раз уж пришли. Итак… — Скрофа выпрямился в кресле. — Что все это значит? Что такое важное я должен услышать?

Макрон взглянул на Катона, и тот едва заметно кивнул в сторону окна, выходящего на двор. Форт безмятежно грелся на солнышке. Макрон откашлялся и заявил:

— Нам нужно обсудить ситуацию.

— Какую ситуацию?

— Э… касательно командования когортой. — Макрон тянул время, нарочно говорил неспешно, словно тщательно взвешивал каждое произнесенное слово. — То есть речь идет о правильной церемонии… э… передачи власти от нынешнего командира и о принятии командования назначенным командиром… э… мной. Как-то так… командир.

— Давай к сути, центурион, — нетерпеливо отрезал Скрофа и выставил палец в сторону Макрона. — Не трать мое время. Говори толком. Скажи, с какой стати я должен прерывать дневной отдых, чтобы слушать тебя, или я немедленно отправлю вас обратно.

— Хорошо, — кивнул Макрон. — Я скажу. Твое командование когортой закончено. Задержание меня и моего товарища незаконно. Дорожные поборы, которыми вы занимаетесь на караванных путях на твоей территории, — нарушение долга и злоупотребление положением, за что я еще выдвину обвинения против тебя и центуриона Постума, как только приму командование Второй Иллирийской. — Макрон замолчал, перевел дыхание и бросил взгляд в окно. Двор оставался пуст. Центурион глубоко вздохнул и продолжил: — Более того, к обвинениям против тебя я добавлю, что ты с помощью провокаций сознательно подверг опасности мир в римской провинции Иудее и…

— Молчи! — прервал Скрофа. — Это бессмыслица!

— Я еще не договорил.

— Этого достаточно. Центурион Постум!

— Командир!

— Отведи этих двоих обратно в квартиры. И больше не позволяй им тратить мое время.

— Слушаюсь, командир.

Катон с нарастающим беспокойством следил за разговором, чувствуя, как учащается пульс, и понял, что пора действовать. Ему не хотелось себя выдавать, но иного выхода не было.

— Погодите!

Он зацепил кожаный ремешок на шее и вытянул из-под туники футляр со свитком.

— Это еще что? — спросил Скрофа.

Катон открыл крышку футляра и достал пергаментный свиток. Подойдя к столу, развернул документ и разгладил на поверхности, чтобы префекту было удобнее читать.

Скрофа немедленно узнал императорскую печать и удивленно взглянул на Катона. Центурион постучал по документу.

— Читай, командир.

Префект ознакомился с полномочиями, которыми Нарцисс наделил Макрона и Катона, а Постум, обойдя стол, уставился на документ через плечо начальника.

Катон, дождавшись, пока Скрофа закончит изучать написанное, нарушил молчание.

— Как видишь, мы имеем право действовать именем императора во всех землях, подвластных Риму, включая провинции Иудея и Сирия. И теперь мы применяем наше право в соответствии с данными полномочиями. — Катон перевел дух и продолжил: — Ты освобождаешься от командования Второй Иллирийской когортой.

Скрофа, ошарашенный, оторвал взгляд от пергамента.

— Не смей так со мной разговаривать!

Макрон с улыбкой навис над столом и постучал по документу.

— Прочти еще раз, малыш. Мы можем действовать, как пожелаем. Делать все, что пожелаем. А теперь, гражданин, буду тебе благодарен, если ты освободишь мое кресло. У меня дела. И дел по горло — благодаря тебе.

Скрофа не слушал. Его глаза перечитывали написанное, словно там что-то могло измениться. Центурион Постум выпрямился и рассмеялся.

— Документ поддельный. Вы двое его изготовили, пока кисли в своих квартирах.

— Неужели? — Макрон покачал головой и улыбнулся. — Взгляни на печать, Постум. Тебе она должна быть хорошо знакома.

— А я настаиваю, что это подделка. Если вы двое надеетесь что-то тут изменить, то вы глупее, чем я думал.

Со двора послышались голоса. Катон поспешил к окну и посмотрел вниз. Вслед за Симеоном центурион Пармений и еще несколько офицеров прошли под аркой. Симеон посмотрел наверх и помахал рукой. Из проулка между казармами появились еще офицеры, направляясь к квартире префекта. Катон почувствовал, как гнетущее напряжение, скопившееся в животе, начало отпускать. Он взял документ со стола и, прежде чем Скрофа и Постум опомнились, развернул пергамент в окно так, чтобы его видели люди внизу.

— Офицеры! По приказу императора Клавдия и Сената Рима префект Скрофа смещен с командования Второй Иллирийской когортой. С этого момента командир когорты — центурион Макрон. А теперь сделайте одолжение, присоединитесь к нам в кабинете префекта Макрона.

После краткого замешательства, к огромному облегчению Катона, офицеры прошаркали в главные двери здания. Скрофа застыл, словно громом пораженный. Постум мгновенно просчитал последствия происходящего, и страх исказил его симпатичные черты. Макрон расхохотался, не в силах сдержать радостного возбуждения: ему удалось взять реванш у префекта и его помощника. Он потянулся к Постуму и хлопнул того по груди.

— Ну и кто теперь глупее, а?

Глава 18

Главный зал штаб-квартиры заполнили офицеры, свободные от дежурства; собрались все центурионы, декурионы, оптионы и знаменосцы Второй Иллирийской когорты. Старшие офицеры заняли кресла и скамьи в центре зала, остальные толпились вдоль стен. Люди переговаривались вполголоса, и Катон заметил напряженное выражение лиц. Еще и часа не прошло с того момента, как они с Макроном предъявили императорский документ и сместили префекта с должности. Всевозможные слухи захлестнули форт, пока офицеры собирались в штаб-квартире. Катон улыбнулся. Очень скоро они точно узнают, что произошло. Вот только примут ли? Скрофу и Постума поместили в клетку в подвале здания; на охрану поставили отделение надежных солдат, которых отобрал центурион Пармений. Арестованным запрещалось выступать против нового командира и общаться с кем-либо из офицеров и солдат когорты. Макрон особенно на этом настаивал, когда отдавал приказы Пармению.

— Как настроение? — тихо спросил Макрон из-за спины. Катон обернулся и увидел друга в нескольких шагах по коридору — вне поля зрения ожидавших в зале. Макрон держал в руке свернутый свиток и постукивал им по бедру.

Катон прикрыл рукой рот и пробормотал в ответ:

— Больше любопытства, чем недовольства. Вряд ли мы столкнемся с сильным сопротивлением.

— Хорошо. — Макрон пожал плечами и глубоко вздохнул. — Давай уж быстрей покончим. Можешь объявлять.

Катон шагнул в комнату и, став по стойке «смирно», объявил:

— Старший офицер!

Разговоры мигом стихли, и подбитые гвоздями сапоги зашуршали по плитам пола — офицеры поднялись и застыли, выпрямив спины, словно древки копий. Когда все затихли и замолкли, Макрон вошел в зал и промаршировал к помосту у задней стены, с которого обычно командир когорты обращался к подчиненным. Макрон заметил удивленное выражение на некоторых обращенных к нему лицах и с трудом удержался от улыбки, которая выдала бы охватившую его нервную дрожь. Сухость во рту и тошнота оказались новыми впечатлениями для Макрона, и он, потрясенный, осознал, что боится. Это было хуже, чем столкнуться со стаей вооруженных до зубов варваров, отчаянно жаждущих его крови. Он привык командовать центурией легионеров или разношерстным отрядом местных рекрутов, но эти офицеры, крепкие профессионалы — такие же, как они с Катоном, — знают свое дело и будут оценивать Макрона по полной.

Макрон сглотнул, прочистил горло и скомандовал:

— Вольно!

Эхо прокатилось по залу — громкое, словно команда над плацем. Старшие по званию заняли свои места, все мгновенно расслабились и с ожиданием повернулись к Макрону.

— Сразу скажу, я знаю, что ходят самые дикие слухи, так что объясню все напрямик. Гай Скрофа отстранен от командования когортой. Люций Постум больше не центурион и не адъютант. На этот пост назначен центурион Катон, а я теперь префект. Это совершено в соответствии с властью, которой наделил меня император Клавдий. — Макрон поднял документ и развернул его, держа так, чтобы собравшимся в зале была ясно видна императорская печать, прикрепленная к пергаменту. — Это неограниченные полномочия. Все, у кого есть сомнения, могут подойти взглянуть, как только мы закончим совещание. — Он положил свиток на стол и несколько мгновений смотрел на офицеров. — Как ваш новый командир, хотел бы для начала объявить, что эта когорта — жалкая пародия на подразделение.

Катон вздрогнул. Едва получив командование над Второй Иллирийской, Макрон с ходу начал оскорблять тех, с кем должен бы поладить.

— Именно так, — продолжал ветеран, строго глядя на офицеров. — Я сказал — жалкая пародия. И причина вовсе не в солдатах. Они вполне пригодны — для когорты, засунутой в задницу империи. Но вы! — Он покачал головой. — Вам положено подавать пример. Ну и какой же дерьмовый пример вы подаете? Половина пресмыкается перед Скрофой, чтобы получить долю в жульничестве, которым он занимается. Остальные — немногим лучше. Вот центурион Пармений. Он знал, что творится. И что же он предпринял? Ничего. Делал вид, что ничего не замечает.

Пармений опустил голову и уставился в пол у своих ног.

— Значит, так, офицеры, — продолжил Макрон, скрестив руки на груди и глядя на присутствующих, как расстроенный учитель. — В Бушире все будет по-новому. И я объясню почему. Дело не в мелком жульничестве, в котором вы так радостно участвовали, хотя мы с ним разберемся, вот увидите. Нет, причина грядущих изменений в том, что мы вот-вот станем свидетелями народного бунта. Благодарите бывшего префекта за притеснение местных жителей, а себя — за то, как охотно вы поддерживали Скрофу. Пока мы сидим тут, Баннус неустанно собирает громадную банду сторонников. И вам, похоже, еще неведомо, что, по всей вероятности, он заключил сделку с нашими друзьями-парфянами, которые пообещали вооружить его войско.

Эти слова вызвали среди офицеров всплеск тревожного бормотания.

— Тихо! — прикрикнул Макрон. — Я не разрешал говорить.

Присутствующие мигом прикусили языки, и Макрон удовлетворенно кивнул. Ему уже нравилось быть командиром.

— Вот так-то лучше. Я думаю, понятно, с какой опасностью нам предстоит столкнуться. Задача Второй Иллирийской — найти и уничтожить Баннуса и его бандитов, пока те не набрали достаточно сил, чтобы уничтожить нас. В то же время я не допущу жестокого обращения с местными. Мы и без того сделали все возможное, чтобы толкнуть их в объятия Баннуса. Видимо, поздно пытаться завоевать их доверие, так что и пробовать не будем, но провоцировать их я не позволю. С этого момента любой солдат или офицер, обидевший местного, разделит судьбу солдата Кантия. Вы все знаете, что с ним случилось. Теперь вы знаете, что станет с любым, кто последует его примеру. Хорошенько объясните это солдатам. Я не приму никаких оправданий. Мы не станем играть на руку Баннусу.

Послышалось неодобрительное бормотание, некоторые офицеры обменялись недовольными взглядами, но тут же сникли, заметив, что новый префект пристально смотрит на них.

— Понимаю: из того, что я сказал, вы не усвоили ничего. Нам всем придется постараться. Вопрос в том, что можно сделать. Я, со своей стороны, дам вам возможность начать с чистой таблички. Больше не будет никаких упоминаний о прежних нарушениях или невыполнении обязанностей; каждый сможет доказать, чего стоит. Ваши нынешние должности вы получили не за взятки, значит, в свое время вы были добрыми бойцами. Это время вернулось. Следующие несколько дней вы займетесь суровой муштрой. Вашим солдатам потребуются ваши серьезные усилия, так что я не задумываясь разжалую любого отстающего. Вы все должны подавать пример. Вы должны быть впереди. — Макрон помолчал, чтобы убедиться, что до них дошло. — Ну вот и всё. Вы знаете, чего я хочу от вас. Работы по горло, и новые приказы вы получите очень скоро. Только еще одно. Я заметил, что на штандарте Второй Иллирийской нет знаков отличия. Это мы исправим. Я никогда не оставляю подразделения, не добавив хотя бы одного медальона на штандарт. Так будет и с этой когортой. Давайте делать то, чем сможем гордиться, а? Разойдись!

Офицеры резко поднялись, замерли по стойке «смирно», отсалютовали и двинулись к дверям на выход. Макрон внимательно следил за ними, радуясь, что взбодрил своих новых подчиненных. Когда все вышли, к нему подошел Катон.

— Ну, как прошло, по-твоему? — спросил Макрон.

— Грубовато, но в точку.

Макрон нахмурился.

— Я пытаюсь их в чувство привести, а не взять первый приз за риторику.

— Ну, тогда вышло очень хорошо, — улыбнулся Катон. — Нет, серьезно, думаю, это именно то, что им нужно. И мне понравилось про штандарт. Это правда?

— Нет. Чушь полная. Но на такие вещи хорошо клюют охотники за славой. А это нам очень нужно, если Баннус решит напасть на когорту.

— Да, пожалуй, — согласился Катон. — Какие будут распоряжения, командир?

Макрон оторопел от такого обращения, но тут же сообразил, что друг прав, подчеркивая его новый ранг префекта. Макрон вспомнил дни, когда они вдвоем служили во Втором легионе в Германии и Британии; Катон сначала был его оптионом, а потом младшим центурионом в той же когорте. Они много пережили с тех пор, и Макрон во многом относился к младшему офицеру на равных, но сейчас ситуация изменилась, и Макрон, как профессионал, принял это.

— Симеон отправился в Петру?

— Перед самым совещанием.

— Он точно понял, что нужно делать?

— Да, командир.

— Хорошо, — кивнул Макрон. — Тогда пора готовиться к встрече с Баннусом и этими пустынными грабителями.

Присутствие нового префекта Второй Иллирийской хорошо ощутили все. Казармы проверялись на рассвете и на закате; любое нарушение правил наказывалось. Занятия проводились вдвое дольше, чем прежде; каждая центурия, закончив маневры, отправлялась быстрым маршем вокруг форта — до полудня, когда наконец бойцы, мучимые жаждой под беспощадным солнцем, получали возможность немного передохнуть. Офицеры быстро втянулись и трудились наравне с солдатами. Набеги на окрестные деревни отменили; вместо этого конные разведчики наблюдали за селениями с почтительного расстояния и искали признаки присутствия Баннуса и его людей. Крупные силы можно было скрыть в пещерах у многочисленных вади, прорезавших землю. Единственным слабым местом бандитов была зависимость от пищи и воды, которые приходилось добывать в деревнях. Стоило разведчикам заметить появление подозрительных людей в деревне, они старались последовать за ними, но мятежникам всегда удавалось исчезнуть в расселинах гор на восточном берегу Мертвого моря.

Префект Макрон особо занимался отбором бойцов в специальный отряд. Ему нужны были лучшие конники, которые заодно могли отлично управляться с луком. Как в любой когорте этой провинции, нашлось несколько солдат, прекрасно знакомых с небольшими луками, привычными для восточных воинов. Макрон без устали тренировал отряд в стрельбе по быстро движущимся мишеням снаружи форта, пока воины не освоили уверенную стрельбу с любой дистанции.

Тем временем плотник когорты получил задание соорудить раму седла, на которую можно было бы вешать груз так, чтобы его можно было быстро сбросить. Другие мастерили фальшивые тюки с материей. Все было готово на десятый день командования Макрона. Тем же вечером пришло послание из Петры. Симеон выполнил поручение и связался с купцами, чей караван спас Макрон. Они согласились встретиться с Макроном и его людьми на прежнем месте — в набатейской дорожной станции — на закате через три дня.

Вечером, накануне выхода из Бушира небольшого отряда, Макрон с Катоном ужинали в столовой квартиры префекта. Скрофа, не испытывавший недостатка в деньгах, которые он вымогал у караванных картелей, щедро обставил свое жилье; стены столовой украшали изображения сцен охоты на фоне густо-зеленых пейзажей, резко отличающихся от пустынного ландшафта вокруг форта. Глядя на фрески, оба центуриона затосковали по мягким и ласковым пейзажам Италии или хотя бы даже Британии.

— Говори про Скрофу что хочешь, — сказал Макрон, вгрызаясь в кусок жареного козленка, — но он, по крайней мере, умел жить.

— Вижу. — Катон по-прежнему обитал в той же комнате в штаб-квартире, где содержали их с Макроном. С учетом настроения некоторых офицеров, ему лучше было находиться в сердце когорты и приглядывать за их работой. В то же время Катон запретил двум пленникам в клетке разговаривать с кем бы то ни было. Скрофе и Постуму приносили еду, забирали помойные ведра, мыли и возвращали — этим и ограничивалось разрешенное Катоном общение.

— Как держится Скрофа? — спросил Макрон.

— Неплохо. Перестал разыгрывать оскорбленную невинность и больше не требует освобождения. Меня беспокоит то, что остальные офицеры продолжают спрашивать, что будет с пленниками.

— Объясни, что с ними поступят по справедливости. Дело будет рассмотрено, как только покончим с Баннусом. Если не поможет, скажи, чтобы заткнулись и не совали нос куда не следует, если не хотят оказаться в той же клетке.

— Ты думаешь, их дело будет рассмотрено?

— Только если Нарцисс не станет возражать. Их допросят, чтобы выведать все, что им известно о Лонгине, а потом избавятся от них. Ты ведь знаешь Нарцисса, Катон.

— Знаю. Но ведь нет четких доказательств того, что Лонгин сейчас что-то замышляет. Все имеющиеся у нас доказательства очень слабые. Вряд ли Скрофа и Постум виновны в заговоре против императора.

— Может быть, и нет, — согласился Макрон, откусив здоровенный кусок козлятины. — Но они виновны в тяжелом положении тут, на границе. Даже если мы разберемся с Баннусом, потребуются годы, чтобы исправить отношения с местными. Если это вообще исправимо.

Катон задумчиво кивнул и ответил:

— Возможно, императору стоило бы подумать об отказе от Иудеи.

Макрон поперхнулся.

— Отказаться от провинции?! Да с какой стати?

— Все, что я здесь вижу, заставляет меня думать, что иудеи никогда не займут место в империи. Они слишком другие.

— Хрень! — с набитым ртом рявкнул Макрон, и кусок хряща, пролетев над столом, мелькнул у самого уха Катона. — Иудея — такая же провинция, как и остальные. Поначалу дикая и неприрученная, но дай время, и мы устроим все по-своему. Они станут жить по-римски, нравится им это или нет.

— Думаешь? Когда была завоевана Иудея? Во времена Помпея, больше ста лет назад. А иудеи все так же непокорны. Они цепляются за свою религию, словно это единственное, что имеет значение.

— Это можно исправить — нужно только убедить их поклоняться нашим богам; или хотя бы заставить поклоняться и нашим, и своим, — нетерпеливо объявил Макрон.

— Ничего мы не добьемся! Может быть, лучше отказаться от мысли включить Иудею в империю — иначе придется раздавить местных жителей, уничтожить их религию и всех, кто ее исповедует.

— Это можно, — согласился Макрон.

Катон вытаращился на друга:

— Я ведь иронически.

— Иронически? В самом деле? — Макрон покачал головой и откусил еще кусок мяса. — А я — нет. Если мы хотим обезопасить империю, то управлять этими землями должны мы. Не Парфия. Местным придется принять закон Рима, иначе им не поздоровится.

Катон не ответил. Ему было очевидно, что подход Макрона ограничен. В Иудее, как и в большинстве провинций, римляне стремились насадить правящий класс — для сбора налогов и проведения в жизнь законов. Однако же простой народ игнорировал тех, кто, с подачи завоевателей, объявлял себя вождем. Именно поэтому Иудея превратилась в язву на теле империи. Иудеев невозможно было склонить к тому, чтобы они занимались своими делами по римским правилам — их религия запрещала это. Поэтому Риму придется вмешиваться, чтобы насадить свой закон. К сожалению, вмешиваться придется в таких масштабах, что затраты по удержанию Иудеи намного превзойдут доходы от налогов, которые можно получить, если только не выжать из людей последнее — а это, в свою очередь, рано или поздно приведет к восстанию. Потребуются новые войска, чтобы поддерживать порядок. Новые налоги потребуются, чтобы оплачивать выросшие гарнизоны, которые необходимы, чтобы удержать Иудею в узде — порочный круг восстаний и репрессий разомкнуть не удастся. Неудивительно, что центурион Пармений устал и измучился за годы службы в провинции.

Внезапно Катона осенило, что именно поэтому Пармений с такой готовностью отдал Кантия толпе. Солдат разъярил жителей деревни, и Пармений оказался перед суровым выбором. Попытайся он защитить своего бойца, не обращая внимания на проступок, или спасти его, спровоцировал бы бунт и подлил бы масла в огонь, беспощадно пожирающий Иудею. Смерть Кантия послужила сигналом и римлянам, и иудеям: никто не стоит над законом. Если бы этот принцип стал общей политикой, тогда стало бы возможным некоторое примирение между Римом и Иудеей.

Макрон пристально посмотрел на друга:

— Ты меня, парень, не путай. Что бы ты ни думал о положении — что тут правильно, что неправильно, — у нас есть задание. Задание непростое. Не ломай зря голову над тем, куда все катится. Думай о том, что мы должны делать. Об остальном поразмыслишь позже, когда появится свободное время… — Макрон хихикнул. — И если жив будешь.

— Постараюсь. — Катон улыбнулся в ответ.

— Хорошо. Кстати, пока я в отъезде, последи за фортом — мне так спокойнее.

— А ехать обязательно?

— Нам нужны все друзья, которых мы можем заполучить. Если мой план сработает, мы восстановим отношения с набатеями. А этот гад Скрофа ответит за многое.

— Да, — тихо ответил Катон. — Ты точно хочешь, чтобы я остался здесь?

— Безусловно. Большинство офицеров — добрые воины, но мы видели, как легко их сбить с пути. Некоторым я все еще не доверяю. За ними нужно приглядывать. Будет очень некстати, если они устроят переворот с целью вернуть Скрофе власть. Это станет катастрофой. Придется тебе остаться, Катон. Кстати, я-то думал, что ты с радостью покомандуешь когортой.

— Это большая ответственность, а раз есть сомнения в преданности офицеров, то я бы охотнее оказался в поле.

— Я и не сомневаюсь. — Макрон посерьезнел. — Но не сейчас. Будешь командовать здесь. Ты знаешь, на кого можно положиться. Пармений хоть и не молодеет, но честный и прямой, как все солдаты старой закалки. Если со мной что-нибудь случится, займись Баннусом. Не вздумай рыскать по пустыне и искать мести, понял?

— Понял, командир. Я свой долг знаю. Только и ты не рискуй понапрасну.

— Я? — Макрон оскорбленно прижал руку к сердцу. — Рисковать? Я и понятия не имею, как это делается.

Над пустыней занимался рассвет. Ворота форта со скрипом раскрылись, и Макрон вывел два эскадрона всадников. Несмотря на жаркие дни, ночью было холодно. Катон стоял на башне над воротами, завернувшись в толстый плащ. Его друг направлялся к каменистой дороге, ведущей из Бушира на юго-восток — к великому торговому пути, по которому караваны везли в империю драгоценные товары из стран, где не бывал ни один римлянин. Первые лучи солнца окрасили песок в огненно-красный цвет, а пыль, поднятая лошадиными копытами, кружилась оранжевыми смерчиками. Длинные тени дрожали на плато, словно рябь на темной воде, и Катон не мог отделаться от неприятного предчувствия, глядя на небольшую колонну, уходящую на схватку с грабителями.

Когда стало трудно различать Макрона среди остальных всадников, Катон взглянул на длинные казармы, протянувшиеся от стены. Форт был в его распоряжении, и Катон, к собственному удивлению, почувствовал, что под всеми заботами — справится ли он с новой ролью? — таился восторг: молодой центурион исполнял обязанности командира Второй Иллирийской когорты.

Глава 19

— Они здесь, командир, — негромко сказал декурион.

Макрон открыл глаза. Уже рассвело, и декурион темнел силуэтом на фоне бледно-голубого неба. Отряд скакал во весь опор два дня, а в последнюю ночь бойцы хорошенько поужинали и выспались — на этом настоял Макрон, твердо верящий в старое солдатское присловье, что сражаться нужно на сытый желудок. Лагерь просыпался. Макрон отбросил одеяло, встал, напрягшись, и потянулся так, что хрустнули суставы.

— А-а-а! Уже лучше! — Он повращал головой и повернулся к декуриону. — Давай, веди.

Офицеры пересекли двор набатейской дорожной станции и поднялись по лестнице на сторожевую башню над воротами. Декурион, стоя рядом с Макроном, оглядел тускло освещенную землю к югу от станции и показал:

— Вон там, командир.

Макрон прищурился и заметил какое-то движение — крохотные разбросанные точки на пустынном горизонте; на плато из низины появился караван.

— Вижу.

Караванщики вели по торговому пути длинную цепочку нагруженных животных, направляясь к дорожной станции. Несколько всадников отделились от авангарда и рысью двинулись к воротам. Макрон повернулся к декуриону:

— Поднимай людей. Пусть будут готовы, когда караван сюда доберется.

— Слушаю, командир. — Декурион отсалютовал, спустился во двор и принялся отдавать приказания, поднимая ворчащих солдат. Макрон посмотрел в затененный двор и удовлетворенно кивнул, увидев, что особо неторопливых декурион подбадривает пинками. Ни один лентяй не опозорит римскую армию, когда появятся всадники. Солдаты торопливо натягивали сапоги и подбирали оружие. Учитывая то, какое задание им предстояло, бойцы оставили шлемы, щиты и длинные копья в форте, но были по-прежнему в кольчугах поверх льняных туник и с кавалерийским мечом на боку. У каждого воина на плече висел колчан, откуда выглядывал лук без тетивы и оперенные хвосты стрел. Когда Макрон спустился с башни для проверки, он убедился, что солдаты стряхнули с себя остатки сна и готовы к действию.

Топот копыт по выжженной земле заставил их обернуться к воротам; через мгновение всадники проскакали под аркой, придержали коней и пустили их шагом. Наездников было четверо, в темных халатах и тюрбанах; лица закрыты тканью, видны только черные глаза. На мгновение возникла тишина, нарушаемая тяжелым дыханием лошадей и перестуком копыт, разносившимся по двору станции. Дав глазам привыкнуть к полумраку, главный открыл лицо и улыбнулся Макрону.

— Симеон! — воскликнул Макрон. — Рад видеть. Все готово?

— Да, префект. — Симеон спешился и жестом предложил спутникам последовать его примеру. — Все готово. Караван идет за нами. Мне было несложно найти картель, горящий желанием отомстить пустынным грабителям.

— Хорошо, — с облегчением сказал Макрон. Его план строился на том, что Симеону удастся уговорить каких-нибудь набатеев напасть на тех, кто мучил караванщиков. Теперь все детали сложились, и ловушка была готова захлопнуться.

Симеон шагнул в сторону и жестом позвал своих спутников. Они тоже открыли лица, и Макрон увидел двух людей постарше, возможно, одного возраста с Симеоном, только с темной кожей. Симеон показал на них.

— Табор и Адул, мои бывшие партнеры по делам. Табор — представитель картеля, которому принадлежит караван. Они с Адулом сопровождают караваны из Аравии в Петру, а с нами поехали, потому что хотят расширить зону своих услуг до Сирии. Подозреваю, что им просто захотелось повоевать.

Симеон улыбнулся и положил руку на плечо более молодого спутника. Ростом он был ниже проводника, но мощного сложения, с жесткими черными глазами и аккуратно подстриженными усами. Симеон смотрел на него с гордостью.

— Это Мурад, мой приемный сын. Он получил мою долю в деле, когда я вернулся в Иудею. На редкость силен.

Он заговорил с молодым человеком по-арамейски, и Мурад улыбнулся, обнажив ровные белоснежные зубы. Он провел пальцем по горлу, издав для убедительности горловое шипение.

— Думаю, с тобой лучше дружить, юный Мурад, — улыбнулся в ответ Макрон и наклонил голову, приветствуя спутников Симеона. — Вы привезли лишние халаты?

— Конечно, центурион. Они на первом верблюде.

Макрон хлопнул Симеона по плечу.

— Отличная работа! Теперь остается дать этим грабителям то, что они не скоро забудут.

Солнце поднялось над головами, блеск песка и камней резал глаза — Макрону пришлось щуриться. Он ехал во главе каравана, с Симеоном и его спутниками. Позади двигалась длинная колонна верблюдов и лошадей, нагруженных товарами. Солдаты Макрона, одетые в халаты погонщиков, шли по дороге, ведя животных в поводу. Оружие таилось под фальшивой поклажей на седлах скакунов, луки были изготовлены к стрельбе. Настоящие погонщики остались на дорожной станции и отдыхали в тени стен, ожидая известий от Симеона. Было бы подозрительно, если бы караван сопровождало больше людей, чем обычно. Макрон мельком оглянулся: караван выглядел точно так же, как и на рассвете, когда подходил к станции. Если повезет, то и пустынные грабители поймаются. Горстка охранников ехала по бокам, и Макрон надеялся, что добыча покажется бандитам легкой и они не устоят перед искушением.

После короткой остановки на станции, где солдаты переоделись в халаты, привезенные Симеоном и его людьми, караван отправился дальше, в Филадельфию. Часы тянулись неторопливо; лошади и верблюды шагали размеренной, усыпляющей поступью. Опасаясь, как бы разведчики бандитов не услышали римскую речь, Макрон запретил все разговоры, и караван двигался вперед под шуршание ног верблюдов и хруст копыт и сапог по древнему торговому пути.

Мурад что-то пробормотал Симеону. Проводник обратился к Макрону:

— Центурион, за нами следят, только не оборачивайся. Мурад только что заметил человека в дюнах — мелькнул и исчез.

— Один из наших приятелей-грабителей? — тихо проговорил Макрон.

— Почти наверняка. Думаю, скоро нападут.

Макрон увидел, что дорога вот-вот приведет их в неглубокую низину с каменными склонами. Отличное место для засады, понял центурион. Симеон был прав.

— Прикажу солдатам приготовиться.

Симеон едва заметно кивнул, и Макрон, придержав лошадь, неторопливо сполз с седла. Нагнувшись, он сделал вид, что изучает переднюю ногу лошади. С ним поравнялся первый солдат.

— Готовься, — тихо произнес Макрон. — Они близко.

Он повторял команду каждому проходящему солдату, потом выпрямился, словно вид лошадиной ноги его вполне устроил, и повел лошадь вдоль каравана, предупреждая остальных, пока не добрался до последней цепочки животных. Потом снова забрался в седло и порысил в начало каравана, который как раз добрался до низины. Нестройная колонна людей и животных втянулась между двумя гребнями. Солнечные лучи отражались от склонов; воздух стал жарким и давящим. Макрон продолжал как можно небрежнее поглядывать вправо и влево; ожидание вызвало знакомую сухость во рту — центурион готовился к атаке грабителей. В тишине караван медленно продолжал путь по низине. Когда солнце прошло зенит, дорога пошла вверх, выходя на плато. Макрон почувствовал, как напряжение в мышцах спало. Он повернулся к Симеону, чтобы угрюмо сказать кое-что про пустынных грабителей, прохлопавших ценный приз, — и застыл, глядя на гребень справа. Люди, одетые в черное, с пронзительным воем погнали верблюдов с вершины гребня вниз, к каравану. Всадники двигались по склону широкой волной. Люди Макрона ответили точно как он учил и бросились прочь, таща за собой животных с фальшивой поклажей. Солдаты в начале и хвосте колонны притворно замешкались, пытаясь увести за собой упирающихся животных.

Симеон прокричал приказ, и горстка охранников галопом понеслась к нему; Макрон достал меч, но опустил его, чтобы грабители не разглядели прямое лезвие, не как у других всадников. Рядом с ним Табор, Адул и Мурад скинули халаты и выхватили свои мечи — лезвия блеснули на ярком солнце. Всадники подняли мечи над головой и потрясали ими, бросая дерзкий вызов бандитам, которые неслись вниз по склонам на караван. Остальные стражники осадили лошадей и сгрудились рядом с командирами. Симеон повернулся к Макрону с возбужденной улыбкой.

— Сейчас посмотрим, из чего сделаны эти грабители! Ха! — Он взмахнул мечом и подхватил за остальными боевой клич и брань в адрес врага.

Согласно приказу, солдаты в середине каравана бросились прочь по противоположному склону, ведя за собой лошадей, оступающихся на рыхлом песке и камнях. При виде людей, без сопротивления бегущих с места боя, грабители пришпорили скакунов и завопили еще громче. Солдаты в начале и хвосте каравана оставались на месте, все еще дергая поводья, словно не в силах справиться с лошадьми. Как и рассчитывал Макрон, бандиты, не обращая внимания на нерасторопных «погонщиков», прямиком бросились к легкой добыче в середине каравана. Едва достигнув первых верблюдов, грабители кинулись выбирать груз подороже. Наконец почти все бандиты спешились, торопясь за добычей, и лишь несколько всадников с мечами наголо остались на верблюдах — следить за охраной. Этого момента Макрон и дожидался; он набрал воздуху в легкие и прокричал своим людям:

— Вторая Иллирийская! К оружию!

Крик эхом прокатился по низине, и люди, удиравшие вверх по склону, внезапно остановились, сбросив халаты. Они мигом отсоединили от седел фальшивые тюки с товаром, вскочили на лошадей и, выхватив мечи, с громким кличем ринулись на беспорядочную кучку людей и животных в центре каравана. Клич подхватили всадники в начале и хвосте каравана, внезапно усмирившие своих лошадей, и бросились в атаку на пустынных грабителей.

— Давай! — крикнул Макрон Симеону, ткнув мечом в сторону бандитов. — Бей их!

Страшным голосом Симеон прокричал команду своим людям — и ловушка захлопнулась. Грабители на мгновение замерли — до них дошло, что опасность надвигается с трех сторон. Самые шустрые вскочили в седла и тянули поводья, разворачивая скакунов к склону, по которому только что спустились. Остальные, не столь сообразительные, неистово сражались с брошенными животными каравана, отчаянно пытаясь хоть чем-нибудь разжиться, прежде чем бежать. Макрон и охрана двинулись вдоль цепочки каравана, разворачиваясь веером наискосок от каравана, чтобы перехватить бандитов на фланге и не дать им уйти. Враг был совсем рядом. Ближайший бандит оглянулся и принялся с неистовым отчаянием настегивать скакуна. Центурион поднял меч и направил лошадь к бандиту, но прежде чем он успел нанести удар, сбоку промелькнули развевающиеся одежды: Мурад скользнул мимо, скаля зубы в торжествующей гримасе, и оказался между Макроном и преследуемым бандитом. Словно молния сверкнула — меч Мурада свистнул в воздухе и глубоко вошел в шею бандита. Грабитель со страшным воплем судорожно дернулся и словно выпрыгнул из седла; кровь хлынула из страшной раны, и он грохнулся на землю.

Мурад победно закричал, рассмеялся и погнал коня к следующему бандиту. Макрон ощутил мгновенный гнев на Мурада за то, что тот вклинился между ним и выбранной целью, но тут же мрачно усмехнулся. Неважно. Пусть Мурад порадуется своей победе. Главное, чтобы ловушка сработала полностью. Макрон выпрямился и вытянул шею, пытаясь разглядеть схватку. Пыльная туча повисла над серединой каравана, где темные фигуры бросались друг на друга. Бандиты неслись по склону, преследуемые охраной Симеона и римской кавалерией. Макрон пришпорил лошадь, направив ее галопом в самое сердце боя. Верблюд без всадника пронесся перед центурионом, и Макрон едва успел придержать испуганно заржавшую лошадь. Потом ветеран оказался в водовороте пыли, ослепленный, чувствуя песок на лице и в глазах. Появился еще один верблюд — с всадником на спине, — и глаза бандита расширились, когда он увидел мчащегося навстречу Макрона. Изогнутый меч взметнулся вверх, верблюд и лошадь Макрона стукнулись боками, и грабитель тут же нанес удар, целясь в голову. В ноздри Макрону ударил едкий запах верблюда. Префект поднял меч, отразив удар, который едва не раскроил ему череп до челюсти. Боль пронзила руку Макрона. Бандит снова занес клинок, но римлянин, поднырнув вперед, ткнул острием меча в открывшийся бок врага. Меч прошел через ткань, плоть и ребра, прорвал легкие и вонзился в сердце. Бандит качнулся в сторону Макрона, и обессилевшие пальцы выпустили клинок. Грабитель прохрипел проклятие и упал на луку седла.

У Макрона не было времени ответить: еще одна фигура появилась из пыли и устремилась к нему, размахивая мечом с прямым лезвием. Макрон с легкостью уклонился и закричал:

— Грязная скотина! Я римлянин!

Боец, от ужаса вытаращив глаза, с усилием отвел руку с мечом и развернул скакуна. Макрон не успел рассмотреть лицо солдата.

— Скотина! — прорычал Макрон, потом огляделся и нашел еще одну подходящую цель: грабитель промчался неподалеку, ища спасения на склоне. Мимо пронесся еще один бандит, за ним другой… Звуки схватки внезапно затихли. Макрон перевел дыхание и крикнул:

— Они бегут! Мечи в ножны! Луки к бою!

Он выехал из тучи пыли. Перед ним по склону рассыпались спасающие жизнь бандиты, за которыми яростно гнались Симеон и его люди. Когда из пыли показались солдаты, Макрон махнул мечом вслед бегущим врагам:

— Добейте их! Прикончите!

Солдаты убрали мечи в ножны, достали луки и пустили коней вскачь, преследуя пустынных грабителей. Лошади быстро нагоняли бандитов; солдаты приготовили стрелы. В последний момент они придержали скакунов, прицелились и дали залп. На склоне бандиты падали с седел; раненые угрюмо вцеплялись в поводья и продолжали путь, пока их не нагоняла вторая или третья стрела. Горстка бандитов добралась до гребня холма и исчезла из виду; люди Симеона и солдаты продолжили погоню.

Макрон убрал меч в ножны и сгорбился в седле, внезапно ощутив, как тихо и спокойно все вокруг. Сердце бешено колотилось, кровь шумела в голове. В горле пересохло, на зубах хрустел песок; Макрон снова поразился, как жарко днем в этой проклятой земле. Пыль оседала на дно низины; животные терпеливо ждали, когда погонщики снова соберут их в цепочку, чтобы продолжать путь. У ног верблюдов лежали тела убитых в рукопашной схватке. Песок вокруг покрывали блестящие темные пятна крови. Солдаты переходили от тела к телу, приканчивая врагов быстрым ударом по горлу: раненые, содрогнувшись в конвульсиях, теряли сознание и умирали. Несколько римлян получили ранения, однако ни один не погиб. Макрон распорядился соорудить навесы, чтобы укрыть раненых солдат от палящего солнца. Всадника отправили на дорожную станцию за телегой для раненых и погонщиками. Большинство должны выжить. Удар меча раздробил колено одного солдата; было ясно, что для бойца служба окончена, даже если лекарь в форте сумеет спасти ногу.

Пока заново собирали караван, солдаты возвращались из погони — поодиночке и небольшими группками, усталые, но ликующие от быстрой и полной победы над пустынными грабителями. Бойцы давали лошадям остыть, затем поили и кормили скакунов. Симеон и его компаньоны появились последними и спустились по склону, весело переговариваясь. У Адула раненая рука была небрежно перемотана, но он в великолепном расположении духа, казалось, не замечал боли. Симеон, улыбаясь, подъехал к Макрону.

