Джулия Оцука

БУДДА НА ЧЕРДАКЕ

СБОРНИК

Посвящается Энди

Есть между ними такие, которые оставили по себе имя для возвещения хвалы их, — и есть такие, о которых не осталось памяти, которые исчезли, как будто не существовали, и сделались как бы небывшими, и дети их после них.

Книга Премудрости Иисуса, сына Сирахова 44:8

Сарай сгорел — теперь я вижу луну.

Масалиде

БУДДА НА ЧЕРДАКЕ

ПРИЕЗЖАЙТЕ, ЯПОНКИ!

Почти все мы, пересекающие океан на этом пароходе, были девственницами. У всех были черные длинные волосы и плоские широкие ступни. Все были невысокого роста. Некоторые в детстве не ели ничего, кроме риса, и поэтому ноги у них были кривоваты. Другим едва исполнилось четырнадцать, и они еще не вышли из отрочества. Иные прежде жили в городах и одевались по-городскому. Но по большей части мы были деревенские жительницы и на корабле ходили в старых кимоно, которые носили дома. Кое-кто из нас прежде жил в горах и видел море разве что на картинках. А дочери рыбаков вдоволь насмотрелись на море. У кого-то оно забрало отца, брата или жениха. Чей-то возлюбленный в одно несчастное утро прыгнул в воду и уплыл прочь. Теперь время отдаться на волю волн настало и для нас.

Первое, что мы сделали, оказавшись на пароходе, — показали друг другу фотографии своих мужей. Мы сделали это прежде, чем решили, кто из попутчиц нам нравится, а кто нет, прежде, чем сообщили друг другу, на каком острове жили и что заставило нас отправиться в путь, даже прежде, чем постарались запомнить имена друг друга. На всех без исключения фотографиях красовались молодые мужчины с темными глазами, густыми волосами и безупречно гладкой кожей. У них были волевые подбородки. Гордо посаженные головы. Прямые крепкие носы. Они были похожи на наших пропавших братьев и отцов, только лучше одеты: на них были серые сюртуки или европейские костюмы-тройки. Некоторые стояли на ухоженных зеленых лужайках рядом с уютными деревянными коттеджами, обнесенными белой изгородью. Другие непринужденно облокачивались на капот «форда» последней модели. Лишь немногих запечатлел фотограф в студии, где они сидели на неудобных стульях с жесткими высокими спинками, чинно сложив руки на коленях и смело глядя прямо в объектив, словно бросая вызов всему миру. Все без исключения мужья обещали встретить нас в Сан-Франциско, куда и должен был прибыть наш пароход.

Понравятся ли они нам? Сумеем ли мы полюбить их? Вот вопросы, которые волновали нас сильнее всего. Как мы узнаем их по фотографии, впервые увидев в порту?

Мы спали в трюме, в третьем классе, где было темно и грязно. Кроватями служили узкие металлические полки, закрепленные одна над другой, матрасы, тонкие и жесткие, были все в пятнах, оставленных людьми, которые путешествовали на этом пароходе до нас. Подушки были набиты соломой. Пол, влажный и скользкий, был усыпан крошками. Свет проникал сквозь один-единственный иллюминатор, и по вечерам, когда в трюме сгущалась тьма, воздух наполнялся тревожным шепотом.

«Интересно, будет ли больно, когда это произойдет в первый раз?»

Наши тела метались и ворочались под тонкими одеялами. Море вздымалось и опадало. Влажный воздух становился все гуще. Наши мужья являлись нам во сне. Снились новые деревянные сандалии, рулоны небесно-голубого шелка и дома с каминами, где нам предстояло поселиться. Во сне мы превращались в высоких и стройных красавиц. Но иногда нам снилось, что мы работаем на рисовых полях, от которых так отчаянно хотели убежать. «Рисовые сны» были самым частым ночным кошмаром. А еще нам снились старшие сестры, превосходившие нас красотой, сестры-гейши, которых наши отцы продали в публичные дома, чтобы остальные не умерли с голоду. Тогда мы просыпались в поту и хватали ртом воздух.

На секунду я представила себя на месте сестры.

В первые дни на пароходе все страдали от морской болезни, всех тошнило, и мы то и дело перегибались через перила. У некоторых так кружилась голова, что они не могли ходить и целыми днями в оцепенении лежали на койках, не помня не только имени мужа, но и своего собственного.

«Я знаю, что теперь я миссис такая-то, но какая именно?»

Некоторые, хватаясь за животы, громко взывали к Каннон, богине милосердия.

«Где ты?»

И упрекали ее за то, что она нас оставила. А другие страдали молча, с каждым часом становясь все зеленее. Часто посреди ночи мы просыпались от толчка большой волны и несколько мгновений не могли понять, где мы, почему постели ходят ходуном, а сердца испуганно колотятся о ребра. Землетрясение! Вот первая мысль, которая приходила нам в голову. Мы протягивали руки к матерям, в объятиях которых спали до тех пор, пока не покинули родной дом. Спят ли они сейчас, наши матери? Видят ли сны? Думают ли о нас дни и ночи напролет? А может, они бредут сейчас по улицам, прогибаясь под тяжелой ношей, на три шага позади наших отцов, которые шествуют налегке? Может, втайне завидуют нам, своим дочерям, которых ожидает совсем другая участь и которым они отдали все, что имели.

Не забывают ли они проветрить наши кимоно? Накормить наших любимых кошек? Успели ли они дать нам все наставления и советы, которые считали необходимыми?

«Держи чайную чашку двумя руками, не проводи много времени на солнце и никогда не говори больше, чем нужно».

Большинство из нас получили хорошее воспитание и знали все, что должна знать образцовая жена. Мы умели готовить и шить. Подавать чай, составлять икебаны и часами неподвижно сидеть на своих широких плоских ступнях, не говоря ни слова.

«Женщина должна сливаться с окружающим пространством. Она должна существовать, не подавая никаких признаков своего существования».

Мы знали, как вести себя на похоронах, и умели писать кроткие печальные стихотворения, состоящие строго из семнадцати слогов. Умели пропалывать грядки, рубить дрова, таскать ведра с водой. Тем из нас, у кого отец был мельник, доводилось проделывать долгий путь до города с тяжелым мешком за плечами, ни разу не остановившись, чтобы стереть пот со лба.

«Работать — это так же естественно, как дышать».

Почти все мы обладали безупречными манерами и были изысканно вежливы, за исключением тех минут, когда качка доводила нас до исступления и мы начинали сквернословить не хуже матросов. Но большую часть времени мы говорили так, как положено благородным девицам, — высокими тонкими голосами. Как пристало благородным девицам, мы скрывали свою осведомленность в некоторых вопросах, а прогуливаясь по палубе, передвигались мелкими семенящими шажками, развернув ступни носками внутрь. Наши матери часто повторяли нам: «Ходи так, как ходят городские! Смотри, чтобы походка не выдала в тебе деревенщину!»

Каждый вечер мы усаживались стайкой на чью-нибудь койку и обсуждали неведомую страну, где нам предстояло жить. По слухам, люди там питались одним мясом и тела их были сплошь покрыты волосами (почти все мы были буддистами, мяса не ели, а волосы оставляли лишь в тех местах, где это допустимо). Деревья там достигали громадных размеров. Поля были необозримы. Женщины позволяли себе громко разговаривать и смеяться, к тому же были невероятно высокими — по слухам, на голову выше самого высокого из наших мужчин. Их язык был в десять раз труднее нашего, обычаи и традиции поражали своей странностью. Так, книги там читали не от начала к концу, а наоборот. Когда мылись в ванне, пользовались мылом, в карманах носили куски ткани, в которые сморкались, а потом прятали в карман, чтобы снова достать с той же целью. Цветом, противоположным белому, считался вовсе не красный, а черный. Какая участь ожидает нас в этой дикой стране, с тревогой спрашивали мы. Мы с трепетом представляли себя — маленьких женщин, вооруженных лишь путеводителями, — в этом царстве гигантов. Не станут ли они потешаться над нами? Плевать на нас с высоты своего роста? Сумеем ли мы доказать, что заслуживаем серьезного отношения? Но даже самые нерешительные и боязливые из нас признавали: лучше стать женой незнакомца, обосновавшегося в Америке, чем до конца своих дней жить в деревне с мужем-фермером. Ведь в Америке женщинам не приходится работать в поле, а риса и дров там так много, что хватает на всех. И куда бы вы ни пришли, мужчины будут пропускать вас вперед, распахивать перед вами двери и, приподнимая шляпу, любезно произносить: «Прошу!» или «Только после вас!».

Некоторые из нас прежде жили в Киото, выросли в темных комнатах в задней части дома и имели хрупкое, изящное телосложение. Другие жили в Наре, трижды в день обязательно возносили молитвы, обращенные к предкам, и уверяли, что до сих пор слышат звон храмовых колоколов. Были среди нас и дочери фермеров из Ямагути, девушки с толстыми запястьями и широкими плечами, в девять часов они всегда укладывались спать. Иные родились в маленьких горных деревушках Яманаси и лишь недавно впервые увидели поезд. Другие, напротив, появились на свет в Токио, много повидали и говорили на правильном и красивом японском языке. Они держались особняком, стараясь не смешиваться с остальными. А когда к ним обращались девушки, выросшие в Кагосиме, делали вид, что не понимают их грубого южного диалекта. Кое-кто вырос на Хоккайдо, в холодном и снежном краю, и уже начал скучать по сверкающим белым равнинам. А кто-то родился в Хиросиме, которой предстояло взлететь на воздух. Им крупно повезло, что они заблаговременно покинули родной город, хотя тогда, разумеется, никто не мог этого знать. Самой юной из нас было всего двенадцать, она родилась на восточном берегу озера Бива и еще не достигла поры полового созревания.

«Родители выдали меня замуж, чтобы получить деньги».

Самой старшей уже исполнилось тридцать семь, всю свою жизнь она прожила в Ниигате, ухаживая за больным отцом, и его недавняя смерть одновременно и опечалила, и обрадовала ее.

«Я всегда знала, что смогу выйти замуж только после его смерти».

Одна из нас была родом из Кумамото, где не осталось холостых мужчин: уже год, как все отправились в Маньчжурию в надежде найти там работу. То, что ей удалось выйти замуж, хотя бы в чужой стране, она считала крупной удачей.

«Я едва взглянула на его фотографию и сразу сказала брачному агенту: „Он мне подходит“».

Была среди нас и женщина, выросшая в Фукусиме, в деревне, где занимались прядением шелка. Первый ее муж умер от гриппа, второй ушел к другой, помоложе и покрасивее, которая жила по другую сторону холма, и теперь она плыла в Америку, чтобы выйти замуж в третий раз.

«Он здоров, не пьет и не играет в азартные игры, и этого мне вполне достаточно».

Еще одна девушка раньше жила в Нагое и зарабатывала на жизнь танцами. У нее была прозрачная белая кожа, она красиво одевалась и знала о мужчинах все, что только можно знать. Поэтому мы каждую ночь засыпали ее вопросами. Долго ли это длится? Занимаются этим при свете или в темноте? Надо ли поднимать ноги? Лучше закрыть глаза или держать их открытыми? Как поступить, если вдруг начнешь задыхаться? Или захочешь пить? Что, если он окажется слишком тяжелым? А эта… штуковина слишком большая? Как быть, если он тебя не захочет? «С мужчинами все просто», — успокаивала она. И начинала все подробно объяснять.

Иногда мы часами лежали без сна во влажной и зыбкой темноте трюма. Покачивались на своих койках, полные надежд и страхов, и думали о том, как пережить ближайшие три недели.

Наши сундуки, которые плыли на пароходе вместе с нами, были до отказа набиты вещами, необходимыми в новой жизни: это были белые шелковые кимоно для первой брачной ночи, яркие хлопчатобумажные кимоно на каждый день, унылые темные кимоно, которые мы собирались носить в старости, кисточки для письма, толстые чернильные бруски, листы тонкой рисовой бумаги, на которой мы собирались писать длинные письма домой, крошечные медные бусы, статуэтки из слоновой кости, изображавшие божество в облике лиса, старые куклы, которые делили с нами постель с тех пор, как нам исполнилось пять лет, мешочки с коричневым сахаром, пестрые стеганые одеяла, бумажные веера, английские разговорники, ароматные шелковые саше, гладкие черные камешки с берега реки, которая текла рядом с домом, прядь волос юноши, которого мы когда-то коснулись рукой, в которого были влюблены и которому обещали писать, точно зная, что никогда не напишем, серебряные зеркальца, которые подарили нам матери. Их напутственные слова до сих пор звучали у нас в ушах.

«Ты все увидишь сама; женщины слабы, но на свете нет никого сильнее матерей».

На пароходе у нас было много причин для жалоб. Клопы в тюфяках. Вши. Бессонница. Беспрестанное гудение двигателя, которое проникало даже в наши сны. Мы жаловались на вонь в отхожих местах, представлявших собой огромные зияющие дыры, под которыми шумел океан, и на скверный запах, исходивший от наших собственных тел, запах, который день ото дня становился все более едким. Мы жаловались на то, что Кадзуко все время держится особняком, Тиё имеет дурную привычку без конца прочищать горло, а Фусаё без умолку напевает «Песенку сборщика чая», доводя нас до бешенства. Мы жаловались на постоянно пропадающие шпильки и пытались выяснить, кто из нас воровка. Жаловались на спесивых и надменных девиц, путешествующих первым классом, девиц, которые, разгуливая по палубе под шелковыми зонтиками, не удостаивали нас даже взглядом, не говоря о приветствии.

«Что эти мымры о себе воображают?»

Естественно, мы жаловались на жару. На холод. На колючие шерстяные одеяла. На то, что все вокруг надоели нам своими жалобами. Но в глубине души почти все были счастливы — ведь нас ожидала новая жизнь в Америке, с мужьями, которые писали нам по нескольку раз в месяц. Строки этих писем мы повторяли про себя как заклинание.

«Я купил для нас замечательный дом. В саду ты сможешь разводить тюльпаны. Или нарциссы. В общем, все, что пожелаешь. У меня есть ферма. Я управляющий отелем. Я президент крупного банка. Я покинул Японию много лет назад, чтобы начать в Америке собственный бизнес, добился успеха и теперь могу обеспечить своей семье достойную жизнь. Мой рост 179 сантиметров, я не страдаю ни проказой, ни легочными заболеваниями, и в моей семье никогда не было случаев сумасшествия. Я родился в Окаяме. Или в Хёго. Или в Мияги. Или в Сидзуоке. Я вырос в деревне неподалеку от той, где выросла ты, и много лет назад видел тебя на ярмарке. Как только смогу, вышлю тебе денег на билет».

Карточки мужей мы вставляли в овальные медальоны и носили на шее, на длинных цепочках. Или хранили в шелковых ридикюлях, жестянках из-под чая и красных лаковых шкатулках, а также в толстых коричневых конвертах, американских конвертах, в которых эти карточки были нам присланы. Мы прятали их в рукавах кимоно и часто прикасались к ним, проверяя, на месте ли они. Вкладывали их между страницами книг — «Приезжайте, японки!», «Руководство для приезжающих в Америку», «Десять способов доставить мужчине удовольствие» — и между страницами древних растрепанных томов, содержавших буддийские сутры. Одна из нас, христианка, которая ела мясо и молилась другому богу, мужчине с длинными волосами, хранила фотографию между страницами Библии короля Якова.[1] Когда мы спросили ее, кто ей больше нравится — мужчина на фотографии или Господин Иисус Христос, она загадочно улыбнулась и ответила: «Конечно Он».

У многих из нас имелись секреты, которые мы собирались до конца жизни скрывать от своих мужей. Возможно, главной причиной, заставившей некоторых из нас отправиться в Америку, было желание напасть на след отца, который покинул семью много лет назад.

«Он отправился в Вайоминг, работать на угольных шахтах, и больше мы о нем не слышали».

Возможно, кое-кто из нас оставил дома маленькую дочь, рожденную от человека, черты которого стерлись в памяти, — то ли путешествующего сказителя, который как-то задержался на неделю в нашей деревне, то ли странствующего буддийского монаха, однажды переночевавшего у нас по пути на гору Фудзи. Конечно, мы знали, что наши родители позаботятся о малышке.

«Если ты останешься здесь, в деревне, ты никогда не выйдешь замуж», — предупреждали они.

Но все же мы чувствовали вину за то, что не смогли пожертвовать ради дочери собственным счастьем. Много ночей подряд мы плакали, вспоминая о ней, но однажды утром проснулись с сухими глазами, сказали себе: «Довольно» — и стали думать о другом. О том, какое кимоно надеть, когда настанет время сойти на землю. Как причесать волосы. Что сказать ему при первой встрече. Пароход пересекал океан, прошлое осталось позади, и возврата туда не было.

Тогда мы еще не знали, что оставленная дома дочь будет сниться нам до конца жизни, и в наших снах ей всегда будет три года, столько, сколько было при расставании. Маленькая фигурка в красном кимоно, сидящая на корточках у края лужи и завороженно наблюдающая за плавающей на ее поверхности мертвой пчелой.

Каждый день на пароходе мы ели одну и ту же пищу и дышали одним и тем же затхлым воздухом. Пели одни и те же песни, смеялись над одними и теми же шутками. По утрам, если позволяла погода, мы выбирались из душного трюма, разгуливали по палубе в деревянных сандалиях и светлых летних кимоно, то и дело останавливались, чтобы полюбоваться бескрайней синевой океана. Иногда у наших ног падала выскочившая из воды рыба и начинала отчаянно биться. Тогда кто-нибудь — как правило, это были дочери рыбаков — хватал ее за жабры и бросал обратно в воду. Иногда, откуда ни возьмись, среди волн появлялась стая дельфинов, которые следовали за пароходом в течение нескольких часов. Однажды, в тихое безветренное утро, когда морская гладь была недвижна, как стекло, а небо сияло безоблачной синевой, в воде внезапно появился плавник кита, огромный, черный и блестящий. Не дыша, мы наблюдали, как он скрылся вдали.

«Это было все равно что заглянуть в глаза Будды».

Иногда мы стояли на палубе часами, позволяя ветру играть нашими волосами, и наблюдали за другими пассажирами. Мимо проходили увенчанные тюрбанами сикхи из Пенджаба — покинув родную страну, они перебирались в Панаму. Богатые русские, спасавшиеся от революции. Китайцы из Гонконга, которые собирались гнуть спины на хлопковых полях в Перу. Мы наблюдали за цыганским королем Ли Ивановичем и его знаменитым табором, которому принадлежало огромное ранчо в Мексике. Говорили, это был самый богатый цыганский табор в мире. На нашем пароходе путешествовали троица загорелых до черноты немецких туристов, поразительно красивый испанский аббат и высокий румяный англичанин по имени Чарльз. Он появлялся на палубе каждый день ровно в четверть третьего и начинал стремительно прохаживаться туда-сюда. Чарльз путешествовал первым классом, у него были зеленые глаза, острый длинный нос, и он превосходно говорил по-японски. Для многих из нас он стал первым белым человеком, с которым удалось поговорить. Он был профессор, преподавал иностранные языки в университете Осаки, у него была жена-японка и ребенок, он много раз бывал в Америке и проявлял бесконечное терпение, отвечая на наши вопросы. Правда ли, что все американцы пахнут, как животные? Услышав это, Чарльз рассмеялся, спросил: «А как, по-вашему, пахну я?» — и позволил нам подойти поближе и понюхать себя. Правда ли, что тела их сплошь поросли волосами? «Они примерно такие же волосатые, как я», — заявил в ответ Чарльз, закатал рукава рубашки и продемонстрировал нам руки, покрытые густой рыжеватой порослью. Многих из нас это зрелище заставило вздрогнуть. Неужели на груди у них тоже растут волосы, спрашивали мы. Чарльз смутился и заявил, что не может показать нам свою грудь. Мы тоже смутились и поспешили заверить его, что вовсе об этом не просили. Правда ли, что дикие племена краснокожих индейцев по-прежнему странствуют по прериям? Чарльз сказал, что краснокожих индейцев давным-давно прогнали, и мы дружно с облегчением выдохнули. Правда ли, что женщины в Америке не имеют обыкновения опускаться на колени перед мужьями и прикрывать рот, когда смеются? Чарлз помолчал, глядя на горизонт, где темнел силуэт другого парохода, тяжело вздохнул и сказал: «Правда, как это ни печально». Неужели в Америке мужчины и женщины ночи напролет танцуют щека к щеке? «Только по субботам», — уточнил Чарльз. А что, этим танцам трудно обучиться? «Напротив, очень легко», — заверил Чарльз и вечером дал нам урок фокстрота на залитой лунным светом палубе.

«Сначала медленно, вот так, а теперь быстро-быстро».

Какой город больше, Сан-Франциско или Гинза? «Конечно Сан-Франциско. Даже и сравнивать смешно». Неужели дома в Америке в три раза выше, чем у нас? «Так оно и есть», — последовал ответ. И в гостиной каждого американского дома непременно стоит фортепиано? «Ну, это чересчур. Может, каждого второго». Как он считает, мы будем в Америке счастливы? Чарльз снял очки, внимательно посмотрел на нас своими умными зелеными глазами и произнес: «О да, несомненно».

Некоторые из нас, не смогли устоять перед искушением и завели дружбу с матросами, которые родились в тех же деревнях, что и мы, знали все слова наших песен и все время просили нас выйти за них замуж. Мы уже были замужем и объясняли это нашим ухажерам, однако кое-кто из нас все же влюбился. И когда матросы просили о свидании наедине — сегодня вечером, в четверть одиннадцатого, на рабочей палубе, мы несколько мгновений смотрели себе под ноги, а потом вздыхали и говорили «да». Об этом мы, разумеется, тоже не собирались рассказывать своим мужьям.

«Он смотрел на меня как-то по-особенному, — говорили мы потом самим себе. — У него такая милая улыбка».

Некоторые из нас забеременели на пароходе, но еще не догадывались об этом. Когда через девять месяцев ребенок появлялся на свет, его матери казалось, что он удивительно похож на ее мужа.

«Посмотри, у него твои глаза».

Одна из нас, проведя ночь с матросом, прыгнула за борт, а на подушке оставила короткую записку:

«После него я не смогу принадлежать другому».

Другая влюбилась в миссионера, представителя методистской церкви, возвращавшегося в Америку. Он умолял ее порвать с мужем и соединить свою жизнь с ним, но она упорно отвечала отказом. «Я буду верна своей судьбе», — твердила она. Но до конца своих дней пыталась представить, как сложилась бы ее жизнь, поступи она иначе.

Некоторые из нас по природе были меланхоликами и почти все время проводили в одиночестве. Лежа на своих койках лицом вниз, мы думали о мужчинах, с которыми судьба нас разлучила. О сыне торговки фруктами, который вечно делал вид, что нас не замечает, но, если его матери не было в лавке, протягивал нам самый большой мандарин. О женатом мужчине, которого мы как-то прождали два часа поздним вечером на мосту, под проливным дождем. И ради чего? Ради поцелуя и обещания: «Завтра я приду снова». И хотя он больше никогда не появился, мы были готовы ждать его вечно, потому что только рядом с ним впервые почувствовали себя по-настоящему живыми. Часто, засыпая, мы думали о мальчике, с которым болтали каждый день по пути домой из школы, — он жил в соседней деревне и был очень красивый, несмотря на грубые крестьянские руки, привыкшие выдергивать сорняки. Матери, которые знали все, что творится у дочерей на душе, смотрели на нас как на безумных.

«Ты что, хочешь всю жизнь гнуть спину на поле?»

Этот вопрос приводил нас в замешательство. Мы уже были готовы ответить: «Да, хочу». Разве мы не мечтали с детства стать такими же, как наши матери? Разве у нас могли быть иные желания?

На пароходе нам все время приходилось выбирать. Мы должны были решить, где спать, кому доверять, с кем дружить и чью дружбу принимать. Делать ли замечание соседке, которая храпит по ночам или разговаривает во сне? Сказать ли колкость другой, которая пахнет хуже, чем мы сами, и к тому же имеет привычку разбрасывать повсюду свои грязные тряпки? И если подруга спрашивает, идет ли ей новая прическа, скажем в стиле «домик», — а она ей совершенно не идет, потому что делает голову слишком большой, — лучше сказать правду или заверить ее, что она просто красавица? И стоит ли жаловаться на повара-китайца, который умеет готовить только одно блюдо — рис под соусом карри — и пичкает нас этим изо дня в день. Если мы пожалуемся, его, возможно, уволят и отошлют обратно в Китай, где даже риса не поешь досыта, и это будет наша вина. Да и станут ли нас слушать? Разве кому-то есть до нас дело?

Где-то на пароходе был капитан, и говорили, что каждое утро на рассвете из его каюты выскальзывала красивая молодая девушка. Конечно, всем нам до смерти хотелось узнать, была ли это пассажирка первого класса или одна из нас?

Поздно ночью мы иногда забирались на койку подруги, лежали, тесно прижавшись, и тихонько разговаривали, вспоминая родной дом. Запах жареного сладкого картофеля ранней осенью, пикники в бамбуковой роще, игры в «тени и демоны» во дворе обветшалого храма. Мы вспоминали тот день, когда отец отправился к колодцу за водой и не вернулся. С той поры мать ни разу о нем не вспоминала.

«Словно его и на свете не было, представляешь? Я еще долго заглядывала в тот колодец».

Мы обсуждали достоинства различных кремов для лица и преимущества свинцовой пудры. Обсуждали чувства, которые испытали, впервые увидав фотографию мужа.

«Он выглядел вполне порядочным человеком, и я сразу решила, что мне он подходит».

Иногда мы, неожиданно для самих себя, заговаривали о вещах, которые прежде обходили молчанием, и, начав, уже не могли остановиться. Иногда мы погружались в молчание и лежали, тесно переплетясь телами, до самого рассвета, пока одна из нас не отстранялась и не говорила: «Стоит ли этим заниматься?» Тут нам приходилось снова делать выбор. Если мы отвечали: «Да, стоит», все повторялось вновь — если не этой ночью, то следующей или несколько ночей спустя. Шалости будут забыты, как только мы сойдем с парохода, говорили мы себе. В конце концов, это неплохая практика перед началом супружеской жизни.

Среди нас были и такие, кому мысль о близости с мужчиной внушала отвращение. Если бы существовал способ перебраться в Америку, не выходя замуж, мы непременно воспользовались бы им.

На пароходе нам не приходило в голову, что, впервые увидев своих мужей, мы не сможем их узнать. В толпе мужчин в поношенных сюртуках и вязаных шапках, ожидавших нас в порту, не было ни одного, кто хотя бы отдаленно напоминал красивого молодого человека с фотографии. Мы понятия не имели, что присланные нам снимки были сделаны двадцать лет назад. Что письма, которые мы получали, были написаны не нашими мужьями, а совсем другими людьми, профессионалами с красивым почерком, умевшими составлять красивые фразы. Чья работа состояла в том, чтобы лгать, покоряя неопытные сердца. Мы и думать не думали, что, услышав свое имя, долетевшее с берега, одна из нас в ужасе закроет глаза и шепнет: «Я хочу домой».

А остальные, склонив головы, будут разглаживать складки кимоно. Потом мы гуськом спустимся по трапу и войдем в солнечный теплый день.

«Вот она, Америка! — воскликнем мы про себя. — Все наши тревоги и волнения теперь позади».

Но это будет самообман.

ПЕРВАЯ НОЧЬ

Этой ночью наши мужья взяли нас. Они сделали это быстро. Спокойно. Они сделали это мягко, но решительно, в полном молчании. Не сомневаясь, что мы и правда девственницы, которых обещали им брачные агенты, они взяли нас с особой осторожностью.

«Сразу скажи, если будет больно».

Они взяли нас в придорожном мотеле, где мы лежали, прижавшись спиной к голому полу. Или в центре города, во второразрядных номерах отеля «Кумамото». Или в лучшем отеле Сан-Франциско — точнее, в лучшем из тех, куда в те времена пускали цветных. В отеле «Кинокуния». Или «Микадо». А может, в «Огаве». Они взяли нас, уверенные, что мы беспрекословно выполним все их просьбы и пожелания.

«Пожалуйста, повернись лицом к стене и встань на четвереньки».

Они взяли нас прежде, чем мы успели приготовиться, и кровотечение продолжалось три дня. Они взяли нас, бесцеремонно задрав наши белые шелковые кимоно, закатав его нам на головы, и нам казалось, что мы умираем.

«Я думала, что вот-вот задохнусь».

Они взяли нас так жадно, словно томились в ожидании тысячу и одну ночь. Они взяли нас, несмотря на то что после долгого морского путешествия нас все еще мучила тошнота и земля покачивалась у нас под ногами. Они взяли нас яростно и грубо, и если мы пытались сопротивляться, пускали в ход кулаки. Даже если мы кусались, они все равно взяли нас. Даже если мы царапались и колотили их куда попало, они все равно взяли нас. Они взяли нас, даже если мы осыпали их оскорблениями.

«Твоя мать, похоже, пришила свой мизинец тебе между ног».

Взяли, хотя мы отчаянно звали на помощь (никто не откликнулся). Взяли, хотя мы упали перед ними на колени и, обливая их ноги слезами, умоляли об отсрочке.

«Неужели нельзя подождать до завтра?»

Они застали нас врасплох, потому что некоторым из нас матери не сочли нужным сообщить, что происходит по ночам между мужем и женой.

«Мне всего тринадцать лет, я никогда и рядом не стояла с чужим мужчиной».

Они взяли нас, извиняясь за свои грубые мозолистые ладони, которые сразу сказали нам, что мы имеем дело с фермерами, а не с банкирами. Они взяли нас лениво, сзади, а мы в это время смотрели в окно, на огни раскинувшегося внизу огромного города. «Теперь ты счастлива?» — спрашивали они. Они связали нам руки и заставили лечь лицом вниз, уткнувшись в потертый ковер, пахнущий мышиным пометом и плесенью. Они взяли нас неистово, на покрытых желтыми пятнами простынях. Они взяли нас просто, без всяких затруднений, потому что некоторые из нас прежде отдавались мужчине неоднократно. Они взяли нас, предварительно напившись. Они взяли нас грубо, неосторожно, не заботясь о том, что причиняют нам боль.

«Мне казалось, внутри у меня все взорвется».

Они взяли нас, хотя мы плотно сжимали ноги и твердили: «Прошу вас, не надо». Они взяли нас бережно, словно опасаясь, что мы можем разбиться.

«Ты такая маленькая».

Они взяли нас равнодушно, но со знанием дела.

«Через двадцать секунд ты перестанешь себя контролировать».

И мы догадались, что до нас у них было множество женщин. Они взяли нас, пока мы невидящим взглядом смотрели в потолок и ждали, когда эта пытка кончится. В ту первую ночь мы еще не смогли осознать, что пытка будет продолжаться годами. Они взяли нас с помощью хозяина меблированных комнат и его жены, которые не позволили нам убежать, схватив за руки и за ноги и прижимая к полу.

«Нельзя так поступать с мужчиной, милая».

Они взяли нас точно так же, как наши отцы брали матерей у себя в деревне, в маленькой хижине из одной комнаты. Взяли внезапно, без предупреждения, когда нас уже одолевал сон. Взяли при свете лампы. Взяли в непроглядной темноте, так что мы абсолютно ничего не увидели. Взяли в течение шести секунд, а потом, задыхаясь и вздрагивая, уткнулись лицом нам в плечо, в то время как мы недоумевали.

«И это все?»

Они брали в течение томительно долгого времени, обрекая на боль, которая не прекращалась несколько недель. Взяли, поставив на колени, пока мы заливались слезами, цепляясь за ножку кровати. Взяли, упершись взглядом в какое-то причудливое пятно на обоях. Взяли, без конца бормоча «спасибо» на знакомом диалекте тохоку, который помог нам расслабиться.

«Он говорит в точности как мой отец».

Они взяли нас, выкрикивая что-то на грубом хиросимском диалекте, который мы понимали с трудом, и мы догадались, что остаток жизни нам придется провести с рыбаком. Они взяли нас, стоя напротив зеркала, заставив глядеть на свое отражение. «Тебе это понравится, вот увидишь». Они взяли нас вежливо, сжимая наши запястья, и попросили воздержаться от криков и стонов. Взяли робко, с великими усилиями, словно не зная, как это делается. «Прости меня», — без конца повторяли они. «Помоги мне, прошу тебя», — умоляли они, и мы старались изо всех сил. Они взяли нас, отчаянно пыхтя. Издавая громкие стоны. Ругаясь сквозь зубы и хрюкая, словно свиньи. Взяли, думая о других женщинах, — мы догадались об этом по их отсутствующим взглядам — и разразились бранью, не обнаружив на простынях кровавых пятен. Они взяли нас так неуклюже, что в течение трех следующих лет мы не подпускали их к себе. Взяли, проявив изощренное мастерство, с которым мы не встречались прежде, и мы поняли, что они всегда будут для нас желанными. Взяли нас так умело, что мы невольно завизжали от удовольствия и тут же смущенно стиснули зубы. Взяли нас несколько раз в течение одной ночи, и, проснувшись утром, мы осознали, что отныне принадлежим им без остатка.

БЕЛЫЕ

Мы поселились на окраинах их городов, там, где они позволяли селиться желтолицым. А позволяли далеко не везде.

«Цветным здесь не место».

Так говорили надписи и плакаты вокруг, и тогда мы отправлялись странствовать. Мы перебирались из одного рабочего лагеря в другой по раскаленной пыльной равнине — Сакраменто, Империал, Сан-Хоакин, и бок о бок с мужем работали на земле белых людей. Собирали для них клубнику в Уотсонвилле. Виноград во Фресно и Денейре. Стоя на коленях, выкапывали для них картошку в Бекон-Айленде, в Дельте, где земля податливая и мягкая. На Голландском тракте перебирали для них зеленую фасоль. А когда сбор урожая заканчивался, мы сворачивали свои одеяла, укрепляли их на спинах, брали в руки узелки с одеждой и продолжали свои странствия.

Первым словом на языке белых людей, которое мы выучили, было слово «вода». Крикни его, учили нас мужья, если почувствуешь, что вот-вот потеряешь сознание прямо в поле. «Это слово может спасти тебе жизнь», — говорили они. Многие из нас послушались наставлений и сумели выжить, но одна — Иосико, которую вырастили кормилицы и няньки за высокими стенами особняка в Кобе и которая в жизни не видела сорняков, — поступила иначе. После первого трудового дня на ранчо Марбл она легла спать и больше не проснулась. «Я думал, она спит», — пожимал плечами ее муж. «Разрыв сердца», — пояснил хозяин. Еще одна из нас была слитком робка, чтобы громко кричать и требовать воды. Вместо этого она опустилась на колени и напилась из оросительного канала. Через семь дней она сгорела от тифа. Вскоре мы выучили и другие слова. «Порядок» — так говорил хозяин, если был доволен нашей работой. «Убирайтесь!» — орал он, если мы были слишком неуклюжи и медлительны.

Нашим домом была койка в одном из рабочих бараков на ранчо в Йоло. Или палатка под раскидистым сливовым деревом в Кетлемене. Или деревянная лачуга в рабочем лагере № 7 на Барнхартском тракте неподалеку.

«А вокруг, насколько хватает глаз, тянутся грядки лука».

Домом был соломенный тюфяк в хлеву Джона Лаймана, рядом с его призовыми лошадьми и коровами. Или угол в прачечной на фабрике мясных консервов в Стоктоне. Или полка в проржавевшем товарном вагоне в Ломпоке. Домом был старый курятник в Виллоусе, где до нас жили китайцы. Или приютивший полчища блох тюфяк на складе в Диксоне. Домом была охапка сена, брошенная поверх трех ящиков, что стояли под яблоней во фруктовом саду Фреда Стадельмана. Или местечко на голом полу в заброшенном здании школы в Мэрисвилле. Или клочок земли в грушевом саду в Обурне, недалеко от большой американской реки. Каждый вечер, лежа под открытым небом, мы смотрели на американские звезды, точно такие же, как на нашей родине. Прямо над нами сияли звезда Пастуха, звезда Пряхи, звезда Дерева и звезда Воды. «Мы находимся на той же широте», — объясняли наши мужья. Наш дом всегда был там, где созрел урожай и его нужно было убирать. Там, где были наши мужья. Рядом с мужчиной, который в течение многих лет выпалывал сорняки на чужих полях.

Поначалу многое в белых людях вызывало у нас любопытство. Почему они забираются на лошадь с левой стороны, а не с правой? Почему все время кричат? Как они различают друг друга, ведь они так похожи? Зачем вешают на стены своих домов тарелки, а не картины? Зачем запирают двери на замок? Неужели они и правда ходят дома в обуви? О чем говорят между собой вечерами, перед тем как лечь спать? О чем мечтают? Каким богам молятся? И сколько их, этих богов? Неужели им действительно кажется, что на луне виден силуэт человека, а не кролика? Неужели они правда едят на похоронах жареную говядину? И каждый день пьют коровье молоко? Откуда этот странный запах, который постоянно от них исходит? «Они пахнут сливочным маслом», — объясняли наши мужья.

Держитесь от белых людей подальше, предупреждали нас. Если надо подойти к ним ближе, делайте это с великой осторожностью. Не всегда верьте тому, что они вам говорят, но учитесь наблюдать за ними: за их руками, глазами, уголками губ, за тем, как внезапно изменяется цвет их кожи. И вскоре вы сможете читать по их лицам, как по книге. При этом не вздумайте глазеть на них. Они не должны замечать, что вы за ними наблюдаете. Со временем вы привыкнете к тому, что они такие огромные. Всегда ожидайте от них худшего, но не удивляйтесь и неожиданной доброте. Иногда они на это способны. Помните, что ваше присутствие не должно им мешать. Будьте скромными. Будьте вежливыми. Делайте вид, что думаете только об одном: как им услужить. Если вас о чем-то спросят, отвечайте только: «Да, сэр» или «Нет, сэр» — и беспрекословно выполняйте то, что прикажут. А еще лучше — не говорите ничего. Теперь вы стали частью невидимого мира.

Их плуги весили больше, чем мы сами, и работать с ними было невероятно тяжело. Их лошади были в два раза больше тех, что остались у нас дома, в Японии. Чтобы их запрячь, нам приходилось взбираться на табуретку или ящик из-под апельсинов. Первое время лошади не желали нас слушаться и, несмотря на наши окрики, не двигались с места, только презрительно фыркали и били копытами. Может, они глухие, недоумевали мы. Или просто тупые? Или ужасно упрямые? «Это американские лошади», — объясняли наши мужья. И нам пришлось выучить несколько слов на лошадином английском. Если мы хотели, чтобы лошадь тронулась с места, мы говорили: «Пошел!» Если хотели, чтобы лошадь подалась назад, говорили: «Назад». «Помедленней», — говорили мы, и лошадь послушно замедляла ход. А если мы говорили: «Тиру!» — она останавливалась. Некоторые из нас, прожив в Америке пятьдесят лет, по-прежнему знали только эти слова.

Несколько фраз на их языке мы выучили еще на пароходе, выудив их из разговорников. «Привет», «Извините», «Пожалуйста, выдайте мне мою зарплату». Их алфавит мы тоже выучили наизусть. Но в Америке наши знания оказались бесполезными. Мы не могли читать газеты и журналы. Мы с недоумением смотрели на плакаты и таблички.

«Все, что я помню: фраза начиналась с буквы Е».

А когда хозяин говорил с нами, мы разбирали слова, но не могли понять их смысл. В тех редких случаях, когда нам приходилось объясняться на их языке, они изумленно смотрели на нас, пожимали плечами и уходили прочь.

«Не позволяйте им запугать вас. Будьте терпеливы. Сохраняйте спокойствие. Молчите, а разговаривать предоставьте нам».

Так учили нас мужья. Они-то умели говорить по-английски. Разбирались в здешних обычаях. И если нам нужно было купить нижнее белье, наши мужья, проглотив свою гордость, шли по раскаленным полям в ближайший город и на своем беглом, хотя и с сильным акцентом, английском объяснялись с продавцом. «Ай нид нантс, — говорили они. — Нот фор ми». А когда на очередном ранчо хозяин, окинув нас взглядом, говорил: «Она слишком слабая», наши мужья убеждали его в обратном. «На поле моя жена работает не хуже мужчин», — говорили они, хотя это было не так. Когда мы болели малярией и лежали на полу, не в силах поднять голову, наши мужья описывали хозяину симптомы болезни. «Сначала у нее был жар, потом ее трясло, теперь у нее снова жар». И хозяин обещал съездить в город и привезти нам лекарство. «О деньгах не беспокойся», — говорил он, и наши мужья горячо его благодарили. И хотя от этого лекарства моча у нас становилась красной, через несколько дней мы начинали поправляться.

Некоторые из нас работали быстро, чтобы произвести на белых людей впечатление. Другие работали быстро, чтобы показать им, что мы способны собирать сливы, выдергивать свеклу, складывать лук в мешки и ягоды в корзины наравне с мужчинами и даже лучше. Некоторые работали быстро, потому что все детство гнули спины на рисовых полях и привыкли. Другие работали быстро, потому что мужья грозили отослать их домой ближайшим пароходом, если они будут лениться.

«Я говорил агенту, что мне нужна работящая и сильная жена».

Некоторые из нас выросли в городах и работали медленно, потому что никогда не держали в руках мотыгу. «Это самая легкая работа, которую только можно найти в Америке», — говорили нам. Некоторые из нас всю жизнь были слабыми и болезненными, но, проработав неделю в лимонной роще в Риверсайде, становились сильнее вола. Одна из нас потеряла сознание, едва прополов первую грядку. Некоторые во время работы плакали. Другие ругались сквозь зубы. Все мы изнывали от боли — наши покрытые ссадинами руки кровоточили, колени горели, спины ныли, и мучениям не было конца. Одна из нас залюбовалась красивым индусом, срезавшим спаржу на соседней грядке, и представила, как разматывает белый тюрбан, покрывавший его темноволосую голову.

«Всю ночь мне снился Гюпта-сан».

Некоторые из нас во время работы пели буддийские сутры, и часы проносились быстро, как минуты. Одна из нас, — Акико, которая ходила в Токио в миссионерскую школу, — знала английский и каждый вечер вслух читала своему мужу Библию, пела: «Душа моя, душа моя, восстань, что спишь». Многие из нас пели те самые песни, которые пели во время сбора урожая дома, и пытались представить, что вернулись в Японию. Если бы в письмах наши мужья не лгали, все было бы иначе. Если бы мы знали, что выходим замуж не за торговцев шелком, а за сборщиков фруктов, что жить нам предстоит не в просторном доме, а в сарае или палатке, под открытым небом, солнцем и звездами, мы никогда не приехали бы в Америку. И нам не пришлось бы делать за спесивых американцев работу, которую они считали ниже своего достоинства.

Белые люди ценили нас за сильные спины и проворные руки. За выносливость. За дисциплину. За покорность и исполнительность. За невероятную способность переносить жару, которая в летние дни на дынных плантациях Броули доходила до 120 градусов по Фаренгейту.[2] Они утверждали, что благодаря низкому росту мы идеально подходим для таких работ, когда нужно сгибаться в три погибели. Куда бы нас ни поместили на ночлег, мы были счастливы. Мы обладали всеми добродетелями китайцев — трудолюбием, терпением, неизменной вежливостью — и при этом не играли в азартные игры, не курили опиум, никогда не шумели, не плевали себе под ноги. Мы работали быстрее филиппинцев и выгодно отличались от индусов отсутствием надменности. Мы были более дисциплинированны, чем корейцы. В отличие от мексиканцев мы не употребляли спиртного. В пище мы были более нетребовательны, чем оки и арки,[3] как белые, так и цветные.

«Японцам достаточно ложки риса в день».

Мы были наилучшим видом рабочей скотины, с которой белым людям приходилось иметь дело.

«Эти ребята будут надрываться, даже если за ними вообще не приглядывать».

Днем мы работали в их фруктовых садах и на полях, но каждую ночь, уснув, возвращались домой. Иногда нам снилось, что мы у себя в деревне, бежим по улице, катя перед собой металлический обруч раздвоенной деревянной палочкой. Иногда нам снилось, что мы играем в прятки в зарослях тростника у реки. Порой воды этой реки кое-что приносили нам. Красную шелковую ленту, потерянную много лет назад. Стеклянное голубое яйцо, покрытое крапинками. Мамину деревянную подушку. Черепаху, которая уползла неизвестно куда, когда нам было четыре года. Иногда во сне мы стояли у зеркала вместе со старшей сестрой Аи, чье имя означает «печаль» или «утрата», в зависимости от того, как его написать, и она заплетала нам косы. «Не крути головой!» — говорила она. Все было так, как и должно было быть. Но, проснувшись, мы обнаруживали, что лежим рядом с чужим мужчиной, в чужой стране, в душном сарае, и в воздухе повисли людские вздохи и стоны. Иногда мужчина, лежавший рядом с нами, во сне нащупывал нас своей грубой мозолистой рукой, и мы делали над собой усилие, чтобы не отстраниться.

«Через десять лет он будет стариком».

Иногда в тусклую предрассветную пору он открывал глаза, видел, что мы грустим, и обещал, что скоро все изменится к лучшему. И хотя всего несколько часов назад, когда в темноте он в очередной раз навалился на нас своим потным телом, мы шептали: «Я тебя ненавижу», сейчас мы верили его обещаниям. Ведь, кроме него, у нас никого не было. Иногда он смотрел сквозь нас, словно не замечая, и это было самое худшее.

«Никак не могу понять, жива я еще или уже нет?»

Всю неделю белые люди заставляли нас истекать потом на своих полях, но по воскресеньям давали нам отдых. Наши мужья отправлялись в ближайший город, где играли в «фан-тан» в китайском казино, неизменно проигрывая. А мы усаживались в тени деревьев, вооружившись чернильными палочками и кистями, и на тонких листах рисовой бумаги писали длинные письма своим матерям, которых обещали никогда не забывать.

«Мы в Америке, пропалываем поля человека, которого все называют Босс. Здесь нет ни шелковичных деревьев, ни бамбуковых рощ, ни статуй Дзидзо у дороги. Дождь идет редко, холмы коричневые, и лес на них не растет. Горы далеко. По вечерам мы зажигаем масляную лампу, а раз в неделю, по воскресеньям, стираем одежду на камнях у реки. Мой муж совсем не похож на мужчину с фотографии. Таким, как на фотографии, он был много лет назад. На фотографии — самый красивый из его друзей. Мой муж — пьяница. Мой муж работает менеджером в клубе „Ямато“, и его тело сплошь покрыто татуировками. Мой муж намного ниже ростом, чем сообщал в письмах. Но ведь и я тоже прибавила себе роста. Во время Русско-японской войны мой муж был ранен и награжден орденом Золотого змея шестой степени; он до сих пор заметно прихрамывает. Мой муж переправился в Америку нелегально, через мексиканскую границу. Мой муж пробрался на пароход без билета, он спрыгнул в воду в порту Сан-Франциско за день до великого землетрясения 1906 года, этот кошмар снится ему каждую ночь. Мой муж меня обожает. Мой муж никогда меня не бросит. Мой муж очень добрый; когда я не справляюсь с работой, он помогает мне, чтобы хозяин не прогнал меня прочь».

Втайне все мы надеялись на перемену участи. Возможно, кое-кто из нас познакомился на пароходе с уроженцем своего родного острова, который помнил те же самые горы и ручьи, что помнили мы. Возможно, кто-то из нас влюбился в него и теперь никак не мог выбросить из головы. Мы вспоминали о наших встречах на палубе, о том, как он без конца повторял, что в жизни не встречал такой красивой и умной женщины. Такой необыкновенной женщины. «Никто не может с тобой сравниться», — говорил он. Еще он говорил: «Подожди. Я пришлю за тобой, как только смогу». Возможно, он был подрядчиком в Кортезе или президентом экспортно-импортной компании в Сан-Хосе. Каждый день, склоняясь над выжженной солнцем черной землей, мы молились о том, чтобы письмо от него наконец пришло. Но оно не приходило. Иногда поздно вечером, готовясь ко сну, мы вдруг заливались слезами, и наши мужья смотрели на нас с недоумением и тревогой. «Я чем-то тебя обидел?» — спрашивали они, а мы в ответ отчаянно трясли головой. Но если письмо от мужчины с парохода все же приходило («Я послал деньги твоему мужу и буду ждать тебя в отеле „Тайсё“»), мы сознавались во всем. И наши мужья, нанеся нам множество ударов ремнем и назвав множеством незаслуженных оскорбительных имен, в конце концов отпускали нас. Потому что сумма, которую прислал человек с парохода, в несколько раз превышала затраты на наш переезд из Японии. «Что ж, пусть хотя бы один из нас будет счастлив», — говорили наши мужья. «Ничто в этом мире не длится вечно», — вздыхали они. «Стоило мне посмотреть тебе в глаза, и я сразу понял, что ты шлюха», — бросали они на прощание.

Однажды, когда мы работали на поле, босс подошел к нам сзади и что-то прошептал на ухо. И хотя мы не разобрали ни слова, сразу догадались, что ему нужно. «Я не горорит ангриски», — ответим мы. А может, просто скажем: «Простите, нет». В другой раз к нам подошел хорошо одетый японец, неизвестно откуда взявшийся, и предложил поехать с ним в большой город.

«Если ты будешь работать на меня, получишь в десять раз больше, чем горбатясь на этом поле».

Однажды один из женатых друзей мужа приблизился к нам, когда мужа не было рядом, и протянул нам пятидолларовую купюру. «Позволь мне вставить тебе хотя бы разок, — умолял он. — Обещаю, больше я к тебе не подойду». Возможно, мы уступили ему и ответили согласием. «Встретимся в девять, за сараем», — сказали мы. А может, мы сказали: «Я исполню твое желание, если дашь мне еще пять долларов». Возможно, мы были несчастны с мужем, который отправился в город пьянствовать и играть в карты и вернется лишь поздно вечером. Или нам срочно нужны были деньги, чтобы послать их домой родным, потому что весь урожай риса в очередной раз уничтожило наводнение.

«Мы все потеряли и питаемся древесной корой и вареным бататом».

Даже тем из нас, кто не отличался красотой, тайком предлагали подарки, украденные с прилавков городских магазинов, где каждая вещь стоит десять центов: черепаховые шпильки, флакончики духов, журнал «Модерн скрин». Если мы принимали подарок, не дав взамен того, что от нас хотели, платить приходилось другим способом.

