Евгений Доминикович Будинас

Перловый суп

О книге

Написать книжку «Перловый суп» Будинас мечтал всегда. Как только мы познакомились, он сразу же сообщил об этом мне, тогда 17-летней девушке. Увидев мое недоумение, пояснил: «Мой редактор всегда говорил: «Будинас! Из одних перлов может быть только перловый суп». Я поверила в то, что такая книга рано или поздно появится. Перлами восхищал и удивлял Женя друзей, знакомых, попутчиков. Он был прекрасным рассказчиком. Энергия, которую он вкладывал в истории, завораживала.

Но писались перлы медленно. Это и понятно. Чтобы маленькая песчинка превратилась в жемчужину, нужно время. А чтобы из этих жемчужин соткать единое целое — нужна вся жизнь. К сожалению, жизни оказалось мало. Больше «перлов» было рассказано, чем записано, Одни так и остались необработанными песчинками. Другие стали жемчужинами.

Тема «перловый суп» прошла лейтмотивом через всю мою жизнь. Не знаю, кто больше хотел увидеть эту книгу, я или он. Он говорил, что робеет перед высокой планкой. Нужно иметь смелость, чтобы назвать свое творчество «перлами». Тут и вызов, и самоирония, и мечта.

Мечту захотелось осуществить. Так появилась эта книга. Большое количество перлов нашлось в архивах Будинаса — бесчисленные блокнотные заметки, диктофонные записи, черновики. Их собрала и отредактировала дочь Елена, которая не только сама научилась писать, но и отлично понимает и чувствует стиль Будинаса, его подход к написанию и редактуре. Не все перлы, по ряду причин, смогли войти в эту книгу. Пусть они ждут своего часа!

А друзья дополнили книгу своими историями, связанными с Будинасом. Они, кстати, объясняют, почему времени на «перлы» не хватило. Было слишком много всего: и Сибирь, и комсомольские стройки, и Агентство печати и новости (АПН), и журнал «Дружба народов», и издательство «Полифакт», и литературный проект «Итоги века», и музей «Дудутки», наконец...

Будинас обожал спектакль «Взрослая дочь молодого человека» Анатолия Васильева о сверстниках, вдохнувших глоток свободы 1960-х годов. Больше всего любил реплику-обращение к главному герою: «Да, Бэмс, это жизнь!». Именно так мне хочется представить эту книгу друзьям, родным, просто читателям — это жизнь.

Валерия Клицунова-Будинас

От автора

Едва начав в журналистике, я много ездил. Почти все, мною сочиненное тогда, было результатом командировок, в которых я старательнейшим образом все записывал, боясь потом что-нибудь перепутать и переврать.

И совершенно напрасно. Все равно я перепутывал и перевирал. И был в этом вовсе не оригинален.

Как-то в редакции нам с приятелем поручили подготовить доклад о качестве корреспонденции. Мы не поленились взять сотню опубликованных в газете материалов и разослали их «героям» с сопроводительными письмами, в которых просили указать на имеющиеся ошибки и неточности.

Каково же было наше удивление, когда оказалось, что ошибки и неточности обнаружились во всех ста материалах без исключения. Но дело даже не в этом.

Возвращаясь из командировки, все мы любили рассказывать друзьям о поездке, охотно делясь впечатлениями. Разумеется, при этом не пользовались никакими записями. То, что рассказывали, бывало всегда интереснее, чем то, что мы потом писали.

Очень часто мы писали вообще о другом, иногда привирали, а то и попросту врали, импровизируя, да еще мучились, чтобы как-то состыковать вранье с собственными записями.

Писать по блокноту было обременительно. Приходилось то и дело отвлекаться, отыскивать нужные заметки. Это сбивало с мысли и безумно тормозило работу.

Позже я научился писать все подряд, не заботясь о цифрах, фактах, фамилиях, а руководствуясь только впечатлениями и эмоциями. Получалось живее, выпуклее, ближе к устным рассказам. Потом оставалось только просмотреть блокнот и внести в готовый текст поправки,

Потом я перестал делать и это: наконец-то осознал, что пишу не ведомости и отчеты, где важны каждая цифра и буква. Для меня гораздо главнее мысль, впечатление, образ.

И, в результате, я вовсе перестал записывать. Писать стал только о том, что хотелось бы рассказать друзьям. Нисколько не заботясь о фактической точности своих рассказов, я заботился лишь о достоверности того, о чем повествовал.

Как вспомнилось, как выстроилось в памяти, как окрасилось, как стало явлением жизни. И сто раз перепроверять это в блокноте без толку.

— А цифры? — спросит скептик.

— Кто их воспринимает, даже читая?

Два журналиста в своей обличительной книжке с нелепым названием, обвиняя президента в краже, ошиблись ровно в тысячу раз, доведя свое обвинение до абсурда. Это не было замечено никем, даже идеологами, которым предоставлялась такая великолепная возможность припаять авторам и предвзятость, и шулерство, и некомпетентность.