— Не очень-то вы торопились, — небрежно заметил тот.

Симеон, не обращая внимания на резкий тон римлянина, возбужденно заговорил:

— Мы убили всех, кроме одного, как ты и приказал. Мы отрезали ему нос и посадили на лошадь. Я велел ему предупредить все племена в пустыне, что такая судьба ждет тех, кто осмелится нападать на караванный путь на землях римской провинции.

— Хорошо. Остается надеяться, что они поймут предупреждение.

Табор подъехал к Макрону и, легко поклонившись, заговорил торжественным тоном.

— Стой, стой! — Макрон поднял руки и повернулся к Симеону. — О чем это он?

Симеон перевел:

— Табор хочет поблагодарить тебя за победу над мерзавцами, досаждавшими им на дороге к Декаполису. Он говорит, что он сам и все караванные картели в Петре перед тобой в долгу, центурион.

— Замечательно. — Макрон устало пожал плечами. — Скажи ему… — Он нахмурился, пытаясь подобрать нужные слова. — Скажи, что римский гарнизон в Бушире отныне обеспечит безопасность на этом пути. Больше не будет поборов. Надеюсь, это хоть как-то поможет восстановить добрые отношения Рима и Набатеи.

Табор поклонился, когда Симеон перевел слова Макрона, и заговорил снова:

— Запомни, центурион, если тебе понадобится его помощь, отправь сообщение Табору в Петре.

— Да. Хорошо. Я не забуду его предложение. — Макрон махнул в сторону каравана. — А пока мы проводим караван до Филадельфии. Потом я возвращаюсь в форт: мы обезопасили себя с этой стороны, пора взяться за Баннуса. — Макрон посмотрел на Симеона. — Не буду притворяться, что это легкая задача. Впереди новые битвы. И мне пригодился бы хороший воин вроде тебя. Интересно?

— Большая честь, центурион.

Раненых загрузили в крытую повозку и отправили в Бушир под охраной одного из эскадронов Макрона, а караван продолжил путь в Филадельфию. Дорога заняла два дня, грабители больше не появлялись. Казалось, что люди и животные каравана были единственными живыми существами в прозрачной пустоте широко расстилавшейся пустыни. К закату второго дня путники достигли деревни у небольшого оазиса. Навстречу каравану из-за домов выскочили дети и побежали рядом с передовыми всадниками. Макрон и солдаты скинули маскировку; римские воины вызвали большой интерес у ребятни — дети показывали пальцами и оживленно переговаривались. Караван остановился на ночевку вблизи оазиса; приятели Симеона купили у местных несколько овец, разделали и поджарили, чтобы устроить прощальный ужин для друзей-римлян. Когда костры угасли и солдаты, сытые и усталые, расположились на ночлег, завернувшись в одеяла, Макрон улегся на спину, закинув руки за голову, и уставился в усеянное звездами небо. Узенький месяц клонился к западу, в сторону Бушира, сияя, словно изогнутый меч Мурада в день атаки. Это напомнило префекту о тех сложностях, которые ждали его в ближайшие дни. Внезапно Макрону захотелось покинуть мирный оазис и оказаться в форте.

Наутро, едва на горизонте замерцал рассвет, римские всадники оседлали лошадей. В прохладном воздухе струился пар от дыхания людей и скакунов. Макрон и Симеон пожали друг другу запястья.

— Увидимся в форте… — Это был наполовину вопрос, и Симеон кивнул.

— Я буду там, центурион. Обещаю.

— Хорошо. Нам нужны такие союзники, как ты.

Больше говорить было не о чем. Макрон дал знак солдатам отправляться, и колонна всадников двинулась из оазиса в форт Бушир. Спустя три дня они достигли форта; Макрон обратил внимание, что на стенах гораздо больше людей, чем полагается. Колонна подошла к воротам, створки распахнулись — в проеме стоял Катон. Воодушевление Макрона мигом испарилось, стоило ему увидеть напряженное и усталое выражение лица друга. Он сразу понял: что-то случилось.

Глава 20

— Постум сбежал.

Катон и Макрон стояли у ворот, пока усталые всадники, покрытые пылью, входили в форт. Некоторые все еще были в окровавленных льняных повязках на ранах, полученных в схватке с пустынными грабителями.

— Что случилось? — спросил Макрон.

— Он заболел. По крайней мере, это так выглядело. Он рухнул на пол, его начало рвать, изо рта пошла пена. Дежурный офицер перевел его в лазарет. Мне сообщили только на следующее утро, но к тому времени Постум уже удрал. И одна лошадь пропала. Видимо, он выбрался через потайную дверь. Но когда я пошел проверять, они все были заперты изнутри.

— Не прыгал же он на лошади через стену! Кто-то открыл ему ворота.

— Подозреваю, что кто-то из офицеров все еще предан Скрофе, — тихо сказал Катон.

— А Скрофа? Он еще тут?

— Да. Под усиленной охраной.

— Когда это случилось?

— На следующий день после твоего отъезда.

Макрон уставился на Катона, и они одновременно поняли ситуацию.

— Проклятье, — тихо сказал Макрон. — Ты ведь понимаешь, куда он отправился?

— На север, в Сирию. Искать Лонгина.

— Куда же еще? — Макрон стукнул кулаком по бедру. — Если скакать быстро, то до легата можно добраться дня за четыре. Значит, Лонгину известно, что когортой командую я. Вдобавок он знает о полномочиях и обо всем, что из этого следует.

Катон кивнул.

— И что он, по-твоему, сделает?

— Ну откуда мне знать? — Макрон неожиданно почувствовал необычайную усталость от навалившихся новостей. Ему нужен отдых. Баня и отдых, решил Макрон. Но потом стряхнул с себя эти мысли. Префект, отвечающий за когорту, не может расслабляться, пока он на посту. Слишком многое поставлено на карту. Макрон поскреб щеку и взглянул на Катона. — А сам как думаешь?

— Как только Лонгин сообразит, что к чему, он захочет с нами повидаться, выведать, что нам известно и что мы подозреваем. Думаю, он уже отправил гонца, чтобы вызвать нас для доклада к нему в Антиохию.

— Гонец вот-вот появится.

— Да.

— Проклятье! — Макрон покачал головой. — Одно к одному. У нас нет времени на разговоры с Лонгином. Пока Баннус на воле.

— Если мы не ответим, то бросим вызов полномочиям легата.

— Ну, наши-то полномочия посерьезнее, чем его?

— Конечно. Только сомневаюсь, что Нарцисс погладит нас по головке, если мы в открытую выступим против самого могущественного человека за пределами Рима. А вдруг мы ускорим заговор, который нас прислали расследовать и предотвратить? Если Лонгин вызовет нас с отчетом, думаю, лучше пойти.

— Возможно, — ответил Макрон, и тут ему в голову пришла еще одна заманчивая возможность. — Конечно, Постум мог пасть жертвой людей из банды Баннуса. Он ведь ехал один. Вряд ли в окрестных деревнях ему предложили безопасный приют на ночь.

— Если бы он попал к бандитам, мы бы уже получили требование выкупа или Баннус казнил бы его «в назидание» — показать нам, что будет с римлянами, которые попадутся ему в руки. Хотя мысль приятная. Но давай все же считать, что Постум добрался до Лонгина и мы вот-вот узнаем, как отреагировал легат.

— Если гонец не попадется Баннусу.

— Ты за соломинку цепляешься. — Улыбка тронула губы Катона, но тут же пропала. — Давай считать, что вызов дойдет. Тогда нужно сделать все, чтобы в наше отсутствие когорта была в безопасности.

— В безопасности?

— И чтобы Скрофа не вернул себе власть. Думаю, лучше взять его с собой. Назначим Пармения временным префектом.

— А ему можно доверять?

— Думаю, да. И еще одно. На случай, если придется отчитываться перед легатом, надо срочно поговорить со Скрофой, выяснить, как глубоко он завяз в каком-нибудь заговоре, и расспросить о Лонгине.

— Хорошо, поговорим со Скрофой, — согласился Макрон. — Но сначала я вымоюсь и отдохну. Сейчас я слишком устал и ничего не соображаю.

Катон разочарованно нахмурился, но до него дошло, что его друг в самом деле изнурен.

— Так точно, командир. Я прослежу, чтобы тебя не беспокоили.

— Спасибо. — Макрон с улыбкой похлопал Катона по плечу, повернулся и поволочил ноги к своей квартире. Внезапно он остановился и взглянул на друга. — А что нового насчет Баннуса?

— Ничего нового за время твоего отсутствия, командир. Никаких признаков бандитов. Я отправил конные патрули на разведку. Они вернутся завтра. Если есть какие-то новости о Баннусе, тогда и узнаем.

Макрон устало кивнул и направился в квартиру префекта.

Вечером Макрон и Катон спустились по узкой лестнице в подвал, расположенный под одним из углов здания штаб-квартиры. Катон освещал путь факелом, свет плясал на грубой каменной кладке. Занята была только одна из клеток, в конце длинного ряда. Два солдата-охранника, сидя на табуретах, играли в кости; увидев приближающихся Макрона и Катона, часовые вскочили по команде «смирно».

— Вольно, — скомандовал Катон и кивнул на дверь. — Как арестованный?

— Все спокойно, командир. Перестал требовать еду получше и квартиру.

— Это хорошо. — Катон кивнул. — Потому что все равно не получит. Открой дверь. Нам надо поговорить с ним.

— Слушаю, командир.

Часовой отодвинул тяжелый железный засов, поднял задвижку и распахнул дверь. Катон пригнул голову под притолокой и вошел в клетку, Макрон — за ним. Внутри оказалась небольшая, но чистая камера с двумя койками вдоль стен и помойным ведром у двери. Под потолком зарешеченное окошко пропускало дневной свет. Сейчас, в темноте, Скрофа читал свиток под масляной лампой, слабо мерцавшей на скобе над койкой. Пленник отложил свиток и сел, глядя на вошедших усталыми глазами.

— Зачем пришли?

— Поболтать захотелось, только и всего, — улыбнулся Макрон и сел на койку напротив Скрофы.

Катон вставил факел в скобу на стене и сел рядом с Макроном. Скрофа нервно переводил взгляд с одного на другого.

— Бояться не нужно, — сказал Макрон. — Мы пришли поговорить.

— Пока, — хмуро добавил Катон.

— Хватит, — сердито вмешался Макрон. — Не пугай его.

— Я не испугался. — Скрофа, глядя на Катона, пытался говорить смело. — Я не боюсь тебя, мальчик.

Катон подался вперед, сжимая рукоять меча. Скрофа испуганно отшатнулся.

Макрон ухватил друга за руку.

— Тише!

На мгновение все замерли: Катон — с выражением безжалостной ярости, Скрофа — с тревогой глядя на центуриона. Макрон пытался хранить невозмутимый вид, глядя на спектакль, устроенный его другом. По крайней мере, Макрон полагал, что это спектакль. Он откашлялся.

— Пора тебе сказать нам правду, Скрофа.

— Правду?

— Да. Понимаю, это нелегко, но придется тебе во всем признаться. Раз уж я таким странным способом сместил тебя на посту префекта Второй Иллирийской и раз уж к документу, который ты видел, приложена печать императора, полагаю, тебе ясно, на кого работаем мы с Катоном.

— Нарцисс.

— Именно. Тебе, безусловно, известно, его задача — заботиться о безопасности императора. Так что ты поймешь, почему его обеспокоил поворот событий здесь, на Востоке. Особенно учитывая нездоровое честолюбие твоего приятеля, Кассия Лонгина — легата Сирии.

Скрофа непонимающе поднял брови.

— Что ты имеешь в виду?

— Брось, не делай из нас дурачков, Скрофа. Лонгин с умыслом мутит воду на Востоке, чтобы получить право на запрос подкрепления для усиления своей армии. Именно поэтому он и поставил тебя командовать Второй Иллирийской. Тебе полагалось провоцировать местных жителей, превращая их в мятежников. Надо признать, поработал ты на славу. А заодно ты ухитрился сколотить кругленькое состояние благодаря дорожным поборам, которые организовали вы с Постумом. Конечно, куснуть набатеев — значит доставить удовольствие Лонгину. — Макрон заговорил строже. — По всему выходит, что кровь будет литься несколько дней, а может, и месяцев. Из-за тебя и Постума. Вот и думай.

Скрофа покачал головой:

— Я понятия не имею, о чем ты говоришь.

— Врешь! — Катон плюнул в него. — Ты сообщник! По самую свою вонючую шею.

— Нет! Я не имею ничего общего ни с какими заговорами.

— Хрень! — крикнул Макрон. — Командовать Второй Иллирийской тебя назначил Лонгин. Он дал указание подбивать местных на восстание — и ты выполнил то, что он велел, и даже больше. И не пытайся отрицать.

— Но это неправда! — взвыл Скрофа. — Он не приказывал ничего такого. Я клянусь. Предполагалось, что мое назначение временное. Он сказал, что это полезно для послужного списка, что потом легче будет получить командование хорошей когортой в приличном месте.

— Не верю, — ответил Макрон. — Ты говорил мне, что ждешь приказа о постоянном назначении.

— Я соврал! Я должен был быть префектом только до того, как утвердят человека, которого он действительно хотел видеть на этом посту.

— И что же это за человек? — вмешался Катон. — Кого легат хотел посадить на этот пост?

— Постума, кого же еще!

Макрон и Катон переглянулись, и Макрон нахмурился.

— Постума? Это бессмыслица. Легат мог назначить временного префекта по своей инициативе. Если он хотел Постума, почему не назначил его сразу? Ты лжешь, Скрофа.

— Нет. Зачем мне?

— Чтобы спасти свою тощую шею. Постум — младший центурион. Он никак не мог бы перескочить через должности и стать командиром вспомогательной когорты. Не лги нам!

— Я не лгу.

Макрон отчетливо произнес:

— Нет. Ты. Лжешь. Пора тебе усвоить, что игры кончились. Ставки слишком высоки. Расскажи нам все, что мы хотим знать. Чистую правду. Пойми, мы серьезно настроены. Катон, дай мне кинжал.

Катон со скрежетом вытащил клинок из ножен и протянул другу.

— Спасибо. — Макрон улыбнулся, потом рывком пересек камеру, свободной рукой ухватил Скрофу за шею и прижал его голову к грубому камню стены. — Катон, держи его руку!

Катон замешкался, приходя в себя после внезапного нападения друга на пленника. Потом нагнулся, схватил обеими руками левую кисть Скрофы и крепко сжал, не давая заключенному вырваться. Макрон ударил рукоятью кинжала Скрофу по почкам, и тот от боли начал хватать ртом воздух.

— Не вздумай сопротивляться, понял? — прорычал Макрон и, дождавшись ответного кивка, повернулся к Катону. — Прижми его руку к стене вон там, чтобы ему было видно. Хорошо. Теперь слушай, Скрофа. У тебя осталась последняя возможность. Или ты отвечаешь на мои вопросы, или я отрежу тебе большие пальцы. Начну с…

Макрон мертвой хваткой вцепился в шею Скрофы и приблизил широкое лезвие к суставу между большим пальцем и ладонью. Глаза Скрофы широко распахнулись от ужаса, и из горла вырвался жалобный писк.

— Клянусь жизнью, я ничего не знаю! Ничего! Клянусь! — с трудом проговорил пленник.

Макрон отнял клинок от пальца и несколько мгновений пристально смотрел на Скрофу, изучая выражение лица. Потом щелкнул языком.

— Прости, не верю. Посмотрим — вдруг потеря пальца поможет. Катон, держи его покрепче.

Макрон опустил лезвие, прижав край к руке Скрофы. Кожа разошлась, просочились капельки крови; Скрофа закричал. Макрон напряг руку, готовясь разрезать мышцы и кость.

— Погоди, — сказал Катон. — Похоже, он говорит правду.

— Он врет.

— Не вру! — заскулил Скрофа.

— Заткнись! — Макрон встряхнул пленника за шею и повернулся к Катону. — С чего ты решил, что этот червяк говорит правду?

— Его поставил Лонгин. Подумай. Лонгин быстро соображает и ловко заметает следы. Он послал сюда Постума, чтобы мутить воду. Предыдущий префект оказался некоторым препятствием планам Лонгина. Постум убрал префекта, а Скрофу прислали на освободившееся место.

— Почему его?

— Лонгин знает о его тщеславии и жадности. Наверняка легат сказал Скрофе, что выбрал его на должность, поскольку у него большое будущее. А вдобавок подбивал его пожестче обращаться с местными — чтобы доказать свою ретивость. Так?

Скрофа кивнул.

— Вот Скрофа появляется здесь, и Постум играет на нем, как на лире. Он убеждает Скрофу давить местных, привлекает к дорожным поборам караванов, а на самом деле единолично командует когортой. И если бы план Лонгина в итоге сорвался, вся вина легла бы на Скрофу. Лонгин обвиняет в бунте Скрофу, расправляется с ним и спокойно отправляется в Рим на расследование. С виду легат действовал решительно; иудеи видят, что мы наказали человека, виновного в неприятностях, а Постум остается на месте. Лонгин в выигрыше со всех сторон. — Катон покачал головой. — Мы взяли не того. Нам нужен Постум. Он — агент Лонгина.

Макрон некоторое время размышлял, потом отпустил Скрофу и сел на койку напротив. Он вернул кинжал Катону и кивнул в сторону пленника.

— И что теперь с ним делать?

— Стеречь. На случай, если понадобятся его свидетельства против Лонгина. — Катон взглянул на Скрофу. — Ты понял, в чем дело? Тебя использовали всю дорогу.

— Нет, — нахмурился Скрофа. — Лонгин — мой покровитель. Мой друг!

— Да уж, друг! — Макрон фыркнул и иронично посмотрел на Катона. — Теперь понятно, почему Лонгин выбрал именно этого красавчика.

— Именно. — Катон не сводил глаз со Скрофы. — Послушай, ты сам понимаешь, что в моих словах есть смысл. Ты не обязан хранить верность Лонгину. Он предал тебя. Как предаст императора и Рим, если представится возможность. Ты должен помочь нам.

— Помочь вам? — усмехнулся Скрофа. — С чего мне помогать вам? Пока вы тут не объявились, я греб деньги лопатой. Теперь вы отняли мою должность, швырнули в клетку, напали на меня… С чего мне помогать вам?

— Он дело говорит, — заметил Макрон.

— У него нет выбора, — ответил Катон. — Лонгин не оставит его в живых. Скрофа и так слишком много знает, пусть даже и сам в это не верит. Он поможет нам — или умрет. Все просто.

Скрофа посмотрел на Катона и пожевал губу.

— Насчет Лонгина — ты серьезно?

— Очень.

Скрофа покачал головой:

— Не верю.

Все замолкли, и Макрон не мог отделаться от чувства жалости к несчастному человеку на койке напротив. Скрофе нет места в армии: он ленив, продажен, некомпетентен и слишком глуп — ничего не видит, ослепленный мечтой о славе. Впрочем, он еще может пригодиться и искупить вину. Макрон поднялся на ноги.

— Все, Катон, пойдем. Здесь мы больше ничего не узнаем.

Перед тем как дверь закрылась, Скрофа крикнул:

— Прошу, выпустите меня из этой клетки! Клянусь, я не доставлю хлопот.

Макрон недолго подумал над просьбой и покачал головой.

— Прости. Мне нужны полная верность и подчинение бойцов. Если они увидят, что ты разгуливаешь по форту, они только запутаются. Придется тебе оставаться здесь. Как говорится, с глаз долой… По крайней мере, на время. Так будет лучше.

Макрон закрыл за собой дверь и вернул на место засов, а Скрофа принялся кричать, что над ним издеваются. Макрон повернулся к охране.

— Если будет орать долго, разрешаю его выпороть.

— Так точно, командир. Спасибо, командир.

— Пойдем, Катон.

Они поднялись из подвала в штаб-квартиру.

— Что теперь? — спросил Катон. — Лонгин предупрежден, что Нарцисс интересуется им. Он настороже и наверняка заметает следы. Мы не наберем достаточно доказательств, чтобы предъявить обвинение. Скрофа подтвердит только, что ему приказали проявлять жестокость. Худшее, в чем Нарцисс сможет обвинить Лонгина, — некомпетентность.

— Этого достаточно, чтобы снять его с должности.

— Возможно.

— Так что нам теперь делать?

— Я предлагаю сосредоточиться на Баннусе. Если уничтожим его, то восстановим мир в округе и сорвем любые попытки Лонгина затребовать подкрепление.

— Значит, Баннус, — кивнул Макрон. — Поговорим утром. Я так устал, что еле мозги ворочаются. И тебе, Катон, лучше хорошенько выспаться. Чувствую я, что какое-то время нам будет не до отдыха. Лучше сейчас отдохнуть впрок.

— Слушаюсь, командир.

Макрон слабо улыбнулся.

— Да ладно. Оставь формальности, когда никого нет поблизости.

Катон кивком указал за спину Макрону — тот обернулся и увидел смутную фигуру знаменосца, охраняющего вход в святилище, где хранились штандарты когорты. Макрон прочистил горло и официальным тоном произнес:

— Отлично, центурион. Я отправляюсь спать. Увидимся утром.

— Так точно, командир. — Катон отсалютовал, и Макрон, повернувшись, устало вышел из здания и отправился в свою квартиру. Добравшись до дома префекта, он рухнул в койку, на мгновение прикрыл глаза и тут же уснул — так крепко, что даже не почувствовал, как слуга Скрофы стащил с него сапоги, перенес ноги на койку и укрыл Макрона толстым одеялом. Как только слуга прикрыл за собой дверь, в комнате зазвучал глубокий переливчатый храп.

Макрон проснулся поздним утром, проклиная себя, что не распорядился разбудить его на рассвете. Он не желал уподобляться прежнему префекту. Макрон гордился тем, что жил жизнью простых солдат, которыми командовал, и вышел из квартиры в дурном настроении, не притронувшись к еде, приготовленной слугой в столовой. Когда Макрон вошел в кабинет префекта в штаб-квартире, его уже ждал Катон, склонившийся над картой, расстеленной на столе.

— Почему меня никто не разбудил?

— Ты префект. Нам не по должности беспокоить тебя без приказа — если только нет тревоги. Тебе нужно было отдохнуть.

— Я сам решу, что мне нужно, хорошо?

— Так точно, командир.

Макрон взглянул на карту.

— Что, планируешь новую вылазку против Баннуса?

— Просто размышляю, командир.

— Даже так? Звучит пугающе. — Макрон улыбнулся, увидев, как обиженно насупился Катон. — Когда ты начинаешь размышлять, я понимаю, что нас ждут неприятности. Продолжай.

Катон успокоился и снова посмотрел на карту. Он показал на цепочку деревушек, протянувшихся от Бушира к реке Иордан.

— Учитывая количество воинов, которые, как мы считаем, есть у Баннуса, ему необходим доступ к еде и воде. Сейчас он не ждет беды от наших патрулей. Единственная опасность для него — если мы загоним его в угол всей когортой и вынудим принять бой. Я подозреваю, что он убрался с холмов и стоит лагерем где-то рядом с одной из этих деревень.

— Ты уверен?

— Не знаю. Я послал на разведку конные патрули. Они должны вернуться сегодня, тогда и станет ясно, удалось ли найти Баннуса. Если удалось, тебе придется думать, как вынудить его сражаться, командир.

— Это будет непросто, — задумался Макрон. — Ты же знаешь, как воюют эти бандиты. Укусят и бегут. Стиль такой. Ну? Есть гениальные мысли?

Катон склонил голову набок и задумался. Не успел он ответить, как снаружи послышался топот сапог, а затем резкий стук в дверь.

— Войдите!

В дверь вошел ординарец и отсалютовал.

— Доклад от дежурного центуриона, командир.

— Ну?

— Колонна всадников движется к форту, командир.

— Это один из твоих патрулей, Катон. Хорошо. Если им повезло, они везут новости о Баннусе.

— Прошу прощения, командир, — вмешался ординарец, — всадники едут с севера. Патрули уходили на запад.

— С севера, говоришь? — Макрон почувствовал, как засосало под ложечкой. Он повернулся к Катону. — Посмотрим.

Когда они добрались до укрепленной башни над северными воротами, колонна всадников была уже меньше чем в миле от форта; блики света играли на начищенных латах и шлемах. Катон прикрыл глаза от солнца, прищурился и разглядел, как мигнул в начале колонны алый штандарт.

— Наши. По крайней мере, римляне.

— Тогда с какого хрена они возвращаются с севера? — спросил Макрон.

— Не знаю.

Они молча смотрели, как приближается колонна. Наконец стало ясно, кто к ним пожаловал. У Катона похолодело внутри: неподалеку от ворот всадники придержали поводья и пустили лошадей шагом. В голове колонны ехал наездник в сверкающей кирасе, красном плаще и богато украшенном серебром шлеме с красным плюмажем.

— Это легат, — пробормотал Макрон. — Проклятый Лонгин во плоти.

— Да, и посмотри, кто едет рядом с ним.

Глаза Макрона остановились на офицере, ехавшем сбоку и чуть сзади от легата.

— Скотина Постум! — выдохнул префект.

Глава 21

Кассий Лонгин со свойственной ему проницательностью подождал, пока они доберутся до уединенной квартиры префекта, прежде чем обрушиться на Макрона. Как только ординарец прикрыл дверь, наместник провинции Сирии направился к столу и, опустившись в кресло, воззрился на Макрона и Катона, стоящих у стены. Постум несмело пробрался к противоположной стене и оперся о подоконник, так что тень протянулась по полу комнаты. Лонгин какое-то время изучал Макрона, прежде чем начать.

— Центурион Постум сообщил мне, что вы незаконно захватили командование над этой когортой. И бросили его и префекта Скрофу в клетку. Это правда?

— Если Постум так сказал, то он и есть самый распроклятый лжец, командир. — Макрон улыбнулся. — Думаю, и вправду нужно было его в клетку бросить, тогда он не улизнул бы при первой возможности.

Улыбка мелькнула на лице Лонгина.

— Это не слишком деловой подход. Если мы желаем во всем разобраться до самого донышка, тебе лучше сотрудничать с нами, центурион Макрон. Я два дня провел в седле, и поскольку я управляю провинцией, то хотел бы прояснить положение и вернуться к своим обязанностям.

— Еще бы, командир.

— Надеюсь, наглость в твоем голосе мне почудилась.

— Нет, командир, у меня такая манера. Я слишком долго был простым солдатом.

Лонгин пристально посмотрел на него:

— Не пытайся меня надуть. Я этого не потерплю… Как я понимаю, у тебя есть некий документ. Такой, что, по твоему мнению, позволяет тебе сместить назначенного мною префекта и занять его пост.

— Так точно, командир.

— В таком случае я хотел бы взглянуть.

— Разумеется, командир. — Макрон показал на ларец рядом с его столом: — Можно?

— Прошу. — Лонгин откинулся на спинку кресла.

Макрон потянулся, поднял крышку ларца и достал кожаный футляр, где хранился свиток. Откинув крышку, он извлек документ и положил его на стол перед Лонгином. Легат спокойно поднял пергамент, развернул его, пробежал глазами и отложил в сторону.

— Ну что ж, центурион Макрон и центурион Катон, к вашим полномочиям не придерешься. Документ выглядит как настоящий. Вы имели полное право поступить так, как поступили.

Постум, с легким самодовольством наблюдавший за сценой, вздрогнул и оттолкнулся от оконной рамы.

— Я протестую! Ты легат Сирии, назначенный лично императором. Они бросили наглый вызов твоей власти!

Лонгин постучал пальцем по свитку.

— Согласно этому документу, их полномочия выше моих. Значит, они действовали по закону; я буду благодарен тебе, если ты сейчас же заткнешься, центурион Постум, и будешь ждать, пока спросят.

Постум собрался возразить, но передумал, кивнул и неуклюже отошел к окну.

— Так-то лучше, — улыбнулся Лонгин. — Ну что же, центурион Макрон и центурион Катон, положение довольно необычное. Нечасто офицеры вашего уровня объявляются в отдаленной провинции, имея в рукаве позволение императора действовать по своему усмотрению. Я был бы очень благодарен, если бы вы объяснили, что происходит.

Макрон, повернувшись к Катону, поднял бровь. Положение было затруднительное. Их послали из Рима для тайного расследования дел наместника Сирии, но с самого начала, по несчастливой случайности, миссия пошла наперекосяк, стоило им войти в Иерусалим. Если бы Макрон не потерял приказ о своем назначении, то до нынешней ситуации дело не дошло бы. А так пришлось использовать документ секретаря императора и тем самым раскрыть, что они действуют по прямому указанию императора Клавдия. Катон понял, что нет смысла отрицать правду.

— Командир, — тихо обратился он к Макрону. — Думаю, лучше говорить начистоту.

— Что? — Макрон поежился. Как выложить всю правду и сказать одному из высших римских чиновников, что император подозревает его в измене? — Ты с ума сошел?

— Центурион Макрон, — вмешался Лонгин, потом изобразил смущение. — Прошу прощения — префект. Думаю, лучше всего говорить открыто. Таить больше нечего. Для начала объясните, что именно вы делаете в Иудее.

Макрон сглотнул.

— Хорошо, командир. Раз хочешь напрямик. Нарцисс получил сведения, что ты планируешь спровоцировать восстание на Востоке, чтобы получить подкрепление своей армии. Тот же источник утверждал, что с помощью увеличенной армии ты собираешься свергнуть императора и захватить трон.

Лонгин долго молчал, затем удивленно заявил:

— Непостижимая идея. Я бы решил, что кто-то подшутил над нашим другом Нарциссом.

— Он не видит тут ничего веселого, командир. Поэтому нас и прислали сюда. Выяснить, действительно ли ты затеваешь такое.

— И каковы же ваши выводы?

Макрон нервно кашлянул.

— Твое поведение, пожалуй, подтверждает выдвинутые против тебя обвинения.

— Неужели? — бесстрастно отозвался Лонгин. — Если вы так думаете, то вам следует найти подтверждение вашим выводам. Если вы не подкрепите их, то выставите Нарцисса дураком. А тогда не хотел бы я оказаться на вашем месте. Итак, какие же у тебя доказательства против меня, Макрон? — Не дав тому ответить, Лонгин предупреждающе поднял руки и продолжил: — Давай я сам скажу, что у вас есть. Ничего. Ничего, кроме подозрений и совпадений. Нет документов, которые подтвердили бы вашу версию событий. И свидетелей нет.

— Разве? — улыбнулся Макрон. — А Постум? Я уверен, что у Нарцисса есть люди, более чем искусные в добывании сведений.

— Это если его можно будет допросить. — Лонгин улыбнулся в ответ и бросил взгляд на Постума. — Я, конечно, имею в виду, что он может сбежать или спрятаться, прежде чем его хватятся.

— Я понимаю, что именно это ты и имел в виду, — ответил Макрон. — В конце концов, ты не захочешь потерять такого преданного слугу.

— Именно. Так что у нас остается?

Снова повисло молчание — Макрон раздумывал. Против легата не было твердых доказательств, и все присутствующие знали это. Знали они и то, что Лонгин, безусловно, замышлял недоброе против императора. Первым заговорил Катон.

— Допустим на мгновение, что Нарцисс не может ничего предпринять против тебя.

Лонгин поднял брови.

— И что?

— То, что нас послали расследовать ситуацию, означает, что у Нарцисса есть основания для подозрений, и он примет все меры, чтобы разрушить любой заговор, который ты затеешь против императора.

— И?..

— Теперь ты не получишь подкрепления. Как бы ты ни расписывал опасность положения для интересов Рима, Нарцисс не пошлет тебе новых войск. А тогда любой заговор обречен на неудачу. С этим ты согласишься, командир?

— Возможно. Это если считать, что заговор существует.

— В таком случае из всего этого можно еще получить выгоду.

Лонгин уставился на Катона, потом приглашающе развел руки.

— Объясни, сделай милость.

— Хорошо, командир. — Катон собрался с мыслями и продолжил: — Ты уже знаешь, с какой опасностью мы столкнулись в лице Баннуса. Если его бунт распространится за пределы округи, то вся провинция Иудея двинется на Рим. Но ты не знаешь, что, по нашим сведениям, Парфия предложила Баннусу помощь — оружием, а может быть, и людьми. Если это правда, то ставки еще выше. Не говоря о подавлении восстания в Иудее, тебе придется столкнуться с парфянами и убедить их не оказывать помощь бандитам. Если у них возникнут хоть малейшие сомнения в твоей преданности императору, само присутствие римского генерала-диссидента на границе приведет к дипломатическому противостоянию, которое Парфия использует, чтобы развязать новую войну с Римом. — Катон помолчал, опасаясь, что дал своему воображению слишком много свободы, и добавил: — По крайней мере, такое возможно, командир.

— Это не просто возможно. — Лонгин нахмурился. — Мои шпионы донесли, что парфянские войска продвигаются по берегу Евфрата в сторону Пальмиры. Парфянский посол заявил, что это учения. Может быть, это неудачное совпадение.

— Возможно, командир. Но не готовиться к отражению угрозы было бы неразумно.

— Если угроза есть. Откуда им знать, что Баннус готовит восстание?

— Я уверен, что у них, как и у нас, есть шпионы, командир.

— Ты говорил, что можно извлечь какую-то пользу, — напомнил Лонгин.

— Да, командир. Если ты дашь нам подкрепление, чтобы найти и уничтожить Баннуса, то мы избавимся от опасности в Иудее. Ты же сможешь заняться парфянами. Демонстрация силы предостережет их от нарушения мира. Когда все утихомирятся, ты доложишь о своих достижениях императору и Сенату. Думаю, тебя сочтут героем, а все сомнения в твоей верности исчезнут, командир.

Лонгин обдумывал картину, которую развернул перед ним Катон, потом взглянул на молодого офицера с холодной улыбкой.

— У тебя коварный ум, центурион Катон. Не хотел бы я, чтобы ты стал моим политическим противником. Или того хуже — одним из помощников Нарцисса. Тогда бы тебя стоило опасаться.

— Я солдат, командир, — ответил Катон. — И всё.

— Это ты так говоришь, а в документе значится иное… В тебе и в Макроне больше, чем кажется на первый взгляд. Но это неважно. — Лонгин побарабанил пальцами по столу и кивнул: — Хорошо, сделаем так, как ты предложил. Но одно меня все еще озадачивает…

— Командир?

— Я допускаю, что парфяне собрали какие-то сведения о Баннусе. Но как они узнали о подозрениях Нарцисса на мой счет? Для этого им нужен шпион в самом сердце имперской разведки. Или в моем окружении…

Удивление промелькнуло на его лице, но он не успел продолжить. Раздался резкий рев трубы. Звук несся над фортом от западных ворот. Лонгин бросил взгляд на Макрона.

— Что это?

— Тревога, командир. — Макрон повернулся к Катону: — Нам надо идти.

— Погодите, — Лонгин поднялся из-за стола, — я с вами. Постум, ты тоже.

Во дворе бойцы выскакивали из казарм, хватали снаряжение и торопливо занимали места вдоль стены форта. Они расступились, пропуская спешащих офицеров, которые достигли сторожевой башни, вспотев и тяжело дыша. С двух сторон выстроились по отделениям солдаты; солнце блестело на их шлемах, пока бойцы закрепляли оснащение и поднимали щиты, ожидая остальных. Некоторые отделения, вооруженные луками, торопливо натягивали тетиву, уперев один конец лука в сапог и накидывая на второй петлю тетивы. Офицеры на башне стояли у парапета, вглядываясь вдоль дороги туда, где вдалеке несколько всадников галопом мчались к форту. За ними гнался большой отряд.

— Проклятье! Да кто это такие? — спросил Лонгин.

Всадников рассмотреть было трудно, но Катон, прищурившись, узнал, кто это.

— Возвращается один из патрулей. — Он метнулся по парапету башни и крикнул солдатам у ворот: — Открывай! У ворот наши.

Макрон оценил ситуацию и отдавал приказы офицерам на стене:

— Лучникам приготовиться прикрыть патруль! Стрелять, как только преследователи будут на расстоянии выстрела!

Макрон и Катон вернулись к легату.

— Кто же преследует наш патруль? — спросил Лонгин.

Катон, почувствовав, как по затылку пробежал холодок, ответил:

— Похоже, это парфяне, командир.

Глава 22

— Парфяне? — Лонгин уставился на Катона. — Чепуха! Какие парфяне? Ты хоть одного когда-нибудь видел?

— Нет, командир, — признал Катон. — Я читал о них. И нам их описывали.

Лонгин презрительно фыркнул. Офицеры продолжили следить за отчаянной погоней по пустыне. Когда всадники приблизились, Постум, бросив взгляд в сторону Катона, тихо произнес:

— Боюсь, это и вправду парфяне, командир.

Теперь всадников ясно видели все, кто находился у ворот: конические шлемы, кисточки на седлах, мотающиеся на ветру. То и дело один из всадников поднимал лук, тщательно прицеливался и выпускал стрелу вслед немногим выжившим из римского патруля. Но расстояние было велико, лошади скакали во весь опор, и только единственная стрела нашла цель. Одна из лошадей прянула, чуть не сбросив седока, и Катон разглядел черную стрелу, торчащую из задней ноги животного. Лошадь засбоила, и стрела, задев вторую ногу, вырвалась из раны вместе с яркой струей крови.

Видимо, острие пробило вену, и кровь продолжала хлестать из раны, пока всадник тщетно гнал скакуна к форту. Сделав еще несколько неуверенных шагов, лошадь подогнула ноги и рухнула грудью на землю. Всадник выскочил из седла и повернулся лицом к преследователям, прикрывшись щитом и обнажив меч. Парфяне приблизились, огибая солдата и его умирающую лошадь. Взметнулся короткий шквал стрел, и боец рухнул на землю.

Глубокий стон вырвался из глоток людей на стене; Макрон приложил ладонь ко рту и прокричал солдатам:

— Лучники! Не стоять! Бейте их — как только приблизятся на выстрел!

Те, кто уже положил стрелу на тетиву, расставив ноги, отклонились назад и подняли луки так, чтобы стрелять на максимальное расстояние. Они дождались, когда римский патруль подъедет достаточно близко, чтобы не попасть под выстрелы; первый лучник спустил тетиву — стрела ушла высоко в чистое голубое небо, на мгновение зависла в воздухе и понеслась к земле. С того места, где стоял Катон, казалось, что она упадет среди солдат патруля, спешащих к форту. Катон стиснул зубы. В последний момент стало ясно, что стрела миновала солдат и ударилась в землю перед преследователями, взметнув фонтан песка и пыли.

— Дистанция отличная! — крикнул Макрон. — Бей их!

Новые стрелы взметнулись в небо и, опустившись, нашли цель. Преследователь, которому стрела попала в лицо, вскинул руки и повалился с лошади, пропав под копытами скакунов, несущихся следом. Прозвучал далекий крик, и парфяне тут же рассыпались, раздаваясь в стороны, чтобы римским лучникам было труднее прицеливаться. Но добыча ушла. Выжившие солдаты патруля втянулись в распахнутые ворота под аркой, оказавшись в безопасности.

— Закрыть ворота! — тут же прогремел Макрон.

Петли заскрипели, и ворота с громким стуком захлопнулись. Парфяне развернули лошадей и рванулись в сторону пустыни — подальше от лучников на стенах. Катон какое-то время следил за ними.

— Похоже, положение серьезное, — сказал он собравшимся офицерам.