«Он отрезал ей кончик пальца ножом для обрезания ветвей».

Мы уже знали: прежде чем ответить согласием и посмотреть в глаза другого мужчины, надо хорошенько подумать, потому что в Америке платить приходится за все.

Некоторые из нас работали кухарками в лагерях сезонных рабочих, другие мыли посуду, и их руки уже никогда не были нежными. Кое-кого направили на дальние равнины работать издольщицами. Чей-то муж арендовал двадцать акров земли у человека по имени Колдвелл, которому принадлежали огромные земельные угодья в самом центре южной долины Сан-Хоакин. Каждый год он выплачивал мистеру Колдвеллу шестьдесят процентов с урожая. Мы жили в ветхих лачугах под ивой и спали на тюфяках, набитых соломой. Мы справляли нужду в открытом поле, в вырытую в земле яму. Целые дни, с рассвета до заката, мы собирали помидоры и складывали их в ящики и неделями не перебрасывались ни словом ни с кем, кроме мужа. Компанию нам составляла кошка, которая к тому же охотилась за крысами. Каждый вечер, стоя в дверях хижины и глядя на запад, мы видели вдали слабые мерцающие огни. Там живут белые люди, говорили мужья. А мы думали о том, что напрасно покинули родной дом. Теперь не было смысла звать матерей. Мы знали: они нас не услышат, и поэтому надо по мере возможности устраивать свою жизнь здесь. Мы вырезали из журналов картинки с изображениями нарядных тортов и пирожных и вешали их на стены. Мы шили занавески из прохудившихся мешков для риса. Мы мастерили буддийские алтари из ящиков для помидоров, покрывали тканью и каждое утро ставили на них чашку чая для наших предков. А когда сезон сбора урожая заканчивался, мы проделывали пешком десять миль до ближайшего города и покупали себе маленький подарок: бутылку кока-колы, или новый фартук, или губную помаду, которой, как мы надеялись, еще будет случай воспользоваться.

«А вдруг меня пригласят на концерт».

В удачные годы, когда урожай был обильный, а цены высокие, мы получали больше денег, чем осмеливались мечтать.

Шесть сотен с акра.

В другие годы весь урожай на корню уничтожали вредители, или мучнистая роса, или затяжные дожди. Иногда цены на помидоры были ужасающе низкими, и, чтобы расплатиться с долгами, нам проходилось распродавать весь скарб, включая лопаты и мотыги. Тогда нами овладевало отчаяние.

«Приехать в эту страну было ужасной глупостью», — говорили мы нашим мужьям. «Ты загубил мою молодость», — упрекали мы. Но когда они спрашивали, неужели лучше жить в городе и работать прислугой, целый день кланяться, улыбаться и лепетать: «Да, мэм» и «Нет, мэм», мы отрицательно качали головой.

Белые люди не хотели, чтобы мы жили с ними по соседству. Они не желали водить с нами дружбу. Мы ютились в неприглядных хижинах и с трудом объяснялись по-английски. Хозяйство вели по старинке. Слишком часто поливали посадки. Землю вспахивали недостаточно глубоко. Наши мужья заставляли нас гнуть спины, словно мы были рабынями.

«Они выписали себе из Японии бесплатных работниц».

Мы целыми днями горбатились на полях, без перерывов на обед и ужин. Мы работали даже после наступления сумерек, при свете керосиновых ламп. У нас не было выходных.

«Японским фермерам совершенно не нужны две вещи: кровать и будильник».

Белым не нравилось, что мы потеснили их на овощном рынке. Цветной капусты мы выращивали больше, чем они. Шпината тоже. Клубника стала нашей монополией. Мы были словно незамысловатый механизм, работавший без остановок и перебоев. Если наступление желтолицых не остановить, говорили белые, Соединенные Штаты скоро превратятся в азиатскую колонию.

По ночам мы с замиранием сердца ждали набегов белых людей. Они приезжали на машинах и сжигали наши курятники или палили из дробовиков по окнам наших хижин. Они поджигали наши поля, когда урожай уже начинал созревать, и целый год пропадал для нас впустую. Утром мы находили на земле следы и множество обгорелых спичек, звали шерифа и показывали ему все это. Но он неизменно говорил, что улик не осталось и найти злоумышленников невозможно. После этого наши мужья понимали, что ждать помощи от властей не стоит.

«Мы должны сами о себе позаботиться».

По ночам мы спали обутыми, спрятав под подушку топор, а наши мужья караулили у окна до рассвета. Иногда мы просыпались, испуганные каким-то звуком, но тревога оказывалась ложной: просто где-то рядом с дерева упала груша. Иногда мы всю ночь спали как убитые, а утром обнаруживали, что наши мужья храпят, развалившись на стуле. Мы осторожно будили их, потому что у них на коленях лежали заряженные винтовки. Иногда наши мужья покупали сторожевых псов, называли их Дик, Гарри или Спот и вскоре привязывались к собакам сильнее, чем к нам. А мы втайне сокрушались о непоправимой ошибке, которую совершили, приехав в эту дикую и неприветливую страну.

«Неужели где-то живет народ еще более жестокий, чем в Америке?»

Кое-кто из нас винил белых людей во всех своих бедах и желал им смерти. Другие, обвиняя белых, желали смерти себе. Мало кому удавалось научиться просто не обращать внимания на белых людей. Мы отдавались работе без остатка и думали только о сорняках, которые надо было выполоть. Мы спрятали подальше зеркала. Перестали расчесывать волосы. Забыли о косметике.

«Когда я пудрю нос, он становится похож на горную вершину, покрытую инеем».

Мы забыли о Будде. И обо всех остальных богах. Наши души превратились в кусочки льда, которым не суждено растаять.

«Боюсь, моя душа умерла».

Мы перестали писать письма матерям. День ото дня мы худели и высыхали. У нас прекратились менструации. Мы разучились мечтать. Разучились желать. Мы работали, и это было все, что мы умели. Трижды в день мы торопливо заглатывали пищу и, не сказав ни слова мужьям, спешили обратно в поля.

«Задержусь хотя бы на минуту — значит выдерну меньше сорняков». Я не могла выбросить эту мысль из головы.

Каждую ночь мы послушно раздвигали ноги, если наши мужья хотели этого, но усталость была так велика, что мы засыпали прежде, чем они успевали кончить. Раз в неделю мы стирали их одежду, нагрев воды в ведрах. Мы готовили им еду. Убирали жилище. Помогали рубить дрова. Но нам казалось, что все это делаем не мы, а кто-то другой. И часто наши мужья даже не замечали нашего исчезновения.

Некоторые из нас поселились на окраинах больших городов и смогли хорошо узнать белых людей. Мы жили в Атертоне или Беркли, в комнатах для прислуги в больших особняках на склоне холма над Телеграф-авеню. Кто-то работал у хозяев, подобных доктору Джордано, самому знаменитому сосудистому хирургу на золотом берегу Аламеды. Наш муж косил лужайки, сгребал сухие листья и подрезал кусты в саду доктора Джордано, а мы поступали в распоряжение миссис Джордано, доброй женщины с волнистыми каштановыми волосами. Она разрешала нам называть ее просто Роза, и мы чистили ее столовое серебро, подметали пол в ее комнатах и нянчили трех ее маленьких детей: Ричарда, Джима и Тео. Каждую ночь мы пели им колыбельные на языке, который они не понимали.

«Nemure, nemure».

Мы сами не ожидали, что так к ним привяжемся.

«Я забочусь об этих мальчиках, словно это мои собственные дети».

Присматривать за нами должна была престарелая мать доктора Джордано Лючия. Она была еще более одинокой, чем мы, и почти такой же низкорослой. Поначалу мы внушали ей страх, но потом она сумела его преодолеть и уже не хотела разлучаться с нами ни на минуту. Когда мы вытирали пыль или мыли полы, она переходила вслед за нами из комнаты в комнату, не переставая говорить ни на минуту.

Molto bene. Perfetto! Basta cosi.[4]

Долгие годы спустя после смерти старухи ее воспоминания о родной стране будут жить в нас, словно наши собственные: моцарелла, pomodori, Lago di Como, пьяцца[5] в центре города, куда она каждый день ходила за покупками вместе с сестрами.

«Италия, Италия, как давно я тебя не видела».

Белые женщины научили нас многим нужным вещам. Как зажигать плиту. Как застилать постель. Как запирать дверь. Как здороваться за руку. Как открывать водопроводный кран, который многие из нас видели первый раз в жизни. Как пользоваться телефоном. Как разговаривать по телефону бодро и приветливо, даже если на душе тоска. Как жарить яичницу. Как чистить картошку. Как сервировать стол. Как за шесть часов приготовить обед из пяти блюд на двенадцать персон. Как зажечь сигарету. Как сделать прическу, как у Мэри Пикфорд. Как отстирать следы помады с белой рубашки мужа, даже если она не ваша. Как на улице приподнять подол и показать лодыжку ровно настолько, насколько позволяют приличия.

«Ты должна лишь слегка подразнить, но не делать авансов».

Как разговаривать с мужем. Как спорить с ним. Как держать мужа на коротком поводке.

«Никогда не спрашивай, где он был и когда вернется. Старайся угодить ему в постели».

Мы любили белых людей. Мы ненавидели белых людей. Мы хотели стать такими, как они. Такими же высокими, такими же светловолосыми, такими же красивыми. Хотели иметь такие же длинные и стройные ноги, такие же белые и блестящие зубы. Хотели иметь бледную светящуюся кожу, на которой незаметны следы от прыщей и оспины. Мы не переставали удивляться их странным, но милым привычкам — пристрастию к томатному соусу и узконосым туфлям на высоком каблуке, забавной походке носками наружу, любви к многолюдным шумным сборищам и бесконечным разговорам. Нас поражало, что они могут подолгу разговаривать стоя. Нас потрясало, что они везде чувствуют себя как дома. В любых обстоятельствах ведут себя непринужденно. Их важным преимуществом была уверенность в себе, которой нам так не хватало. Другим преимуществом были хорошие волосы.

«Самых разных оттенков».

Нам оставалось только жалеть, что мы никогда не станем такими.

Ночью, оказавшись в своих узких комнатах без окон в задней части просторных красивых домов, мы изображали белых людей. «Ты будешь мистером, а я миссис», — говорили мы нашим мужьям. «Нет, давай наоборот, — иногда отвечали они. — Ты будешь мистером, а я миссис». Мы пытались представить, как белые люди делают это. Что они при этом говорят. Кто сверху, кто снизу. Издает ли он какие-то звуки? Кричит ли она? Спят ли они после этого, переплетясь телами? А иногда мы и наши мужья просто лежали в темноте и рассказывали друг другу, как прошел день.

«Я выбивала ковры. И кипятила простыни».

«Я ножом выкорчевывал пырей с южной стороны лужайки».

Рассказав все, мы ныряли под одеяло, закрывали глаза, засыпали и видели во сне лучшие времена. Нам снился наш собственный дом, красивый белый дом на тенистой улице, дом, окруженный вечно цветущим садом. Ванна, которая за несколько минут наполняется горячей водой. Прислуга, которая каждое утро приносит нам завтрак на круглом серебряном подносе и вытирает пыль во всех комнатах. Кухарка. Прачка. Лакей-китаец в длинном белом сюртуке, который появляется, стоит позвонить в колокольчик и приказать: «Чарли, подай чашку чаю, будь любезен».

Наши белые хозяйки давали нам новые имена. Они звали нас Хелен или Лили. Они звали нас Маргарет. Они звали нас Перл. Они восхищались нашими миниатюрными фигурками и длинными блестящими черными волосами. Они хвалили нас за трудолюбие.

«Эта девушка не присядет, пока не переделает всю работу».

Они хвастались нами перед соседями. И перед друзьями. Они утверждали, что довольны нами куда больше, чем нашими предшественницами.

«Найти прислугу лучше просто невозможно».

Когда им становилось грустно и рядом не было никого, с кем можно поговорить, они делились с нами своими тайнами.

«Все, что я говорю ему, — ложь».

Когда их мужья уезжали по делам, они чувствовали себя одинокими и просили нас ночевать в их спальнях. Посреди ночи они звали нас, и мы ложились рядом с ними и лежали так до утра. «Тише, тише, — говорили мы им. — Не надо плакать». Если они, будучи замужем, влюблялись в другого мужчину, мы присматривали за их детьми, когда они среди бела дня отправлялись на свидание. «Как я выгляжу?» — спрашивали нас наши белые хозяйки. Или: «Как по-твоему, эта юбка не слишком узкая?» Мы сдували невидимые пылинки с их блузок, завязывали им шарфы, поправляли выбившиеся из причесок локоны. Выдергивали седые волосы, не позволяя себе никаких комментариев. «Вы очень красивая», — говорили мы и провожали их взглядом. А вечером, когда их мужья возвращались в свой обычный час, мы делали вид, что нам ничего не известно.

Одна из наших белых хозяек жила одиноко в обветшалом особняке, расположенном на вершине холма Ноб-Хилл в Сан-Франциско, и не покидала свой дом в течение двенадцати лет. Другая была графиней, приехала из Дрездена и за всю свою жизнь не поднимала ничего тяжелее вилки. Еще одна спаслась бегством из захваченной большевиками России и каждый год видела во сне, что вернулась в родную Одессу.

«Мы все потеряли, все».

Одна из наших белых хозяек прежде нанимала только негритянок. Другая имела неприятный опыт общения с китаянками.

«С этим народом нужен глаз да глаз».

Одна из наших белых хозяек требовала, чтобы мы мыли полы, не пользуясь шваброй, а непременно становились на четвереньки. Другая хватала тряпку и пыталась нам помочь, но в результате только мешала. Одна из наших белых хозяек сервировала изысканные ланчи на тонких фарфоровых тарелках и требовала, чтобы мы сидели с ней за столом, хотя нам не терпелось покончить с работой. Другая расхаживала в халате до полудня. Некоторые страдали головными болями. Многие испытывали приступы меланхолии. Кое-кто заливал ее алкоголем. Одна из наших белых хозяек каждую пятницу возила нас в центр города, в огромный универсальный магазин «Париж», и непременно покупала нам обновку.

«Выбирай, что тебе нравится».

Другая подарила нам словарь, пару белых шелковых перчаток и записала на курсы английского языка.

«Мой шофер будет ждать тебя внизу и отвезет на курсы».

Некоторые пытались учить нас английскому сами.

«Это ведро. Это швабра. Это веник».

Еще одна никак не могла запомнить, как нас зовут. Была и такая, что каждое утро, увидев нас в кухне, приветливо здоровалась, однако, встретив на улице, проходила мимо, словно не узнавая. Одна из наших хозяек вряд ли сказала нам пару слов за все тринадцать лет, что мы у нее прослужили. Но после ее смерти выяснилось, что она завещала нам все свое состояние.

Больше всего нам нравилось, когда наши хозяйки отправлялись в парикмахерскую делать прическу или обедали в клубе, их мужья сидели в своих конторах, а дети еще не вернулись из школы. Никто не следил за нами. Никто не докучал разговорами. Никто не подкрадывался сзади, когда мы чистили серебро, проверяя, не осталось ли пятен. Дом был пуст. Погружен в тишину. Принадлежал только нам. Мы раздвигали шторы. Открывали окна. Дышали свежим воздухом, переходя из комнаты в комнату и вытирая пыль.

«Когда хозяйка вернется, все будет сверкать».

На душе у нас было спокойно. Все страхи отступали. Мы снова становились собой.

Некоторые из нас воровали. Поначалу всякие мелочи, которых, как мы думали, хозяева никогда не хватятся. Серебряную вилку. Фарфоровую солонку. Изредка позволяли себе сделать глоток из бутылки бренди. Потом дело доходило до чайной чашки с розами, точно такой, какую мы оставили дома. За ней следовал молочник, очень красивый, тоже весь в розах. Потом мы брали фарфоровую вазу, потому что ее зеленый оттенок напоминал жадеитовую статуэтку Будды, принадлежавшую нашей матери.

«Я так люблю красивые вещи».

Пригоршня мелочи, забытая на столе, перекочевывала в наши карманы. Но большинство из нас выдерживали все искушения и не зарились на хозяйское добро. Иногда наша честность бывала вознаграждена.

«Я единственная служанка, которой хозяйка разрешает заходить в свою спальню. Негритянкам запрещено даже показывать нос из кухни».

Иногда наши хозяйки увольняли нас без предупреждения, и мы не могли понять, чем им не угодили. «Ты слишком красивая», — говорили наши мужья, но нам трудно было в это поверить. Некоторые из нас были такими неумелыми, что им не удавалось продержаться в доме дольше недели. Мы подавали на ужин сырое мясо. Если мы варили овсяную кашу, она непременно подгорала. Мы разбивали прекрасные хрустальные бокалы. Мы по ошибке выбрасывали их любимый сыр. «Мне показалось, он испортился, — объясняли мы. — Он так вонял». «Сыр и должен пахнуть именно так», — объясняли нам. Некоторые из нас с трудом понимали английский, на котором говорили белые люди, потому что он не был похож на язык, который мы учили по учебникам. Мы отвечали «да», когда нас спрашивали, не будем ли мы против, если нам придется заняться стиркой. Мы отвечали «нет», когда нас просили вымыть пол. Если хозяйка спрашивала, не видели ли мы ее золотые серьги, мы улыбались и говорили: «Спасибо, мэм». Были среди нас и такие, кто при любых обстоятельствах отделывался нечленораздельным бурчанием. Мужья некоторых из нас сильно преувеличивали, расхваливая наши кулинарные способности.

«Моя жена умеет готовить даже котлеты по-киевски и бефстроганов».

Однако вскоре выяснялось, что мы умеем готовить исключительно рис. Кое-кто из нас вырос в больших поместьях в окружении собственных слуг и не привык выполнять чужие приказы. Некоторые не могли поладить с белыми детьми, которые казались нам слишком шумными и непослушными. Кое-кто понимал по-английски так хорошо, что мог разобрать, что наши хозяйки говорили своим детям, не замечая нашего присутствия.

«Если не будешь хорошо учиться, тебе всю жизнь придется мыть полы, как Лили».

Как правило, наши белые хозяйки вообще не обращали на нас внимания. Мы всегда оказывались рядом, когда были нужны, а когда надобность в наших услугах отпадала, мгновенно исчезали. Мы держались незаметно, мыли полы, натирали воском мебель, купали детей, наводили порядок в комнатах, куда никто, кроме нас, не заглядывал. Мы редко позволяли себе разговаривать. Мы были скромны. Мы были исполнительны. Мы были безропотны. Мы никогда не создавали проблем и позволяли белым людям распоряжаться нами, как они считали нужным. Мы позволяли хвалить нас, когда они были нами довольны. Позволяли орать на нас, когда у них было плохое настроение. Позволяли отдавать нам вещи, которые были нам совершенно не нужны.

«Если я не возьму этот старый свитер, она решит, что я слишком гордая».

Мы не докучали им вопросами. Никогда не возражали и не жаловались. Не просили прибавки к жалованью. Потому что почти все мы были простыми сельскими девушками, не говорившими по-английски. И почти все понимали: в Америке у нас нет другого выбора, кроме как драить раковины и мыть полы.

В письмах к матерям мы не упоминали о наших хозяйках. В письмах к сестрам и подругам не упоминали о них тоже. Потому что в Японии работа прислугой считалась самой презренной из всех, что только может получить женщина.

«Мы больше не работаем в поле. Мы переехали в город и живем теперь в большом красивом доме. Мой муж поступил на службу в одно из самых богатых здешних семейств. Я немного поправилась. Все говорят, что я похорошела. Я выросла на целых полдюйма. Теперь я ношу нижнее белье. И еще чулки и корсет. Я ношу белый хлопчатобумажный бюстгальтер. Каждое утро я сплю до девяти, а день провожу в саду, играя с кошкой. У меня округлилось лицо. Мои бедра стали полнее. Мой шаг стал шире. Я учусь читать по-английски. Я беру уроки игры на фортепиано. Я освоила американское кондитерское искусство, и недавно мой лимонный торт с меренгами получил первую премию на конкурсе кондитеров. Уверена, тебе здесь понравилось бы. Улицы здесь широкие и чистые, а если хочешь погулять по траве, не надо снимать обувь. Я часто думаю о тебе. Как только смогу, пошлю домой денег».

Время от времени наш белый хозяин приглашал нас в свой кабинет, чтобы поговорить наедине, пока его жена ходила за покупками. Мы не могли ответить отказом. «Ну что, у тебя все хорошо?» — спрашивал он. Как правило, мы опускали глаза и отвечали «да», хотя это было ложью. Все хорошо, отвечали мы, все просто замечательно. Он слегка касался нашего плеча, словно желая удостовериться, говорим ли мы правду. И тогда далеко не все из нас отворачивались. «Никто не узнает», — говорил он. Или: «Она не вернется домой до вечера». А когда он вел нас наверх, в спальню, и заставлял лечь на кровать — ту самую кровать, которую мы старательно застилали утром, — мы заливались слезами, потому что нас давно уже никто не хотел.

Некоторые из белых мужчин просили нас произнести несколько слов по-японски, чтобы услышать, как звучат наши голоса.

«Абсолютно все равно, что ты скажешь».

Некоторые просили надеть наши шелковые кимоно и медленно потоптаться на их спинах. Другие требовали, чтобы мы связали их нашими благоуханными шелковыми шарфами и при этом обзывали всеми скверными словами, какие только придут нам в голову. Мы выполняли приказ, удивляясь про себя, как много этих слов мы знаем и как легко они срываются у нас с языка, хотя никогда прежде мы их не употребляли. Кое-кто просил, чтобы мы назвали свои настоящие имена, которые он шептал до тех пор, пока мы не переставали понимать, кто мы на самом деле.

«Мидори. Мидори. Мидори».

Некоторые говорили, что мы очень красивы, хотя мы всегда считали себя невзрачными простушками.

«В Японии мужчины на меня и смотреть не хотели».

Кое-кто даже спрашивал, как именно нам нравится заниматься этим. Или интересовался, не больно ли нам и доставляет ли эта боль удовольствие. Мы отвечали «да», потому что это было правдой.

«По крайней мере, я чувствую себя живой».

Некоторые лгали нам.

«Прежде я никогда не изменял жене».

А мы, в свою очередь, лгали им.

«Я тоже никогда не изменяла мужу».

Кое-кто давал нам деньги, которые мы засовывали в чулок, а вечером, не говоря ни слова, отдавали мужу. Некоторые даже обещали бросить ради нас жен, хотя мы прекрасно знали, что они никогда этого не сделают. Если нам случалось забеременеть от них…

«Муж не прикасался ко мне уже полгода».

…почти все отсылали нас прочь. «Избавься от этого», — говорили они. «Я за все заплачу», — говорили они. «Как только проблема будет решена, я найду тебе место», — говорили они.

Одна из нас совершила ошибку, влюбившись в своего белого хозяина, о котором думала дни и ночи. Одна из нас призналась во всем мужу, и он сначала избил ее палкой от швабры, а потом разрыдался. Еще одна тоже призналась во всем мужу, и он развелся с ней и отослал к родителям в Японию, где она устроилась на шелкопрядную фабрику в Нагано и работает по десять часов в день. Одна из нас призналась мужу, и он простил ее и в ответ покаялся в собственных грехах.

«У меня в Колузе есть вторая семья».

Одна из нас никому не сказала ни слова и тихо сошла с ума. Одна из нас написала домой и попросила совета у матери, которая всегда знала, как поступать в затруднительных ситуациях. Но ответа она не получила.

«Этот мост я должна перейти сама».

Одна из нас набила камнями рукава своего белого свадебного кимоно и бросилась в море, и теперь мы каждый день молимся за упокой ее души.

Кому-то из нас в конце концов пришлось обслуживать белых мужчин в борделях над бильярдными и винными магазинами в кварталах с дурной репутацией. Мы зазывали их, выглядывая из окон «Токио-хаус» — борделя, где самой младшей из нас было только десять лет. Мы бросали на них зазывные взгляды из-за расписных бумажных вееров в «Йокогама-хаус» и за умеренную цену делали то, что они не могли получить от своих жен. В «Алоха-хаус» мы представлялись им как миссис Саки и достопочтенная мисс Цветущая Вишня и говорили нарочито высокими, почти детскими голосами. Когда они спрашивали, откуда мы родом, мы улыбались и неизменно отвечали: «О, я родилась в Киото». Мы танцевали с белыми мужчинами в ночном клубе «Новый эдем», и каждые пятнадцать минут в нашем обществе стоили им пятьдесят центов. А если они хотели подняться с нами наверх, мы сообщали, что это будет стоить пять долларов в час, а за двадцать они смогут пользоваться нашими услугами до утра. Когда все заканчивалось, мы отдавали заработанные деньги хозяевам, которые каждую ночь ходили в игорные залы, регулярно платили полиции и не позволяли нам спать с представителями нашей расы.

«Такая красивая девушка, как ты, достойна, чтобы ее осыпали золотом».

Иногда, когда мы лежали рядом с белыми мужчинами, нас неожиданно настигала тоска по мужьям, от которых мы убежали.

«Может, он был не так уж плох? Не особенно груб? Может, он был не таким уж непроходимым тупицей?»

Иногда мы влюблялись в хозяина борделя, который увез нас, угрожая ножом, когда мы возвращались с поля.

«Он покупает мне все, что нужно. Он разговаривает со мной. Он разрешает мне гулять».

Иногда мы убеждали себя, что, прослужив несколько лет в «Эурека-хаус», сумеем скопить сумму, достаточную для того, чтобы вернуться домой. Но к концу года оказывалось, что нам удалось заработать только пятьдесят центов и триппер.

«На следующий год, — говорили мы себе. — Или через два года».

Но даже самые красивые из нас знали, что время их расцвета будет недолгим, поскольку при такой работе женщина к двадцати годам или умирает, или становится развалиной.

Некий белый мужчина, имени которого мы не откроем, забрал одну из нас из борделя и поселил у себя в большом доме на обсаженной деревьями улице в Монтесито. В саду цвели гибискусы, в комнатах стояли кожаные диваны и мраморные столы, а на них — стеклянные тарелки с орешками для угощения гостей. Он подарил ей очаровательную белую собачку, которую она назвала Сиро, в честь песика, которого оставила в Японии. Эту собачку она с удовольствием выгуливала два раза в день. В доме был холодильник. Граммофон. Радио. В гараже стоял «форд» последней модели, на котором он катал ее каждое воскресенье. У нее была миниатюрная служанка по имени Консуэло, которая приехала с Филиппин, она пекла замечательные булочки и пирожные с заварным кремом и предупреждала все ее желания. Она знала, когда у хозяйки хорошее настроение, а когда ею овладевает меланхолия. Знала, удачно ли прошла минувшая ночь. За все это одна из нас была бесконечно благодарна своему новому мужу, который спас ее от участи уличных женщин.

«Стоило мне его увидеть, и я поняла, что моя жизнь изменится к лучшему».

Но время от времени она с удивлением замечала, что думает о мужчине, с которым была прежде. Интересно, как он поступил с ее вещами? Может быть, сжег в тот самый день, когда она его оставила? А ее письма, он тоже их сжег? Интересно, какие чувства он к ней сейчас испытывает? Наверное, ненавидит? Или скучает? Или ему наплевать, жива она или нет? Интересно, он по-прежнему работает садовником у Бернхэмов на Саттер-стрит? Он уже посадил нарциссы? Скосил траву на лужайке? Интересно, он по-прежнему ужинает в одиночестве на огромной кухне или наконец свел дружбу с любимой служанкой миссис Бернхэм, негритянкой? Он по-прежнему перед сном прочитывает три страницы из книги «Советы садоводам»? По-прежнему мечтает стать дворецким? Иногда в конце дня, когда солнце начинало клониться к закату, одна из нас доставала из своего сундучка его пожелтевшую фотографию. «Пора ее выбросить», — говорила она себе, но сделать это было выше ее сил.

Многим из нас уже на третий день пребывания в Америке пришлось гнуть спины над оцинкованными корытами, стирая вещи белых людей: покрытые пятнами наволочки и простыни, склизкие носовые платки, грязные воротнички, кружевные нижние юбки, такие красивые, что нам казалось, их следует выставлять напоказ, а не прятать под платьем. Мы работали в подвальных прачечных в японских кварталах, расположенных на окраинах разных городов — Сан-Франциско, Сакраменто, Санта-Барбары, Лос-Анджелеса. Каждое утро мы вставали до рассвета, вместе с нашими мужьями, и стирали, кипятили и отбеливали. По ночам, оставив наконец корыта и растянувшись под одеялами, мы продолжали стирать во сне и делали так на протяжении многих лет. Конечно, все мы приехали в Америку вовсе не для того, чтобы ютиться в крошечной, отгороженной занавесками комнатенке, расположенной в задней части прачечной «Королевская стирка». Но мы понимали: обратного пути нет. Наши отцы писали нам:

«Если вы вернетесь домой, то покроете позором всю семью. Если вы вернетесь домой, ваши младшие сестры никогда не выйдут замуж. Если вы вернетесь домой, ни один мужчина не посмотрит в вашу сторону». И мы оставались в японском квартале, с нашими мужьями, и старели прежде времени.

В японских кварталах мы редко видели белых людей. Семь дней в неделю мы обслуживали посетителей в японских ресторанчиках, принадлежавших нашим мужьям, и знали всех постоянных клиентов наперечет. Яматото-сан. Натсухара-сан. Это-сан. Кодами-сан. Мы убирали номера в дешевых меблированных комнатах, принадлежавших нашим мужьям, и дважды в день готовили еду для постояльцев, которые выглядели точно так же, как и мы сами. Мы делали покупки в бакалейном магазине «Фудзиока», где продавались такие же товары, как и у нас дома: зеленый листовой чай, мыло «Мицува», ладан, маринованные сливы, свежий тофу, сушеные водоросли, с помощью которых лечили зоб и простуду. В бильярдной, расположенной на углу Третьей и Главной улиц, прямо под борделем, мы покупали для наших мужей саке в бутылках. Прежде чем отправиться туда, мы надевали белый фартук, чтобы нас не приняли за проституток. Мы покупали платья в магазине для женщин «Яда» и туфли в магазине «Асахи», единственном, где продавалась обувь нашего размера. Крем для лица мы покупали в аптеке «Тенсёдо». Каждую субботу мы ходили в общественные бани, где обменивались новостями и сплетнями с подругами и соседками. Неужели Кисаё и правда, занимаясь этим со своим мужем, разрешает ему входить только сзади? Неужели Микико и правда сбежала с крупье из игорного клуба «Тоё»? А Хагино, что она сделала со своими волосами?

«Не прическа, а воронье гнездо».

Если у нас болели зубы, мы шли в клинику «Йосинага», если ныли колени или спина, обращались к доктору Хаяно, который все болезни лечил акупунктурой и сиацу. А если нам нужен был мудрый совет…

«Уйти мне от него или остаться?»

…помочь могла только миссис Мурата, прорицательница, жившая на Второй улице, в голубом доме над ломбардом Асакавы. Мы спешили к ней и сидели в ее кухне, потупив головы и сложив на коленях руки, ожидая, пока она получит от богов ответ на волнующий нас вопрос.

«Если ты сейчас уйдешь от него, другого мужчины у тебя не будет».

Все это происходило в отдаленном городском квартале, который был Японией в большей степени, чем та деревня, которую мы покинули навсегда.

«Если закрыть глаза, трудно поверить, что я в чужой стране».

Мы старались не привлекать к себе внимания, если покидали японский квартал и выходили на широкие чистые улицы, где сновали белые люди. Мы одевались как белые женщины. Мы подражали их походке. Мы никогда не собирались большими компаниями. Мы держались как можно незаметнее…

«Если будешь знать свое место, тебя оставят в покое».

…и делали все, чтобы белые люди не сочли наше присутствие оскорбительным для себя. Иногда они все же замечали нас, и тогда нам приходилось нелегко. Белые мужчины хлопали наших мужей по спинам, сбивали с них шляпы и кричали: «Глядите, макака!» Белые дети швыряли в нас камнями. Белые официанты обслуживали в последнюю очередь. Белые капельдинеры отправляли нас на самый верх, в третий ярус, и позволяли садиться только на самые неудобные места.

Эти места назывались у них «Негритянский раек».

Белые парикмахеры отказывались нас стричь.

«Наши ножницы затупятся от этого конского волоса».

Белые женщины требовали, чтобы мы посторонились и не мешали им катить коляски, в которых лежали их младенцы. «Простите, пожалуйста», — говорили мы и поспешно уступали дорогу. Наши мужья уже объяснили нам, что единственный способ оказать сопротивление — это отсутствие сопротивления. Поэтому мы предпочитали оставаться у себя, в японском квартале, где чувствовали себя в безопасности. Мы быстро уяснили, что от белых людей лучше держаться подальше и по возможности избегать с ними любых контактов.

В один прекрасный день мы отсюда уедем, обещали мы себе. Мы будем работать не покладая рук, накопим денег и переберемся в другую страну. Например, в Аргентину. Или в Мексику. Или в Бразилию, в город Сан-Паулу. Или в Маньчжурию, в город Харбин, где, если верить нашим мужьям, японцы живут как короли.

«Мой брат уехал туда в прошлом году и уже заработал кучу денег».

Мы все начнем сначала. Откроем фруктовую лавку. Создадим торговую компанию. Будем управлять первоклассным отелем. Разобьем вишневый сад. Или будем выращивать хурму. Купим тысячу акров плодородной земли. Нас ждет множество открытий. И множество свершений. Мы построим на свои деньги сиротский приют. Или буддийский храм. Впервые в жизни прокатимся на поезде. Раз в год, в день своего рождения, обязательно будем обедать в ресторане.

«В самом шикарном, с белоснежными скатертями и позолоченными люстрами».

А когда скопим достаточно денег, чтобы обеспечить родителям безбедную жизнь, мы вернемся в Японию. Это будет осенью, когда наши отцы молотят рис в поле. Мы пройдем через рощу шелковичных деревьев, мимо старой локвы и пруда, где растут лотосы и где каждую весну мы ловили головастиков. Наши собаки подбегут к нам с радостным лаем. Соседи будут махать нам. Наши матери, подвязав рукава кимоно, будут промывать рис у колодцев. Увидев нас, они встанут, словно не веря своим глазам. «Девочка моя, — скажут они, — где же ты так долго пропадала?»

Но до поры до времени мы должны были жить в Америке и работать на белых людей, которые без нас наверняка пропали бы. Не будь нас, кто собирал бы для них клубнику? Кто снимал бы с деревьев фрукты? Кто мыл бы для них морковку? Кто драил бы их уборные? Кто чинил бы их одежду? Кто гладил бы их рубашки? Кто взбивал бы их подушки? Кто менял бы простыни на их кроватях? Кто убирал бы со стола? Кто укачивал бы их младенцев и купал детей постарше? Кто слушал бы их рассказы? Кто хранил бы их секреты? Кто верил бы их лжи? Кто ублажал бы их лестью? Кто пел бы им, когда им этого хочется? Кто танцевал бы для них? Кто плакал бы вместе с ними? Кто подставлял бы им левую щеку, получив удар по правой? Кто простил бы им все, потому что жизнь идет к концу, потому что мы устали ненавидеть, потому что прощать приятно? Только законченный идиот. И мы складывали наши кимоно и убирали в сундуки, чтобы не доставать долгие годы.

РОДЫ

Мы рожали под развесистым дубом в разгар лета, когда жара достигает 113 градусов по Фаренгейту.[6] Мы рожали у дровяной печи, в маленькой хижине, в самую холодную ночь в году. Мы рожали на одном из островов Дельты, через шесть месяцев после прибытия в Америку, и через три дня слабый крошечный ребенок умирал. Мы рожали через девять месяцев после прибытия в Америку, и ребенок появлялся на свет крепким и здоровым, с поросшей черными волосиками головкой. Мы рожали в лагере сезонных рабочих, убирающих виноград в Элк-Гроув и Флорине. Мы рожали на ферме, затерявшейся посреди долины Империал, и нам помогали только наши мужья, предварительно изучившие соответствующий раздел «Руководства для домашних хозяек».

«Прежде всего необходимо вскипятить большую кастрюлю воды…»

Мы рожали в Риалто, при свете керосиновой лампы, лежа на старом стеганом одеяле, которое привезли с собой из Японии.

«Оно еще хранит мамин запах».

Мы рожали, как Макиё, в хлеву, неподалеку от Максвелла, на охапке соломы.

«Я хочу быть поближе к животным».

Мы рожали в полном одиночестве в яблоневом саду в Севастополе (Калифорния), необычайно теплым осенним утром, после того как долго бродили по холмам, собирая хворост.

«Я перерезала пуповину ножом и пришла домой с девочкой на руках».

Мы рожали в палатке в Ливингстоне с помощью японской повивальной бабки, которая приехала из соседнего города, проделав двадцать миль верхом. Мы рожали в крошечном городишке, где нет никаких докторов, и сами смывали кровь со своего тела.

«Я много раз видела, как это делает мама».

Мы рожали в крошечном городишке, где есть один-единственный доктор, но его услуги стоили слишком дорого, и мы не могли себе позволить обратиться к нему. Мы рожали с помощью доктора Рингволта, который отказался брать с нас деньги. «Они нужны вам больше», — сказал он. Мы рожали среди своих соплеменников, в акушерской клинике «Такахаси», на Клемент-стрит в Сан-Франциско. Мы рожали в госпитале «Кувабара» на Пятой Северной улице в Сан-Хосе. Мы рожали на ухабистой дороге в Кастровилле, в кузове грузовика, принадлежавшего нашему мужу.

«Ребенок появился слишком быстро».

Мы рожали на грязном, покрытом газетами полу рабочего общежития, и акушерка утверждала, что в жизни не видела такого крупного младенца.

«Двенадцать с половиной фунтов, представляете?»[7]

Мы рожали с помощью жены торговца рыбой, миссис Кондо, которая в Японии была знакома с нашей матерью.

«Она была второй красавицей в деревне».

Мы рожали за кружевной занавеской в парикмахерской Адати в Гардене, в то время как наш муж брил мистера Оту, которой приходил к нему каждую неделю. Мы рожали быстро, в квартирке над магазином, где каждая вещь стоит десять центов. Мы рожали, вцепившись в спинку кровати и проклиная своего мужа.

«Это ты во всем виноват!»

И он обещал больше никогда к нам не прикасаться. Мы рожали в пять часов утра в гладильной комнате прачечной ручной стирки «Орел», и ночью наш муж снова принялся за свое.

«Ты что, не можешь потерпеть хотя бы неделю», — сказала я ему.

Мы рожали бесшумно, точно так, как это делали наши матери, которые никогда не позволяли себе кричать и жаловаться.

«Она работала на рисовом поле до тех пор, пока не начались схватки».

Мы рожали, заливаясь слезами, как Ногику, которая после родов три месяца пролежала в постели, страдая от болей и лихорадки. Мы рожали легко, за два часа, но потом в течение пяти лет у нас не проходила головная боль. Мы рожали через полтора месяца после того, как нас бросил муж, и отдали ребенка чужим людям, о чем теперь горько жалеем.

«После я так и не смогла забеременеть».

Мы рожали тайно, в лесу, потому что зачали не от мужа и не смогли это скрыть. Мы рожали в одном из номеров борделя в Окленде, на старом выцветшем покрывале, а из соседней комнаты доносились стоны и пыхтенье. Мы рожали в меблированных комнатах в Петалуме неделю спустя после того, как нам пришлось покинуть дом судьи Кармичела и перебраться в Рашен-Хилл. Мы рожали, распрощавшись с нашей хозяйкой, миссис Липпинкотт, которая не хотела, чтобы ее гостям открывала двери беременная служанка.

«Это выглядит крайне неприлично».

Мы рожали с помощью жены десятника, сеньоры Сантос, которая стискивала нам бедра и приказывала тужиться сильнее.

«Давай! Давай! Давай!»

Мы рожали, пока наш муж проводил время в одном из игорных домов Чайна-тауна. Под утро он вернулся в стельку пьяный, и мы не разговаривали несколько дней.

«За одну ночь он спустил все, что мы скопили за год».

Мы рожали в год Обезьяны. Мы рожали в год Петуха. Мы рожали в год Собаки, в год Дракона и год Крысы. Мы рожали в полнолуние, как Урако. Мы рожали в воскресенье, в сарае на краю поля, и на следующий день привязали ребенка к спине и отправились собирать ягоды с грядок.

Мы нарожали такое множество детей, что уже не помним, в каком году кто родился. Мы родили Нобуо, Сёдзиро и Аяко. Мы родили Тамедзи, который удивительно похож на нашего старшего брата, и с радостью посмотрели ему в лицо.

«О, это ты!»

Мы родили Эйкити, который удивительно похож на нашего соседа, и наш муж долго избегал смотреть нам в глаза. Мы родили Мисудзу, которая появилась на свет с пуповиной, обмотавшейся вокруг шеи, как четки, и мы поняли, что девочка непременно станет монахиней.

«Это знак, ниспосланный Буддой».

Мы родили Дайсукэ, у которого длинные мочки ушей, и поняли, что он непременно станет богатым. Мы родили Масадзи, когда нам шел уже сорок пятый год и мы утратили всякую надежду произвести на свет наследника.

«Я думала, что так и умру бесплодной».

Мы родили Фудзико, которая с первых дней узнавала голос своего отца.

«Он пел ей каждую ночь, когда она еще была у меня в животе».

Мы родили Юкико, чье имя означает «снег». Мы родили Асано, у которой короткая шея и широкие бедра, просто предназначенные для деторождения. Мы родили Каметиё, которая так некрасива, что найти ей мужа будет нелегко.

«Она так страшна, что оторопь берет».

Мы родили на редкость красивых детей и теперь сами с трудом верим, что это наша плоть и кровь. Мы родили детей, которые являются гражданами Америки и которые смогут наконец брать землю в аренду. Мы родили детей, страдающих коликами. Мы родили детей с искривлением стоп. Мы родили слабых и болезненных младенцев, которые появились на свет синюшными. Когда мы рожали, рядом не было наших матерей, которые подсказали бы нам, что делать. Мы родили шестипалых детей и смотрели в сторону, когда акушерка исправляла этот изъян с помощью остро отточенного ножа.

«Наверное, во время беременности ты ела крабов», — сказала она.

Во время первой брачной ночи мы заразились от мужа гонореей и нарожали слепых детей. Мы родили близнецов, что считается дурной приметой, и попросили акушерку умертвить одного из них.

«Сами решите какого».

За пятнадцать лет мы родили одиннадцать детей, но только семь из них выжили. До того как нам исполнилось тридцать, мы родили шестерых сыновей и трех дочерей, и однажды ночью мы оттолкнули своего мужа и сказали: «С меня хватит». Девять месяцев спустя мы родили Суеко, чье имя означает «последний». «Надо же, еще один!» — только и сказал наш муж. Мы рожали каждые одиннадцать месяцев и родили пять дочерей и пятерых сыновей. Потом мы не рожали целых пять лет, а когда наконец родили сына, то дали ему имя Тоити, что означает «одиннадцатый».

«Он у нас последний вагончик».

Мы рожали, даже если поливали свои животы холодной водой и много раз прыгали со скамьи.

«Он слишком крепко держится».

Мы рожали, даже если акушерка дала нам лекарство, которое помогает вытравить плод.

«Мой муж болен воспалением легких, и мне приходится работать в поле за двоих».

В первые четыре года после замужества нам никак не удавалось родить, а потом мы кое о чем договорились с Инари и родили шестерых сыновей подряд. Мы рожаем так часто, что наша матка начинает выскакивать при ходьбе и нам приходится носить специальный бандаж. Одна из нас почти родила, но ребенок лежал неправильно, и на свет появилась только его ручка. Другая почти родила, но голова у ребенка оказалась слишком большой. После трех дней, проведенных в беспрестанных муках, она сказала мужу «прости меня» и умерла. Роды закончились благополучно, но ребенок, девочка, был так слаб, что не мог даже плакать. Одна из нас запеленала ее и положила в колыбель, стоявшую у печки.

«Если она доживет до утра, значит будет сильной и крепкой».

Роды закончились благополучно, но ребенок оказался мальчиком и девочкой одновременно, и одна из нас задушила его с помощью тряпки. Роды закончились благополучно, но молоко не пришло, и через неделю ребенок умер от голода. Роды закончились благополучно, но ребенок умер еще в утробе, и мы похоронили его, голенького, в поле у ручья. Но с тех пор мы так часто перебирались с места на место, что уже не помним, где его могила.

ДЕТИ

Мы заботливо устраивали наших детей в бороздах между грядками или в плетеных корзинках под деревьями. Они лежали голенькие поверх одеял, на соломенных циновках. Мы укладывали их в деревянные ящики для помидоров и подбегали к ним всякий раз, когда заканчивали пропалывать очередную грядку. Когда наши дети подрастали и становились непоседливыми, нам порой приходилось привязывать их к стульям. Мы пристраивали их себе за спину и отправлялись подрезать виноградные лозы, но зимой в Реддинге по утрам бывало так холодно, что уши у наших детей замерзали и начинали кровоточить. В начале лета в Стоктоне мы оставляли наших детей в ближайшей канаве, а сами выкапывали лук и собирали первые сливы. Мы давали им палочки, чтобы им было с чем играть, и время от времени окликали их, чтобы они знали: мы рядом.

«Не приставай к собакам. Не трогай пчел. Никуда не уходи отсюда, или папа тебе задаст».

Когда наши дети уставали и начинали плакать, мы продолжали работать, потому что знали: если мы не будем работать, нам нечем будет платить за аренду.

«Мама не может к тебе подойти».

Через некоторое время их голоса слабели и плач умолкал. В конце дня, когда становилось темно, мы находили наших детей спящими, будили и счищали грязь с их волос.

«Пора идти домой».

Некоторые из наших детей были упрямыми, своевольными и отказывались нас слушаться. Другие кротостью могли соперничать с Буддой.

«Он появился на свет с улыбкой на губах».

Одна из наших дочерей больше всего на свете любила своего отца. Другая ненавидела яркие цвета. Один из наших сыновей никогда не расставался со своим жестяным ведерком. Одна из наших дочерей перестала брать грудь, когда ей было тринадцать месяцев, показала пальчиком на стакан молока и сказала: «Хочу это». Некоторые из наших детей были умны не по годам.

«Прорицатель сказал нам, что он родился с душой мудрого старца».

Они ели за столом аккуратно, как взрослые. Они никогда не плакали. Они никогда не жаловались. Они никогда не баловались с палочками для еды. Целый день, пока мы работали в поле, они развлекали себя сами, тихо играя во что-то. Часами рисовали на земле. Когда мы пытались взять их на руки и отнести домой, они качали головами и говорили: «Я слишком тяжелый» или «Мама, отдохни». Они сочувствовали нам, когда мы уставали. Они сочувствовали нам, когда нам было грустно. Хотя мы не говорили им ни слова, они понимали, что у нас ноют колени или начались месячные недомогания. По ночам они спали рядом с нами, на деревянных досках, покрытых сеном, и впервые после прибытия в Америку нам было приятно ощущать близость другого человеческого существа.

Разумеется, среди детей у нас были любимчики. Возможно, мы отдавали предпочтение нашему первенцу Итиро, который своим появлением на свет помог нам избавиться от одиночества.

«Мой муж практически не разговаривал со мной, и так продолжалось почти два года».

А может, мы больше любили нашего второго сына Ёити, который в четыре года самостоятельно научился читать по-английски.

«Это не ребенок, а просто гений».

Не исключено, что нашей любимицей была Суноко, которая вечно тянула нас за рукав, привлекая внимание, а потом забывала, что хотела сказать. «Ничего, вспомнишь потом», — говорили мы, но ей никогда не удавалось это сделать. Некоторые из нас предпочитали дочерей, ласковых и послушных, другие, по примеру собственных матерей, отдавали предпочтение сыновьям.

«На ферме от мальчиков куда больше пользы».

Мы кормили мальчиков сытнее, чем их сестер. В спорах всегда принимали их сторону. Одевали их лучше. Отдавали последние деньги, чтобы показать мальчиков доктору, если их лихорадило. Дочерей мы всегда лечили домашними средствами.

«Я поставила ей на грудь горчичник и прочла молитву божеству, изгоняющему простуду».

Мы знали, что наши дочери рано или поздно выйдут замуж, а сыновьям предстоит заботиться о нас, когда мы состаримся.

Как правило, наши мужья почти не обращали внимания на детей. Они никогда не меняли младенцам пеленки. Никогда не мыли посуду. Никогда не брали в руки веник. По вечерам, возвращаясь с поля, мы, несмотря на усталость, готовили еду, стирали и чинили одежду, а наши мужья сидели с газетой в руках. Мы никогда не ложились спать раньше наших мужей. Никогда не вставали после восхода. Наши мужья не позволяли нам расслабиться.

«Нельзя подавать плохой пример детям».

Они никогда не давали нам даже пяти минут отдыха. Наши мужья были молчаливыми, угрюмыми людьми, которые бродили туда-сюда в поношенных комбинезонах и бормотали себе под нос что-то о ценах на бобы, сроке отела у черной коровы и предполагаемом урожае сельдерея. Они редко разговаривали со своими детьми и иногда даже не помнили их имен.

«Скажи нашему среднему мальчишке, чтобы не сутулился при ходьбе».

Если за столом становилось слишком шумно, наши мужья хлопали в ладоши и кричали: «Ну-ка заткнулись все!» Наши дети, в свою очередь, тоже предпочитали не разговаривать с отцами. Если надо было что-то сообщить, они делали это через нас.

«Скажи папе, что мне нужно пять центов. Скажи папе, что одна из лошадей захромала. Скажи папе, что он плохо побрил подбородок. Спроси у папы, как это вышло, что он так быстро состарился».