Никто не заметил, потому что на цифры не смотрят, и никому они ни о чем не говорят.

Лев Тимофеев, мой строгий учитель, как-то позвонил, прочтя мой очерк в «Дружбе народов»:

— Женя, твой материал читали несколько редакторов, корректоры, цензоры, герои, друзья, хоть кто-нибудь обратил внимание на то, что с цифрой ты ошибся на порядок? Сам ты это увидел? Зачем ты привел эту цифру?

Я ответил, что гармония поверяет алгебру, а не наоборот.

Часть 1. Сибирь

Острый

Окончив московский геологоразведочный институт, будучи, как отличник, рекомендованным в аспирантуру, Гриша Острый, тем не менее, поехал в Нефтеюганск, и сразу же был назначен начальником экспедиции.

— Какие были времена! Какие люди! — вспоминал Гриша. — Иду я как-то по тайге, везу двое саней. На одних санях лежит мешок с деньгами, с нашей зарплатой, а на других — два ящика с водкой. Тут выходят из тайги два странника с карабинами. И я понимаю, что со своим наганом против них не потяну. А они подходят, просят две бутылки водки и, расплатившись, скрываются из виду. Я дыхание перевел и двинулся дальше. На вторые сутки они меня догоняют и говорят:

— Друг, продай еще две.

Благодаря Грише Острому я узнал многое об истории сибирской нефти. У меня даже в зачетке студента Минского радиотехнического института его рукой вписана строка: «Ликбез по сибирской нефти — «хорошо».

Салманов

Гриша Острый познакомил меня с Салмановым — человеком, открывшим нефть в Устьбалыке в 1961 году, после пятнадцати лет безрезультатных изысканий. Было даже принято постановление ЦК КПСС и Совета министров СССР о прекращении поисков нефти в Западной Сибири, той самой нефти, которая до сих пор кормит всю Россию,

Салманов ослушался, все постановления проигнорировал. До этого он был высокооплачиваемым башкирским буровиком, и у него было достаточно накопленных денег, чтобы продолжать работы, выплачивая зарплату геологам из своих сбережений. Когда геологи узнали об этом, то часть из них уехала, а часть все же осталась, но они уже бурили вскладчину, отказавшись делать это только за средства Салманова. Особенность разработки была в том, что место здесь было глубже, чем где бы-то ни было в мире, до сих пор никто не пытался искать нефть на глубине двух с половиной, а то и трех тысяч метров. Но Салманов чувствовал ее и не отступал.

Когда забил первый фонтан нефти, люди радостно бросились к нему, обливались нефтью, пили ее. И тогда Салманов дал телеграмму в тридцать два адреса такого содержания; «В Устьбалыке фонтан нефти. Дебет триста тонн в сутки. Вам это понятно!!!??? Салманов».

Эта телеграмма была направлена и Хрущеву, и президенту академии наук, в ЦК КПСС и Совет министров, в различные институты и так далее. Салманов стал Героем Социалистического Труда, а потом и лауреатом Ленинской премии, и даже кандидатом наук. Ему пришлось сдавать кандидатский минимум для защиты диссертации. Но так как он башкир, и по-русски знал всего два десятка слов, то английский для него был совсем непостижим. Поэтому английский пошел за него сдавать Гриша Острый. И ему поставили отлично. Гриша, побоявшись разоблачения в будущем, скромно сказал:

— Вы извините, пожалуйста, может, не надо отлично, а достаточно удовлетворительно, потому что я не чувствую в себе такой уверенности.

На что председатель комиссии ему ответил:

— Григорий Борисович, как же мы вам можем поставить удовлетворительно, если такой человек как сам Салманов стоит в коридоре и переживает за вас?

ВПШ

Однажды мы с агитбригадой оказались в Ханты-Мансийске. Мороз минус пятьдесят пять, и мы безнадежно застряли, потому что в такую погоду никакие самолеты не летают.

Пятьдесят пять градусов мороза — это температура, при которой на ботинках лопается кожа, а у подъемных кранов ломаются стрелы, плюнешь — падает ледышка. По этому поводу все шутили, что в туалет никогда нельзя ходить одному: летом нужно, чтобы приятель веткой отгонял рой комаров, а зимой — чтобы молоточком струйку отбивал.

Торчим в гостинице. Вдруг раздается грохот и в комнату вваливается Салманов, а с ним его парторг Санаров. Причем Санаров держит перед собой на предплечьях полные бутылки, как вязанку дров, и предлагает ехать к нему в экспедицию в Горноправдинск, с концертом. Я говорю, что ведь нелетная погода.

— Салманов сказал «летим», значит, будет погода!

Лететь-то далеко, но нас волновало еще и то, будут ли люди на концерте. Одно дело Ханты-Мансийск или Салехард, а тут какой-то Горноправдинск... Салманов уверил нас, что все его шестьсот человек будут присутствовать.

Договорившись, мы опорожнили все бутылки.