— Парфяне… — пробормотал Лонгин. — Проклятые парфяне. Вечно эти проклятые парфяне.

Макрон махнул рукой Катону.

— Пойдем. Надо поговорить с солдатами из патруля.

Они спустились с башни и присоединились к группе, окружившей выживших бойцов патруля и их лошадей. Кони, покрытые испариной и клочьями пены, тяжело раздували бока и натужно хрипели. Макрон отодвинул одного из солдат.

— С дороги! С дороги!

Солдаты быстро расступились, и офицеры оказались перед декурионом, который командовал патрулем. На руке у декуриона зияла глубокая рана; пока один лекарь сводил вместе края раны, второй заматывал руку. Они замерли при виде Макрона — встать по стойке «смирно», не прервав своего занятия, они не могли. Макрон сделал им знак продолжать и повернулся к декуриону:

— Докладывай.

— Слушаюсь, командир. — Декурион взглянул на Катона. — Мы наблюдали за теми деревнями, которые нам были указаны. За все время мы не видели ничего особенного. Вчера вечером я собрал своих людей, чтобы вернуться в форт, и мы заметили тучу пыли на севере, движущуюся с гор сюда.

— С гор? — вмешался Катон. — С каких гор?

— Около Хешбона, командир. Я решил разведать. Такую тучу могут поднять очень много людей и животных. Мы подъехали ближе, и я рассмотрел подробности. Это армия, командир. Тысячи бойцов, сотни из них верхом, а позади, как мне показалось, груженый обоз, хотя точно выяснить не удалось. Нас заметили их разведчики и напали со всех сторон, осыпая стрелами. Тогда я и понял, что всадники — это парфяне. Они уложили большинство моих солдат, но мне с несколькими оставшимися удалось найти овражек и вырваться в сумерках. Мы скакали всю ночь, двигаясь к форту. Они следовали за нами в нескольких милях. — Декурион пожал плечами.

Макрон смотрел на него несколько мгновений, потом похлопал по здоровому плечу.

— Держись, декурион. Займись солдатами, как только тебя перевяжут. Пусть поедят и отдохнут.

— Так точно, командир. Спасибо, командир.

Макрон отвел Катона от солдат к воротам и негромко спросил:

— Думаешь, явились по наши души?

— Наверняка. Баннусу нужна победа, чтобы доказать, что он может побить римских солдат. Местным хватит малейшего повода, чтобы податься к нему. Он уничтожит нас, и население встанет на его сторону.

— Но почему нас? Почему не начать с небольшого отряда?

— Мы очень далеко от крупных сил римской армии. Баннус запросто может отрезать нас от снабжения и подкреплений. А нам, чтобы спастись, придется пробиваться через его войско. В другом направлении, кроме пустыни, ничего нет.

— Проклятье! Мы застряли. — Макрон сжал губы. — Легат может помочь. Если он уедет сейчас, то доберется до легионов и пошлет нам колонну.

— Возможно. Если у него найдутся лишние люди. Не забывай о парфянах, которые движутся к Пальмире!

— Я уверен, что он выделит нам людей, чтобы покончить с Баннусом, пока его армия не выросла еще больше. Мы останемся тут, пока не подойдет помощь.

— Останемся? — с сомнением проговорил Катон. — Считаешь, это мудро?

— А что еще делать? Здесь мы в относительной безопасности.

— Думаешь?

— А почему нет? У Баннуса армия бандитов, а теперь еще и парфяне. Они не бросятся на стены сломя голову, без осадных орудий.

— Ты считаешь, что орудий у них нет?

Макрон улыбнулся.

— Откуда же им взяться?

— Из Парфии, вот откуда.

— Катон, ты хоть представляешь, как сложно переправить обоз с осадными орудиями по пустыне?

— Не представляю. И как?

Макрон опешил и попытался найти ответ.

— Точно не знаю, но могу представить, что забодаешься тащить хоть что-нибудь по здешним землям. Сам подумай. — Макрон махнул куда-то в сторону караванного пути и раскинувшейся дальше пустыни. — Говорю тебе, у них нет осадных орудий.

— Надеюсь, ты прав.

— Я прав. Но мы все равно займемся приготовлениями. — Макрон прикинул в уме: — До Хешбона сколько? Миль тридцать? Значит, они появятся здесь после полудня.

— Похоже на то, — кивнул Катон.

— Тогда у нас мало времени. Надо поговорить с легатом. Пошли.

Они снова забрались на башню. Лонгин и Постум что-то вполголоса обсуждали, глядя на быстро оседающую тучу пыли, поднятой лошадьми парфян. Собеседники замолкли, как только Макрон и Катон появились в люке. Макрон быстро описал, что именно видел патруль. На лице легата мелькнула тревога, но он справился с чувствами и стоял, задумчиво поглаживая подбородок.

— Мне необходимо вернуться к моему штабу, пока форт не отрезали.

— Да, командир, — согласился Макрон. — И чем раньше, тем лучше. Мы будем ждать подмоги.

— Подмоги? — повторил Лонгин. — Да. Да, конечно. Я пошлю вам людей, чтобы разбить Баннуса. Позабочусь об этом, как только вернусь в штаб.

— Отлично, командир, — кивнул Макрон.

— Мне лучше отправиться немедленно, — Лонгин повернулся к люку. Потом остановился и внимательно посмотрел на Постума: — Ты останешься здесь.

— Что? — Постум, похоже, испугался. — Остаться? Прости, командир, но мое место рядом с тобой. Дорога до легионов трудная, каждый боец на счету. Для твоей же безопасности…

— Наоборот, лишние люди только будут меня задерживать. Префекту ты сейчас гораздо нужнее. Останешься тут, поможешь защищать форт.

— Но, командир… — Постум говорил таким умоляющим тоном, что Макрона затошнило от отвращения.

— Хватит! — рявкнул Лонгин. — Остаешься здесь! Ясно?

Постум отвел взгляд и скривил губы:

— Ясно, командир. Вполне.

— Я не забуду тебя, Постум. Я никогда не забываю тех, кто мне верно служил.

— Это великое утешение, командир.

— Тогда прощай.

Лонгин кивнул, с усилием вытянул руку, салютуя, и спустился с башни.

Чуть позже Макрон, Катон и Постум наблюдали, как легат и его конвой галопом вынеслись из форта и немедленно свернули к северу, чтобы как можно дальше убраться от мятежников, пока не окажутся в безопасности под защитой легионов Лонгина в Сирии. Постум с острой болью наблюдал, как конвой скачет через пустыню.

— Так и бывает, когда играешь в политику, приятель, — заметил Макрон.

Постум повернулся к префекту и рассмеялся.

— Ты не понимаешь, командир. Он не пошлет никакого подкрепления.

— Почему? — спросил Катон. — Что ты имеешь в виду?

— Если вы двое — лучшее, что есть у Нарцисса, то да помогут ему боги. За пределами Рима, как я понимаю, лишь нам троим известно о предательстве Лонгина. Если легат даст нам погибнуть здесь, то окажется чист. Разумеется, как только Бушир падет и мы трое сгинем, Лонгин снарядит карательную экспедицию и будет оплакивать наши тела, заявляя, что не успел спасти нас.

Макрон и Катон уставились на Постума.

— Прекрасно. Стало быть, единственно, чем мы можем отплатить гнусному патрицию, — это выжить, — заявил Макрон.

— Да? — Постум слабо ухмыльнулся. — И как ты предлагаешь это сделать, командир?

— Так же, как и всегда. Надрать задницу врагу и сплясать на его могиле. Катон!

— Командир?

— Немедленно собрать всех офицеров в штаб-квартире. У нас много дел, и, похоже, осталось совсем немного времени до того, как Баннус нависнет над нами.

— А Скрофа? Освободить его?

Макрон пожал плечами.

— А почему нет? Может, он успеет сделать что-нибудь полезное перед смертью.

Глава 23

Макрон оглядел лица собравшихся офицеров, дожидаясь полного внимания.

— Через два дня войско Баннуса станет лагерем у форта Бушир. Их силы точно неизвестны, но разведчики сообщают, что они значительно превосходят нас числом. Хуже того, Баннус и его бандиты получили от парфян вооружение и отряд конных лучников. Я послал гонцов в гарнизон Иерусалима и прокуратору в Кесарию. Однако сомневаюсь, что у них достаточно войск, чтобы послать кого-то нам в помощь. Хуже того — похоже, мы не дождемся подмоги из Сирии.

Эти слова вызвали удивленные взгляды, ропот сдержанного гнева прокатился по залу. Макрон поднял руку, призывая к тишине.

— Офицеры! Тихо… Легат Сирии столкнулся с серьезной угрозой на границе с Парфией. Он не сможет прислать нам людей. Мы остались сами по себе. Не буду прикидываться, что наши шансы предпочтительнее, но некоторые преимущества у нас есть. Враг будет атаковать, так что можно приготовить ему ловушки. Баннус ведет войско, которое состоит по большей части из необученных крестьян. Они пойдут в бой смело, но смелость — недостаточная замена выучке и опыту. У нас также преимущество хорошей защиты. Стены Бушира крепки; без осадного оборудования нападающим придется лезть на стены, а вам известно, как велики потери в таком бою. — Макрон помолчал, давая время офицерам осознать услышанное. — Это хорошие новости. К сожалению, Баннус не может позволить себе поражение под Буширом, а потому бросит на нас все силы, какие у него есть. У меня нет уверенности, что нам удастся их разбить. Но если даже мы проиграем армии бандитов, то добьемся, чтобы победа далась им такой ценой, что его людям не захотелось бы больше идти за ним против римских отрядов. Если остановить восстание сейчас, пока оно не распространилось, тогда Баннус точно проиграет, даже если мы не увидим этого. Центурион Катон и я разработали план предстоящей битвы. Нужно сделать многое до появления Баннуса. Писари раздадут вам приказы. Разойдись!

Офицеры вышли из зала. Постум мрачно взглянул на префекта:

— Что делать мне, командир?

— Я еще не решил, — улыбнулся Макрон. — Раз ты так рвешься сразиться с врагом, когда дойдет до драки, пошлю тебя в самую гущу. Подожди меня снаружи.

— Слушаюсь, командир. — Постум отсалютовал и вышел.

— Ты вправду хочешь, чтобы он был рядом с тобой во время боя? — пробормотал Катон. — Дождешься беды.

— Я справлюсь с ним. Я не позволю этой вонючке навредить нам. Он настраивал местных против нас, пусть теперь сам и расхлебывает.

Катон согласно кивнул.

— Но все же я бы за ним присматривал.

— Присмотрю, не сомневайся, — твердо ответил Макрон. — Думаешь, он прав насчет легата?

— Да. Похоже на правду. Подмоги из Сирии ждать не стоит.

— Нам бы людей побольше. Утром, перед совещанием, я проверил: в когорте осталось меньше семи сотен боеспособных солдат. Невесело.

— Да, командир. Невесело. Какие будут указания?

— Мне нужна пара хороших глаз. Возьми команду разведчиков, человек десять, и отправляйся навстречу Баннусу. Постоянно посылай доклады о его действиях, но не сцепляйся с их разведчиками. Никаких подвигов, Катон. Ты понял?

— Понял, командир. Для подвигов еще хватит времени.

Макрон рассмеялся.

— Вот это по-нашему! Теперь я займусь приготовлениями, а ты отправляйся побыстрее.

— Слушаю, командир, — ответил Катон, но не двинулся с места.

— В чем дело?

— Люди в Хешабе. Пожалуй, следует предложить им убежище в форте. Они спасли мне жизнь.

— Нет. В деревне они будут в большей безопасности, особенно если Баннус возьмет форт.

— Не уверен. Парфяне не слишком славятся добрым отношением к мирным жителям. И еще мне кажется, что Баннус и жители деревни не слишком любят друг друга. Если мы бросим их, то они окажутся во власти бандитов и парфян.

Макрон, чуть помедлив, принял решение.

— Хорошо. Предложи им убежище. Но если согласятся, пусть идут ночью. Не хочу, чтобы они оказались меж двух огней, когда начнется битва.

— Спасибо, командир.

— Впрочем, я сомневаюсь, что Мириам или ее последователи примут твое предложение. Ведь на нас идут представители их народа. Скорее всего, жители Хешабы присоединятся к атакующим.

Катон покачал головой.

— Не думаю. Мириам и ее люди другие. Они не хотят воевать — ни с нами, ни с кем бы то ни было.

— Хорошо, — Макрон махнул рукой на дверь, — тогда предложи им, а дальше — как пожелают. Только пошевеливайся. Времени мало.

Когда отряд разведчиков Катона рысью вышел из форта, солдаты уже трудились вовсю. Они кирками долбили землю, роя вокруг форта ямы. Работа под палящим солнцем изматывала, но никому и в голову не приходило отдохнуть. Солдаты рыли землю для спасения своей жизни. Все, что задержит натиск приближающегося врага, может спасти римлян. Единственной поблажкой были соломенные шляпы; бойцы махали кирками в изнуряющей жаре, в отчаянной попытке спешно подготовиться к отражению атаки.

Жители Хешабы отдыхали в домах, когда Катон и его солдаты появились на площади в центре деревни, где на кресте все еще висел распятый по приказу Скрофы бандит — верней, то, что осталось от него. Солнце иссушило труп, под выжженной кожей осталось немного. Вороны и стервятники потрудились над самыми сочными частями тела, пустые глазницы без век таращились на деревню. Катон приказал спешиться, передал поводья одному из разведчиков, велел бойцам напоить лошадей и ожидать на площади, а сам отправился в ближайший переулок. Подойдя к двери, Катон забарабанил в притолоку. Через мгновение дверь со скрипом отворилась, и на залитую солнцем улицу выглянул встревоженный мужчина.

— Найди Мириам, — сказал Макрон по-гречески. — Скажи ей, что центурион Катон должен срочно с ней поговорить. Я буду у бассейна. Понял?

Человек кивнул. Катон зашагал вверх по холму, мимо крайних домов деревни, и забрался в тень одной из пыльных пальм у бассейна. Воды было меньше, чем обычно, — небольшая лужа посреди потрескавшейся земли; Катон попытался представить, как можно выжить в таком засушливом климате. Бог иудеев, Яхве, видимо, очень жесток, если обрекает верующих на такое ужасное существование, подумал Катон. Они достойны лучшей жизни. Возможно, именно поэтому они настолько религиозны — им нужно найти хоть какую-то духовную компенсацию за тяжкое и беспросветное существование.

Легкий хруст гравия дал знать, что пришла Мириам. Центурион вскочил и почтительно склонил голову.

— Мне сказали, что ты хочешь говорить со мной, — улыбнулась Мириам. — Не обязательно вставать в моем присутствии, молодой человек. Сядь.

Катон повиновался; Мириам опустилась рядом, устроившись поудобнее.

— Нам стало известно, что Баннус ведет сюда армию. Я пришел предупредить тебя.

— Мы уже знаем. Утром в деревню прискакал всадник. Нам велено оказать людям Баннуса помощь, иначе нас сочтут предателями и накажут.

Катон уставился на Мириам.

— И что будешь делать?

— Не знаю… — Она печально покачала головой. — Если мы откажем Баннусу, он уничтожит нас. Если мы последуем за ним, тогда вы, римляне, поступите с нами, как с его пособниками. Где нам найти иной путь, Катон?

— А есть ли такой путь? Я пришел предложить тебе и твоим людям убежище в нашем форте.

— Это доброе предложение, — улыбнулась Мириам. — Скажи мне, много ли у вас шансов пережить атаку Баннуса?

— Не буду лгать тебе, Мириам. Нас мало, и помощи ждать неоткуда. Нас могут разгромить.

— И тогда моим людям лучше не оказаться в вашем форте.

— Это верно. Если нас разгромят. Но если останетесь здесь, то наверняка попадетесь одной из сторон.

Мириам не поднимала взгляда.

— Мы пришли сюда, чтобы избежать подобных столкновений. Мы хотели мира и возможности жить, как пожелаем. Но, похоже, никуда не деться от борьбы, затягивающей людей. Все продолжается даже здесь, в пустыне. Оглянись, центурион. Есть тут что-нибудь, чем хотелось бы обладать? Что тут может возбудить алчность? Ничего. Именно поэтому мы и поселились в этом покинутом месте. Мы ушли из земель, которых может домогаться человек. Мы отказались от всего, что вызывает зависть или стяжательство. Мы такие, какие есть — ничего более. И все равно нас не оставляют в покое. Хотя мы не желаем им зла, они хотят уничтожить нас. — Мириам протянула руку и положила ее на сундучок. — Такова была судьба моего сына. Я не хочу такой судьбы моему внуку. Юсеф — все, что у меня осталось. И еще — тающие воспоминания старухи.

Мириам наклонила голову и замолкла. Катон не мог найти искренних слов утешения и только ждал. Плечи женщины сгорбились; слеза скатилась на песок, оставив темный след. Катон кашлянул.

— И все-таки, ты примешь нашу защиту?

Мириам вытерла рукавом глаза и взглянула на Катона.

— Со всей благодарностью, нет. Здесь наш дом. Нам больше некуда идти. Мы останемся; может быть — спасемся, может быть — исчезнем. Но я благодарна тебе за предложение.

Катон кивнул.

— Мне пора. — Он встал и посмотрел в глаза Мириам: — Удачи. Пусть твой бог защитит тебя и твоих людей.

Мириам подняла глаза к небу и зажмурилась.

— Да будет воля твоя…

— Как?

Мириам улыбнулась.

— Мой сын так говорил.

— А…

— Прощай, центурион. Надеюсь, еще увидимся.

Катон зашагал в сторону деревни — к своим солдатам; когда он скрылся за домами, Мириам застонала и дала волю слезам.

Баннус и его парфянские союзники не высылали разведчиков, а маршировали к форту в открытую, на виду у Катона и его солдат. Центурион хмуро усмехнулся. Если Баннус пытался впечатлить противника размерами своего войска, то вполне преуспел в этом. По прикидкам Катона, римлянам противостояли больше трех тысяч человек, из них примерно пятьсот всадников — в основном парфян, мастеров обращения с луком и стрелами, и умелых мечников, если дойдет до ближнего боя. Колонна противника легко угадывалась под плотной тучей пыли, поднятой копытами и ногами. В тылу колонны тянулся небольшой обоз — несколько телег, едва различимых в пыльной пелене; что они везут, разглядеть было невозможно. Колонна двигалась неспешным шагом, не торопясь в битву, но с уверенностью, что пройдет по этим землям безнаказанно.

Оценив численность хорошо вооруженного противника, Катон быстро занес сведения на восковую табличку, взятую из седельной сумки, и подозвал солдата.

— Отвези префекту. Сообщи ему, что на момент этой записи враг был примерно в двадцати милях от форта. При нынешней скорости они не объявятся до завтрашнего вечера. Понял?

— Понял, командир.

— Вперед.

Солдат пустил лошадь в галоп, оставив за собой маленькую пыльную бурю. Передовой наездник вражеской колонны повернулся и жестом указал на горстку римлян, но в погоню за ними никто не бросился. Остаток дня разведчики двигались впереди Баннуса и его армии — поодаль, чтобы успеть спастись от внезапной атаки парфянской кавалерии. С наступлением ночи вражеская колонна остановилась. Людям Баннуса удалось раздобыть топлива на несколько костров — найти дерево в этой пустыне было непросто. Своим бойцам Катон запретил разводить огонь — костер мог выдать их положение. Наоборот, дождавшись темноты, центурион приказал сменить позицию, сместившись на другой фланг передней линии противника — на случай, если Баннус решит застать врасплох римлян, следящих за его передвижением. Затем, велев солдатам спешиться и выставив часовых, Катон завернулся в одеяло и попытался уснуть, хотя ночью резко похолодало.

На следующий день с первыми лучами солнца Макрон выехал из форта, чтобы проверить, что сделали солдаты. Ямы, вырытые прошлым вечером, представляли опасное препятствие для атакующей кавалерии. За ямами начиналась вторая линия обороны. Солдаты усеяли пространство шипастыми железными ежами, взятыми из цейхгауза когорты. Шипы пронзят копыто любой лошади или ногу солдата — хоть босую, хоть в сапоге — и выведут из строя всякого, кто сунется на линию обороны римлян. Однако за второй линией обороны противника удержит только вал форта. Макрон коротко взмолился Фортуне и Марсу, прося, чтобы у врага не оказалось осадных лестниц или таранов. Иначе, с их численным преимуществом, победа врага — лишь вопрос времени.

В воздухе еще держалась ночная прохлада, и Макрон поежился, когда, завершив проверку, повернул назад, к форту. Подъезжая к воротам, префект заметил всадника, приближающегося с севера, и, натянув поводья, прищурился, пытаясь рассмотреть человека. Не римлянин, это ясно: накидка покрывала его тело и голову. Макрон взялся за рукоять меча и дернул поводья, поворачивая лошадь навстречу. Очевидно, часовые тоже заметили всадника; послышался топот сапог — дежурная центурия поднималась на стены. Макрон нахмурился при виде такой небрежности. Караульным полагалось заметить всадника раньше Макрона. Кому-то придется ответить, решил префект.

Неожиданно всадник помахал Макрону рукой, словно приветствуя, а через мгновение открыл лицо и крикнул:

— Центурион! Это я! Симеон!

Макрон убрал руку с рукояти меча и с облегчением перевел дыхание, затем поднял руку и помахал Симеону в ответ, направляя лошадь навстречу проводнику, который осторожно прокладывал путь через линию заграждений.

— Ты выбрал неудачное время для визита, — невесело сказал Макрон.

— А бывает удачное? — Симеон рассмеялся, потом повел рукой в сторону солдат, устанавливающих ежи: — Скажи, центурион, для чего ты расставляешь эти игрушки вокруг форта?

— Баннус идет. Видимо, к ночи появится под нашими стенами.

Симеон шумно вздохнул.

— Как он набрал силы — и так быстро?

— Нашел новых друзей. Парфяне прислали ему помощь.

— Парфяне? — Лицо Симеона потемнело. — Баннус — идиот. Что он о себе думает? Его ослепила ненависть к киттимам. Как поступят парфяне, если выбьют римлян отсюда? Иудея, Сирия и Набатея окажутся под пятой Парфии. — Симеон ухватил Макрона за плечо. — Мы должны остановить Баннуса! Прямо здесь!

— Легко сказать, — устало отозвался ветеран. — У него численное превосходство. Легат Сирии бросил нас. Вряд ли мы сможем сдержать Баннуса. — Макрон замолк — ему в голову пришла мысль, несомненно отчаянная. — Если только не получим подмогу. Как быстро ты сможешь добраться до Петры?

— Если отправиться немедленно — дня два быстрой скачки. А что?

Макрон улыбнулся.

— Хочу стребовать должок.

Глава 24

— Ну вот и они. — Макрон поскреб подбородок, вглядываясь в даль. Солнце опускалось к горизонту, и у префекта заслезились глаза, пока он разглядывал врагов. В двух милях от форта большая группа всадников перебиралась через холм. Они натянули поводья и начали осматривать форт.

— Сегодня ночью они ничего не предпримут. Станут лагерем, выставят посты и хорошенько выспятся.

— Об этом можно только мечтать, — тихо ответил Катон. — Баннус захочет сокрушить нас как можно быстрее.

— Это почему?

— Он считает, что мы послали за подмогой, как только узнали о его приближении. Если он хочет взбаламутить всю провинцию, то должен представить доказательства, что римлян можно разгромить. Если ему придется отступить от Бушира, его люди быстро разбегутся.

— Но есть вероятность, что никакой подмоги не будет. По крайней мере, от Лонгина.

— Есть, но Баннус не знает об этом, командир. По его прикидкам, у него шесть или семь дней — до того как появится колонна поддержки. Значит, он должен действовать быстро, чтобы захватить форт. — Катон чуть поразмыслил и добавил: — Он будет рассчитывать, что парфянская угроза не даст Лонгину послать сюда крупные силы, и понадеется, что, захватив Бушир, соберет достаточно новобранцев, чтобы противостоять любым войскам, которые пришлет легат.

Макрон взглянул на Катона.

— Откуда ты все это знаешь?

— Просто рассуждаю с точки зрения противника, командир. — Катон кивнул сам себе. — Вполне правдоподобно. Нам нельзя расслабляться, Баннус может атаковать форт уже сегодня ночью.

— Пусть попробует. — Макрон улыбнулся, подумав о ловушках вокруг форта. Любая попытка противника подобраться к стенам под покровом темноты приведет его на заграждения, подготовленные когортой. Макрон похвалил сам себя, представив, какие досадные задержки и потери ждут Баннуса. Потом он посерьезнел. — Все равно, наверное, ты прав. Буду держать на стене две центурии.

— Это предусмотрительно, командир, — ответил Катон. — И еще кое-что.

— Что?

— Насчет разрешения Постуму и Скрофе вернуться в строй.

— Нам нужен каждый, кто может держать меч.

— Наверное, но я не доверяю им обоим. Эти мерзавцы предадут нас, едва мы повернемся к ним спиной.

— Как они нас предадут? Они в той же ситуации, что и все мы. Или сражайся за свою жизнь, или тебя прикончит Баннус. Они будут сражаться.

Катон помолчал, потом вздохнул.

— Надеюсь, ты прав, командир.

Макрон сдержал досаду. Незачем Катону волноваться о Скрофе и Постуме, его голова должна быть занята более важными вопросами. Ветеран кашлянул и повернулся к другу:

— Хочешь, чтобы я их снова арестовал?

— Что? — Катон нахмурился. — Нет, зачем, командир? Солдаты решат, что префект сам не знает, чего хочет. Так и скажут. Придется возиться со Скрофой и Постумом. В резерве они не доставят хлопот.

Скрофу и Постума отправили командовать кавалерийскими эскадронами, оттянутыми от стен, чтобы подкрепить любое слабое место в обороне. Так решил Макрон.

Префект довольно потер руки.

— Даже если Баннус попытается штурмовать стены в лоб, он ничего не добьется без осадного оборудования. Я думаю, мы без труда с ним справимся, Катон. Вряд ли ему удастся уморить нас голодом. У нас провизии на два месяца для людей и на месяц — для лошадей. Если придется съесть лошадей, протянем еще какое-то время. Резервуары полны до краев — без воды мы не останемся. Скорее стоит пожалеть этих скотов: Баннус не сможет их прокормить. И с водой у них будет туго, — Макрон кивнул в сторону бассейна неподалеку от форта. Из воды торчали туши мертвых овец и коз, которыми новый префект приказал завалить бассейн, как только были наполнены резервуары форта.

— Если сдерживать их подольше, крестьяне проголодаются и затоскуют по дому, — заключил Макрон. — А когда силы Баннуса растают, мы выйдем и займемся им. Как только прихлопнем Баннуса, иудеи поймут, что нельзя бросать вызов Риму.

— Надеюсь, ты прав, — ответил Катон, глядя на всадников вдалеке.

Из-за невысокого гребня показалась голова вражеской колонны и медленно растеклась по равнине перед фортом. Тысячи солдат, а среди них — всадники и вьючные животные. Через пыль, поднятую над растущей ордой, свет солнца окрасился красным, разливаясь, будто кровь, на фоне бледного неба. Катон почувствовал, как холодок пробежал вдоль хребта, заставив содрогнуться.

— Ты, наверное, устал, — сказал Макрон, увидев, что его друг вздрогнул. — Когда закончится первая стража, обязательно отдохни. Это приказ. В ближайшие дни ты мне нужен в хорошей форме.

— Есть, командир.

Катон был рад, что его друг неправильно истолковал его дрожь, и укорил себя за то, что позволил страху проявиться. Если Макрон заметил, то заметят и солдаты когорты. Катон поежился, представив, что бойцы увидят слабину в офицере, недавно прибывшем во Вторую Иллирийскую. Катон взглянул на солдат, расставленных на стене в обе стороны от ворот. Некоторые тихо переговаривались, разглядывая приближающихся врагов, остальные молча смотрели на пустыню с непонятным выражением лица. Некоторые в полном спокойствии прикидывали силы врага; другие волновались, что было заметно по непроизвольным движениям: солдаты, чьи мысли были полностью поглощены близкой опасностью, ритмично барабанили пальцами по бронзовой накладке щита или рукояти меча; топали ногой в сапоге, непрерывно облизывали губы — все это Катону доводилось видеть накануне боя.

Молодой центурион снова взглянул на приближающегося противника и попытался представить, каково этим людям сейчас. Большинство из них — обычные крестьяне, которых толкнули в бой нескончаемая тяжесть и несправедливость жизни. Это поддержит их дух какое-то время, но им не хватает подготовки, опыта и уверенности профессиональных солдат — вроде бойцов Второй Иллирийской когорты. О чем думали крестьяне, топая по пыльной равнине и глядя на толстые стены форта Бушир, с его приземистыми угловыми и надвратными башнями? Неужели их не охватывал страх, несмотря на численное превосходство? Катон очень надеялся на это — и ради себя, и ради них самих. В убийстве крестьян нет никакого удовольствия, не говоря уж о славе. Это грязная, неблагодарная и неприбыльная работа, которая только добавит несчастий народу Иудеи. Если победит Рим, если Катон, Макрон и солдаты сумеют сдержать врага, это только подольет масла в пламя гнева и ненависти к Риму, переполняющему сердца местных жителей. А если победит Баннус, понял Катон, пример Бушира всколыхнет всю провинцию. Толпы вольются в армию Баннуса, и не будет спокойной жизни ни для одного гарнизона от Египта до Сирии. И что тогда? Насколько Катон знал этих людей, не будет ни мира, ни независимой Иудеи. Местные слишком разделены на классовые и религиозные группировки, чтобы действовать заодно. Рано или поздно Иудея будет разорвана гражданской войной и поглощена другой империей — Римом или Парфией. Так всегда было в истории Иудеи.

Катон улыбнулся, обнаружив, что жалеет несчастных крестьян, выстраивающихся перед ним.

Баннус остановил армию в полумиле от форта, в сгущающейся темноте, и встал лагерем. Когда закатное свечение солнца растаяло, на ясном небе появились яркие звезды. Звуки из вражеского лагеря доносились через пески до форта. Прислушавшись, Катон различал взрывы смеха и пение; время от времени раздавались приказы. Один за другим разгорались костры, яркие пятна света залили пустыню и плотные круги людей, жмущихся к огню, пока ночь принимала их в холодные объятия.

Макрон подождал еще немного, чтобы убедиться, что враг устроился на ночлег, и приказал спускаться бойцам, свободным от дежурства. Солдаты протопали со стены и резво направились в казармы. Некоторым удалось быстро заснуть, другие не могли унять возбуждение, которое наблюдал Катон, когда они смотрели на приближение врага. Наконец Макрон позвал Катона, и друзья вернулись в квартиру префекта поужинать с другими офицерами. Скрофа и Постум сидели далеко от префекта и не поднимали глаз, чтобы не встретиться взглядом с Макроном или Катоном. Настроение упало, хотя Макрон приказал интенданту принести лучшие кувшины из винных погребов Скрофы. Понимая, что другие офицеры смотрят на него, Макрон держался невозмутимо и не показывал, что его волнует присутствие врага. Он даже попытался рассказывать непристойные шутки, а под конец ужина произнес тост за неминуемую победу. Офицеры изобразили воодушевление и затем отправились по своим комнатам в конце каждой казармы.

— Да, оглушительный успех, — пробормотал Макрон, когда разошлись все, кроме Катона, который вылавливал финики из стоящей перед ним чаши. — Прямо хоть сдавай форт Баннусу — и дело с концом.

— Они будут храбро сражаться, когда придет время, командир.

— Да ну? И что заставляет тебя так думать, мой почтенный ветеран?

Катон взглянул на Макрона.

— Им некуда деваться. Сражайся или умри.

— Какая неожиданность, — проворчал Макрон. — Послушай меня, Катон, если бы это были легионеры, а не вспомогательные когорты, дух был бы иной. Они бы жаждали схлестнуться с Баннусом и его бандой.

— Может быть, и эти чувствовали бы то же самое, если бы Скрофа и Постум не поработали с ними. Это вопрос руководства. Целые месяцы ими командовали плохо, пока не появился ты. Тебе не хватило времени поднять их боеготовность.

— Может быть, — отозвался Макрон. — Что ж, первая атака взбодрит их, как шило в задницу.

— Надеюсь, что нет, — улыбнулся Катон. — Меньше всего нам нужны раны.

В ответ на натужную шутку Макрон поморщился.

— Это не смешно, Катон. На кону наша жизнь. — Он фыркнул. — На кону судьба всей проклятой провинции. Так что, пожалуйста, давай без тупых насмешек. Только если сначала выпить мех вина… Впрочем, все равно.

— Ясно, командир. Шуток больше не будет.

— Хорошо. — Макрон, задумавшись, замолк. Потом вдруг повернулся к Катону: — А как, по-твоему, это делал Веспасиан?

— Делал что, командир?

— Готовил офицеров к битве. Помнишь, во Втором легионе Августа каждый раз, как нам предстоял бой, легат находил несколько слов, произносил тост, и мы отправлялись к солдатам, горящие желанием воевать. Как у него получалось?

Катон вспомнил бывшего командира: коренастая фигура, редеющие волосы, обрамляющие лицо с грубыми чертами, решительный низкий голос, который мог и очаровать, и наказать солдат. Трудно было определить, что делало легата таким человеком, за которого можно пойти на смерть. Возможно, вера в то, что и он, если понадобится, умрет за тебя. В чем бы ни заключался секрет лидерства, решил Катон, ясно, что кто-то владеет им, а кто-то — нет. Макрон был из первых, только его стиль был не такой, как у Веспасиана.

Катон улыбнулся.

— Я не знаю ответа.

— Прекрасно. Спасибо, — печально ответил Макрон.

— Не сердись, командир. У тебя хорошо получается. Я пошел бы с тобой на край света.

Макрон посмотрел с удивлением:

— Ты это всерьез?

— Да, командир. Когда солдаты узнают тебя получше, они скажут так же. Нас ждет битва, так что очень скоро они увидят нового префекта в деле. Может, именно так было у Веспасиана.

— Что?

— Польза примера. Мы шли за ним, потому что видели его в бою. Он проявил себя в деле. А если командир так поступает, этим он и завоевывает солдат. Ты сделаешь это во Второй Иллирийской когорте.

Макрон задумчиво поскреб подбородок, наполнил чашу Катона, наполнил свою и произнес тост:

— За тех, кто ведет за собой.

— За них, — кивнул Катон.

Молодого центуриона разбудили за час до рассвета. Солдат мягко потряс его за плечо.

— Командир, префект зовет тебя.

Катон моргнул, зевнул и протер глаза.

— Ясно. Где он?

— На главных воротах, командир.

— Прекрасно, скажи ему — сейчас буду.

— Есть, командир. — Боец отсалютовал и повернулся к двери. Катон скинул одеяло и спустил ноги на пол. При свете лампы, оставленной солдатом на столе, центурион натянул сапоги, зашнуровал их и потянулся, прежде чем вставать. Потом надел кольчугу, взял шлем, пояс с мечом и отправился к Макрону. Снаружи было холодно; шагая к главным воротам, Катон глядел на казармы по обеим сторонам улицы, залитые слабым сиянием звезд. Неясный отблеск света пробивался в щели двери или оконной рамы — солдаты, которым не удалось уснуть, коротали время за игрой в кости, вырезанием и всем прочим, чем занимаются солдаты, ждущие боя.

Катон поднялся через люк в надвратную башню. Над парапетом виднелся силуэт Макрона.

— Ты посылал за мной?

— Да, я подумал, что тебе стоит это увидеть. Взгляни, — Макрон протянул руку в сторону вражеского лагеря и показал на участок примерно в трехстах шагах, где горели несколько факелов, отбрасывая колеблющиеся пятна света. Сооруженная перед факелами плетеная изгородь не позволяла рассмотреть, что происходило позади, но звуки молотков и крики людей ясно доносились до двух центурионов на башне.

— Как думаешь, что происходит? — спросил Катон.

— Возможно, сколачивают штурмовые лестницы или таран. Меня это не слишком беспокоит — прежде чем использовать свои приспособления, нападающим придется пересечь мертвое пространство, чтобы подобраться поближе.

— Но они, конечно, могут мастерить еще что-нибудь, — задумался Катон.

— Вот и я об этом размышляю. А вдруг парфяне прислали Баннусу своих инженеров?

— Вдобавок к оружию и конным лучникам? Невероятно щедро с их стороны. Опять-таки, это значит, что они играют по высшим ставкам.

— Точно. Но сейчас с этим ничего не поделаешь. — Макрон отвернулся от лагеря противника и посмотрел на горизонт. — Скоро рассветет, тогда и увидим, что они затеяли.

В предрассветных сумерках постепенно проступали окрестности форта. Противник погасил факелы, и Катон, у которого глаза были зорче, чем у Макрона, постарался разглядеть в подробностях две толстые деревянные рамы за плетеной изгородью. Когда Катон сообразил, что это, внутри у него все перевернулось. Он взглянул еще раз и повернулся к Макрону.

— Онагры. Два.

— Онагры? — изумленно воскликнул Макрон. — Где хренов Баннус раздобыл онагры?

И тут перед его глазами возникла недавняя сцена: в караване, отклонившем предложение Постума, среди верблюдов были две запряженные быками крытые телеги, нагруженные бревнами. Нет сомнений, что внизу прятались железные храповики и прочие механизмы. Очень хитро со стороны парфян, признал Макрон. Вместо того чтобы посылать осадные орудия через пустыню, их переправили Баннусу через Аравию под видом караванных товаров. Макрон сжал кулаки и грохнул по парапету.

— Я видел их совсем недавно разобранными для перевозки. В первом патруле с Постумом. Разумеется, мне не хватило мозгов сообразить, для чего нужны эти детали. Проклятье!

Катон покачал головой.

— Ладно, теперь ничего не поделаешь.

Со стороны вражеского лагеря раздался резкий крик. Центурионы, обернувшись, увидели, как метательный рычаг первого онагра пошел вверх и вперед, пока не ткнулся в стопор. Немного погодя донесся глухой стук. Два булыжника взметнулись в стылый утренний воздух, поднялись по дуге, словно замерли на мгновение, и устремились вниз с пугающей скоростью, быстро увеличиваясь в размерах по мере приближения к башне.

Катон схватил Макрона и потащил прочь от парапета.

— Ложись!

Глава 25

Друзья пригнулись и ждали удара, стиснув зубы.

Первый снаряд перелетел надвратную башню и со страшным грохотом пробил крышу казармы. Осколки черепицы взметнулись от удара и забарабанили по земле вокруг здания. Второй снаряд ударился в землю, немного не долетев до форта, послав в стену град камней и подняв облако пыли над местом удара. Макрон посмотрел на друга с нервной усмешкой.

— Ничего себе инструмент! Дальность приличная, и вес бросает солидный. Будет жарко.

Катон поднялся и посмотрел на онагры. Расчеты уже готовили их к новому залпу. Послышались далекие металлические щелчки — метательный рычаг ставился на взвод. Макрон поспешил на другую сторону башни и взглянул на казарму, принявшую первый удар. В крыше зияла дыра, над зданием повисла туча пыли.

— Эй, там! — прокричал Макрон солдату на улице. Тот огляделся, поднял глаза вверх и замер по стойке «смирно».

— Слушаю, командир!

— Проверь внутри здания. Узнай, все ли целы. Всех пострадавших — к лекарям.