Как только наши дети немного подрастали, они начинали работать вместе с нами. Вместе с нами они собирали клубнику в Сан-Мартине. Вместе с нами они собирали бобы в Лос-Ососе. Они шли вслед за нами на виноградниках Хагсона и Дель-Рея, и когда мы срезали гроздья, которым предстояло превратиться в изюм, они раскладывали их на деревянных подносах сушиться на солнце. Наши дети таскали воду из колодцев. Расчищали кустарники. Выдергивали сорняки. Рубили дрова. Одуряюще жаркими днями гнули спину на полях с мотыгами, хотя их кости еще не окрепли. Некоторые из наших детей были сонными и медлительными и могли по ошибке посадить целую грядку цветной капусты корнями вверх. Другие, напротив, удивляли своим проворством и перебирали помидоры куда быстрее наемных рабочих. Некоторые наши дети жаловались на усталость. Говорили, что у них болит голова. Или живот. Говорили, что щиплет глаза от пыли. Другие, напротив, утром с готовностью собирались на работу, хотя никто не требовал от них этого. У одного из наших сыновей была любимая пара садовых ножниц, которые он каждый вечер после ужина точил в сарае и к которым никому не позволял прикоснуться. Другой наш сын без конца думал о жучках-вредителях.

«Они повсюду, повсюду».

Одна из наших дочерей однажды уселась на землю посреди грядки с луком и заявила, что хочет умереть. Зачем только ты меня родила, сказала она. Иногда мы тоже сомневались, что поступили правильно, произведя на свет наших детей.

«У нас ведь никогда не было денег, чтобы купить им хотя бы одну игрушку».

И все же наши дети часами играли, словно телята, выпущенные на волю. Они мастерили мечи из сломанных подпорок для виноградных лоз и устраивали сражения под деревьями. Они делали воздушных змеев из старых газет, прилаживали к ним хвосты из пробкового дерева и в ветреные дни запускали в небо. Из проволоки и соломы они ухитрялись мастерить кукол и подвергали их потом жестоким пыткам, главным орудием которых были деревянные палочки для еды. В саду при свете луны они играли в «тень ловит тень», точно так же, как мы в Японии. Они соревновались в меткости, бросая камнями в консервную банку или колышек. Они соревновались в силе, проверяя, кто поднимет самый тяжелый ящик и кто дольше провисит, уцепившись за ветку орешника. Они складывали из бумаги самолетики и птиц и любовались их полетом. Они собирали вороньи гнезда и сброшенную змеиную кожу, дохлых колорадских жуков, желуди, ржавые детали от старых грузовиков. Они запоминали названия планет. Читали друг у друга линии на ладони.

«Твоя жизнь будет очень короткой».

Они предсказывали друг другу судьбу.

«Когда-нибудь ты отправишься в далекое путешествие на поезде».

После ужина они спешили в сарай, прихватив керосиновую лампу, и там, на сеновале, играли в «маму и папу».

«А теперь шлепни себя по животу и застони так, словно вот-вот умрешь».

Жаркой летней порой, когда даже ночью температура воздуха не опускалась ниже девяноста восьми градусов,[8] они спали в саду, на одеялах, расстеленных под персиковыми деревьями, и видели во сне пикник на берегу реки, новый мяч, или книгу, или ластик, или китайскую куклу, которая умеет открывать и закрывать ярко-синие глаза. А еще они видели во сне тот день, когда покинут родной дом и отправятся странствовать в большой мир.

Они слышали, что в этом далеком мире, что лежит за их фермой, живут странные белолицые дети, которые почти все время проводят в своих домах и ничего не знают о полях и ручьях. Если верить рассказам, некоторые из этих детей не видели даже деревьев.

«Их матери не разрешают им выходить из дома и играть на солнце».

В этом мире, что лежит за их фермой, есть множество белых красивых домов, а в этих домах есть зеркала с золотыми рамами, хрустальные дверные ручки и фарфоровые унитазы, которые наполняются водой, стоит дернуть за цепочку.

«И в сортирах никогда не воняет».

Они слышали, что в этом мире, что лежит за их фермой, есть удивительные матрасы, начиненные железными пружинами, и, как это ни странно, спать на них мягко, как на облаке. Сестра Горо перебралась в город и устроилась там прислугой. Когда она вернулась, то рассказывала: постели там такие мягкие, что она не могла к ним привыкнуть и спала на полу. Если верить рассказам, в этом далеком мире матери каждое утро завтракают в постели, а отцы целыми днями просиживают в своих конторах, отдают приказы по телефону и получают за это деньги. Если верить рассказам, в этом далеком мире все друг другу чужие, и если по ошибке сядешь не в тот автобус, то потеряешься и уже никогда не найдешь обратного пути домой.

Наши дети ловили головастиков и стрекоз и сажали их в стеклянную банку. Наши дети смотрели, как мы режем кур. Наши дети рыскали по холмам, отыскивая места, где спал олень, и валялись на траве, примятой его телом. Наши дети отрывали хвосты у ящериц, чтобы проверить, быстро ли они отрастают вновь.

«Ничего у них не отросло».

Они приносили домой птенцов воробья, выпавших из гнезда, и кормили их рисом с зубочистки, но наутро, когда они просыпались, птенцы были мертвы. «Вы не можете заменить им родителей», — говорили мы нашим детям. Они сидели на заборе и наблюдали, как сосед ведет корову на случку с быком. Они видели, как кошка-мать поедает собственных котят. «У животных такое случается», — говорили мы нашим детям. Они слышали, как по ночам наши мужья берут нас, хотя мы давным-давно утратили всякую привлекательность. «В темноте не видно, как ты выглядишь», — говорили нам наши мужья, которые все не хотели оставить нас в покое. Каждый вечер наши дети мылись вместе с нами во дворе, в огромной деревянной бадье, наполненной горячей водой, которая доходила им до подбородка. Они закрывали глаза от удовольствия. Запрокидывали головы. Протягивали к нам руки. И задавали вопросы.

«А как человек узнает, что он уже умер? Что будет, если исчезнут все птицы? Если у тебя ничего не болит, а все тело в красных пятнах, что это значит? Это правда, что китайцы едят свиные ноги?»

У наших детей были сокровища, которые они хранили как зеницу ока. Красная крышечка от бутылки. Кусочек мрамора. Открытка с двумя русскими красавицами, гуляющими вдоль реки Сунгари, которую прислал им дядя, обосновавшийся в Маньчжурии. У наших детей были талисманы, которые приносили им удачу. Белые перья, которые они носили в карманах. Завернутые в тряпицу камешки, которые они сжимали в ладонях, когда им было не по себе. Наши дети знали чудодейственные слова, которые произносили шепотом, когда им становилось страшно. У них были любимые деревья, на которые они забирались, когда хотели побыть один.

«Пожалуйста, оставьте меня в покое».

У наших детей были любимые старшие сестры, на руках у которых они сразу засыпали. У наших детей были нелюбимые старшие братья, с которыми они отказывались оставаться наедине.

«Он меня убьет».

У наших детей были любимые собаки, с которыми они почти не разлучались, и лишь им поверяли они свои секреты.

«Я разбил папину трубку и закопал ее под деревом».

У наших детей были свои жизненные правила, которым они неукоснительно следовали.

«Никогда не спи головой на север».

Как-то раз Хосико заснула головой на север, а посреди ночи перестала дышать и умерла. У наших детей были свои ритуалы, которые они всегда исполняли.

«То место, где спал бродяга, надо посыпать солью».

У наших детей были свои приметы и суеверия, в которых они не сомневались.

«Если утром увидишь паука, день будет удачным. Если ляжешь сразу после еды, превратишься в корову. Если будешь носить корзину на голове, перестанешь расти. Если найдешь в поле один-единственный цветок, это означает смерть».

Мы рассказывали нашим детям истории о воробушках, которые не мешают старшим своей болтовней, о благодарных маленьких журавлях и хорошо воспитанных голубиных птенцах, которые всегда уступают родителям самые удобные ветки. Мы старались научить их хорошим манерам.

«Никогда ни на что не указывай палочками для еды. Никогда не соси палочки для еды. Никогда не бери с общей тарелки последний кусок».

Мы хвалили их, если они проявляли доброту к другим, и предупреждали, что за хорошие дела не следует ждать награды. Мы бранили их, если они пытались нам возражать. Мы учили их никогда не принимать подачек. Учили никогда не хвастаться. Мы учили их всему, что знали сами. Только тот, кто умеет беречь каждый пенни, сможет сделать состояние. Как бы трудно тебе ни приходилось, делай свою работу хорошо. Всегда плати добром за добро. Не будь таким шумным, как американцы. Держись подальше от китайцев.

«Они нас терпеть не могут».

Будь осторожен, если имеешь дело с корейцами.

«Они нас ненавидят».

Не доверяй филиппинцам.

«Они еще хуже, чем корейцы».

Не вздумай жениться на девушке из Окинавы.

«Они не настоящие японцы».

Мы часто теряли наших детей, особенно если жили за городом. Их уносили дифтерия и корь. Тонзиллит. Коклюш. Таинственные и грозные инфекции, которые за одну ночь вызывали заражение крови. Одного из наших сыновей укусил ядовитый тарантул, и к вечеру у него началась лихорадка. Другого лягнул в живот наш любимый серый мул. Одна из наших дочерей пропала, когда мы перебирали персики под навесом, и хотя мы обыскали всю округу, заглянули под каждый камень и каждое дерево, мы так и не сумели ее найти. От этой потери мы так никогда и не оправились.

«Мне больше не хочется жить».

Один из наших сыновей вывалился из грузовика, в котором мы везли на рынок ревень, впал в кому и уже никогда не очнулся. Другой был похищен сборщиком фруктов из соседнего сада, который давно нас домогался и которому мы упорно отвечали отказом.

«Надо было согласиться».

Одна из наших дочерей получила сильный ожог, когда в сарае взорвался аппарат по перегонке спирта, и прожила после этого всего один день.

«Последние слова, которые она мне сказала: „Мама, не забывай иногда смотреть в небо“».

Множество наших детей утонуло. Один в реке Калаверас. Один в озере Насименто. Еще один — в оросительной канаве. Один — в чане для стирки, который мы по неосторожности оставили открытым. Каждый год, в августе, в День всех усопших, мы зажигали бумажные фонари на их могилах, чтобы духи наших детей могли вернуться на землю хотя бы на один день. Вечером, когда духам наставало время уходить, мы опускали бумажные фонари в реку, чтобы они указывали нашим детям путь. Потому что теперь наши дети принадлежали Будде и обитали в Стране вечного блаженства.

Некоторые из нас были не способны иметь детей, и это был худший из всех возможных уделов. Ибо если семья не имеет наследников, духи предков прекращают свое существование.

«У меня такое чувство, словно я проделала путь в Америку напрасно».

Некоторые из нас обращались к целительнице, которая сообщала, что наша матка имеет неправильную форму и этому нельзя помочь. «Твою судьбу определяют боги», — говорила она и указывала нам на дверь. Другие обращались к доктору Исиде, практиковавшему акупунктурный метод. Он окидывал нас взглядом, говорил: «Надо почистить кровь» — и давал целебные травы. А через три месяца у нас вновь случался выкидыш. Иногда наши мужья отсылали нас домой в Японию, где слухи и сплетни преследовали нас до конца жизни. «Разведенка», — шептали нам вслед соседи. «Она ведь бесплодна, как выдолбленная тыква». Некоторые из нас обрезали волосы и приносили их в жертву богине плодородия, ибо только она одна могла помочь нашей беде. Но месячные продолжали приходить по-прежнему. Некоторым из нас мужья говорили, что им совершенно все равно, станут они отцами или нет. «Единственное, что я хочу, — состариться рядом с тобой», — говорили они. Но мы все равно думали о детях, которых нам не суждено было произвести на свет.

«Каждую ночь я слышу, как они играют во дворе под деревьями».

В японских кварталах наши дети ютились вместе с нами над парикмахерскими и прачечными, в крошечных комнатах с некрашеными стенами, таких темных, что среди бела дня приходилось зажигать лампу. Они резали морковь в наших ресторанах. Раскладывали яблоки на наших фруктовых лотках. Садились на велосипеды и развозили нашим клиентам корзины с бакалейными товарами. Разбирали в наших прачечных белье, отделяя белое от цветного, и быстро обучались отличать пятна крови от тех, что оставляет красное вино. Наши дети подметали полы в наших меблированных комнатах. Меняли полотенца. Застилали постели. Наши дети видели то, чего им не следовало видеть.

«Я думал, он молится, а оказалось, он умер».

Каждый вечер они относили ужин миссис Кавамуре, старой вдове из Нагасаки, живущей на нашей улице в доме 4а. Она всю жизнь проработала горничной в отеле «Дрексел» и не имела своих детей.

«Мой муж был игроком, он умер, оставив мне всего сорок пять центов».

Наши дети играли в лото со старым холостяком мистером Морита, который тридцать лет назад начал работать гладильщиком в прачечной ручной стирки «Императрица», и с тех пор ничего не изменилось.

«Жизнь пролетела слишком быстро».

Наши дети не отходили от отцов, когда те работали в саду, и учились подравнивать живые изгороди и стричь лужайки. Наши дети ждали на скамейке в парке, когда мы закончим уборку в доме на противоположной стороне улицы.

«Не разговаривай с незнакомыми, — наставляли мы их. — Учись как следует. Будь упорным. И помни, что бы ни случилось, ты не должен повторить мою участь».

В школе наши дети сидели на задних партах вместе с мексиканцами. Они носили одежду, сшитую нашими руками. Они разговаривали робкими, запинающимися голосами. Они никогда не поднимали руку. Никогда не улыбались. На переменах они сбивались в кружок в углу школьного двора и шепотом переговаривались на своем родном, постыдном языке. В школьной столовой они всегда были последними в очереди. Некоторые из них — наши первенцы — едва говорили по-английски, и когда их вызывали отвечать урок, у них начинали дрожать коленки. Одна из наших дочерей на вопрос, как ее зовут, ответила: «Шесть», и оглушительный хохот, поднявшийся в классе, по сей день стоит у нее в ушах. Один из наших сыновей сказал, что его зовут Стол, и это прозвище закрепилось за ним на всю жизнь. Часто наши дети умоляли нас не посылать их больше в школу, но мы были непреклонны. Через несколько недель они запоминали, как по-английски называются все животные, и, когда мы ходили за покупками, читали вслух все вывески и надписи. Улица, где растут высокие тополя, называется Стейт-стрит, сообщали они нам, улица, где держат парикмахерскую наши конкуренты, называется Гроув, а мост, с которого прыгнул мистер Итами, когда проиграл все деньги на бирже, называется мост Последнего Шанса. А когда мы приходили в магазин или кафе, наши дети объяснялись с продавцами и официантами, которые сразу их понимали.

«Шоколадный коктейль, пожалуйста».

Мало-помалу все слова на родном языке, которым мы учили наших детей, выветривались у них из головы. Они забыли, как по-японски называется то или иное растение, тот или иной цвет. Они забыли имя божества в облике лиса, имя божества грома и имя божества бедности, из которой нам никак не удавалось вырваться.

«Сколько бы мы ни прожили в этой стране, они никогда не позволят нам купить землю».

Наши дети забыли имя богини воды, Мидзу Гами, которая защищает наши ручьи и реки и требует, чтобы мы содержали свои колодцы в чистоте. Если они видели радугу или слышали сверчка, то не могли вспомнить, как это называется. Если ночью их мучили кошмары, они не могли рассказать, что именно им снилось. Наши дети забыли, что нужно говорить, когда стоишь перед алтарем в честь умерших предков, которые заботятся о нас днем и ночью. Они забыли цифры. Забыли молитвы. Их дни теперь были наполнены новым языком, двадцать шесть букв которого нам так и не удалось запомнить, хотя мы прожили в Америке много лет.

«Мне удалось выучить только букву X, ведь именно так я пишу свое имя в банке».

Наши дети без труда произносили английское «л» и английское «р». Но хотя по субботам мы посылали их в буддийский храм заниматься японским языком, они не хотели его учить.

«Мои дети ходят в храм только для того, чтобы не работать в магазине».

Но когда по ночам они разговаривали во сне, с их губ — и в этом не было никаких сомнений — слетали японские слова.

Наши дети брали себе новые имена, которые мы им не давали. Имена, которые мы с трудом могли произнести. Одна девочка называла себя Дорис. Другая — Пегги. Многие мальчики выбирали имя Джордж. Сабуро все называли Китаезой, потому что он походил на китайца. Тоситати звали Гарлем, потому что у нее была очень смуглая кожа. Эцуко в свой первый школьный день получила имя Эстер, которое дал ей учитель, мистер Слейтер. «Так зовут его маму», — объяснила она нам. «А ты здесь при чем?» — пожимали мы плечами, но ничего не могли изменить. Сумире называла себя Вайолет. Сидзуко выбрала имя Шугар. Макото сократила свое имя до Мак. Сигэхару Такаги в возрасте девяти лет принял крещение в баптистской церкви и получил имя Пол. Эдисон Кобаяси от природы был ленив, но обладал цепкой памятью и помнил имена всех людей, которых когда-либо встречал. Грейс Сугита не любила мороженое.

«Такое холодное!»

Китти Мацутаро ничего не ждала от жизни и в результате ничего не получила. Тини Хонда, ростом шесть футов четыре дюйма, был самым высоким японцем, которого мы когда-либо видели. Мон Ямасаки носил волосы до плеч и обожал одеваться как девочка. Лефти Хаяси здорово играл в баскетбол и стал нападающим в команде юниорской высшей лиги «Эмерсон». Сэма Пусимуру отослали в Токио, чтобы он получил там настоящее японское образование, а через шесть с половиной лет он вернулся в Америку.

«Его снова отправили в начальную школу, словно в Японии он и не учился».

У Дейзи Такады была отличная фигура, и она привыкла жить на широкую ногу. Отец Мейбл Оты трижды объявлял себя банкротом. В семье Лестера Накано всю одежду покупали на распродажах. Мать Томми Такаямы была шлюхой, и все это знали.

«Она родила шестерых детей от пятерых мужчин, причем двое из этих детей были близнецами».

Через некоторое время мы уже с трудом узнавали наших детей. Они были выше ростом, чем мы. Они были крупнее и шире в плечах. Они были очень шумными.

«Я чувствую себя уткой, которая высидела гусиные яйца».

Они сторонились нас и делали вид, что не понимают ни слова из того, что мы говорим. Наши дочери ходили широкими шагами, как американки, и двигались с недопустимой для женщины скоростью. Их одежда была слишком свободной. При ходьбе они раскачивали бедрами, как кобылы. А едва вернувшись из школы, они начинали трещать, как сороки, и говорили все, что придет в голову.

«У мистера Демпси волосатые уши».

Наши сыновья выросли до невероятных размеров. По утрам они отказывались есть бобовый суп и требовали на завтрак яичницу с беконом. Они отказывались пользоваться палочками для еды. Они выпивали галлоны молока. Они поливали рис кетчупом. Они говорили на превосходном английском, как дикторы на радио. Если они видели, как мы, сложив руки, кланяемся кухонному божеству, то округляли глаза и стонали: «Мама, пожалуйста!»

Почти все наши дети стыдились нас. Наших соломенных шляп с обвисшими полями и поношенной одежды. Нашего сильного акцента.

«Се в пирядке?»

Наших мозолистых ладоней в трещинах. Наших морщинистых лиц, потемневших за годы, проведенные в полях и садах под испепеляющим солнцем. Они мечтали о других отцах — отцах с кожаными портфелями, отцах, которые ходят на работу в костюмах и галстуках, а траву на лужайках косят только по субботам, для развлечения. Они мечтали о других матерях, не таких невзрачных и неказистых.

«Может, накрасишь губы?»

Они ненавидели дождливые дни, когда мы приезжали забрать их из школы на разбитых фермерских грузовиках. Они никогда не приглашали друзей в наши тесные, убогие квартирки в японском квартале.

«Мы живем как нищие».

Они никогда не ходили с нами в храм в день рождения императора. Они никогда не ходили с нами в парк, чтобы отпраздновать День освобождения насекомых, который отмечается в конце лета. На Празднике осеннего равноденствия они отказывались танцевать с нами на улице, взявшись за руки. Когда мы требовали, чтобы они, проснувшись утром, первым делом кланялись нам, наши дети смеялись нам в лицо. Каждый новый день уносил их от нас все дальше и дальше, и мы не могли их удержать.

Некоторые из наших детей проявляли выдающиеся способности и становились лучшими учениками в классе. Они получали премии за лучший доклад о диких цветах Калифорнии. Они с отличием сдавали все экзамены. В журнале напротив их фамилий стояло больше всего золотых звезд. Другие наши дети отставали в учебе, потому что работали вместе с нами, как только начинался сезон сбора урожая, и вынуждены были сидеть в каждом классе по два года. Одна из наших дочерей забеременела, когда ей было четырнадцать, и нам пришлось отослать ее к дедушке и бабушке, на шелковичную ферму на западной окраине Японии.

«Она пишет мне каждую неделю и спрашивает, когда можно будет вернуться домой».

Один из наших сыновей покончил жизнь самоубийством. Многие бросили школу. Кое-кто из наших детей совсем отбился от рук. Они создали банду. Они жили по своим правилам.

«Никаких ножей. Никаких девчонок. Никаких китайцев».

По вечерам они шатались по городу и высматривали, с кем бы подраться.

«Идем зададим этим сраным филиппинцам хорошую взбучку».

Если им было лень таскаться по улицам, они оставались дома и устраивали разборки между собой.

«Ну, ты, желтозадый япошка!»

Другие наши дети старались не высовываться и держаться как можно незаметнее. Они никогда не ходили на вечеринки (их никогда туда не приглашали). Они не играли на музыкальных инструментах (никаких музыкальных инструментов у них не было). Они ни от кого не получали открыток в День святого Валентина (и никому их не посылали). Они бродили по школьным коридорам, словно во сне, опустив глаза и прижав к груди книги. Если кто-то окликал их по имени из-за спины, они не слышали. Если кто-то окликал их по имени, глядя прямо в лицо, они молча кивали и продолжали свой путь. Если при раздаче учебников им доставался самый старый и потрепанный, они и не думали возражать.

«Я никогда не любил алгебру».

Если их фотография оказывалась на последней странице ежегодного школьного альбома, они принимали это как должное. «Мне все равно», — говорили они себе. «Ну и что из этого?» — говорили они себе. «Какая разница?» — говорили они себе. Они знали, что в этой стране им никогда не найти дела, в котором они преуспеют.

«Все мы лишь куклы в руках многоликого Будды».

Наши дети быстро запоминали, к кому из одноклассников можно ходить в гости (миссис Хенке, миссис Вудраф, миссис Альфред Чандлер III разрешили приводить домой цветных), а к кому нельзя (все остальные матери запретили). Наши дети быстро запоминали, в каких парикмахерских их соглашаются стричь (в парикмахерских для негров) и в каких отказываются (в парикмахерских на южной стороне Гроув цветных особенно не жаловали). Наши дети быстро поняли, что в этом мире есть вещи, которые для них недоступны. Поняли, что им не изменить форму своих плоских носов, не сделать свою кожу более светлой, а ноги — длинными.

«Каждое утро я делаю упражнения на растяжку, но ни черта не помогает».

Они уяснили, в какое время могут плавать в бассейне Ассоциации христианской молодежи.

«Цветные — только по понедельникам».

Они уяснили, что не смогут посмотреть фильм в кинотеатре «Пэнтейдж», расположенном в центре города (никогда). Наши дети знали, что нужно первым делом спросить, входя в ресторан.

«Вы обслуживаете японцев?»

Они знали, что даже днем не следует разгуливать по городу в одиночку. Знали, что делать, если поздно вечером в темном переулке их окружит компания подвыпивших юнцов.

«Просто дай им понять, что владеешь приемами дзюдо».

На случай, если это не поможет, наши дети научились работать кулаками.

«Уважают только сильных».

Наши дети научились искать себе защитников и покровителей. Научились скрывать свою злобу.

«Нет-нет, ничего страшного. Я не возражаю. Все хорошо. Никаких проблем».

Научились скрывать свой страх. Они поняли, что некоторые люди от рождения удачливее остальных и все в этом мире происходит совершенно не так, как хотелось бы тебе.

И все же наши дети продолжали мечтать. Одна из наших дочерей мечтала выйти замуж за проповедника, чтобы не работать в поле по воскресеньям. Один из наших сыновей мечтал накопить денег, чтобы купить собственную ферму. Другой мечтал выращивать помидоры, как его отец. Третий мечтал заниматься чем угодно, только не выращивать помидоры. Кто-то мечтал разбить собственный виноградник. Кто-то мечтал создать свою торговую фирму.

«Я назову ее „Фрукты Фукуды“».

Одна из наших дочерей мечтала о том дне, когда наконец покинет ферму. Другая мечтала поступить в колледж, хотя никому из живущих в нашем городке это пока не удавалось.

«Я знаю, это безумие, но все же…»

Третьей нравилось жить на ферме, и она мечтала никогда отсюда не уезжать.

«Здесь лучше, чем в городе. Никто не обращает на нас внимания».

Кто-то из наших детей не мог выразить словами, о чем мечтает.

«Мне чего-то хочется, но я не могу понять, чего именно».

Кто-то мечтал получить в подарок набор ударных инструментов «Король свинга». Кто-то мечтал получить в подарок пони в яблоках. Кто-то мечтал стать владельцем службы по доставке газет. Одна из наших дочерей мечтала о собственной комнате с замком на двери.

«Любой, кто захочет ко мне войти, должен будет постучать».

Другая мечтала стать художницей и жить в Париже, в мансарде. Один из наших сыновей мечтал стать мастером по ремонту холодильников.

«В училище можно подать документы по почте».

Один из наших сыновей мечтал строить мосты. Другой мечтал играть на фортепиано. Еще один мечтал открыть собственный фруктовый магазин где-нибудь на оживленной улице, а не работать на хозяина. Одна из наших дочерей мечтала изучить стенографию на курсах секретарей в Академии Мерритт и найти работу в офисе.

«Я обязательно добьюсь своего».

Один из наших сыновей мечтал стать следующим Великим Того в ассоциации армрестлинга. Другой мечтал стать сенатором. Одна из наших дочерей мечтала обучиться парикмахерскому делу и отрыть собственный салон. Другая болела полиомиелитом и мечтала об одном: обходиться без аппарата для искусственного дыхания. Еще одна мечтала стать швеей и работать в ателье. Кто-то мечтал стать учителем. Кто-то мечтал стать доктором. Некоторые мальчики мечтали стать девочками. Другие мечтали стать гангстерами. Многие мечтали стать звездами. И хотя мы понимали, что далеко не всем мечтам суждено осуществиться, мы молчали и не мешали нашим детям мечтать.

ИЗМЕННИКИ

Слухи долетели до нас на второй день войны.

Говорили, что существует какой-то таинственный список. Людей, которые были в этом списке, забирали прямо среди ночи. Некий банкир отправился в свой банк и больше не вернулся домой. Некий парикмахер исчез во время перерыва на ланч. Несколько рыбаков бесследно пропали. В меблированных комнатах и отелях происходили облавы. Предприятия конфисковывали. Газеты закрывались. Но все это было где-то далеко. В городах, лежащих за бескрайними равнинами. В больших городах, где все женщины ходят на высоких каблуках, мажут губы помадой и танцуют ночи напролет. «С нами ничего подобного не произойдет», — говорили мы. Мы всего лишь простые люди, которые живут тихо и незаметно. Нашим мужьям ничего не угрожает.

Несколько дней подряд мы не выходили из своих домов и, опустив шторы, слушали радио. Мы сняли со своих почтовых ящиков таблички с именами. Убрали с крыльца свою обувь. Мы не отпускали детей в школу. По ночам мы запирали двери на засов и разговаривали шепотом. Мы плотно закрыли окна. Наши мужья пили больше обычного и спозаранку укладывались спать. Наши собаки дремали у наших ног. К нашим дверям никто не подходил.

Потом мы начали осторожно выбираться на улицу. Стоял декабрь, дни были спокойными и безветренными. Наши старшие дочери уже покинули родительский дом и работали прислугой в далеких городах. Сумерки сгущались рано. Каждое утро мы вставали до рассвета, отправлялись на виноградники и обрезали лозы. Мы вытаскивали морковь из холодной влажной земли. Мы срезали сельдерей. Мы собирали брокколи. Мы выкапывали в земле глубокие канавы для сбора дождевой воды. Соколы кружили над верхушками деревьев в миндальном саду, а в сумерках мы слышали, как далеко в холмах, перекликаясь друг с другом, завывают койоты. В японском квартале мы каждый вечер собирались в чьей-нибудь кухне и обменивались новостями. В соседнем графстве, по слухам, была облава. После наступления темноты город окружили. В нескольких десятках домов были обыски. Обрезали телефонные провода. Перевернули столы. Забрали документы. Увели с собой нескольких мужчин, чьи имена были в списке. «Возьмите зубную щетку», — говорили им. Больше о них никто ничего не слышал.

Говорят, этих людей сажали на поезд и высылали далеко за линию гор, в самую холодную часть страны. Некоторые считали их коллаборационистами, которых надо срочно депортировать. Кое-кто даже утверждал, что их расстреливают. В большинстве своем мы не верили слухам, но сами их распространяли — зачастую против собственной воли, не понимая зачем. Были среди нас и такие, кто отказывался говорить о пропавших людях. Но по ночам они все равно проникали в наши сны. Некоторым из нас снилось, что мы и есть эти пропавшие. Одна из нас — Тидзуко, которая работала кухаркой на ранчо Кирни и считала, что всегда нужно готовиться к худшему, — собрала для своего мужа маленький чемоданчик и поставила у дверей. Она положила туда зубную щетку, бритвенные принадлежности, кусок мыла, плитку шоколада — его любимого — и смену белья. Она знала, все это обязательно ему понадобится, когда до него дойдет очередь. Тем не менее ее томили смутные, но настойчивые опасения. Ей казалось, что она забыла положить самое важное, какую-то вещь, которая в решающий момент, может быть даже на суде, послужит неопровержимым доказательством его невиновности. Но что это за вещь, спрашивала она себя? Библия? Очки для чтения? Может, кусок какого-нибудь особенного, благоуханного и изысканного мыла? Или, наоборот, нечто, свидетельствующее о его мужественности?

«Я слышала, они арестовали синтоистского священника только за то, что у него нашли игрушечную бамбуковую флейту».

Что нам было известно об этом списке? Мы знали, что он был составлен поспешно, в то самое утро, когда началась война. Или его составляли больше года. А может, он существовал почти целое десятилетие. Список подразделялся на три категории: «несомненно опасен» (категория А), «потенциально опасен» (категория В) и «сочувствующий неприятелю» (категория С). Вероятность того, что твое имя окажется в списке, была ничтожно мала. Вероятность того, что твое имя окажется в списке, была чрезвычайно велика. В этот список входили только представители нашей нации. В этот список, помимо японцев, входили немцы и итальянцы, но их имена стояли ближе к концу. Список был написан несмываемыми красными чернилами. Список был отпечатан на машинке. Никакого списка вообще не существовало. Список существовал, но только в голове начальника военной разведки, который славился превосходной памятью. Список был порождением нашего воображения. Список включал в себя более пятисот имен. Список был бесконечен. После очередного ареста в список вносилось новое имя. Новые имена появлялись в списке каждую неделю. Каждый день. Каждый час.

Некоторые из нас получали по почте анонимные письма, в которых сообщалось, что вскоре настанет черед наших мужей.

«Думаю, вам лучше уехать из города».

Другие рассказывали, что на поле их мужьям угрожают озлобленные филиппинцы.

«Они окружали его с ножами в руках».

Хитоми, которая больше десяти лет работала экономкой в имении «Принц», среди бела дня взяли под прицел пистолета и напугали до полусмерти. Мицуко после ужина вышла из дома, чтобы собрать яйца из-под кур, и увидела, что в ее хлеву пылает пожар. Мы все знали, что это только начало.

Вскоре соседи стали коситься на нас. Маленькая девочка, живущая на ферме у дороги, больше не махала нам рукой из окна. Давние клиенты, которые годами приходили в наши магазины и рестораны, больше не появлялись. Хозяйка, у которой мы служили, миссис Тримбл, подошла к нам, когда мы мыли пол в кухне, и прошептала на ухо: «Ты ведь знала, что скоро начнется война, правда?» Женщины, покупавшие у нас фрукты, теперь обходили наши лотки стороной, потому что боялись, что фрукты отравлены мышьяком. Страховые компании ликвидировали наши страховки. Банки заморозили наши счета. Молочники перестали оставлять молоко у наших дверей. «Распоряжение руководства», — объяснил нам один унылый молочник. Дети, завидев нас, бежали прочь, как испуганные оленята. Пожилые леди, завидев наших мужей, замирали как вкопанные, прижимали к груди сумочки и вопили: «Японцы уже здесь!» И хотя наши мужья пытались нас успокоить…

«Они боятся».

…мы были не готовы к подобному повороту событий. Не готовы к тому, что нас начали считать врагами.

Разумеется, виной всему были статьи в газетах. В них утверждалось, что в тот самый момент, когда началась атака на остров, тысячи наших соплеменников приступили к действиям с точностью отлаженного часового механизма. В этих статьях утверждалось, что все дороги были забиты нашими обшарпанными грузовиками и ржавыми автомобилями. Утверждалось, что мы с полей подавали неприятелю сигналы с помощью сигнальных ракет. Утверждалось, что еще за неделю до атаки наши дети сообщали одноклассникам, что вскоре начнется «большая заваруха». И когда впоследствии учителя расспрашивали этих самых детей, они признавались, что их отцы отмечали известие о налете как великий праздник.

«Они даже кричали „Банзай!“».

Авторы статей не сомневались, что в случае, если атаке подвергнется материк, все японцы, чьи имена в списке, станут пособниками врага. Статьи сообщали, что все японские фермеры являются солдатами огромной тайной армии.

«Их овощные погреба давно превратились в склады оружия».

Сообщали, что все японские слуги — это замаскированные агенты вражеской разведки. Сообщали, что все японские садовники прячут в садовых домиках коротковолновые передатчики, по которым передают секретные сведения. Сообщали, что, когда придет время, японцы не станут сидеть сложа руки. Они будут взрывать дамбы. Поджигать нефтяные заводы. Бомбить мосты. Минировать дороги. Устраивать обвалы в тоннелях. Отравлять мирных жителей. А что может остановить японца, решившего привязать к поясу динамитные шашки и врезаться в толпу в каком-нибудь большом универмаге?

«Ничто».

Каждый вечер, в сумерках, мы разводили костры и сжигали свои вещи: старые банковские договора, дневники, семейные буддийские алтари, деревянные палочки для еды, бумажные фонари, фотографии, на которых были запечатлены наши неулыбчивые деревенские родственники в деревенских одеяниях.

«Я смотрела, как лицо моего брата превращается в пепел и разлетается по воздуху».

Мы разводили костры за домами, в яблоневых садах, в ложбинках между деревьями, и сжигали свои свадебные кимоно, белые и шелковые. В укромных переулках японских кварталов мы разводили огонь в металлических баках и сжигали церемониальных кукол, полив их бензином. Мы избавлялись от всех вещей, которые могли свидетельствовать о связях наших мужей с врагом. Избавлялись от писем наших сестер.

«Сын соседа, что живет с восточной стороны от нас, сбежал с женой мастера, делающего зонтики».

Избавлялись от писем наших отцов.

«Теперь поезда приводит в движение электричество, и, когда едешь в тоннеле, в лицо тебе не летит сажа».

Избавлялись от писем наших матерей, написанных в день, когда мы покинули родной дом.

«На влажной земле у реки еще видны твои следы».

Глядя в огонь, мы думали о том, что напрасно так упорно цеплялись за обрывки своего прошлого.

«Они ненавидят нас, потому что видят: мы не такие, как они».

Ночи становились все холоднее и длиннее, и каждый день мы узнавали, что забрали еще кого-то. Коммивояжера с юга. Инструктора по дзюдо. Торговца шелком. Клерка судовой компании, который возвращался в контору после обеда.

«Его взяли на пешеходном переходе, пока он ждал, когда на светофоре зажжется зеленый».

Фермера, который выращивал лук на одном из островов Дельты, обвинили в том, что он планировал взорвать дамбу.

«В сарае у него нашли ящик пороха, который он использовал для выкорчевки деревьев».

Был арестован сотрудник бюро путешествий. Преподаватель языковых курсов. Фермер, живущий на берегу моря. Его обвинили в том, что он фонарем подавал сигналы вражеским кораблям.

Муж Тиёми теперь спал в одежде, потому что каждую ночь ждал, что за ним придут. Будет стыдно, сказал он ей, если его уведут в пижаме. (Именно так поступили с мужем Эйко.) Муж Асако помешался на своих ботинках.

«Каждый вечер он начищает их до блеска и ставит в изножье кровати».

Муж Юрико, который всю жизнь изменял ей напропалую, теперь мог уснуть, только если она была рядом. «Того, что когда-то случилось, все равно не исправишь, — говорила она. — Да и не все ли равно? Если ты вышла замуж, это на всю жизнь». Муж Хацуми каждую ночь, перед тем как лечь в постель, читал короткую молитву Будде. Иногда он даже молился Иисусу, на тот случай, если окажется, что именно он является истинным богом. Муж Масуми страдал от ночных кошмаров. Ему снилось, что воцарилась вечная тьма, в которой исчезли все города. Что море поднимается, поглощая землю. Что небеса падают. Ему снилось, что он оказался один на необитаемом острове. Что его сослали в пустыню. Что он потерял бумажник и опоздал на поезд. Ему снилось, что он видит в толпе свою жену, зовет ее, но она не оборачивается.

«Этот человек принес мне только горе и печаль».

Затяжные дожди сбили с деревьев последние листья, а дни стали совсем холодными. Тени становились все длиннее. Наши младшие дети каждое утро уходили в школу, а когда возвращались, рассказывали новости. Одна девочка на перемене проглотила пенни и едва не умерла. Мистер Барнетт снова пытается отпустить усы. У миссис Трахтенберг сегодня было плохое настроение.

«Наверняка у нее месячные».

Вместе с мужьями и старшими сыновьями мы с утра до вечера работали в садах, подрезая сухие ветви, которые больше не будут плодоносить. Мы готовили пищу и убирали в домах хозяев, которым служили долгие годы. Мы делали то же, что и всегда, но ощущали себя иначе. «Малейший звук меня пугает, — признавалась Онацу. — Меня заставляет вздрагивать каждый стук в дверь. Каждый телефонный звонок. Собачий лай. Я постоянно прислушиваюсь, не раздаются ли за дверью шаги». Стоило ей увидеть из окна незнакомого человека или чужую машину, как сердце замирало, потому что она думала: настал черед ее мужа. Иногда она представляла, что самое худшее уже случилось, что муж арестован. Она признавалась, что испытывала в эти моменты облегчение, потому что на свете нет ничего томительнее ожидания.

В течение трех дней ледяной ветер, прилетевший с гор, дул без передышки. Ветер вздымал на полях облака пыли и ломал голые ветви деревьев, устремленные к холодным серым небесам. Ветер переворачивал могильные камни на наших кладбищах. Распахивал двери сараев. Гремел железными листами на крышах. Наши собаки срывались с цепей и убегали. Китайца, работавшего в прачечной, нашли без сознания в портовом квартале и оставили истекать кровью.

«Они по ошибке приняли его за одного из нас».

Хлев фермера, живущего в долине, сожгли вместе со скотом, и в течение нескольких дней ветер приносил запах горелого мяса.

По вечерам мы сидели в своих кухнях рядом с мужьями, которые читали газеты, пытаясь увидеть между строк, какая участь нас ожидает. Мы обсуждали последние слухи.

«Говорят, японцев отправляют в рабочие лагеря, чтобы они снабжали армию продовольствием».

Мы включали радио и слушали последние сводки с фронтов. Новости, разумеется, были неутешительными. Враги потопили еще шесть американских военных кораблей, считавшихся непотопляемыми. Вражеские самолеты были замечены в американском небе. Вражеские подводные лодки подходят все ближе к американским берегам. Враг планирует атаковать побережье по всем направлениям. Поэтому сейчас особенно важно, чтобы бдительные граждане сообщали властям обо всех предателях, окопавшихся внутри страны. Помните, что шпионом может быть всякий. Ваш дворецкий, ваш садовник, ваша цветочница, ваша горничная.

В три часа ночи одного фермера, который выращивал клубнику, вытащили из постели и вывели из дома в темноту. Это был первый арестованный, которого мы знали лично.

«Говорят, они забирают только богатых фермеров».

На следующий вечер наемный рабочий с ранчо Шпигель был арестован, когда выгуливал собаку у водохранилища. Его увезли, не дав сменить грязный комбинезон на более приличную одежду, трое суток допрашивали в ярко освещенной комнате без окон, а потом отпустили. Когда жена приехала встречать его на станцию, он ее не узнал.

«Он подумал, что я шпионка, которая хочет у него что-то выведать».

Вскоре три женщины, которых мы хорошо знали, сообщили, что их мужей тоже забрали. «Его посадили в машину, — рассказывала одна из них, — и больше я его не видела». Два дня спустя домой к нашему конкуренту, единственному фермеру по соседству, который тоже выращивал изюмный виноград (и вполовину не такой сладкий, как наш), явились трое мужчин. Они приковали его наручниками к стулу, в течение трех часов обыскивали дом, а после освободили. Говорят, его жена подавала этим людям кофе с пирожками. Всем нам хотелось знать, что это были за пирожки. С клубничным вареньем? Или с ревенем? А может, это был торт с лимонными меренгами? И как эти люди пили кофе, с сахаром или без?

Ночами наши мужья лежали без сна, вспоминая всю свою жизнь и выискивая доказательства того, что их имена тоже попали в список. Наверняка в прошлом они сказали или сделали что-то не так, наверняка они допустили роковую ошибку, наверняка они в чем-то виноваты. В каком-то таинственном преступлении, которое они совершили, сами того не ведая. Но в чем могло состоять это преступление, спрашивали они нас. Может, вся их вина в том, что во время ежегодного осеннего пикника они подняли тост за Японию? Или в том, что позволили себе непочтительные замечания относительно последней речи президента?

«Он назвал всех японцев гангстерами».

А может, благотворительная организация, которой они сделали пожертвование, каким-то образом связана с врагом? Или кто-то — некий тайный недоброжелатель — оклеветал их перед властями? Но кто он, этот недоброжелатель? Один из клиентов нашей прачечной, с которым мы были не слишком любезны? (Но разве муж несет ответственность за просчет, совершенный женой?) Или угрюмый сосед, клумбу которого наша собака удобряет с упорством, достойным лучшего применения? Как им теперь держаться, спрашивали нас наши мужья, приветливее, чем обычно, или по-прежнему? А как они выглядят, не слишком неряшливо? Вдруг по их лицам сразу видно: они что-то скрывают. Или на их лицах проступает печать злого умысла, такая отчетливая, что она видна всем? Но в чем он состоит, этот злой умысел? Может быть, лица наших мужей — это их единственная вина? Проблема в том, что эти лица никому не нравятся. Более того, едва взглянув на них, люди чувствуют себя оскорбленными.

В январе нам велели зарегистрироваться в полицейских участках по месту жительства и сдать предметы, которые запрещалось держать дома: огнестрельное оружие, бомбы, динамит, фотографические камеры, бинокли, ножи с лезвиями длиннее шести дюймов, сигнальные устройства, включая фонари и прожекторы, — словом, все, с помощью чего мы могли оказать пособничество врагу в случае нападения. За этим последовали ограничения в передвижении: представителям нашей нации запрещалось отдаляться от своих домов более чем на пять миль. Был введен комендантский час, запрещающий нам появляться на улицах после восьми часов вечера. И хотя почти все мы ложились с петухами, многие впервые в жизни затосковали по ночным прогулкам.

«Иногда нам с мужем хочется дойти до миндальной рощи, подышать свежим воздухом».

В два часа ночи мы просыпались и, выглянув из окна, видели, как соседи опустошают наши амбары. Но мы не решались высунуться за порог из страха, что полиции станет известно о нарушении комендантского часа. Мы знали: одного телефонного звонка достаточно, чтобы наши имена оказались в списке. И когда у наших старших сыновей вошло в привычку проводить субботнюю ночь в городе и возвращаться домой в воскресенье утром, мы не спрашивали, где они были и с кем. Не спрашивали, сколько она с них взяла. Не спрашивали, почему к воротникам их рубашек приколоты значки с надписью: «Я китаец». «Пусть развлекаются, как считают нужным», — говорили наши мужья. И мы вежливо желали нашим сыновьям доброго утра и спрашивали, что они хотят на завтрак.

«Яйца или кофе?»

«Когда меня заберут…» Наши мужья все чаще начинали разговор с этой фразы. «Этого никогда не случится», — перебивали мы, но они нас не слушали. «Не забывай давать чаевые развозчику льда, — говорили они. — Всегда здоровайся с покупателями, едва они войдут в дверь, и обязательно называй их по имени». Они рассказывали нам, где лежат свидетельства о рождении детей и когда попросить Пита из гаража заменить шины на грузовике. «Если останешься без денег, продай трактор, — говорили они. — Или теплицу». «Если будет совсем худо, продай магазин», — говорили они. Наши мужья напоминали нам о необходимости следить за осанкой.

«Расправь плечи».

Напоминали, что детей надо воспитывать в строгости и не позволять им отлынивать от домашней работы. «Поддерживай отношения с мистером Хойером из Ассоциации поставщиков ягод, — говорили они. — Он деловой человек и не откажется тебе помочь, если будет нужно». Но чаще всего наши мужья говорили: «Не верь ничему, что обо мне услышишь». «Никому не доверяй», — говорили они. «Ни о чем не рассказывай соседям». «Насчет мышей в погребе не волнуйся, — говорили наши мужья. — Я разберусь с ними, как только вернусь домой». Они напоминали нам, что, выходя из дома, надо иметь при себе удостоверение личности. Напоминали нам, что следует избегать любых разговоров, связанных с войной. Если кто-то поинтересуется нашим мнением, мы должны ответить на провокацию громко, уверенным и невозмутимым тоном. «Не ходи с виноватым видом, — говорили наши мужья. — Разговаривай только по-английски. И забудь наконец эту дурацкую привычку постоянно кланяться».

И в газетах, и по радио все чаще заговаривали о массовой высылке.

«На заседании правительственной комиссии слушался вопрос о мерах национальной безопасности. Губернатор штата убеждает президента в необходимости очистить побережье от вражеских агентов. Пусть убираются к Тодзё!»[9]

До нас доходили слухи, что высылка будет происходить постепенно, в течение нескольких недель, а то и месяцев. Никому не прикажут оставить свой дом в течение двадцати четырех часов. Нам предоставят возможность выбрать район проживания где-нибудь в глубине страны, где мы не сможем оказать содействие врагу. Пока не закончится война, мы будем под наблюдением, что необходимо для нашей же безопасности. Перемещены будут только те, кто живет на расстоянии менее ста миль от побережья. Перемещены будут только те, чьи имена входят в список. Перемещены будут только те, кто не является гражданами Америки. Говорили, что нашим взрослым детям позволят остаться, чтобы они могли присматривать за нашими магазинами и фермами. Говорили, что наши магазины и фермы будут конфискованы и проданы с аукциона.

«Так что лучше избавиться от них прямо сейчас».

Говорили, что нас разлучат с нашими младшими детьми. Говорили, что нас подвергнут стерилизации и вышлют из страны в кратчайшие сроки.

Мы старались настроиться на позитивный лад. Если мы перегладим все белье в прачечной раньше полуночи, имена наших мужей не попадут в список, говорили мы себе. Если мы купим десятидолларовую облигацию военного займа, наших детей оставят в покое. Если мы споем «Песенку сборщика конопли» от первого до последнего слова без единой ошибки, все это исчезнет — война, списки, облигации. Но часто к концу дня нами овладевала тревога, словно мы забыли сделать что-то важное. Может, мы забыли закрыть затвор оросительного шлюза? Выключить газовую плиту? Покормить кур? Или мы забыли три раза постучать по спинке кровати?

В феврале дни стали теплее, а склоны холмов покрылись ярко-оранжевыми огоньками первых маков. Нас становилось все меньше. Исчез муж Минеко. Исчез муж Такеко. Исчез муж Мицуэ.

«Они нашли стреляную гильзу за дровяным сараем».

Муж Омиё был арестован прямо на дороге за то, что не успел вернуться домой до начала комендантского часа. Муж Ханаё был арестован в собственном доме, во время обеда, по неизвестным причинам. «Он никогда не нарушал закон, даже машину всегда ставил только в положенном месте», — говорила она. Муж Симако, водитель грузовика, работавший в компании «Юнион фрут», такой молчаливый, что мы не знали, умеет ли он говорить, был арестован в бакалейном магазине и обвинен в шпионаже. «Я давно догадывался, что с ним дело нечисто», — сказал кто-то из наших. «Следующим будешь ты», — ответили ему.

Самое тяжелое во всем этом, как сказала Тидзуко, — неизвестность. В первую ночь после ареста мужа она проснулась в панике и долго не могла вспомнить, почему лежит в постели одна. Она протянула руку, ощупала пустую подушку.

«Я сплю, и мне снится кошмар».

Но это было явью. Однако она все же встала с постели и обошла весь дом, окликая мужа по имени, заглядывая в шкафы и под кровати.

«На всякий случай».

Потом она увидела чемодан, который сама для него собирала (чемодан по-прежнему стоял у дверей), достала из него плитку шоколада и начала медленно есть. «Он забыл чемодан», — сказала она. Юмико дважды видела мужа во сне, и каждый раз он сообщал, что у него все хорошо. Больше всего ее тревожило поведение собаки. «Псина часами лежит, положив голову на его домашние туфли, а если я сажусь в его кресло, начинает ворчать». Фусако призналась, что всякий раз, узнав об аресте, в глубине души испытывала облегчение. «Хорошо, что это не мой муж», — говорила она себе. А потом, разумеется, испытывала угрызения совести. Кануко призналась, что вообще не скучает по мужу. «Он меня замучил. По его милости я беременела без передышки». Кёко утверждала, что имя ее мужа никак не могло оказаться в списке. «Он простой садовник. Любит цветы. В чем его можно подозревать?» — «Так-то это так, но нам их соображения неизвестны», — ответила Нобуко. Всем нам оставалось лишь затаить дыхание и ждать своей участи.

В эти дни мы сблизились с нашими мужьями как никогда прежде. За ужином мы отрезали для них лучшие куски мяса. Когда они крошили хлеб, мы делали вид, что не замечаем этого. Мы безропотно вытирали грязные следы, которые они оставляли на полу. В постели мы больше не поворачивались к ним спиной. Иногда они начинали орать, что вода в ванне недостаточно горячая, или выходили из терпения и говорили обидные вещи.

«Двадцать лет в Америке — и все, что ты можешь сказать, это „Harro“?!»[10]

Но мы придерживали язык и призывали на помощь всю свою кротость. Что, если завтра утром мы проснемся, а их не будет рядом, напоминали мы себе. Как мы будем кормить детей? Как будем выплачивать аренду?

«Сатоко пришлось распродать всю мебель».

Кто будет посреди ночи выносить в сад дымящиеся горшки с углями, чтобы защитить фруктовые деревья от неожиданных весенних заморозков? Кто починит сломанный тракторный прицеп? Кто будет смешивать удобрения? Кто будет точить плуг? Кто успокоит нас, если нам нагрубят на рынке, назовут на улице «желтой мордой» или как-нибудь еще? Кто схватит нас за плечи и тряхнет как следует, когда мы, топнув ногой, заявим, что нам все осточертело и ближайшим пароходом мы возвращаемся домой?

«Ты женился на мне только для того, чтобы я помогала тебе по хозяйству».

Мы все больше убеждались в том, что среди нас есть доносчики. Люди шепотом сообщали друг другу, что муж Теруко сдал властям одного парня, рабочего с консервного завода, с которым когда-то путалась его жена. Мужа Фумино обвинили по доносу бывшего партнера по бизнесу, который отчаянно нуждался в деньгах. (Мы слышали, что доносчикам платили двадцать пять долларов за каждое имя.) Муж Кунико был арестован как член общества «Черный дракон» по доносу самой Кунико.

«Он собирался бросить ее и уйти к любовнице».

А муж Рурико? Соседи говорили, что на самом деле он кореец. Работает тайным агентом. Получает от правительства деньги за то, что следит за прихожанами местной буддийской церкви.

«Я сама видела, как он записывает номера машин на стоянке у храма».

Через несколько дней его нашли в придорожной канаве избитым до полусмерти, а еще через день он и его семья бесследно исчезли. Дверь их дома была распахнута настежь, на плите стояла кастрюля с горячей водой, а кошек недавно покормили. Что касается хозяев, никто не знал, где они. Правда, впоследствии до нас дошли кое-какие слухи.

«Их увезли на юг, ближе к границе. Они сбежали в соседний штат. У них роскошный дом и новая машина, и при этом совершенно непонятно, на какие деньги они живут».

Наступила весна. Миндальные деревья уже отцвели, а вишневые, напротив, стояли в цвету. Солнечные лучи согревали землю, проникая сквозь кроны апельсиновых деревьев. В траве резвились воробьи. Каждый день исчезали все новые люди. Мы старались занимать себя работой и радоваться простым вещам. Приветливой улыбке соседа. Тарелке горячего риса. Вовремя оплаченному счету. Тому, что дети спокойно спят. Проснувшись рано утром, мы надевали рабочую одежду, отправлялись в поля и копали, разрыхляли землю, сажали. Выдергивали вездесущие сорняки. Поливали кабачки и горошек. Раз в неделю, по пятницам, мы закалывали волосы на затылке и отправлялись за покупками в город, где, встретив соплеменников, даже не здоровались с ними.

«Люди могут подумать, что мы обмениваемся секретными сведениями».

Из-за комендантского часа мы больше не ходили по вечерам в гости к знакомым, живущим в японском квартале. Не задерживались в храме после службы.

«Теперь, с кем бы я ни разговаривала, в голове у меня крутится мысль: „А не собирается ли он на меня донести?“».

Оставшись наедине с младшими детьми, мы тоже старались не говорить лишнего.

«Муж Тиёко был обвинен в шпионаже по доносу восьмилетнего сына».

Некоторые из нас даже начали терзаться сомнениями по поводу собственных мужей.

«Что, если он ведет какую-то тайную жизнь, о которой я не имею понятия?»

Вскоре до нас стали доходить рассказы о массовых высылках. Из маленького городка на севере долины, где почти все жители занимались выращиванием салата-латука, выслали больше девяноста процентов японских мужчин. Около ста японцев были высланы из охранной зоны рядом с аэродромом. На южном побережье, в бедном рыбацком поселке, все люди нашей национальности были арестованы по единому ордеру. Всех выслали в течение суток, без всяких объяснений и предупреждений. Их рыбацкие лодки были взяты под охрану, вахтенные журналы конфискованы, сети разорваны в клочья и выброшены в море. Согласно заявлению властей, эти рыбаки на самом деле были вовсе не рыбаками, а офицерами вражеского флота.

«В чанах для наживки у них нашли морскую форму, завернутую в промасленную бумагу».

Некоторые из нас поспешили купить чемоданы и спальные мешки для детей на случай, если вскоре настанет наша очередь. Другие работали, как обычно, и старались казаться спокойными.

«По-моему, воротник этой рубашки стоит еще чуть-чуть подкрахмалить».

Чему быть, того не миновать, говорили мы, от судьбы не уйдешь. Кое-кто вообще перестал разговаривать. Одна из нас рано утром пошла поить лошадей и повесилась на перекладине в хлеву. Фубуки так извелась, что, получив наконец приказ о высылке, вздохнула с облегчением. «По крайней мере, больше не надо томиться в ожидании», — говорила она. Тиёко уставилась на приказ, словно глазам своим не веря, и покачала головой. «А как быть с клубникой? — спросила она. — Ее можно будет собрать только через три недели». Матико заявила, что никуда не поедет, хоть ножом ее режьте. «Мы только что выплатили аренду за ресторан». Умеко утверждала, что у нас нет другого выбора, кроме как повиноваться. «Это приказ президента, — говорила она. — А кто мы такие, чтобы оспаривать приказы президента?» — «Интересно, там, куда нас везут, плодородная земля? — интересовался муж Такико. — Много ли там солнечных дней? Часто ли идут дожди?» Кико, получив приказ, скрестила руки на груди и уставилась в пол. «Все кончено», — тихо сказала она. Хорошо еще, заметила Харуё, что нас высылают всех вместе. «Да, но чем мы провинились?» — возразила Хисако. Исино закрыла лицо руками и расплакалась. «Мне давным-давно надо было развестись, взять детей и вернуться в Японию, к матери».

Сначала ходили слухи, что нас высылают в горы. Одевайтесь теплее, предупреждали нас, там очень холодно. Мы съездили в город и впервые в жизни купили себе зимние пальто и теплое шерстяное белье мужу и детям. Потом стали говорить, что нас вышлют в пустыню, где видимо-невидимо ядовитых змей и москитов величиной с небольшую птичку. Там нет ни врачей, ни аптек, утверждали люди, зато воры — на каждом шагу. Мы съездили в город и купили висячие замки, витамины для детей, пластыри, бинты, йод, касторку, аспирин, москитные сетки. Услышав, что нам разрешат взять с собой лишь одну сумку с вещами на человека, мы сшили для младших детей маленькие рюкзачки и вышили на каждом их имена. Мы положили туда карандаши и учебники, зубные щетки, теплые свитера и бумажные пакеты с высушенным на солнце рисом.

«На тот случай, если нас разлучат».

«Если нам и придется расстаться, то ненадолго», — говорили мы детям. Мы убеждали их, что нет причин волноваться. Мы мечтали, как заживем, когда вернемся домой. Каждый вечер будем все вместе ужинать и слушать радио. Обязательно всей семьей съездим в город, в кино. Сходим на представление бродячего цирка, посмотрим сиамских близнецов и женщину, у которой самая маленькая в мире голова.

«Представляете, голова у нее не больше сливы!»

На виноградных лозах лопались нежно-зеленые почки, персиковые деревья стояли в цвету под голубым небом. Каньоны желтели цветами дикой горчицы. Жаворонки слетелись с холмов в долину. Наши старшие сыновья и дочери, живущие в далеких городах, один за другим бросали работу и учебу и возвращались домой. Они помогали нам найти покупателей, желающих приобрести наши прачечные и химчистки в японском квартале. Помогали найти новых арендаторов для наших ресторанов. Помогали укрепить на наших магазинах плакаты.

«Срочно продается! Не упустите свой шанс!»

Наши дети надевали комбинезоны и вместе с нами в последний раз готовились к сбору урожая, так как мы получали приказ не оставлять на полях ни единой ягоды. Так мы сможем оказать помощь Америке, которая отдает войне все свои силы, объяснили нам. Это наш единственный шанс доказать свою лояльность. Мы должны радоваться возможности обеспечить американских солдат свежими овощами и фруктами.

Старьевщики медленно проезжали на грузовиках по узким улочкам японского квартала, предлагая купить наши пожитки. Давали десять долларов за новую газовую плиту, которую год назад мы купили за двести. Пять долларов за холодильник. Пять центов за лампу. Соседи, с которыми мы в жизни не обменялись и парой слов, подходили к нам в поле и спрашивали, нет ли у нас вещей, от которых мы хотим избавиться. Может, нам больше не нужен этот культиватор? Или эта борона? Может, нам больше не нужна эта лошадь? Или этот плуг? А может, нам больше не нужен куст роз сорта «Королева Анна», которым наши соседи давно восхищались? Совершенно незнакомые люди стучались в наши двери. «Есть у вас собаки?» — спросил один из них и объяснил, что его сынишка очень хочет щенка. Другой сказал, что живет один в трейлере недалеко от дока и будет рад, если ему отдадут воспитанную взрослую кошку. «Иногда мне бывает одиноко, знаете ли». Мы, не торгуясь, распродавали все, что у нас было, а иногда и отдавали бесплатно любимые вазы и чайные чашки. Мы старались не переживать о вещах, вспоминая слова наших матерей.

«В этом мире нет вещей, к которым стоило бы сильно привязываться».

В ожидании дня высылки мы расплатились с кредиторами и поблагодарили постоянных клиентов, которые остались нам верны до самого конца. Жена шерифа Беркхарда, Генриетта, несмотря ни на что, каждую пятницу покупала в нашей фруктовой палатке две корзины клубники и непременно оставляла пятьдесят центов сверху.

«Пожалуйста, купите себе что-нибудь».

Томас Даффи, вдовец, жил на пенсию, но каждый день ровно в четверть первого приходил в наш ресторан и заказывал порцию риса с жареным цыпленком. Розалинда Эндерс, президент женского благотворительного клуба, обращалась только в нашу химчистку.

«Китайцы наверняка испортят вещи».

Мы по-прежнему работали в поле, но при этом утратили чувство реальности. Сколачивали ящики для урожая, но знали, что нам не доведется его собрать. Подпирали виноградные лозы, но знали, что нам не доведется увидеть созревший виноград. Вскапывали землю и высаживали помидоры, которые созреют в конце лета, когда мы будем уже далеко. Дни стояли длинные и солнечные. Ночи были прохладные. Резервуары были полны воды. Цены на сельдерей росли. Цены на спаржу давно не были такими высокими. Зеленые ягоды клубники начинали краснеть, и ветки персиковых деревьев вскоре должны были склониться к земле под тяжестью плодов.

«Если бы нам позволили остаться, в этом году мы сделали бы целое состояние».

И хотя мы знали, что остаться нам никто не позволит, в глубине души продолжали надеяться на чудо, которое все изменит.

Мы надеялись, что за нас заступится церковь. Или, может быть, жена президента. А может, все это не более чем досадное недоразумение и на самом деле угроза нависла вовсе не над нами. Некоторые из нас считали, что вышлют немцев. Другие — что итальянцев. «А может, китайцев?» — предположил кто-то. Тем не менее мы продолжали готовиться к отъезду. Написали письма учителям, где на ломаном английском просили извинения, что наши дети внезапно бросают школу. Составили инструкции для будущих арендаторов, где объясняли, как прочищать дымоход и что делать с протекающей крышей.

«Приходится подставлять ведро».

Мы украсили цветами лотоса статуи Будды перед храмами. В последний раз посетили кладбище и окропили водой могильные плиты тех, чьи души уже покинули этот мир. Младшего сына Есиэ, Тецуо, которого поднял на рога разъяренный бык. Дочь торговца чаем из Иокогамы, имени которой мы никак не могли вспомнить.

«Бедняжка умерла от испанки на пятый день после прибытия в Америку».

Вместе с мужьями мы в последний раз прошлись между рядами виноградных лоз, и наши руки невольно тянулись к сорнякам. Мы поставили подпорки под обвисшие ветви миндальных деревьев. Мы собрали всех червяков с листьев латука и, возвращаясь с поля, прихватили с собой горсть влажной черной земли. Мы перестирали последние корзины белья в своих прачечных. Мы заперли ставни на окнах наших магазинов. Мы подмели полы в наших комнатах. Собрали сумки и чемоданы. Взяли детей и покинули большие и малые города, лежавшие в долинах вдоль побережья.

Листья деревьев по-прежнему трепетали на ветру. Вода в реках продолжала свое течение. Насекомые все так же жужжали в траве. Вороны каркали. Небеса не обрушились на землю. Президент не изменил своего решения. Черная курица, любимица Мицуко, немного покудахтала и снесла теплое коричневое яйцо. Со сливового дерева упал недозревший плод. Наши собаки бежали за нами с мячами в зубах, надеясь, что мы поиграем с ними. Но мы гнали их прочь.

«Иди домой».

Соседи смотрели на нас из окон. Автомобили гудели. Прохожие таращили на нас глаза. Мальчик, проезжавший мимо на велосипеде, помахал нам рукой. В одном из наших домов испуганная кошка юркнула под кровать, когда в дверь начали ломиться бродяги. Они сорвали занавески. Перебили всю стеклянную посуду. Расколотили об пол наши свадебные тарелки. И мы знали: пройдет совсем немного времени, и наши следы исчезнут навсегда.

ПОСЛЕДНИЙ ДЕНЬ

Некоторые из нас покидали свои дома, заливаясь слезами. Некоторые пели. Одна женщина заливалась истерическим смехом, зажимая рот руками. Кто-то напился почти до беспамятства. Но большинство из нас покинули эту страну тихо, потупив головы от стыда и смущения.

Одного старика из Джилроя пришлось нести на носилках. Другой старик — муж Нацуко, бывший парикмахер из Флорина — ковылял, опираясь на костыли, а на голове у него была фуражка Американского легиона. «В этой войне не будет победителей. Будут только проигравшие», — твердил он. Почти все мы говорили по-английски, чтобы не злить зевак, собравшихся посмотреть на наш отъезд. Многие из нас потеряли все и вообще не хотели говорить. У всех у нас были идентификационные бирки с номерами, пришитые к одежде. Среди нас был новорожденный младенец, девочка из Сан-Леандро, которая крепко спала в корзинке. Ее мать — Наоми, старшая дочь Сидзумы, — изнывала от беспокойства, но выглядела нарядно в серой шерстяной юбке и черных лодочках из крокодиловой кожи. «Как вы думаете, нам будут давать молоко?» — без конца спрашивала она. Был среди нас мальчик в коротких штанишках, которого больше всего интересовало, будут ли там, куда нас отправляют, качели.

Некоторые из нас надели свою лучшую одежду. Другие — единственную, какая у них была. Одна женщина была в лисьих мехах.

«Жена короля латука», — шептались люди вокруг.

Один мужчина был босой, но свежевыбритый, и при нем был только небольшой аккуратный узелок со всеми пожитками: буддийские четки, чистая рубашка, игральные кости, приносившие удачу, и пара новых носков, которые он собирался надеть, когда настанут лучшие времена. Один мужчина из Санта-Барбары держал в руках коричневый кожаный чемодан, покрытый выцветшими наклейками с надписями «Париж», «Лондон» и «Отель „Метрополь“, Бейрут». Его жена следовала за ним на расстоянии трех шагов и несла деревянную стиральную доску и книгу по этикету, которую она взяла в библиотеке. «Я могу оставить ее у себя до следующей недели», — говорила она.

Среди нас было несколько семей из Окленда, которые сложили свое имущество в крепкие брезентовые рюкзаки, купленные день назад в «Монтгомери Уард». Несколько семей из Фресно, которые сложили весь скарб в картонные коробки. Семейство Танака из Гардены уезжало, не заплатив за аренду. Семья Танака из Делано уезжала, не уплатив налоги. Кобаяси из Байолы за день до отъезда вымыли пол в своем ресторане, окатив его несколькими ведрами горячей воды, и до блеска начистили плиту. Судзуки из Ломпока оставили у дверей щепотку соли, чтобы очистить свой дом. Нусимото из Сан-Карлоса оставили на кухонном столе вазу со свежесрезанными орхидеями из своего питомника, чтобы порадовать жильцов, которые въедут в их дом. Игараси из Престона складывали вещи до последней минуты и уехали, оставив дом в полном беспорядке. Большинство из нас собирались в спешке. Многие пребывали в отчаянии. Некоторые чувствовали себя глубоко обиженными и не имели ни малейшего желания когда-нибудь вернуться назад. Одна из нас, прежде жившая на Роберт-Айленд, сжимала в руках Библию и бормотала себе под нос: «Сакура, сакура».

Другая жила в большом городе и в день отъезда впервые в жизни надела брюки.

«Мне сказали, там, куда нас посылают, ходить в платьях не придется».

Третья перед отъездом первый раз сделала прическу в салоне красоты.

«Я мечтала об этом всю свою жизнь».

Одна из нас покидала свою рисовую ферму в Виллоус с крошечной статуэткой Будды в кармане и твердила, что в конце концов все будет хорошо. «Боги не оставят нас», — говорила она. Ее муж уезжал в грязной рабочей одежде, а в ботинке у него были спрятаны все деньги, которые им удалось скопить. «Ровно пятьдесят центов», — сообщал он всем и каждому и при этом улыбался и подмигивал. Некоторые из нас уезжали без мужей, которые были арестованы в первые недели войны. Без детей, которых мы отослали домой несколько лет назад.

«Я попросила родителей позаботиться о детях, чтобы у меня была возможность целый день работать на ферме».

Один мужчина, живший в Лос-Анджелесе, на Первой Восточной улице, увозил с собой белый ящичек с пеплом усопшей жены, который висел у него на шее в шелковом мешочке.

«Он без конца говорит о ней».

Один мужчина, который жил в центре Хейворда, увозил коробку шоколадных конфет — ее подарила ему китайская пара, взявшая в аренду его магазин. Еще один мужчина, имевший виноградник в Динубе, увозил ненависть к соседу, который пообещал купить у него плуг, да так и не заплатил.

«Этим чертовым американцам нельзя доверять».

Один мужчина из Сакраменто уезжал с пустыми руками. Он весь дрожал и выкрикивал что-то нечленораздельное. Асаё — самая красивая из нас — уезжала из Редвуда с тем же самым ротанговым чемоданом, который купила на пароходе двадцать три года назад.

«Он все еще как новенький!».

Ясуко покидала квартиру в Лонг-Бич, забрав с собой лишь письмо от мужчины, который не был ее мужем; она аккуратно положила его на дно сумочки. Масаё уезжала, успев попрощаться с младшим сыном Масамити, который лежал в больнице в Сан-Бруно, где ему неделю спустя предстояло умереть от свинки. Ханако кашляла и подозревала, что серьезно больна, но на самом деле у нее была самая обычная простуда. Мацуко страдала от головной боли. У Тосико поднялась температура. У Сики началась истерика. Мицуё сильно тошнило, и вскоре выяснилось, что она беременна, впервые в сорок восемь лет. Нобуэ больше всего тревожило, не забыла ли она выключить утюг, которым утром перед отъездом разглаживала складки на блузке. «Мне надо вернуться», — заявила она мужу, который стоял, глядя в пространство, и ничего не ответил. Тора увозила с собой венерическую болезнь, которую подцепила в последнюю ночь работы в борделе «Все для вас!». Сасико продолжала учить английский алфавит, словно это был самый обычный день. Фитаэ, которая говорила по-английски лучше всех нас, не проронила ни слова. Ацуко тосковала по деревьям в своем фруктовом саду.

«Я посадила их своими руками».

Миёси горевала по любимой лошади. Сацуё ждала своих соседей, Боба и Флоранс Элдридж, которые обещали прийти попрощаться. Цугино уезжала со спокойной совестью, потому что перед отъездом склонилась над колодцем и открыла ему страшную тайну, которую хранила много лет.

«Я насыпала пепла в рот своему новорожденному ребенку, и он умер».

Киёно расставалась со своей фермой на Уайт-роуд в убеждении, что наказана за грех, совершенный в прошлой жизни.

«Наверное, я наступила на паука».

Сецуко, прежде чем покинуть свою ферму в Гридли, перерезала на заднем дворе всех кур. Тиэ покидала свой дом в Глендейле, горюя по старшей дочери Мисудзу, которая пять лет назад бросилась под трамвай. Сутеко, у которой не было детей, уезжала, охваченная чувством, что жизнь прошла мимо. Сидзуэ покидала рабочий лагерь номер восемь, что на Вебб-Айленд, бормоча сутру, о которой не вспоминала тридцать четыре года.

«Мой отец каждое утро читал ее перед алтарем».

Кацуно покидала прачечную своего мужа в Сан-Диего, бормоча: «Пожалуйста, кто-нибудь, разбудите меня». Фумико, прежде державшая меблированные комнаты в Кортленде, просила у всех прощения за обиды, которые она, возможно, им причинила, пока муж не приказал ей держать язык за зубами. Мисуё уезжала, сердечно простившись со всеми и ни на кого не держа зла. Тиёко, которая всегда настаивала, чтобы ее звали Шарлотта, теперь требовала, чтобы ее звали Тиёко.

«Больше мне не придется менять имя».

В чемодане Иё звонил будильник, но она не стала его доставать. Кимико забыла на кухонном столе сумочку, а когда спохватилась, возвращаться было поздно. Харуко оставила на чердаке маленькую бронзовую статуэтку смеющегося Будды, который продолжал смеяться после того, как дом опустел. Такако спрятала в подвале под кухней мешок риса, чтобы ее семье было чем питаться, когда они вернутся обратно. Мисаё оставила на крыльце пару деревянных сандалий, словно в доме по-прежнему кто-то жил. Року отдала серебряное зеркало своей матери соседке Луизе Хастингс, и та обещала сохранить зеркало до ее возращения.

«Я сделаю для тебя все, что в моих силах».

На шее у Мацуё красовалось жемчужное ожерелье, которое ей подарила хозяйка, миссис Бантинг, в благодарность за то, что она двадцать один год содержала в безупречном порядке ее дом в Уилмингтоне.

«Половину моей жизни».

В сумочке у Сумико лежал конверт с деньгами, полученный от второго мужа, мистера Хоуэлла из Монтесито, который в последний момент сообщил ей, что никуда не собирается уезжать.

«Она вернула ему кольцо».

Тиёно из Колмы думала о младшем брате Дзиро, которого летом 1909 года отправили в лепрозорий на острове Осима.

«С тех пор мы о нем не говорили».

Аюми из Эденвилля беспокоилась, не забыла ли положить в чемодан свое счастливое красное платье.

«Без него мне не будет удачи».

Нагако из Эль-Серрито сожалела о том, что не успела сделать.

«Перед отъездом я хотела воскурить фимиам на могиле своего отца».

Ее дочь Эвелин без конца повторяла: «Поспеши, мама, а то опоздаем». Среди нас была женщина поразительной красоты, которую никто прежде не видел. Она без конца моргала и растерянно озиралась по сторонам. Говорили, что муж держал ее взаперти, в подвале дома, чтобы другие мужчины на нее не заглядывались. Мужчина из Сан-Матео вез с собой комплект клюшек для гольфа в кожаном чехле и ящик виски «Олд Парр».

«Я слышал, он был личным камердинером Чарли Чаплина».

Среди нас был мужчина, имеющий духовный сан, — преподобный Сибата из Первой баптистской церкви, он убеждал всех покаяться и простить обиды. Другой, в лоснящемся коричневом костюме, — повар Канда из ресторана «Ябу нудл» — убеждал преподобного Сибату оставить нас в покое. Среди нас был чемпион по рыбной ловле из Писмо-Бич, который вез с собой любимую бамбуковую удочку и сборник стихотворений Роберта Фроста.

«Это все, что мне действительно нужно».

Среди нас была компания игроков в бридж из Монтерея, которые без конца обменивались шутками и хохотали. Семья издольщиков из Паджеро, которые думали лишь о том, доведется ли им снова увидеть свою долину. Несколько загорелых мужчин, у которых не было ни семьи, ни дома.

«Они много лет подряд кочевали, перебираясь в те края, где созревает урожай».

Был среди нас и садовник из Санта-Марии, который вез с собой роскошный рододендрон и полный карман семян. Владелец бакалеи из Оушенсайда, он вез с собой совершенно бесполезный чек, выписанный водителем грузовика, купившего все оборудование его магазина. Фармацевт из Стоктона, который уезжал, не имея возможности воспользоваться страховкой, по которой платил два с половиной года. Владелец птицефермы из Петалумы уезжал в уверенности, что через три месяца нам разрешат вернуться. Среди нас была пожилая элегантная женщина из Бербанка, с величественной осанкой и гордо поднятой головой. «Ни дать ни взять, дочь самурая Ода», — заметил кто-то. «На самом деле это жена коридорного Гото», — добавил другой. Среди нас был мужчина, которого только что выпустили из тюрьмы Сен-Квентин и который успел наделать долгов едва ли не во всех магазинах города. «Самое время сматываться», — заявил он. Студентки колледжа в черных габардиновых брюках — наши старшие дочери — по-прежнему носили на свитере значки с американским флагом, на шее — медальоны с эмблемой общества «Фи-Бета-Каппа». Красивые молодые люди в безупречно отглаженных костюмах — наши старшие сыновья — напевали гимн Беркли и обсуждали игры следующего сезона. Молодожены в одинаковых лыжных шапочках все время держались за руки и, казалось, никого вокруг не замечали. Пожилые супруги из Мантеки продолжали бесконечный спор, который начали в день знакомства.

«Поражаюсь, какие глупости ты говоришь…»

Мужчина из Аламеды, одетый в форму Армии спасения, без конца выкрикивал: «Бог есть любовь! Бог есть любовь!» Мужчина из Юба-Сити уезжал вместе с дочерью Элеанор, наполовину ирландкой. Утром ее привезла женщина, которую он бросил много лет назад.

«До прошлой недели он и знать не знал, что у него есть дочь».

Фермер из Вудленда, перед отъездом перепахавший грядки, на которых уже созревал урожай, весело насвистывал «Земля Дикси». Вдова из Ковины перед отъездом сдала дом какому-то доктору, который обещал регулярно высылать ей плату. «Боюсь, я совершила большую ошибку», — вздыхала она. Молодая женщина из Сан-Хосе держала в руках букет роз, присланный ей неизвестным поклонником, который давно обожал ее издалека. Дети из Салинаса несли в руках охапки травы, которую нарвали утром на своем дворе. Дети из Сан-Бенито и Напы еле переставляли ноги, так как матери заставили их надеть едва ли не всю одежду, какая у них была. Маленькая девочка, которая жила на миндальной ферме в дальнем районе Оукдейла, никогда не видела такого количества людей и теперь, еле живая от страха и смущения, прятала лицо в складках материнской юбки. Три маленьких мальчика из сиротского приюта в Сан-Франциско с радостью предвкушали первую в жизни поездку на поезде. У восьмилетнего мальчика из Плейсервилля на спине был рюкзачок, собранный приемной матерью, миссис Лурман, которая обещала, что он вернется домой в конце недели. «А теперь поезжай, повеселись хорошенько». Мальчик из Лемон-Коув льнул к старшей сестре. «Если бы не она, я бы не сумела вытащить его из дома», — сказала его мать. Девочка из Кернвилля держала в руках маленький картонный чемоданчик со сладостями и игрушками. Девочка из Хебера прижимала к груди красный резиновый мяч. Пять девочек из Селмы — дочери Мацумото, — как всегда, наперебой старались привлечь внимание отца. Поговаривали, у одной из них дурной глаз. У братьев-близнецов из Ливингстона правые руки были перевязаны, но совершенно здоровы. «Они любят такие штуки», — объясняла их мать. Шестеро братьев с клубничной фермы в Домингесе были в высоких ковбойских сапогах, защищающих от змеиных укусов. «Нас ждет много опасностей», — сказал один из них.

Некоторые дети думали, что отправляются на пикник. Другие — на прогулку, или в цирк, или на пляж, где целый день будут загорать и купаться. Один мальчик на роликах беспокоился лишь о том, будут ли там, куда он едет, асфальтированные тротуары. Кому-то из детей оставался всего месяц до окончания школы.

«Я собирался поступать в Стэнфорд».

Одна девочка твердо знала, что, если бы она осталась, ей доверили бы произнести прощальную речь от лица выпускников школы. Кое-кто из детей по-прежнему думал о десятичных дробях. Детям, учившимся в восьмом классе одной из школ Эскондидо, на следующей неделе предстояло сдавать экзамен по английскому языку, и они радовались, что сумели избежать этого испытания.

«Я не прочел и половины того, что было задано».

Один мальчик из Холлистера увозил с собой белое птичье перо и книгу о птицах Северной Америки, которую подарили ему одноклассники в последний день в школе. Другой мальчик, из Байрона, вез жестянку с землей. Девочка из Айленда — тряпичную куклу с пуговицами вместо глаз. Другая девочка, из Карутерса, волочила за собой скакалку, с которой никак не хотела расстаться.

Мальчик из Милпитаса переживал о любимом петухе Фрэнке, которого перед отъездом отдал соседям. «Вдруг они его съедят?» Другой мальчик, из Оушен-Парка, переживал о любимой собаке Тиби, чьи жалобные завывания до сих пор стояли у него в ушах. Мальчик из Маунтин-Вью, одетый в форму скаута, вез сумку с инструментами и походный ящик с посудой. Девочка из Элк-Гроув тянула отца за рукав и без конца повторяла: «Папа, пойдем домой, пойдем домой». Девочка из Хэнфорда волновалась, не прервется ли ее связь с подругой по переписке, Джун, которая жила на Аляске.

«Надеюсь, она по-прежнему будет мне писать».

Мальчик из Броули только что научился определять время и не отрываясь смотрел на часы на руке. «Время постоянно меняется», — удивлялся он. Мальчик из Парлиера прижимал к груди синее фланелевое одеяло, хранившее запах его комнаты. Девочка с длинными косами из маленького городка в Туларе сжимала кусок розового мела. Она остановилась, чтобы попрощаться с людьми, стоявшими на тротуаре, махнула им рукой и, весело подпрыгивая, побежала дальше. Она уезжала, смеясь. Ей не о чем было сожалеть.

ИСЧЕЗНОВЕНИЕ

Японцы исчезли из нашего города. Их дома опустели. Почтовые ящики переполнены. Никому не нужные газеты валяются на крыльце у входной двери. Брошенные машины стоят на подъездных дорожках. Лужайки в садах зарастают сорняками. На задних дворах вянут тюльпаны. Их кошки одичали и бродят неизвестно где. В прачечных стоят корзины с бельем, которое они не успели постирать. В одном из домов — Эми Саито — звонит и звонит черный телефон.

В центре города, на Главной улице, их химчистки по-прежнему заперты. На окнах висят надписи: «Сдается в аренду».

Ветер уносит неоплаченные счета и деловые расписки. Цветочный магазин Мурата принадлежит теперь человеку по фамилии Кей. Отель «Ямато» переименован в «Парадиз». Ресторан «Фьюдзи» откроется в конце недели, у него тоже новый владелец. Бильярдная «Микадо» закрыта. Бюро путешествий Иманаси закрыто. Бакалейный магазин Харады тоже закрыт, и на его входных дверях висит написанный от руки плакат, которого никто из нас прежде не видел: «Да пребудет со всеми вами Бог до нашей новой встречи».

Разумеется, нам любопытно, кто повесил этот плакат. Один из них? Или один из нас? И если это один из нас, то кто он? Мы расспрашиваем друг друга, но никто ничего не знает. Мы прижимаемся лбами к стеклу и вглядываемся в темноту, словно ожидая, что из сумрака появится сам мистер Харада в линялом зеленом фартуке и предложит нам свежую спаржу, спелую клубнику и отличный салат. Но ничего не происходит. Полки пусты. Пол чисто выметен. Японцев больше нет.

Мэр города заверил нас, что для беспокойства нет оснований. «Японцы в полной безопасности», — заявил он, и эта фраза была процитирована в утреннем выпуске «Стар трибьюн». Однако мэр не уполномочен сообщить нам, где теперь японцы. «Если я скажу вам это, место, где они находятся, перестанет быть безопасным», — утверждает он. Но разве есть на свете место более безопасное, чем наш город, думают некоторые из нас.

Версии и предположения множатся с каждым днем. Возможно, японцев отправили в те края, где выращивают сахарную свеклу, в Монтану или Дакоту. Говорят, урожай в этом году небывалый, и тамошним фермерам нужны помощники. А может, японцев поселили в каком-нибудь захолустном городе, где их никто не знает, и приказали выдавать себя за китайцев. Или всех их посадили в тюрьму? «Хотите знать мое мнение? — спрашивает один отставной моряк. — Честно говоря, я думаю, все они сейчас в океане, на корабле, который лавирует между торпедами. Наверняка до окончания войны их отослали в Японию». Учительница биологии из местной школы призналась, что по ночам лежит без сна, и перед глазами у нее стоят кошмары. Ей кажется, что японцев погрузили в вагоны для скота и увезли туда, откуда нет возврата. Или посадили в автобус без окон, который нигде и никогда не сделает остановки. Или построили в колонны и заставили маршировать по бесконечному мосту — всякий, кто ступит на этот мост, исчезнет. «Я думаю об этом ночи напролет, — признается учительница, — а под утро вспоминаю, что они уже исчезли».

На столбах и телефонных будках еще висят листки официальных уведомлений, но многие уже выгорели и превратились в обрывки. После того как всю неделю лили весенние дожди, на этих листках можно разобрать лишь крупные буквы заголовков: «Инструкция для всех граждан японского происхождения».

Никто из нас не может точно сказать, что именно предписывается этой инструкцией. Кто-то припомнил, что там указывается пункт общего сбора и сообщается, что брать с собой домашних животных запрещено. «По-моему, перед отъездом они должны были собраться в здании Союза христианской молодежи на Пятой Западной улице», — сказал он без особой уверенности. Официантка из ресторана «Голубая лента» заметила, что несколько раз пробовала прочесть уведомление, но так и не смогла подойти ближе. «Японцы окружили такой тесной толпой, что было не протолкнуться». Что ее поразило, так это их спокойствие. Невозмутимость. Некоторые, рассказывает она, читали, медленно кивая. Другие что-то записывали в блокноты. Никто не проронил ни слова. Многие из нас признаются, что им ни разу не пришла в голову мысль прочесть уведомление, хотя они проходили мимо каждый день. «Нас это не касается», — говорим мы. Или: «Мне некогда». Или: «Я не мог ничего разобрать, потому что шрифт слишком мелкий».

Если кто и принял исчезновение японцев близко к сердцу, так это наши дети. Они грубят нам чаще, чем обычно. Отказываются делать домашние задания. Они чем-то встревожены. Нервничают. Но ночам не выключают свет, хотя прежде никогда не боялись темноты. «Стоит мне закрыть глаза, я вижу японцев», — говорит один. Другой засыпает нас вопросами. Где они сейчас и сможет ли он их найти? Есть ли там школа? И что ему делать со свитером Лестера Накано — оставить у себя или выбросить? Все без исключения второклассники начальной школы Линкольна уверены, что их японские друзья заблудились в лесу. «Им приходится есть желуди и листья, — утверждает одна девочка. — Моя подруга забыла куртку, и ей очень холодно. Она дрожит и плачет. А может, она уже умерла». — «Да, она умерла», — подхватывает какой-то мальчик. Учительница признается, что теперь у нее всегда стоит ком в горле на перекличке. Она смотрит на три пустые парты: Оскар Тадзима, Элис Окамото и Долорес Нива, ее любимица. «Такая милая, застенчивая девочка». Каждое утро она называет их имена, но они не отзываются. «Я помечаю в журнале: отсутствуют. А что мне еще делать?» — «Какой позор, что с ними так поступили, — сердито говорит школьный охранник. — Они были славные ребята. Я по ним скучаю».

Надо признать, что некоторые из нас после исчезновения японцев вздохнули с облегчением. Все мы читали газеты, до всех доходили слухи о секретных складах оружия, найденных в подвалах и на чердаках японских фермеров. И хотя мы были готовы признать, что почти все (если не все без исключения) японцы, жившие в нашем городе, вполне добропорядочные граждане, мы не могли поручиться за их абсолютную лояльность. «Наверняка мы знали о них далеко не все, — говорила одна женщина, мать пятерых детей. — Мне всегда казалось, они что-то скрывают». Рабочий с консервной фабрики, когда его спросили, не страшно ли было жить по соседству с семьей Миямото, признался: «Иногда мне становилось не по себе». Он и его жена относились к японцам настороженно, объясняет он, потому что «от них можно ждать всякого». «Конечно, среди них бывают и хорошие люди, — признает он. — Только поди разберись, кто из них враг, а кто нет». Но в большинстве своем мы не можем поверить, что наши бывшие соседи представляли для нас угрозу. Женщина, которая сдавала дом семье Накамура, говорит, что лучших арендаторов у нее не было. «Такие приветливые. Вежливые. И очень аккуратные, на полу никогда ни соринки, хоть садись и ешь». — «Они были настоящие американцы, — подхватывает ее муж. — Про свою Японию и думать забыли».

Все чаще мы слышим рассказы о брошенных животных, которые оказались в отчаянном положении. О голодной канарейке, выпорхнувшей из окна дома Фудзимото. Об аквариуме с дохлыми рыбками в окне дома Ямагути. И конечно, о собаках, лишившихся хозяев. Они бродят повсюду, растерянные и понурые. Мы выносим им миски с водой. Бросаем куски хлеба. Предлагаем остатки со своего стола. Мясники угощают их мясными обрезками. Пес семьи Кояма вежливо фыркает и отворачивается. Собака семьи Уеда пробегает мимо, даже не взглянув на нас. Маленький черный скотчтерьер семьи Наканиси, как две капли воды похожий на собаку президента, скалит зубы и не подпускает нас близко. Но все остальные приветливо машут хвостами, всячески выражая свое расположение, и ждут нас у дверей. Через несколько дней мы понимаем, что стали их новыми хозяевами. Некоторые заявляют, что очень рады этому. Кто-то хочет взять колли и спрашивает, нет ли среди брошенных псов собаки этой породы. Молодая женщина, жена солдата, который теперь на войне, приютила у себя собаку семьи Маруяма, черно-рыжую гончую по имени Дюк. Он ходит за ней по пятам и ни на минуту не выпускает из виду. «Теперь у меня есть защитник, — говорит она. — И нам обоим не так одиноко». Иногда по ночам она слышит, как пес скулит во сне, и понимает, что ему снятся прежние хозяева.

Вскоре мы выяснили, что кое-кто из японцев остался в городе. Хозяин игорного дома Хидео Кодама отбывает срок в окружной тюрьме. В городской больнице лежит беременная женщина, которая должна была родить дней десять назад.

«Ребенок не хочет появляться на этот свет».

В клинике для душевнобольных находится женщина тридцати девяти лет, которая целыми днями бродит по коридорам в халате и тапочках и бормочет по-японски, так что никто не может ее понять. Она знает по-английски только два слова: «вода» и «домой». Врач рассказал, двадцать лет назад двое ее маленьких детей сгорели во время пожара, пока она развлекалась с каким-то мужчиной в соседней роще. На следующий день ее муж покончил жизнь самоубийством. «С тех пор она помешалась», — говорит доктор. В южной части города, в санатории «Прекрасный вид», на кровати у окна лежит двенадцатилетний мальчик, медленно умирающий от туберкулеза позвоночника. Его родители в последний раз навестили его перед отъездом, и теперь он совсем один.

С каждым днем официальные уведомления на столбах все больше выцветают. И однажды настает утро, когда исчезает последнее. И в городе ощущается странная опустошенность. Теперь можно считать, что японцы не жили здесь никогда.

Брошенные сады стремительно зарастают плющом и вьюнками. Побеги жимолости проворно перебираются с одного двора на другой. Под живыми изгородями, которые больше никто не подстригает, ржавеют лопаты. Под окнами дома семьи Отеро пышным цветом расцвел куст сирени, а на следующий день все цветущие ветви были обломаны. В саду семьи Савада выкопали лимонное дерево. С передних и задних дверей срывают замки. Брошенные машины обдирают, оставляя лишь железные остовы. Чердаки подвергаются опустошительным набегам. Из подвалов извлекаются сундуки и ящики, которые увозят прочь под покровом ночи. Дверные молоточки и фонари исчезают один за другим. Экзотические восточные вещицы ненадолго всплывают в комиссионных и антикварных магазинах на Третьей авеню и расходятся по нашим домам. В одном из ухоженных садов на Мэплридж-роуд среди азалий появляется каменный светильник. В одной из гостиных в Элме картина, изображающая обнаженную купальщицу, сменяется затейливо расписанным бумажным свитком. Под ногами у нас теперь лежат яркие восточные коврики. В восточной части города, среди элегантных молодых матерей, которые оживленно болтают, гуляя с детьми в парке, входят в моду прически, украшенные деревянными палочками для еды. «Я стараюсь не думать, откуда взялись эти палочки, — признается молодая женщина, подбрасывая на коленях малыша. — Что толку переживать?»

В течение нескольких недель кое-кто из нас продолжает надеяться на возращение японцев. Ведь никто не говорил, что их выслали навсегда. Мы присматриваемся к людям на автобусной остановке. Заглядываем в окна цветочного магазина. И мастерской по ремонту радиоприемников, где прежде был рыбный магазин Нагамацу. Иногда мы подходим к окнам собственных домов и смотрим в сад, словно ожидая, что наши садовники вдруг вернулись и занялись своим делом.

«Мне так и кажется, что сейчас я увижу, как Иоси сгребает сухие листья».

Может, в том, что случилось, есть доля нашей вины, спрашиваем мы себя. Может, нам следовало направить петицию мэру. Или губернатору. Или самому президенту.

«Пожалуйста, разрешите им остаться».

А может, надо было всего лишь постучаться в их двери и предложить свою помощь. Если бы только знать, что все так выйдет, говорим мы себе. Но в последний раз, когда мы видели мистера Мори у фруктового лотка, он был, как всегда, спокоен и приветлив. «Ни словом не упомянул, что его высылают», — сокрушается одна женщина. Кассирша из универсального магазина вспоминает, что за день до исчезновения японцы сметали продукты с прилавков, как перед концом света. Одна из них, по ее словам, купила двадцать банок консервированных венских сосисок. «Я не спросила, зачем ей так много», — рассказывает кассирша. Сейчас она сожалеет об этом. «Хотелось бы знать, что у них все хорошо».

Проходит время, и кое-кто из жителей нашего города начинает получать письма от японцев. Одному мальчишке приходит короткая весточка от Эда Икеды, который был самым быстрым бегуном юниорской команды школы имени Вудро Вильсона.

«Представляешь, мы живем в репатриационном центре. Никогда прежде я не видел столько японцев. Делать тут совершенно нечего, так что некоторые дрыхнут целыми днями».

Девочка с Малбери-стрит получила весточку от бывшей одноклассницы по имени Джан.

«Они еще подержат нас здесь какое-то время, а потом отправят в горы. Надеюсь, ты мне напишешь».

Супруга мэра получает открытку от преданной горничной Юки, которая поступила к ней на службу на следующий день после прибытия в Америку.

«Не забывайте в конце каждого месяца проветривать одеяла».

Супруга помощника пастора Объединенной методистской церкви вскрывает письмо, адресованное ее мужу.

«Дорогой, у меня все хорошо».

И ее мир разлетается вдребезги.

«Кто такая Хацуко?»

Девятилетний мальчик в трех кварталах от нее, в желтом доме на Вэлнат-стрит, получает письмо от своего лучшего друга Лестера.

«Я, случайно, не оставил у тебя свой свитер?»

И три ночи подряд он не может уснуть.

Люди начинают задавать вопросы. Японцы отправились в репатриационные центры добровольно или их заставили? Они останутся в этих центрах или их отправят куда-то дальше? Почему их не предупредили о высылке заранее? Власти следят за тем, чтобы в отношении японцев не совершалось беззаконий? Японцы действительно представляют угрозу? И если да — какую именно? Японцы точно уехали? Ведь никто не видел, как они уезжают, и это очень странно. Хотя бы один из нас должен был хоть что-то слышать или видеть, утверждает член Добровольного отряда обороны, который привык отвечать за свои слова. «Предупредительный выстрел. Приглушенный плач. Колонну людей, исчезающую в темноте». Возможно, утверждает начальник местной противовоздушной обороны, японцы по-прежнему среди нас. Может быть, они наблюдают за нами из темноты, вглядываются в наши лица, надеясь увидеть признаки печали и раскаяния. А может, они скрылись в подземных лабиринтах под улицами нашего города и планируют, как нас уничтожить. Их письма не составляет труда подделать, говорит он. По его мнению, исчезновение японцев — всего лишь хитрость. И для всех нас еще настанет день расплаты.

Мэр просит нас быть терпеливыми. «При первой возможности мы предоставим исчерпывающую информацию, — заявляет он. — А пока мы можем сообщить следующее: некоторые японцы сочувствовали неприятелю, и мы были вынуждены срочно предпринять решительные действия». Японцы уехали добровольно, говорят нам, они подчинились требованию президента, не высказав ни малейшего недовольства. Они по-прежнему бодры. У них отличный аппетит. Их переселение происходит согласно четкому плану. Времена сейчас суровые, напоминает мэр. Мы фактически находимся на передовой, и все меры, необходимые для обеспечения безопасности страны, должны быть приняты без промедлений. «Впоследствии мы поймем, что это было необходимо, — говорит мэр. — А может, и нет. Тут ничего не поделаешь. В любом случае жизнь продолжается».

Первые жаркие дни лета. Листья магнолий начинают опадать. Асфальт на тротуарах плавится на солнце. В школе звонит последний звонок, двор наполняется радостными криками, учебный год заканчивается. В отличие от детей матери не слишком радуются этому. Вот еще морока, стонут они. У них и так достаточно хлопот. Некоторые заняты поисками няни для своих малышей. Другим нужна новая кухарка. Многие подыскивают садовников и горничных и нанимают худощавых бородатых индусов, крепких выносливых филиппинок и приземистых мексиканцев, которые любят выпить, но всегда приветливы и дружелюбны.

«Buenos dias! Si, como no?»[11]

А самое главное, они готовы стричь лужайки за умеренную плату. Некоторые хозяйки решительно обращаются в китайские прачечные. И хотя теперь матери семейств получают белье, отглаженное далеко не лучшим образом, а живые изгороди в садах выглядят порой довольно неухоженными, они не обращают на это внимания, потому что есть дела поважнее. Они заняты поисками пропавшего мальчика Генри, которого в последний раз видели, когда он ходил по бревну на опушке леса («Он пошел искать японцев», — говорят его приятели). Всех беспокоит судьба семерых солдат, наших земляков, взятых в плен в сражении при Коррехидоре. Многим не дает покоя и лекция, которую после ежегодного торжественного обеда в Клубе милосердных матерей читает доктор Рауль Ашендорф, бежавший из нацистской Германии. Она называется «Гитлер — современный Наполеон?», и желающих послушать ее так много, что некоторым приходится стоять.

Война продолжается, и люди все реже выходят из дома. Сейчас не до поездок. Тем более бензин продается по карточкам. На заросших сорняками участках земли разбивают огороды. Тушеные бобы готовят так часто, что дети уже смотреть на них не могут. «Не капризничай», — говорят им матери. А безжалостные отцы снимают с деревьев качели, чтобы отнести в скупку проволоку, которой они были прикручены. Местному Комитету помощи китайцам удается собрать десять тысяч долларов, и мэр лично посылает мадам Чан Кайшэк телеграмму, в которой сообщает эту радостную новость. Помощник пастора уже несколько ночей спит на диване в гостиной. Некоторые из наших детей хотят написать своим японским друзьям, но не могут придумать, о чем им рассказать. У других не хватает мужества сообщить плохие известия.

«За твоей партой сидит теперь другой мальчик. Вчера твоя собака попала под машину».

Девочку из Северного Фремонта строго отчитал почтальон — по его мнению, переписываться с японцами в военное время могут только предатели.

В дома японцев начинают въезжать новые жильцы. Оки и арки, которые приехали сюда в поисках работы. Разорившиеся фермеры из Озаркса. Прибывшие с юга негры, жалкие пожитки которых поместились в несколько грязных узелков. Бродяги и переселенцы. Словом, всякий сброд. Люди, от которых лучше держаться подальше.

«Некоторые не умеют ни читать, ни писать».

Они работают на военных заводах по десять, а то и по пятнадцать часов в день. Живут по три-четыре семьи в одном доме. Стирают белье во дворах, в жестяных корытах. Позволяют детям бегать без присмотра. По выходным до позднего вечера сидят на скамейках у дверей, курят и выпивают. А нам остается лишь сожалеть о прежних соседях — тихих и спокойных японцах.

В конце лета до нас начинают долетать первые слухи о поездах. Люди говорят, что эти поезда очень старые. Чудом уцелевшие реликвии минувших эпох. Паровозы с угольными топками. Их стены проржавели насквозь, вагоны освещаются допотопными керосиновыми лампами. На крышах лежит толстый слой грязи и птичьего помета. Окна почернели от копоти. Поезда переезжают из города в город, но нигде не делают остановки. Они никогда не гудят. Отправляются в путь только в сумерках.

«Поезда-призраки».

Так говорят те, кому удалось их увидеть. Кое-кто разглядел, как эти поезда поднимаются все выше, пробиваясь сквозь узкие горные ущелья Сьерра-Невады: Алтамонт, Сискийу, Шаста, Техачапи. Кто-то наблюдал, как они направляются к западному краю Скалистых гор. Табельщик на станции в Траки видел, как в окне такого поезда поднялась занавеска и мелькнуло женское лицо.

«Японка».

Правда, все произошло так быстро, что он ничего не может утверждать с уверенностью. Поезд прибыл на станцию не по расписанию. Женщина выглядела усталой. У нее было маленькое круглое лицо и короткие черные волосы. Неужели это одна из наших японок, спрашиваем мы себя. Может быть, жена хозяина прачечной Ито. Или пожилая женщина, которая по выходным продавала цветы на углу Эдвард-стрит и Стейт-стрит.