Первый онагр был почти готов к заряжанию; два человека с трудом поднимали камень к праще на конце метательного рычага. Прозвучал приказ, и через мгновение деревянный брус снова метнулся вверх, ткнулся в упор, и следующий снаряд по дуге полетел к форту. Как и в первый раз, центурионам показалось, что камень несется прямо на них, и Катон повернулся к Макрону. Тот внимательно следил за подъемом камня, так что Катон заставил себя хранить спокойствие и подавил желание нырнуть вбок. Камень ударил в основание башни, и Катон почувствовал, как дрожь от удара пробежала по всему телу. От парапета отвалился кусок кладки; пыль и песок посыпались вниз с сухой тростниковой крыши.

— Ты цел? — спросил Макрон.

Катон кивнул.

— Нужно проверить повреждения.

Перегнувшись через парапет, они поглядели вниз. Отскочивший от стены камень оставил в кладке выбоину, от которой расходилась паутина трещин.

Макрон поежился.

— Будем надеяться, что им просто повезло.

Второй онагр пришел в действие — и следующий камень взлетел по направлению к форту. Снова недолет — снаряд отскочил от каменистой земли и безобидно упал у основания башни. Пока рассвет поднимался над пустыней, бомбардировка продолжалась в размеренном ритме: щелчки храповика, стук метательного рычага об упор, грохот падения снаряда. Половина камней или не долетали до стены, или уходили в сторону, попадая в стену, или перелетали укрепления и обрушивались на здания во дворе. Каждое попадание по надвратной башне обрушивало еще часть кладки, трещины постепенно расширялись. Один удачный залп попал в низ самих ворот, задребезжали петли. Макрон отдал приказ большей части солдат укрыться за стеной. Бойцы в угловых башнях наблюдали за противником. Через какое-то время Макрон и Катон спустились с башни и сели в караулке рядом с воротами.

— Тебе когда-нибудь приходилось быть мишенью? — спросил Катон.

— Нет. И никакого удовольствия не получаю, — слабо улыбнулся Макрон. — Надо отдать должное Баннусу и его друзьям-парфянам — они приготовили нам отвратительный сюрприз. И ведь это я пропустил хреновы онагры — под самым носом!

— Не ругай себя, командир. Такого никто не ждал.

— Возможно, только это послужит слабым утешением, если они повалят ворота и обрушатся на нас.

— А если уничтожить онагры?

— Как ты предлагаешь это сделать?

— Послать кавалерию, напасть, прежде чем они успеют ответить, и поджечь онагры или перерезать пучки жил.

Макрон покачал головой.

— Не выйдет. Для лошадей есть единственный проход — на восток, а все остальное — ежи и ямы. Придется идти по нему, пока ловушки не кончатся и можно будет повернуть к онаграм. У противника будет достаточно времени, чтобы выставить любой заслон между нами и их драгоценными осадными орудиями. Мы только потеряем людей.

— А если попробовать сегодня ночью — и пешком?

— То же самое. Есть узкий проход в заграждениях на запад и один — на север. Если сбиться с тропинки, окажешься между противником и ловушками. В темноте почти невозможно найти дорогу. Мы только потеряем людей.

Как бы ни мечтал Катон уничтожить онагры, его друг, конечно, был прав. Это опасное предприятие — хоть днем, хоть ночью. Катон запустил пальцы в волосы.

— Если нельзя остановить онагры, то нужно принять какие-то меры здесь.

Макрон кивнул:

— Пошли.

Они зашагали прочь от стены. Макрон взял копье у одного из солдат, встал с одной стороны ворот, примерился и острием повел линию по песку и гравию. Начертив дугу у задней стены башни, Макрон вернул копье солдату.

— Должно получиться, Катон. Я хочу, чтобы по этой линии насыпали бруствер. Пусть будет как можно выше. Устрой несколько защищенных помостов с обоих боков. Если враг сунется через пролом, мы встретим его стрелами и копьями с трех сторон. Все ясно?

— Так точно, командир.

— Тогда приступай.

Катон приказал бойцам разобрать ближние к воротам казармы — чтобы получить материал для строительства второй линии обороны и заодно расчистить место за бруствером, где можно было собирать силы защитников для отражения атаки через брешь. Железными крюками и веревками солдаты растащили стропила и стены казарм, кирками вырыли ямы для столбов. Поперек столбов приколотили бревна, а из валунов создали основание временной стены. Работа продолжалась все утро и после обеда, под палящим солнцем; все это время онагры обстреливали ворота. Иногда камень перелетал через стену и со страшным грохотом падал на строения — солдаты вздрагивали и мчались в укрытие, однако офицеры заставляли их вернуться к работе. Серьезных потерь не было до самого полудня, когда камень рухнул в центр работающей бригады, превратив одного из солдат в кровавое месиво; осколки поранили многих его товарищей. Катон немедленно приказал, чтобы тело унесли, раненых отправили в лазарет, а остальные продолжали возведение внутренней стены.

Поздно вечером еще один камень врезался в башню; послышался зловещий треск кладки, и широкая трещина прорезала парапет до самой земли. Солдаты на мгновение остановились и тут же принялись за работу с новым усердием. Катон подошел к Макрону.

— Недолго осталось, командир.

— Может быть, — ответил Макрон. — Стена пока держится. Надеюсь, достоит до темноты. Не думаю, что они пойдут в прямую атаку, пока не разберутся, что к чему. Надо поднажать с внутренней стеной.

После нескольких залпов угол надвратной башни осел на землю перед фортом; едва затих грохот разрушенной кладки, защитники расслышали торжествующие крики врага. Катон увидел широкую щель наверху, рядом с рухнувшей секцией стены — словно гигант откусил ломоть стены. Бомбардировка продолжалась, не замедляясь. Враг стал чаще отправлять камни на форт — Катон замерил промежутки между залпами. После каждого удара по расшатанной кладке от стены отламывался кусок и с грохотом рушился на лежащие внизу обломки, а следом сыпались мелкие камешки. Когда солнце склонилось к горизонту за вражеским лагерем, башня представляла собой зазубренный силуэт; наконец, рухнула арка над воротами, и осталась лишь беспорядочная куча булыжника и зазубренных деревянных балок.

Сумрак окутал окружающую пустыню. Макрон и Катон поднялись в одну из угловых башен оценить обстановку. Некоторые бандиты, ободренные разрушением башни, осмелились подобраться к форту поближе, что привлекло внимание лучников, расставленных равномерно по стене. Время от времени стрела из форта со свистом неслась к ближайшим врагам, заставляя их разбегаться и искать укрытия. Один из нападавших некстати бросил взгляд наверх, и зазубренный наконечник стрелы попал в лицо неприятеля и пробил череп насквозь.

— Отличный выстрел! — прогремел Макрон над стеной; один из лучников обернулся, благодарно наклонив голову, и, мигом положив на тетиву новую стрелу, начал выискивать следующую цель.

В последних лучах заходящего солнца враг добил то, что оставалось от башни, и прекратил бомбардировку. Они продолжат наутро, и через несколько часов брешь станет достаточно широкой для атаки Баннуса и его армии. Во вражеском лагере зажглись костры; пение и смех стали слышны римлянам, которые продолжали возводить внутреннюю стену. При свете факелов Макрон и Катон проверяли работу солдат. Новая стена поднялась почти на восемь футов, и ее толщина позволяла сдержать натиск волны атакующих. Со стороны двора форта выстроили узкий стрелковый помост; с него обороняющиеся могли стрелять по противнику, которому придется карабкаться по грудам обломков, рассыпанных перед стенами форта.

Макрон похлопал по грубой поверхности:

— Получится.

— Должно получиться, — негромко отозвался Катон. — Когда они закончат разбираться с башней, их будет сдерживать только эта стена.

В колеблющемся свете факела Макрон взглянул на друга:

— Ты прав. Они закончат утром.

— Если ночью ничего не случится с онаграми.

— Я говорил, — устало ответил Макрон, — это слишком опасно.

— Мы так и так в опасности, — сказал Катон. — По крайней мере, если попытаемся, то, возможно, притормозим их на день-другой, выиграем время. Стоит попробовать, командир.

Макрон не был убежден.

— Я же говорил: тот, кто отправится в темноте, не найдет дорогу через заграждения.

Катон уставился на факел Макрона; ветеран заметил оживленный огонек в глазах друга — такой огонек обычно означал бешеную работу мысли, после которой Катон выдвигал свои безрассудные планы. Макрон почувствовал холодок в груди.

— Разреши мне возглавить вылазку, командир.

— Тебе жить надоело, Катон?

— Нет, просто ужасно не хочется торчать здесь и ждать, когда меня убьют. Кроме того, кажется, есть способ безопасно пройти через наши заграждения…

— Ты уверен? — тихо спросил Макрон.

Катон замазал черным лицо и все участки кожи, не закрытые темно-коричневой туникой, подпоясался перевязью с мечом, а за спину вскинул заплечный мешок, где были приготовлены трутница и несколько горшочков с маслом. Позади выстроились двадцать солдат, также экипированных для ночной вылазки.

— Я справлюсь, командир. Только следи, чтобы лампы не погасли. — Катон кивнул на парапет, где во тьме слабо дрожало сияние масляной лампы. В самом высоком окне штаб-квартиры зажгли вторую лампу. Оба светильника находились на одной линии с узким проходом в поле ловушек и ежей, раскинувшимся за северной стеной форта.

Макрон сжал запястье друга.

— Делай, что должен, и сразу возвращайся. Не увлекайся. Я тебя знаю.

Катон улыбнулся.

— Доверься мне, командир. Я не задержусь там дольше, чем нужно.

Макрон пожал плечо Катона.

— Тогда удачи.

Он отступил в сторону и кивнул часовому. Часовой осторожно отодвинул засовы и дернул потайную дверь. Петли негромко заскрипели, и Макрон затаил дыхание — звук показался оглушительным в тишине за стеной. Часовой подождал немного и тихонько открыл дверь: в образовавшуюся щель гуськом протиснулись Катон и его солдаты.

— Пошли, — прошептал молодой центурион и, бросив последний одобряющий взгляд на префекта, выбрался из форта.

Луны не было, мутно-серые полосы облаков заволокли почти все звезды, так что окрестности тонули в темноте — отличное прикрытие для Катона и его бойцов. Разумеется, полное отсутствие освещения представляло и главную опасность для римлян. В таких условиях легко наткнуться на вражеского часового или патруль, поэтому Катон двигался очень осторожно. Едва последний солдат вышел из форта, потайная дверь тихо закрылась. Катон подождал немного — не подскажет ли какой-то знак или звук, что их присутствие обнаружено, — а потом махнул рукой солдату рядом с ним и двинулся вдоль подножия стены. Издалека они слышали, как бойцы у главных ворот торопливо чинят повреждения, нанесенные днем надвратной башне. Если бомбардировка с утра продолжится, за первые несколько часов все ночные труды пойдут прахом, но позволят гарнизону выиграть немного времени. Катон двинулся к узкому проходу с северной стороны форта.

Достигнув места, где на стене слабо светила лампа, Катон остановился и подождал солдат. Он дрожал — частично от пронизывающего холода, частично из-за возбуждения и осознания, что он ведет бойцов на опасную вылазку в лагерь врага. Катон сделал глубокий вдох, пытаясь сбросить напряжение, потом двинулся в ров, окружавший форт, и выбрался на другой стороне. Выбрав ориентиром темную громаду скал в отдалении, он начал на ощупь отыскивать путь, опустившись на четвереньки. Левая рука коснулась шипа. Катон потянулся вперед, нащупал второй еж, примерно определив край прохода. Когда, по прикидкам Катона, бойцы проползли шагов сто от стены, он оглянулся и увидел лампу на штаб-квартире, почти точно на одной линии с лампой на стене. Катон сместился так, чтобы оба огонька совпали, и медленно двинулся вперед.

Понадобилось немало времени, чтобы достичь края заграждений, устроенных Макроном. Внезапно Катон почувствовал на плече руку движущегося за ним солдата. Центурион обернулся и увидел, что тот указывает вправо. Меньше чем в сотне шагов виднелись силуэты двух иудеев, еле различимые на фоне ночного неба. Послышались обрывки беседы и смех, потом две фигуры медленно двинулись прочь, обходя дозором периметр лагеря. Группка римлян двинулась дальше, пока не стало ясно, что они миновали полосу заграждений. Тогда Катон повернул и пошел параллельно стене форта — в направлении красного света костров вражеского лагеря.

Все его чувства были напряжены: он пытался уловить любой знак чужого, любой намек на опасность. Холод пронизывал тело, грудь стеснило, и никак не удавалось унять дрожь. Они приближались к врагу, припадая к земле и медленно продвигаясь в темноте. Наконец Катон заметил невдалеке прямоугольные рамы онагров, еле различимые в отблесках близкого костра. Центурион остановил солдат и знаками показал собраться вокруг него.

— Сикоракс! — шепотом позвал он.

— Здесь, командир.

Катон повернулся к темной фигуре, стоящей рядом на коленях:

— Телеги и животные вон там… — он указал на плотную массу в четверти мили от онагров. — Убери часовых и поджигай. Сделай как можно ярче, а как привлечешь внимание, пошуми от души. Потом возвращайся в форт.

— Не беспокойся, командир. Мы знаем, что делать.

— Тогда удачи. Отправляйтесь.

Сикоракс и его солдаты двинулись вперед, и их поглотила ночь. Катон махнул оставшимся бойцам, и они двинулись к онаграм. Когда подобрались поближе, звуки вражеского лагеря стали слышнее, и Катон забеспокоился, что шум не позволит определить местоположение часовых у онагров, хотя и поможет скрыть приближение отряда римлян. Увидев первого человека у онагров, Катон подал знак остановиться.

— Ждите здесь.

Катон двинулся вперед по-пластунски, приподнимая голову и осматривая землю впереди. Он пробрался к онаграм сбоку и увидел, что не меньше десятка людей стоят вокруг осадных орудий — столько же, сколько солдат у Катона, если только часовые не решатся покинуть пост, когда Сикоракс поднимет шум. Катон вернулся к солдатам; они лежали в темноте и ждали.

Вскоре вдали раздался крик, через мгновение стало светлее — над телегами полыхнули оранжевые и желтые языки пламени. При свете Катон разглядел у телег встревоженных лошадей и мулов, с громким ревом рвущихся с привязи, отчаянно пытаясь спастись от жара. Катон повернулся к онаграм. Часовые сгрудились, глядя на огонь. Протяжно завыл рог, и внезапно темная пустыня наполнилась фигурами, спешащими к огню. Один из часовых с криком бросился к пожару, потом остановился и начал сердито махать остальным, зовя за собой. Другой покачал головой и что-то прокричал в ответ, указывая на землю у своих ног, отказываясь идти. Несколько часовых побежали за первым и исчезли в ночи.

Катон повернулся к солдатам.

— За мной. Без команды не нападать.

Пригнувшись, Катон двинулся к онагру, дальнему от оставшихся часовых; легко ступая, за ним двинулись остальные. Добравшись до онагра, центурион снял заплечный мешок и открыл его.

— Как только я подожгу этот, уберите часовых. Мечи наголо!

Раздался легкий скрежет — солдаты достали мечи из ножен и взяли на изготовку. Двое облили маслом раму и пучки жил, другие уложили под раму канаты и сухой хворост. Катон приготовил в трутнице обугленную ветошь и кусочки сушеной коры. Потом он ударил по кремню. После нескольких обескураживающих попыток сноп искр попал на лен. Катон осторожно подул на трут; с легким хлопком взвился язычок пламени. Катон аккуратно подложил коры, чтобы подкормить пламя, и, заслышав здоровое потрескивание, поднес огонь к топливу. После безумно долгих мгновений пламя лизнуло основание онагра, быстро растеклось по маслу и залило все вокруг бледным сиянием.

Охранники, обернувшись на огонь, тревожно закричали.

— Бей их! — заорал Катон.

Бойцы, поднявшись, бросились на часовых. Катон вытащил горящее полено из пламени, охватившего онагр, и бросился вслед за солдатами, спешащими поджечь второе осадное орудие. Надобность в трутнице отпала, и Катон сунул горящее полено в кучу топлива, сложенную под пучками жил. Пламя быстро занялось. Центурион убедился, что разгорелось не на шутку, выхватил меч и огляделся.

С охраной его люди справились легко, но в свете пламени Катон видел, как враги несутся из темноты к пылающим онаграм. Необходимо было задержать их, чтобы жадное пламя нанесло осадным орудиям как можно больший урон.

— Ко мне! — позвал Катон. — Ко мне, Вторая Иллирийская!

Подбежавших солдат он выстроил в редкое оцепление перед горящими онаграми. Бойцы замерли наготове, выставив мечи и чуть пригнувшись в ожидании врагов, бегущих к мерцающему пламени. На фоне огня римляне казались черными силуэтами, их тени тянулись далеко по земле, и первые иудеи затрепетали. Парфянин с ревом ярости и презрения проскочил мимо и очутился перед шеренгой римлян. Солдат изготовился, словно для удара, но в последний момент ударом ноги швырнул песок и камешки в лицо противнику. Парфянин затормозил и поднял руку, защищая глаза. Это погубило его, потому что римлянин сделал выпад и воткнул меч в живот противнику, потом с диким ревом освободил лезвие. Парфянин рухнул на колени, удивленно взглянув на кровь и кишки, вывалившиеся из ужасной раны.

За его спиной враги застыли на месте, не решаясь нападать, и Катон увидел свой шанс. Он набрал воздуху и заревел:

— В атаку!

Он бросился вперед, и солдаты тут же последовали за ним, подхватив клич. Когда Катон достиг врага, мозг его кипел безумной яростью. Центурион почувствовал прилив энергии, словно пожар, охватившей его жилы. Махнув мечом в резком выпаде в сторону ближайшего противника — маленького, смуглого и испуганного, — Катон услышал собственный яростный рев. Человек отбросил оружие, его пальцы вцепились в рукоять меча Катона. Лезвие пробило кисть врага и скользнуло вперед и вниз, раздробив ключицу и глубоко войдя в плечо. Человек завопил от страха и боли. Катон выдернул меч и отпихнул врага в сторону, выискивая нового противника. Солдаты с воплями и криками врезались в ряды врагов, рубили и кололи с диким отчаянием среди ярко-красного сияния пламени и пляшущих теней.

Катон бросил взгляд на широкоплечего человека с длинной черной бородой, который двумя руками держал тяжелый изогнутый меч. Увидев римлянина, бандит поднял меч над головой и бросился на Катона. Лезвие оранжево блеснуло в свете пожара, опускаясь на голову центуриона. Тот понял, что не сумеет парировать удар — попытка означала верную смерть. Катон отскочил, столкнувшись с другим человеком, и оба упали, покатившись по земле. Изогнутый меч звякнул рядом с Катоном, выбив сноп искр из булыжника. Катон лягнул ногой, чувствуя, как подкованная подошва врезалась в запястье врага. С криком боли иудей разжал руку, и тяжелый меч упал на землю. Однако Катон не успел нанести смертельный удар — человек, с которым он столкнулся, набросился на Катона, отчаянно пытаясь вцепиться в горло и лицо. Рукоять меча Катона оказалась прижатой к боку; центурион сжал левую кисть в кулак и ударил человека в висок. От удара противник всхлипнул, вцепился в Катона, оскалив зубы, и с неожиданной силой большими пальцами уперся ему в горло.

— Нет! — прохрипел Катон. — Не выйдет, скотина!

Он со всей силы ткнул противника между ног и почувствовал, как его коленная чашечка врезалась в чужой пах. Бандит судорожно глотнул, выпучив глаза, и пальцы на мгновение ослабили хватку. Конвульсивно дернувшись всем телом, Катон отпихнул противника прочь и, освободив правую руку, ткнул его мечом в бок. Лезвие выскользнуло из раны с чавкающим звуком, и Катон снова вскочил на ноги. Справа и слева его солдаты убили еще несколько врагов, но в свете пламени появлялись всё новые. Их было слишком много. Надеясь на численный перевес, бандиты бросились на римлян. Катон понял, что он и его солдаты сделали все, что могли. Оставаться здесь дальше значило накликать смерть.

— Отходим! — крикнул он. — Пошли!

Повернувшись, центурион бросился прочь от врага, между горящими онаграми, и дальше — в спасительную темноту. Солдаты спешили за ним, тяжело дыша от напряжения и возбуждения. Враги волной хлынули за римлянами. Некоторые сообразили, что сейчас для них важнее всего, и, метнувшись к пылающим онаграм, не обращая внимания на страшный жар, принялись раскидывать горящее дерево, уложенное вокруг рам, или пытались засыпать пламя песком. Однако многие жаждали отомстить римлянам, осмелившимся выбраться из форта и напасть на их лагерь. Они миновали горящие онагры и бросились за Катоном и солдатами, преследуя их в темноте за оранжевым кругом пламени.

— Ко мне! — крикнул Катон; он хотел собрать солдат, чтобы пройти через заграждения вместе.

По правую руку темнела громада форта с факелами на каждой угловой башне. Примерно посередине стены слабой искоркой светила масляная лампа, а за ней и чуть сбоку — совсем слабо — вторая, в окне штаб-квартиры.

— Вперед, — пробормотал Катон неясным теням вокруг него. Позади раздавались крики преследователей. — Держитесь ближе.

Они побежали, машинально сдвигаясь ближе к форту, по мере того как два неярких огонька сближались. Потом случилось неизбежное. Катон как раз достиг места, где два огонька слились в один, как за его спиной раздался крик боли. Он повернулся и увидел, как темная фигура катается по земле. Человек стонал сквозь сжатые зубы.

— Что случилось?

— Петроний наступил на шипы, командир.

Катон присел рядом с солдатом и провел рукой по его сапогу, пока пальцы не коснулись железного шипа. Времени не было, и Катон, ухватив еж, выдернул шип из сапога солдата. Петроний от неожиданности и боли завопил, и тут же раздались крики преследователей, бросившихся на звук.

— Проклятье, — пробормотал Катон. — Берите его. Мы уже на уровне прохода. Идите к стене — чтобы огни были на одной линии.

Катон посчитал проходящих мимо солдат — получилось семь. Он подождал остальных еще мгновение, но услышал крики врагов совсем рядом и поспешил за бойцами. Преследователи оказались ближе, чем он думал. Несколько бандитов выскочили из мрака и принялись звать остальных, заметив удирающего Катона, который поспешно пробирался через заграждения. Увидев добычу, враги неосторожно бросились к Катону напрямик, через полосу препятствий, наискосок к проходу, по которому со всей осторожностью двигались римляне. Катон прошел еще несколько шагов и повернулся, пригнувшись, готовый защищаться. Тут раздался резкий вопль, и ближайший враг рухнул, схватившись за ногу. Затем упал еще один преследователь, а третий споткнулся, ступив в яму. Только один добрался до Катона и ринулся на римлянина, ткнув длинным мечом в живот центуриона. Катон едва успел отразить удар, а противник тут же махнул клинком горизонтально, заставив центуриона опуститься на колено и пригнуть голову. Лезвие просвистело над головой. Катон рубанул своим мечом на уровне колен и почувствовал, как лезвие с чавкающим неприятным звуком вошло в сустав, взрезав сухожилия и раздробив кость. Враг с криком рухнул навзничь. Катон оставил его и двинулся вбок, пока не увидел, что огоньки соединились. Тогда он снова двинулся вперед.

За его спиной иудеи, осознав опасность, замерли неподалеку от края заграждений. Катон улыбнулся про себя. Все сработало, как он и рассчитывал. Осталось только добежать до стены, пробраться вдоль нее к потайной двери — и ночная вылазка закончена. Но тут что-то ударило в песок рядом с ним. Потом еще — у самого сапога. Песок брызнул по голени. Разъяренные заграждениями, враги принялись осыпать римлян камнями.

Катон втянул голову в плечи и побежал легкой рысцой, страшась в любое мгновение ощутить железный шип, пробивающий ступню, и остаться хромым и беспомощным. Внезапно он наткнулся на кого-то из бойцов и резко выпрямился.

— Проклятье, что вы делаете? Вперед!

— Невозможно, командир, — ответил один из тех, кто помогал Петронию. — Глабария ударило камнем. Наповал.

Катон на мгновение сжался, глядя на трех солдат. Один неподвижно лежал на земле, Петроний опустился на колено, а третий солдат еще держал его под плечо, пытаясь поднять на ноги. Оглянувшись, Катон увидел, что иудеи бегают вдоль границы заграждений. В любой миг они обнаружат проход, и, возможно, найдется наблюдательный, кто поймет смысл двух горящих ламп. Через мгновение его страхи подтвердились: ближайший враг осторожно ступил в проход между ловушками. Катон нервно сглотнул и почувствовал, что рот пересох, словно набитый песком. Он принял единственно возможное решение: нагнулся к Петронию, схватил его свободное плечо и поднял на ноги.

— Идем.

— А Глабарий, командир?

— Придется оставить его.

— Нет!

— Молчать и вперед.

— Но он мой друг.

Катон подавил готовую выплеснуться ярость и заговорил как можно спокойней:

— Мы не можем нести обоих. Придется его оставить, иначе все умрем. Пошли!

Он шагнул вперед, и солдат, почувствовав движение тела Петрония, бросил на друга последний прощальный взгляд и двинулся следом. Катон непрерывно смотрел на лампы, чтобы не сбиться с тропы, и не осмеливался оглядываться на приближающегося врага. Они добрались до рва, сползли на дно и поднялись по противоположному склону, сгибаясь под тяжестью раненого. Потом двинулись по узкой полоске земли вдоль стены к потайной двери. Катон различал впереди фигуры бойцов и гнал себя вперед. До спасительных стен форта оставалось совсем немного.

Над головой вспыхнул огонь, послышался треск горящего хвороста, и огненный шар пролетел со стены в ров, освещая все вокруг. Оглянувшись, Катон увидел, как иудей, который первым нашел проход в заграждениях, скатился в ров, ярко освещенный пламенем. Раздался громовой голос Макрона:

— Лучники! Валите их!

Оперенные стрелы взвивались в воздух и жалили бандитов, преследующих Катона и его солдат. Некоторые упали на месте, остальные застыли, увидев новую опасность. Новые стрелы достигли цели, оставив на песке несколько трупов. Катон снова посмотрел в сторону потайной двери и прибавил шагу. Толстая деревянная дверь уже была распахнута; они втолкнули Петрония внутрь, затем протиснулись следом и рухнули наземь, тяжело дыша.

— Запереть дверь, — приказал Катон.

Оптион отделения, приставленного охранять потайную дверь, выглянул наружу.

— А где остальные, командир?

— Уже должны быть. Сикоракс и остальные.

— Их нигде не видно, командир.

— Запереть ворота, — повторил Катон. — Если они не вернулись, значит, уже не вернутся.

Оптион, помедлив мгновение, кивнул, захлопнул дверь и вставил запорные балки в упоры. Катон заставил себя подняться, сделал несколько глубоких вдохов и показал на Петрония.

— Немедленно доставить его в лазарет.

Когда оптион выполнил приказ, Катон отправился на стену и, протискиваясь мимо лучников, добрался до Макрона. Префект приветствовал его улыбкой.

— Катон! У тебя получилось. Как остальные?

— Я потерял в своей команде шестерых, а о Сикораксе никаких вестей.

— Я знаю, — спокойно ответил Макрон. — Мы продолжим искать его и его людей. А пока погляди.

Префект показал над стеной в сторону онагров, охваченных пламенем. Треск огня доносился до стен форта. Одно метательное сооружение погибло в пожаре, а со второго врагу удалось сбить пламя. Вскоре огонь погас.

— Ничего, — сказал довольным тоном Макрон. — На какое-то время один онагр вышел из игры, а второй уничтожен. Наши шансы здорово возросли. Отличная работа, Катон.

Катон пытался радоваться своему успеху, но чувствовал внутри только опустошенность и безмерную усталость. Если Сикоракс и его люди погибли, то вылазка далась дорогой ценой, чего бы они ни достигли. Центурион чувствовал вину за то, что стал причиной гибели солдат. Он взглянул за стену, на пылающий хворост и мертвые тела вокруг, на пустыню, пытаясь разглядеть во тьме место, где ему пришлось оставить Глабария, словно еще надеялся увидеть, как солдат выходит из тьмы. Но Глабарий наверняка мертв. И Сикоракс, и остальные тоже. Лучше им умереть, понял Катон. Враг не знает пощады к римским солдатам, захваченным живьем.

Катон оперся о стену, расставив руки, и склонил голову. Макрон взглянул на него.

— Ты умаялся, парень. Пойди отдохни.

— Я подожду немного, командир. Вдруг Сикоракс доберется.

— Я поищу его, — мягко сказал Макрон. — А ты идешь отдыхать, центурион. Это приказ.

Катон поднял глаза и встретился взглядом с другом. Он хотел возразить, но понял, что Макрон прав. Ничего хорошего не выйдет, если они оба утомятся до бесчувствия.

— Так точно, командир. Спасибо.

Катон бросил последний взгляд на горящий онагр; центурион от души надеялся, что выиграл товарищам достаточно времени, чтобы оправдать жертву Глабария, Сикоракса и остальных. Узнать это предстоит очень скоро — завтра на рассвете.

Глава 26

Как только пламя на уцелевшем онагре потушили, парфянские инженеры занялись починкой; звук их работ был слышен весь остаток ночи. На рассвете Макрон и Катон поднялись на угловую башню, чтобы оценить результат ночной вылазки. От первого онагра остался лишь черный, обуглившийся скелет. Неподалеку торчал второй, с виду невредимый онагр, у которого толпились враги. Были прилажены новые пучки жил, их торопливо накручивали с помощью длинных рычагов — по нескольку человек на каждый, — напрягаясь из всех сил, чтобы выжать до капли всю мощь из метательного орудия.

— Еще немного — и онагр будет готов к бою, — пробормотал Катон. — Потрудились от души.

— Ты еще и половины не знаешь, — ответил Макрон, показав на землю перед фортом. — Вскоре после твоего возвращения они начали расчищать полосу заграждений. Мы бросали факелы, чтобы лучники могли прицелиться, но враг укрывался за плетеными щитами, стоило выпустить хоть одну стрелу. Они унялись только на рассвете.

Широкая полоса земли, окружавшая форт, была расчищена: ямы засыпаны, ежи исчезли. Бандиты Баннуса теперь могли подобраться к самому рву перед разрушенными воротами. Когда противник начнет атаку, между ним и солдатами когорты никаких препятствий не будет. Катон бросил взгляд на ворота. Из разрушенной кладки соорудили бруствер, продолжавший линию стены. За ним Макрон выставил людей, чтобы дать понять врагу, что римляне так просто не сдадут ворота. Всего лишь жалкая уловка, понял Катон. Едва восстановленный онагр возобновит бомбардировку, бруствер обрушится, и римляне вернутся под защиту внутренней стены.

— О Сикораксе и остальных есть что-нибудь?

— Пока нет, — тихо ответил Макрон. — Похоже, мы их больше не увидим.

Катон устало покачал головой.

— Мы потеряли столько людей, а смогли уничтожить только одно орудие.

— Одно уничтожили, одно повредили. В любом случае итог достойный. Ты уполовинил силу их бомбардировок и притормозил — пока ремонт не закончится. Твои бойцы сделали все, чего только можно было ждать. Так что не мучай себя и не принижай подвиг солдат, не вернувшихся прошлой ночью, — холодно сказал Макрон. — В данных обстоятельствах нужно было что-то предпринять — или оставалось сидеть и ждать, пока враги не придут. Мы поступили правильно.

— Возможно, но мы только отсрочили неизбежное, а это не слишком утешительно. Интересно, а вот те люди, которые… — Катон умолк, заметив группу врагов, суетящихся у сожженного онагра. Они деловито отпиливали куски пригодных бревен и сооружали рядом с остатками метательного орудия столбы с поперечинами в виде креста.

— Что они затеяли?

Старший офицер прищурился на мгновение и покачал головой:

— Понятия не имею, хоть убей. Может, основание для тарана?

Во вражеском лагере возникло оживление, и толпа двинулась к осадным орудиям. Когда они подошли ближе, Катон разглядел, что они гонят перед собой пленников в грязных туниках. У Катона похолодело внутри, когда он узнал одного из пленников.

— Кажется, это Сикоракс…

Римлян толкали к наспех сооруженным конструкциям, лежащим на земле. Катон сообразил, что будет дальше, и, чувствуя, как свело желудок, испугался, что его стошнит. Пленников развели в стороны, каждого подтащили к кресту и, сорвав туники, уложили на бревна. Тяжелые железные гвозди пробили запястья и лодыжки. Звук ударов молотка гулко раздавался над пустошью под ужасающие крики пленников-римлян.

Ни Макрон, ни Катон не могли произнести ни слова, глядя, как первый самодельный крест устанавливают в заранее вырытую яму. Основание с глухим стуком осело; от сильного удара запястье одного из узников сорвалось, и искалеченная рука качнулась вниз — послышался душераздирающий вопль. Врагов это не смутило. Один из них приставил штурмовую лестницу к кресту, поднялся по перекладинам, поймал сорвавшуюся руку и приколотил ее на место. К счастью, от невыносимых мук пленник отключился после первых ударов, к облегчению его товарищей, в ужасе следивших со стены форта. Передышка, впрочем, оказалась недолгой: пленников распинали одного за другим, пока перед уцелевшим онагром не протянулась цепочка крестов.

Катон, сглотнув, почувствовал горечь во рту.

— Видимо, это ждет любого из нас, кого возьмут живьем.

— Да, — тихо проговорил Макрон. — Баннус пытается запугать наших парней.

— Похоже, ему это удалось. — Катон взглянул вдоль стены и увидел солдата, которого рвало на мостки.

— Конечно, — спокойно продолжил Макрон. — Насмешка со стороны Баннуса. После всех бунтовщиков, которых мы распяли за последние годы, теперь все обернулось против нас. Ты послушай! Они просто в восторге.

Когда воздвигся последний крест, враги громко завопили от радости. Крики сменились злобным смехом и издевательствами. Жертвы корчились в агонии, кровь струилась по рукам, окрашивала алым обнаженные торсы.

— Они вдоволь повеселились, — прорычал Макрон. — Теперь наша очередь. Лучники! — Он повернулся к солдатам на стене, вооруженным складными луками. — Лучники! Стрелять по толпе! Стреляйте, чтоб вас!

Неудержимая ярость префекта подстегнула солдат. Торопливо изготовив луки, самые быстрые, натянув тетиву, послали стрелы по высокой дуге в сторону врага. Первый нестройный залп угодил в толпу, уложив несколько бандитов, не успевших убраться в укрытие. Следующий залп, более дружный, был удачнее. Одна из стрел угодила в римлянина на кресте, пробив горло — солдат дернулся, выгнулся, потом обвис и замер.

— Они попадают в наших! — воскликнул в ужасе Катон. — Останови их!

— Нет. — Макрон покачал головой. — Я на это и рассчитывал.

— Что? — Катон повернулся в изумлении.

Макрон не стал отвечать и повернулся к лучникам.

— Давай, ребята! Продолжать! Бей их!

Лучники стреляли, не снижая темпа, и не успевали следить за полетом стрел, поэтому сначала не сообразили, что попадают в своих. Наконец враг рассеялся, крики пленников затихли, и Макрон отдал приказ прекратить обстрел. Только тогда лучники полностью осознали дело своих рук и смотрели на противника в ледяном молчании. Над фортом прогремел приказ Макрона:

— Первая центурия остается на дежурстве! Остальным центуриям — завтракать!

Солдаты медленно поплелись со стены. Макрон грохнул кулаком по парапету:

— Офицеры! Заставьте солдат пошевеливаться! Им платят не по часам!

Он зыркнул на офицеров, которые поторопились выполнять приказ, и вскоре на стене осталась только стража. Макрон удовлетворенно кивнул.

— Я не хочу, чтобы солдаты смотрели на все это дольше, чем нужно. Пусть думают о битве, а не о том, что может произойти.

— Если они увидят, что приготовил им Баннус, то будут биться не на жизнь, а на смерть.

— Возможно, — ответил Макрон. — Впрочем, они откажутся сражаться, если я позволю им надолго задуматься о судьбе этих несчастных.

Катон признал, что в этом есть смысл. Макрон показал, что хорошо понимает солдатскую душу; если даже солдаты форта Бушир обречены, префект постарается, чтобы они думали об одном: как убить побольше врагов, пока они не падут сами. Катон понял, что его друг — настоящий воин. Очень может быть, что конец наступит в ближайшие дни. Катон оглянулся на тела, свисающие с крестов.

— Зачем было их убивать?

Макрон фыркнул.

— А как бы ты поступил? Оставил бы умирать в страшных мучениях? Я проявил милосердие, Катон.

Молодой центурион нахмурился — ему в голову пришла неприятная мысль. Он повернулся к своему другу:

— А если бы ночью меня схватили вместе с Сикораксом и остальными? Ты приказал бы лучникам стрелять в меня?

На лице Макрона отразилось удивление.

— Конечно, приказал бы, Катон. Без малейшего колебания. Поверь мне, окажись ты приколоченным к кресту рядом с теми ребятами, ты сам поблагодарил бы меня.

— Что-то я не уверен.

— В любом случае я не оставил бы тебе выбора, — мрачно усмехнулся Макрон, продолжив более серьезным тоном: — А если бы там оказался я, то, надеюсь, ты поступил бы так же. Впрочем, я не уверен, что у тебя хватило бы духу на такое… А?

Катон смотрел на Макрона несколько мгновений, потом потряс головой:

— Не знаю, способен ли я на это.

Макрон с грустью сжал губы.

— Ты хороший человек. Добрый солдат и хороший офицер — как правило. Если мы выпутаемся, то когда-нибудь ты сам станешь командиром, а меня не будет рядом. И тебе придется принимать трудные решения. Так вот, готов ли ты к этому? — Макрон пристально посмотрел на молодого друга, а потом легонько ткнул в плечо. — Подумай. А пока займись воротами — их надо укрепить, прежде чем снова заработает онагр.

— Не думаю, что в этом есть смысл, командир. Он развалит наши укрепления очень быстро.

— Смысл есть: занятым бойцам думать некогда. И тебе заодно. Так что пусть Баннус и его друзья увидят, что Вторая Иллирийская когорта не собирается сдаваться, задрать лапки кверху и ждать, пока враг нас разгромит. Мы не такие. Понимаешь меня?

— Конечно, — сердито ответил Катон. — Я же не дурак.

— Совсем не дурак. Но и величайшие умы могут кое-чему поучиться у тех, кто поопытней, а? — Макрон улыбнулся. — А теперь займись бруствером.

— Слушаюсь, командир, — кивнул Катон. — Сделаю все, что смогу.

— Разумеется, сделаешь. Другого я и не жду. Так не стой тут, центурион. Шевелись!

Все утро солдаты возводили бруствер над остатками ворот и укрепляли внутреннюю стену. Помня о словах Макрона, Катон подгонял солдат и не позволял долго отдыхать, пока они расширяли и наращивали временные укрепления. Если враг сумеет прорваться за эту последнюю преграду, он сметет Вторую Иллирийскую. Пока солдаты трудились в форте, противник продолжал расчищать заграждения — они работали под прикрытием шеренги лучников, готовых поразить любую цель, что появится над стеной. Позади инженеры, потея под ярким солнцем, пытались привести в рабочее состояние уцелевший онагр. Вскоре после полудня работы закончились — метательный рычаг аккуратно водрузили на место, а инженеры заботливо проверили, нет ли других повреждений, подготавливая онагр к новой бомбардировке. Прозвучал отрывистый приказ, сработал спусковой крюк, метательный рычаг рванулся вверх и с громким стуком ударился в упор, выпуская снаряд, который, кувыркаясь, поднялся в воздух, а затем устремился к воротам. Катон и солдаты бросили инструменты и метнулись под защиту стены.