«Мы называли ее цветочной леди».

Или еще кто-то, с кем мы множество раз сталкивались на улице, не замечая.

Осенью никто не устраивает буддийский праздник урожая на Главной улице. Праздника хризантем в этом году тоже не было. Не будет и парада бумажных фонарей в сумерках. Дети в кимоно с длинными развевающимися рукавами больше не будут до темноты петь и плясать под сумасшедшую барабанную дробь. Потому что японцев в городе больше нет. «Сначала мы о них тревожились, потом за них молились, а после начали забывать», — говорит пожилой мужчина, пенсионер, он больше десяти лет жил по соседству с семьей Огата. Когда он чувствует себя одиноким, идет в ближайший парк и садится на скамью. «Я слушаю пение птиц до тех пор, пока мне не становится лучше, — говорит он. — А потом возвращаюсь домой». Иногда он по нескольку дней не вспоминает о японцах. Но иногда ему кажется, что он увидел на улице знакомое лицо. «Это же миссис Хисикава из бакалейного магазина, только почему она не машет рукой мне в ответ?» Иногда до него доходят какие-то новости.

«В саду семьи Коянаги под сливовым деревом нашли несколько винтовок. В Окленде, в одном из домов, где жили японцы, обнаружена эмблема общества „Черный дракон“».

А иногда старик слышит за спиной чьи-то шаги, оборачивается, а на тротуаре никого нет. И тогда он отчетливо осознает: японцы исчезли из нашего города и мы не представляем, где они сейчас.

К первым заморозкам лица японцев начинают бледнеть и расплываться в нашей памяти. Их имена ускользают от нас.

«Никак не могу вспомнить, как его звали — мистер Като или мистер Сато?»

Мы больше не получаем от них писем. Наши дети, которые так отчаянно по ним скучали, больше не спрашивают, где они и когда вернутся. Малыши вообще их едва помнят. «Мне кажется, однажды я видел японца», — говорят они. Или спрашивают: «У всех японцев черные волосы, правда?» Вскоре мы замечаем, что все чаще говорим о них в прошедшем времени. Днем почти не вспоминаем, но по ночам они, нежданные и незваные, приходят к нам во сне.

«Мне снился сын нашего садовника, Эллиот. Сказал, чтобы я не беспокоилась. Что у них все хорошо. Еды достаточно, и они каждый день играют в бейсбол».

А утром, когда мы просыпаемся, мысли о японцах улетучиваются.

Проходит год, и последние следы японцев исчезают из нашего города. На окнах домов сверкают золотые звезды. Красивые молодые вдовы, потерявшие мужей на войне, катят коляски по дорожкам парка. Хозяева выгуливают собак на тенистых дорожках у водохранилища. В центре города, на Главной улице, цветут нарциссы. В новом кафе «Королевские отбивные» полно рабочих с корабельного завода, у которых сейчас перерыв на ланч. Солдаты, приехавшие домой на побывку, разгуливают по улицам, и номера в отеле «Парадиз» никогда не пустуют. Цветочный магазин, прежде принадлежавший японцу по фамилии Кэй, стал парфюмерным и принадлежит мистеру Фоли. Бакалейный магазин Харады не изменился, разве что у него теперь новый хозяин — китаец Вон. Всякий раз, проходя мимо его витрин, мы воображаем, что мистер Харада по-прежнему стоит за прилавком. Но он покинул наш город так же, как и другие японцы. Мы редко вспоминаем о них, точнее, не вспоминаем вовсе. Время от времени до нас долетают слухи из того мира, что лежит по другую сторону гор. Говорят, в пустынях Невады и Юты выросли целые японские города. А в Айдахо японцев сгоняют в поля собирать сахарную свеклу. Вроде бы в Вайоминге видели японских детишек, которые в сумерках вышли из леса, дрожа от холода и голода. Но все эти слухи, скорее всего, далеки от истины. Мы твердо знаем лишь одно: японцы исчезли и пребывают неведомо где, а в этом мире мы вряд ли встретимся вновь.

БЛАГОДАРНОСТИ

На создание этого романа меня вдохновили истории иммигрантов, приехавших в Америку в начале 1900-х. Я пользовалась многими историческими источниками, и так как сейчас не могу перечислить их все, назову лишь самые важные. Это в первую очередь «Иссеи.[12] История японских иммигрантов в Северной Америке» Кадзуо Ито и «Иссеи» и «Женщины-иссеи» Эйлин Сунады Сарасон, а также «Воспоминания японцев с Восточного побережья», «Сиракава» Стэна Флювелинга, «Великое предательство» Одри Джирднер и Энн Лофтис, «Иссеи, нисеи,[13] война невест» Эвелин Накано Гленн, «Иссеи» Юдзи Итиоки, «Изгнанные» (под ред. Линды Гордон и Гэри Й. Окихиро), «Упрямая веточка» Лорин Кесслер, «Сквозь суровые зимы» Акеми Кикумуры, «По ту сторону лояльности» Минору Киёты, «Япония Лафкадио Хирна» (под ред. Доналда Ричи), «Изгородь, отделяющая от свободы» Элен Ливайн, «Невесты по фотографии» Томоко Макаби, «Автобиография гейши» Саё Масуды, «Сельские голоса» и «Эпитафия персику» Дэвида Мае Масумото, «Возделывая чужую землю» Валери Дж. Мацумото, «Американские японки» Мей Накано, «Только то, что мы можем унести с собой» (под ред. Лоусона Фусао Инады), «Остров посреди материка» Доналда Ричи, «Кимоно как образ мыслей» Бернарда Рудофски, «Воспоминания о шелке и соломе» и «Воспоминания о ветре и волнах» доктора Юнити Саги, «Дочь самурая» Эцу Инагаки Сугимото, «Корейские невесты по фотографии» Сони Шинн Суноо, «Странники с другого берега» Роналда Такаки, «Почва» Пагацуки Такаси, «Иссеи с реки Худ» Линды Тамуры, «И справедливость для всех» Джона Татейси, «Спасение» Дороти Свейн Томас, «Изгнание в пустыню» Есико Утиды, «Песни, которым учила меня мать» Вакако Ямаути, «Прибытие невест по фотографии» Вон Кил Юна. Несколько строк из речи мэра я позаимствовала из стенограммы брифинга, который дал секретарь Департамента обороны Доналд Рамсфелд 12 октября 2001 года. Хочу также выразить благодарность Мэри Сван, чей короткий рассказ «1917» вдохновил меня на создание первой главы романа.

Я глубоко признательна Николь Араджи, которая вселила в меня решимость написать эту книгу. Благодарю Джордан Павлин за ценные советы по редактуре, Кэти Минтон и Исайю Шеффера из «Симфоны спейс» — за поддержку, а Мемориальный фонд Джона Саймона Гуггенхайма — за щедрую помощь, оказанную мне этой организацией. Также выражаю признательность Лесли Ливайн, Расселу Перро, Мишель Сомерс и Кристи Хаусер. Особая благодарность — моей семье и моей лучшей подруге Каби Хартман. И Энди Бинену, с любовью.

КОГДА ИМПЕРАТОР БЫЛ БОГОМ

Моим родителям и памяти Тоёко Х. Нозаки

ПРИКАЗ ОБ ЭВАКУАЦИИ № 19

Эти листки появились в течение одной ночи. На рекламных щитах, стволах деревьев, спинках скамеек на автобусных остановках. Один висел на витрине «Вулворта». Другой — у входа в Христианский союз молодежи. Третий — на дверях муниципального суда. На всех телефонных будках, попадавшихся на Университетской улице, тоже были такие листки, прикрепленные на уровне глаз. Женщина, идущая в библиотеку, чтобы вернуть книгу, увидела его в окне почты. Это было в Беркли весной 1942 года, теплым солнечным днем. На женщине были новые очки, и впервые за последние несколько недель она видела все ясно и отчетливо. Теперь ей не надо было прищуриваться, чтобы разглядеть что-то как следует, но она все равно щурилась по привычке. Женщина прочла объявление от первой до последней строчки, достала авторучку и прочла еще раз. Шрифт был мелкий и бледный. Она написала несколько слов на обратной стороне банковской расписки, повернулась и пошла домой собирать вещи.

Когда через девять дней из библиотеки пришло извещение с просьбой вернуть книгу, женщина еще не закончила собирать вещи. Дети только что ушли в школу, во всех комнатах на полу стояли коробки и чемоданы. Женщина бросила конверт в первый попавшийся чемодан и вышла из дома.

На улице припекало, и пальмы лениво покачивали листьями. Женщина надела белые шелковые перчатки и двинулась по Эшби в восточном направлении. Она пересекла Калифорния-стрит, зашла в аптеку «Рамфорд», купила несколько кусков мыла «Люкс» и большую банку крема для лица. Прошла мимо магазина дешевых товаров и бакалеи, не встретив никого из знакомых. В газетном киоске на углу Гроув купила свежую «Беркли газетт». Быстро просмотрела заголовки. Движение по Бирма-роуд перекрыто, Ивонна, одна из пятерых близняшек, родившихся в семье Дион, поправляется после операции на ухе. Со вторника вводится нормированная продажа сахара. Женщина осторожно свернула газету, чтобы не запачкать типографской краской белые перчатки.

Она остановилась у магазина хозяйственных товаров «Ланди» и стала рассматривать садовые лопаты в витрине. Это были хорошие лопаты с прочными металлическими ручками, и в какой-то момент она даже подумала, что стоит купить одну: цена вполне разумная и не в ее правилах упускать выгодную покупку. Потом она вспомнила, что у нее уже есть лопата, лежит дома, в сарае. Точнее, даже две. Третья была совершенно не нужна. Женщина разгладила складки платья и вошла в магазин.

— Отличные очки, — заметил Джой Ланди, едва ее увидел.

— Думаете? — спросила женщина. — Я к ним еще не привыкла. — Подойдя к полке с товарами, она взяла молоток и крепко сжала в руке. — Есть у вас побольше?

Джой Ланди ответил, что этот самый большой из тех, что продаются в его магазине. Она положила молоток на полку.

— Как ваша крыша, больше не течет? — спросил Джой Ланди.

— Если бы. Недавно протекла еще в одном месте. Наверное, дранка прогнила насквозь.

— Да, дождей в этом году было много.

Женщина кивнула.

— Но и ясных дней достаточно, — добавила она.

Прошлась по магазину, внимательно оглядывая полки. Выбрала две катушки скотча, моток бечевки и вернулась к кассе.

— Каждый раз, когда идет дождь, приходится подставлять под протечку ведро, — сказала она и положила на прилавок две монеты по двадцать пять центов.

— Хорошо, что эту проблему можно так просто решить, — заметил Джой Ланди и, не глядя на нее, отодвинул монеты. — Заплатите потом, — буркнул он и стал сосредоточенно протирать кассу тряпкой.

Какое-то темное пятно никак не оттиралось.

— Я хочу заплатить сейчас, — сказала женщина.

— Не стоит беспокоиться. — Он достал из кармана два леденца в золотой фольге. — Для ваших детишек.

Она сунула леденцы в сумочку, а монеты оставила на прилавке. Поблагодарила за леденцы и направилась к выходу.

— Это красное платье вам очень идет, — крикнул Джой Ланди ей вслед.

Женщина повернулась и внимательно посмотрела на него, прищурившись поверх очков.

— Спасибо, — произнесла она. — Спасибо вам, Джой.

Дверь захлопнулась за ее спиной, и она вновь оказалась на улице. Внезапно ей пришло в голову, что она много лет делала покупки в магазине Джоя Ланди и никогда не называла владельца по имени. Такая фамильярность казалась ей странной. Даже неприличной. И все же сегодня она назвала его Джой. И теперь жалела, что не сделала этого раньше.

Она достала из сумочки платок и вытерла вспотевший лоб. Солнце припекало все сильнее, а ей вовсе не хотелось появляться на людях взмокшей от пота. Она сняла очки и перешла на теневую сторону улицы. На углу Шаттук села в трамвай, который шел в центр. Сошла в Киттредже и направилась в универмаг «Джей-Эф Хинкс». Спросила у продавца, есть ли у них баулы, и получила ответ, что все проданы. Последний ушел всего полчаса назад, сказал продавец и предложил обратиться в универмаг «Джей-Си Пении». Но и там баулы закончились. Их раскупили по всему городу.

Вернувшись домой, женщина первым делом сняла красное платье и надела домашнее — выцветшее голубое. Заколола волосы узлом на затылке и сунула ноги в удобные разношенные туфли. Сегодня непременно надо уложить все оставшиеся вещи. Она свернула в рулон восточный ковер, лежавший на полу в гостиной. Сняла со стен все зеркала, а с окон — шторы и жалюзи. Вынесла во двор карликовое деревце в кадке и поставила его в тени дома, чтобы не слишком жгло солнце. Отнесла в подвал патефон и часы с боем в виде Биг-Бена.

Поднялась наверх, в комнату сына, сняла со стены карту мира и аккуратно сложила по линиям сгиба. Убрала в коробку альбом с марками и деревянную расписную фигурку индейца в пышном головном уборе из перьев. Сын выиграл ее на ярмарке в Сакраменто. Женщина вытащила из-под кровати стопку комиксов о боксере Джо Палуке. Выгребла содержимое ящиков стола. Одежду, которая могла понадобиться сыну, она оставила в шкафу. Бейсбольную перчатку положила на подушку. Все остальное убрала в коробку и вытащила на веранду.

Дверь в комнату дочери была закрыта. На дверной ручке висела табличка, которой раньше не было.

«Не беспокоить» — гласила надпись.

Женщина не стала открывать дверь. Спустилась вниз и начала снимать со стен картины. Их было всего три: в столовой висел портрет принцессы Елизаветы, в холле — распятие Иисуса Христа и на кухне — репродукция «Сборщиц колосьев» Милле. Христа и маленькую принцессу она сложила в коробку так, чтобы Христос оказался наверху. «Сборщиц колосьев» вынула из рамы и пристально на них посмотрела, думая о том, зачем эта картина так долго висела у нее на кухне. Честно говоря, несчастные крестьянки, вынужденные гнуть спину на бесконечном поле, действовали ей на нервы. Иногда хотелось крикнуть: «Разогнитесь! Посмотрите на меня!» Эту картину она брать не будет, решила женщина и отложила «Сборщиц колосьев» в кучу ненужных вещей.

В гостиной она сняла с полок все книги, за исключением «Птиц Америки» Одюбона. В кухне освободила шкафы. Оставила только то, что могло понадобиться вечером. Все остальное — фарфоровую посуду, хрусталь, набор палочек для еды из слоновой кости, которые мать пятнадцать лет назад прислала ей из Кагосимы в качестве свадебного подарка, — сложила в коробки и обернула их скотчем, который купила в магазине Джоя Ланди. Одну за другой она перетащила коробки наверх в застекленную гостиную. Заперла ее на два висячих замка, потом села на ступеньки, натянув на колени платье, и закурила сигарету. Завтра ей и детям придется оставить свой дом. Она не знала, куда они поедут. Не знала, как долго пробудут вдали от дома. Не знала, кто здесь поселится. Но знала одно: завтра их здесь уже не будет.

Еще она знала, какие вещи разрешено взять с собой: постельные принадлежности и белье, посуду, столовые приборы, одежду. Именно эти слова она нацарапала на обратной стороне банковской расписки. Домашних животных брать не разрешалось. Об этом тоже говорилось в объявлении.

Был конец апреля. Четвертая неделя пятого месяца войны. Она не всегда строго следовала правилам и предписаниям, но сейчас выбора не оставалось. Кошку она еще несколько дней назад отдала соседям, семье Грир. А сегодня поймала курицу, которая с осени свободно разгуливала по двору, и перебила ей шею рукояткой швабры. Ощипала, положила в кастрюлю с холодной водой и поставила вариться.

К середине дня носовой платок насквозь промок от пота. Она запыхалась, в носу было щекотно от пыли. Ныла спина. Женщина сняла туфли, помассировала ступни. Пошла на кухню и включила радио. Энрико Карузо снова пел «La donna è mobile». Голос у него был глубокий, обволакивающий. Она открыла холодильник и достала тарелку роллов с маринованными сливами. Стала медленно есть, слушая пение. Сливы были терпкие и кислые. Именно такие она любила.

Когда ария закончилась, женщина выключила радио и положила два ролла в голубую миску. Разбила туда яйцо и добавила кусок сваренного вчера лосося. Вынесла миску на заднее крыльцо и поставила на ступеньку. Спина у нее по-прежнему ныла, но держалась она прямо. Три раза хлопнула в ладоши.

Из-за деревьев появилась маленькая белая собака.

— Поешь, Белый Пес, — сказала женщина.

Белый Пес был стар и болен, но аппетит у него был прекрасный. Не заставляя себя упрашивать, он уткнулся мордой в миску. Женщина сидела на крыльце и наблюдала, как он ест. Когда миска опустела, пес посмотрел на женщину. Один глаз был затянут бельмом. Женщина потрепала его по загривку, и пес радостно заколотил хвостом о деревянные ступеньки.

— Хорошая собака, — сказала женщина.

Она встала и пересекла двор. Белый Пес следовал за ней. Нарциссы побелели от мучнистой росы, ирисы начали вянуть. Клумбы заросли сорняками. Женщина несколько месяцев не косила траву. Обычно этим занимался ее муж. Но в декабре его арестовали, и с тех пор она его не видела. Поначалу его отправили на поезде в Монтану, в форт Миссуола, затем перевели в Техас, в форт Сэм-Хьюстон. Каждые несколько дней ему разрешали написать письмо жене. Как правило, в письмах он рассказывал о погоде. Погода в форте Сэм-Хьюстон была отличная. На каждом конверте стоял штамп «Проверено военной цензурой» или «Разрешено к пересылке».

Женщина опустилась на камень под персиковым деревом. Собака устроилась у ее ног.

— Белый Нес, посмотри на меня, — сказала она.

Белый Пес послушно поднял голову. Женщина была его хозяйка, и он выполнял все ее приказы. Она надела белые шелковые перчатки и достала моток бечевки.

— Продолжай на меня смотреть, — сказала она и привязала собаку к дереву. — Ты был хорошим псом. Хорошим белым псом.

Где-то далеко зазвонил телефон. Белый Пес залаял.

— Тише, — сказала женщина, и он сразу замолчал.

— Ложись! — приказала она.

Собака послушно растянулась на земле, глядя на хозяйку единственным здоровым глазом.

— Прикинься мертвым, — велела она.

Белый Пес повернулся на спину, закрыл глаза и безжизненно раскинул лапы. Женщина взяла лопату, прислоненную к стволу дерева. Подняла ее обеими руками и ударила собаку по голове. Тело Белого Пса несколько раз дернулось, он судорожно перебирал задними лапами, словно пытаясь убежать. И через несколько мгновений затих. Струйка крови вытекла из пасти. Женщина отвязала собаку от дерева и выдохнула. Про себя она отметила, что поступила правильно, выбрав лопату. Молоток был бы намного хуже.

Она вырыла яму под деревом. Сверху земля была твердая, чуть глубже — мягкая и черная. Копать было легко. Она орудовала лопатой до тех пор, пока не выкопала глубокую яму. Опустила в нее труп собаки. Он был совсем легкий. Ударился о дно ямы с глухим звуком. Женщина сняла перчатки и посмотрела на них. Они больше не были белыми. Бросила перчатки в могилу и снова взялась за лопату. Надо было закопать яму. Солнце палило вовсю, но под деревьями еще оставалась тень. Женщина старалась не выходить из-под дерева. Ей был сорок один год, и она очень устала. Платье на спине потемнело от пота. Она отбросила волосы со лба и прислонилась к стволу. Все вокруг оставалось таким, как прежде, только вскопанная земля была темнее, чем раньше. Темная и влажная. Женщина сорвала листок с ветки и вернулась в дом.

Когда дети пришли домой из школы, мать напомнила, что завтра утром они уезжают. Отправляются в долгое путешествие. И могут взять с собой ровно столько вещей, сколько осилят нести.

— Я все это знаю, — ответила дочь.

На ней было белое хлопковое платье с маленькими синими якорями, волосы заплетены в две тугие черные косички. Она швырнула книгу на диван и сказала, что сегодня учитель, мистер Разерфорд, один урок рассказывал о простых числах, а другой — о хвойных деревьях.

— Ты хотя бы знаешь, какие деревья называются хвойными? — спросила девочка.

Матери пришлось признаться, что нет.

— Расскажи мне, — попросила она, но девочка покачала головой.

— Как-нибудь потом, — пообещала она.

Ей было десять лет, и она прекрасно знала, что ей в этой жизни нравится. Мальчики, лакричные леденцы и Дороти Ламур. Ее любимой песней была «Don't Fence Me In!». Еще она обожала своего попугая ара. Девочка подошла к полке и взяла книгу «Птицы Америки». Положила на голову и, выпрямив спину, стала подниматься по лестнице в свою комнату.

Очень скоро раздался глухой звук, и книга скатилась по ступенькам. Мальчик посмотрел на мать. Ему было семь, и черная фетровая шляпа все время съезжала с его головы на одну сторону.

— Ей надо держаться прямее, — сказал он.

Подошел к лестнице и посмотрел на книгу. Она раскрылась на странице с маленькой коричневой птичкой. Болотный крапивник.

— Тебе надо держаться прямее! — крикнул он.

— Дело не в этом, — донеслось сверху. — Дело в моей голове.

— А что с ней?

— Она слишком круглая. Поэтому книге не удержаться.

Мальчик повернулся к матери.

— А где Белый Пес? — спросил он.

Не дожидаясь ответа, выбежал на крыльцо и трижды хлопнул в ладоши.

— Белый Пес! — позвал он и хлопнул снова. — Иди сюда, Белый Пес!

Он позвал еще несколько раз, вернулся в дом и подошел к матери. Она резала яблоки на кухне. Длинные белые пальцы знали, как обращаться с ножом.

— Эта собака глохнет с каждым днем, — заметил мальчик.

Он сел за стол, включил радио и сразу выключил, включил и выключил. Женщина разложила яблоки на тарелке. Передавали финальную часть увертюры Чайковского «1812 год» в исполнении городского симфонического оркестра. Литавры гремели. Пушки грохотали. Женщина поставила тарелку перед сыном.

— Ешь, — сказала она.

Он взял ломтик яблока, как раз когда музыка смолкла и слушатели разразились овациями.

«Браво! Браво, браво!» — доносилось из динамика.

Мальчик повертел ручку, надеясь найти передачу о спорте, но нашел только новости и серенаду Сэмми Кэя. Тогда он выключил радио и взял с тарелки еще кусочек.

— Здесь очень жарко, — сказал он.

— Сними шляпу, — посоветовала мать, но мальчик не стал этого делать.

Шляпу подарил ему отец. Хотя она была велика, мальчик носил ее постоянно. Мать налила в стакан холодного ячменного отвара, и он выпил его залпом.

Девочка вошла в кухню и сразу направилась к стоявшей у плиты клетке с попугаем.

— Скажи мне что-нибудь, — попросила она, почти прижимаясь лицом к прутьям.

Попугай расправил крылья и несколько раз переступил на жердочке.

— Бааак, — изрек он.

— Я хочу услышать что-нибудь поинтереснее, — сказала девочка.

— Сними шляпу, — произнес попугай.

Девочка села за стол. Мать поставила перед ней стакан с холодным ячменным отваром и дала длинную серебряную ложку. Девочка облизала ее и стала рассматривать свое крошечное отражение в блестящей металлической поверхности, склоняя голову то в одну сторону, то в другую. Наконец она запустила ложку в сахарницу.

— Скажи, с моим лицом что-то не так? — спросила девочка.

— С чего ты взяла? — удивилась мать.

— Люди на улице таращатся на меня, как на страшилище.

— Подойди-ка сюда.

Девочка встала и подошла к матери.

— Дай я на тебя посмотрю.

— Ты сняла все зеркала, — заметила девочка.

— Пришлось. Не оставлять же их на стенах.

— Скажи, как я выгляжу.

Мать погладила ее по щеке:

— Замечательно. У тебя очень красивый нос.

— А еще у меня есть что-нибудь красивое?

— Конечно. У тебя прекрасные зубы.

— Зубы не в счет.

— Вот и нет. Зубы — это очень важно. — Мать привлекла девочку к себе и обняла за плечи. Та уткнулась ей в шею и закрыла глаза.

— Скажи честно, я не очень страшная? — прошептала она.

— Ну-ка подними голову!

Девочка послушалась.

— Теперь посмотри на меня.

Девочка подняла глаза.

— Я в жизни не видела такой красавицы!

— Это ты просто так говоришь, а на самом деле это неправда, — вздохнула девочка.

— Нет, это правда.

Мальчик включил радио. Передавали прогноз погоды на следующий день. Завтра будет дождь и похолодает.

— Сиди и пей отвар, — сказал мальчик сестре.

— Завтра, выходя из дома, не забудьте зонтик, — посоветовал диктор.

Девочка села за стол. Выпила отвар и стала рассказывать матери о хвойных деревьях. Большинство из них вечнозеленые, но есть и такие, которые меняют хвою каждый год. Не на всех растут шишки. У некоторых, например у тиса, есть только семена.

— Очень познавательно, — выслушав, кивнула мать.

Затем она встала и напомнила дочери, что пора разучить на пианино домашнее задание — следующий урок должен был состояться в четверг.

— Неужели сегодня тоже нужно играть? — спросила девочка.

Женщина задумалась.

— Нет, не нужно, — покачала она головой. — Только если ты сама хочешь.

— Скажи, что мне сыграть.

— Не могу.

Девочка пошла в гостиную и села на банкетку у пианино.

— А метронома-то нет! — крикнула она.

— Считай про себя.

— …три, пять, семь… — Девочка отложила нож и перевела дух.

Они ужинали в столовой. За окнами сгущались сумерки. Небо приобрело темно-багряный оттенок, с побережья долетал легкий бриз. На магнолии у дверей дома Гриров сидела целая стая соек, наполнявших воздух пронзительным щебетанием. Капля дождя упала на подоконник. Женщина встала и закрыла окно.

— Одиннадцать, тринадцать, — продолжала девочка.

Она повторяла простые числа перед контрольной, назначенной на понедельник.

— Шестнадцать, — подсказал мальчик.

— Нет. Из шестнадцати можно извлечь квадратный корень.

— Я забыл, — откликнулся он, взял вареную куриную ножку и стал есть.

— Как ты мог забыть, если никогда этого не знал?

— Сорок один, — отчеканил мальчик. — Восемьдесят шесть. — Он вытер рот салфеткой и добавил: — Двенадцать.

Девочка насмешливо посмотрела на него и повернулась к матери.

— Какая-то дурацкая курица, — пожаловалась она. — Такая жесткая. — Она отложила вилку. — Больше не хочу.

— Коли не хочешь, не ешь, — ответила мать.

— Я доем, — вызвался мальчик.

Он схватил куриное крылышко с тарелки сестры и засунул в рот. Быстро прожевал, выплюнул кости и спросил у матери, куда они поедут завтра.

— Не знаю, — пожала она плечами.

Девочка вышла из-за стола. Села за пианино и стала играть по памяти пьесу Дебюсси «Кукольный кэк-уок». Мелодия была простая и медленная. Прошлым летом девочка играла эту пьесу на концерте в музыкальной школе. Тогда отец сидел в первом ряду и, когда она закончила, аплодировал громче всех. Девочка сыграла пьесу до конца, не пропустив ни единой ноты. Когда она начала сначала, мальчик поднялся к себе и стал собирать вещи.

Прежде всего положил в чемодан бейсбольную перчатку. Засунул в красный шелковый карман под крышкой — тот сразу стал выпирать. Побросал в чемодан одежду и попробовал закрыть крышку, но безуспешно. Тогда он сел на чемодан, придавив его своим весом. И вдруг вскочил — крышка тут же открылась. Он кое-что вспомнил. Выбежал в холл и достал из шкафа зонт, черный в белый горошек. Повертел в руках и грустно покачал головой. Слишком длинный. Нечего и думать, что он поместится в чемодан.

Женщина стояла в пустой кухне и мыла руки. В доме было тихо. Дети уже спали. Трубы нагрелись за день, и из крана текла теплая вода. Откуда-то издалека доносились раскаты грома и завывания сирены, слабые, едва различимые. Женщина выглянула в окно. На небе по-прежнему не было ни облачка, сквозь ветви клена проглядывала полная луна. Клен был совсем молодым деревцем с нежными резными листьями, осенью они становились ярко-красными. Ее муж посадил этот клен четыре года назад. Женщина закрыла кран и огляделась вокруг в поисках полотенца. Но его не было. Она упаковала все полотенца. Они лежали в одном из чемоданов.

Тогда женщина вытерла руки о подол и подошла к клетке с попугаем. Сняла зеленую ткань, которой ее накрывали на ночь, и отперла дверцу.

— Выходи, — сказала она и протянула руку.

Попугай осторожно перебрался на подставленную ладонь и вопросительно уставился на женщину.

— Это я, — сказала она.

Птица мигнула. Глаза у нее были черные, без зрачков. Настоящие бусинки.

— Иди сюда, — произнес он. — Иди ко мне.

Попугай говорил голосом ее мужа. Если закрыть глаза, можно подумать, что он рядом.

Но женщина не стала закрывать глаза. Она точно знала, что мужа здесь нет. Он спал сейчас на узкой арестантской койке — а может быть, и на нарах — в форте Сэм-Хьюстон, где всегда отличная погода. Она представила, как он лежит, закрыв глаза рукой, и поцеловала попугая в голову.

— Я и так здесь, — сказала она. — Я и так с тобой.

Она дала попугаю семечко подсолнуха, и он ловко разгрыз его.

— Иди сюда, — повторил попугай.

Женщина открыла окно и посадила его на подоконник.

— Ты очень красивая, — сообщил попугай.

Она пощекотала у него под клювом, и попугай довольно закрыл глаза.

— Глупая птица, — прошептала женщина.

И закрыла окно. Попугай остался по ту сторону стекла. Он постучал по раме лапой и что-то сказал, она не разобрала. Старалась не слушать, что он говорит. Постучала по оконной раме.

— Улетай.

Попугай взмахнул крыльями и опустился на ветку клена. Женщина схватила швабру, вышла во двор и стала трясти ветки. Брызги окатили ее дождем.

— Улетай, — повторяла она. — Улетай отсюда быстрее.

Попугай расправил крылья и скрылся в ночи.

Женщина вернулась на кухню и достала из шкафа под раковиной бутылку сливового вина. На пустую клетку старалась не смотреть. Опустилась на пол и поднесла бутылку к губам. Сделала большой глоток и стала смотреть на то место, где висели «Сборщицы колосьев». В свете луны белел прямоугольник. Женщина встала, обвела его пальцем и засмеялась. Сначала тихо, потом громче, так что затряслись плечи. Она поставила бутылку на стол, надеясь, что приступ смеха сейчас пройдет. Но он не проходил, она задыхалась от хохота, из глаз текли слезы. Наконец она перестала смеяться, взяла бутылку и глотнула несколько раз. Вино было терпкое и сладкое. Она сделала его прошлой осенью. Женщина вынула платок и вытерла губы. На платке остались темные пятна. Она заткнула бутылку пробкой, засунув ее как можно глубже.

— La donna è mobile, — напевала она, спускаясь в подвал.

Там женщина спрятала бутылку за проржавевшую железную печку, где никто не смог бы ее найти.

Посреди ночи мальчик пришел к ней в спальню и забрался в постель.

— Что это за странный шум? — спрашивал он, прижимаясь к матери. — Что это за странный шум?

Она погладила его по жестким черным волосам.

— Дождь, — прошептала она.

Мальчик успокоился и моментально уснул. Гром то стихал, то снова раскалывал небо. Если бы не шелест дождевых струй, в доме стояла бы тишина. Женщина лежала без сна и думала, что крыша протекает. Муж давно собирался ее починить, но так и не успел. Женщина встала и подставила под протечку ведро. На душе стало легче. Она легла рядом с мальчиком и натянула одеяло ему на плечи. Во сне он жевал губами, и она подумала, не голоден ли он. Вспомнила о леденцах, которые все еще лежали у нее в сумочке. Леденцы в золотой фольге. Она забыла отдать их детям. А продавец в магазине сказал ей что-то очень приятное. Ах да, похвалил красное платье. Хотел ее поддержать. И она это поняла. Женщина закрыла глаза. Завтра утром она отдаст детям леденцы. Ни в коем случае нельзя забыть о них. Она помолилась про себя и задремала, слушая, как капли падают в ведро. Мальчик сбросил одеяло и отодвинулся к стене, где было прохладнее. Через несколько часов он, его сестра и мать встанут и отправятся на Ченнинг-вэй, в Первую конгрегационную церковь, временно превращенную в пункт контроля над иностранцами. Там они получат идентификационные номера, которые придется приколоть к одежде. Потом их погрузят в автобусы и отвезут неизвестно куда.

ПОЕЗД

Поезд медленно полз вглубь материка. Белый дом где-то на западной границе Невады, перед ним лужайка и два высоких тополя, между которыми покачивался на ветру гамак. Маленькая собачка спала в тени деревьев. Мужчина в соломенной шляпе подстригал кусты, придавая им форму шара. Безупречно круглых зеленых шаров. Кто-то — может, этот мужчина, а может, садовник — посадил цветы в старой, выкрашенной в красный цвет тачке рядом с почтовым ящиком. У деревянного забора был разбит огород, а над воротами висел написанный от руки плакат: «Продается». За домом оказалось высохшее озеро, а за ним — ничего, кроме пустыни, потрескавшейся, выжженной солнцем земли, тянувшейся до самого горизонта. На карте озеро называлось Перемежающееся. Перемежающееся озеро. Потому что оно то высыхало, то вновь наполнялось водой. Все зависело от того, дождливый был год или нет.

— Я не вижу никакого озера, — сказала девочка.

Шел сентябрь 1942 года. Она стояла, прижавшись лицом к запыленному окну вагона. Ей уже исполнилось одиннадцать. Черные прямые волосы собраны в хвост и перевязаны старой розовой лентой. Светло-желтое платье с пышными рукавами и каймой, которая начала отпарываться. К воротнику приколот идентификационный номер, на шее — голубой шелковый шарф. Туфли последний раз чистили весной.

— А здесь должно быть озеро? — спросил ее брат.

Ему исполнилось восемь, и у него был такой же идентификационный номер.

Девочка не ответила. Последние два года озеро стояло без воды, но она этого не знала. Она никогда раньше не видела пустыни. Хорошая ученица, хотя и не первая в классе, она знала значение многих слов. Но значение слова «перемежающийся» было ей непонятно. Она снова посмотрела на карту, чтобы убедиться: на этом месте должно быть озеро. На карте его было отчетливо видно.

Не отрывая глаз от нарисованного озера, девочка протянула руку.

— Дай, пожалуйста, лимон, — попросила она.

Мать положила лимон на ее ладонь. Девочка открыла окно и бросила его в пустыню. Он мелькнул в воздухе и ударился о шишковатый ствол дерева. Белый дом между тем удалялся, становясь все меньше и меньше. Девочка была лучшей подающей школьной команды по гандболу. Бросать она умела отлично.

— Метко, — вполголоса заметила мать.

— Я не целилась в дерево, — ответила девочка, убрала карту в чемодан под сиденье и снова села.

По проходу, медленно раскачиваясь из стороны в сторону, прошла пожилая женщина. Девочку обдало каким-то странным затхлым запахом, так пахнут прелые листья. Его издавал старый шелк. Девочка глубоко вздохнула и закрыла глаза. Устроиться поудобнее никак не удавалось. Сиденье было слишком жесткое, и с тех пор как прошлой ночью они выехали из Калифорнии, она не спала ни минуты. Девочка провела в Калифорнии всю свою недолгую жизнь — сначала в Беркли, в белом оштукатуренном доме на широкой улице недалеко от моря. Потом, последние четыре с половиной месяца, — в лагере для перемещенных, расположенном к югу от Сан-Франциско, на бывшем ипподроме в Танфоране. А теперь она, ее брат и мать ехали в Юту, где им предстояло жить в пустыне. Поезд был старый, — похоже, он простоял на запасных путях долгие годы. На стенах висели газовые лампы, давным-давно вышедшие из употребления, а локомотив приводила в движение угольная топка. Вагоны так трясло, что некоторых пассажиров тошнило. Воздух насквозь пропитался запахами пота и рвоты, к которым примешивался слабый аромат цитрусовых. Рано утром солдаты поставили на пол вагона ящик, полный апельсинов и лимонов. Девочка любила апельсины и не ела их уже несколько месяцев. Но сейчас и думать не могла о том, чтобы проглотить хотя бы дольку. Поезд в очередной раз дернулся, и она со стоном уронила голову на колени.

— По-моему, меня сейчас вырвет.

Мать дала ей коричневый бумажный пакет. Девочка открыла его, и ее стало рвать. Мальчик достал из кармана брюк носовой платок и протянул его сестре. Девочка зажала платок в кулаке. Мать погладила ее по спине, но она сердито повела плечами.

— Не трогай меня, — сказала она. — Когда мне плохо, я хочу быть одна.

— Ну и глупо, — ответила мать, продолжая гладить ее.

Девочка больше не пыталась отстраниться.

Около полудня поезд проехал маленький городок под названием Виннемукка. Короткие тени жались к домам, небо было яркое и чистое. На водонапорной башне девочка увидела плакат с призывом: «С каждой зарплаты покупай военные облигации». Рекламу виски «Олд Шинли» и передачи «Час американских мелодий». Они еще не выехали из Невады. По-прежнему было воскресенье. Где-то вдалеке звонили церковные колокола, и на улицах было полно нарядных людей, которые возвращались домой после воскресной службы. Три девушки в белых платьях вертелись под одинаковыми белыми зонтиками. Мальчик в синей куртке достал из кармана рогатку и прицелился в трех черных дроздов, сидевших на проводах. На окраине города мужчина и женщина ехали на велосипедах через мост, и девочка подумала о том, кем они приходятся друг другу. А может, они даже не знакомы и оказались вместе на мосту случайно. На женщине были темные очки и короткие желтые брюки. Судя по всему, в церкви этим утром она не была. Женщина смеялась, длинные рыжие волосы развевались у нее за спиной. Девочка высунулась из окна и крикнула: «Привет!» Но женщина не расслышала, она была слишком далеко, уже съезжала с моста, и мужчина изо всех сил жал на педали, чтобы ее догнать.

Поезд загудел, и девочка почувствовала, как на плечо ей опустилась чья-то рука. Она повернула голову и взглянула в лицо стоявшего рядом солдата. Это был совсем молодой парень, из-под форменной фуражки выбивались пряди светло-каштановых волос. Под правым глазом темнела родинка, на которую девочка невольно уставилась. С усилием оторвав взгляд от родинки, она взглянула ему в глаза и снова засмотрелась. У молодого солдата были очень красивые глаза. Необычного темно-зеленого цвета. И эти глаза смотрели прямо на нее.

— Мисс, — сказал он, — прошу вас, опустите шторы.

Голос у него был глубокий и приятный. Он не улыбался, но девочка чувствовала: ему хочется улыбнуться. Она не могла объяснить, почему так уверена в этом.

— Хорошо, сэр, — ответила она.

Опустила шторы, и велосипедисты на мосту исчезли. Наверняка эти двое влюблены друг в друга, решила девочка.

Молодой солдат двинулся по проходу, призывая мелодичным голосом: «Пожалуйста, опустите шторы». Девочка повторяла эти слова про себя. А затем вдруг позвала: «Сэр!» И ее собственный голос прозвучал почти пронзительно. Она не собиралась его звать, это слово сорвалось у нее с языка само собой. «Сэр!» — снова закричала девочка. Она ничего не могла с собой поделать. «Сэр, сэр, сэр!» — призывала она.

Но молодой солдат ее не слышал.

Девочка откинулась на спинку сиденья. Пожилой мужчина, сидевший напротив, что-то сказал ей по-японски. За многие годы, проведенные под палящим солнцем, кожа на его лице загрубела и стала темной, шею исполосовали глубокие морщины. На руке не хватало двух пальцев. Девочка покачала головой и ответила, что, к сожалению, говорит только по-английски.

— Вот, значит, как, — пробормотал старик.

Он повернулся, опустил штору, и в вагоне стало еще темнее.

Молодой солдат дошел до конца вагона и слегка коснулся кобуры, висевшей у него на боку, словно хотел убедиться, что оружие по-прежнему на месте. Девочка подумала, что этой самой рукой, так же легко, он коснулся ее плеча. Она очень надеялась, что он подойдет к ней еще раз. Но после того как опустили последнюю штору, вагон погрузился во тьму и она уже не могла разглядеть солдата. Вообще никого не могла разглядеть. И никто не мог разглядеть ее. От тех, кто находился за стенами вагона, ее отделяли шторы. Какой-нибудь человек, прогуливаясь по улице, увидит поезд, который среди бела дня едет с опущенными шторами, и, может быть, удивится.

«Какой странный поезд», — подумает он.

А скорее всего, вообще ничего не подумает. Потому что у него хватает своих забот. Может, он думает о том, что приготовить сегодня на ужин. Или о том, кто выиграет войну. Девочка ничего не имела против опущенных штор. В последний раз, когда они с поднятыми шторами проезжали мимо какого-то города, в окно запустили камнем.

Поезд замедлил ход и пересек деревянную эстакаду над высохшим руслом реки. Городов по пути больше не встречалось, рядом с железнодорожным полотном тянулось бесконечное шоссе. Не было никаких причин ехать с опущенными шторами и дальше. Девочка потянула за шнурок, подняла штору, и в вагон хлынул солнечный свет.

— Как ты думаешь, мы увидим лошадей? — спросил ее брат.

— Не знаю.

Потом она вспомнила, что в журнале «Нэшнл джиографик» читала о мустангах. Несколько столетий назад испанцы завезли сюда лошадей, и теперь их одичавшие потомки огромными табунами кочуют по прериям. Каждую осень они спускаются с холмов на равнинные пастбища. И если ковбою нужна новая лошадь, он идет в прерию и выбирает себе мустанга. Без всяких хлопот. Девочка представила, как ковбой хлопает в ладоши и к нему в облаке пыли мчится дикая лошадь, огромный белый жеребец.

Она повернулась к брату и сказала, что лошадей они, возможно, и увидят. Причем диких. Потому что в Неваде диких лошадей водится больше, чем во всех других штатах. Об этом она тоже прочла в «Нэшнл джиографик».

— А как ты думаешь, сколько лошадей мы увидим? — спросил мальчик.

— Скорее всего, штук восемь.

Мальчика, похоже, такой ответ вполне удовлетворил. Он положил голову на колени сестры и задремал.

Девочка была слишком измучена, чтобы спать. Она смотрела в окно, припоминая, когда ее брат впервые заговорил о лошадях. Скорее всего, в Танфоране. Все лето они жили в старых конюшнях за ипподромом. Спали на тюфяках, набитых соломой, а по утрам умывались водой из жестяных желобов. Дважды в день вой сирены созывал их на перекличку, три раза они ели за длинными столами в просторном помещении под трибунами. В первый же вечер брат выковырял жесткий конский волос из недавно оштукатуренной стены, а потом долго гладил следы конских зубов на деревянных дверях в стойлах. В теплые дни он ощущал, как от влажного линолеума на полу исходит конский запах. В дождливые дни девочка не выходила на улицу и писала письма отцу в форт Сэм-Хьюстон, или в Лордсбург, или туда, где он находился в данный момент. А брат, в плаще и красных резиновых сапогах, ходил кругами по ипподрому, по жидкой грязи беговых дорожек. Однажды ночью, когда им мешали спать надоедливые мухи, он резко сел на койке и сообщил сестре, что непременно станет жокеем. За всю свою жизнь он ни разу не сидел на лошади.

— Все жокеи очень маленького роста, — сказала девочка. — Ты что, хочешь быть коротышкой?

Мальчик растерялся. Он хотел ездить верхом, это верно. Но быть коротышкой ему вовсе не хотелось.

— Плевать, какого ты будешь роста! — крикнул мистер Окамура, который жил в соседнем стойле за перегородкой. — Скакать верхом — это здорово!

— Ну уж нет! — возразил мистер Ито, который жил через два стойла от них. — Зачем тебе быть недомерком? Ешь побольше, чтобы вырасти крупным парнем, как и положено настоящему американцу.

На следующий день в конюшню пришли плотники и затянули окна сеткой. Мухи перестали их беспокоить, и по ночам мальчик больше не говорил о лошадях. И ни о чем другом тоже. Он крепко спал.

К концу дня в поезде кончился запас воды. Солнце палило сквозь грязные окна, в вагоне было жарко и душно. Ночью, когда они ехали в горах над Тахо, включили отопление, и теперь его нельзя было выключить. А может, и можно было, но никто этого не делал. Девочка не знала, почему раскаленный вагон продолжают отапливать. Она обливалась потом, во рту пересохло.

— Посмотри, — толкнул ее локтем мальчик.

Он листал книгу «Большая африканская охота», и его внимание привлекла глянцевая фотография, на которой был изображен огромный дикий слон, мчавшийся по равнине, поросшей кустарником.

— Как ты думаешь, что стало с человеком, который сделал этот снимок?

На мгновение девочка задумалась, прищурив глаза.

— Наверняка слон его затоптал, — решила она.

Мальчик печально посмотрел на слона и перевернул страницу. На следующей фотографии было изображено стадо газелей, гарцующих по саванне. Девочка встала, прошла в дальний конец вагона и заняла очередь в туалет.

А пока занялась своими волосами. Утром мать собрала их в хвост и завязала лентой, которая уже успела сползти. Девочка попыталась затянуть ее потуже, но лента порвалась, и прямые черные волосы рассыпались по плечам. Девочка в досаде бросила ленту на пол.

— Как настроение? — спросил стоявший рядом мужчина.

Виски у него были седые, но девочка не могла определить, старый он или молодой. На нем были очки с железными дужками, на руке поблескивали красивые золотые часы, они показывали неверное время.

— Не знаю, — пожала плечами девочка. — Как по-вашему, какое у меня настроение?

— По-моему, прекрасное, — ответил он, поднял разорванную ленту и связал. Его длинные тонкие пальцы двигались с удивительной ловкостью. Он потянул ленту за концы, проверяя, не разойдется ли узел. Не разошелся.

— Можете оставить ее себе, — сказала девочка.

— Но ведь она твоя, — возразил мужчина и протянул ей ленту.

Она сунула ленту в карман.

— Здесь невыносимо жарко, правда? — спросила девочка.

— Невыносимо, — согласился мужчина, достал носовой платок и стал вытирать вспотевший лоб.

Поезд качнуло на повороте, девочка почувствовала, что теряет равновесие, и прислонилась к стене.

— Прошлой ночью было жутко холодно, а сейчас так жарко, что невозможно дышать, — сказала она. — Все так быстро меняется.

— Совершенно справедливо, — кивнул мужчина.

Она заметила, что в уголке его платка вышито золотой нитью «Т. П.», и спросила, что это означает.

— Мои инициалы. Я Тэидзо. Но друзья называют меня Тед.

— А «И»?

— Первая буква моей фамилии. Исимото.

— Можно я тоже буду звать вас Тед?

— Если хочешь.

— Вы богатый человек?

— Уже нет. — Он сложил носовой платок и спрятал в карман. — У тебя очень красивый шарф.

— Его подарил мне папа. Он много путешествовал. Даже в Париже был. Оттуда и привез этот шарф. Я просила привезти духи, но он забыл. И вместо духов купил шарф. Он слишком простой, как вам кажется? — (Мужчина ничего не ответил.) — А себе он купил в Париже ботинки. Такие смешные, все в маленьких дырочках. И деревянные распорки, чтобы вставлять в ботинки на ночь. — Девочка снова посмотрела на свой шарф. Он выцвел и обтрепался на концах. — Проблема в том, что у меня уже был голубой шарф, — вздохнула она. — И я надеялась, папа привезет из Парижа что-нибудь другое.

Тед Исимото вынул из кармана очки и стал протирать стекла рукавом рубашки.

— Ничего, ты еще получишь то, что хочешь, — сказал он. — А где сейчас твой папа? Тоже в этом поезде?

— Нет, — покачала головой девочка. — Его отправили в другое место. Сначала он жил в Миссуоле, потом в форте Сэм-Хьюстон. А теперь — в Лордсбурге, это где-то в Нью-Мехико. Там совсем нет деревьев.

— Нет деревьев! — воскликнул мужчина и покачал головой, словно не в силах поверить в такое ужасное обстоятельство. — Папа написал тебе об этом в письме?

Дверь туалета открылась, и оттуда вышла женщина.

— Твоя очередь, — улыбнулась она.

Девочка подняла глаза на Теда Исимото:

— Не уходите.

Она зашла в туалет и стала рассматривать свое отражение в зеркале над раковиной. Впрочем, она заранее знала, что увидит: не слишком красивая девочка в простом голубом шарфе. Повернула кран, но воды не было. Склонила голову набок, сказала «А-а-а» и улыбнулась уголками губ. Стоило это сделать, как лицо сразу изменилось. Теперь она стала похожей на мать, хотя, конечно, не выглядела такой взрослой.

— Папа никогда мне не пишет, — сообщила она, едва выйдя из туалета.

Это была неправда. Отец писал ей каждую неделю с той самой декабрьской ночи, когда его арестовали. И она хранила все его письма.

— Очень плохо с его стороны, — сказал Тед Исимото.

Он хотел войти в туалет, но девочка преградила ему путь.

— Видите вон ту леди? — Она указала в конец вагона.

Тед Исимото кивнул.

— Как по-вашему, она красивая?

— Да.

— Это моя мама.

— Твоя мама — очень красивая женщина.

— Я знаю. Об этом все говорят. Она за нами следит.

— На то она и мама, чтобы следить за дочерью, — заметил Тед Исимото. — Она очень устала. Я вижу это по ее глазам. Скажи ей, что все будет хорошо. — Он слегка поклонился и сделал шаг к дверям. — Извини, но я должен тебя покинуть.

Девочка отпустила дверь и медленно двинулась по проходу. В середине вагона малышка лет пяти-шести играла на полу с грязной куклой. У той были вьющиеся золотистые локоны и большие фарфоровые глаза, которые открывались и закрывались.

— Как зовут твою куклу? — спросила девочка.