У парфян первоклассные мастера — или очень удачливые, подумал Катон, когда первый же выстрел врезался в бруствер и пробил зияющую дыру в восстановленном укреплении. Бомбардировка продолжалась в бесконечной смене лязга, стука и треска каменной кладки. После первого снаряда Катон отправил солдат за внутреннюю стену и поднялся на угловую башню — осмотреться. Постепенное уничтожение остатков башни проходило размеренно и планомерно: разрушенную стену перемалывали в мелкую крошку, так что получалась брешь, удобная для атаки Баннуса. Когда день начал угасать и песок пустыни замерцал алым под лучами заходящего солнца, онагр замер — солдатам в форте больше не требовалось вжиматься в стену для защиты и приседать, как только обрушивался очередной снаряд. Убедившись, что бомбардировка прекратилась, Катон послал за Макроном. Префект нашел его у разрушенных ворот и сделал несколько осторожных шагов по насыпи.

— Забраться им будет легко.

— Как думаешь, когда они придут?

— Кто знает. — Макрон взглянул на бархатно-синее небо, где зажглись первые вечерние звезды. — Полагаю, они дождутся рассвета, чтобы видеть, как идет атака. — Он пожал плечами. — По крайней мере, я бы на их месте поступил так.

Внезапно раздался бой барабанов и грубый рев трубы.

— Что это? — спросил Катон. — Что они придумали теперь?

— Откуда я знаю? — проворчал Макрон. — Идем посмотрим.

Перебравшись через кучу камней, булыжников и разбитых бревен, друзья поднялись на вершину каменной насыпи. Катон посмотрел в сторону вражеского лагеря. Огромная масса людей собиралась напротив ворот — за пределами полета стрелы. Заходящее солнце окрасило их оранжевым, лезвия мечей сверкали, словно расплавленная бронза.

— Красота! — Макрон кивнул в сторону разноцветного горизонта. — Только, думаю, нашим друзьям эти красоты ни к чему. У них другое на уме. — Он повернулся к Катону с извиняющимся выражением. — Похоже, я ошибся. Они решили не ждать до утра, а напасть на форт прямо сейчас.

Глава 27

Пока противник собирал силы, Макрон торопливо отдавал распоряжения по обороне форта. Сигнальщик протрубил тревогу, солдаты посыпались из казарм со снаряжением в руках и побежали к своим местам на плацу в тени здания штаб-квартиры. Помимо дежурной центурии, остающейся на стенах, были еще девять центурий пехоты и четыре кавалерийских эскадрона, которым предстояло сражаться в пешем строю. Не было времени на обычные речи перед боем, чтобы подстегнуть боевой дух солдат. Вместо этого Макрон коротко приказал кавалеристам ждать в резерве. По одной центурии было послано к остальным стенам, а оставшиеся шесть центурий отправились встречать врага.

Макрон повернулся к Катону:

— Ты отвечаешь за внутреннюю стену. На мне общее командование, я здесь быть не смогу, а потому оставляю лучшего офицера в главном месте.

— Благодарю, командир. Клянусь, что не подведу тебя.

— Если подведешь, то сожалеть об этом будет некому. — Макрон заставил себя улыбнуться. — Не дай этим тварям пройти.

— Не дам, — ответил Катон. — Мы будем сдерживать их, пока не появится Симеон со своими друзьями.

— Он придет, — уверенно сказал Макрон. — Он из тех, кто ни за что не пропустит драку. Придется оставить ему нескольких парфян для развлечения.

Катон улыбнулся.

— Посмотрим, что удастся сделать.

Макрон протянул руку:

— Желаю удачи. Сегодня она нам понадобится.

Катон крепко пожал протянутую руку:

— И тебе удачи, командир.

Макрон кивнул, и между ними повисло неуклюжее молчание; префект подумал, что неизвестно, доживут ли они до утра, чтобы приветствовать друг друга. Катон, словно догадавшись об этих мыслях, тихо сказал:

— В свое время мы сталкивались с врагами и посерьезнее, командир.

— Ну так это было во Втором легионе. — Макрон посмотрел на солдат, выбегающих на плац и занимающих свои места. — Вспомогательные когорты — не чета легионерам, хотя с виду неплохи, — неохотно добавил он. — Скоро проверим их в деле. Ступай.

Катон вывел главные силы на позиции на стене, обращенной к противнику, и снова вспомнил о Симеоне, надеясь, что мнение Макрона о проводнике окажется верным. Но даже если и так, согласятся ли люди, которых Симеон знал в Петре, выполнить обещание, данное римлянам? Катон не мог судить наверняка, он слишком мало знал о народах на восточных рубежах. Ему, как и любому солдату в когорте, оставалось только надеяться. Или их спасут Симеон с набатеями, или они погибнут. Римские войска из Сирии на помощь не придут. Лонгин рассчитывает, что Баннус уничтожит Бушир, а заодно — и людей, знающих о его неверности императору. Катон усмехнулся про себя. Было бы здорово выжить — только для того, чтобы увидеть лицо легата, перекошенное от ужаса.

У внутренней стены Катон расставил две центурии на стрелковом помосте за бруствером. Солдат, вооруженных луками, он отправил на стены по обе стороны от разрушенных ворот и на крыши зданий позади внутренней стены. Все стрелы и копья сложили перед четырьмя центуриями подвижного резерва под командой центуриона Пармения. Первую волну иудейских повстанцев, которая пойдет в брешь, встретит град снарядов с трех сторон. Катон вполне представлял разрушительный эффект подобного залпа и надеялся, что этого хватит, чтобы сломить дух противника. Если бы только удалось заставить их прекратить осаду и вернуться по своим деревням, пока не пролито слишком много крови, чтобы римляне и иудеи прониклись ее жаждой! Если Бушир падет, вся провинция обречена на годы огня, меча и бесчисленных смертей. Поэтому, как это ни ужасно, Катон должен сделать так, чтобы его солдаты с беспощадной жестокостью уничтожили первую волну атакующих.

Солнце уже садилось, покрывая лица и оружие бойцов теплым красным глянцем. Солдаты заняли свои места. Быстро угасающий закат не давал разглядеть наступающего врага, однако римлянам были хорошо слышны возгласы и торжествующие крики повстанцев, движущихся к пролому. Когда противник подошел ближе, стал слышен ритмичный стук копий и мечей о край щитов. Воздух наполнился резким шумом, от которого ширилось и разбухало чувство угрозы, нависавшее над грудой щебня там, где прежде стояла надвратная башня.

Катон, подтянувшись, залез на стрелковый помост и, пробравшись мимо солдат, оказался в центре внутренней стены. Он выставил щит перед собой и обнажил меч. Шум наступающего врага превратился в оглушительный рев. С главной стены лучники выпускали стрелы во врагов, еще не видимых для тех, кто стоял на внутренней линии обороны. В ответ неслись камни из пращей, почти сразу же найдя первую жертву среди римлян; камень угодил в руку лучнику. Солдат выронил лук, прижал руку к груди и выпрямился над парапетом. Второй булыжник ударил в лицо, и солдат рухнул со стены во двор.

Взглянув на бойцов справа и слева от себя, Катон порадовался, увидев, что большинство стоят наготове, неотрывно глядя на насыпь перед собой. Некоторые нервничали, как и сам Катон, и он решил, что нужно сказать что-то ободряющее.

— Спокойно, ребята! Враги идут, как ягнята на заклание. Не будем их разочаровывать!

Катон с удовольствием отметил, что его замечание вызвало улыбки, кто-то даже засмеялся. Но веселье мигом увяло: обстрел внезапно усилился, и еще три римлянина рухнули с главных стен. Тут Катон заметил наконечники копий, мелькнувших над кучей камней и кусков кладки, — черных на фоне алого горизонта. Центурион крепче ухватил рукоять меча и отдал приказ солдатам, стоящим наготове позади внутренней стены:

— Приготовьтесь подавать копья!

Первые враги появились над насыпью, подняв тучу пыли, и хлынули в брешь. Стрелы помчались к ним с обеих сторон. Некоторые бандиты исчезли из виду, но на их место встали новые и под дикие крики полезли вверх по неровному и осыпающемуся склону в форт. Черная волна нападающих неслась вперед, через гребень, и затем спускалась в смертельное пространство перед внутренней стеной.

— Готовь копья! — крикнул Катон.

Солдаты на стене взяли копья на изготовку. Катон подождал мгновение, пока новые враги перевалили через гребень, чтобы у солдат была мишень поплотнее. Потом поднял меч.

— Готовсь! Бросай!

Дружно крякнув от усилия, солдаты метнули оружие, отправляя копья с железными наконечниками в разъяренную толпу, зажатую на небольшом пространстве перед внутренней стеной. Десятки иудейских повстанцев рухнули на землю, пронзенные копьями римлян. Торжествующие крики стихли, и на мгновение в форте воцарилась тишина — нападающие застыли в ужасе от результата первого залпа. Римские солдаты получили от стоящих позади товарищей новые копья и приготовились к следующему залпу.

Катон набрал воздуху в легкие и крикнул:

— Бросать по готовности!

Непрерывный дождь копий обрушился на врагов, зажатых перед внутренней стеной; все новые тела валились на землю, и копья торчали вверх, как заросли тростника. Иудеи все прибывали, появляясь из мутной завесы пыли, пробирались в форт и сбивались в плотную массу, так что римлянам трудно было промахнуться. Катона мутило от вида ужасной бойни. Земля, покрытая убитыми и ранеными, пропиталась кровью, и центурион с трудом удерживал себя от того, чтобы остановить солдат. Кошмарная бойня должна продолжаться, чтобы отбить у противника охоту воевать.

Иудеи прибывали, казалось, целую вечность. Оказавшиеся в ловушке орали от ужаса, досады и ярости — они не могли двинуться ни вперед, чтобы схватиться с римлянами, ни назад, чтобы спастись от непрерывного потока копий. Задние — те, кто еще не знал о кровавой бойне в форте, — постоянно теснили передних, толкая их навстречу смерти.

В конце концов за проломом узнали о происходящем, и прозвучал приказ прекратить атаку. Иудеи, по-прежнему осыпаемые копьями и стрелами, начали отходить, пробираясь через насыпь и тела товарищей, пока наконец не скрылись в гаснущих пурпурных лучах заката. Катон вложил меч в ножны и уставился на кошмарную картину из перепутанных тел, торчащих во все стороны копий и забрызгавшей все вокруг крови. Посреди моря смерти еще теплилась жизнь. То тут, то там человек дергался в агонии или пытался приподняться — раненые стонали и умоляли помочь или прекратить их мучения. Катон спрыгнул с помоста, обошел основание внутренней стены, добравшись до лестницы на главную стену, и поднялся по ступенькам. С высоты стены он смотрел в сторону вражеского лагеря. Иудеи мчались прочь от форта, подгоняемые стрелами, летящими со стен. Некоторые, более решительные, чем их соратники, продолжали держаться на месте и раскручивали над головой пращу, отвечая римлянам градом камней.

Катон нагнулся над проломом и посмотрел на тела перед внутренней стеной. Их было не меньше сотни, да еще двадцать или тридцать погибли за пределами форта. Потери в первой атаке были ужасны. Баннусу придется сильно потрудиться, чтобы снова погнать людей в пролом, подумал Катон. Он выпрямился и посмотрел на вражеский лагерь, гадая, что решит Баннус, узнав о провале первой попытки взять форт.

— Командир! — Лучник неподалеку тревожными жестами показывал Катону пригнуться. — Если проклятые пращники заметят гребень на шлеме, их камни полетят на тебя, как пчелы на мед.

Словно по команде, воздух наполнился жужжанием камней, и Катон юркнул за парапет. Он благодарно кивнул лучнику.

— Спасибо, что предупредил.

— Предупредил? — Солдат удивленно поднял брови. — Я не тебя предупреждал, командир. Я не хотел, чтобы они целились в мою сторону.

— А! — Катон рассмеялся. — И все равно — спасибо.

Лучник пожал плечами, положил на тетиву еще одну стрелу и осторожно выглянул над парапетом, выискивая цель. Внезапно он подскочил, выронил стрелу и присел, съежившись. Тут же камень стукнул о наружную сторону парапета. Катон понял, что пока стены освещены заходящим солнцем, а пустыня перед ними укрыта тенями, преимущество остается у пращников — до тех пор, пока не угаснет последний луч заката.

Катон повернулся к лучникам.

— Продолжать, пока они на дальности выстрела. Цельтесь как следует! Я не хочу, чтобы вы тратили стрелы впустую. Они нам еще пригодятся.

Ответив на салют лучника, Катон спустился во двор форта и вернулся к солдатам на внутренней стене. Под стеной скопилось столько трупов, что они могли послужить основанием пандуса, и Катон решил разобраться с этим немедленно. Он нашел во мгле центуриона Пармения и позвал его.

— Нужно убрать тела от внутренней стены. Возьми две резервные центурии и вынеси трупы врагов из форта. Положи их на виду у нападающих. Сложи тела штабелями, чтобы было хорошо видно. Как сделаешь, пусть соберут снаружи копья и несут сюда. Ясно?

— Так точно, командир, — ответил Пармений. — После того что они сотворили с Сикораксом, пусть узнают, что и мы можем играть в игры с устрашением.

Катон похлопал его по плечу.

— Именно так. За работу.

Пока Пармений выкрикивал приказы, Катон вернулся к главной стене, чтобы понаблюдать за противником. Иудеи откатились довольно далеко, и командиры пытались построить их для новой атаки. В лагере зажгли костры, факелы освещали людей, катящих вязанки хвороста в сторону форта. Воины в остроконечных парфянских шлемах с усилием двигали онагр ближе к цели. Катон взглянул вниз и увидел, что Пармений и его солдаты, спустившись по лестницам с внутренней стены, торопливо тянут тела через пролом и каменную насыпь к растущей груде трупов напротив бреши. Некоторые из врагов еще были живы; солдаты кончали с ними быстрым ударом меча в сердце или перерезали горло, прежде чем тащить наружу.

Когда тьма накрыла пустыню и первые звезды холодно засверкали в лиловом небе, Баннус снова двинулся в атаку. Послышался предупреждающий крик, и через мгновение солдаты, уносившие трупы врагов, бросились на внутреннюю стену, убирая за собой лестницы.

На этот раз не было самонадеянных торжествующих криков, не было громыхания мечей и копий о щиты — только молчаливое движение массы людей к форту. Нападавшие остановились на расстоянии полета стрелы и ждали, пока вытолкают вперед онагр. Мерцающий факел двигался через толпу, затем вспыхнул огонь в жаровне, неподалеку от онагра, осветив людей, сгрудившихся у громадного орудия.

Вскоре стало ясно, чего ждет противник. Вязанку хвороста положили в пращу онагра и быстро подожгли. С металлическим лязгом взметнулся рычаг, мгновение спустя раздался стук об упор. Хворост ярко горел в ночном небе, опускаясь в летучих языках пламени к форту, ударился в парапет, брызнув алмазным дождем искр, и рухнул рядом с конюшней. Тут же взметнулась первая горящая стрела, за ней вторая. Вскоре горящие стрелы вперемешку с вязанками хвороста, обильно политого маслом, сплошным потоком обрушились на постройки за стеной форта. В засушливой местности бревна высохли и легко воспламенялись, и вскоре в нескольких местах напротив пролома вспыхнули пожары.

Обернувшись, Катон увидел с внутренней стены, как пламя пожирает стену одной из ближайших казарм. Он спустился вниз и торопливо подошел к Пармению, командовавшему центуриями резерва. Многие бойцы испуганно приседали, ожидая нового зажигательного снаряда.

— Нужно совладать с огнем, пока он не разбушевался. Возьми две центурии из резерва, разбей на пожарные группы и отправь тушить.

— Слушаю, командир.

Когда Пармений отправил солдат бороться с огнем, появился Макрон, чтобы проверить, что творится у Катона. Он угрюмо кивнул на пожары.

— Напоминает бой с германцами в деревне у Рейна.

— Отлично помню, командир. Тогда я впервые столкнулся с врагом. Я был еще оптионом.

— Точно, — подтвердил Макрон. — Три года назад. А кажется, что больше. Гораздо больше. Хотя ведь тогда именно ты поджег защитные укрепления.

— А сейчас нас выкурят из укрытия.

— Это еще посмотрим. — Макрон кивнул в сторону внутренней стены: — Как тут было? Я видел начало атаки с одной из башен.

Катон вспомнил бойню без всякой радости.

— Они попались перед внутренней стеной, как мы и надеялись.

— Значит, дали им жару?

— Да.

— А у нас? Потерь много?

— Совсем мало.

— Хорошо, — кивнул довольный Макрон. — Уверен, что они сунутся снова. И теперь не так нагло, так что тебя ждет драка.

— Понимаю. Они пробовали атаковать другие стены?

Их разговор прервала упавшая сверху стрела, лязгнувшая неподалеку о камень и рассыпавшаяся дождем ярких искр. Два офицера, вздрогнув от неожиданности, продолжили разговор. Макрон ткнул большим пальцем через плечо.

— Была ложная атака у восточной стены. Ничего серьезного, пытались отвлечь солдат отсюда.

— Идут! — раздался крик с главной стены.

Катон развернулся, приложив ладонь ко рту.

— К оружию! На стену! Пожарные — продолжать!

Солдаты на стрелковом помосте подняли щиты и приготовили копья, вглядываясь в темную массу развалин башни.

— Я останусь с тобой, — негромко сказал Макрон. — Здесь будет решающая схватка.

— Ты нам здесь очень пригодишься, командир.

Макрон похлопал Катона по плечу и крикнул солдатам вокруг него:

— Давайте! Заставим их пожалеть, что решили связаться со Второй Иллирийской!

Глава 28

Центурионы взяли по щиту из груды, сложенной рядом с копьями, и пошли на стрелковый помост. За внутренней стеной пожары не унимались, несмотря на попытки Пармения справиться с ними. На фоне пламени римляне представляли собой отличную мишень для пращников и лучников, но огонь немного освещал и насыпь перед внутренней стеной. Лучники на стене осыпали надвигающегося врага стрелами. В ответ неслись камни из пращи и непрерывный поток горящих стрел и связок хвороста из онагра, пролетающих над стеной и падающих на здания.

Иудеи снова поднялись на каменную насыпь, однако на этот раз остановились у гребня, за пределами полета копий, и начали раскручивать пращи над головой.

— Пращи! — крикнул Катон, предупреждая солдат. — Поднять щиты!

Воздух наполнился свистом камней, которые градом забарабанили по стене и по щитам солдат. Иудеи не пытались двигаться дальше: одни продолжали бомбардировать стоящих на стрелковом помосте, а другие осыпали камнями лучников на стене справа и слева от разрушенной башни. Вскоре солдат на стене не осталось — одних достали смертельные выстрелы, другие были вынуждены отойти дальше по стене. Разобравшись с лучниками, пращники сосредоточились на внутренней стене. То и дело камень находил щель между щитами и настигал цель.

Макрон рискнул выглянуть из-за края щита. Убедившись, что враг по-прежнему стоит на другой стороне насыпи, он юркнул вниз и набрал воздуху, чтобы его было слышно за грохотом камней.

— Вторая Иллирийская! Укрыться за стеной!

Бойцы не заставили себя упрашивать и скрылись от глаз пращников, присев за бруствером и опустив перед собой щиты. Макрон повернулся и встретился взглядом с Катоном.

— Похоже, они хорошо усвоили урок. Никаких атак в лоб, пока мы не ослабеем.

Из-под своего щита Катон бросил взгляд на врага. Камень со звоном отскочил от центральной накладки. Катон почувствовал удар через руку, держащую щит, и, присев, поежился.

— Ослабеем? Скорее превратимся в отбивную.

Макрон рассмеялся.

— Пусть попробуют. Пока нас прикрывает эта стена, им не удастся сократить нашу численность.

— Может быть, — тихо сказал Катон. — Но ведь им это тоже известно.

— И что?

— Зачем-то им нужно, чтобы мы сидели, не поднимая головы.

Макрон опустил щит на помост.

— Они что-то затеяли. Сейчас вернусь.

Он соскользнул с помоста и побежал вдоль внутренней стены, пока не достиг лестницы, ведущей на главную стену, и прыгнул на ступеньки. На какое-то опасное мгновение префект оказался на виду пращников в проломе. Раздался крик, два камня просвистели совсем близко. Макрон метнулся к парапету и откатился в сторону. Один солдат мигом оказался рядом и заслонил его своим щитом. Переведя дыхание, префект благодарно кивнул, выбрался на стену и под прикрытием зубца стены выглянул наружу.

За шеренгой пращников в проломе и за штабелем трупов после первой атаки молчаливая масса иудейских повстанцев готовилась к атаке. Разглядывая их при колеблющемся оранжевом свете факелов, окружающих онагр, Макрон заметил, что люди расступались, пропуская что-то. Но что именно — Макрон разглядеть не мог. Тут один из повстанцев — видимо, позорче остальных — углядел голову префекта и запустил камень в парапет. Камень ударился в кладку над головой Макрона; каменная крошка брызнула от стены, осколки ударили его по лицу, разрезав кожу в уголке левого глаза.

— Проклятье! — Макрон отшатнулся, прижав руку к лицу. — Проклятье. Скотина.

Увидев на пальцах кровь, он поспешно развязал шейный платок и вытер рану. Левый глаз видел, но мутно. Рану невыносимо щипало.

— Командир! — Солдат, прикрывший Макрона щитом, появился перед префектом. — Послать за лекарем?

— Нет! — Макрон поежился. — Бывало и похуже. Все в порядке.

Солдат недоверчиво взглянул на Макрона и отошел. Префект попытался остановить кровь и снова решил посмотреть, что же готовят враги. Первые ряды раздались в стороны и пропустили группу людей, несущих бревно с железным наконечником. Вот оно что, понял Макрон. Таран. Он подошел к краю парапета и, решив больше не рисковать на лестнице, спрыгнул с края стены чуть дальше, тяжело плюхнувшись на землю. Затем поспешил к Катону. Его друг поморщился, увидев рану на лице Макрона.

— Командир, тебе лучше показаться лекарю.

Макрон потряс головой:

— Некогда. Начинается. Принесли таран. Вот-вот будут здесь.

Друзья на мгновение выглянули из-за бруствера и увидели, как пращники расходятся в стороны. Люди, несущие таран, взобрались по насыпи и перетащили свою ношу через гребень в форт. За ними, освещенные пламенем пожаров в форте, иудеи несли щиты, оружие и лестницы. Справа и слева пращники продолжали осыпать камнями бруствер. Преодолев насыпь, люди с тараном двинулись к центру внутренней стены, где заняли позиции Катон и Макрон.

— Внимание! — крикнул Макрон солдатам на бруствере. — По моей команде поднимайтесь. Бросать копья в тех, кто несет таран! — Он взял копье и повернулся к Катону, крепко ухватившему свое оружие: — Готов?

— Так точно, командир.

— Вторая Иллирийская! Встать! Бросай!

Макрон поднялся под прикрытием щита, рядом Катон и остальные. Люди с тараном поглядели вверх, но не замедлили шаг. Макрон поднял руку, взвесил копье и, нацелив железный наконечник, метнул изо всей силы. Он целился в человека во главе несущих таран, однако тот, увидев копье, метнулся в сторону. Копье пролетело мимо и вонзилось в руку следующего. Макрон выругался и потянулся за очередным копьем. Хотя он промахнулся, многие солдаты попали в цель, и некоторые атакующие повалились на землю, пронзенные смертельным железом. Тут же на их место бросились люди из плотной массы, шедшей позади, и схватили канаты, обвязанные вокруг ствола тарана. При появлении римлян над бруствером пращники возобновили яростную бомбардировку; солдат рядом с Катоном резко вскрикнул — камень с глухим стуком угодил ему в лицо. Солдат выронил копье и на мгновение опустил щит, тут же получив камень в плечо; от удара колени бойца подогнулись. Катон ничем не мог помочь — он метнул второе копье и повернулся за следующим к солдатам за стеной, даже не глядя, удачен ли был бросок.

— Отнесите его к лекарям!

Несколько рук схватили раненого и стащили с помоста. Через мгновение его место занял другой солдат с копьем в руке. Землю у форта усеивали тела раненых и убитых, но уцелевшие добрались до стены и по команде изо всех сил качнули таран. Катон ощутил, как дрогнул помост под ногами, и кусок бруствера перед ним обвалился.

— Бей их! — отчаянно закричал он солдатам. — Бей их!

Солдаты ответили бешеным залпом копий, повалив столько врагов, что остальные не удержали таран. Бревно скользнуло на землю; новые иудеи бросились вперед, вцепились в петли каната, качнули таран и ударили в стену. На сей раз удар чуть не свалил Катона и Макрона с ног; еще один кусок стены рухнул. Макрон схватил Катона за руку и пригнул за бруствер.

— Стена скоро подастся. Спускайся и собери солдат, чтобы удержать пролом. Останови их. Давай!

Катон спрыгнул со стрелкового помоста. Почувствовав еще один удар, он оглянулся и увидел, как расшатанные камни отваливаются от стены. Катон направился к резервным центуриям. У ближней казармы лекари помогали раненым.

— Что здесь делают раненые? — спросил Катон у оптиона. — Отвести их в лазарет.

Оптион покачал головой.

— Не могу, командир. Пожар отрезал нас от центра форта. Приходится помогать им тут.

Катон посмотрел за спину оптиона, вдоль улицы между казармами. Из-за пламени и дыма ничего не было видно. Два солдата из пожарной команды центуриона Пармения появились из дыма и зашлись кашлем, согнувшись пополам. В руках они держали влажные циновки и через мгновение вернулись обратно, пытаясь сбить пламя.

— Найди центуриона Пармения, — велел Катон оптиону. — Передай, чтобы тот расчистил проход. Не знаю как, но это должно быть сделано, или мы окажемся между огнем и врагами.

Катон подтолкнул оптиона в нужном направлении и повернулся к солдатам, стоящим за стеной.

— Резервные центурии! Ко мне!

Солдаты торопливо построились в плотную колонну, выставив перед собой щиты, и уперли копья в землю, наклонив их остриями вперед. Впереди стена дрогнула после нового удара тарана, и камни дождем посыпались на землю. На помосте Макрон сгонял солдат с рушащегося бруствера, чтобы их не накрыло кладкой, обваливающейся под ударами тарана. Последовал еще удар, еще один — и после недолгой паузы стена рухнула, подняв дождь осколков и тучу пыли. Катон крепко ухватил древко копья и выставил его в сторону бреши во внутренней стене, куда могли протиснуться сразу два врага.

— Вперед! — скомандовал он.

Резервные центурии зашагали к бреши ровным строем, подняв щиты и выставив наконечники копий навстречу врагу. Первый иудей выскочил из тучи красноватой пыли; его боевой клич замер на губах, когда он попал на копья двух солдат рядом с Катоном. Бойцы вырвали копья из живота врага и придвинулись к бреши в стене — через нее уже появлялись новые враги, с криком размахивающие мечами в сиянии языков пламени, вздымавшихся в ночное небо над фортом. Какой-то момент дистанция между врагами была в длину копья, но потом иудеи уперлись в широкие овальные щиты римлян, колотя по ним эфесами мечей и пытаясь при первой возможности ударить по защитникам. Солдатам первого ряда не удавалось орудовать копьями; бойцы достали мечи и принялись рубить и колоть врага. Солдаты во втором и третьем рядах подняли копья над головой и наносили удары в лицо врагам, пытавшимся пробраться в брешь.

Над скрежетом и лязгом оружия, над хрипом и криками людей вокруг Катон услышал, как Макрон прокричал предупреждение солдатам на стене:

— Лестницы! Они ставят лестницы! Мечи наголо!

Внезапно Катон позабыл о бое, разгоревшемся вокруг: острие лезвия впилось ему в голень. Катон, взревев от боли и ярости, стиснул зубы и посмотрел вниз. Юркий мальчишка, пригнувшись, проскользнул под щитом центуриона, не боясь, что его затопчут. В руке он держал короткий кривой кинжал и занес его для нового удара по ноге Катона. Не размышляя, центурион резко опустил край щита на шею подростка. Тот дернулся, выронил нож и повалился на землю. Катон даже не успел осознать, что прикончил ребенка. Над краем щита появилась ужасная рожа со шрамом, перед лицом Катона мелькнуло острие меча. Римлянин едва успел повернуть голову вбок, и меч, попав по нащечнику шлема, прошел над плечом. На мгновение удар оглушил Катона, но к тому времени, как белые пятна перестали вспыхивать перед глазами, солдат рядом с ним проткнул руку бандита почти насквозь, и противник с визгом упал. Катон тряхнул головой, чтобы прийти в себя, и снова ринулся вперед, уперев щит в плотную массу тел, пытающихся втиснуться в форт. Места для обмена ударами не хватало, бойцов с обеих сторон прижало друг к другу давлением задних рядов. Теперь имело значение только одно: кто кого перетолкает. Катон уперся плечом в щит и, напрягая ноги, отпихивал врага.

Макрон посмотрел на пролом со стрелкового помоста и с облегчением увидел, что иудеев по-прежнему сдерживают. По колышущемуся плюмажу центуриона в центре схватки Макрон понял, что Катон жив и ведет солдат за собой. Макрон оторвал взгляд от пролома и посмотрел в центр форта. Огонь бушевал вокруг битвы за внутреннюю стену. Центурион Пармений и его солдаты пытались сбить пламя, однако горящие стрелы и глиняные горшки с горючей смесью продолжали лететь через стену по высокой дуге. Солдатам вокруг Макрона грозила опасность оказаться зажатыми между стеной огня и противником, рвущимся в пролом. Остается одно, хмуро решил Макрон. Нужно удержать внутреннюю стену любой ценой, а потом выбить врага, чтобы всеми силами бороться с огнем, пока иудеи будут набираться смелости для новой атаки.

Справа и слева от бреши противник пытался забросить штурмовые лестницы на бруствер. Каждый раз, когда верхушка лестницы хлопала о стену, солдаты неистово пытались отпихнуть ее, пока первому врагу не удалось вскарабкаться по перекладинам и с боем ворваться на стену. Два грубо отесанных столба возникли перед Макроном, и он отпрыгнул к стене, подняв щит и держа меч наготове. Тут же появилась голова в тюрбане; из ткани торчал острый конец шлема. Черные глаза взглянули на Макрона, враг прошипел что-то сквозь стиснутые зубы, поднимаясь еще на ступеньку, и замер, готовясь ударить римского офицера тяжелым мечом. Макрон, взмахнув клинком, отбил удар и ткнул тяжелым эфесом в лицо врагу, сбив его насмерть; парфянин, выронив меч к ногам Макрона, упал на людей у основания лестницы. Префект отпихнул лестницу от стены и, посмотрев влево, увидел, что еще один враг на верхних ступенях лестницы сражается с легионером. Макрон шагнул к лестнице и вонзил меч в грудь противника. Удар отозвался в руке префекта; враг умер с резким хрипом — от удара воздух вырвался у него из легких. Макрон рывком высвободил меч, и тело рухнуло с лестницы.

Непосредственной угрозы не было. Макрон снова огляделся: солдаты все еще сдерживали врага. Иудеи нигде не смогли забраться на стену, а Катон зажал противника в бреши внутренней стены. Пора было сломить волю нападавших. Макрон запнулся ногой о камень на помосте и сердито посмотрел вниз, но тут же улыбнулся. Он убрал в ножны окровавленный меч, подобрал камень и, быстро прицелившись, запустил снаряд в толпу, давящую на Катона и его солдат. Камень попал в висок одному из врагов; тот закатил глаза и повалился назад, потеряв сознание. Из раны на голове текла кровь. Макрон подобрал еще один камень со стены и бросил в толпу. Он посмотрел на другой фланг внутренней стены — там несколько солдат ожидали атаки; чуть дальше враги с лестницами пытались забраться на стену.

— Солдаты! — рявкнул Макрон через брешь, и те немедленно повернулись к нему, приученные на плацу повиноваться командному голосу. — Берите камни, копья — все, что под руку подвернется, — и бросайте. Вот так!

Макрон посмотрел под ноги, увидел вражеский меч, схватил его и запустил в толпу, радостно улыбнувшись, когда лезвие ткнулось одному из нападавших в плечо. Солдаты начали собирать куски кладки со стены и осыпать камнями головы врагов, беспомощно стиснутых внизу. Промахнуться было невозможно; иудеям оставалось только наблюдать, как римляне убивают их, охваченные яростью. Кто-то попытался бросать камни в ответ, но толчея не позволяла. Те, кто находился в менее плотной части толпы, подальше от пролома, начали сдавать. Нажим задних рядов ослабел, и Катон с солдатами двинулись вперед, упираясь плечами в свои щиты. Встречное давление слабело, бойцы набирали скорость, сметая нападавших в брешь и сквозь нее. Когда гребень шлема появился по ту сторону внутренней стены, а за ним появились еще римляне, по рядам противника прокатился стон отчаяния. Они начали отходить, хотя самые решительные призывали продолжать бой. Эпидемия страха и неуверенности быстро распространялась, ее было уже не унять. Враги отхлынули от внутренней стены, неуклюже карабкаясь на насыпь, и оставили форт.

Когда противник отошел, Катон решил развить успех и обратился к солдатам:

— Они удирают! За ними! Добивайте их!

Солдаты бросились через пролом и помчались по усеянному телами пространству перед внутренней стеной, преследуя врага. Только что иудеи отчаянно атаковали, а теперь бежали, спасая свои жизни. Катона поразил внезапный поворот в битве, но он взял себя в руки и вместе с солдатами метнулся за врагом к каменной насыпи. Поднявшись на гребень, замер при виде бандитов, бегущих прочь, словно крысы, при свете пламени пожара в форте и вражеских факелов. Нельзя было позволить, чтобы краткий миг победы затуманил головы солдатам, иначе их уничтожат. Катон убрал меч в ножны и приложил ладонь ко рту.

— Вторая Иллирийская! — проорал он во всю мочь. — Вторая Иллирийская, ко мне! Возвращаемся в форт! Живо!

Бойцы, услышав его, хотели возразить — им жалко было упускать возможность уничтожить больше врагов. Некоторые пробежали еще несколько шагов, прежде чем разгоряченная кровь остыла, и отправились к форту. Но другие, охваченные яростью боя, продолжали мчаться вперед и пропали на фоне темных фигур иудеев. Катон дождался, пока последний солдат переберется через каменную насыпь, и последовал за ними. Над головой просвистел камень из пращи, и центурион пригнулся.

У бреши его встретил ухмыляющийся Макрон.

— Послушай, Катон, ты не умеешь сдерживаться. Еще пара таких диких наскоков, и я отправлю тебя на арену. Ты любого гладиатора напугаешь до умопомрачения.

Катон почувствовал, что краснеет, и разгневался на себя, что проявил такое безрассудство.

— Да перестань! — Макрон похлопал друга по плечу. — Вы с парнями отлично справились. Больше они не сунутся сюда наскоком.

— Может, и не наскоком, — согласился Катон. — Но сунутся.

— Конечно. — Макрон кивнул за спину на пламя над зданиями за внутренней стеной: — Но пока у нас есть другие заботы.

Глава 29

Друзья прошли через пролом и отправились на поиски Пармения. Офицер-ветеран трудился бок о бок с солдатами, разбирая конюшню когорты — бойцы пытались создать пожарный разрыв, чтобы оставался проход к форту для солдат, защищавших пролом. Неподалеку огонь пожирал хлебный амбар; рев пламени сопровождался треском искр, взмывающих от бревен. Катон и Макрон, подойдя к Пармению, почувствовали, что жар валит с ног, и Макрону пришлось отвернуться — так жгло лицо. Ветеран приказал солдатам продолжать работу, пока он доложит префекту. Лицо Пармения покрывали полосы сажи и пота.

Макрон показал на конюшни:

— А где лошади?

— Скрофа отвел их в дальнюю часть форта, командир, и привязал у восточной стены.

— Разумно, — похвалил Макрон. — Хорошо. Туда же лучше перевести и заложников — вдруг огонь доберется и до их клеток. Что с пожаром?

— Мы не сможем остановить распространение огня, командир. Пожарный разрыв разобьет пламя, оставив открытый проход для тебя и парней на внутренней стене, если придется отходить.

— Если мы потеряем стену, то потеряем форт, — сердито ответил Макрон.

— А может быть, и нет, — сказал Катон. — По крайней мере, не сразу. Если сдадим стену, огонь станет следующей линией обороны. Он не прогорит еще несколько часов.

— А потом? — Макрон наклонил голову набок. — А? Что потом?

Хороший вопрос, подумал Катон и ответил:

— Тогда они промаршируют по пеплу и перережут нас. Или мы попытаемся улизнуть. Оставим несколько человек на стрелковом помосте, чтобы казалось, что стена охраняется, а остальные выйдут через восточные ворота и до рассвета постараются уйти от форта как можно дальше. А потом двинемся на север, в Декаполис.

Пармений покачал головой.

— Они разорвут нас на куски, если настигнут на открытом месте. Парфяне осыплют нас стрелами, так что придется остановиться и укрываться щитами. Нас пригвоздят к месту, а войско Баннуса подтянется и прикончит тех, кто остался в живых. Битва при Каррах,[3] все повторяется.

— Что ж, попробуем по-другому, — заявил Катон, возбужденно сверкнув глазами. — Придумаем то, чего они не ожидают.

— Опять начинается, — пробормотал Макрон, повернувшись к Пармению. — Теперь только держись… Давай, Катон, мы слушаем.

— Если остаться на стене, пламя доберется до нас или вынудит покинуть укрытие, так что придется столкнуться с врагом вне стен. Если отойти через пожарный разрыв и забросать его горящим мусором, мы только отсрочим бойню на несколько часов.

— Да. И что?

— То, что надо оставить несколько солдат на стенах, вывести когорту через восточные ворота, обойти кругом и ударить по их лагерю. — Катон посмотрел на собеседников: — Ну как?

Пармений покачал головой:

— Бредовая идея. Без обид, конечно.

— Без обид. Но что еще остается? Вы же оба понимаете, что нельзя сидеть и ждать, что будет. Баннус не предполагает, что мы начнем первыми.

— И он прав! — фыркнул Пармений. — У него людей больше в четыре или в пять раз.

— Именно поэтому он и не подумает, что это мы.

Пармений нахмурился.

— Что ты имеешь в виду?

— Кажется, я понимаю, о чем он, — вмешался Макрон. — Если ударить с севера, устроив побольше шума, Баннус решит, что это подмога из Сирии. Так, Катон?

Молодой центурион кивнул.

— Возможно.

Пармений невесело рассмеялся.

— А когда настанет утро и они увидят, сколько нас, то решат, что мы безумцы.

Катон не стал отвечать и посмотрел на друга:

— У нас получится, командир. Если напасть в темноте, враг не будет знать, сколько человек атакуют. Они предположат худшее и испугаются. Пока они разберутся, что к чему, мы успеем их расшвырять, сожжем оставшийся онагр и разорим лагерь. Баннус потом долго не придет в себя.

Макрон все-таки продолжал сомневаться:

— А если не выйдет? Если они не побегут, а будут держаться, тогда мы огребем по полной.

— Не больше, чем если просто сидеть в форте и ждать.

— Это точно, — согласился Макрон. — Ладно, попробуем. В конце концов, нам нечего терять.

— Кроме рассудка, — пробормотал Пармений. — И жизни.

Макрон оглядел офицеров — всех, кого можно было привлечь к выполнению операции. Пармений с бойцами поднялся на западную стену и башни; там они мельтешили вовсю, создавая впечатление, что пролом защищает гораздо больше людей, чем на самом деле. Макрон проводил совещание с остальными во дворе штаб-квартиры. Всю ночь Скрофа, Постум и солдаты из резервного эскадрона без устали прокладывали пожарный разрыв вдоль улицы, пересекающей форт, растаскивая постройки по обе стороны и убирая все, что могло гореть. Огонь, бушевавший на половине форта, похоже, пошел на убыль, пожрав топливо. К сожалению, до этого он успел уничтожить квартиру префекта. Прекрасные фрески и мебель, которыми окружил себя Скрофа, погибли в пламени.

— Хитрость в том, чтобы провести солдат на позиции, не потревожив посты, расставленные Баннусом вокруг форта. Придется дождаться, пока утихнет пожар, — иначе нас заметят на выходе из ворот. Разведчики пойдут перед основными силами, будут убирать посты с северной стороны, так чтобы никто не предупредил Баннуса. Проберемся незаметно, пока не минуем пояс заграждений, но потом кавалерия атакует посты рядом с лагерем противника. Центурионы Скрофа и Постум будут командовать кавалерийскими эскадронами. Разобравшись с постами, кавалерия продвинется на полмили к северу от вражеского лагеря и выстроится на флангах. Мы с центурионом Катоном идем с пехотой. Выстроив фронт, мы начинаем двигаться как можно тише, потом по моему сигналу играют все трубы. Пусть солдаты орут во всю глотку. Пусть Баннус думает, что на него двинулись все римские войска — отсюда и до Армении. Скажите бойцам, пусть не щадят себя. Пусть атакуют, пока не услышат сигнал отходить. Тогда все отступают через пролом, под прикрытием кавалерии. — Макрон развел руками: — Это всё. Вопросы?

Центурион Постум поднял руку.

— Что? — нахмурился Макрон.

— Кому в голову пришел этот бред?

Макрон некоторое время рассматривал Постума, потом повернулся к остальным офицерам когорты:

— Значит, вопросов нет. Я понимаю, задача тяжелая, но мы в ужасном положении, и выбирать особо не приходится. Если все получится, мы выиграем еще несколько дней и, возможно, припугнем людей Баннуса, которых он набрал по окрестным деревням. Это всё. Берите снаряжение и отправляйтесь в подразделения. Разойдись!

Офицеры разошлись со двора, Катон подошел поближе к Макрону и негромко сказал:

— Надо приглядывать за Постумом, командир.

— Это верно, но он с нами в одной лодке. Он будет сражаться или умрет. Тут, по крайней мере, ему можно доверять.

— Как скажешь, — ответил Катон, устало взглянув на Макрона. Тот нахмурился.

— Когда ты последний раз отдыхал?

— Два дня назад, может, больше. Как и ты.

— Я-то потерплю, а вот ты выглядишь измочаленным.

— Так и есть, — признался Катон. — Но тут ничего не поделаешь — пока не проведем атаку на лагерь противника.

— Это да. Ничего, потом отоспишься.

— Да. Потом. — Катон постарался улыбнуться. — Так или иначе.

Колонна римлян выскользнула из восточных ворот за три часа до рассвета. Солдаты зачернили лица и руки золой и пеплом. Поскольку им предстояло быстро выдвигаться на позиции, а потом преследовать легковооруженных врагов из армии Баннуса, они получили приказ оставить доспехи. Каждый солдат нес щит и был вооружен копьем и коротким мечом. У каждого на правой руке была повязана белая льняная лента — чтобы отличать своих. Когда четыре кавалерийских эскадрона прошли рысью, повернули налево и обошли заграждения, пехота быстро двинулась вперед — не в ногу, чтобы не выдать себя ритмичным топотом римских армейских сапог. Макрон и Катон шагали впереди колонны. Катон дрожал от холода и надеялся, что марш вокруг форта согреет. Приходилось стискивать зубы, чтобы не стучали. Солдатам под страхом наказания было запрещено разговаривать. Колонна двигалась в молчании, тишину нарушало только шарканье подошв, пока бойцы не сошли с каменистой тропы — песок заглушал звуки.

Вскоре они прошли мимо двух тел, распростертых на земле. Макрон остановил колонну и перевернул мертвеца ногой.

— Похоже, разведчики сработали как надо, — сказал он. — Надеюсь, у них и дальше не будет сложностей. Иначе…

— Все сделают, — уверил его Катон. — Каждый солдат в когорте понимает, каковы ставки.

— Тогда все в руках богов, — заключил Макрон и, подняв руку, дал знак колонне продолжать движение. — Надеюсь, Фортуна не решит, что я истратил все свое везение.

— Еще осталось, — тихо ответил Катон.

Он уже привык к суевериям Макрона и давно отказался от попыток привить другу рациональный взгляд на мир. Сам Катон сомневался, что существуют какие-то боги, однако вера в них помогала большинству преодолеть пропасть между знаниями и действительностью. Катон давно перестал высмеивать чужие суеверия и даже охотно беседовал с людьми на эти темы.

— Думаешь, мое везение еще не кончилось? — прошептал Макрон. — Что-то я сомневаюсь — после всего дерьма, в которое пришлось окунуться в Иудее.

— Нет, командир, — терпеливо ответил Катон. — Обычно ты сам куешь свою удачу. Фортуна только время от времени добавляет детали. Но нам лучше не разговаривать.

— Да.

Макрон чуть прибавил шагу, обогнав Катона, и шел, навострив глаза и уши, ловя любой признак движения впереди. Слева виднелась стена форта, подсвеченная остывающими углями; можно было разглядеть солдат Пармения на башнях и на стене. Описав широкую дугу вокруг форта, солдаты увидели вражеский лагерь: вспышки костров, мерцающих вдали. В полумиле к северу от лагеря был небольшой холм — там предстояло построиться. Когда опасность быть замеченными миновала, Макрон сменил направление и повел колонну по касательной к вражескому лагерю. Настал самый опасный момент. Если их обнаружат до того, как они построятся, Баннус успеет собрать силы для обороны, и римлян просто сметут.

Они добрались до холма, не услышав ни криков тревоги, ни звуков трубы, которые показали бы, что враг обнаружил римлян. Дорога пошла под уклон, показались две плотные темные массы, разделенные полосой открытой земли: кавалерия, посланная впереди главной колонны. Катон указал на них, и Макрон, кивнув, повел отряд посередине. Бойцы встали на место. Мимо строя проскакал всадник и остановился, заметив гребни на шлемах Макрона и Катона.

— Командир?

Макрон узнал голос Скрофы.

— Где префект?

— Здесь. Иди сюда, — махнул рукой Макрон. — Как прошло?

— Мы сняли внешние посты, командир. Смена совсем недавно вышла из лагеря. Их мы тоже уложили. Напали внезапно, так что никто не успел поднять тревогу.

— Хорошо. Но сменившихся дозорных будут ждать. Нужно атаковать немедленно.

Катону вдруг пришла в голову мысль.

— Погодите. Может, получится удивить их по полной?

— Что? — мутный силуэт Макрона повернулся к Катону. — Что ты имеешь в виду?

Катон посмотрел на Скрофу:

— Где трупы часовых?

— Вон там. — Скрофа показал туда, где земля шла на подъем в сторону вражеского лагеря.

— Катон! — вмешался Макрон. — Ты что задумал?

— Они ждут, что несколько человек вернутся с поста. А если вместо них приду я и несколько солдат? Мы нападем на охрану на краю лагеря, и я дам сигнал. Командир, мы окажемся в пределах лагеря, прежде чем они узнают, что мы тут.

Макрон быстро обдумал план.

— Ладно, Катон. Стоит попробовать. Какой сигнал?

Катон по дороге заметил, что по периметру лагеря горят жаровни.

— Я помашу факелом из стороны в сторону. Этого хватит.

— Факел. Прекрасно, но понапрасну не рискуй. Если тебя раскусят, кричи, и мы явимся.

— Да, командир. Пожалуй, я пойду.

Катон отсалютовал префекту и повернулся к ближайшим солдатам в растянувшейся шеренге.

— Отделение! За мной.

Он повел солдат вверх по склону — туда, куда показал Скрофа. Сразу за гребнем обнаружились трупы часовых: десять тел, лежащих неподалеку друг от друга. Похоже, большинство перебили в короткой стычке, хотя у некоторых перерезано горло — оставлять в живых раненых было нельзя, чтобы они не могли никого предупредить.

— Наденьте их халаты, — приказал Катон, дотронулся до ближайшего трупа и поежился, когда пальцы уткнулись в мокрую, липкую ткань. Центурион стянул с мертвеца тяжелую шерстяную ткань, накинул ее на плечи и довершил маскировку, надев кожаный шлем врага. Осмотрев свою команду, Катон с удовольствием отметил, что они смогут добраться до врага в темноте. Солдаты надели бурнусы, тюрбаны и шлемы — теперь бойцов никто не примет за римлян.

— Пошли.

Они двинулись по песку, направляясь к ближайшему углу лагеря, где прежде были установлены два онагра. Лагерь устроили даже без видимости порядка. В центре сгрудились большие шатры — для Баннуса и его заместителей. Из кожи, натянутой на хлипкие рамы из тонких, гнущихся жердей, наспех соорудили навесы, но большинство бандитов спали на открытом воздухе, подбираясь поближе к кострам. Рядом с уцелевшим онагром, у жаровни, стояли пятеро мужчин, больше думая о том, как согреться, чем о дежурстве. Катон, шагая вперед, чуть пригнул голову, словно враги могли издали, в темноте, по лицу узнать, что он не иудей. Когда они вошли в круг света жаровни, один из врагов повернулся к ним и прокричал приветствие. Голос звучал дружески и весело. Катон помахал и подошел ближе, сдвинув щит так, что только край обода торчал из-под плаща. Часовой продолжал что-то говорить, потом замолчал, ожидая ответа. Катон ускорил шаги и кивнул. Иудей недоуменно поморщился и, стоило Катону и солдатам подойти к жаровне, встревоженно схватился за висящий на боку клинок. Катон прыгнул вперед, меч с лязгом появился из ножен, взметнулся вбок и вверх, с глухим хрустом вонзившись в голову врага; человек рухнул замертво. Бандиты вокруг жаровни замерли от изумления, прежде чем поняли, что происходит. Солдаты Катона набросились на них, и после нескольких бешеных взмахов коротких мечей все часовые оказались бездыханными на земле. Катон показал на телегу, стоящую за обугленными остатками первой катапульты.

— Спрячьте трупы.

Солдаты торопливо оттащили мертвецов и, вернувшись к жаровне, заняли их места. Катон соорудил из хвороста факел, поджег его и, сделав несколько шагов в ту сторону, где ожидали Макрон и остальные, дал условленный сигнал взмахами из стороны в сторону. Потом он сунул факел в жаровню и, встав рядом с солдатами, стал ждать. Пока Макрон вел когорту к краю лагеря, Катону и его солдатам следовало изображать часовых. Центурион бросил взгляд на восток и замер: тонкая линия горизонта, отделяющая землю от неба, посветлела. Катон повернулся, пытаясь разглядеть приближающуюся когорту, но было слишком темно. Со стороны лагеря появился какой-то человек. Он небрежно махнул рукой, проходя мимо, и, напевая что-то про себя, направился во тьму.

— Куда это его понесло? — прошептал один из солдат.

— А ты как думаешь? — Катон сердито повернулся к нему. — Приспичило ему.

Один из солдат хихикнул.

— Вот он сейчас удивится!

— Тихо! — прошипел Катон.

Негромкое пение внезапно оборвалось. Через мгновение человек появился из темноты, торопливо одергивая халат, и поспешил к людям, собравшимся у жаровни. Он тыкал рукой за спину, в пустыню, и что-то возбужденно бормотал. Катон молчал, но человек, взглянув центуриону в лицо, замер, широко раскрыл глаза — и тут же получил эфесом меча в нос. Бандит покачнулся, и Катон нанес ему еще один, сокрушительный удар в висок; человек рухнул замертво.

— Извини, — пробормотал молодой центурион.

Римляне подошли к периметру вражеского лагеря. Катон повернулся к своим солдатам:

— Пора сбросить маскировку.

Они избавились от вражеской одежды и направились к лагерю. В центре шеренги, шагающей в едином темпе, сохраняя строй, Катон заметил очертания шлема Макрона. Вскоре солдаты стали видны в отблесках ближайших костров.

— Вторая Иллирийская! — прогремел в ночи голос Макрона. — В атаку!

Мгновенно воздух разорвали звуки труб; страшный рев вырвался из глоток солдат, бросившихся на лагерь. Пробегая мимо костров, солдаты закалывали спящих копьями. Вражеский лагерь начал оживать. Люди просыпались, протирали глаза и таращились — сначала в удивлении, а потом в ужасе — на римских солдат, выныривающих из пустыни. Катон и его солдаты присоединились к соратникам и кололи копьями иудеев, бегущих прочь. Один из бойцов остановился, чтобы сорвать серебряную цепь с шеи убитого бандита; Катон схватил солдата за плечо, дернул и подтолкнул вперед, к центру лагеря.

— Не останавливаться ни в коем случае! Продолжать движение! Убивай — и вперед!

В стороне послышался стук копыт: кавалеристы под началом Скрофы развернулись и атаковали бандитов, готовившихся встретить римскую пехоту. На другом фланге Постум с двумя эскадронами должен был проделать то же самое. Катон ощутил, как тает напряжение, копившееся в груди. План сработал, врага удалось захватить врасплох. Теперь нужно развить успех. Катон бежал, угощая ударом копья каждого врага, еще шевелящегося на земле или оказавшегося на пути, и смещался к центру римской шеренги, движущейся по вражескому лагерю. Как и приказал Макрон, горнисты и трубачи выдували из инструментов все, что возможно. Воздух сотрясался от ревущего сигнала к атаке. Солдаты тоже добавляли шума, под боевой клич беспощадно разя врага. Катон перешагнул десятки тел — мертвых и раненых, корчащихся на земле и воющих в свете пламени костров.

Римляне смертельной волной пронеслись по лагерю, оставив за собой кровавое месиво. Легкий отсвет на востоке превратился в ровное бледное свечение; Катон почувствовал, как тень страха заползает в его сердце. Как только враги поймут, что на лагерь напала горстка римлян, то сразу перейдут в нападение. Но пока иудеи и их парфянские союзники бежали от безжалостной смерти, катящейся по лагерю. Катон оказался рядом с Макроном, когда солдаты достигли шатров в центре лагеря. Префект ликовал и сиял от удовольствия, глядя на Катона.

— Мы разбили их! Твари бегут во все стороны.

Сначала Катона захватила торжествующая радость друга, но тут он заметил, что может разглядеть весь лагерь. Настроение его сразу упало, и он повернулся к Макрону:

— Светает.

— Лучше будет видно, как они бегут!

— Палка о двух концах, командир. Они вот-вот поймут, что превосходят нас числом. Пора подготовиться к отходу.

— К отходу? — Макрон покачал головой и показал на пробежавших мимо солдат, которые прорубались через лагерь, убивая всех на своем пути. — Говорю тебе, враг разгромлен. Надо давить и сломить их дух.

— Конечно, командир. А еще нужно вовремя отдать приказ отходить.

Макрон кивнул и повернулся вслед за солдатами, махнув Катону, чтобы следовал за ним. Когда они достигли дальнего края лагеря, в небе засияла заря, залив светом земли вокруг форта, хотя солнце еще не поднялось над горизонтом. Лагерь усеивали трупы, а римляне охотились за теми, кто успел спрятаться, а теперь пытался проскочить сквозь шеренгу солдат. По пустыне рассеялись тысячи пеших людей и парфянских всадников. Враги перегруппировались и вступили в бой с рассеявшимися римлянами. Кавалерийские эскадроны Скрофы и Постума тоже рассыпались; некоторых занесло слишком глубоко в толпы врага, им грозила опасность быть отрезанными от своих.

Макрон и Катон, запыхавшись, остановились на краю лагеря и с тревогой оглядывали открывшуюся картину.

— Мы сделали все, что могли, командир, — сказал Катон, тяжело дыша. — Мы добыли победу. Теперь главное — не упустить ее. Отдай приказ отходить.

Макрон медлил: он стремился довершить атаку, продолжая бить противника, и сломить его дух, однако понимал, что его солдаты в опасности.

— Хорошо, — наконец согласился он и повернулся к штабной группе знаменосцев и трубачей, следовавших за префектом. Переведя дыхание, Макрон скомандовал: — Трубить отход!

Через мгновение раздался сигнал, и солдаты начали отходить, прекратив преследование врага. Некоторые горячие головы еще пытались продолжать погоню, но и они повернули обратно, когда враг остановился, заметив, что римляне собираются у своих штандартов. Командиры противника торопливо созывали своих людей; всадники-парфяне готовились напасть на атакующих. Катон представил, какая получится бойня, если дать парфянам возможность осыпать стрелами римлян, пока те не доберутся до спасительных стен форта Бушир.

— Быстрее! — гремел Макрон, гневно сзывая солдат. — Бегом!

Положение менялось на глазах. Иудеи начали нападать на римлян, преследуя тех, кто в пылу битвы прорвался слишком далеко. На глазах Катона группа иудеев догнала римского бойца и повалила на землю. Солдат перекатился на спину и попытался укрыться щитом; враги окружили его и принялись колоть мечами. Катон потерял его из виду и повернулся к Макрону:

— Если не двинемся к форту немедленно, уже не доберемся.

Макрон огляделся. Они были больше чем в полумиле от пролома на месте надвратной башни. Если промедлить, то враг догонит их, прежде чем они туда доберутся.

— Вторая Иллирийская! — гаркнул Макрон. — К форту, ускоренным маршем! Скрофа, Постум! Ко мне!

Центурионы и оптионы пехоты передали приказ и развернули солдат в сторону Бушира. Два кавалерийских командира подъехали к Макрону. Потери в эскадронах во время преследования врага были невелики; почти все всадники собрались под свои штандарты, хотя некоторые еще пробивались через толпы иудеев.

Макрон торопливо обрисовал задачу, постоянно оглядываясь на врагов, движущихся к лагерю.

— Кавалерия должна прикрыть наш отход. Выдвигайте всадников к краю лагеря со стороны форта. Постройте солдат в шеренгу и атакуйте каждого, кто представляет угрозу. Когда мы доберемся до пролома, отходите — лучники со стен вас прикроют.

Постум обменялся быстрым взглядом со Скрофой и ответил:

— Это безумие. Ты хочешь, чтобы мы погибли.

— С солдатами такое бывает, — холодно ответил Макрон. — И здесь не долбаный диспут, офицеры. Вы получили приказ — выполняйте.

Скрофа развернул лошадь и, пришпорив, погнал к своим солдатам. Постум еще раз взглянул на Макрона и отправился вслед за бывшим командиром.

— Пошли. — Макрон хлопнул Катона по руке и припустил за пехотной колонной, спешащей к форту. Рядом бежали отставшие.

Раздался топот копыт: кавалерия в тучах пыли отправилась на назначенные позиции. Всадники развернули коней и выстроились в шеренгу — эскадроны Скрофы слева от пролома, эскадроны Постума справа, — оставив проход для пехоты. Катон и Макрон догнали последнюю центурию и пошли рядом. Обернувшись, Катон с удивлением заметил, что преследователи-иудеи оказались шагах в пятидесяти, не больше. Бандиты остановились и принялись раскручивать над головой пращи.

— Внимание! — крикнул Катон. — Пращи!

Он остановился и выставил перед собой щит — как раз вовремя, чтобы защитить себя от камня, который, треснув по верхнему краю щита, прокатился по макушке шлема Катона. Другому солдату не повезло — камень попал ему в основание позвоночника. Ноги отнялись, и солдат рухнул ничком, вскрикнув от боли и удивления. Его товарищ остановился и поспешил на помощь.

— Оставь его! — приказал Макрон, отпихнув солдата к колонне. Катон повернулся и побежал догонять колонну, вжав плечи и втянув голову, словно так в него было сложнее попасть. Рядом просвистели камни; на этот раз судьба избавила римлян от новых потерь. Враги приблизились к кавалерийскому заслону, и Макрон крикнул:

— Кавалерия! В атаку!

Скрофа и Постум взмахнули мечами, и хмурые всадники послали лошадей вперед. Иудеи, преследовавшие римлян, остановились, почуяв опасность, и начали отступать. Однако за ними возникла шеренга всадников, рысью надвигавшихся на римскую кавалерию. Парфяне скакали с луками наготове, мечи в ножнах хлопали по бокам лошадей. Люди, оказавшиеся между двумя шеренгами всадников, устремились в сужающийся промежуток, отчаянно пытаясь избежать столкновения. Макрон и Катон продолжали бежать к форту, то и дело оглядываясь. Внезапно Макрон остановился.

— Вот мерзавец! Да что он делает?

Эскадроны Постума отклонились вправо, в сторону от фронта парфян. Постум вытянул руку вперед и прокричал приказ, но Макрон и Катон не могли разобрать слов. Кавалеристы прибавили ходу и поскакали прочь от лагеря, на север. Скрофа натянул поводья, его солдаты остановились шагах в ста от врага. Скрофа повернулся, глядя вслед Постуму и его всадникам.

— Эта тварь бросила нас! — в изумлении воскликнул Макрон.

— Идиот, — пробормотал Катон. — И где он надеется укрыться?

Между пехотой, спешащей в форт, и ордой врагов, стремящихся догнать и уничтожить их, остались только Скрофа и его всадники.

— Плевать! — Макрон повернулся к преследователям. — Теперь нас может спасти только Скрофа.

Глава 30

Скрофа посмотрел на надвигающихся парфян, затем перевел взгляд на Макрона, словно ожидая указаний. Макрон тихо выругался и пробормотал:

— Ты получил приказ. Выполняй.

— Он тоже хочет сбежать, — решил Катон, схватив друга за руку. — Надо идти. Пошли!

— Погоди!

Макрон поднял руку и махнул в сторону врага. Скрофа мгновение помедлил, потом кивнул. Четко отсалютовав Макрону, он взмахнул мечом в сторону парфян и прокричал приказ к атаке. Его солдаты пришпорили лошадей, прижали к себе щиты и, крепко ухватив копья, понеслись на врага. Макрон удивленно покачал головой, а Катон настойчиво потянул его за собой. Два офицера побежали следом за колонной, спешащей к спасительным стенам форта. За спиной слышался топот копыт, который сменился лязгом и звоном мечей, ударами в щит, ржанием испуганных лошадей, дикими боевыми кличами и криками раненых.

Впереди бойцы добрались до пролома и карабкались по залитой кровью насыпи. Пармений, перегнувшись через стену, отчаянно махал руками. Солдаты прибывали, и центурии карабкались вверх обезумевшей толпой, а снизу напирали новые, озабоченно заглядывая через плечи передних. Добравшись до пролома, Катон и Макрон оглянулись: похоже, Скрофа и его солдаты заплатят огромную цену ради спасения товарищей — эскадрон теснили огромные силы парфян. На севере в клубах пыли еле виднелись Постум и его люди. Парфяне преследовали их, решив не дать римлянам уйти, и Катон неожиданно понял, что желает Постуму уцелеть, чтобы враги придумали ему самую страшную смерть.

Солдаты продолжали карабкаться на насыпь.

Если это продлится слишком долго, из кавалеристов не выживет никто, подумал Макрон и с досадой рявкнул:

— Давайте, парни! Пошевеливайтесь!

— Префект! — возбужденно окликнул Макрона Пармений.

— В чем дело?

— Туда, командир! Смотри туда! — Ветеран вытянул руку и ткнул пальцем на юг.

Макрон протолкался через солдат и взобрался повыше, чтобы лучше видеть. Катон тут же оказался рядом, и два офицера начали рассматривать пустыню — там, куда указывал Пармений. Сначала через пыль, поднятую армией Баннуса, трудно было разглядеть то, что привело хладнокровного ветерана в такое оживление. Порыв ветра снес пыль, и за рядами врагов показались люди — сотни людей, верхом на лошадях и верблюдах, скачущих из пустыни на иудеев. Макрон рассмотрел их и ткнул кулаком в воздух.

— Это Симеон! Симеон!

Солдаты рядом с ним обернулись поглядеть и подхватили крик Макрона. Катон, от природы осторожный, внимательно рассматривал приближающихся всадников и не спешил присоединиться к ликованию. С такого расстояния трудно было определить, кто это. Иудеи заметили скачущих на них всадников и разом повернули прочь от форта. Мигом позабыв о погоне за ненавистными римлянами, они бросились спасать свои жизни. Уже рассвело; командиры пытались развернуть своих людей навстречу приближающейся опасности, но местные, из тех, кого Баннус набрал для борьбы с римлянами, бросились бежать через лагерь, инстинктивно направляясь в сторону своих деревень. Только увидев, как в беспорядке отступают враги, Катон разрешил себе поверить, что это Симеон — или, в крайнем случае, какой-то союзник. Солдаты вокруг ликовали и снова бросились к вражескому лагерю. Макрон и Катон спустились с насыпи вслед за ними.

Всадники Скрофы устало поникли в седлах, не понимая, почему парфяне бросились прочь с поля боя, изо всех сил подгоняя скакунов и расталкивая недавних союзников. Когда Макрон добрался до места схватки, он осмотрелся.

— Где Скрофа? — Он повернулся. — Скрофа!

— Там, командир, — показал Катон. Невдалеке, у ног скакуна, лежало избитое тело в богатой красной накидке; на шлеме красовался полумесяц офицера. Рядом лежали два убитых парфянина. Макрон и Катон поспешили к Скрофе и встали рядом на колени, осторожно перевернув его на спину. Скрофа открыл глаза и уставился на склонившихся над ним офицеров.

— Макрон… — тихо сказал он. — Я надеялся, что они и тебя достанут.

— Не дождешься, — улыбнулся Макрон.

Катон перехватил взгляд Макрона и кивнул на бок Скрофы. Сломанный черенок стрелы торчал из груди бывшего префекта, под самым сердцем. Из раны, пенясь, текла кровь. Макрон снова посмотрел на Скрофу.

— Это был настоящий подвиг. Ты спас нас.

— Похоже на то. — Скрофа слабо улыбнулся, и вдруг лицо его перекосило в агонии, потом боль ушла. — Кто бы мог подумать, что я спасу вам жизнь? Нет в мире справедливости.

— Хватит храбриться. Тебе это не идет.

Губы Скрофы искривились в усмешке:

— Что ж, под конец я был хорошим солдатом.

— Да. И я позабочусь, чтобы об этом узнали все.

— Позаботься… Еще одно.

— Что?

— Постум… — Скрофа потянулся и с неожиданной силой вцепился в руку Макрона. — Поклянись, что эта скотина заплатит. За то, что сбежал. За предательство…

— Не волнуйся. Когда я видел его в последний раз, он удирал от десятков парфян. Он не уйдет. А если уйдет и попадется живьем, я позабочусь, чтобы он узнал, что ты думал о нем перед… — Макрон смущенно прервал себя. — Да ты и сам ему скажешь. Когда поправишься.

Скрофа откинулся назад и прошептал:

— Не дождешься…

— Постой! — Катон склонился над умирающим. — Скрофа! Ты сказал «предательство». Какое предательство?

Веки Скрофы дрогнули, тело, сведенное судорогой, изогнулось, мышцы напряглись. Внезапно он расслабился и застыл на песке, бессильно свесив голову набок. Катон схватил его запястье, пытаясь нащупать пульс, но пульса не было.

— Мертв.

Макрон покачал головой.

— Ты знаешь, я и подумать не мог, что он умрет геройской смертью. Для такого поступка нужно мужество. Я ошибался насчет Скрофы.

— Нет, ты был прав. — Катон поднялся на ноги. — Это его искупление. Он знал это. Я понял, когда он отсалютовал тебе. Ему повезло, что появилась возможность совершить подвиг перед смертью.

— Повезло? — Макрон встал. — Странные у тебя представления о везении.

— Возможно.

Катон огляделся. Солдаты рассыпались по лагерю, преследуя иудеев. На сей раз не было нужды торопиться. Враг беспорядочно отступал; дикое торжество римлян и жажда крови были безудержны. Впереди скакали вновь прибывшие всадники, они беспощадно рубили иудейских повстанцев и парфянских пехотинцев.

Небольшая группа всадников направилась к Макрону с Катоном. Впереди скакал Симеон, а когда они подъехали ближе и натянули поводья, Макрон узнал Мурада. Они приветствовали друг друга улыбками. Симеон соскользнул с лошади, схватил Макрона за плечи и расцеловал в обе щеки.

— Префект! Слава Яхве, ты в безопасности! И ты, центурион Катон. — Симеон махнул рукой в сторону всадников, преследующих по пустыне врагов. — Прошу прощения, что не явились раньше, но мы спешили изо всех сил.

— Что это за люди? — спросил Макрон. — Я ждал какой-нибудь подмоги, но не целую же армию, чтоб меня!

— Они работают на караванные картели. Сопровождают караваны. В основном наемники, но воины хорошие.

— Похоже, они получают удовольствие от работы. Как ты сумел набрать стольких?

— Мои друзья замолвили словечко, чтобы отплатить тебе за спасение каравана.

— Да уж, они отплатили сполна, — ответил Макрон. — Теперь нужно найти Баннуса и обязательно взять живым. Его давно пора примерно наказать.

— Баннуса? — Симеон повернулся и показал в сторону дороги на Хешабу. — Несколько всадников ускакали туда, когда мы атаковали. Человек двадцать или тридцать. Возможно, он с ними.

— Еще как возможно, — ответил Макрон. — Я еду за ним.

— Поедем вместе, — предложил Симеон. — Мы знаем дорогу. Ты сам далеко не уедешь. Да и ни один римлянин. Кроме того, у меня с Баннусом свои счеты.

Макрон подумал.

— Хорошо. Но сначала скажи своим людям, что они могут остаться у нас в форте, если пожелают. У нас хватит пищи и воды. Центурион Пармений останется за главного, я велю ему позаботиться о ваших людях. Вдобавок он отпустит заложников — они нам без надобности. Подожди здесь. Катон!

— Слушаю, командир!

— Найди нам двух лошадей, снаряжение и провизию — для погони за Баннусом.

— Слушаю, командир. — Катон смотрел с тревожным выражением.

— В чем дело?

— Меня беспокоит деревня, командир. Та, где спасли меня и Симеона.

— А что такое?

— Симеон сказал, что Баннус отправился в ту сторону. Бандитам придется поить лошадей и искать провизию, прежде чем двинуться дальше. Баннус отчаянный; неизвестно, что он там натворит.

— Ладно, скоро выясним, — трезво рассудил Макрон. — А теперь не будем терять времени.

Он повернулся и зашагал к форту.

Ближе к вечеру друзья подъехали к деревне Хешаба, и у Катона перехватило дыхание. Еще издали они заметили столб дыма, а теперь их взору открылось все селение, накрытое огромным черным облаком. Дома в центре деревни пылали, жители пытались сбить пламя и, выстроившись цепочкой от бассейна до площади, передавали ведра с водой к пожару. Симеон, пораженный ужасом, пришпорил лошадь и помчался галопом, остальные поспешили за ним. Привязав лошадей в оливковой роще, путники выбежали на площадь. В луже крови лежали трупы — все с перерезанным горлом. Симеон отдал несколько приказов своим людям, и они отправились помогать бороться с пожаром. Катон с тревогой огляделся.

— Где Мириам? Я не вижу ее.

Симеон посмотрел вокруг, потом указал на улицу, где в тени сидела женщина, привалившись к стене дома.

— Кажется, это она. Идем.

Женщина рыдала, обхватив голову руками.

Симеон присел перед ней на корточки:

— Мириам!

Она вытерла глаза и посмотрела на него, открыв порез на скуле и синяк на щеке. Она глядела удивленно, непонимающе, потом ясность мысли вернулась к ней. Мириам сглотнула и откашлялась.

— Чем же мы заслужили такое?

— Что случилось? — мягко спросил Симеон, поглаживая ее по руке. — Мириам, что случилось?

Женщина посмотрела на него, ее губы дрогнули.

— Баннус появился с несколькими спутниками. Они потребовали еды и велели отдать немногое золото и серебро, что у нас есть. Когда люди запротестовали, Баннус схватил первую попавшуюся семью и убил их, одного за другим, пока мы не дали ему все, чего он хотел. — Мириам посмотрела на Катона и Макрона. — Он забрал сундучок моего сына… и… увел моего Юсефа.

Лицо Мириам перекосило, и она снова зарыдала. Хрупкое тело содрогалось от горьких всхлипываний. Симеон ласково обнял ее и свободной рукой гладил по волосам.

— Увел Юсефа? — нахмурился Катон. — Зачем ему Юсеф? Это бессмысленно. Если он хочет сбежать, зачем связывать себе руки пленником?

— Не пленником, — еле слышно сказала Мириам. — Заложником. Он узнал тебя, Симеон, когда ты атаковал сегодня утром. Он знает, что ты идешь за ним, и знает, что ты не причинишь никакого вреда Юсефу, потому и взял его с собой.

— Ладно, — сказал Макрон. — Ну, с мальчиком я могу понять, но сундучок? Он тут при чем?

Мириам негромко сказала:

— Баннус заявляет, что именно он продолжает дело Иегошуа. У него было много последователей среди наших людей. Для них очень ценно то, что находится в сундучке.

— Сокровище?

Мириам пожала плечами:

— Можно и так сказать. Сейчас оно в руках Баннуса, и он будет доказывать, что является истинным наследником дела моего сына.

— Что в сундучке? — спросил Макрон у Симеона.

— Не знаю, — ответил Симеон. — Знает только Мириам.

Макрон снова повернулся к женщине:

— Ну?

Она покачала головой, и Макрон нетерпеливо вздохнул:

— Не хочешь — не говори… В любом случае сундучок у Баннуса, у него заложник, и он далеко нас опережает. Ты знаешь, куда он направился?

— Да. — Мириам утерла слезы. — Он велел передать, чтобы Симеон искал его в Петре.

— В Петре? — удивился Катон. — При чем тут Петра? И зачем сообщать нам, куда он отправился?

— Он хочет поговорить с Симеоном. Где-нибудь в безопасном месте.

— В этом есть смысл, — согласился Симеон. — Петра хранит нейтралитет, хотя о моих друзьях этого не скажешь. Когда-то они враждовали с Иудеей, но теперь их беспокоит, что Рим положил глаз на Набатею. Баннус решил, что там ему не грозит опасность, потому что набатейский царь не доверяет Риму.

— Когда они уехали, Мириам? — вмешался Макрон.

— Перед самым полуднем.

— До Петры скакать дня два?

Симеон кивнул:

— Два дня — или меньше, если гнать во весь опор.

— Мы сможем его догнать?

Симеон пожал плечами:

— Попробуем.

— Тогда вперед, мы и так много времени потеряли. — Макрон видел боль в глазах Симеона, утешавшего Мириам, и заметил, как неодобрительно нахмурился Катон. Он повернулся к Мириам и с напускной убедительностью сказал: — Послушай, чем раньше мы отправимся, тем больше у нас шансов вернуть тебе внука — и сундучок.

Мириам схватила Макрона за руку и напряженно взглянула ему в глаза:

— Поклянись, что вернешь мне Юсефа! Поклянись!

— Что? — Макрон с сердитым видом попытался отнять руку, но женщина вцепилась в него с неожиданной силой. — Я не могу поклясться в этом, но сделаю все, что смогу.

— Поклянись! — настаивала Мириам. — Перед лицом Яхве.

— Я понятия не имею о Яхве, — неохотно ответил Макрон. — Если хочешь, могу поклясться Юпитером и Фортуной, если тебе это поможет.

— Хорошо, тогда клянись твоими богами, — согласилась Мириам. — Поклянись, что вернешь мне Юсефа.

— Клянусь, что сделаю все, что смогу, — выбрал промежуточный вариант Макрон и кивнул Катону и Симеону: — Поехали.

Он зашагал к лошадям. Симеон последний раз нежно сжал плечо Мириам и пошел догонять Макрона, приказав своим людям следовать за ним. Катон помедлил. Он был сыт по горло страданиями, которых насмотрелся в этой провинции, сыт тем, что сам помогал их продлевать. Перед внутренним взором мелькнул мальчик, которого Катон убил щитом. Мальчику было столько же, сколько Юсефу. Катон почувствовал, как тяжкий груз навалился на сердце. Что-то необходимо было сделать, что-то доброе — просто чтобы снова почувствовать себя чистым.

— Мириам!

Женщина посмотрела на него.

— Мы найдем его и вернем домой, — сказал Катон. — Обещаю, что не успокоюсь, пока мы не сделаем это.

Глава 31

— Ну и где же твой город? — спросил Макрон, когда они ехали по разбитой дороге между крутыми склонами холмов.

— Там, — Симеон махнул рукой вправо.

Макрон и Катон повернулись к отвесным скалам, вздымавшимся на противоположной стороне долины. За каменной стеной поднимались пики и утесы высоких гор, но не было видно ни одного прохода.

— Камни, камни и снова камни, — проворчал Макрон. — Петра — одним названием все сказано.[4]

Катон устало кивнул. Он был на пределе сил. Отдохнуть не удавалось все дни осады Бушира, потом они безостановочно скакали вдоль горной цепи, окаймляющей долину Иордана, преследуя Баннуса и банду его сторонников — тех, кто выжил после поражения под Буширом. Симеон во главе отряда набатеев вел путников вперед, с хмурым лицом выглядывая по пути малейшие следы Баннуса. С вершины горы над деревней Дана перед путниками раскинулся великолепный вид: горы и холмы внизу, тянущиеся к бесплодной равнине в нижнем течении Иордана. Воздух был так сух и прозрачен, что мельчайшие подробности были видны издалека; с того места, где стояли путники, можно было рассмотреть предгорья на противоположной стороне долины, в сорока или пятидесяти милях. Даже на Макрона величественная красота произвела впечатление. Неожиданно Мурад крикнул и указал в сторону гор дальше к югу. Крохотные черные точки поднимались по далекому хребту, окруженные легким облачком пыли. Симеон прокричал команду, и они снова двинулись в путь, надеясь догнать Баннуса, но беглецы преодолели гребень горы и скрылись из виду.

Люди Симеона скакали до заката — в темноте двигаться было небезопасно — и переночевали на открытом месте; с рассветом они продолжили погоню. Так в палящий полдень через два дня после отъезда из Хешабы путники достигли Петры. Спустившись в долину, ведущую к воротам города, они встретили караван, направляющийся на север: сотни верблюдов, нагруженных товарами, предназначенными любящим роскошь эллинским городам Декаполиса. Симеон, Мурад и остальные обменялись приветствиями с охранниками каравана и остановились поговорить с ними, прежде чем караван продолжил неспешный путь вверх по тропе.

Симеон придержал лошадь рядом с Макроном и Катоном.

— Я спросил их, не появилась ли в Петре вчера или сегодня утром группа странников.

— И? — заинтересовался Макрон.

— Похоже, Баннус пришел на рассвете. Когда караванщики грузили верблюдов, они видели, как несколько всадников входили в Сик. С ними был мальчик и еще несколько парфян. Наверняка Баннус.

— Сик? — спросил Катон. — Что такое Сик?

Симеон улыбнулся.

— Сик — это секретное оружие Петры. Как только мы в него войдем, сразу поймешь.