— Мисс Ширли, — ответила малышка и застенчиво прижала куклу к груди. — Мама заказала ее по каталогу «Сирс».

— Она очень красивая.

— Я ее тебе не отдам.

— А я и не прошу, — улыбнулась девочка и пошла дальше.

Многие пассажиры храпели. Какой-то мужчина спал, закрыв лицо сложенной газетой. Девочка прошла мимо молодой женщины с книгой «Военный врач в Бирме» и мимо мужчины, который читал словарь Уэбстера и подчеркивал некоторые слова красным карандашом. Два мальчика дрались за место у окна, а две пожилые женщины, сидящие напротив, вязали совершенно одинаковые носки к зимним холодам.

Когда девочка нашла свое место и села, старик, сидевший напротив, снова что-то сказал, и она опять не разобрала ни слова. Интересно, где его жена, подумала девочка, да и был ли он когда-нибудь женат. Она хотела посмотреть, не носит ли старик обручальное кольцо, но именно этого пальца у него не было.

— Что он сказал? — шепотом спросила она у матери.

— Что-то про клубнику. Он всю жизнь выращивал клубнику.

— Клубника — это очень вкусно, — сказала девочка, обращаясь к старику.

Он закивал и расплылся в улыбке.

— Он тебя не понял, — заметила мать.

— Нет, понял.

Мать достала из сумочки щетку для волос.

— Повернись.

Девочка отвернулась к окну и закрыла глаза, а мать стала водить щеткой по ее волосам.

— Сильнее, — попросила девочка.

— Где твоя лента?

— Сильнее!

Касаясь волос, щетка производила звук, похожий на треск разрываемой ткани.

— У тебя такие красивые волосы, — вздохнула мать. — Тебе надо чаще носить их распущенными.

— Ходить с распущенными волосами слишком жарко.

— С кем это ты разговаривала?

— Так, ни с кем, — пожала плечами девочка. — Просто один человек. Богатый… Его зовут Тед. И он просил передать тебе, что все будет хорошо.

— Ему-то откуда знать?

— А еще он сказал, что ты очень красивая.

— Неужели?

— Да, он так сказал.

— Не надо принимать на веру все, что говорят люди.

Девочка резко повернулась и посмотрела матери в лицо. Вокруг глаз залегли морщинки, которых она прежде не замечала.

— Почему ты больше не красишь губы?

— У меня кончилась помада. Еще две недели назад.

Девочка встала и тряхнула волосами. За окном у дороги виднелась вывеска «Хижина Дайны». Перед ресторанчиком остановились три больших грузовика. Единственное здание на много миль вокруг. На асфальте были нарисованы желтые линии для парковки, но грузовики стояли как попало. Дверь распахнулась, и из ресторана вышел человек в ковбойских сапогах и шляпе. Он смеялся. Наверное, кто-то, оставшийся внутри, — может быть, сама Дайна — только что удачно пошутил. Увидев поезд, человек посмотрел на проползавшие мимо вагоны, приставив палец к полям шляпы. А потом направился к грузовику.

Девочка не поняла, зачем он коснулся шляпы. Может, это знак приветствия. А может, его жест вовсе ничего не значил. Девочка сунула руку в карман платья и ощупала узел на ленте. Потеребила в руках шарф. И повернулась к брату:

— Как по-твоему, этот шарф красивый или не очень?

Мальчик заерзал на сиденье, хлопая глазами.

— Только говори правду, — предупредила девочка.

— Я всегда говорю правду.

— Ну?

— Тот, что ты носила в прошлом году, нравился мне больше, — после некоторой паузы ответил мальчик.

— В прошлом году я вообще не носила шарф. — Девочка отвернулась и глянула в сторону туалета, пытаясь сообразить, вышел ли уже оттуда Тед Исимото.

Дверь туалета открылась, появилась молодая женщина с ребенком на руках. Он кричал, личико покраснело от натуги. Блузка на женщине спереди была мокрой. Тед Исимото исчез.

Девочка открыла чемодан, достала потрепанную колоду карт и стала ее тасовать.

— Вытащи карту, — попросила она брата. — Любую.

Мальчик не ответил. Он что-то искал в своем чемодане.

— Хорошо, тогда я сама вытащу. — Она вытащила карту из середины колоды и показала брату. — Отгадай, что она означает.

— У меня нет настроения играть в карты, — буркнул мальчик.

— Это еще почему?

— Потому что. Я забыл зонт. Мне казалось, я взял его. Но в чемодане его нет.

— В дороге без потерь не обходится, — заметила мать, протягивая ему апельсин.

— Так что будь растеряхой и впредь, — добавила девочка.

— Я этого не говорила, — возразила мать.

— Но имела в виду, — отрезала дочь.

— Как только приедем, я куплю тебе другой зонт, — пообещала мать.

— Боюсь, мы никогда не приедем, — вздохнула девочка.

— Приедем. Завтра.

Мальчик постучал апельсином себе по лбу.

— Прекрати, — сказала мать.

Он перестал, надкусил толстую кожуру, и сок потек у него по подбородку.

— Аккуратнее. — Мать забрала апельсин и стала чистить. Движения у нее были медленные. В конце концов, спешить некуда. — Вот как надо обращаться с апельсином, — сказала она. На ее тонких белых руках недавно стали появляться пигментные пятна. Она поздно вышла замуж, поздно родила детей, но рано начала стареть. — Ты понял? — спросила она сына.

— Понял. — Он открыл рот, и мать дала ему дольку апельсина.

А девочка тем временем выбрасывала в открытое окно карту за картой. Наконец у нее осталась последняя — шестерка треф. О значении этой карты ей ничего не было известно. Она перевернула ее и посмотрела на фотографию Гласье Фоллс на рубашке. Позапрошлым летом отец нанял водителя-индуса, который отвез всю семью в Йосемити,[14] где они провели неделю в отеле «Авани». Там, в сувенирной лавке, она и купила эти карты, а брат — настоящий томагавк. Каждый вечер они ужинали в удивительном ресторане, где висела люстра невероятных размеров. Официанты в смокингах называли ее «мисс» и приносили на серебряном подносе все, что она заказывала. Каждый вечер она заказывала одно и то же. Омара. Омары в этом отеле были очень вкусные.

Девочка написала на шестерке треф свое имя и выбросила карту вслед за остальными.

Ближе к вечеру поезд проезжал окрестности Элко. У обочины стоял старый красный грузовик, с подножки которого соскочил какой-то мужчина. В кабине сидела женщина и глядела куда-то вдаль. Девочка знала, куда она смотрит. В пустоту. Потому что больше здесь смотреть не на что. Мужчина несколько раз ударил по капоту, из-под которого валил дым.

— Правильно, дай ему как следует, — сказала девочка.

В небе кружил одинокий ворон. Потом эта картина скрылась из виду.

Мальчик потянул сестру за рукав.

— Что тебе?

— Слон его затоптал, — сообщил мальчик. — Того человека, который фотографировал. — Он лизнул кончик пальца и вывел на пыльном окне букву «X».

Девочка открыла чемодан и дала брату лист бумаги и карандаш:

— Рисуй лучше здесь.

Мальчик нарисовал большой квадрат, а в квадрате — человечка в костюме, с огромными распорками для обуви вместо ног.

— Это папа, — пояснил он и пририсовал человечку усы.

Но что-то в этих усах было неправильно.

— Они слишком широкие, — заметила девочка.

— Да, верно.

Мальчик стер усы, а вместе с ними — половину рта человечка. Потом нарисовал новые усы, не такие широкие. Но теперь человечек остался вовсе без рта. Мальчик протянул карандаш сестре:

— Рисуй лучше ты.

Девочка взяла карандаш и нарисовала над головой человечка небо, усеянное звездами.

— Нарисуй ему шляпу, — попросил мальчик.

Она нарисовала широкополую черную шляпу с маленьким перышком, заткнутым за ленту. Девочка рисовала очень хорошо. В прошлом году она получила первую премию на конкурсе в начальной школе Линкольна. Тогда она нарисовала сосновую шишку. Просто представила ее перед глазами — и рисунок появился сам собой. Казалось, карандаш движется по бумаге без ее участия.

Вскоре мальчик задремал, а девочка достала из чемодана открытки, присланные отцом. На одной из них был изображен человек с удочкой на берегу реки. По нижнему краю шла надпись: «Привет из Монтаны, штата сокровищ!» На другой открытке была изображена самая высокая дымовая труба в мире. Она находилась в Анаконде, штат Монтана. Девочка перебирала открытки с индейскими пуэбло и остатками древних наскальных рисунков, пока не нашла то, что искала, — фотографию самого большого и красивого гимнастического зала в штате Нью-Мехико, стадиона средней школы в Санта-Фе. Снаружи он выглядел как огромный жилой дом, разве что с крестообразными перекладинами на окнах. На обратной стороне открытки отец написал: «Наконец-то у нас настало лето. Я чувствую себя хорошо и надеюсь, вы все тоже здоровы. Скоро твой день рождения, я помню об этом. Пожалуйста, напиши, какой подарок ты хотела бы получить. В Сан-Франциско есть большой универмаг „Париж“, где я могу заказать все, что угодно, и послать тебе по почте. Слушайся маму. С любовью, папа».

Он приписал несколько строчек в самом низу, в постскриптуме, но они были вымараны цензурой. Девочка так никогда и не узнала, о чем там говорилось. Она не ответила отцу на письмо: дни были слишком похожи друг на друга, и ей никак не удавалось придумать, о чем писать. Тем не менее ко дню рождения отец прислал ей по почте подарок — голубой шелковый шарф и флакончик духов «Серенада». Духи закончились давным-давно. Теперь она даже не могла вспомнить, какой у них был аромат.

За окнами вагона сгущались сумерки. Горные вершины испускали багровое сияние, а небо над ними отливало пурпуром. Солдат — другой, не тот, что приходил прежде, — прошел по вагону, повторяя: «Пожалуйста, опустите шторы». От заката до рассвета шторы полагалось держать опущенными. Девочка отложила открытки и опустила штору. Мать вытащила из-под сиденья старый деревянный чемодан и села на него, уступив сиденье сыну и дочери.

— Ложитесь, — сказала она. — И постарайтесь уснуть.

Поздно вечером девочку разбудил звон разбитого стекла. Кто-то бросил в окно камень. Газовые лампы, давным-давно сломанные, не горели, и в темноте ничего нельзя было рассмотреть. Девочка взмокла от пота, в горле пересохло, и хотелось холодного молока. Спросонья она не могла понять, где находится. Сначала ей показалось, что дома, в Беркли, в своей спальне, оклеенной желтыми обоями. Но там по ночам темнела на стене тень вяза, который рос под окном, а здесь ее не было. И самой стены, оклеенной желтыми обоями, тоже не было. Тогда девочка решила, что она в Танфоране, в бывшей конюшне, превращенной в барак. Но там в воздухе, пропахшем лошадьми, кружились тучи комаров и мух, а со всех сторон доносились голоса соседей, которые ругались и спорили даже по ночам. Перегородки между стойлами не доходили до потолка, и заснуть было невозможно. А сейчас она спала. До той самой минуты, когда ее разбудил звон стекла. Спала и видела во сне отца. Значит, она не в Танфоране.

Девочка тихонько позвала мать.

Та, сидя на чемодане, протянула руку, погладила дочь по лбу, отбросила назад влажные волосы и прошептала: «Спи, детка». Девочка по-прежнему не могла вспомнить, где находится. Но она помнила, что мать давным-давно не называла ее деткой. Кажется, с того лета, когда Белый Пес убежал и пропадал где-то целую неделю. С той поры Белый Пес успел состариться и повредить лапу, сунувшись под газонокосилку. А тогда он был бодрый, очень шумный и лаял на все, что встречалось ему по пути, не ведая страха. Девочке тогда было восемь лет. В то лето отец впервые отпустил ее одну в магазин на углу улицы, дал ей горсть монет, а сам стоял на крыльце и смотрел ей вслед. После того как она благополучно вернулась с последним выпуском «Сан-Франциско кроникл», они сидели на кухне, пили из высоких стеклянных стаканов горячее какао и читали комиксы. Сначала «Дик Трейси» и «Мун Маллинз», потом ее любимые «Невидимая Скарлет О'Нил». А все остальные еще спали. Теперь девочке было одиннадцать лет, и она не знала, где находится. Знала только, что сейчас ночь и мать гладит ее по лбу, называет деткой и спрашивает, как она себя чувствует.

— Нормально, — ответила девочка. — Как еще я должна себя чувствовать? Вот только хочется молока. — Она протянула руку и коснулась мягкой обшивки вагона. — Где Белый Пес?

— Мы не могли взять его с собой.

— Где он?

— Остался дома. А мы едем в поезде.

Девочка села и сжала руку матери:

— Мне снился папа. На нем были смешные французские ботинки. Мы плыли на лодке в Париж, и папа пел ту самую песню. — Девочка начала тихонько напевать без слов, потому что она их не помнила.

— «In Mood», — подсказала мать.

— Да, именно эту. «In Mood».

— А на какой лодке вы плыли? — шепотом спросил мальчик.

— На гондоле.

— Значит, вы с папой были в Венеции.

— Не знаю, — покачала головой девочка. — Знаю только, что мы плыли на гондоле.

Она приподняла штору и увидела погруженные в ночную тьму просторы штата Невада. Табун мустангов галопом несся по прерии. На небе сияла луна, лошади мчались в лунном свете, как призраки, и лишь клубы пыли служили доказательством, что они касаются земли копытами. Девочка подняла штору до конца и подтащила брата к окну. Когда мальчик увидел мустангов, их длинные сильные ноги, развевающиеся в воздухе гривы и блестящие бока, он сдавленно застонал, словно ему вдруг причинили сильную боль.

— Они убежали, — тихо сказал он, провожая глазами табун, мчавшийся в сторону гор.

По проходу прошел солдат с фонарем и веником в руках. Девочка опустила штору и велела брату сесть на место.

— Где камень, которым запустили в окно? — спросил солдат.

— Где-то здесь, — ответили из темноты.

Девочка наблюдала, как солдат сметает осколки разбитого стекла.

«Опустить шторы, — мысленно приказала она себе. — Опустить шторы».

Закрыла глаза и уснула.

Ночью поезд добрался до штата Юта. Пересек бесплодную пустошь, окружавшую Великое Соленое озеро, потом миновал само озеро. Оно было темное, мелкое и не имело выхода к морю. Огромное скопление воды, такой соленой, что в ней невозможно утонуть. Девочка не видела озера. Она спала и сквозь сон слышала шум набегавших на берег волн. Час спустя поезд остановился на станции в Огдене, чтобы запастись водой и льдом. Девочка по-прежнему спала, и во сне ее мучила жажда. Она спала, когда поезд проезжал Баунтифул, Солт-Лейк-Сити и Спапиш-Форк. Девочка открыла глаза только утром, когда поезд прибыл в Дельту. Она ничего не помнила о шуме набегавших на берег волн, но он все еще был с ней. Внутри ее. В Дельте в вагон вошли солдаты с автоматами и штыками и приказали выгружаться. Держась одной рукой за железные перила, а в другой сжимая чемодан, девочка спустилась по ступенькам. Теперь под ногами у нее была твердая земля, она больше не слышала стука колес и приглушенного гудения локомотива. В теплом воздухе не было ни ветерка.

— Солнце здесь слишком яркое, — сказала она, закрыв глаза ладонью.

— Да, невыносимо яркое, — подхватила мать.

— Пожалуйста, проходите в автобусы, — сказал солдат.

Мальчик заявил, что устал и не может идти. Мать поставила чемоданы на землю, открыла сумочку и дала ему жвачку «Чиклетс», которую берегла несколько недель. Мальчик сунул ее в рот и вместе с матерью и сестрой зашагал между двумя рядами солдат к автобусам, которые с рассвета ждали их прибытия.

После того как все расселись, автобус медленно двинулся по тенистым улицам. Проехал мимо здания суда, магазина хозяйственных товаров, кафе, где люди завтракали перед началом рабочего дня. Один раз автобус проскочил перекресток на желтый свет, другой раз резко дернулся в сторону, чтобы не сбить бродячую собаку. За окнами мелькали кварталы белых оштукатуренных домов с деревянными террасами и аккуратно подстриженными лужайками. Наконец город остался позади. Вдоль дороги виднелись фермы и поросшие люцерной поля. Пейзаж радовал глаз. Но вот автобус свернул на недавно проложенное гудронное шоссе. Теперь за окнами тянулась голая равнина, где изредка встречались островки, поросшие саркобатусом и полынью. Так было до тех пор, пока они не прибыли в Топаз. Здесь автобус остановился. Девочка выглянула из окна и увидела сотни крытых толем бараков, теснящихся под палящим солнцем. Столб для телефона-автомата и проволочную изгородь. Солдат. Все это она видела сквозь облака белой пыли, лежавшей на дне древнего соленого озера, высохшего давным-давно. Мальчик закашлялся. Девочка развязала шарф, отдала брату и велела закрыть рот и нос. Одной рукой мальчик прижал шарф к лицу, другой вцепился в руку сестры. Вместе они вышли из автобуса и оказались посреди ослепительного белого сияния раскаленной пустыни.

КОГДА ИМПЕРАТОР БЫЛ БОГОМ

Поначалу мальчику казалось, что он видит отца везде. У дверей туалета. Под душем. Отец стоял, прислонившись к дверям барака. Вместе с другими мужчинами в широкополых соломенных шляпах сидел на деревянной скамье. Над их головами сияло безоблачное голубое небо. Палило полуденное солнце. Никаких деревьев. Никакой тени. Ни единой птицы.

Был 1942 год. Позднее лето. Город, состоявший из крытых толем бараков за проволочной изгородью, раскинулся посреди пыльных просторов выжженной солнцем пустыни. Ветер здесь не приносил прохлады, а обдавал сухим жаром. Дождей, наверное, не бывало вовсе. И куда бы мальчик ни посмотрел, он повсюду видел его. Папу. Отца. Отосана.

Потом мальчик понял, что все люди здесь похожи друг на друга. Темные волосы. Узкие глаза. Высокие скулы. Толстые очки. Тонкие губы. Отрешенные взгляды. Скверные зубы. Непроницаемые лица.

Поэтому всех их легко было принять за отца.

Невысокого желтокожего человека.

Колокола звонили трижды в день. Казалось, их звон никогда не прекратится. Над черными крышами бараков плыл запах жареной печенки. Или вареной рыбы. Изредка — конины. Иногда — тушеных бобов без всякого мяса. Из столовой доносилось лязганье ножей и вилок. Палочками для еды здесь никто не пользовался. Войдя в столовую, мальчик увидел море темноволосых голов. Множество жующих ртов. Все сосредоточенно глотали. Обсасывали кости. Рыгали. В дальнем углу, у флага, он различил знакомое лицо.

— Папа! — закричал он, и трое мужчин в очках с железными дужками подняли головы от тарелок и спросили: «Nan desu ka?»

Что это означало, мальчик не знал.

Он потупился и ткнул вилкой в венскую сосиску. Мать в очередной раз напомнила ему, что на людях нельзя кричать. И разговаривать с набитым ртом нельзя тоже. Гарри Ямагути постучал ложкой о стакан и громко объявил, что в понедельник вечером перекличка. Сестра мальчика пнула его под столом носком поношенной туфли «Мэри Джейн».

— Заруби себе на носу: папы здесь нет, — прошептала она.

Им выделили комнату в бараке неподалеку от проволочной изгороди. Здесь им предстояло жить втроем. Мальчику. Его сестре. Их матери. В комнате стояли три железные койки, с потолка свисала на проводе одна-единственная лампочка без абажура. Еще в комнате был стол, сделанный из ящиков. И грубая деревянная полка, на которую они поставили старое радио «Зенит», привезенное из Калифорнии. Рядом стоял будильник. Кувшин с бумажными цветами. Солонка. На стене у окна висел портрет Джо Ди Маджо,[15] вырезанный из иллюстрированного журнала. Водопровода в бараке не было. Туалет был один на весь барак.

Где-то далеко, по другую сторону океана, шла война. По вечерам мальчик, лежа на соломенном тюфяке, слушал по радио сводки с фронта. Из других комнат долетали самые разные звуки. Шорох шагов. Шлепанье игральных карт. Женский голос, шептавший: «Ниже, ниже, вот так». Мужской голос напевал: «Auf Wiederseh'n, дорогая, auf Wiederseh'n!»

Кто-то произнес: «Просто скажи sayonara, Фрэнк!»

Кто-то сказал: «Bonsoir!»

Кто-то попросил: «Заткнитесь, пожалуйста».

Кто-то громко рыгнул.

Над кроватью мальчика было окно. В него можно было увидеть луну, звезды и множество черных крыш. Вдали, за бараками, лежала пустошь, где росла только полынь, еще дальше, за проволочной изгородью, возвышалось несколько деревянных башен. На каждой башне стоял часовой с автоматом. Еще у него был бинокль, а по ночам он включал прожектор. У всех часовых были каштановые волосы и зеленые глаза. А может, голубые. Не исключено, что кто-то из них раньше служил на Тихом океане.

— Будь осторожен, — предупредила мальчика мать в первый день на новом месте. — Не трогай изгородь. И не пытайся заговорить с часовыми. Не смотри на солнце. А главное, никогда не произноси вслух имя императора.

Мальчик всегда носил голубую бейсболку и никогда не смотрел на солнце. Он часто гулял в противопожарной полосе, опустив голову и сунув руки в карманы, и выискивал в песке раковины и наконечники индейских стрел. Однажды он видел гремучую змею, она спала среди полыни. В другой раз видел скорпионов. Как-то наткнулся на лошадиный череп, добела выгоревший на солнце. Был случай, когда ему встретился мужчина в красном шелковом кимоно, с ведром в руках. Он сказал, что идет к реке.

Приближаясь к башням, мальчик обязательно надвигал бейсболку на глаза и старался не смотреть на часовых, чтобы нечаянно не заговорить с ними.

Но иногда все-таки нарушал материнский запрет.

— Хирохито, Хирохито. Хирохито.

Имя императора слетало с его губ само собой.

Он повторял его едва слышно. Быстро. Много раз подряд.

В поезде, когда мальчик спал, положив голову на колени сестры, ему приснилось, что он едет по морю на огромной белой лошади. А у самого горизонта виднеются силуэты трех кораблей. Они приплыли с другого берега океана. Сам император прислал их за мальчиком. У них высокие стройные мачты и большие белые паруса, раздуваемые ветром. Корабли медленно поворачивают к берегу. Тут мальчик проснулся и обнаружил, что едет в поезде, в вагоне, который слегка раскачивается из стороны в сторону. Женщина на соседнем сиденье что-то напевала себе под нос. Светало, сестра крепко, спала, посапывая во сне. На ней было летнее платье с маленькими желтыми цветочками. Ведь им предстояло жить в пустыне, а там лето почти круглый год.

Настоящая пустыня была совсем не похожа на ту, о которой мальчик читал в книжках. Здесь не было ни оазисов, ни пальм, ни верблюдов, медленно бредущих через дюны. Все, что здесь было, — это пыль, горячий ветер и раскаленный песок.

К полудню жар волнами исходил от земли. Воздух над бараками, казалось, мерцал. Термометр показывал девяносто пять градусов по Фаренгейту. Потом сто. Потом сто десять.[16] Старики сидели на длинных деревянных скамьях, не говоря ни слова, обстругивали палки и ждали, когда спадет зной. Мальчик играл в шарики на полу прачечной. Или в китайские шашки. Или вместе с другими мальчиками носился по коридорам бараков, играя в «полицейские и воры» или в войну.

— Смерть нацистам! — кричали они при этом. — Смерть япошкам!

В дни, когда жара не позволяла выйти из дома, мальчик сидел в комнате с мокрым полотенцем на голове и листал старые номера журнала «Лайф». Разглядывал фотографии европейских городов, подвергшихся бомбардировкам. Фотографии солдат союзнических армий, отступающих из Бирмы в Индию через раскаленные джунгли. Сестра мальчика часами лежала на своей койке, листала каталог «Сирс» и как зачарованная смотрела на спортивные туфли и стройных красавцев в плавках. Она писала письма подругам, живущим далеко отсюда, по другую сторону проволочной изгороди, и сообщала, что отлично проводит время.

«Жаль, что тебя здесь нет. Надеюсь скоро получить от тебя весточку».

Их мать сидела у окна и штопала носки. Или читала. Или клеила детям бумажных змеев с длинными хвостами, сделанными из мешков для картошки. Она ходила на курсы, где учили составлять композиции из цветов. Училась вышивать тамбуром — «это лучше, чем сидеть сложа руки». Через несколько недель повсюду лежали вышитые салфетки.

Но главным занятием для всех троих было ожидание. Они ждали почту. Ждали новостей. Ждали, когда звон колоколов позовет их на завтрак, обед или ужин. Ждали, когда закончится один день и настанет другой.

— Когда закончится война, мы сможем вернуться домой, — сказала мальчику мать.

Он спросил, когда, по ее мнению, войне придет конец. Может, через месяц? Или через два? А может, ждать придется целый год? В ответ она покачала головой и отвернулась к окну. Три маленькие девочки в грязных белых платьях играли на песке в куклы. «Добро пожаловать! — восклицали они. — Не хотите ли чаю?» Где-то вдалеке кричали вороны.

— Никто не знает, когда закончится война, — тихо сказала мать.

За стеной жила другая семья — муж, жена и старая мать жены, миссис Като, которая сутками напролет разговаривала сама с собой. Она носила домашнее платье в розовый цветочек и маленькие белые тапочки и ходила, опираясь на палку. Мальчик часто видел, как она стоит в дверях барака с плетеным чемоданчиком в руках и пытается вспомнить дорогу домой. Может, ей надо пойти по Уорд-стрит, свернуть налево и потом — по Гроув-стрит? А может, она сейчас на Гроув-стрит и ей надо свернуть на Уорд-стрит? И куда, скажите на милость, подевались таблички с названиями улиц? В чью светлую голову пришла идея их убрать? Наверное, ей стоит подождать автобус. Или все-таки лучше идти пешком? А когда она наконец доберется до дома — что ей там делать?

— Нарциссы, — тихонько подсказывал мальчик.

— Да-да, конечно. Надо обязательно посадить нарциссы. И заняться изгородью. Ее ведь так и не успели починить.

Старушка рассказывала, что иногда слышит голос своей матери, зовущий ее издалека, но в последнее время он становится все тише и слабее.

— Я догадываюсь, к чему это, — говорила она. — Чему быть, того не миновать. Это место кажется мне каким-то странным. Но я никак не возьму в толк, что здесь не так. Все люди здесь очень угрюмые.

Человек, который драил в столовой кастрюли и сковородки, прежде был менеджером по продажам в одной из импортно-экспортных компаний Сан-Франциско. Уборщице прежде принадлежал небольшой детский сад в Эль-Серрито. А вот повар всегда был поваром. «Кухня везде остается кухней, так что для меня мало что изменилось», — говорил он. Подавальщица работала прислугой в одной из состоятельных семей в Этертоне. «Дети из той семьи до сих пор пишут мне каждую неделю, спрашивают, когда я вернусь домой». Мужчина, который целыми днями стоял у дверей уборной, распевая «Аллилуйя!», прежде был бродягой в Окленде. «Я его сразу узнала, этого аллилуйщика!» Старушка, которая целые дни проводила за игрой в бинго, двадцать пять лет проработала на клубничной ферме и ни разу не взяла отпуск. «Я счастлива, что здесь оказалась. Жизнь тут куда лучше, чем на ферме. Не надо ни работать, ни готовить. Постирал свои вещички — и свободен».

Однажды вечером мать мальчика тащила из умывальной ведро воды и столкнулась со своей бывшей экономкой, миссис Уэно.

— Она буквально выхватила ведро у меня из рук и заявила, что донесет его сама, — рассказывала мать. — Сказала, вам нельзя носить тяжести, а то опять повредите спину. Я пыталась сопротивляться. Хотела объяснить ей, что она больше у меня не работает. «Здесь мы все равны, миссис Уэно», — сказала я. Но она и слушать не хотела. Войдя в барак, она поставила ведро у наших дверей, поклонилась и ушла, прежде чем я успела ее поблагодарить.

— Может, завтра ты встретишь ее опять, — предположил мальчик. — Тогда и поблагодаришь.

— Я даже не знаю, в каком бараке она живет. Да что там, я не знаю, какой сегодня день.

— Вторник, мама.

По ночам мальчик просыпался от собственного крика. «Где я?!» — кричал он. Иногда на плечо ему опускалась рука, и сестра шептала на ухо, что это всего лишь дурной сон.

— Спи, малыш, — говорила она, и мальчик засыпал.

Иногда ответом на его крик была тишина. Или он слышал вой ветра среди зарослей полыни и вспоминал, что живет в пустыне. Но не помнил, давно ли он здесь, как и по какой причине тут оказался. А то ему казалось, он попал сюда, потому что совершил нечто ужасное. Но когда пытался вспомнить, что именно совершил, ему никак не удавалось этого сделать. Невозможно было решить, за какой из своих скверных поступков он наказан. Может, за то, что без спроса взял у сестры карандаш и сжевал резинку, закрепленную на конце. А может, его настигло возмездие за какую-нибудь давнюю вину. Например, за то, что он перестал переписываться с мальчиком Джуно с Аляски. Или спустил в унитаз умирающую золотую рыбку, прежде чем она окончательно умерла. Или за то, что забыл поклониться продавцу льда, когда тот проезжал мимо. Иногда мальчику казалось, вся его нынешняя жизнь не более чем сон. Когда он проснется, отец будет дома на кухне готовить завтрак, насвистывая песню «Begin the Beguine».

— Садись за стол, парень, — скажет отец. — И принимайся за свой сэндвич с яйцом.

У сестры мальчика были тонкие длинные ноги и густые черные волосы. Она носила на запястье золотые французские часы, раньше принадлежавшие отцу. Выходя из дома, обязательно надевала широкополую панаму, чтобы лицо не слишком загорело на солнце.

— Если почернеешь, как подметка, на тебя никто и смотреть не захочет, — объяснила она брату.

— На меня и так никто не смотрит, — ответил он.

Поздно вечером, когда они гасили лампу, сестра рассказывала мальчику о самых разных вещах. За проволочной изгородью, говорила она, пересохшее русло реки. А на самом краю пустыни — горы, их зубчатые голубые вершины едва не касаются небес. Когда пытаешься до них дойти, кажется, они совсем близко, но это обман зрения. В пустыне людей часто подводят глаза. Иногда кажется, что они видят воду.

— Но это всего лишь мираж, — говорила сестра.

Мираж не может утолить жажду.

Горы называются Биг-Драм и Литл-Драм, Снейк-Ридж, Рубис. Неподалеку город Дельта. Сестра рассказывала мальчику, что в Дельте можно купить апельсины.

Там растут деревья, покрытые густой зеленой листвой. Белокурые мальчики разъезжают по улицам на велосипедах. Там красивые отели с белыми верандами, где официанты подают клиентам напитки со льдом, и каждый стакан украшен крошечным бумажным зонтиком.

— А что еще там есть? — спрашивал мальчик.

— Тень, — отвечала девочка. — В Дельте много тени.

Давным-давно, в древние времена, огромное соляное озеро покрывало весь штат Юта и часть штата Невада, продолжала она свой рассказ. Это было несколько тысяч лет назад, в ледниковый период. Тогда не было никаких проволочных изгородей. И никаких названий. Не было штата Юта. И штата Невада тоже. Была только соленая вода. Много-много соленой воды.

— Знаешь, где мы сейчас? — спрашивала сестра.

— Где?

— На дне этого самого озера.

По ночам мальчику снилась вода. Дождь, который идет целыми днями. Переполненные каналы, бурные реки и потоки, устремляющиеся к морю. Ему снилось, что пустыня вновь превратилась в озеро. Вода в нем голубая и спокойная, поверхность ровная, как стекло. Он плывет по этой воде, огибая заросли тростника, и рыбки прошмыгивают у него между пальцами. Он ныряет, смотрит из-под воды на солнце, и оно кажется всего лишь бледным расплывчатым пятном, которое отделяют от земли сотни миллионов миль.

Просыпаясь утром, мальчик мечтал о кока-коле. Хотя бы один стакан, со льдом и с соломинкой. Через эту соломинку он тянул бы коку медленно-медленно. Чтобы удовольствие длилось дольше.

Целый день. Или неделю. Или даже целый год.

Каждые несколько дней приходили измятые и потрепанные письма из Лордсбурга, штат Нью-Мехико. Иногда целые фразы в них были вырезаны бритвой цензора и невозможно было понять, о чем говорится в этих письмах. Иногда листки были целы, но половина слов вымарана. Только подпись всегда оставалась в целости и сохранности. «С любовью, папа».

Лордсбург — очаровательное солнечное местечко, расположенное на плоскогорье, к северу от мексиканской границы. Именно так писал в письмах отец. «Здесь совсем нет деревьев, но закаты очень красивы, а в ясные дни можно увидеть отдаленную гряду холмов. Пища свежая, здоровая, и у меня отличный аппетит. Дни стоят теплые, но я начал принимать по утрам холодный душ, чтобы как следует закалиться к зиме. Пожалуйста, напиши мне и расскажи, чем ты сейчас интересуешься. Любить ли ты по-прежнему бейсбол? Как поживает твоя сестра? Есть ли у тебя хороший друг?»

Мальчик по-прежнему любил бейсбол. Что касается интересов, то больше всего его интересовали нарушители закона. Он посмотрел фильм о банде Далтона — «Времена Далтонов», его показывали в рекреационном зале № 22. Его сестра завоевала вторую премию в конкурсе танцоров джиттербага, который проходил в столовой. У нее все было замечательно. Волосы она теперь завязывала в хвост. Друга у мальчика не было, но была черепаха, которую он держал в коробке с песком. Имени он для нее не придумал, только нацарапал на панцире идентификационный номер своей семьи, взяв у матери пилку для ногтей. По ночам мальчик накрывал коробку крышкой, а сверху клал плоский белый камень, чтобы черепаха не уползла куда-нибудь. Иногда он слышал сквозь сон, как она скребет когтями по стенке коробки.

Но об этом он отцу не писал. И о своих снах не писал тоже.

Писал он вот что:

«Дорогой папа, в Юте тоже очень много солнца. Еда не слишком плохая, и каждый день нам дают молоко. В столовой мы собираем гвозди для дяди Сэма. Вчера мой воздушный змей зацепился за изгородь».

Правила относительно проволочной изгороди были очень просты. Запрещалось выходить за изгородь, перелезать через изгородь и подлезать под изгородь.

Но что делать, если за изгородь зацепился воздушный змей?

Ответ был очень простой. Про змея придется забыть.

Существовали и правила относительно языка. Вместо «столовая» следовало говорить «обеденный зал», вместо «охрана» — «служба безопасности», вместо «переселенцы» — «эвакуированные». Еще одно важное, хотя и совершенно непонятное правило запрещало использовать выражение «нравственная атмосфера», его следовало заменять на «психологический климат».

Правила относительно еды запрещали просить добавки чего-либо, кроме молока и хлеба.

Правила относительно книг запрещали иметь японские книги.

Правила относительно религии запрещали какие-либо проявления культа императора.

В Лордсбурге, рассказывала мальчику сестра, небо всегда голубое, а проволочная изгородь не такая высокая, как здесь. Там живут только мужчины, и все они чьи-нибудь отцы. По ночам они видят звезды. А днем — как в небе кружат орлы.

Наш папа не поклоняется императору, сказала девочка. Она это точно знала.

— Как по-твоему, он думает о нас? — спросил мальчик.

— Все время.

Отец мальчика был невысокий красивый мужчина с изящными руками. На указательном пальце у него белел длинный шрам. Когда мальчик был маленьким, он любил целовать этот шрам. Как-то раз он спросил отца, не болит ли у него палец. «Теперь уже не болит», — ответил отец. Он был очень вежлив и хорошо воспитан. Входя в комнату, закрывал за собой дверь без всякого шума. Никогда не опаздывал. Не кричал на официантов. Носил хорошо сшитые костюмы. Любил фисташки. Верил, что фруктовый сок — самый полезный напиток на свете. Любил рисовать. Чаще всего изображал кубы в трех измерениях. «Это единственный рисунок, который мне удается», — говорил он. Всякий раз, когда мальчик стучал в дверь отцовского кабинета, тот поднимал голову, улыбался и откладывал в сторону все дела. «Входи смелее», — говорил он сыну. Каждое утро, прежде чем уйти на работу, отец читал «Экзаминер» и знал ответы на все вопросы. Когда спят рыбы, какого размера микроб и что стало с Китти Маккензи, после того как ее отключили от аппарата искусственного дыхания. «Она сейчас там, где ей лучше, чем здесь. На небесах. Я слышал, по случаю ее прибытия устроили грандиозную вечеринку». Отец знал, когда мать мальчика надо оставить в покое. Знал, когда и как попросить мороженое, чтобы она непременно его купила. «Не проси слишком часто, а когда просишь, не подавай виду, что тебе очень хочется мороженого. Главное, не надо канючить и хныкать». Отец знал, в каких ресторанах японцев обслуживают, а в каких нет. Знал, в каких парикмахерских берутся стричь их жесткие волосы. «Я имею в виду только хорошие парикмахерские». Как-то раз он признался мальчику, что больше всего в Америке ему нравятся пончики с джемом, покрытые глазурью. «Такие ты больше нигде не попробуешь», — говорил он.

Мать утверждала, что солнце старит. Сушит кожу. Каждый вечер перед сном она мазала лицо кремом. Расходовала его бережно, как масло. Или сахар. На банке с кремом было написано «Пондс». Мать купила в аптеке большую банку за день до того, как они уехали из Беркли.

— Я думала, мне хватит ее надолго, — говорила она.

Но крем почти закончился.

— Надо было быть предусмотрительнее, — говорила мать. — И купить две банки.

— А лучше три, — подсказал мальчик.

Мать стояла у зеркала и водила пальцем по лицу:

— У меня мешки под глазами или здесь такое освещение?

— У тебя мешки.

Мать показала на морщинки у рта:

— Видишь? — (Мальчик кивнул.) — Они появились совсем недавно. Когда вернется отец, он меня не узнает.

— Я скажу ему, что это ты.

— На это вся надежда.

Взгляд ее стал рассеянным, словно она унеслась куда-то далеко. А снаружи вздымал пыль сухой горячий ветер, прилетевший с юга и продувавший насквозь всю пустыню.

Пыль была здесь повсюду. Белая, мягкая, мелкая, как тальк. От нее воспалялась кожа. Горели глаза. Шла носом кровь. Пропадал голос. Пыль набивалась в ботинки. В волосы. Попадала в трусы. В рот. В постель.

Пыль проникала даже в сны.

Просачивалась сквозь двери и окна, сквозь трещины в стенах.

Мать мальчика целыми днями только и делала, что сметала пыль. Время от времени она оставляла веник и поднимала голову.

— Все бы отдала за пылесос, — говорила она.

Как-то вечером, прежде чем лечь спать, мальчик написал свое имя на слое пыли, покрывшей стол. Ночью, пока он спал, пыль продолжала проникать отовсюду.

Утром его имя исчезло.

Отец мальчика часто называл его парнем. Когда хотел похвалить, говорил: «Молодчага!» Когда был недоволен, говорил: «Ну ты и фрукт!» «Мы с тобой лучшие друзья», — часто повторял он. Если ночью мальчику снился кошмар и он просыпался от собственного крика, отец всегда входил в его комнату, присаживался на кровать и гладил сына по коротким черным волосам.

— Спокойно, парень, — говорил он. — Все в порядке. Я с тобой.

В сумерках небо становилось кроваво-красным, и сестра мальчика звала его на улицу, за барак, любоваться закатом.

— Посмотри на солнце. Отведи глаза. Опять посмотри. И снова отвернись.

Смотреть на солнце, объясняла она, можно только так. Если пялиться на него слишком долго, не отводя глаз, можно ослепнуть.

Пока багровые отсветы на небе переливались и гасли, они показывали друг другу все, что успевали заметить: собаку, которая охотилась за дикобразом, маленькую розовую раковину, сброшенный панцирь жука, колонну муравьев, марширующих по песку. Иногда им везло, и они видели, как португальская леди прогуливается вдоль изгороди под ручку с мужем Сакамото. Иногда им встречалась леди в белом тюрбане — про нее рассказывали, что за одну ночь в поезде она потеряла все волосы. Иногда они видели мужчину с сухой рукой, который жил в квартале № 7. Если день был особенно удачный, он поднимал свою высохшую руку и махал в знак приветствия.

Однажды вечером, когда они гуляли вместе, мальчик схватил сестру за руку.

— Ты что, сдурел? — спросила она.

Он похлопал себя по запястью:

— Время. Сколько сейчас времени?

Сестра посмотрела на свои часы с таким удивлением, словно никогда прежде их не видела.

— Шесть часов, — ответила она.

Ее часы показывали шесть часов уже несколько недель. Она престала заводить их с того самого дня, когда они сошли с поезда.

— Как ты думаешь, что сейчас происходит у нас дома? — спросил мальчик.

Девочка снова посмотрела на часы, потом подняла взгляд к небу, словно пытаясь перенестись за сотни миль.

— Думаю, дома все хорошо, — сказала она. — Все там отлично проводят время.

И снова зашагала вперед.

Мальчик представил себе улицу, обсаженную деревьями, закат, зеленые лужайки, мальчишек, играющих в мяч на заднем дворе, девочек, играющих в классики. Представил, как матери достают из духовок аппетитно пахнущие сковородки, а отцы возвращаются с блестящими кожаными портфелями и кричат от дверей: «Дорогая, я дома!»

Ему казалось, что в мире, лежавшем за пределами проволочной изгороди, всегда шесть часов вечера. Может, вечера среды, а может, четверга. И люди там всегда собираются обедать.

В начале осени в лагерь стали приезжать фермеры, нуждавшиеся в сезонных работниках. Комитет по вопросам эвакуированных разрешил молодым парням и девушкам работать на сборе урожая. Некоторые из них поехали на север, в Айдахо, собирать сахарную свеклу. Другие — в Вайоминг, собирать картошку. Третьи — в Тент-Сити, в Прово, снимать урожай персиков и груш. В конце сезона некоторые вернулись в новехоньких ботинках фирмы «Флоршейм». Другие — в тех же ботинках, в которых уезжали. Они были очень недовольны и клялись, что никогда больше не подрядятся на такую работу. Говорили, что их обвели вокруг пальца. Вытерли о них ноги. Рассказывали, что там, где они работали, им запрещали ходить в местную забегаловку. В кино. В галантерейный магазин. Повсюду их преследовали надписи: «Япошкам вход воспрещен». Лучше уж сидеть за проволочной изгородью и не высовываться, говорили они. Будет меньше проблем.

Это были черные мужские полуботинки. Размер сорок с половиной. Очень узкие. Мальчик вытащил их из чемодана. Сунул руку в один и ощупал овальные углубления, оставленные пальцами отца. Закрыл глаза и понюхал руку.

Сегодня она ничем не пахла.

Неделю назад ботинки еще хранили запах отца. А теперь он выветрился без остатка.

Мальчик протер рукавом черную кожу и положил ботинки в чемодан. Снаружи было темно, окна почти всех бараков светились, и было видно, как за занавесками движутся темные фигуры. Интересно, что делает сейчас отец, подумал мальчик. Наверное, готовится ко сну. Умывается. Или чистит зубы. Интересно, выдают ли им в Лордсбурге зубную насту? Надо бы написать ему и спросить. Мальчик растянулся на койке и укрылся одеялом. Он слышал, как мать тихонько похрапывает в темноте. Слышал, как где-то в холмах воет на луну одинокий койот. Неужели, подумал мальчик, одна и та же луна светит и в Лордсбурге, и в Лондоне и в Китае, где все мужчины носят черные шлепанцы без задников? Да, конечно, луна везде одна и та же, решил он. Только иногда ее нельзя увидеть из-за туч.

— Одна и та же луна, — шептал мальчик, засыпая.

Если мальчику не спалось по ночам, он думал о доме, в котором жил прежде. Представлял во всех подробностях свою комнату: на стене висит карта мира, под кроватью лежат комиксы о приключениях Джоя Палуки, занавески с ковбоями и индейцами слегка покачиваются на ветру. Эти занавески мать сшила и повесила прошлым летом. Мальчик подходил к окну и видел во дворе отца, который палочкой для еды снимал гусениц с листьев снежного горошка. Видел поросший мхом каменный фонарь, стоявший в саду. Статую толстого Будды, поднявшего к небу смеющееся лицо. А у крыльца — свой красный велосипед с широкими шинами. Если особенно везло, он видел за белым невысоким забором девочку по имени Элизабет Моргана Рузвельт, игравшую с маленькой собачкой.

У Элизабет были длинные золотистые волосы. Собачка породы пекинес носила имя Лотос. Никакого отношения к президенту Рузвельту семья Элизабет не имела. За день до того, как мальчику с матерью и сестрой пришлось уехать, Элизабет пришла к ним домой и подарила ему на счастье голубой морской камешек. Он был гладкий, круглый и твердый и напоминал птичье яйцо. Или чей-то голубой глаз.

— Когда ты вернешься, мы вместе пойдем к морю, — сказала Элизабет.

Мальчик сунул голубой камешек в карман. Когда они жили на бывшем ипподроме в Танфоране, он каждую ночь клал его под подушку. Вместе с ним камешек переехал на поезде вглубь материка, в штат Юта. Едва сойдя с поезда, мальчик решил написать Элизабет.

Но прошло уже много времени, а он так и не написал ей ни слова. А письма от нее продолжали приходить. Кроме Элизабет, никто из прежних друзей не писал ему. В письмах она рассказывала о том, что в Беркли часто выключают свет, а купить мясо и масло становится все труднее. Рассказывала, что ее отец вступил в Комитет противовоздушной обороны, а мать больше не носит шелковых чулок. Что брат Грега Майера убит в бою на Коралловом море, и теперь на окне дома Майеров сияет золотая звезда. Рассказывала, что видела, как оки, работающие на верфи, стояли в очереди за билетами в кино. На них были настоящие ковбойские сапоги. А еще Элизабет присылала разные замечательные вещи. Фотографию гарцующего жеребца, которого она видела на конном шоу, устроенном для сбора средств в помощь военно-морскому флоту. Сборник загадок. Луковицу тюльпана под названием «Глория». Мальчик посадил ее в консервную банку, которую нашел за столовой.

Он часто думал, жива ли эта луковица, придавленная мокрым песком. «Поливай ее каждый день», — советовала сестра. Интересно, думал мальчик, хватит ли у тюльпана сил, чтобы прорасти весной?

Воспоминание из прежней жизни: сестра возвращается из школы, волоча за собой скакалку.

— Я все время крутила ее, — жалуется она. — Мне так и не дали попрыгать самой.

Она разрезала скакалку на множество кусков, забросила их в заросли плюща и заявила, что никогда больше не будет прыгать.

Каждую неделю до них доходили новые слухи.

Мужчины и женщины будут жить в разных лагерях. И мужчин, и женщин подвергнут принудительной стерилизации. Всех японцев лишат гражданства. Вывезут в открытое море, расстреляют, а тела сбросят в воду. Отправят на необитаемый остров и оставят умирать с голоду. Отошлют назад в Японию. Японцам никогда не позволят покинуть Америку. Их будут держать в заложниках до тех пор, пока последний американский военнопленный не вернется домой целым и невредимым. Сразу после окончания войны всех японцев превратят в китайцев.

Власти настаивали на том, что японцы эвакуированы в их же собственных интересах.

В целях национальной безопасности.

Их перемещение является необходимостью, обусловленной требованиями военного времени.

Японцам предоставлена замечательная возможность доказать свою лояльность.

В середине октября открылась школа. Занятия проходили в неотапливаемом бараке, в дальнем конце квартала № 8. По утрам там было так холодно, что изо рта валил нар, а пальцы на руках и ногах коченели. Тетрадей и карандашей не хватало, на несколько человек приходился один учебник.

Каждое утро в школе начиналось с того, что мальчик вместе с другими учениками клал руку на сердце и произносил вслух клятву верности. Затем они пели «О, чудные бескрайние небеса!» и «Моя страна». После этого начиналась перекличка, и мальчик, услышав свою фамилию, громко кричал: «Здесь!» Его учительницу звали миссис Дилани. У нее были короткие каштановые волосы и нежная кожа цвета сливок. Ее мужа звали Хэнк, он был сержантом и служил на флоте. Каждую неделю она получала от него письмо с Тихого океана. Однажды он даже прислал ей гавайскую юбку из травы.

— Куда, по его мнению, я могу надеть такую юбку? — спросила она у своих учеников.

— В школу! — раздалось в ответ.

— Наденьте ее завтра!

— Это будет здорово!

В первую неделю они многое узнали про знаменитые фрегаты и парусники. Еще они учили названия штатов и аккуратно записывали их на листках бумаги. Играли в виселицу и в двадцать вопросов. Каждый день миссис Дилани читала им вслух газеты, чтобы они были в курсе последних новостей.

«Первая леди в ходе своего визита в Великобританию посетила английскую королеву. Русские по-прежнему удерживают Сталинград. Японцы сосредоточили значительные военные силы в районе острова Гуадалканал».

— А как обстоят дела в Бирме? — спросил мальчик.

— Ситуация в Бирме сложная, — ответила учительница.

Ночью мальчик услышал скрип открываемой двери и шорох шагов. Вдруг у окна появилась его сестра. Стянула платье через голову.

— Спишь? — спросила она.

— Просто лежу.

Он ощущал запах ее волос, пыли и соли. Он знал: она только что пришла оттуда, из темноты.

— Скучал по мне? — спросила сестра. — Выключи ты это радио. Сегодня вечером я выиграла в бинго пять центов. Завтра пойдем в буфет, и я куплю тебе кока-колу.

— Здорово, — сказал мальчик. — Вот это здорово так здорово.

Сестра опустилась на койку рядом с ним.

— Поговори со мной, — попросила она. — Расскажи, что ты делал сегодня вечером.

— Написал папе открытку.

— А еще?

— Облизал марку.

— Знаешь, что меня тревожит? — сказала сестра. — Иногда я не могу вспомнить папино лицо.

— Оно такое… круглое, — напомнил мальчик.