Они поехали дальше, по дну долины, слыша нарастающий гул голосов, крики ослов и низкий рев верблюдов. Дорога свернула за отрог горы, и путники очутились на огромном открытом пространстве, набитом людьми и животными. Носильщики тащили поклажу: тюки тканей, плотно упакованные ларцы с пряностями, изделия из стекла, заботливо переложенные соломой в плетеных корзинах. Одни караваны снаряжались и отправлялись в города севера; другие, разгруженные, готовились к отправке в торговые порты Аравии за следующей партией ценных товаров. Катон жадно оглядывался. На огромной перевалочной станции Петры толпились странные люди — смуглокожие, узкоглазые, укутанные в шелка, с черными волосами, заплетенными в косы. Катон указал Симеону на этих людей и спросил, кто они.

— Они с самого дальнего Востока — так мне говорили. О них известно немного — только то, что они несметно богаты благодаря золоту и серебру Рима и Греции. Сколько сокровищ проходит через Петру — даже и представить нельзя, Катон. Странно, что вы, римляне, еще не обнищали от такого вымывания вашего богатства.

— Ты никогда не был в Риме?

— Нет, но как-нибудь приеду.

— Тогда ты поймешь, почему Рим может позволить себе роскошь. Нет ничего, что недоступно самым богатым. Их сундуки полны до краев.

— Сейчас — возможно, — задумчиво сказал Симеон. — Но ведь ни одна империя, даже самая богатая, не может баловать себя вечно?

— Не знаю, — признался Катон. — Я об этом не задумывался.

Симеон пожал плечами:

— А мог бы и задуматься.

Симеон отпустил набатейских наемников, и друзья поехали дальше по перевалочной станции, пока не добрались до широкой дороги, ведущей к утесам. Вымощенная дорога была чуть выпуклой, с дренажными канавами с обеих сторон. На дороге царило оживление: носильщики, купцы, наемники — вроде тех, что сопровождали Симеона и Мурада. С обеих сторон дороги виднелись искусно вырезанные в скалах гробницы. Дорога обогнула большой утес и подошла к небольшим, но крепким с виду воротам, за которыми высились отвесные скалы — красные с темными и светлыми полосками наслоений. В скалах открывалась расщелина, ведущая в глубь гор. Катон повернулся к римлянам.

— Вот это, друзья мои, и есть Сик.

Ворота охранял десяток часовых в богатых накидках и чешуйчатых доспехах, ярко блестевших в лучах солнца. Перед воротами столпились путники, ожидающие очереди заплатить пошлину за вход; навстречу из ворот выливался нескончаемый поток людей. Симеон объяснил, что нужно спешиться, и повел центурионов к очереди. Толпа медленно продвигалась вперед, и вот Симеон оказался перед столом у самого входа. Улыбающийся самодовольный чиновник приветствовал его по-арамейски.

Симеон объяснил, сколько человек идет с ним, и чиновник быстро защелкал костяшками абака, подсчитывая пошлину. Симеон достал кошель и передал несколько серебряных монет. Чиновник опустил деньги в щель на крышке сундучка на краю стола и собрался пропустить прибывших, но, заметив Макрона и Катона, подозрительно прищурился. Он остановил Симеона и строгим тоном задал ему несколько вопросов. Симеон старался отвечать как можно спокойнее, но чиновник раздраженно подозвал стражников.

Макрон шагнул к столу:

— В чем дело?

— Наш друг, похоже, не хочет вас пускать. Сегодня утром в группе, пытавшейся войти в Петру, были несколько парфян. Теперь вот два римлянина. Он хочет знать, почему представители великих держав внезапно пожелали посетить Петру.

— Но мы не представители. Мы просто выслеживаем Баннуса. Объясни ему.

— Я объяснял. Я сказал, что у меня тут дом, а вы мои гости. Он не поверил. Говорит, что должен задержать вас и сообщить во дворец.

— Задержать? То есть арестовать? — нахмурился Макрон. — Это вряд ли.

От ворот подошли шесть стражников; рука Макрона скользнула к мечу, но Катон нажал на эфес.

— Макрон, это не поможет. Пожалуйста, не стоит устраивать тут беспорядки.

— Чушь!

— Иначе мы не возьмем в плен Баннуса и не вернем Юсефа.

Макрон оглянулся на стражников и со вздохом, полным возмущения и досады, ответил:

— Ладно.

Стража остановилась у стола. Командир осторожно приблизился к римлянам и жестом указал на их мечи. Катон и Макрон с неохотой отдали оружие, и командир стражников указал на вход в Сик.

Катон повернулся к Симеону:

— Куда нас ведут?

— В темницу под царским дворцом. Не беспокойтесь, я похлопочу, чтобы вас выпустили как можно быстрее.

— Хорошо бы, — холодно сказал Макрон. — Если это тебя не затруднит.

Командир стражи снова что-то сказал и настойчиво ткнул пальцем в сторону Сика. Катон встал между стражниками, Макрон, чуть поколебавшись, последовал его примеру, и группа двинулась вперед. Пройдя в ворота, они оказались в узком проходе — между его стенами могли бы одновременно протиснуться лишь несколько человек. Над головами, в скалах, виднелась узенькая серебристая полоска открытого неба, а иногда утесы накрывали проход тенью. Рядом с вымощенной дорогой был проложен канал, чтобы избежать затопления. Встречным приходилось прижиматься к стене, чтобы пропустить стражу и римлян по извилистой дороге в город.

— Вот почему Помпею не удалось прижать набатеев к ногтю, — тихо сказал Катон. — Если это единственный путь в Петру, то небольшой отряд может сдерживать целую армию сколько угодно.

— Должен быть другой вход, — ответил Макрон. — Тропинка через горы или что-то подобное. Наверняка.

— А может, и нет. Набатея отражала всех завоевателей, проходивших по этим местам. — Катон с интересом посмотрел вверх, на скалы. — Уже чудо, что и этот проход кто-то нашел.

Они повернули за угол; прямо перед ними узкая расщелина прорезала скалы сверху донизу. Напротив выхода из расщелины высилось громадное строение — храм с массивными колоннами. Подойдя ближе, Катон понял, что храм не строили, а вытесали из цельной скалы.

— Ты только взгляни! — с восхищением проговорил Макрон, рассматривая храм, алеющий в косых лучах солнца.

Покинув Сик, путники оказались в узком каньоне, вымощенном камнем и уставленном торговыми лавками и скамьями ростовщиков, как в любом большом городе империи. Только тут вокруг рынка не было храмов — лишь красные скалы. Стража провела римлян через рыночную площадь, за один угол — и там наконец перед ними открылась Петра. Огромные усыпальницы, вытесанные в скалах, обрамляли широкую главную дорогу, ведущую в сердце окруженного горами города. Вдоль дороги тянулись торговые лавки, а впереди, над вершиной невысокой горы, возвышалось скопище поразительных дворцов и храмов. Улица вдоль гробниц кончилась, скалы разошлись, и стал виден весь город: дома и улицы, покрывавшие пологие склоны, водоем в центре Петры. Стражники и арестованные шли по широкой прямой улице, с колоннами по обе стороны, пока не добрались до широкой лестницы, поднимающейся на холм справа, где высился дворец царей Набатеи. Поднявшись по ступенькам, они прошли мимо окованных медью дверей парадного входа к маленькой, неприметной дверце сбоку. Оттуда лестница уходила вниз, под дворец. Освещенный факелами туннель повернул назад, в сторону улицы, по которой они пришли. В конце туннеля оказался ряд клеток с маленькими зарешеченными оконцами, глядящими на улицу; в клетках, утопая в нечистотах, томились несчастные узники, ожидая суда или отбывая наказание.

Катон пихнул локтем Макрона:

— Смотри!

Макрон взглянул в сторону предпоследней клетки. За решеткой, прислонившись к стене, сидели те самые парфяне, которые недавно осаждали форт Бушир. Парфяне проводили взглядами вновь прибывших, которых провели к соседней клетке. Командир стражников закрыл дверь, задвинул засов, и стража удалилась.

Макрон взобрался на лавку под окном и приник к решетке. На улице люди шли мимо, не обращая внимания на узника, глядевшего на них из сумрачного подземелья дворца.

— Немногого добились, — хмуро сказал Макрон.

— Симеон разберется. Он сделает так, чтобы нас освободили.

— Меня радует, что ты в нем уверен.

Катон уселся у стены и почувствовал, как наваливается сон — набухшие веки опускались сами собой. Однако замечание Макрона его задело.

— Уверен? Пожалуй, да. Похоже, он знает, что делает. Именно благодаря ему удалось разбить Баннуса при Бушире, не забыл?

— Это верно, — спокойно ответил Макрон, продолжая глядеть через решетку. — Очень надеюсь, что он вытащит нас из этого нужника.

— Живописно, — пробормотал Катон и, окончательно сдавшись усталости, уронил подбородок на грудь и уснул.

Чья-то рука схватила его за плечо и крепко тряхнула. Катон отмахнулся:

— Не мешай. Отстань, Макрон.

Его снова встряхнули, на этот раз сильнее; Катон с трудом открыл глаза. Мурад улыбнулся Катону и сказал что-то на своем языке, насмешливо погрозив пальцем молодому римскому офицеру. За спиной Мурада стоял Макрон.

— В чем дело? — спросил Катон.

— Похоже, Симеон прислал нам кое-что полезное.

На полу лежал сверток одежды и стояла корзинка с мясом и хлебом. Мурад с улыбкой показал на еду, потом на рот.

— Хорошо! Кушать. Кушать.

Катон кивнул:

— Смысл я понял, спасибо.

Он неуклюже поднялся и почесал поясницу и ягодицы, ноющие после двух дней, проведенных в седле. Стемнело, и клетку освещали три фитиля масляной лампы на полу у двери. Макрон присел на корточки, оторвал кусок хлеба и запихнул в рот. Не прекращая жевать, он махнул в сторону вощеной таблички, лежащей на свертке с одеждой:

— Он и записку нам прислал.

— И что в ней?

Макрон начал объяснять, но мешал набитый рот.

— Сам читай, — с трудом выговорил центурион и бросил табличку приятелю.

Подобрав табличку, Катон начал читать. Симеон встретился с управляющим царского двора, чтобы объяснить ситуацию и потребовать освобождения римлян. К сожалению, Баннус его опередил и сообщил управляющему, что римляне — шпионы, посланные разведать оборону Петры. Симеон заявил, что римляне не имеют к этому отношения. Так что управляющий решил выслушать обе стороны прямо с утра. Симеон прислал римлянам смену одежды и местные ароматные масла и заплатил стражникам, чтобы узникам дали воду — умыться и предстать перед управляющим в приличном виде. В завершение Симеон написал, что все еще пытается узнать, где остановился Баннус, в безопасности ли Юсеф и у Баннуса ли сундучок.

Катон опустил табличку и оглядел себя. Кожа, вычерненная перед атакой на вражеский лагерь, все еще была в пятнах от пепла. От пота, пролитого за два дня скачки под палящим солнцем, пыль налипла на кожу, забив поры. Взглянув на Макрона, Катон увидел, что его друг в таком же беспорядке. Мурад показал на кадку в углу клетки и изобразил руками, как умываются.

Катон кивнул и принялся расшнуровывать сапоги.

— Который час?

— Не имею понятия, — признался Макрон. — Я уснул вслед за тобой. А проснулся, только когда Мурада пустили в клетку.

Сняв сапоги, Катон взялся за край туники. Мурад пробормотал что-то и, быстро отпрянув, постучал в дверь. Засов сдвинулся в сторону, на пороге возник стражник. Мурад помахал римлянам рукой и вышел. Стражник захлопнул за ним дверь и задвинул засов.

Макрон хохотнул.

— Кажется, у них тут не принято выставлять напоказ обнаженную плоть. Я на улице уже обратил внимание. Не понимаю, как можно носить столько одежды в такую жару.

Раздевшись догола, Катон подошел к кадке и обнаружил на дне щетку. Хорошенько умывшись и вытершись, он стал смотреть, какую одежду принес Мурад. Для каждого была припасена легкая льняная туника, свободная накидка из какой-то богатой ткани — Катон такой раньше не встречал — и по паре легких сандалий.

— Замечательно, — пробормотал Катон и начал одеваться.

Макрон в свою очередь помылся у кадки и с подозрением осмотрел одежду.

— Я бы лучше надел свою армейскую тунику.

— Она грязная, рваная и воняет лошадиным потом.

— Ну и что?

— Вряд ли это понравится царскому управляющему, о котором говорит Симеон. Кроме того, — Катон поднял руки, так что складки ткани заструились по его стройной фигуре, — это очень удобная одежда. Правда удобная. Вот увидишь.

— Ха! — Макрон фыркнул. — Ты похож на первоклассную шлюху.

— Серьезно? — Катон лукаво улыбнулся. — Погоди, пока я попробую это ароматное масло.

Когда солнце выглянуло из-за гор, окружавших город, стражники пришли за Макроном и Катоном. Чистая одежда, предоставленная Макрону, сидела на нем нелепо, накидка неуклюже свисала с широких плеч, складки торчали над армейским ремнем, свободно болтающимся на талии. Макрон отказался воспользоваться хоть каплей ароматного масла из богато украшенного флакона, который Мурад аккуратно положил рядом с одеждой.

— Я не собираюсь вонять, как двухсестерциевый мальчик! — кипятился Макрон.

Катон пытался спорить:

— Вот в Риме…

— Да в том-то и дело, чтоб тебя! Мы не в Риме. Там я бы и не подумал участвовать в этой ерунде с переодеванием.

— Макрон, от этого много зависит. Не говоря уж о том, чтобы нам выбраться из этой клетки. Здесь мы ничего не сможем предпринять. Нужно произвести хорошее впечатление на местные власти. Так что приведи в порядок одежду. И если не собираешься пользоваться маслом, то лучше держись от управляющего с подветренной стороны.

— Ха-ха, чтоб ему, — буркнул Макрон, но начал заправлять складки незнакомой одежды. Когда дело дошло до сандалий, Макрон поразился, обнаружив, как они удобны по сравнению с жесткими армейскими сапогами, к которым он так привык. Впрочем, Катону он признаваться в этом не стал.

— Хорошо. Я готов. Пошли.

Их повели к тоннелю. Проходя мимо парфян, все еще сидящих в соседней клетке, Макрон подмигнул.

— Наслаждайтесь гостеприимством, парни.

— И зачем это? — спросил Катон. — Они тебя не понимают.

— Я здесь, в чистой одежде, а они застряли в грязной темной клетке. Чего ж тут понимать? — улыбнулся Макрон.

Управляющий принял их в своих палатах — рядом с царскими. В огромном зале колонны взметнулись к потолку, украшенному золотыми геометрическими узорами. Невысокий помост с богато украшенным креслом и столиком находился в конце зала; свет проникал через высокие окна со ставнями. В углу птица в клетке без устали выводила прекрасную, но печальную песню. Стражник показал, что им нужно встать перед помостом, повернулся и ушел, закрыв за собой дверь.

— Интересно, и что теперь? — тихо сказал Катон.

Они немного постояли в молчании, ожидая появления царского управляющего со свитой, но никто не шел; неумолчная песня птицы эхом отдавалась от стен. Макрона охватило желание свернуть пичуге шею и насадить тушку на вертел. К счастью для птички, двери внезапно распахнулись, и в комнату вошел Симеон. При виде двух римлян он улыбнулся.

— Ну вот, теперь вы больше похожи на приличных людей. — Он быстро оглядел Макрона. — Или меньше похожи на варваров.

— Что тут происходит? — спросил Макрон. — Мы ждем уже целую вечность. Где этот проклятый управляющий?

— Он беседует со своими советниками. Появление Баннуса, а потом ваше вызвало затруднения для набатеев.

— С чего бы это?

Симеон огляделся и продолжил, понизив голос:

— Один из парфян, пришедших в город с Баннусом, утверждает, что он принц царского дома. Если набатеи продолжат держать его взаперти, они рискуют оскорбить Парфию. Ходят слухи, что парфянские войска собираются на сирийской границе Рима. Если разразится война между Римом и Парфией и парфяне победят, то Набатее ни к чему портить отношения с ними. С другой стороны, Баннус и его парфянский приятель виновны в разжигании бунта в Иудее. Если набатеи отпустят парфянского принца и его приятеля Баннуса, то рискуют оскорбить Рим. — Симеон помолчал, давая римлянам время осмыслить сказанное. — В этом суть затруднений. Сейчас они пытаются проверить, правду ли говорит парфянин.

— Это может затянуться на недели.

— Вряд ли. Парфия недавно прислала посла к царю Набатеи. Они сейчас в его дворце на Красном море. Управляющий послал сообщение царю и попросил вернуться вместе с послом в Петру.

— Сколько понадобится времени? — спросил Макрон.

— Несколько дней.

Префект с досадой сжал губы.

— Я не собираюсь столько времени торчать в этой гнусной клетке. Так и передай своему проклятому управляющему.

Послышался звук шагов, и Симеон оглянулся.

— Думаю, ты сам ему сможешь сказать.

Двери распахнулись, и в зал вошел высокий худой человек в богатом наряде. Свита царского управляющего — служители и советники — заняли места вокруг помоста. Управляющий не обращал внимания на Симеона и двух римлян, пока не уселся в кресло. Тогда он взглянул на них и улыбнулся фальшивой улыбкой политика.

— Извините за негостеприимную встречу.

По-гречески он говорил чисто и свободно. Лучше, чем многие греки, решил Катон.

— Симеон обратился ко мне с предложением отпустить вас на его попечение, пока вы будете в Петре, — сказал управляющий. — Я согласен, но на следующих условиях: во-первых, вы дадите клятву, что не попытаетесь покинуть город; во-вторых, вы ограничите ваши передвижения центром Петры и не будете пытаться разведать нашу оборону; в-третьих, вы не будете искать встречи с Баннусом и его парфянскими союзниками. Если увидите их на улице — не обращаете внимания. Любое нарушение перечисленных условий приведет к вашей немедленной реинкарцерации.

— Реинка… что? — спросил вполголоса Макрон у Катона.

— Бросят нас обратно в клетку.

— А!

Управляющий посмотрел на римлян:

— Вы готовы принять эти условия?

— Да, господин, — кивнул Макрон.

— Очень хорошо. Ты даешь клятву выполнять эти условия?

— Клянусь.

— А твой друг?

— Клянусь, — ответил Катон.

— Хорошо. Тогда решено. Баннус и парфянский принц дали ту же клятву, так что ни с вами, ни с ними хлопот не будет, пока вы под нашей юрисдикцией.

Смысл заявления был очевиден, и римские офицеры согласно кивнули.

— Ну что ж, — продолжил управляющий, — о чем же Рим хотел бы попросить Набатейское царство в данной ситуации?

Макрон нахмурился, пытаясь постичь, о чем речь. К счастью, Катон прекрасно владел греческим и ответил от имени обоих:

— Мы хотим безопасного возвращения мальчика, взятого в заложники Баннусом. Мы хотим вернуть сундучок, который принадлежит семье мальчика, и мы хотим получить Баннуса.

— А что насчет парфянского принца?

Катон вопросительно взглянул на Макрона. Тот замялся и поднял палец.

— Подожди, господин. — Повернувшись к Катону, он прошептал: — Что думаешь? Дать уйти парфянской твари?

— Вряд ли мы сможем что-то сделать, — ответил Катон, бросив взгляд на управляющего, которого явно позабавила неформальная просьба Макрона о перерыве. — Ты слышал, что сказал Симеон. Набатея не захочет оскорблять Парфию. Сомневаюсь, что император захочет дать Парфии повод для жалоб против Рима. Придется плюнуть на наши требования выдать парфянина, лучше бросить все силы на Баннуса.

Макрон задумался. Предложение было разумным, хотя очень не хотелось отказываться от морального права на месть парфянам, на чьей совести была смерть стольких бойцов Второй Иллирийской. Он проглотил гнев и повернулся к управляющему:

— Мы не заявляем требований по парфянину.

Лица набатейских чиновников просветлели. Управляющий подозвал стражника и обратился к нему на своем языке. Стражник поклонился и, отворив боковую дверь, поманил кого-то в зал. Через мгновение в дверном проеме появился Баннус. Он обвел взглядом зал без всякого выражения на лице, но тут увидел Симеона и двух римлян. Его глаза прищурились, выдавая бешеную ненависть. Управляющий велел ему встать сбоку от помоста, подальше от врагов.

— Баннус, — начал он. — Представители Рима требуют, чтобы тебя отдали им.

— Нет! — воскликнул Баннус. — Ты не посмеешь предать меня. Я пришел сюда просить убежища. Так Набатея встречает гостей?

— Не помню, чтобы отправлял тебе приглашение, — ответил управляющий, фальшиво улыбаясь. — Ты тут не гость.

— Все равно, я прошу тебя об убежище, о защите от общего врага.

— От врага?

— Я говорю о Риме.

— Мы не воюем с Римом. Римляне нам не враги.

— Это покамест. Рим не просто царство, а зараза. Римляне никогда не перестанут желать чужих земель. Если им понадобилось превратить мою нищую страну в провинцию своей империи, то как, по-твоему, они будут смотреть на богатство Набатеи?

Управляющий не ответил. Он быстро взглянул на Катона и Макрона и снова повернулся к Баннусу.

— Какие у тебя доказательства, что Рим замышляет что-то против Набатеи?

— Доказательства? — Баннус улыбнулся. — Вся их история — доказательство. Не было такого, чтобы, завоевав новую землю, римляне не начали заглядывать за ее границы — кого еще можно завоевать. Их аппетит ненасытен. Только когда народы, которые еще не впряжены в ярмо Рима, поймут общую опасность, мы освободимся от римской тирании. Если ты отдашь меня римлянам, ты предашь всех, кто бросил вызов Риму, и тех, кто в конце концов должен будет бросить вызов Риму.

— Ты, конечно, говоришь о Набатейском царстве.

— Да.

Свита царского управляющего обменялась хмурыми взглядами. Управляющий спокойно смотрел на иудея, обдумывая сказанное. Насупив брови, он обратился к Макрону и Катону:

— Кто будет говорить от вас?

Макрон повернулся к Катону и вполголоса сказал:

— Мне не хватит моего греческого. Говори ты. Но только осторожно. Говори правду и не пытайся умничать. Нам нужен только Баннус, мальчик и сундучок женщины.

Макрон повернулся к управляющему:

— Мой друг Катон будет говорить от нас.

Катон прошипел:

— Макрон, ты уверен?

— Вполне. Давай.

Царский управляющий уставился на Катона.

— Правда ли это? Рим хочет завоевать наше царство?

Катон почувствовал, как колотится в груди сердце. От страха он не сразу сумел ответить. Как осмелиться на такое? Он младший офицер, хотя и с поручением от императорского секретаря, Нарцисса. Катон не мог отмести обвинения Баннуса, поскольку не знал размаха имперской политики.

— Господин, — нерешительно начал Катон. — Я простой солдат. Я не могу знать, чего мои хозяева в Риме хотят в этих землях. Я знаю только, что Иудея — провинция Рима и подчиняется римскому праву, а этот человек, Баннус, — разбойник, который пытается поднять восстание против нас. Так что он обычный преступник, и все, чего хотим мой префект и я, — это возможность предать его справедливому суду.

— Справедливому! — Баннус горько рассмеялся. — Какой справедливости я дождусь в руках Рима? Вы распнете меня на кресте при первой возможности, как вы поступили с Иегошуа и другими, кто возглавлял сопротивление Риму.

Катон не ответил на выпад, который был правдой. Он решил пойти другим путем.

— Как я сказал, мне неизвестны планы императора в отношении всей империи, однако если царство предлагает защиту или любую другую помощь врагу Рима, такому как Баннус, то я уверен, что император не будет расположен к этому царству. Тем более что такие, как Баннус, представляют постоянную опасность стабильности римской провинции Иудеи, пока им дозволено жить… на самой границе провинции.

Управляющий понял укол в последних словах Катона и кивнул, сцепив пальцы и обдумывая ситуацию. Баннус посмотрел на него, стараясь скрыть отчаяние.

— Прежде чем решишь отдать меня в руки этих римских подонков, должен сказать, что я не бандит. Не преступник. Я заключил договор с Парфией. Именно поэтому их принц служит под моим началом.

— Бред! — рявкнул Макрон.

Слово эхом разнеслось по залу, и Катон сжался. Его друг ткнул пальцем в сторону Баннуса и сердито продолжил:

— Как ты можешь заключать договоры с Парфией? Ты никто, ты просто преступник!

— Я не преступник, — ответил Баннус неожиданно спокойным, почти безмятежным голосом. — Я — законно помазанный царь моего народа. Я — мессия.

— Богохульник! — прошипел Симеон. — Как ты смеешь?

Он сделал несколько шагов к Баннусу, прежде чем управляющий поспешно подал знак стражникам, которые, обнажив мечи, встали между врагами. Симеону пришлось остановиться; тяжело дыша и сверкая глазами, он заставил себя остыть и поднял руки, показывая, что успокоился.

— Прошу простить меня, господин. Этот человек, который ползает ниже брюха змеи, оскорбляет такими заявлениями религию моего народа.

— Правда? — улыбнулся Баннус. — А разве наш друг Иегошуа не объявил себя мессией? Или это сделал кто-то другой от его имени?

Симеон побагровел и сжал кулаки так, что костяшки побелели.

— Теперь я претендую на этот титул, — продолжил Баннус. — И как вождь моего народа, вполне могу заключать договоры с Парфией. Со своей стороны, они признают меня правителем союзного народа. Так обстоят дела, и вряд ли Парфия одобрит, если меня отдадут этим жалким посыльным из крохотного аванпоста на границе их империи.

— Жалкий посыльный? — взвился Макрон. — Я? Ну, гаденыш! Да я его!..

— Хватит! — крикнул царский управляющий. — Тихо!

Голос эхом прокатился по залу — и только птичка продолжала свою бесконечную и неизменную мелодию. Управляющий взглянул на птичью клетку и пробормотал что-то своему советнику; тот деликатно проскользнул в угол зала, поднял клетку и торопливо вынес вон из зала. Макрон вздохнул с облегчением.

Управляющий сел в кресло.

— Я не смогу решить это дело. Оно выходит за пределы моих полномочий. Я передам вопрос Его Величеству, сообщу ему все подробности по его возвращении в Петру. Обе стороны связаны своими клятвами, и я утверждаю освобождение двух римлян на поруки Симеона. Парфянские пленники также будут отпущены, как только дадут свою клятву. Царский суд соберется для вынесения решения по этому делу после возвращения Его Величества. Слушание закрыто. Господа, вы свободны.

Глава 32

Симеон отвел их к себе домой, по другую сторону горы от дворца. Жилище было скромным, как у большинства набатеев, зарабатывающих на сопровождении караванов. Простая дверь вела в атриум, через который можно было попасть во внутренний дворик. В жилые комнаты на первом этаже входили со двора, а наверх, в спальни, поднимались по узкой лесенке. Прислуживал Симеону пожилой раб по имени Базим — он управлял домом и готовил хозяину, когда тот возвращался в Петру из странствий.

— Не слишком большой, — сказал Симеон, показывая гостям дом, — но мне хватает; и именно его я зову родным домом. Пойдемте, Базим приготовил вам комнату. Полагаю, вас утомило путешествие, а ночь в клетке вряд ли освежила.

— Спасибо, — сказал Катон. — Я с удовольствием.

— Тогда отдыхайте. Поговорим вечером, за ужином. Если что-то понадобится, позовите Базима. Мне пора идти.

— Что-то случилось?

— Да, есть кое-какие безотлагательные дела. Нужно поговорить с Мурадом и с караванными картелями. Потребуется почти целый день.

— Что ж, до встречи, — сказал Макрон.

Симеон улыбнулся и направился к выходу. Когда дверь за ним закрылась, Макрон от души зевнул и выгнул спину.

— Я просто валюсь с ног. Базим!

Раб, шаркая подошвами, появился из маленькой комнаты в конце зала.

— Слушаю, хозяин!

— По-гречески говоришь?

— Конечно, хозяин.

— Молодец. Проводи меня в комнату, которую ты приготовил.

— Да, хозяин. Сюда. — Раб провел их через двор, свернул в узкий проход, и они оказались в огороженном садике. Вьюнки взбирались по шпалерам, накрывавшим половину сада, и создавали тень и прохладу. В углу располагалась большая комната с двумя простыми кроватями вдоль стен. Ухо Макрона уловило звук текущей воды, и римлянин удивленно огляделся.

— Там фонтан.

Макрон пересек сад и остановился перед маленьким бассейном, в который из пасти бронзового льва на стене извергалась тонкая струйка воды. Префект опустил руки в воду и ощутил на коже прохладный поток. С тех пор как они с Катоном высадились в Кесарии, вода оставалась такой бесценной роскошью, что увидеть фонтан здесь, в доме Симеона, казалось настоящим чудом.

— Мой хозяин подумал, что вам захочется отдохнуть там, где слышен звук бегущей воды, — объяснил Базим.

Макрон улыбнулся.

— Он правильно подумал. Огромное ему спасибо.

Макрон подставил голову под струю воды и встряхнулся, разбрызгивая капельки по залитым солнцем плиткам двора. На мгновение он перенесся в детство, в долгие летние дни, когда он плавал с друзьями в маленькой речушке, впадавшей в Тибр. Потом воспоминание ушло, и осталось только ощущение безмерной усталости. Макрон тяжело прошаркал к комнате, которую приготовил Базим.

— Эй, Катон! Ты куда запропастился?

Катон крепко спал, не сняв подаренную накидку; голова покоилась на валике ложа. Макрон улыбнулся: боевой товарищ опередил его, поторопившись уснуть, чтобы не слышать храпа приятеля. Скинув сандалии, Макрон заметил, что Катон даже не разулся. Чуть помедлив, Макрон склонился над другом, осторожно стянул с его ног сандалии и опустил их на пол. Потом улегся на свою постель и улыбнулся от удовольствия, ощутив пухлый матрас. Неподалеку приятно журчала вода, лучи солнца пробивались через листву на шпалерах. Макрон закрыл глаза. Он пролежал бы так несколько дней и вдруг понял, что совсем не против, чтобы царь Набатеи не слишком торопился возвращаться в столицу.

Тут его мысли вернулись к причине их появления в Петре, и Макрон приуныл. Где-то в городе затаился Баннус и его парфянские приятели. Что бы ни решил по возвращении царь, от расплаты враги не уйдут, поклялся про себя Макрон. Баннусу нельзя позволить жить и готовить новые бунты в несчастной, истерзанной провинции Иудея.

Дни тянулись медленно. Катон с Макроном страдали от ограничений на передвижение по городу. Катона очаровали невиданные усыпальницы и огромные храмы, искусно высеченные в скалах. Днем он ходил по рынку и восторгался неимоверным количеством роскошных товаров, едва ли уступающих богатствам Рима. В библиотеке Катон отыскал коллекцию подробных карт земель, о которых не слышал ни один римлянин. Макрон же ограничивался дегустацией блюд и вин и отсыпался в прохладном саду Симеона. Вскоре Симеон сообщил, что разузнал, где проживают Баннус и парфяне. Богатый купец предложил им свой дом на другом конце города. Купец недолюбливал римлян, как и многие набатеи, с тревогой следившие за ростом империи.

Однажды вечером, когда Катон прогуливался неподалеку от храма перед широким форумом Петры, на него из-за колоннады чуть не налетел Баннус. Оба остановились и начали извиняться, но тут глаза их встретились, и слова замерли на губах. Повисло напряженное молчание, и Баннус собрался уходить.

— Погоди! — сказал Катон. — Мне надо с тобой поговорить.

Баннус прошел еще несколько шагов, потом остановился и обернулся.

— Ты не забыл условия и клятву, которую мы дали царскому управляющему?

— Не забыл. Мы клялись не драться. Я хочу только поговорить.

— Поговорить? — Баннус улыбнулся. — О чем? О погоде? О ценах на зерно? О выходе Рима из Иудеи?

Катон не обратил внимания на издевку и показал на винную лавку на другой стороне форума.

— Пойдем туда, чтобы нас не увидели вместе люди управляющего.

Они молча дошли до лавки и сели на табуреты у стола.

— Угощаю, — сказал Баннус и заказал кувшин вина, потом снова повернулся к Катону: — Ну, говори.

— Твой бунт кончился. Твоя армия разбита, а выжившие вернулись по своим деревням.

— На этот раз я проиграл, — признал Баннус. — Но будет новое восстание. Пока присутствие римлян отравляет нашу землю, восстания будут всегда.

Катон приуныл.

— Тебе не одолеть Рим. Твои люди не ровня легионерам, ты должен это понимать.

— Поэтому я и заключил договор с Парфией, — улыбнулся Баннус. — Думаю, даже римлянин слышал, что случилось с армией Красса при Каррах. Или об этом ваши историки не упоминают?

— Упоминают.

— Тогда тебе известно, что Парфия — серьезный соперник Риму на Востоке.

— Возможно. Но если парфяне победят, неужели ты веришь, что они позволят Иудее стать независимым государством, что бы они сейчас ни обещали?

Баннус пожал плечами:

— Если они попытаются подчинить нас своим законам, мы восстанем против них, как восстали против Рима.

— И снова будете разбиты. — Катон покачал головой. — Разве непонятно? Иудея обречена быть под пятой той или иной империи. Как многие другие страны, которые нашли свое место в нашем мире и вполне процветают. Почему это невозможно для Иудеи?

— Ты слишком много времени провел в компании этого предателя, Симеона, — поморщился Баннус. — Если получилось в других провинциях, это не значит, что можно вводить свои законы у нас. Мы другие, и мы хотим вернуть нашу независимость, иначе мира не будет.

Катон молча смотрел на Баннуса, чувствуя боль отчаяния. Баннус — фанатик. Такие не слушают разумных доводов. Лучше сменить тему.

— Хорошо. Я понимаю твою позицию. Однако на создание новой армии понадобится время. Так зачем тебе удерживать мальчика, Юсефа? Он тебе пригодился, но больше тебе не нужен заложник.

— Юсеф останется со мной.

— Зачем?

— Он сын основателя нашего движения и должен знать о своем наследстве. Со временем он станет моим заместителем. С ним и с реликвиями его отца я сумею вернуть тех, кто сбился с истинного пути.

— Ты говоришь о Мириам и ее людях?

— О них и о других подобных общинах во всех городах восточного мира. Сейчас они колеблются. Мириам и предатели вроде Симеона извратили послание Иегошуа, говоря его последователям, что вооруженное сопротивление бесполезно, что побеждать врагов нужно мирными средствами. Что нужно верить в будущее. — Баннус уставился на Катона. — Скажи мне, римлянин, что может сделать вера, чего не может сила? Свобода приходит на острие меча. Вот моя вера. Так же считал и Иегошуа, пока не ослабел в тяжелый момент. Эту веру предали Мириам, Симеон и их последователи. Этой вере я обучу Юсефа, и однажды он поскачет рядом со мной во главе нашей армии — тогда мы освободим Иерусалим. Только так мы осуществим мечту Иегошуа.

— А мессией, естественно, будешь ты.

— Конечно. Я принял этот титул от Иегошуа.

Катон вдруг осознал, что было сказано только что, и нахмурился.

— Когда ты сказал «пока не ослабел» — что ты имел в виду?

— А… — Баннус нагнулся вперед и улыбнулся. — Спроси твоего приятеля Симеона о том, как все кончилось… Прошу извинить меня, но я не вижу смысла продолжать нашу беседу. Если встретимся еще раз, римлянин, я убью тебя.

Баннус поднялся и, покинув винную лавку, пересек форум и свернул в боковую улицу. Усталое отчаяние свинцовой тяжестью легло на сердце Катона: он так надеялся убедить Баннуса отпустить Юсефа! Однако теперь все зависело от решения царя Набатеи.

Вечером, за ужином, Катон не находил себе места. Весь день он размышлял над словами Баннуса о Симеоне и решил во что бы то ни стало выяснить, в чем причина ненависти между этими людьми. Базим убрал блюдо из-под мансафа и принес кувшин подогретого вина с пряностями. Все трое сидели молча, разглядывая звезды, ярко сиявшие на чистом небе. Полная луна висела над темным утесом, возвышающимся над царским дворцом.

Тут раздался глухой стук в дверь, Базим медленно пошел ответить. Вскоре он принес хозяину складную вощеную табличку. Симеон раскрыл ее и пробежал глазами текст.

— Это от управляющего. Царь вернулся в Петру на закате. Сейчас он беседует с управляющим и его советниками. О его решении нам сообщат утром.

— Хорошо! — Макрон стукнул кулаком по подушке на сиденье. — Мы получим эту тварь Баннуса и решим все раз и навсегда.

Симеон взглянул на него:

— Похоже, ты уверен, что царь решит в твою пользу.

— Отчего же мне не быть уверенным? Царь больше опасается Рима, чем Парфии.

— Возможно, это и так, префект, но умоляю, не говори такого в Петре. Меньше всего нам сейчас нужно, чтобы кто-нибудь устроил антиримскую истерию.

Макрон притих и отпил вина.

— Просто сказал как есть.

Симеон рассмеялся.

— Вот поэтому ты законченный солдат, а не дипломат.

— И рад этому до усрачки! — Макрон поднял стакан. — Лучше честный боец, чем боец с честью.

— Да это новый афоризм! — Симеон захлопал в ладоши.

— Я сегодня говорил с Баннусом, — заявил Катон.

Макрон и Симеон, перестав улыбаться, повернулись к Катону. Макрон первым пришел в себя.

— За каким хреном тебе это понадобилось? Хочешь, чтобы нас снова бросили в дерьмовую клетку?

— Нет.

— Но тогда… — Макрон сердито потряс головой. — Зачем?

— Я пытался убедить его отдать Юсефа.

— Как я догадываюсь, он сказал «нет».

— Сказал — и еще кое-что добавил. — Катон посмотрел на Симеона: — Посоветовал мне спросить тебя, что случилось с Иегошуа.

Симеон глубоко вздохнул, глядя на темно-красную жидкость в стакане. Макрон, повернувшись к Катону, вопросительно поднял брови. Катон жестом попросил друга не торопиться. Наконец Симеон заговорил:

— Я расскажу, что случилось, и вы поймете, почему мы с Баннусом ненавидим друг друга. Вы уже знаете, что мы оба были последователями Иегошуа. В те дни мы были друзьями — лучшими друзьями, почти братьями. Был еще один друг, но о нем я расскажу позже. Мы примкнули к движению, потому что Иегошуа обещал освободить Иудею. Он привлекал все новых и новых людей, и некоторые стали называть его мессией. Сначала он не обращал на это внимания, но потом принял эту идею. Признаться, я и сам его подталкивал. Сейчас я стыжусь этого, после того что случилось. В любом случае задача мессии вполне определенная: освободить Иерусалим, занять трон Давида и вести Иудею к завоеванию остального мира.

— Серьезная задача, — тихо сказал Макрон.

— Очень. — Симеон слегка усмехнулся и продолжил: — И вот с несколькими тысячами наших сторонников мы двинулись на Иерусалим. Начиналось все неплохо. На улицах люди приветствовали нас с восторгом и осыпали Иегошуа благословениями. Мы заняли район Большого храма. Иегошуа приказал изгнать ростовщиков и сборщиков налогов из храма и уничтожить их записи. Можете представить, как это восприняли бедняки из его сторонников. Мы разоружили храмовую стражу, и нас охватил восторг. Оставалось только надавить на Синедрион, убедить их перейти на нашу сторону и подняться против римского гарнизона.