Потом спросил, не хочет ли она послушать музыку. Сестра ответила, что хочет, она всегда хотела послушать музыку. Мальчик включил радио и нашел джазовый канал. Сначала они слушали пьесу для ударных, потом Бенни Гудмен сыграл соло на кларнете, а после Марта Тилтон запела: «У меня так много воспоминаний, что иногда они заставляют меня плакать…»

Во сне мальчик часто видел красивую деревянную дверь. Это была очень маленькая дверь — размером с подушку или с том энциклопедии. За этой маленькой красивой дверью была другая дверь, а за ней — портрет императора, на который не дозволялось смотреть никому.

Потому что особа императора была священной. Потому что он был богом.

И никто не имел права смотреть ему в глаза.

Во сне мальчик всегда открывал первую дверь и брался за ручку второй, зная, что через секунду увидит бога.

Но что-то всегда мешало ему это сделать. Иногда ручка двери отваливалась. Или дверь заклинивало. Или развязывался шнурок, и ему приходилось нагнуться, чтобы его завязать. А иногда где-то вдали начинал звонить колокол — может, в Неваде, а может, на Пелелиу или даже на Сайпане. Ночи становились холоднее, черепаха в коробке скребла когтями все тише, каждую ночь — тише, чем прежде. Наступил октябрь, сотни миль отделяли мальчика от дома, и рядом не было отца.

За отцом пришли вскоре после полуночи. Трое мужчин в костюмах, галстуках и черных шляпах, со значками ФБР под плащами.

— Захватите зубную щетку, — сказали они.

Это было в декабре, вскоре после налета на Пёрл-Харбор. Тогда они еще жили в Беркли, в белом доме на широкой, обсаженной деревьями улице, недалеко от моря. Они уже установили рождественскую елку, и в доме пахло хвоей. Из окна мальчик наблюдал, как отец, в халате и домашних шлепанцах, пересек лужайку и сел в черную машину, припаркованную у тротуара.

Никогда прежде мальчик не видел, чтобы отец выходил из дома без шляпы. Но больше всего его тревожила не шляпа, а отцовские шлепанцы: старые и поношенные, со стоптанными резиновыми подошвами. Если бы эти люди позволили отцу надеть ботинки, все было бы иначе. Но они не позволили.

«Захватите зубную щетку».

«Идемте. Идемте. Вы должны пойти с нами».

«Нам придется задать вашему мужу несколько вопросов».

«Садись в машину, папа-сан».

Позже мальчик вспомнил, что в окнах соседнего дома горел свет. А к окнам прилипли лица. Одно из них принадлежало Элизабет — в этом он был уверен.

Элизабет Моргана Рузвельт видела, как его отца увели из дома в стоптанных домашних шлепанцах.

На следующее утро сестра мальчика бродила по дому, выискивая место, где отец сидел в последний раз. Может, здесь, в этом красном кресле? Или на диване? Или на краешке своей кровати? Девочка прижалась к покрывалу лицом и втянула носом воздух.

— Последний раз он сидел на краешке моей кровати, — сказала мать.

Вечером мать развела в саду костер и сожгла все письма из Кагосимы. Семейные фотографии и три шелковых кимоно, которые девятнадцать лет назад привезла из Японии. Пластинки с записями японских опер. Разорвала на клочки флаг с восходящим солнцем. Разбила вдребезги чайный сервиз, тарелки имари и вставленный в рамку портрет дяди мальчика, который когда-то был генералом в армии императора. Расколола старинные счеты и бросила в костер.

— Теперь мы будем считать по пальцам, — сказала она.

На следующий день, отправляя детей в школу, мать впервые положила в их коробки для завтрака сэндвичи с джемом и арахисовым маслом.

— Больше никаких роллов, — сказала она. — А если кто поинтересуется вашей национальностью, отвечайте, что вы китайцы.

Мальчик кивнул.

— Китайцы, — прошептал он. — Я китаец.

— А я королева Испании, — заявила девочка.

— Ага, помечтай, — засмеялся мальчик. — В мечтах я король!

В Китае мужчины заплетают волосы в длинную косу, а женщины с трудом ковыляют на крошечных искривленных ступнях. В Китае есть люди настолько бедные, что им приходится скармливать новорожденных младенцев собакам. В Китае на завтрак едят траву, а на обед — кошек.

Спрашивается, что там едят на ужин?

Скорее всего, собак.

Это было все, что мальчик знал о Китае.

Вскоре ему довелось увидеть настоящих китайцев — мистера Ли, владельца бакалейного магазина, и мистера Донь Вона, хозяина прачечной. Они шли по улице, и на одежде у них были значки с надписью: «Я китаец». Однажды какой-то парень остановил мальчика на тротуаре напротив универмага «Вулворт».

— Ты китаеза или япошка?

— Китаеза, — ответил мальчик и бросился прочь.

Добежав до угла, он обернулся:

— Япошка! Япошка! Я япошка!

Мальчик не любил врать.

Но тот парень уже ушел.

Потом для японцев был введен комендантский час: им запрещалось выходить на улицу после восьми часов вечера.

Были введены ограничения в передвижении: японцам запрещалось отдаляться от своих домов более чем на пять миль.

Еще через какое-то время Японский чайный дом в парке у Золотых ворот был переименован в Восточный чайный дом.

А потом по всему городу появились листки, озаглавленные «Приказ об эвакуации». После этого они собрали свои вещи и уехали.

В октябре дни были почти такие же жаркие, как летом, но ночью температура резко падала, и по утрам заросли полыни покрывались инеем. Как минимум дважды в неделю случались пыльные бури. Небо вдруг становилось серым, из пустыни с воем прилетал раскаленный ветер, сметавший все на своем пути. Сколько мальчик ни выглядывал из окна, он не мог разглядеть ни луны, ни солнца, ни даже соседнего барака по другую сторону гравиевой дорожки. Он видел только облака пыли. Оконные стекла дребезжали под напором ветра, пыль, словно дым, проникала сквозь трещины в стенах и крыше. По ночам мальчик, чтобы спастись от пыли, закрывал рот и нос мокрым носовым платком. Утром, когда он просыпался, платок был совершенно сухим и пыль скрипела на зубах.

Пыльные бури длились несколько часов, иногда несколько дней и всегда прекращались так же внезапно, как и начинались. В течение двух-трех минут в мире воцарялась тишина. Потом ее нарушал плач ребенка или лай собаки. Или, откуда ни возьмись, в небе, шумя крыльями, появлялась таинственная стая белых птиц.

Первый снег выпал и сразу растаял. Затем пошел дождь. Земля, насквозь пропитанная щелочью, не впитывала воду и на глазах превращалась в жидкую грязь. На гравиевых дорожках стояли лужи, а школу закрыли на ремонт.

Делать теперь было нечего, и дни стали длинными и тягучими. Каждый прошедший день мальчик вычеркивал из календаря, ставил на нем большой красный крест. Он часами играл с йо-йо, выделывая всякие забавные штуковины. Он получил письмо от отца, написанное на разлинованном листе бумаги. «Разумеется, у нас есть зубная паста, — говорилось в нем. — Неужели ты думал, что мы здесь не чистим зубы?» Отец благодарил за открытку с изображением молельного дома мормонов. Сообщал, что чувствует себя отлично. И вообще, все замечательно. Вскоре они непременно увидятся. Слушайся маму, писал отец. Наберись терпения. И помни: лучше согнуться, чем сломаться.

О войне он не упоминал ни словом.

Отец мальчика обещал показать ему весь мир. Обещал, что они поедут в Египет и будут там забираться на пирамиды. Поедут в Китай и прогуляются по Великой Китайской стене. Увидят Эйфелеву башню в Париже и римский Колизей, а ночью, при свете звезд, поплывут в гондоле по венецианским каналам.

— Эта луна в небе лишь твоя и моя, — напевал отец.

На следующий день после того, как агенты ФБР увели отца, мальчик обнаружил в ванной несколько черных волосков. Это были волосы отца. Мальчик положил их в конверт, а конверт спрятал под расшатавшуюся половицу под своей кроватью. Он загадал: до тех пор, пока он не будет проверять, на месте ли конверт, и ни в коем случае не заглянет под половицу, как гласило установленное им самим правило, отец будет жив и здоров. Но в последнее время мальчик все чаще просыпался с мыслью, что конверт исчез. «Надо было взять его с собой», — думал он, вглядываясь в темноту барака. Он представлял огромных неряшливых людей, поселившихся в их доме. Наверняка они сутки напролет играют в карты и залили полы пивом и кока-колой. Вполне вероятно, агенты ФБР решат вернуться в дом, чтобы как следует обыскать его. «Мы забыли посмотреть, нет ли чего запретного под половицами», — спохватятся они. Наверное, когда отец наконец вернется, он будет слишком старым, чтобы играть в пятнашки, беспокоился мальчик. Еще он боялся, что отец вернется лысым.

Время от времени по лагерю начинали ходить слухи о шпионах. Такидзава, шепотом передавали друг другу люди, наверняка доносчик. Наверное, он состоит на государственной службе. Скорее всего, он не японец, а кореец. Ему нельзя доверять. «Так что смотрите, не болтайте лишнего». Ямагути находится в тесных сношениях с администрацией. Как-то ночью у туалета на Исимото напали трое парней. Они были в масках, вооружены свинцовыми дубинками. «Приказали ему сообщать ФБР имена всех тех, кто сочувствует Японии».

— Чего мне не хватает сильнее всего? Наверное, шума деревьев. Да, и шоколада. Я очень скучаю по шоколаду.

— А сливы, мама? Разве ты не скучаешь по сливам?

— Да, конечно. Я скучаю по сливам. И всегда буду скучать.

— Может быть, не всегда.

— Может быть. Но кое-что меня сильно беспокоит.

— Что?

— Я не помню, погасила ли перед отъездом фонарь на крыльце.

— Погасила.

— А плита? Вдруг я забыла ее выключить?

— Ты никогда не забываешь выключить плиту.

— Ты уверен?

— Уверен.

— Слушай, а ты точно знаешь, что у нас была плита?

— А как же иначе?

— Да, конечно. Мы купили ее в универмаге «Веджвуд». Ты же помнишь, раньше я очень любила готовить.

Мальчик медленно вертел ручку настройки радио. Сначала слушал органный концерт из Солт-Лейк-Сити. Потом румбу. Потом свинг. Потом рекламу таблеток доктора Фишера, избавляющих от запоров. «Наверное, всем вам случалось просыпаться по утрам, чувствуя себя вялым и разбитым?» — жизнерадостно вопрошал диктор. «Не случалось», — ответил мальчик. Потом начались новости. Западные группировки войск высадились в Марокко и в Центральной Африке. На островах Тихого океана американские войска несут значительные потери.

Мальчик закрыл глаза и представил, как вместе с другими морскими пехотинцами сражается на Соломоновых островах. Или совершает разведывательный вылет над Минданао. Может, над островом Лейте его самолет будет сбит и ему придется прыгать с парашютом. Он будет медленно парить над землей под шелковым куполом и мягко приземлится где-нибудь на поляне или на золотистом песчаном берегу. Генерал Макартур лично прибудет в его часть и наградит его орденом Алого Сердца.

— Ты сделал все, что мог, сынок, — скажет генерал, и они пожмут друг другу руки.

Теперь, когда сестра мальчика раздевалась — мелькание запястий и скрещенных рук, желтый подол платья вздымается над головой, точно перевернутый парашют, — она просила его отвернуться. Она рассказала о периодических кровотечениях. Сообщила, что у нее они могут начаться совсем скоро.

— Кровь будет течь несколько дней, — сказала она.

Еще она рассказала, что у Франклина Масуды шесть пальцев на ноге — «он сам мне показывал». И что в мусорном баке у барака № 29 недавно обнаружили задушенного новорожденного младенца.

— А откуда он взялся? — спросил мальчик.

— Тебе ни к чему это знать.

— Нет, к чему.

Сестра рассказала, что миссис Кимура на самом деле мужчина. И что одну девочку из барака № 12 застукали с охранником в кузове грузовика. Оба были совершенно голые. Такие дела обычно происходят по ночам, заявила сестра.

— Я знаю, — ответил мальчик.

Как-то вечером мальчик увидал, что сестра копает под окном ямку железной ложкой, которую она утащила из столовой.

— Я рою тоннель до Китая, — сообщила она.

На земле рядом с ней лежала черепаха, ее голова и лапы были втянуты в панцирь, и она не двигалась. Так было уже несколько дней. Она умерла. Это моя вина, подумал мальчик, но никому об этом не сказал. Несколько ночей подряд он просыпался и прислушивался, не заскребет ли черепаха когтями по стенкам коробки. Но все, что он слышал, — это хлопанье открытой двери, которой играл ветер.

Девочка положила черепаху на дно ямки, засыпала песком и воткнула ложку.

— Весной мы ее откопаем, — пообещала она. — И воскресим.

Он висел над койкой матери мальчика. Иисус. Цветная открытка размером четыре на шесть дюймов. Кто-то прислал матери эту открытку из Лувра. У Иисуса были ярко-голубые глаза и добрая, но загадочная улыбка.

— Он улыбается, как Мона Лиза, — говорила девочка.

Мальчик думал, что Иисус похож на миссис Дилани, только волосы у него длиннее, и вокруг головы нимб.

Глаза Иисуса были полны тайной радости. Сияли восторгом. Однажды он умер. «Умер за нас, — говорила мать, — за наши грехи». А потом воскрес.

— М-м-м, — пробормотала девочка. — На то он и бог.

По ночам, лежа в темноте, мальчик слышал, как мать молится.

— Отец наш, сущий на небесах…

А утром, на рассвете, из соседней комнаты доносился мужской голос, произносивший нараспев: «Kokyo ni taishite keirei».

Приветствие императорскому дворцу.

Теперь, думая об отце, мальчик неизменно представлял, как тот любуется закатом, прислонившись к изгороди в Лордсбурге, в лагере для опасных пособников врага.

— Мой папа — преступник, — шепотом произносил мальчик.

Ему нравилось, как звучит это слово. Преступник. Он представлял, как отец, в ковбойских сапогах и шляпе, гарцует на красивом жеребце по имени Белый Иней. Может, он угонит у кого-нибудь стадо. Или ограбит банк. Или остановит почтовый дилижанс. А то и целый поезд, как это сделали братья Далтоны. А пока он коротает время в обществе других преступников.

Мальчик предавался фантазиям до тех пор, пока перед глазами не возникал знакомый образ: отец, в халате и шлепанцах, идет через лужайку. «Двигай к машине, папа-сан».

Отец может вернуться совсем скоро. В любой день.

Но пока нужно говорить всем, что он в отъезде.

Вообще, следует поменьше болтать.

Держать рот на замке.

Всем японцам сейчас нужно не высовываться.

Сидеть по домам.

Выходить только в случае крайней необходимости.

Не разговаривать по телефону по-японски.

Не собираться вместе.

Встретив на улице другого японца, не надо ему кланяться, как это принято в Японии.

Следует помнить, что мы в Америке.

Здесь принято в знак приветствия пожимать друг другу руки.

Отцы некоторых других мальчиков тоже были арестованы, но никого из них не увели из дома в шлепанцах. Отец Вена Акады был арестован во время игры в гольф, и на нем были спортивные туфли. Отец Вудро Тешимы был арестован во время буддийской свадьбы в Аламеде, на нем были лакированные ботинки и фрак, взятый напрокат. Отец Шугара Савады, во время Первой мировой войны потерявший ногу и отчасти память — худшую ее часть, с улыбкой уточняла миссис Савада и при этом весело подмигивала, — был арестован, когда выходил из пивной. Он был так пьян, что к машине его пришлось волочить под руки, а он размахивал костылем и кричал: «Банзай!»

Мальчика немного успокаивала мысль, что отец Томми Танаки был арестован в белых носках и старых деревянных гета. Агенты ФБР пришли за ним, когда он работал в саду, срезая стебли прошлогодних хризантем.

Гета даже хуже, чем шлепанцы, решил мальчик.

Намного хуже.

— Иногда я смотрю на часы, вижу, что они показывают половину шестого, и думаю о том, что ваш отец уже вышел из офиса, — признавалась мать. — И меня охватывает паника. Я вспоминаю, что еще не приготовила рис.

Деревья появились внезапно, без всякого предупреждения, солнечным днем в конце ноября. Это были саженцы ивы, выкопанные где-то далеко. Может быть, в горах. Или на берегу реки. Там, где есть вода. Целый день все мужчины, жившие в лагере, высаживали деревья перед столовой и на противопожарной полосе. Деревья полагалось высаживать на одинаковом расстоянии друг от друга. По лицам работавших стекал пот, лопаты сверкали на солнце.

Вечером мальчик улучил момент, когда его никто не видел, сорвал зеленый листочек с одного деревца и сунул в карман. Он положил его в конверт и послал в Лордсбург.

— В почве здесь слишком много щелочи, — сказала мать мальчика. — Этим бедным деревцам не пережить зиму.

Она стояла у окна в ночной рубашке и медленно расчесывала волосы. За окном падал снег. Лучи двух прожекторов перекрещивались в темноте, скользили за ограду и исчезали, чтобы через несколько секунд появиться вновь. Мать вырвала у себя седой волос и выпустила его из пальцев, так что он медленно упал на пол.

— Все равно утром подметать, — сказала она и повернулась к мальчику. — Не помню, я говорила тебе, что в поезде потеряла сережку?

Мальчик покачал головой.

— Она выпала у меня из уха где-то между Прово и Нефи. А я ничего не почувствовала.

Мальчик наблюдал, как мать скрутила волосы в жгут и заколола узлом. Волосы у нее были темные и блестели в свете лампы, а в глазах была усталость.

— Ты и без сережек очень красивая, — сказал мальчик.

Он вообще не помнил, что в поезде у матери были сережки.

Она прикрыла глаза и через мгновение снова открыла.

— Интересно все-таки, куда она подевалась, — сказала она.

— А какая она была?

— Самая обычная жемчужная сережка.

— Может, закатилась под сиденье, — предположил мальчик.

— Может быть, — кивнула мать. — Так или иначе, ее уже не найдешь. Вещи иногда теряются, и с этим ничего не поделаешь.

Мальчик поднял с пола седой волос и поднес к лампе. Мать посмотрела на сына, на волос в его руке и выключила свет. Какое-то время они стояли в темноте и наблюдали, как снег надает на крыши соседних бараков. Он был белый, чистый, пушистые хлопья кружились, подхваченные порывами ветра.

— Ни к чему было надевать серьги в дорогу, — сказала мать. — Совершенно ни к чему.

Утром снег превратился в жидкую грязь, резкий ветер пронзал пустыню насквозь.

— Оденься потеплее, — сказала мать мальчика.

Она вырвала несколько страниц из каталога «Сирс» и заткнула мятой бумагой щели в стенах. Отверстия, оставленные выпавшими сучками, закрыла крышками от железных банок. Принесла ведро угля, набрав его в куче, которая неизвестно как появилась посреди лагеря, и разожгла огонь в печи. Когда комитет по делам эвакуированных объявил, что будет распродавать излишки обмундирования, оставшиеся со времен Первой мировой войны, мать мальчика отстояла в очереди два часа и купила несколько пар хлопчатобумажных кальсон, меховые наушники и три морских бушлата сорок четвертого размера.

Мальчик надел один из этих бушлатов и посмотрел на свое отражение в зеркале. Волосы у него были длинные, лохматые, лицо потемнело на солнце. Полы бушлата свисали ниже колен. Мальчик прищурил глаза и оскалился.

Провел рукой по жесткой шерстяной ткани, нашел в ней дырку и сунул в нее палец.

— Наверное, моль проела, — сказал он.

— А может, это от пули, — предположила девочка.

Мать достала иголку и катушку толстых черных ниток. Надела наперсток.

— Посмотрим, что можно сделать, — сказала она.

Температура воздуха упала до десяти градусов. До пяти. Несколько раз она опускалась до минус двадцати. Тонкие ветви деревьев покрылись ледяной коркой, а простыни, сушившиеся на веревках у прачечной, промерзли насквозь и стали жесткими и негнущимися.

«Это замороженные белые паруса», — думал мальчик, глядя на них.

Настал день, когда ветер подул в другом направлении. Он был такой сильный, что несколько раз сбил мальчика с ног. Птицы сбивались с пути и падали вниз. Голодные койоты бродили вдоль проволочной изгороди и сражались с бродячими собаками за отбросы. Один из жителей лагеря исчез, а через три дня его нашли мертвым в десяти милях, в горах. Лицо у мертвеца было спокойное, на губах застыла улыбка, глаза были плотно закрыты. Наверное, он просто лег на землю под звездным небом и крепко уснул. Под головой у него лежал аккуратно свернутый кусок красного выцветшего шелка. В руке он сжимал ручку ведра, которую так и не смогли вытащить из его окоченевших пальцев.

Девочка стояла напротив потрескавшегося зеркала и внимательно изучала красное пятнышко на подбородке. Она несколько раз потрогала его пальцем. Пробормотала: «Дорогая, я так хочу тебя поцеловать» — и ответила томным голосом: «Только один раз». Потом нахмурилась, оскалила зубы и стала их рассматривать. Зубы были мелкие, ровные, белые и напоминали блестящие камешки.

Мальчик осторожно похлопал сестру по плечу.

— Что? — спросила девочка.

Она разговаривала не с братом. Она говорила с отражением в зеркале.

— Что?

— Я хотел спросить про лошадиное мясо.

— Что в нем такого интересного?

— Интересно, откуда они его берут?

Девочка поджала губы.

— Из лошадей, откуда же еще.

— Каких лошадей?

Она посмотрела на отражение брата в зеркале.

— Мертвых, каких же еще.

Мальчик повернул зеркало к стене.

Девочка подошла к окну и посмотрела на продуваемые ветром бараки. Вдалеке, у самой изгороди, по голой промерзшей земле катался огромный шар перекати-поля. Иногда лошадиное мясо, объяснила она брату, привозят с ипподромов. Если, например, лошадь во время скачек ломает ногу, ее убивают, а мясо отправляют на консервный завод. Но по большей части на мясо идут дикие лошади.

— В пустыне на них устраивают облаву, а потом убивают, — сказала девочка и спросила, помнит ли он, как они из окна поезда видели мустангов.

Конечно, помнит, ответил мальчик. У них были длинные черные хвосты, густые гривы развевались на ветру. Они мчались по равнине, залитой лунным светом, и три ночи подряд он видел их во сне.

— А теперь мы их едим, — сказала девочка.

Три часа ночи. Глухое время. Время, когда уходят сны. Мальчик лежал с открытыми глазами, смотрел в темноту и думал о велосипеде, который оставил дома, привязав цепью к стволу персикового дерева. Наверное, шины уже спустились. А спицы проржавели. Может, их опутали сорняки. Интересно, ключ от замка по-прежнему лежит в сарае, там, где он его спрятал?

Но больше всего он беспокоился о маленьком железном колокольчике. Отец не успел как следует закрепить его на руле.

— Завтра посажу его на болты, — сказал он.

Это было давным-давно. Много месяцев назад, когда воздух еще пахнул деревьями и свежескошенной травой, а розы только начали зацветать.

— Ты не успел, — прошептал мальчик.

Он не сомневался, что маленький железный колокольчик исчез навсегда.

«Седьмого декабря прошел ровно год с того дня, когда мы с тобой виделись в последний раз. Каждый вечер перед сном я читаю твои письма. Пока что зима здесь стоит мягкая. Сегодня утром я проснулся до рассвета и наблюдал, как встает солнце. Видел, как белоголовый орлан летит в сторону гор. Здоровье мое в полном порядке, после завтрака, обеда и ужина я полчаса делаю разные упражнения. Прошу, береги себя и помогай маме».

Первые четыре дня после ареста отца они не знали, где он. Телефон молчал: агенты ФБР перерезали провода. Они даже не могли снять деньги с банковского счета. «Ваш счет заморожен», — сказали в банке матери. К обеду она по-прежнему накрывала стол на четверых, а каждый вечер, перед тем как лечь, выходила на крыльцо и прятала ключ от дома под горшок с хризантемой.

— Он знает, где лежит ключ, — говорила она.

На пятый день она получила по почте короткую записку из Центра контроля над иммигрантами в Сан-Франциско.

«Вопрос о моей лояльности будет рассмотрен в суде. Не знаю, когда будет слушаться мое дело и сколько предстоит здесь пробыть. Восемьдесят три японца уже отправлены на поезде в неизвестном направлении. Пожалуйста, приезжай как можно скорее».

Мать мальчика сложила в маленький чемоданчик вещи мужа — одежду, полотенца, бритвенные принадлежности, запасные очки, капли от насморка, кусок мыла «Ярдли», справочник первой медицинской помощи — и села на первый поезд, идущий на другую сторону гавани.

— Он по-прежнему ходит в шлепанцах? — спросил мальчик, когда она вернулась.

Да, ответила мать, когда она приехала, он был в шлепанцах. И в купальном халате. Он несколько дней не брился.

— Стал похож на бродягу, — сказала она и слабо улыбнулась.

В этот вечер она накрыла стол на троих.

На следующее утро мать мальчика отнесла в химчистку все костюмы мужа, за исключением одного — синего в тонкую полоску, в котором он был в последнее воскресенье перед арестом. Этот костюм остался висеть в шкафу.

— Отец просил меня оставить этот костюм, чтобы он напоминал вам о нем, — сказала она детям.

Но когда мальчик вспоминал последнее воскресенье, которое отец провел дома, он представлял его вовсе не в синем полосатом костюме. Он представлял его в белом купальном халате. И в шлепанцах. Видел его силуэт в заднем окне машины. На отце нет шляпы, он не поворачивает головы. Смотрит вперед. Машина трогается с места и исчезает в темноте. Отец так и не оглянулся. Ни разу. Он не знал, смотрит ли кто-нибудь ему вслед.

Рождество. Серые небеса. Пронзительный холод. В столовой стоят маленькие сосенки, украшенные звездами, вырезанными из консервных банок. Во всех бараках играет радио, и Бинг Кросби поет «Белое Рождество». На ужин подавали индейку, всем детям без исключения раздали сладости и подарки от благотворительных организаций квакеров. Мальчик получил швейцарский военный нож от миссис Иды Литл из Экрона, штат Огайо. Совсем маленький складной нож красного цвета. И открытку, на которой миссис Литл написала: «Пусть Господь пребудет с тобой всегда». Мальчик отправил ей короткое благодарственное письмо, а нож положил в карман и никогда с ним не расставался. Иногда на бегу он слышал, как нож стучит о счастливый голубой камешек, который подарила ему Элизабет. В эти минуты мальчик чувствовал себя счастливым. Приятно было сознавать, что в кармане у него такие замечательные вещи.

Казалось, зима будет длиться вечно. В лагере случались вспышки гриппа и диареи, иногда не хватало угля. Каждому жителю полагалось всего два тонких армейских одеяла, и по ночам мальчик часто просыпался от холода. Руки у него покраснели и покрылись цыпками. Горло то и дело воспалялось. Сестра уходила из барака рано утром и не возвращалась до вечера. Теперь она всегда спешила. Щеки ее горели морозным румянцем.

— Куда это ты пошла? — спрашивал мальчик.

— Куда надо.

В столовой она сидела со своими друзьями. Рядом с матерью и братом не садилась никогда. Она начала курить. Мальчик чувствовал, что ее волосы пропахли сигаретным дымом. Однажды он увидел, как сестра в своей широкополой панаме стоит в столовой в очереди за едой, но она сделала вид, что не узнает его.

Прежняя жизнь казалась мальчику далекой и смутной, словно сон, ускользающий из памяти. Ярко-зеленая трава, розы, белый дом на широкой тенистой улице рядом с морем — все это было так давно, еще в прошлом году.

Кто выиграет войну? Кто проиграет? Мать мальчика этот вопрос больше не интересовал. Она перестала следить за событиями. Перестала читать газеты и слушать сводки по радио.

— Скажете мне, когда война кончится, — говорила она.

В те дни, когда давали горячую воду, мать мальчика отправлялась в прачечную и перестирывала на деревянной доске всю грязную одежду. Никаких других дел у нее не было. Она не пыталась устроиться сиделкой в больницу или табельщицей на строительство фермы. Зарплата — шестнадцать долларов в месяц — того не стоит, говорила она. Она не сдавала кровь в помощь Красному Кресту, не вязала вместе с другими женщинами носки и шарфы американским солдатам, которые сражались за океаном.

Часто она целыми днями не выходила из комнаты.

Часами сидела у печки, не говоря ни слова. На коленях у нее лежало недописанное письмо. Или закрытая книга. Она постоянно мерзла и куталась в шерстяную шаль. Носила толстый свитер. И мешковатые брюки. Услышав звон колокола, зовущего к обеду, мать мальчика вздрагивала.

— Что это? — спрашивала она. — Кто там?

Ей казалось, какие-то люди снова звонят в дверь ее дома.

«Нам необходимо задать вашему мужу несколько вопросов».

Иногда она с недоумением смотрела на собственные руки, лежавшие на коленях, словно удивляясь, что они еще здесь.

— Иногда я не могу понять, сплю я или нет, — говорила она.

— Не спишь, — убеждал ее мальчик.

Мать мальчика говорила, что у нее нет аппетита. Что ей не хочется идти в столовую.

— Иди поешь без меня, — просила она.

Мальчик приносил матери еду из столовой — тарелку тушеных бобов или кислой капусты — и протягивал ей вилку. Но мать замирала, глядя в окно, так и не успев поднести вилку ко рту.

— Почему ты не ешь? — спрашивал мальчик. — Скажи, чего ты хочешь? Может быть, риса?

Но мать не хотела риса. Она больше ничего не хотела. Вообще ничего.

Но иногда взгляд ее затуманивался, и мальчик понимал: мысленно она улетает в другое место. Туда, где ей хорошо.

— Мне бы хотелось выглянуть из окна и увидеть море, — как-то призналась она.

Настал день, когда мать мальчика сказала, что больше не может выносить всего этого. Ветер. И пыль. Не может выносить бесконечное ожидание. Она протянула через комнату веревку, повесила на нее белую простыню. За этой простыней, как за занавесом, она целыми днями лежала на своей койке с закрытыми глазами. Спала и видела сны. Теплые ночи в Кагосиме, красные бумажные фонари, плывущие по реке, стрекотанье кузнечиков.

— Я снова была маленькой девочкой, — рассказывала она. — Мне было пять лет, и мы с отцом ловили форель.

— А какая у вас была удочка? — спросил мальчик. — Бамбуковая?

Впервые за последние несколько месяцев он увидел, что мать улыбнулась.

— Да, бамбуковая.

В доме, где родилась мать мальчика, вместо стекол на окнах была рисовая бумага, двери раздвигались, а на деревянном полу лежали матрасы, которые назывались татами. По вечерам она ловила на рисовых полях светлячков и приносила их домой в бумажном пакете. По ночам сидела за столом и в бледном сиянии светлячков выводила китайские иероглифы.

Мать мальчика рассказывала, что у нее было шесть старших сестер и один младший брат, который умер от скарлатины, когда ему было четыре года. Что раз в году, в день ее рождения, мать готовила рис с красными бобами азуки.

— Это было объедение, — говорила она и снова замолкала.

Закрывала глаза и неподвижно лежала на койке. Она лежала так долго, очень долго и дышала едва заметно. Мальчик не мог понять, спит она или нет.

За два дня до того, как им пришлось уехать из дома, мальчик с матерью вышли в сад и закопали все столовое серебро под статуей толстого смеющегося Будды. Земля, как и положено весной, была черной и влажной, в ней во множестве копошились черви. В свете луны мальчик наблюдал, как они извиваются.

— Давай быстрее, — торопила мать.

Он трогал червей лопатой и перерубал некоторых надвое. Потом луна исчезла, начался мелкий дождь. Вода стекала по листьям и ветвям деревьев, по лицу матери.

Но теперь он вспомнил, что лицо ее было влажным еще до того, как начался дождь.

— Как только я встретила твоего отца, сразу поняла, что все время хочу быть рядом с ним.

— Я понимаю, про что ты.

— Если мы расставались на пять минут, я начинала по нему скучать. Мне казалось, он уже никогда не вернется. Казалось, я никогда не увижу его снова. А потом я успокоилась. Перестала так сильно переживать.

— Ясно.

— В ту ночь, когда его арестовали, он попросил принести ему стакан воды. Мы только что легли, я очень устала. Вымоталась донельзя. «Почему бы тебе не сходить за водой самому?» — сказала я. «В следующий раз», — ответил он, повернулся на бок и уснул.

Потом, когда его забрали, я думала только о том, что ему хочется пить.

«Теперь его долго будет мучить жажда», — думала я.

— Наверняка в полиции ему дали попить.

— Я должна была принести ему воды.

— Ты же не знала, что его арестуют.

— Даже сейчас в моих снах его мучает жажда.

Посреди ночи мальчик услышал какой-то звук. Словно кто-то ударил веревкой о жидкую грязь. Он выглянул в окно и в ярком лунном свете увидел, что его сестра прыгает через скакалку. На ней было желтое летнее платье. У нее были длинные тонкие ноги. Коленки шелушились. Лодыжки были покрыты ссадинами, оставленными песком, который днем и ночью наносил ветер. С такими некрасивыми ногами ей лучше ходить в брюках, подумал мальчик.

Он встал, вышел из комнаты и остановился в дверях барака. Сестра не замечала его и продолжала прыгать. Сначала на одной ноге, затем на другой, потом со скрещенными ногами. Наконец она зацепилась ногой о скакалку и споткнулась. Сердито топнула и отбросила ее прочь.

— Иди домой, — тихо сказал мальчик. — А то простудишься.

Сестра посмотрела на него.

— Ты давно здесь торчишь? — спросила она.

— Давно.

— Хорошо я прыгала?

— Хорошо. Я и не знал, что ты так здорово прыгаешь.

— Ничего не здорово. Мне даже крутить скакалку нельзя доверить.

Мальчик подошел к сестре, поднял скакалку и стал ее рассматривать. Скакалка была белая, истершаяся. Кусок старой бельевой веревки, который сестра срезала около прачечной. Мальчик представил себе белые паруса простыней, раздуваемых ветром.

— Пойдем домой, — повторил он.

— Не хочу.

Мальчик промолчал.

— Я плохо прыгаю.

— Ну и наплевать.

— Тебе наплевать, а мне нет.

Мальчик протянул сестре скакалку.

— Возьми, — сказал он.

Девочка взяла скакалку за один конец, а другой остался в руке брата, который медленно потащил ее в барак.

На следующее утро сестра мальчика проснулась в жару. Мать принесла консервную банку, наполненную водой, но девочка отказалась пить. Сказала, что не хочет. Что ей сейчас в рот ничего не лезет. Откинула одеяло и стала отдирать шелушащуюся кожу на колене. Мальчик схватил сестру за запястье.

— Не надо.

Тогда она отвернулась и стала смотреть в окно. Женщина в розовом халате, с ночным горшком в руках, прошла в сторону туалета.

— Где мы? — спросила девочка. — Куда подевались деревья? Что это за страна?

Потом она сказала, что видит отца. Он идет один по дороге.

— Он придет и заберет нас отсюда.

Девочка взглянула на свои часы и удивилась, что уже так поздно.

— Шесть часов, — сказала она. — Папа давно должен быть здесь.

В феврале в лагерь прибыла команда, набирающая волонтеров для службы в армии, и всем, кому уже исполнилось восемнадцать, предложили доказать свою лояльность, ответив на вопросы анкеты.

«Вы хотите служить в вооруженных силах США и готовы исполнить свой воинский долг, когда это потребуется?»

Мужчина, живущий в соседней комнате, ответил отрицательно, и его вместе с женой и матерью жены отправили в лагерь в Туле-Лейк, где находились все прочие сочувствующие неприятелю лица. На следующий год их репатриировали в Японию на военном корабле «Грипсхольм».

«Вы готовы принести присягу в безоговорочной верности Соединенным Штатам Америки и защищать Соединенные Штаты от нападения как внешних, так и внутренних врагов? Вы готовы отказаться от любых проявлений преданности и лояльности по отношению к японскому императору, а также любому другому иностранному правительству или организации?»

— Какая там преданность японскому императору? — пожала плечами мать мальчика.

Она сказала, ей не от чего отказываться. Она прожила в Америке почти двадцать лет. Но ей не хотелось создавать лишние проблемы. Как говорится, торчащие гвозди вытаскивают клещами. Не хотелось, чтобы ее обвинили в сочувствии к неприятелю. И репатриировали в Японию.

— Там у нас нет будущего. Вы родились здесь. Ваш отец здесь. Самое главное, мы должны оставаться вместе.

Она ответила утвердительно.

Они остались.

Лояльность. Сочувствие врагу. Преданность. Верность.

— Все это только слова, — сказала мать мальчика.

В ржавой банке из-под персикового компота проклюнулся желтый росток.

Мальчик несколько раз коснулся пальцем нежных желтых лепестков тюльпана.

— Глория, — прошептал он.

Уже наступил март, ночи больше не были такими холодными. Земля стала мягче, и скорпионы снова расплодились. Девочка разрыла землю под окном барака, но не нашла черепахи.

— Она ожила и уползла куда-то, — сказала она.

Саженцы ивовых деревьев не пережили зиму. Жизненные силы в них так и не проснулись. На тонких ветвях не появилось ни листочка. Девочка отломила прутик и пожевала.

— Деревца умерли, — сказала она.

Втайне мальчик обвинял в этом себя. Не надо было срывать тот лист, думал он.

Он снова начал подолгу гулять, но теперь в одиночестве, без сестры. Наблюдал, как по песку скользят темные тени туч. Горные вершины, видневшиеся вдали, все еще были покрыты снегом. Иногда ему случалось увидеть зайца или бродячую собаку, которая несла в зубах что-то темное и мохнатое. Он видел, как по сухим белым камням прыгают рогатые жабы. Греются на солнце ящерицы. Представлял, как далеко в пустыне одинокая черепаха медленно, но упорно бредет к тонкой голубой линии горизонта.

Бывали дни, когда после дождя воздух наполнялся терпким ароматом полыни. Тогда мать мальчика поднималась с койки, подходила к окну и вдыхала полной грудью.

— Какой чудный запах, — говорила она.

Как-то теплым апрельским вечером один из обитателей лагеря был застрелен у проволочной изгороди. Часовой, находившийся на посту, сообщил, что этот человек пытался бежать. Часовой четыре раза окликнул его, приказывая остановиться, но человек не подчинился приказу. Друзья убитого утверждали, что он всего лишь выгуливал собаку. Он не расслышал часового, говорили они, потому что был глуховат. А может, причиной тому был ветер. Один из друзей убитого, осмотрев место происшествия, заметил за оградой какой-то редкий цветок. Он не сомневался, что его покойный друг всего-навсего хотел сорвать его. Когда он протянул руку, его настиг выстрел.

На похороны собрались почти две сотни человек. Гроб засыпали цветами из гофрированной бумаги. Пели гимны. Читали молитвы.

Годы спустя мальчик вспоминал, как, стоя рядом с матерью, думал лишь об одном. О том, какой цветок хотел сорвать покойный.

Может, это была роза? А может, тюльпан? Или нарцисс?

Интересно, что случилось бы, сорви он все-таки этот цветок.

Мальчик представлял себе взорванные корабли, клубы черного дыма, объятые пламенем самолеты, падающие с небес.

«Одно неверное движение, парень, и ты труп».

Снова пришла жара. С каждым днем солнце припекало все сильнее. Война так и не кончилась. В мае первую группу волонтеров, пожелавших служить в армии, направили в форт Дуглас. Тогда же, в мае, в бараке № 31 заболела полиомиелитом четырехлетняя девочка. Через несколько дней на стенах бараков появились таблички с названиями улиц. Улица Вязов, улица Ив, Хлопковый переулок. С востока на запад, мимо административного здания, тянулся Александрийский проспект. Гризвудский проспект вел прямо к канализационному насосу.

— Что-то не похоже, что мы скоро отсюда уедем, — заметила мать мальчика.

— По крайней мере, теперь мы знаем, на какой улице живем, — сказала сестра.

Отец знает, где нас искать, подумал мальчик. Длинные дни, наполненные солнцем, тянулись долго. Писем из Лордсбурга не было уже несколько недель.

Казалось, каждый новый день тянется медленнее, чем предыдущий. Целыми часами мальчик расхаживал по комнате туда-сюда. Считал шаги. Закрывал глаза и вспоминал имена одноклассников. И все же темная страшная мысль — отец болен, отец умер, отца отправили в Японию — всплывала в сознании. Мальчик спрашивал мать, когда, по ее мнению, должно прийти письмо из Лордсбурга.

— Может быть, завтра?

— Завтра воскресенье.

— Тогда, может, письмо придет в понедельник?

— Я в этом не уверена.

Может, письмо придет, если он будет хорошо вести себя, думал мальчик. Перестанет грызть ногти и будет сразу делать все, что попросят. Каждую ночь, перед тем как лечь спать, будет читать молитву. В столовой будет есть все, что лежит на тарелке, даже капустный салат. Неужели это не поможет?

Лето напоминало долгий горячечный сон. Каждое утро, как только на небе появлялось солнце, температура воздуха начинала расти. К полудню половицы уже провисали от жары. Раскаленное небо становилось белым, точно выгорало, сухой горячий ветер не приносил свежести. На песке кружили желтые пыльные вихри. Черные крыши бараков едва не плавились на солнце. Воздух мерцал и искрился.

Мальчик бросал камешки в ящик с углем. Заглядывал в чужие окна. Палкой рисовал на песке самолеты и танки. Огромными буквами написал на противопожарной полосе SOS, но стер надпись прежде, чем кто-то успел ее прочесть.

Ночью он лежал без сна, сбросив одеяло, и мечтал пососать кусочек льда, или дольку лимона, или камешек — все, что могло утолить жажду. Стоял июнь. А может, уже июль. Или даже август. Календарь давно упал со стены. Часы остановились. Их шестеренки и колесики, покрытые пылью, больше не вращались. Сестра мальчика сонно дышала, мать дремала за своим белым занавесом. Мальчик коснулся рукой рта. Передний резец наверху сильно шатался. Мальчику нравилось его щупать. Раскачивать туда-сюда. Это успокаивало. Иногда он ощущал во рту вкус крови и сглатывал ее. Кровь была соленая, как морская вода. Издалека доносился грохот проносившихся в ночи поездов. Топот копыт по песку. Звяканье колокольчика.

Мальчик закрыл глаза. Отец уже едет, сказал он себе. Скоро он будет здесь.

Возможно, отец приедет верхом на лошади. А может, на велосипеде. На поезде. На самолете. На той же матине неизвестной марки, которая его увезла. На нем будет синий костюм в тонкую полоску. Или красное шелковое кимоно. Или травяная юбка. На голове — ковбойская шляпа. Или сияющий нимб. Или темно-серая фетровая шляпа с заткнутым за ленту зеленым листком. Может, отец коснется этого самого листка, а потом медленно махнет в воздухе рукой, как это делал Иисус или генерал Дуглас Макартур.

— Я вернулся, — скажет он.

Глаза его вспыхнут от радости, он сунет руку в карман и вытащит одну-единственную белую жемчужину.

— Я нашел ее на дороге, — скажет он. — Кто знает, чья она?

Да, именно так все и будет.

А может, все произойдет иначе. Ночью, лежа в постели, мальчик услышит тихий стук в дверь.

— Кто это? — спросит он.

— Я, — последует ответ.

Мальчик распахнет дверь и увидит на пороге отца в белом купальном халате, покрытом пылью.

— Мне пришлось идти пешком от самого Лордсбурга, — скажет отец. — Путь неблизкий.

Они пожмут друг другу руки, а может быть, даже обнимутся.

— Ты получал мои письма? — спросит мальчик.

— Еще бы! Я читал их от начала до конца. Зеленый листик тоже получил. Я все время думал о тебе.

— Я тоже о тебе думал, — скажет мальчик.

Он принесет отцу стакан воды, и они усядутся рядышком на койку. За окном будет сиять луна, круглая и яркая. С улицы, как обычно, будут доноситься завывания ветра. Мальчик положит руку на плечо отца, вдохнет запах пыли, пота и крема для бритья «Бирма», и все будет прекрасно. Затем, краешком глаза, мальчик увидит, что отец по-прежнему в шлепанцах и сквозь дырку выглядывает большой палец.

— Папа, — скажет он.

— Что?

— Ты забыл надеть ботинки.

Отец посмотрит на свои ноги и удивленно покачает головой.

— А я и не заметил, — пожмет он плечами. — Когда так спешишь, все на свете забудешь.

Он откинется назад, устраиваясь поудобнее. Вытащит из кармана трубку и коробок спичек. Улыбнется.

— Расскажи мне обо всем. Я хочу знать, как ты жил без меня.

ВОЗВРАЩЕНИЕ

Когда мы вернулись после окончания войны, стояла осень и наш дом по-прежнему принадлежал нам. Деревья на улицах были выше, чем нам запомнилось, а розовый куст, который мама посадила у дорожки, ведущей к крыльцу, куда-то исчез. Мы уезжали весной, когда цвели магнолии, а теперь наступила осень, деревья начали желтеть, и на месте розового куста возвышалась охапка сухой травы. Во дворе валялись осколки разбитых бутылок, а живая изгородь выглядела так, словно за время нашего отсутствия ее ни разу не поливали.

Мы шли по узкой гравийной дорожке, волоча запылившиеся чемоданы. День клонился к закату, с моря дул прохладный бриз, во дворе соседнего дома какой-то мужчина в рубашке с короткими рукавами сгребал сухие листья. Мы его не знали. До нашего отъезда он здесь не жил. Увидев нас, он оперся на грабли и кивнул, но мама никак не ответила на приветствие. Не кивнула, не махнула рукой. Многие люди, предупреждала она нас, будут недовольны, узнав о нашем возращении. Возможно, наш новый сосед принадлежал к числу этих людей. Возможно, он был членом Американского легиона или какой-нибудь другой организации. А может, просто человек с граблями, которого мама сочла нужным не заметить.

На крыльце мама сунула руку за ворот блузки и вытащила ключ от входной двери, который все это время носила на длинной серебряной цепочке. Каждое утро, где бы мы ни жили, мама, проснувшись, первым делом проверяла, на месте ли ключ. Каждый вечер, прежде чем уснуть, сжимала ключ в руке. Иногда среди дня она замирала, глядя в окно барака и поглаживая пальцем бороздки ключа. Как-то раз, когда она думала, что мы ее не видим, сунула ключ в рот и закрыла глаза от удовольствия. Это было весной, воздух пропах полынью, и мы только что получили письмо от отца. Мы отвернулись, чтобы не смотреть на маму. Ключ стал неотъемлемой ее частью. Он всегда был с ней, крохотный медальон, иногда заметный под одеждой, иногда нет. Это зависело от многих причин — от освещения, от того, что на маме было надето, а иногда, как нам казалось, от ее настроения. Мы были уверены, если мама снимет ключ, произойдет нечто ужасное. Наш дом — крошечная точка на карте — рухнет, сгорит или просто исчезнет. Война будет длиться вечно. Мамы больше не будет с нами.

А теперь мы стояли на крыльце и наблюдали, как мама снимает цепочку через голову — она сделала это естественно, без всяких усилий, словно по привычке — и вставляет ключ в замочную скважину. Ее движения были спокойны и уверенны. Пальцы не дрожали. Ветер шевелил ветви деревьев, незнакомый мужчина, живущий в соседнем дворе, продолжал сгребать листья. Мама так и не помахала ему. Она повернула ключ в замке. Один раз, потом второй. Мы услышали щелчок, дверь открылась. Мама сняла шляпу и вошла в холл. После разлуки, которая длилась три года и пять месяцев, мы наконец вернулись домой.

Запах, стоявший в воздухе, никак нельзя было назвать приятным. Но нам было на это наплевать. Краска кусками отваливалась от стен, оконные рамы прогнили, стекла были покрыты грязными разводами, кружевные занавески превратились в клочья. На полу валялись пустые консервные банки и осколки битого стекла. У дальней стены, где прежде было пианино, теперь стоял обитый сукном карточный столик, заваленный ворохом старых газет. Рядом, в углу, три складных стула. Металлическая табуретка. Сломанный торшер. Вся другая мебель исчезла. Но это было сущей ерундой. Мы вернулись домой. И мы были счастливы. У многих людей, ехавших с нами в поезде, не осталось дома, куда бы они могли вернуться. Эту ночь им предстояло провести в дешевых отелях, церковных приютах или общежитиях Христианского союза молодежи.

Мы поставили чемоданы и стали бегать из комнаты в комнату и кричать во все горло: «Пожар! Помогите! Волки!» Мы орали только потому, что наконец могли дать себе волю. Мы распахнули настежь все окна и двери. В дом ворвался свежий воздух, наполненный ароматом моря, и вскоре он вытеснил запах затхлости и чужих людей (они пили молоко, ели масло и сыр, мама определила это, слегка принюхавшись).

Мы несколько лет не ощущали, как пахнет море.

В кухне мы открыли кран и смотрели, как льется вода. Поначалу струя была коричневой от ржавчины, потом стала чистой и прозрачной. Мы напились из-под крана, вымыли лица и руки. Нам пришлось проделать долгий путь, глотки у нас пересохли, а одежду покрывала пыль. Мама тоже вымыла руки, закрыла кран, вытерла руки о платье и вышла на задний двор. Она стояла в тени деревьев на заросшей травой лужайке, и опадающие листья кружились вокруг нее.

Это было странное, непривычное зрелище: мама стоит в тени под деревьями. Мы видели, как она поймала лист в воздухе и поднесла к свету. Потом выпустила из рук. В том месте, где мы жили прежде, было много солнца, но не было тени, а деревья мы видели только по ночам, во сне.

Пока мы отсутствовали, в нашем доме жили разные люди, о которых мы ничего не знали. Не знали, кто они и куда уехали. Не знали, почему человек, якобы взявший наш дом в аренду, ни разу не прислал нам денег по почте. Этот человек был юрист, его звали Милт Паркер. Он пришел к нам домой на следующий день после того, как в городе были вывешены приказы об эвакуации, и предложил маме свои услуги. Сказал, что позаботится обо всем. Но где он сейчас? И где наши деньги? И почему мама с такой готовностью доверилась совершенно незнакомому человеку? Незнакомые люди и раньше приходили к нам домой. И как это заканчивалось? Плохо. Очень плохо. Они увели с собой папу.

— Я вела себя как идиотка, — вздохнула мама. — Полная идиотка.

Наверху, в наших комнатах, где мы спали, мечтали и частенько дрались друг с другом, валялись грязные тюфяки и журналы с фотографиями голых девиц и парней. У них были очень красивые стройные тела. Безупречно гладкая светлая кожа. Их конечности переплетались самым причудливым образом.

— Вам еще рано на такое смотреть, — сказала мама и брезгливо отбросила журналы в сторону. — Хотя скоро вы до этого дорастете, — добавила она еле слышно.

Наверное, она надеялась, что мы никогда до такого не дорастем, но со временем это, разумеется, произошло.

В самой дальней комнате мама заперла самые ценные вещи: пылесос, фотокамеру, коллекцию наших любимых детективов, свадебный фарфоровый сервиз, которым мы пользовались только по воскресеньям. («И почему только мы не ели из этих тарелок каждый день?» — сетовала мама потом.) В этой комнате был разгром. На полу валялись пустые коробки, на подоконнике были аккуратно разложено то, что осталось от игры «Монополия»: два маленьких кубика, которые полагалось бросать, чтобы узнать количество очков, крохотный красный отель и самый маленький зеленый домик на свете.

Сквозь щель на потолке сочилась вода, на стенах темнели пятна, а слова, нацарапанные на обоях красными чернилами, заставили нас поспешно отвернуться.

— Мы все приведем в порядок, — сказала мама.

Несколько месяцев спустя, когда у нас появились деньги, мы так и сделали. Но слова, нацарапанные на обоях, надолго застряли в наших головах.

В эту ночь, первую ночь дома, после возращения в мир, из которого мы были изгнаны на три с лишним года, мы заперли все двери и окна и расстелили одеяла на полу в комнате на первом этаже. Не задумываясь, из всех комнат в доме мы выбрали ту, которая больше всего напоминала нашу комнату в бараке — длинную, узкую, с двумя окнами в одном конце и дверью в другой. И разместились так, как в бараке: мама в том конце, что дальше всего от окон, мы двое — друг за другом у противоположной стены. Мы улеглись в одной комнате с мамой, хотя три с лишним года мечтали о том времени, когда сможем снова спать в одиночестве, в собственных спальнях, в нашем белом оштукатуренном доме, который стоит на широкой, обсаженной деревьями улице недалеко от моря.

Мы вернемся домой, когда закончится война, твердила мама.

И теперь, оказавшись наконец в своем белом оштукатуренном доме, мы лежали без сна и вспоминали дошедшие до нас рассказы и слухи. Рассказы о людях, вернувшихся прежде нас. О семье, чей дом в первую ночь после возращения облили бензином и подожгли, так что все, кто там был, сгорели заживо. О человеке, который взорвался в собственном заминированном сарае. О выстрелах по окнам. Об оскверненных могилах. О незваных гостях, являвшихся среди ночи.

«Рад тебя видеть, сосед. Долго ты думаешь пробыть в нашем городе?»

«Никакой работы здесь нет. Думаю, тебе лучше перебраться в другое место».

«У здешних жителей не самые добрые намерения относительно вас».

Интересно, а относительно нас уже есть какие-то намерения, думали мы. Вот бы узнать какие.

Наверное, несколько часов мы лежали без сна, в своей лучшей одежде. «Нельзя, чтобы нас убили в пижамах», — сказала мама. И ждали, когда тишину разорвет выстрел или стук в дверь. Но до нас доносились лишь шум ветра, качавшего верхушки деревьев, и шорох шин, когда по улице проезжала припозднившаяся машина. Под утро к этим звукам присоединилось мамино легкое похрапывание.

Мы теперь были свободны, могли идти, куда угодно, делать, что захочется. Вокруг больше не было ни проволочной изгороди, ни часовых, ни прожекторов. Мама сходила в магазин и купила свежие груши, которых мы не ели целую вечность. Купила яйца, рис и несколько банок фасоли. Когда мы получим карточки, сказала она, сможем покупать свежее мясо. Мама выкопала столовое серебро, которое зарыла в саду перед отъездом, и накрыла карточный столик на троих. Ножи по-прежнему были острыми. Вилки и ложки не утратили блеска. Когда мы сели за стол, мама напомнила, что есть надо медленно, не разевая рта слишком широко и не наклоняясь над тарелкой чересчур низко.

— Помните, что в руках у вас ложки, а не лопаты, — сказала она.

Но мы ничего не могли с собой поделать. Мы были голодны. Как волки. Мы ели быстро и жадно, словно по-прежнему были в столовой лагеря для эвакуированных, где не до церемоний и где тем, кто ел медленно, не доставалось второго блюда.

Позднее, вечером, мы включили радио. Передавали программу, которую мы слушали до войны, — «Зеленый шмель», и можно было подумать, что мы никуда не уезжали. Ничего не изменилось, сказали мы себе. Война заставила нас прервать налаженную жизнь, но теперь мы продолжим ее с того самого момента, когда она была прервана. Вернемся в школу. Будем учиться изо всех сил, чтобы наверстать упущенное. Встретим одноклассников. Они спросят, где мы были. А может, просто кивнут и скажут «привет». Если только нам позволят, мы вступим в те же клубы, в которые уже вступили наши одноклассники. Будем слушать музыку, которую слушают они. Будем одеваться так, как они. Выберем себе другие имена, такие как у них. А если мама, окликнув на улице, назовет нас настоящим именем, мы отвернемся и сделаем вид, что ее не знаем. Мы не допустим, чтобы нас снова приняли за врагов.

Город был в точности таким, каким мы его оставили. Все улицы носили прежние названия. В конце квартала по-прежнему была аптека, хотя вывеска над входом поменялась. По утрам над городом, как и раньше, стоял туман. Парки зеленели. На деревьях висели качели (в нашем городе много качелей), и дети, такие же сытые и веселые, как прежде, раскачивались на них, хохоча и закидывая головы. Девочки на улицах по-прежнему носили черные туфли «Мэри Джейн». Их матери были в черных лодочках. На углу стоял старик в мятой серой шляпе и звал сбежавшую собаку. Собака по кличке Исидора убежала много лет назад. Может быть, этот старик стоит на углу до сих пор.

В окнах домов мы видели лица наших друзей и соседей: Джилроев, Майеров, Ли, Вонгов и двух стареньких мисс О'Греди, которые никогда не возвращали мячи, залетевшие в их двор. Все они были свидетелями того, как мы уезжали в начале войны. Тогда они, стоя за занавесками, наблюдали, как мы бредем по улице, волоча огромные чемоданы, набитые до отказа. Никто из них не вышел в то утро, чтобы попрощаться с нами, пожелать доброго пути или спросить, куда мы едем (этого мы сами не знали). Никто не помахал нам рукой.

Они боятся, сказала тогда мама.

Не глазейте по сторонам.

Держите головы прямо.

И никогда не оглядывайтесь.

Теперь, когда мы сталкивались на улице с прежними знакомыми, они отворачивались и делали вид, что не замечают нас. Или торопливо кивали и говорили: «Прекрасный день» — словно в последний раз мы виделись вчера. Только изредка кто-нибудь из старых знакомых останавливался и спрашивал маму, где мы были все это время. «Давно вас не было видно, — говорил этот человек. — Можно сказать, целую вечность». В ответ мама улыбалась и говорила: «Мы уезжали в дальние края».

Так оно и было. Мы уезжали в дальние края и теперь вернулись. Все, кроме отца. В письмах он сообщал, что ждет освобождения со дня на день. Но этот день все не наступал, и отец не знал, когда он наступит. Его могли выпустить завтра. Или через две недели. Или через полгода.

Интересно, узнает ли он нас, когда наконец вернется? (Ведь мы так сильно выросли и повзрослели, и наша кожа потемнела от загара за три года, проведенных под жарким солнцем пустыни.)

Интересно, как он будет одет?

Остались ли у него волосы на голове или он совершенно облысел?

И что он скажет, когда нас увидит? (Я так рад… Я так долго ждал… Вы не представляете, как я…)

Интересно, правда ли все то, что мы про него слышали? (Сочувствующий неприятелю… предатель… приверженец императора.)

Когда мы жили в бараке, по ночам часто лежали без сна и разговаривали о шоколаде. Мечтали о молочных коктейлях, лимонаде, сэндвичах с ветчиной и сыром. Но чаще всего мы мечтали о доме. Скучают ли о нас наши прежние друзья? Говорят ли о нас? Или не замечают, что нас больше нет рядом? Как они встретят нас, когда мы вернемся? Теперь мы наяву сделали то, что так долго представляли в мечтах, — зашли в угловой магазин и купили две плитки шоколада и бутылку ледяной кока-колы. Девочка за прилавком выросла и похорошела. Губы у нее были накрашены ярко-красной помадой, и она покачивалась в такт песне, льющейся из радио. Слова этой песни были нам неизвестны. Увидев нас, девочка выключила музыку. Глаза у нее полезли на лоб.

— Кока по-прежнему стоит пять центов, — тихо сказала она.

По пути домой мы выискивали место на тротуаре, где когда-то вырезали свои инициалы, но так ничего и не нашли. Мы выпили кока-колу. Съели шоколад и бросили обертку на землю. Нарвали цветов в садике перед чьим-то домом. Мы считали, сколько оки нам встретилось на улице. Негров тоже считали. А еще — золотые звезды на окнах домов. На углу мы остановились и купили для мамы последний выпуск «Беркли газетт». Вообще-то, она давным-давно бросила читать газеты. «У меня глаза начинают болеть от всех этих военных новостей», — говорила она.

Но теперь газетные заголовки снова вызывали у нее интерес.

«Ширли Темпл недавно вышла замуж».

— Невероятно!

«Нейлоновые чулки не будут поступать в продажу до весны».

— Знай я об этом, я бы и возвращаться не стала! Поясов-корсетов, кстати, теперь тоже не купить, — добавила мама и в отчаянии посмотрела на свой живот.

— А ты его втяни! — посоветовали мы.

— Именно этим я и занималась целых три года!

Мы бросили цветы на мамины колени и снова выбежали на улицу.

Комиссия по делам эвакуированных, отправляя людей домой, оплачивала каждому стоимость железнодорожного билета и выдавала двадцать пять долларов наличными.

— Никак не пойму, почему именно столько? — говорила мама.

Мы были в отъезде три года и пять месяцев. А получили двадцать пять долларов. Почему не тридцать пять, не сорок? Почему не сто? Почему нам вообще дали деньги? Потом мы узнали, что двадцать пять долларов получают отбывшие свой срок заключенные перед выходом из тюрьмы. На эти деньги мама купила нам по новой паре обуви — на целый размер больше, чем требовалось.

— Ничего, скоро будет впору, — говорила она, когда мы подкладывали в носки туфель вату.

Еще мама купила нам новое белье, мочалки и толстые хлопчатобумажные матрасы, на которых мы спали в комнате на первом этаже до той самой ночи, когда кто-то бросил в окно бутылку из-под виски и разбил стекло. После этого мы перебрались в комнату, окна которой выходили на задний двор и на стенах которой кто-то сделал надписи красными чернилами. Поверх этих надписей, мама повесила картинки с цветами, вырванные из старого календаря, а на окна — занавески из распоротых мешков для риса. По вечерам, когда начинало темнеть, она никогда не включала свет в комнатах, выходивших на улицу. Никто не должен был знать, что мы дома.

С каждым днем все больше и больше солдат возвращалось домой с войны. Все они были чьими-то отцами, братьями и мужьями. Или двоюродными братьями. Или соседями. Или сыновьями. Они прибывали на огромных боевых кораблях, которые входили в гавань. Некоторые из них участвовали в боях. Они сражались в Окинаве и Новой Гвинее. Или на острове Гуадалканал. Кто-то принимал участие в высадке союзных войск на Маршалловых островах, на Сайпане, Тиниане, Лусоне или Лейте. Некоторые попали в лагеря для военнопленных в Маньчжурии и Офуне. Там они уже не надеялись выжить.

«Нам засовывали под ногти бамбуковые щепки и оставляли часами истекать кровью».

«Мы стояли по стойке „смирно“, а они били нас по щекам».

«Для них мы были не люди, а порядковые номера, рабы их императора. Наши имена их не интересовали. У меня был номер 326. San byaku ni ju roku».

«Мы должны были низко кланяться всем без исключения япошкам, даже кули и рикшам».

«Всех этих япошек надо уничтожить!»

«Лучший день в моей жизни? Тот, когда Гарри сбросил эту замечательную атомную бомбу на паршивые японские городишки!»

В городе шли военные парады, с барабанным боем, лошадьми и фонтанами конфетти. Мэр и другие представители власти поднимались на трибуны и произносили речи. Дети в красном, белом и синем размахивали флажками. Эскадры вертолетов В-29 спускались с небес и выстраивались в воздухе в затейливые фигуры, а толпа внизу приветствовала их восхищенными криками. Многие утирали слезы. Все радовались, что наши славные парни наконец вернулись домой.

Каждый день мы узнавали из газет новые подробности.

Вернувшиеся военнопленные рассказывали о пытках, которым повергались в японских лагерях. На пленных надевали железные мундштуки. Солдаты, попавшие в лагерь, умирали от голода. Американских солдат обливали бензином и превращали в живые факелы.

По радио постоянно передавали интервью с бывшими солдатами.

— Скажите, трудно привыкнуть к тому, что у вас нет одной ноги?

Мы смотрели на себя в зеркало, и то, что мы там видели, нам очень не нравилось: черные волосы, желтая кожа, раскосые глаза. Отвратительные лица врагов.

Мы чувствовали свою вину.

Но ведь мы совершенно ни при чем.

И все же мы японцы.

Не надо об этом думать.

Мы представители вражеской нации.

Теперь мы свободны. Никто нас ни в чем не обвиняет.

Нам никогда не будут доверять.

И с этим ничего нельзя сделать.

На улицах мы старались не смотреть на свое отражение в витринах магазинов. Отворачивались в сторону. Не смотрели в глаза прохожим. В них стоял вопрос: «Кто вы — безвредные китайцы или проклятые япошки?»

В школе наши новые учителя были к нам добры, а одноклассники — вежливы. Но во время ланча никто не садился с нами за один стол, никто не приглашал принять участие в играх. Никто из наших прежних друзей не подошел к нам и не сказал: «Рад, что ты вернулся». Или хотя бы: «Привет». Словно у нас никогда и не было друзей, которые после уроков спрашивали: «К кому сегодня пойдем, к тебе или ко мне?» Друзей, в чьих садах мы играли, рыли каналы и строили крепости. Друзей, матери которых (высокие стройные женщины, они хозяйничали в кухнях, сверкающих чистотой) приглашали нас остаться ужинать («Мы позвоним твоей маме»). Друзей, чьи отцы в ясные вечера показывали нам звезды («Смотри вверх и чуть левее»), Друзей, с которыми мы каждую зиму катались на коньках. Дни рождения которых помнили до сих пор (Джимми Бьюкенен — 26 мая, Эдисон Вонг — 3 октября, сестры-близняшки Кора и Дора Трюдо — 29 июня). Никто из них больше не собирался с нами дружить.

Наверное, им было неловко. Ведь мы им писали («Привет, как дела, в пустыне, где мы теперь живем, страшная жара»). И никто, кроме одной-единственной девочки (Элизабет, Элизабет, где ты?), не захотел нам ответить.

А может, они боялись. (Потом мы узнали, что почтальон, мистер Денардо, часто повторял: тот, кто переписывается с япошками, помогает врагу. «Эти желтопузые сволочи бомбили Пёрл-Харбор! — кричал он. — Они получили по заслугам!»)

Может быть, наши прежние друзья не рассчитывали, что мы когда-нибудь вернемся, и выбросили нас из головы раз и навсегда. Ведь мы уехали так внезапно — только что были здесь и вдруг исчезли. Наши имена вычеркнули из классных журналов. Сняли со шкафчиков в гардеробе.

Так что мы были предоставлены самим себе. Бродили по коридорам, уставившись в воображаемую точку в пространстве. Если за нашими спинами раздавался шепот — а такое случалось часто, — делали вид, что не замечаем. Если нас обзывали или даже оскорбляли — такое тоже случалось, не слишком часто, но все же, — мы делали вид, что не слышим. В классе мы сидели на задних партах, надеясь, что никто не обращает на нас внимания. («Не высовывайтесь и не ищите приключений на свою голову», — посоветовали нам несколько недель назад на лекции, которая проходила в лагерной столовой и называлась «Как вести себя после возвращения».) «Разговаривайте только по-английски. Не собирайтесь на улицах больше чем по трое. Не ходите в рестораны и кафе компаниями больше чем пять человек. Старайтесь не привлекать к себе внимания». Мы говорили как можно тише и не поднимали на уроках руку, даже если знали ответ. Мы соблюдали правила. Проходили тесты. Писали сочинения. «Самый счастливый день моей жизни». «Как я провел летние каникулы». «Кем я хочу быть, когда вырасту». («Я хочу быть пожарником или кинозвездой. Я хочу быть таким, как все».) Иногда мы смотрели в окно. Позволяли себе взглянуть на часы. (Скоро прозвенит звонок, занятия закончатся, и мы пойдем домой.) Мы всегда были очень вежливы.

Мы говорили «да» и «никаких проблем».

Говорили «спасибо».

«Проходите, пожалуйста».

«После вас».

«Забудем об этом».

«Прошу вас, не беспокоитесь».

«Ничего страшного».

Когда учителя спрашивали, как у нас дела, мы растягивали губы в улыбке и заверяли их, что все прекрасно.

Совершив какую-нибудь оплошность, немедленно извинялись. («Простите, что я позволил себе на вас посмотреть, простите, что позволил себе здесь сесть, простите, что мы осмелились вернуться».) Если оплошность была серьезной, мы буквально рассыпались в извинениях. («Я очень виноват, что коснулся вашей руки, это вышло нечаянно, мне очень жаль. Я не заметил вашей руки, которая лежала на столе так спокойно, так красиво, так невозмутимо. Я потерял равновесие и в результате совершил этот кошмарный проступок. Прошу, извините, что я позволил себе к вам приблизиться, я не смотрел по сторонам, кто-то меня толкнул. Я не хотел вас оскорбить, подобное больше не повторится, обещаю, клянусь, умоляю…»)

После уроков мы собирали книги и шли домой по залитым солнцем чистым улицам, мимо желтых пожарных гидрантов и лужаек, усыпанных опавшими листьями. Иногда, откуда ни возьмись, появлялись мальчики на велосипедах, которые кружили вокруг нас, не говоря ни слова. Иногда за нашими спинами раздавался свист, но когда мы оборачивались, никого уже не было. Иногда кто-то из нас вдруг останавливался и показывал на соседские окна. Разве этот пылесос, которым сейчас пылесосит миссис Лихи, не похож как дне капли воды на мамин пропавший «Электролюкс»? А диван, который стоит в гостиной Джилроев, он ведь тоже нам знаком? И этот письменный стол из библиотеки миссис Тигпен, — кажется, его мы тоже видели прежде? Как-то раз нам даже показалось, что в окне розовой спальни миссис Мерфи мы увидели отца, который почему-то махал руками, как аист крыльями. Мы никак не могли взять в толк, что он там делает. По оказалось, это Чанг, новый слуга миссис Мерфи, взбивал подушки.

По ночам мы часто слышали шаги на лестнице. Внезапный скрип половиц. Из кухни доносились какие-то странные звуки. Кто-то открывал шкаф. Совершал набег на холодильник. Насвистывал «Позволь мне потрястись в седле под небом запада…». Кто-то тихонько стучал в заднюю дверь. («Это он!») Мы спускались в холл и видели, что мама, в тонкой ночной рубашке, стоит в темноте у окна и смотрит в щелку между шторами.

— Просто решила посмотреть, что делается на улице, — объясняла она.

Или делала нам знак подойти и указывала на пятно темной земли в саду.

— Куда делся мой розовый куст? — спрашивала она.

Днем мама часами отскребала полы от грязи.

— Что за люди жили в нашем доме? — без конца повторяла она. — Как они могли устроить здесь такой хлев?

Мама вытирала пыль, подметала и готовила. Вымыла окна смесью лимонного сока и уксуса, разбитые стекла заменила фольгой. Как-то солнечным утром она надела рабочие перчатки, соломенную шляпу с широкими полями, вышла в сад и сгребла все сухие листья в кучу. Мы сразу стали прыгать на этой куче и разворошили ее снова. Мама вырвала все сорняки, проросшие на дорожках. Подрезала живую изгородь. Выкопала подгнившую, заросшую дикими вьюнками решетку, стоявшую посреди сада. Работая в саду, мама то и дело находила под кустами разные вещи. Кукольную голову. Черный шелковый чулок. Каменного Будду, лежавшего лицом вниз.

— Надо же, он цел и невредим.

Мы осторожно подняли Будду, счистили грязь с его толстого живота и огромной круглой головы и увидели, что он по-прежнему смеется.

Вечером, когда темнота сгущалась, женщины готовили ужин, а мужчины возвращались или не возвращались из офисов, мама садилась в кухне на табуретку спиной к окну и начинала подпиливать ногти.

— Здесь так тихо, — говорила она.

Мы привыкли жить в пустыне. Привыкли, что каждое утро нас будит вой сирены. Привыкли три раза в день стоять в столовой в очереди за едой. В очереди за письмами. За углем. В очереди в душ и туалет. Привыкли к постоянному шороху ветра в зарослях полыни. К завываниям койотов. Привыкли, что слышим каждое слово, произнесенное соседями за стенкой. «Где моя бритва, где моя расческа, кто взял мою зубную пасту?» Привыкли воровать поленья, лежавшие под навесом, когда часового нет рядом. Жвачку из столовой. Привыкли класть гвозди в борозды, оставленные колесами джипа, который объезжал вокруг лагеря каждый вечер. Купаться в оросительной канаве. Играть в бисер. В классики. И войну. «Я буду генералом Макартуром, а ты — вражеской армией!» Привыкли мечтать о том, что будет, когда мы наконец вернемся домой.

Телефон у нас будет разрываться от звонков. («Наконец-то вы вернулись! Мы вас так ждали!»)

Женщины, живущие по соседству, принесут нам яблочные пироги, шоколадные торты и прочие вкусности. («Какое счастье, что вы снова с нами! Нам вас так не хватало!»)

В субботу вечером мы пойдем в кино. Придем поздно, когда свет в зале уже погаснет, и всем зрителям в нашем ряду придется встать, чтобы пропустить нас на наши места. («Извините, извините, прошу прощения…»)

В воскресенье мы целый день проведем в парке, запуская воздушных змеев.

Мы будем принимать все приглашения. Повсюду бывать. Браться за все дела, чтобы восполнить пропущенные годы. Мир снова будет принадлежать нам: теплые дни, голубые небеса, холодные запотевшие стаканы с лимонадом, шорох велосипедных шин по гравийным дорожкам. Маленькие белые собачки на длинных поводках будут тыкаться своими холодными носами нам в колени, фонари будут зажигаться в сумерках, издалека будет доноситься звон трамваев, а из соседних домов — музыка и детские голоса. Наши прежние приятели будут хлопать дверями и носиться по дорожкам. Их матери — миссис Майер, миссис Вудруф, миссис Томас Хейл Кавано — будут выходить на крыльцо, вытирая руки о фартук, и кричать: «Погоди, вот вернется папа, он тебе задаст!»

Но, конечно, на самом деле все оказалось иначе. Дни становились прохладнее. Серое небо обещало дождь. Дети сидели по домам. Убирали свои комнаты. Мистер Майер так и не вернулся домой (был убит во время восьмого налета на Рабаул). Мистер Вудруф тоже не вернулся (пропал без вести в Батаане в первые месяцы войны). Мистер Кавано вернулся, но это был совсем не тот человек, что раньше показывал нам звезды в телескоп.

— Его отравили газами, — говорили про него одни.

— Нет, он подсел на морфий, — возражали другие.

— Это все последствия контузии. Ему так отшибло память, что он и своего имени не помнит.

Мы представляли, как маленькая Анна Кавано забирается к отцу на колени.

— Папа, это же ты! — шепчет она в его единственное здоровое ухо.

— Что? Что ты говоришь?

Потом мы вспоминали своего отца, которого в ночь после налета на Пёрл-Харбор агенты ФБР увезли куда-то в домашнем халате и шлепанцах, и нам становилось стыдно.

«А император, кто он — человек или бог?»

«Когда американская торпеда топит японский боевой корабль, вы радуетесь или огорчаетесь?»

«Как вы думаете, кто выиграет войну?»

В ноябре листья из желтых превратились в коричневые и облетели с ветвей. Ночи стали длинными и холодными, а деньги у нас подошли к концу. На ужин мы чаще всего ели рис и тушеную капусту. Раз в неделю, по воскресеньям, — сардины. Бумажными салфетками пользовались несколько дней подряд. По вечерам, наполнив ванну водой, мылись в ней по очереди. Маме приходилось считать каждый цент. Она ввела дома строгие правила экономии. Требовала, чтобы мы, придя из школы, тут же переодевались в домашнюю одежду. Выключали воду, когда чистим зубы. Не выбрасывали ничего, что можно использовать в хозяйстве. «Дай сюда бумажный пакет из-под хлеба. Завтра я положу в него твой сэндвич. Этот обрывок бечевки тоже пригодится. Таких обрывков у меня уже целый клубок. Доешь морковку до конца. Помни, в Европе сейчас дети умирают от голода». Мама хранила резинки, которыми были завязаны пакеты. Консервные банки. Тряслась над каждым обмылком. Над каждой каплей масла. Когда наши туфли износились, прежде чем стали нам впору, мама заклеила их кусочками картона и посоветовала нам обходить лужи. А на следующий день начала искать работу.

В газетах было полно объявлений: «Требуются сотрудники, предоставляется обучение». Но куда бы мама ни обращалась, ей отказывали. «Место уже занято!» — слышала она снова и снова. Или же ей говорили: «Если мы примем вас, это может не понравиться другим сотрудникам». В универмаге, где мама раньше покупала чулки и шляпы, ее отказались взять кассиром. «Покупатели могут почувствовать себя оскорбленными», — объяснили ей. Маме предложили наклеивать на товары ярлычки с ценами в маленькой темной комнате, где ее никто не мог увидеть, но от этой работы она вежливо отказалась.

— Я испугалась, что окончательно испорчу там глаза, — объяснила она нам. — Испугалась, вдруг вспомню, кем была прежде… и почувствую себя оскорбленной.

Через неделю мама нашла работу на швейной фабрике, где ей надо было вшивать в рубашки рукава. Но после первого же рабочего дня ее уволили. «Шов у меня получался кривой», — объяснила она. Тогда мама обратилась в аптеку, расположенную поблизости. «Подумала, может, владелец меня помнит». Но и тут ее ждала неудача. В конце концов ей пришлось убирать в богатых домах на вершине холма. Работа совсем не тяжелая, говорила она. «Все, что требуется, — все время улыбаться, делать то, что тебе говорят, и на все вопросы отвечать „да, мэм“ или „нет, мэм“». Если ей приказывали вымыть пол, она опускалась на колени и мыла. Если листья крошечного деревца, стоявшего в гостиной, покрывались пылью, мама брала влажную тряпку и осторожно протирала листочек за листочком. Если хозяйка дома чувствовала себя одинокой и желала поговорить, мама откладывала тряпку и слушала.

«Да, я вас прекрасно понимаю», — вставляла она время от времени. Или восклицала: «Какой ужас!»

С хозяевами надо держаться скромно и приветливо, объясняла она нам. Но не слишком. «Если мы будем чересчур щеголять хорошим воспитанием, им это может не понравиться».

В свои выходные мама стирала и гладила чужое белье, чтобы заработать еще несколько долларов. Она натянула на заднем дворе бельевые веревки, и, выглянув из окна, мы видели интимные предметы туалета людей, которых знать не знали: одинокого наследника судоходной компании, жизнерадостного холостого доктора, красивой молодой вдовы, чей муж был убит в Омаха-Бич. «Познакомь эту красотку с кем-нибудь из твоих богатых холостяков!» — советовали мы маме, когда она развешивала на веревках выстиранные вещи, которые раскачивались на ветру, точно привидения. «Еще слишком рано, — отвечала мама. — Она должна потосковать по мужу».

На заработанные деньги мама купила новые тюлевые занавески и повесила их в комнате, окна которой выходили на улицу. Купила новый дверной молоточек вместо старого, проржавевшего насквозь. Коврик, который постелила на крыльце. Мало-помалу наш дом обрастал вещами. Один из маминых клиентов подарил ей несколько тарелок и пальто из верблюжьей шерсти, которое выглядело совершенно неношеным. Кто-то еще — два серебряных подсвечника, мама на следующий день отнесла их в ломбард. Из Армии спасения она принесла нам одежду и постельное белье. С этого дня мы начали спать поодиночке: мама в спальне, где раньше спала с отцом, а мы наверху, в своих прежних комнатах.

Телеграмма пришла в декабре, туманным серым утром.

«Выезжаю из Санта-Фе в пятницу. Буду дома в воскресенье. С любовью, папа».

Несколько следующих дней мы только и делали, что ждали, когда пройдет время. Ходили в школу. Возвращались домой. То и дело смотрели на часы.

«Сейчас он, наверное, проезжает Альбукерке или Флагстаф. Наверное, он уже проехал Мохаве…»

Мама убирала и готовила не покладая рук. С телеграммой она не расставалась, носила ее в кармане, куда бы ни шла — на работу, на почту, в магазин. Иногда, сидя за столом вместе с нами, мама доставала телеграмму и внимательно ее разглядывала, словно желая удостовериться, что слова не исчезли и не изменили своего смысла.

— Вдруг это неправда? — спрашивала нас мама. — Вдруг телеграмму доставили нам по ошибке? Может, ее отправил какой-нибудь шутник, решивший, что это очень остроумный розыгрыш?

«Нет, нет, — говорили мы. — Никаких шуток. Никаких розыгрышей. Отец и правда возвращается».

В воскресенье, ближе к сумеркам, поезд, на котором приехал отец, остановился у платформы. Шел мелкий дождь, по грязным стеклам вагона сползали брызги, и мы могли рассмотреть лишь темные силуэты, которые двигались внутри. Внезапно дождь прекратился, и из последнего вагона вышел маленький сутулый человек с потрепанным картонным чемоданом в руке. Его лицо избороздили морщины. Голова была совершенно лысая. На нем был поношенный, измятый костюм. Двигался он медленно и осторожно, опираясь на трость, которой прежде никогда не пользовался. Хотя мы ждали момента, когда отец вернется, больше четырех лет, теперь, когда он стоял перед нами, мы не знали, как себя вести. Не знали, что думать. Мы не бросились к нему со всех ног. Не замахали руками и не закричали во весь голос: «Мы здесь!» И когда мама мягко, но настойчиво подтолкнула нас к нему и прошептала: «Идите же», мы продолжали стоять, глядя на носки своих туфель. Потому что человек, стоявший перед нами, не был нашим отцом. Это был кто-то другой, чужак, которого прислали нам вместо отца.

— Это не он, — прошептали мы маме. — Это не он.

Но мама, казалось, нас не слышала.

Он поставил чемодан и посмотрел на нее.

— Это ты… — выдохнула она.

— Кто же еще.

Потом он опустился на колени, сгреб нас в охапку и прижал к себе. Он повторял наши имена, но мы все равно не могли поверить, что этот человек — наш отец.

Наш отец, тот отец, которого мы помнили, отец, которого видели во сне почти каждую ночь, был красивым и сильным. Он высоко держал голову, двигался быстро и уверенно. Любил рисовать. Петь. Смеяться. Человеку, который вышел из поезда, на вид было куда больше, чем пятьдесят шесть лет. Он утратил остатки волос и носил неестественно белые зубные протезы. Обнимая его, мы ощущали под одеждой его ребра. Он не рисовал и не пел, и его дрожащий слабый голос совершенно не подходил для пения. Он не читал нам вслух. Воскресными вечерами, когда мы изнывали от скуки и не знали, чем себя занять, не устраивал на стене представлений театра теней, переплетая пальцы самым причудливым образом. Он не клеил нам змеев и не делал ходули.

Разумеется, мама объяснила, что мы уже слишком большие, чтобы ходить на ходулях. Слишком большие, чтобы читать нам вслух. И слишком большие, чтобы устраивать для нас представления театра теней.

Да-да, подхватывали мы, мы слишком большие для того, чтобы смеяться.

Он ничего не рассказал нам о том, как провел все эти годы. Не обмолвился ни словом. Никогда не говорил о политике, о своем аресте и о том, как потерял зубы. Никогда не вспоминал, как проходило слушание его дела в комиссии по контролю над подданными враждебных государств. Даже не рассказал, в чем его обвиняли. В саботаже? В выдаче стратегических сведений? В заговоре с целью свержения правительства? И был ли он хоть в чем-то виноват? Или совершенно невиновен? (Был ли он вообще, вот в чем вопрос.) Ничего этого мы не знали. И не спрашивали. Все, что мы хотели, вернувшись в свой прежний мир, — забыть прошлое.

Вначале он медленно переходил из комнаты в комнату, брал в руки то одну, то другую вещь, с недоумением смотрел на нее и ставил на место.

— Все стало другим, — шептал он себе под нос.

После обеда он лежал на диване, но, стоило ему погрузиться в дремоту, тут же просыпался, вздрагивал и оглядывался по сторонам, словно не понимая, где находится. Он садился, звал нас, и мы послушно подходили.

— Что с тобой? — спрашивали мы. — Что случилось?

Просто ему захотелось нас увидеть, отвечал он. Захотелось посмотреть на наши лица. Иначе ему не понять, спит он или бодрствует. В поезде, рассказал он нам позднее, он постоянно дремал и ему снилось, что он проспал свою остановку.

Изо дня в день он носил одни и те же мешковатые брюки. Он был убежден, что за домом следят. Неохотно пользовался телефоном («Все телефоны прослушиваются») и старался не есть в общественных местах. Никогда ни с кем не заговаривал первым. «Зачем искать неприятностей на свою голову?» Все вокруг вызывали у него подозрение: мальчик, продававший газеты, бродячий торговец, пожилая леди, которая махала нам рукой, когда мы проходили мимо ее дома. «Каждый из этих людей, — постоянно твердил он, — может быть информатором».

«Они нас не любят. И с этим ничего не поделаешь».

«Никогда не говорите больше, чем нужно».

«Помните, друзей у вас нет и быть не может».

Любая мелочь — лай соседской собаки, карандаш, оказавшийся не на своем месте, какая-нибудь непредвиденная задержка — приводила его в ярость. Однажды, после того как ему долго пришлось ждать своей очереди в банке, он устроил настоящий скандал.

— Я не собираюсь потерять здесь весь день! — кричал он и стучал тростью об пол.

Мы отвернулись, делая вид, что не имеем к нему никакого отношения. Никто из тех, кто стоял в очереди, не сказал ни слова.

— Вы что, не видите, что им на все наплевать? — заорал он, когда мы бросились к выходу.

Не останавливаясь, мы закрыли уши руками.

Он так и не устроился на работу. Компания, в которой он служил перед войной, прекратила свое существование вскоре после налета на Пёрл-Харбор, так что возвращаться ему было некуда. В другое место его бы не приняли; никому не нужен был пожилой человек слабого здоровья, только что вернувшийся из лагеря для неблагонадежных иностранцев. Целые дни он проводил дома, читая газеты с помощью лупы и делая какие-то записи в маленьком синем блокноте. Иногда выходил в сад и поливал траву на лужайке или подметал крыльцо. Днем, когда мы возвращались из школы, готовил нам перекусить: крекеры и сок, или тарелка яблок, аккуратно очищенных и нарезанных.

Он всегда радовался, когда мы приходили домой.

— Расскажите, что у вас новенького, — просил он, едва мы переступали порог.

Мы сидели рядом с ним в кухне и рассказывали о школе. О погоде. О соседях. Обо всем, о чем говорили до войны. И ни о чем другом. Он наклонялся вперед и, казалось, внимательно слушал. Но что бы мы ни рассказывали («Во время диктанта в ухо мисс Кэмбелл залетел мотылек. Дональд Харцбекер отстранен от полетов до конца жизни»), его реакция всегда была одинаковой.

— Неужели? — спрашивал он.

И, судя по всему, думал о чем-то другом.

Может быть, о маме. Скучал по ней и надеялся, что сегодня она придет с работы пораньше. Может, представлял, как в этот самый момент она отмывает унитаз в чужом доме и видит свое отражение в его блестящей поверхности. А может, вспоминал обещание, которое дал ей вскоре после женитьбы. «Тебе никогда не придется работать», — сказал он тогда. Наверное, теперь он чувствовал угрызения совести за то, что не сумел это обещание выполнить. Может, он думал о том, что на ногах у мамы выступили синие вены, руки стали красными и шершавыми, и каждый вечер, поднимаясь по ступенькам крыльца, она двигается медленнее, чем в прошлый раз. А может, он вообще не думал о ней. Не исключено, что его тревожила какая-нибудь новость, которую он узнал утром из газет («Африканские шейхи используют в качестве тюрбанов пеленки, полученные по ленд-лизу» или «Японский император отрицает собственную божественность»), и он уже не мог воспринимать никаких других новостей.

Трели птиц становились громче и настойчивее, солнечные лучи разгоняли утреннюю прохладу. Мама вставала рано утром, готовила нам завтрак, потом повязывала голову белым шарфом и шла на автобусную остановку. Она больше не пользовалась помадой, носила бесформенное черное платье и туфли без каблуков. В ее коричневой хозяйственной сумке лежали щетки и тряпки. «Без всего этого мне не обойтись», — повторяла она. Всегда торопилась и никогда не жаловалась.

— Ведите себя хорошо, — говорила она, обернувшись к нам от дверей.

Каждое утро, просыпаясь, мама вспоминала, что ей есть куда идти, и это было для нее большим облегчением, как она призналась нам много лет спустя.

Дни становились длиннее, а отец все реже выходил из своей комнаты и все больше времени проводил в одиночестве. Он бросил читать газеты. Больше не слушал с нами по радио передачу «Доктор IQ».

— В голове у меня и так стоит постоянный шум, — объяснял он.

Почерк, которым он заполнял страницы своего блокнота, становился все мельче и неразборчивее, и наконец он перестал писать. Подойдя к дверям его комнаты, мы всякий раз видели, что он сидит на краешке кровати, сложив руки на коленях, и смотрит в окно, словно чего-то ожидая. Иногда он надевал пальто, будто куда-то собирался, но не мог заставить себя дойти до дверей.

Время от времени мы приносили ему шляпу и звали на прогулку, но он только улыбался и качал головой.

— Мне за вами не угнаться.

Вечером он укладывался спать рано, часов в семь, сразу после ужина. «Хочется, чтобы этот день поскорее закончился». Но спал беспокойно и часто видел один и тот же сон: прошло уже пять минут после комендантского часа, а он еще не вернулся за проволочную изгородь и что-то мешает ему это сделать. Всякий раз он просыпался с криком.

— Я опоздал!

— Ты дома, — успокаивала его мама. — Все хорошо. Тебе больше некуда спешить.

Первые признаки наступающей весны: тепло, набухшие почки, отсутствие длинных списков погибших. Все матери вернулись в свои кухни. Все отцы — те, кто остался в живых, — домой, и им больше не угрожала опасность. Солнце сияло на небе. Пока оно еще не поднималось слишком высоко. Постепенно жизнь вошла в прежнюю колею. Мы снова разговаривали с людьми. На улицах. В парке. На школьном дворе. Кое-кто начал с нами здороваться. Не все. Только некоторые.

Поначалу мы делали вид, что не слышим, но быстро сдались. Мы поворачивались, кивали, улыбались и продолжали свой путь.

Как всегда, две недели в апреле магнолии стояли, покрытые огромными белыми цветами. На ярко-голубом небе не было ни облачка. В садах зацвели нарциссы, мята и лиловые гиацинты. Каждый вечер, в сумерках, мы выходили во двор и слушали, как на деревьях переговариваются скворцы. По ночам мы спали с открытыми окнами, и сквозь сон слышали голоса, смех и неумолчный шелест листьев. Проснувшись утром, мы не сразу вспоминали, что какое-то время нас здесь не было.

В мае, когда стало по-настоящему жарко и повсюду распустились розы, мы бродили по улицам, заглядывали в чужие сады и искали розовый куст, который мама посадила перед нашим домом. Поначалу мы видели его везде — перед домом Джилроев, перед домом Майеров, среди рододендронов в ухоженном саду двух мисс О'Греди, которые получили медаль на конкурсе садоводов. Но при ближайшем рассмотрении выяснялось, что ни один из этих кустов не похож на наш. Они были слишком большими или слишком маленькими, лепестки роз — слишком светлыми или слишком темными. Через какое-то время мы бросили поиски и занялись другими делами. Но всегда верили, что где-то, в саду позади чужого дома, красуется наш куст, сплошь усыпанный чудесными красными розами.

ПРИЗНАНИЕ

Все, что вы слышали, правда. В ночь, когда меня увели из дома, на мне были домашний халат и шлепанцы. Меня привезли в полицейское управление, чтобы задать несколько вопросов. «Вам лучше рассказать обо всем откровенно», — предупредили меня. Я оказался в маленькой комнате с голыми стенами. Окон не было. Яркий свет бил в глаза. Свет горел здесь и днем и ночью. У меня замерзли ноги. Я страшно устал. Меня мучила жажда. Я был испуган. Что мне оставалось делать? Я сказал то, что они хотели услышать.

Будь по-вашему, сказал я. Запираться бесполезно. Я во всем признаюсь. Вы совершенно правы. Вы всегда правы. Все это сделал я. Я отравлял ваши резервуары с питьевой водой. Поливал ваши продукты инсектицидами. Горох и картофель, которые я отправлял на продажу, были начинены мышьяком. Я подкладывал динамит под ваши железнодорожные пути. Поджигал ваши нефтяные станции. Устанавливал мины на входе в ваши гавани. Я сообщал врагу, где расположены ваши аэродромы. Где находятся ваши верфи. Шпионил за соседями. Шпионил за вами — вы встаете в шесть, на завтрак обычно едите яичницу с беконом, любите бейсбол, пьете кофе со сливками, ваш любимый цвет — синий. Когда вы отсутствовали, я пробирался в ваш дом и совращал вашу жену. «Не торопись так, — шептала она, — подожди, сейчас, сейчас». Я прикасался к вашим дочерям — они улыбались во сне. Я задушил вашего сына — он даже не сопротивлялся. Я украл у вас последний пакет сахара. Отхлебнул из бутылки вашего любимого бренди. Я вытащил несколько гвоздей из вашей изгороди и послал их врагам, чтобы они расплавили их и отлили из них пули. А еще я отправил врагам карты ваших военных объектов. «Здесь находится авиационный завод, где собирают „боинги“. Здесь — нефтеочистительная станция. Крестиком на карте обозначено место, где делают камуфляжные сети». Я отправил врагам сделанные с воздуха фотографии ваших портовых городов. По рации я связывался с вражескими подводными лодками и сообщал, где находятся ваши военные суда. Я высовывался из чердачного окна своего дома и при помощи красного бумажного фонаря подавал сигналы вражеским самолетам. «Сюда, сюда!» Я оставлял свет включенным во время затемнения. Выходил во двор и запускал сигнальные ракеты, чтобы враг знал, куда лететь. «Бросайте бомбу туда, где я стою!» На своих полях я выкладывал из срезанной ботвы огромные стрелы, которые указывали врагу цель. «Там впереди военно-воздушная база!» Я передал всю информацию о вас. «Высокий красивый мужчина. Большие глаза. Прямой нос. Широкие плечи. Безупречные зубы. Обаятельная улыбка. Крепкое рукопожатие. Хороший семьянин. Член клубов „Элкс“, „Кивание“ и „Ротари“, а также местной торгово-промышленной палаты. Каждую субботу подстригает лужайку перед домом, каждое воскресенье ходит в церковь. Своевременно оплачивает счета. Время от времени позволяет себе провести вечер в баре с друзьями. Жена — домохозяйка, присматривает за детьми». Я выдал врагу ваши страшные тайны. «Порой проявляет рассеянность. Иногда забывает выносить по утрам мусор. Частенько говорит с набитым ртом».

Кто я? Вы знаете, кто я. Или вам кажется, что вы это знаете. Я продавец, у которого вы покупаете цветы. Владелец бакалейного магазина. Портье в отеле. Официант в ресторане. Я стою за прилавком в галантерейном магазине на углу Элм-стрит. Чищу ваши ботинки. Я преподаватель дзюдо. Я буддийский священник. А может быть, синтоистский. Я преподобный Иошимото. «Рад быр порзнакмиця». Я генеральный менеджер на заводе «Мицубиси». Или мойщик посуды в ресторане «Золотая пагода». Или швейцар в отеле «Клармон». Я владелец прачечной. Или питомника фруктовых деревьев. Или ранчо. Или фермы. Я рыбак. Или сборщик груш. Персиков. Клубники. Картофеля. Я развожу устриц. Я работаю на консервном заводе. Я забиваю кур. «С первого взгляда могу выбрать здорового молодого петушка!» Я тот улыбчивый толстяк в соломенной шляпе, что продает фрукты на вашей улице. Я президент общества «Цветущая вишня». Я секретарь ассоциации «Хайку». Я почетный член клуба «Банзай». Я один из тех, кого вы называете япошками. Один из тех, кого вы называете желтопузыми. Один из тех, кого вы называете косыми. Один из тех, кого вы называете узкоглазыми. Один из тех, кого вы называете макаками. Наши лица кажутся вам похожими до неразличимости. Вы видите нас повсюду и представляете, что мы захватили ваш город. Ночью, прежде чем лечь спать, вы заглядываете под кровать и проверяете, не притаился ли там кто-нибудь из нас. «Просто на всякий случай», — говорите вы. По ночам вам снятся кошмары, в которых мы стройными рядами маршируем по Главной улице. Кошмары, в которых мы разбиваем свой лагерь на вашей аккуратно подстриженной лужайке. Наши самые мучительные страхи связаны с нами. Вы помните, что мы натворили в Маньчжурии. Вы помните Нанкин. Вы никогда не забудете Пёрл-Харбор.

Я косоглазый снайпер, сидящий на дереве в вашем саду.

Я диверсант, притаившийся в зарослях.

Я чужестранец, бродящий у ваших ворот.

Я предатель, проникший в ваш дом.

Я ваш слуга.

Я ваш повар.

Я ваш садовник.

Я тихо жил здесь, рядом с вами, и в течение многих лет терпеливо ждал, когда Тоджо[17] подаст мне сигнал к действию.

Так что вы должны меня арестовать. Арестовать моих детей. Арестовать мою жену. Заморозить мои счета. Конфисковать мой урожай. Обыскать мой офис. Обыскать мой дом. Ликвидировать мою страховку. Продать с аукциона все мое имущество. Присвоить мне порядковый номер. Сообщить мне, в чем состоит мое преступление. «Слишком низкорослый, слишком желтокожий, слишком уродливый, слишком гордый». Зафиксируйте все в протоколе — «нервничает во время разговора, смеется в неподходящий момент, вообще не смеется», и я подпишу его в указанном месте. «До крайности неблагонадежен и представляет несомненную опасность». А если когда-нибудь вас спросят, что еще я хотел сказать, будьте любезны, передайте всем:

Я очень сожалею.

Вот и все. Больше мне нечего сообщить. Теперь я могу идти?

БЛАГОДАРНОСТИ

Я чрезвычайно признательна Николь Араджи за проявленное терпение и Джордан Павлин за ее редакторскую проницательность и чуткость. Благодарю также Морин Ховард за поддержку и уверенность, которую она в меня вселила.

ИСТОЧНИКИ

Джулия Оцука выражает глубокую признательность авторам следующих трудов, оказавших ей существенную помощь в написании этой книги: «Великое предательство. Переселение американских японцев во время Второй мировой войны» Одри Джирднер и Энн Лофтис, «Изгородь, отделяющая от свободы. Американские японцы и Вторая мировая война» Элен Ливайн, «Гражданин 13660» Мине Окубо, «Драгоценность в пустыне. Интернирование американских японцев в Топаз» Сандры С. Тейлор, «Изгнание в пустыню. Выселение семей американских японцев» Есико Утиды.

Примечания

1

Английский перевод Библии, изданный в 1611 году, при короле Якове I. — Здесь и далее прим. перев.

2

Около 49 градусов по Цельсию.

3

Жители Оклахомы и Арканзаса, рабочие-мигранты.

4

Очень хорошо. Превосходно! Этого достаточно (ит.).

5

Помидоры, озеро Комо, площадь (ит.).

6

45 градусов по Цельсию.

7

Около 5,7 кг.

8

Около 37 градусов по Цельсию.

9

Тодзё Хиджи (1884–1948) — один из главных японских военных преступников. В 1940–1941 годах — военный министр, в 1941–1944 годах — премьер-министр и военный министр, Казнен по приговору Международного военного трибунала в Токио.

10

Имеется в виду «Hello» — «привет». У японцев нет буквы «л», и они заменяют ее буквой «р».

11

Доброе утро! Как вы? (исп.).

12

Иссеи (Issei) — иммигранты в США из Японии до Второй мировой войны.

13

Нисеи (Nisei — букв, «второе поколение») — американцы японского происхождения («третье поколение» — сансеи).

14

Национальный парк.

15

Выдающийся американский бейсболист.

16

43 градуса по Цельсию.

17

Презрительное прозвище японского солдата.

Content

Джулия Оцука
БУДДА НА ЧЕРДАКЕ
СБОРНИК

БУДДА НА ЧЕРДАКЕ

ПРИЕЗЖАЙТЕ, ЯПОНКИ!

ПЕРВАЯ НОЧЬ

БЕЛЫЕ

РОДЫ

ДЕТИ

ИЗМЕННИКИ

ПОСЛЕДНИЙ ДЕНЬ

ИСЧЕЗНОВЕНИЕ

БЛАГОДАРНОСТИ

КОГДА ИМПЕРАТОР БЫЛ БОГОМ

ПРИКАЗ ОБ ЭВАКУАЦИИ № 19

ПОЕЗД

КОГДА ИМПЕРАТОР БЫЛ БОГОМ

ВОЗВРАЩЕНИЕ

ПРИЗНАНИЕ

БЛАГОДАРНОСТИ

ИСТОЧНИКИ

Примечания