— Но они-то что делали? — вмешался Макрон. — То есть гарнизон? Наверняка они выступили, как только вы заняли храм?

— Они заперлись во дворце Ирода. В то время отношения между моим народом и римскими чиновниками достигли точки кипения. За несколько лет до того вспыхивали бунты, и прокуратор, не желая накалять обстановку, не стал ничего предпринимать.

Макрон откинулся на спинку кресла, поморщившись от отвращения.

— Я бы вас в два счета усмирил.

— Могу себе представить. Но ты не Пилат. В любом случае Синедрион отказался встать на нашу сторону. Понимаешь, первосвященники — выходцы из самых богатых и влиятельных семей, а Иегошуа считал, что Иудею нужно избавить не только от римской тирании, но и от нищеты и притеснений. Он полагал, что Синедрион поставит народ выше своих кошельков, и их отказ застал его врасплох. Тогда он и сдулся. Неожиданно заявил, что нам следует победить не силой оружия, а убеждением. Что мы должны завоевать сердца и души наших врагов.

— Сердца и души! — Макрон расхохотался. — Где-то я уже это слышал. Проклятье, когда уже люди научатся… Прости, продолжай.

— Спасибо. — Симеон нахмурился. — Когда мы услышали от него такие слова, то пришли в ужас. Мы с Баннусом встретились тайком и решили, что Иегошуа должен умереть. Движению нужен более решительный вождь, иначе восстания не получится. Не будет нового царства Иудейского. И мы задумали предать Иегошуа. Отдать его властям. Его, безусловно, казнят, а у нас появится мученик — и новый вождь.

— Кто именно? — спросил Катон. — Ты или Баннус?

— Я. Баннус должен был стать моим заместителем.

— Да, славными друзьями вы оказались, — сказал Макрон. — С такими друзьями, как ты и Баннус, зачем Иегошуа были враги?

— Ты не понимаешь, префект, — ответил, напрягшись, Симеон. — Мы любили Иегошуа. Все мы. Но Иудею мы любили больше. Нужно было спасти наш народ. Что значит жизнь одного, пусть самого любимого, по сравнению с судьбой целого народа? — Симеон замолчал и отпил из стакана. — Мы написали послание, сообщив властям, где найти Иегошуа. Был только один близкий нам человек, которому мы могли доверить письмо, — я уже упоминал его. Его звали Иуда. Однако даже ему мы не рассказали, что было в послании. Иуда отнес письмо в Синедрион. Иегошуа арестовали, допрашивали, пытали и казнили. Его потрясенные сторонники ничего не смогли предпринять. В тот же день римские солдаты вышли на улицы, схватили вожаков, разоружили и разогнали их сторонников. Мне и Баннусу удалось бежать — через сточные трубы. Выбравшись из Иерусалима, мы разошлись. Он отправился на север — продолжать борьбу. Я ушел на юг, в Петру. Какое-то время я жил в одиночестве, стыдясь содеянного, не думая ни о чем. Со временем я начал путешествовать, восстанавливая связи с выжившими членами движения, как Мириам. Я сначала не понимал, насколько изменился. Я был молод и неопытен, понятия не имел о настоящей битве. Только подумать — я когда-то верил, что мы можем победить легионы! — Симеон покачал головой. — Романтика великих свершений и безрассудство молодости ведут к погибели. В конце концов я осознал, что Иегошуа был прав: нам не победить Рим мечом — только словом, только идеей. Баннус так и не понял этого.

— А Иуда? — спросил Катон. — Что стало с ним?

Симеон мрачно потупился.

— Как только Иуда узнал, что было в послании, он повесился. — Голос Симеона дрогнул. — За это я не могу себя простить… Вот и вся моя история.

Симеон внезапно поднялся с кушетки и, опустив голову, ушел в дом. Макрон проследил за ним взглядом, потом уныло посмотрел на Катона.

— Вся эта страна — сплошная бесконечная дерьмовая трагедия. Чем скорее мы покончим с нашими делами и уберемся прочь, тем лучше. Я сыт по горло. Они меня достали. Все они.

Катон не ответил. Он думал о Юсефе, горя желанием спасти мальчика от Баннуса и вернуть Мириам. Только так можно разорвать этот порочный круг разрушений и отчаяния.

Гонец появился рано утром. Макрон и Катон завтракали свежим инжиром и козьим молоком. Симеон, улыбаясь, подошел к друзьям.

— Царь согласился отдать нам Баннуса. Парфянского принца отправят в его царство. Солдат уже отправили арестовать Баннуса и его приятелей.

— Кончено! — воскликнул Катон.

— Да, — улыбнулся Симеон. — Кончено. В Иудее настанет мир. Царь просил нас немедленно прибыть во дворец, чтобы уладить все формальности.

Макрон восторженно вскочил, вытирая липкие руки о складки туники.

— Ну? Так чего мы ждем?

Они снова оказались в зале управляющего — на сей раз им предложили кресла. Служители и чиновники устроились рядом, ожидая появления управляющего и царя. Макрон сидел, излучая довольство, но понемногу стал закипать, раздраженный затянувшейся отсрочкой, и начал нетерпеливо притопывать ногой, не обращая внимания на разносящееся по залу эхо. Симеон, протянув руку, прижал колено римлянина.

— Проклятье, ну и где этот ваш царь? — проворчал Макрон. — Уже целую вечность ждем.

Боковая дверь открылась, вбежал служитель и прошептал что-то одному из советников управляющего. Советник бросил взгляд на римских офицеров, кивнул служителю и направился к Катону и Макрону.

— Что-то не так, — сказал Катон. — Что-то случилось.

— Ты о чем? — раздраженно прошептал Макрон. — Что может случиться?

— Тихо.

Советник, поклонившись римлянам, обратился к Симеону на местном наречии. Катон следил за Симеоном и увидел, как тот застыл от удивления.

— В чем дело?

Симеон поднял руку, предлагая Катону помолчать, и выслушал советника до конца. Потом повернулся к Макрону и Катону.

— Баннус сбежал. Утром солдаты явились его арестовывать; парфяне были на месте, но Баннуса в его комнате не оказалось. Из стойла исчезли две лошади. Солдаты немедленно уведомили стражников на входе в Сик, велели задерживать всех покидающих город — но было поздно. Стража доложила, что на рассвете Петру покинул человек. Он назвался купцом; с ним был мальчик.

Глава 33

Симеон, въехав в широкое русло вади, изучал землю, отыскивая следы. Там, где камень сменился ярко-красным песком, Симеон нашел, что искал, и махнул римлянам. Макрон и Катон послали лошадей вперед, осторожно выбирая дорогу среди камней. Симеон спешился и показал на отпечатки копыт.

— Лошади. — Симеон выпрямился и посмотрел на цепочку следов, тянущихся по песку и исчезающих вдали, у большой дюны и высокой скалы за ней.

— Это Баннус, — сказал Катон. — Кто еще поскачет в такую глушь?

Макрон хмыкнул. Он наконец привык к головному платку, как у местных, и сейчас радовался, что его голова защищена от солнца. Они уже три дня скакали галопом от самого Сика, отчаянно пытаясь нагнать Баннуса. Сначала они не знали, куда он поехал, но через полдня скачки от Петры им посчастливилось встретить в холмах пастуха, который видел, как мужчина и мальчик проскакали на юг. Симеон и два римлянина отправились дальше, выискивая следы, и однажды наткнулись на тлеющие остатки маленького костра. Они удалились от привычных караванных путей и углублялись в Аравийскую пустыню. Случайно заметив вдалеке клуб пыли, они направились в бескрайнее пространство красного песка на дне гигантского лабиринта отвесных скал, который местные племена называли Рум. Ни одному всаднику не пришло бы в голову сунуться сюда — только беглецу.

— Баннус, — согласился Симеон, взобрался в седло, взял поводья, и всадники снова помчались по широкому вади, протянувшемуся на мили.

Следы были легко различимы, и Катон недоумевал, почему Баннус выбрал дорогу, где останутся явные признаки его присутствия. Впрочем, отчаянный беглец понимал, что за ним пустятся в погоню. Набатеи немедленно отправили на юг гонцов с описанием Баннуса, так что у него было мало шансов там спрятаться. Ему оставалось только добраться до Аравии, пересечь ее и затем скакать на север, к своим парфянским друзьям. Баннус думал не о заметании следов, а о том, как оторваться от преследователей.

Мягкий перестук копыт был единственным звуком, нарушавшим тишину пустыни. В конце вади следы повернули влево и пошли через бескрайнее море песка, в сторону еще одной группы скал в двух-трех милях. Вечерело, на пустыню легли длинные темные тени. На полпути до скал Симеон остановился у подножия дюны и спешился.

— Хочу взглянуть с гребня. Может быть, удастся обнаружить хоть что-нибудь.

— Я тоже пойду, — решил Катон и спрыгнул на землю.

— Это не нужно.

— Я беспокоюсь о Юсефе. Я должен сам посмотреть.

Симеон пожал плечами и полез вверх по дюне.

Катон повернулся к Макрону:

— Мы недолго.

Макрон достал флягу и смочил губы.

— Если увидишь хоть какие-то признаки воды, скажи мне.

Катон улыбнулся и двинулся вслед за Симеоном вверх по дюне. Подъем стал круче, идти было трудно — песок осыпался под ногами так, что казалось, Катон вовсе не продвигается вперед. Наконец, выбившись из сил, центурион плюхнулся на песок рядом с Симеоном и взглянул вдаль. По ту сторону дюны песок простирался еще на милю до скал. Теперь Катону была видна расщелина в скалах — от верха до самого низа. У основания расселины виднелись кусты и чахлые деревца.

— Там вода.

— Не только. — Симеон прищурился. — Взгляни еще раз.

Теперь и Катон увидел крохотные силуэты двух лошадей, почти невидимые на фоне кустов, и фигуру мужчины или мальчика, сидящего в тени дерева.

— Я вижу только одного.

— Успокойся, Катон. Мы не видели тела, пока преследовали Баннуса. Ни тела, ни крови. Я уверен, что Юсеф с ним.

Катону очень хотелось поверить.

— Ладно, и что будем делать?

— Придется ждать. Если мы двинемся сейчас, он заметит пыль, как только мы перевалим через дюну. Так что подождем до темноты и тогда двинемся. Оставим лошадей у скал и дальше пойдем пешком. Если застанем Баннуса врасплох, то, возможно, он не помешает нам забрать Юсуфа.

— Хорошо, — кивнул Катон. — Так и сделаем.

Когда солнце скрылось за краем пиков Рума, погрузив всю пустыню в сумрак, три всадника уже проехали четверть мили в направлении расселины в скалах. Небольшая дюна укрывала их от Баннуса; лошадей оставили, стреножив их, чтобы они не попались случайно на глаза до того, как ловушка захлопнется. Сняв доспехи и оставшись в туниках, Симеон и римляне, с одними мечами, начали красться вперед.

Баннус разжег костер, и теперь пламя бросало оранжевые блики на ближайшие скалы. Катон, продвигаясь вперед, увидел, как Баннус достал хлеб из седельной сумки, лежавшей рядом на земле. Он наклонился над ворохом лохмотьев и бросил хлеб рядом. Груда лохмотьев зашевелилась, и Катон понял, что Юсеф там. Связанный, но живой. Немного приблизившись к огню, Катон увидел, что между ним и Баннусом нет больше никаких укрытий. Стоит разбойнику взглянуть в сторону пустыни, и он, несомненно, сразу заметит своих преследователей.

Они ползли с величайшей осторожностью, пока не оказались в пятидесяти шагах от костра, слыша потрескивание пламени и шипение дров. Баннус сидел боком к ним. Напротив него Юсеф, приподнявшись, держал связанными руками краюху хлеба.

Макрон тронул Катона за плечо и показал, что обойдет Баннуса; Катон кивнул, соглашаясь. Они с Симеоном приготовили мечи и лежали тихо, вжимаясь в мелкий песок. Макрон медленно скользил вправо по широкой дуге, пока не оказался за спиной Баннуса. Тогда Макрон осторожно пополз к костру, подобравшись шагов на двадцать к своей цели. С колотящимся сердцем, почти не смея дышать, он оторвался от песка, подтянув под себя ноги, и с мечом в руке бросился к Баннусу.

Мальчик встрепенулся и широко раскрыл глаза.

— Что там? — рявкнул Баннус, затем почувствовал опасность и, повернувшись, увидел летящего к нему Макрона.

Мгновенно он вскочил на ноги и обежал костер, выхватывая на ходу изогнутый кинжал. Катон и Симеон метнулись к костру, но не успели помешать Баннусу, который рывком поднял мальчика с земли и обхватил локтем за шею, прижав к своей груди. Потом выставил перед собой руку с зажатым в кулаке кинжалом, лезвие которого блестело в свете костра.

— Назад! — заорал Баннус. — Назад! Еще шаг — и клянусь, я зарежу мальчишку!

Макрон стоял на расстоянии длины копья от Баннуса, пригнувшись и выставив перед собой меч. Остальные двое замерли чуть дальше, поодаль друг от друга, так что Баннусу приходилось крутить головой, чтобы уследить за всеми.

— Не двигаться!

Юсеф поднял связанные руки и начал царапать волосатое предплечье, придавившее ему горло.

— Ему трудно дышать, — холодно сказал Катон. — Баннус, ты убьешь его.

Баннус подозрительно взглянул на римлянина, потом сдался, ослабив хватку. Юсеф с хрипом набрал воздуха в легкие.

— Так-то лучше, — сказал Катон. — А теперь нам надо поговорить… снова.

— Все уже сказано в прошлый раз.

— Тебе не убежать, Баннус. Сдавайся. Но ты можешь напоследок совершить хорошее дело. Отпусти мальчика и верни его Мириам.

— Нет!

— А какой у тебя выбор? — настаивал Катон. — Мы не дадим тебе уйти. Отпусти Юсефа.

— Нет. Симеон! Оседлай мою лошадь. Эй, римлянин — ты, низенький. Ваши лошади где-то рядом. Веди их сюда!

— Сам веди, драная скотина! — прорычал Макрон.

Баннус поднял лезвие к лицу Юсефа и ловким движением вспорол щеку. Мальчик завопил от боли; кровь тонкой струйкой поползла по лицу и закапала на предплечье Баннуса.

— В следующий раз я выколю ему глаз. Веди лошадей, римлянин.

Симеон с ужасом обратился к Макрону:

— Умоляю, делай все, что он говорит.

— Я не дам ему уйти, — жестко ответил Макрон. — Что бы он ни грозил сделать с мальчиком. Покончим с этим здесь.

— Макрон, прошу тебя. — Голос Симеона тревожно дрогнул. — Пощади мальчика. Он — все, что осталось у Мириам.

Макрон не сводил глаз с Баннуса, готовясь к удару. Катон первым заметил силуэты в темных накидках, появившиеся из мрака пустыни. Всадники на верблюдах быстро окружили пятерых, собравшихся у костра.

— Макрон, — негромко сказал Катон. — Убери меч, медленно.

Симеон с Катоном вложили клинки в ножны и повернулись к вновь прибывшим. Воцарилось недолгое молчание. Катон ощущал, как безмолвные всадники изучают его и его спутников. Баннус опустил кинжал, но Юсефа не выпустил.

— Симеон, — прошептал Катон, — кто это?

— Бедуины. — Симеон поднял руку в приветствии и заговорил с всадниками.

Голос ответил на том же языке, и один из бедуинов подъехал поближе. Он несколько раз щелкнул языком, похлопал верблюда, тот подогнул передние ноги, потом задние, и всадник выбрался из седла. Он открыл лицо и, оглядев людей у костра черными глазами, снова заговорил с Симеоном. Потом повернулся и коротко отдал несколько приказов своим людям, которые тоже начали спешиваться. Один человек в тени держал поводья трех лошадей, оставленных в пустыне.

— Что им нужно? — спросил Катон.

— Вода. В расселине есть родник. Он говорит, что родник принадлежит их племени, а мы нарушители.

Макрон подошел поближе.

— Прекрасно, и что он собирается делать?

Вождь бедуинов приказал людям наполнить мехи водой, и они скрылись в расселине. Вождь повернулся к Симеону и снова заговорил.

— Он хочет знать, что мы тут делаем.

Катон взглянул на Макрона.

— Нам нечего скрывать. Расскажи ему правду.

Последовал еще один обмен репликами, и Симеон объяснил:

— Я сказал, что Баннус — наш враг. Спросил, позволят ли они нам забрать Баннуса с мальчиком и уехать. Он говорит — нет.

— Нет? — Катон почувствовал, как по загривку пробежал холодок. — Почему? Чего он хочет от нас?

— Он требует платы за то, что явились на их землю.

— Какой платы? У нас нет ничего ценного.

Симеон слегка улыбнулся.

— Кроме наших жизней.

— Они хотят убить нас? — Макрон ухватил рукоять меча. — Пусть попробуют.

— Не совсем, — ответил Симеон. — Он сказал, что раз мы враги, то должны закончить схватку здесь, при свете этого костра. Один из нас сразится с Баннусом. Если наш победит, то мы сможем уехать с мальчиком. Если победит Баннус, он оставит себе мальчика, а вас убьют.

— Не понял. — Макрон нахмурился, потом бросил взгляд на Симеона: — Ты хочешь сражаться с Баннусом?

— Да.

— Нет. Дай мне. Я этому обучен. У меня больше шансов.

— Префект, я умею сражаться, и к этому все шло. И потом, я уже сказал вождю бедуинов, что сражаться буду я.

Баннус, который слышал разговор, улыбнулся.

— Как я об этом мечтаю!

— Освободи мальчика, — сказал Катон.

— Как скажешь. — Баннус кинжалом разрезал путы Юсефа. Освободившись, мальчик сделал несколько неуверенных шагов прочь от Баннуса и рухнул на песок. Симеон бросился к Юсефу и взял его за плечи.

— Ты цел?

Мальчик кивнул.

— Через несколько дней ты вернешься к своим, клянусь.

Баннус захохотал.

— Только если ты сначала убьешь меня, добрый друг.

Симеон посмотрел на него:

— Я убью тебя, Баннус. Только так можно излечить тебя от болезни.

— От какой болезни?

— Как еще назвать то, что человек стремится продолжать бессмысленную борьбу, не задумываясь, сколько людей погибнет из-за него?

— Я делаю это ради своего народа! — возразил Баннус. — Ты отказался от него давным-давно. Что ты можешь понять в нашей борьбе?

— Эта борьба обречена. Рим тебе не победить.

— Я смогу, — медленно сказал Баннус. — Это вопрос времени.

Симеон печально покачал головой и крепче прижал Юсефа к себе. Вождь бедуинов подошел и заговорил с Баннусом, показывая на свободное пространство у костра. Бедуины привязали верблюдов и расселись вокруг импровизированной арены.

— Пора, — сказал Симеон.

Вождь бедуинов легонько подтолкнул Баннуса и Симеона к расчищенному пространству. Катона, Макрона и Юсефа отвели в сторону и заставили опуститься на колени. Четыре бедуина встали позади римлян, которые почувствовали руки на своих плечах и холодную сталь кинжалов у горла. Бедуин что-то крикнул Симеону, тот кивнул и обнажил изогнутый меч. Баннус убрал кинжал в ножны и достал свой меч, пригнувшись в боевую стойку и настороженно разглядывая Симеона.

На мгновение противники застыли, глядя друг на друга и выставив перед собой клинки, готовясь нападать или отражать удар. Баннус сделал несколько шагов в сторону, сдвинувшись так, чтобы костер оказался у него за спиной, превращая в темный силуэт. Симеон тут же обошел Баннуса, лишая его преимущества. Как только Симеон сделал последний шаг, Баннус прыгнул, нанося удар изящным изогнутым клинком. Симеон опытной рукой парировал удар и взмахнул мечом сбоку; лезвие звякнуло об эфес, подставленный Баннусом, чтобы избежать ранения. Все это происходило словно в одно мгновение — звук от последнего удара резко разнесся в воздухе, когда еще не затих звук первого. Противники отскочили друг от друга и замерли, следя друг за другом.

Симеон шагнул вперед и сделал ложный выпад, потом еще один, но меч Баннуса не шевелился.

— Тебе стоит попробовать что-нибудь получше…

— Много болтаешь, — тихо ответил Симеон.

Потом он нанес укол, направленный в голову противника, но в последнее мгновение крутанул запястьем, так что лезвие прошло над блоком и метнулось к виску. Баннус присел и отшатнулся, спасаясь от удара, а Симеон провел серию атак, которые противник едва ухитрился отразить. В последний момент, когда Симеон уже почти оттеснил Баннуса к бедуинам на краю расчищенного пространства, разбойник ринулся вперед, под дугу меча соперника и толкнул его в грудь. Симеон покачнулся, а Баннус ткнул в него мечом: острое лезвие, прорезав складки туники, оставило длинную рану на груди проводника.

Симеон зарычал от боли и, приложив свободную руку к ране, через мгновение отнял ее; алые капли стекали с ладони.

Макрон поморщился и осторожно повернул голову к Катону.

— Плохо дело.

Продолжая следить за Симеоном, Баннус насмешливо крикнул:

— Римляне! Ваш приятель слишком стар и слишком медлителен. Скоро все кончится. Лучше попрощайтесь сразу.

Симеон зашатался, и Катон нервно сглотнул. С явным усилием Симеон пригнулся в боевую стойку и приглашающе махнул Баннусу:

— Давай, если думаешь, что можешь меня побить.

— С превеликим удовольствием.

Теперь атаковал Баннус — точной серией ударов, которые Симеон встретил столь же искусными блоками и защитой, но в конце атаки, когда Баннус отступил, Симеон дышал тяжело и часто моргал. Кровь неудержимо текла из раны и капала на землю, пропитывая песок. Катон почти смирился с неизбежным.

— Сколько еще продержишься, старина? — Баннус водил клинком из стороны в сторону, держа дистанцию до Симеона, и продолжал насмешки: — Ты умрешь от потери крови, постепенно слабея. Мне остается только выжидать, потом еще пара ударов — и все кончено. Ты труп, а Юсеф мой. Как я победил тебя, так однажды я смогу победить Рим.

— Нет! — крикнул Симеон и рванулся вперед, направив меч в голову противника.

В этой атаке не было особого искусства, а только грубая сила, которую Симеон обрушил на Баннуса. Последний с мрачным лицом ловко отбивал удары, отходя чуть в сторону и возвращаясь на место, пока Симеон переводил дух, хрипло дыша.

— Ты не воспользовался своим шансом, — холодно проговорил Баннус. — А мне надоело с тобой играть. Пора кончать. Прощай, Симеон.

Последние слова он процедил сквозь сжатые зубы, бросаясь на Симеона. Последовал шквал ударов; Симеон чувствовал, что ему все тяжелее и тяжелее защищаться. Внезапно Баннус прыгнул в сторону и яростно взмахнул мечом. Лезвие глубоко вошло в руку Симеона, державшую меч, и пальцы разжались. Меч качнулся и с глухим стуком упал на песок.

Симеон стиснул зубы, из его груди вырвался стон. Баннус стоял над ним, подняв клинок, и торжествующе скалился.

— Все кончилось так, как я и предполагал. Пора тебе присоединиться к Иегошуа. — Он шагнул вперед и взмахнул мечом.

Катон запрокинул голову и зажмурился. Макрон смотрел во все глаза с ледяным презрением к неминуемой смерти.

Симеон, не обращая внимания на лезвие меча, занесенное над головой, здоровой рукой выхватил кинжал из-за пояса Баннуса, развернув клинок острием вверх и одним непрерывным движением поднялся с земли. Все случилось так стремительно, что Макрон осознал, что произошло, только когда увидел рукоять кинжала у Баннуса под подбородком, а красное острие — там, где клинок пробил макушку разбойника. Баннус мгновение стоял с удивленным выражением на лице, приоткрыв рот. Потом руки бессильно опустились, меч выпал из безжизненных пальцев, и Баннус рухнул у костра, последний раз дрыгнув ногами в агонии.

На мгновение воцарилась тишина. Симеон неуверенно поднялся на ноги и посмотрел на поверженного Баннуса:

— Я же говорил, много болтаешь.

Катон открыл глаза, удивляясь, что еще жив, и тут увидел Баннуса, распростертого у ног Симеона.

— Что случилось?

Макрон взглянул на друга:

— И ты пропустил такое? Нет, ты безнадежен, приятель! — Макрон оглянулся на воинов-бедуинов за его спиной, аккуратно уперся пальцем в лезвие, все еще приставленное к горлу, и с улыбкой отвел его в сторону: — Ну, то есть, конечно, если ты не возражаешь?

Бедуины отошли от римлян. Макрон и Катон, поспешив к Симеону, усадили его на песок. Катон разорвал тунику Баннуса на лоскуты. При свете костра раны выглядели чистыми, и римляне перевязали Симеона. Юсеф смотрел на них, дрожа и не двигаясь с места; он много натерпелся за эти дни, оторванный от своих людей. Закончив перевязывать Симеона, Катон снял одеяло с седла Баннуса и обернул плечи мальчика.

Теперь, когда веселье закончилось, бедуины перестали обращать внимание на римлян и устроились на ночлег. Они приготовили на костре ужин, и вождь пригласил остальных разделить с ними трапезу. Симеону досталось почетное место; бедуины оживленно обсуждали схватку, однако усталый Симеон не мог поддерживать беседу и попросил отпустить его спать. Катон приготовил ему постель и помог улечься, накрыв плащом, чтобы сохранить тепло, когда потухнет костер. Потом, приготовив постель и для мальчика, Катон уселся рядом с Макроном, и они глядели через костер на бедуинов.

Макрон пробормотал:

— На волоске висели. Никогда еще не был так уверен в смерти. — Он повернулся к другу: — И честно признаюсь, перепугался до усрачки.

— Ты перепугался? — Катон улыбнулся. — Не верю.

— Без шуток, Катон. В самом деле без шуток. — Макрон повернулся и посмотрел на Симеона. Юсеф подвинул свое ложе ближе к раненому и уткнулся головой в его здоровый бок. — Симеон просто хрен знает что за чудо. Нужно иметь стальные нервы, чтобы так дожидаться момента. Конечно, хуже всего то, что он спас нам жизнь.

Катон не сумел скрыть изумление:

— Хуже?

— Ну конечно. Это значит, что теперь я ему обязан.

Когда Катон проснулся наутро, бедуинов уже не было. Только неясные отпечатки в песке и наполовину прикопанные кучки верблюжьего навоза показывали, где вчера стоял их лагерь. Бедуины прихватили вещи Баннуса, а сундучок, отнятый им у Мириам, валялся распахнутым на песке. С крышки сундучка свешивался длинный кусок белой ткани с темными пятнами — возможно, от крови; неподалеку лежала простая глазурованная чаша. Катон аккуратно свернул саван и положил на место в сундучок, для надежности вложив чашу между складками ткани, и закрыл крышку, задвинув защелку. Огонь потух, и даже зола остыла. Труп Баннуса лежал там, где он упал; Катон оттащил его за кусты и похоронил еще до того, как проснулись остальные. Следующим встрепенулся Макрон; он резко сел и огляделся в поисках бедуинов.

— Ушли! Вот дерьмо! И как они ухитрились?

— У тебя не слишком чуткий сон.

— Очень смешно. Где Баннус?

Катон пальцем ткнул через плечо в кусты.

— С глаз долой… Там, где ему и место.

Раны Симеона дали о себе знать, и его пришлось подсаживать в седло. Путники двинулись по дороге в Рум. Юсеф настоял, что поедет на той же лошади, что принесла его сюда. Он взялся за поводья и оглянулся на Катона:

— Куда едем?

— Домой, — улыбнулся Катон. — Мы отвезем тебя домой.

Глава 34

Они въехали в Хешабу через несколько дней. Центральную площадь окружали почерневшие остовы домов, сожженных Баннусом и его людьми. Любопытствующие явились взглянуть на четырех проезжающих всадников и, как только Юсефа узнали, бросились искать Мириам, чтобы сообщить ей, что случилось чудо.

Макрон и Катон привязали лошадей на площади и помогли Симеону спешиться. Рана на боку постепенно заживала, но удар по руке повредил мышцы и сухожилия — скорее всего, Симеон больше не сможет орудовать мечом. Его дни воина, похоже, сочтены. Он тяжело уселся в тени обгоревшей стены, а Катон отправился к кадке и окунул голову в воду. Юсеф проверил, что Симеон устроился удобно, присел рядом. В конце улицы раздался громкий крик, и все четверо обернулись. Мириам одной рукой оперлась о стену, а другой зажала себе рот. Едва увидев ее, Юсеф помчался к ней и бросился в объятия. Какое-то время они стояли, обнявшись, а потом, держась за руки, двинулись на площадь, к Симеону и двум римским офицерам. Мириам прикусила губу и, стараясь сдержать слезы, заговорила:

— Я… Я не знаю, как благодарить вас. Я… — Она потупилась и покачала головой. — Не передать словами, как я счастлива. Как я благодарна. Благослови вас бог, и пусть он хранит вас.

— Ну спасибо, — неловко ответил Макрон. — Думаю, он за нами приглядит, особенно теперь. Это мы заслужили.

— И еще кое-что, — заметил Катон, расстегнул седельную сумку и бережно достал сундучок Мириам. — Вот.

Мириам приняла сундучок и рукой погладила крышку.

— И еще раз спасибо и благословение вам. — Она посмотрела на Катона: — Как я понимаю, вы разделались с Баннусом.

— Да.

— Несчастная душа. Несчастная, измученная душа.

Макрон с удивлением посмотрел на Катона. Приятель умоляюще замотал головой и обвел взглядом деревню.

— И что теперь? Будете отстраивать разрушенные дома? Мы можем вам помочь.

— Нет, — ответила Мириам. — Я о многом думала с тех пор, как у меня отняли Юсефа. Нет смысла. Хешаба не выживет в изоляции. Мы не можем спрятаться от мира, как я мечтала раньше. Пророчества моего сына не сбудутся, если мы останемся тут. Если мы не в силах спрятаться от мира, мы должны в него вернуться. — Мириам улыбнулась. — Пожалуй, мы не можем позволить миру спрятаться от нас. В любом случае я решила, что мы пойдем в города и понесем слово учения везде, где есть имеющие уши, чтобы слышать.

— Тогда желаю удачи, — ответил Катон. — Хотя скажу честно: любое движение, которое хочет изменить мир мирным убеждением, вряд ли преуспеет. Вполне возможно, вы проиграете.

— Может быть, — сказала Мириам. — Но попробовать мы должны. Иначе получится, что мой сын умер напрасно. — Она повернулась к Симеону: — А ты? Все еще играешь в великого героя?

Симеон показал на замотанную руку:

— Эти времена прошли, Мириам. Я больше не воюю.

Она кивнула.

— Допустим, не воюешь. Но ты всегда можешь присоединиться к нам. Нам пригодился бы такой человек. С твоими связями.

— Я подумаю об этом.

— Мой сын верил в тебя, Симеон.

Тот бросил быстрый взгляд на Макрона и Катона, но на их лицах ничего не отразилось. Тайна Симеона умерла с Баннусом, и ни Катон, ни Макрон не видели смысла бередить старые раны. По крайней мере, сегодня, когда Юсеф вернулся к Мириам.

Симеон взял ее за руку:

— Поговорим об этом позже.

— Прекрасно. — Мириам повернулась к Макрону и Катону: — Вы проделали долгий путь. Могу я предложить вам еду и питье? И кров?

Макрон помотал головой:

— Нет. Спасибо за предложение, но нам пора возвращаться в Бушир. Мы с Катоном давно не видели наших солдат. Нужно вернуться к своим обязанностям, раз Баннуса больше нет. Может быть, еще увидимся, до того как вы уйдете из Хешабы.

— Да, префект. Это будет большая честь для нас.

Макрон коротко улыбнулся и повернулся к Катону:

— Пошли, нам пора.

Они попрощались с Симеоном последний раз, и Катон рассмеялся:

— Как-нибудь покажешь мне фокус с ножом. Не надо мне было закрывать глаза.

Симеон покачал головой:

— Хватит с меня оружия. Хватит смерти. Всё в прошлом.

— Серьезно? — разочарованно заметил Макрон. — Жаль.

Римляне отвязали лошадей и вскочили в седла. Мириам, Симеон и Юсеф, оставшись на площади, смотрели вслед всадникам, скачущим по дороге, ведущей из вади. Мириам крепко прижимала сундучок к себе. Симеон обнял ее за плечо, Юсеф обхватил ее за талию с другой стороны, и они двинулись к пристанищу, служившему Мириам временным домом.

Центурион Пармений не терял времени после начала погони за Баннусом. Вражеский лагерь уничтожили до основания, остались только два холма — общие могилы крестьян, которых Баннус повел на смерть. Надвратную башню почти восстановили, и часовые встретили прибывших как положено, хотя не могли скрыть удивления, что два офицера вернулись живыми и невредимыми. За воротами несколько казарм восстановили, и дом префекта стал вполне пригоден для проживания, хотя и без прежней роскоши. Уничтоженные пожаром здания разобрали, на их месте остались уродливые пепелища.

В кабинете командира центурион Пармений, окруженный служителями, диктовал приказы. Едва справившись с удивлением при виде командира и Катона, Пармений с невеселой улыбкой выразил готовность покинуть кабинет:

— Не могу сказать, что буду скучать по всей этой писанине, командир.

— Похоже, ты отлично справляешься. Продолжай до завтра.

— Так точно, командир.

— Есть что-нибудь еще для меня, прежде чем я отправлюсь спать?

Пармений кивнул:

— Заложников отпустили по деревням, как ты приказал; и еще пришла депеша от легата Лонгина. Доставили вчера, адресована префекту, лично. Я подумал, что мне не следует ее вскрывать.

— Но ты же исполняешь обязанности командира, Пармений.

— Я знаю. Просто подумал, что лучше подождать. Пока не будет новостей.

— Где она?

— Мигом, командир. — Пармений подошел к столу и открыл ящик. Достав запечатанный пакет, он протянул его Макрону.

— Прочту у себя. Катон, пожалуй, тебе лучше пойти со мной.

В дверях Катон повернулся к Пармению:

— А центурион Постум — что с ним?

— Никто не знает. После сражения я послал патруль на его поиски. Его солдат нашли — все убиты, утыканы стрелами. Но от него не осталось и следа. Странно.

— Да, — хмуро ответил Катон. — Очень странно.

— Наверняка он появится.

— Еще бы, — хмыкнул Катон, выходя из кабинета, и прибавил шагу, догоняя Макрона.

Префект открыл пакет, как только они добрались до его квартиры. Сообщение было очень кратким, и Макрон протянул документ Катону. Приказ из штаба легата предписывал Второй Иллирийской когорте оставить форт Бушир и двигаться в Сирию для соединения с армией, собирающейся для отражения угрозы со стороны Парфии.

Катон улыбнулся.

— Видимо, Лонгин решил приглядывать за нами.

— Это точно. Раз он знает, что мы следим за его игрой, то, будь спокоен, не упустит случая избавиться от нас. Придется быть бдительными, Катон.

— Очень бдительными. А пока остались еще кое-какие дела. Когорта сражалась достойно, но они еще не готовы к длительной кампании.

— Значит, отдохнуть не удастся, — проворчал Макрон, наполняя вином две чаши, для себя и Катона. — И еще нужно время, чтобы написать отчет Нарциссу.

— Я могу заняться этим, если хочешь.

— А что писать? Кто был угрозой для империи — Лонгин или Баннус? В любом случае мы положили этому конец. Осталось только разобраться с Парфией. Ох, проклятье, мне бы сейчас отдохнуть как следует!

— Но есть и светлая сторона, командир.

— Светлая? Что тут светлого?

— По крайней мере, увидишь Сирию. Ты же всегда об этом мечтал.

— Сирия… — удовлетворенно произнес Макрон и осушил чашу. — Это конечно…

От автора

Я с большим удовольствием работал над романом «Орел в песках».

С самого начала цикла я хотел отправить Макрона и Катона на Восток. Бедный центурион Макрон давным-давно заслужил это, то и дело представляя себе в разных обличьях соблазны сих краев. Но на сей раз действительность предложила ему немного больше песка, чем он надеялся. Может быть, в другой раз?

Возможно, кому-то из читателей покажется, что я позволил себе некоторые вольности в отношении истории иудейских мятежников, казненных Римом. Таким читателям могу предложить «Апокалипсис» Нила Фолкнера, превосходное описание истории Первой Иудейской войны 66 г. н. э. Разнообразные противоречия политических, религиозных и социальных группировок подробно проанализированы в книге, и Фолкнер искусно вплетает многозначительные сравнения с более поздней историей региона. Настоятельно рекомендую эту книгу всем, кто хочет больше узнать об Иудее I века.

Многие пейзажи, описанные в романе, остались неизменными, и я пытался как можно более ощутимо передать суровость и очарование восточной границы. Купание в Мертвом море мне было в новинку, как и Макрону, а потрясающие впечатления от Петры трудно передать. Хоть я и читал много об этом городе (и видел, как Индиана Джонс скакал верхом через Сик!), невозможно подготовиться к моменту, когда выходишь из узкой расщелины и перед тобой предстает громада «Сокровищницы». И это было только начало незабываемой дневной экскурсии по городу. Рукотворное великолепие Петры сочетается с естественным очарованием ущелья Вади-Рум (как называют его сегодня), моря красного песка, разделенного высокими стенами скал. Величественные размеры впечатляют еще больше благодаря тишине, и это место стало лучшей ареной для последней схватки в романе.

В Иордании находятся самые впечатляющие классические развалины в мире. Театр в Аммане сохранился практически нетронутым; среди руин других городов Декаполиса ведутся обширные раскопки. Особо стоит отметить Джараш и Умм-Кайс (Гадару), где можно сесть в верхнем секторе театра, сложенного из черного камня, и смотреть через Голаны на Тивериадское озеро, а потом, повернув голову, увидеть Назарет. Но все же самое сильное впечатление на меня произвел отдаленный и труднодоступный форт Каср-Башир. Даже в иорданском Министерстве туризма мне не смогли точно ответить, где он находится. К счастью, король Абдалла познакомил меня со своим другом, Самером Муашером, и тот отвез нас к форту. Стены и башни Башира все еще поднимаются над камнями и песком, куски кладки, поврежденной землетрясением больше чем два века назад, лежат там же, где упали. Можно подняться на некоторые башни — сверху видно, как во все стороны, до самого горизонта, простирается песок. Меня поразило высокомерие империи, построившей грозный форт в таком изолированном месте. «Взгляните на мои великие деянья…» — Шелли выразился как нельзя более точно.

Из форта мы поехали в Петру, но каждая подробность осталась в моей памяти, и я уже знал, что нашел идеальную основу для новых приключений Макрона и Катона.

Саймон Скэрроу. Март 2006 г.

Примечания

1

Нынешний Амман, столица Иордании.

2

Когда в 480 г. до н. э., в начале Фермопильского сражения, персидский царь Ксеркс предложил спартанскому царю Леониду, защищавшему узкий горный проход силами своих 300 гоплитов, сложить оружие, то получил лаконичный ответ: «Приди и возьми».

3

В битве при Каррах (53 г. до н. э.) 40-тысячный корпус римских войск, возглавляемый Крассом, потерпел сокрушительное поражение от парфян. Сам Красс погиб.

4

Название «Петра» происходит от греч. «петрос» — камень, скала.

Content

Саймон Скэрроу
ОРЕЛ В ПЕСКАХ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

От автора

Примечания