Я никогда не забуду, как Салманов плакал, когда мы запели песню:

Иду и размышляю не спеша,

То ли стать мне президентом США,

То ли взять окончить школу ВПШ...

Салманов, ничего не понимая в других словах, в этот момент и прослезился, так как «ВПШ» ему было знакомо — он окончил-таки высшую партийную школу.

Дисциплина

Назавтра в шесть утра мы должны были быть в аэропорту.

В пять часов парторг Санаров растолкал нас и предупредил, что мы даже себе не представляем, что будет, если мы опоздаем.

А что будет? А сами посудите: Салманов в экспедиции, у него там шестьсот человек. Без пятнадцати восемь утра каждого дня он выходит к воротам, становится спиной к входящим. Все вынуждены обойти Салманова, обернуться и поздороваться. Ровно в восемь он разворачивается. Кого видит за воротами — выговор, у кого уже есть — строгий выговор, а если есть строгий, то больше не работаешь, до свидания. И поэтому опаздывать нельзя!

Наш автобус внесся прямо на летное поле без пяти минут шесть, без двадцати секунд шесть мы все были в самолете, и ровно в шесть поднялся на борт Салманов, дверь захлопнулась, и вертолет МИ-6 взлетел, несмотря на 55-градусный мороз.

Салманов спросил:

— Тайгу видели?

Конечно же, не видели. Нас всех привязали, и в вертолете открыли люк. Мы медленно и на маленькой высоте летели над тайгой, открыв рты, восторгались необыкновенной природой. Это было неповторимое, захватывающее, эксклюзивное зрелище!

И вот мы прилетели. Салманов стоял в дверях актового зала, как при входе в экспедицию, и считал всех приходящих. Когда он произнес «пятьсот девяносто девять», то вопросительно посмотрел на Санарова, а тот улыбнулся и, показывая на него самого, досчитал — шестьсот.

Застолье

Когда мы давали концерт, зал был полон, мы даже сначала не могли в него попасть, и нас на руках, вместе с аппаратурой, передали на сцену. Концерт продолжался шесть с половиной часов, а после концерта нас ждал ужин.

Мы были совершенно потрясены! Я был сбит с толку. Меня с детства приучили продукты съедать в своё время. И хлеб я ел всегда черствый, потому что, по логике моей мамы, сначала нужно съесть черствый хлеб. Но за это время и свежий хлеб становился черствым! А тут мы увидели шикарный стол со свежими ананасами, виноградом, помидорами, яблоками, огурцами...

Мы садимся за стол. Нас тринадцать и тринадцать представителей Салманова. Причем садимся так: Салманов, напротив него я, Санаров, напротив него мой комиссар Сергей Мороз, и так далее. На столе стоит двадцать шесть бутылок коньяка, по бутылке напротив каждого. Встает Салманов, произносит тост, я произношу ответный, затем Санаров, а Мороз в ответ... Аленка Попова говорила последней, но ее уже никто не слышал. В этот момент кончился коньяк, двадцать шесть пустых бутылок убрали и поставили двадцать шесть новых. Больше я ничего не помню.

Проснулся я от дикого крика нашего гитариста Женьки Коновалова, который вопел:

— Следы! Следы!

При всей шикарности гостиницы, туалет стоял во дворе. В это время на улице было пятьдесят пять градусов мороза, Женька Коновалов, проснувшись утром, оделся и пошел в туалет. И увидел следы босого человека, ведущие от гостиницы до туалета и обратно. Вбежав в гостиницу, Женька кричал от ужаса. Мы быстро выяснили, чьи это были следы, так как только один из нас спал мертвым сном — Вовка Блохин. И у него были абсолютно черные пятки.

В это утро Салманов отдал распоряжение Санарову немедленно закупить холодильник с морозильной камерой, вырубить кусок льда с отпечатком ноги Елохина, и поместить в морозильную камеру на вечное хранение, в память о подвиге минских студентов.

Мандриченко

Я никогда не забуду, как познакомился с Толей Мандриченко, начальником, как тогда говорили, Светлостроя, чемпионом Украины по боксу, закончившим два института -строительный и физико-технический.

Летом я приехал в Тюмень в командировку, в газету «Тюменский комсомолец». Первый секретарь обкома комсомола Виктор Шмаль предложил проехать по всей области, посмотреть своими глазами, что происходит. Я согласился.

Меня поселили в гостиницу. В номере, помимо меня, проживало еще человек двенадцать — журналистов-жлобов из Киева, которые с самого начала на меня косились не по-доброму.

У Шмаля появилась идея познакомить меня с Мандриченко. Для этого он отправил его ночевать ко мне в номер. Среди ночи раздался стук в дверь, а киевляне не открывают, да еще и комментируют, что не собираются открывать. Потом из-за двери послышалось:

— Это я, Мандриченко!

Его все знали, но открывать так и не захотели. Тогда я вскочил, чтобы открыть, но они возмутились, чего, мол, я вскакиваю, кто я тут такой. Я ответил:

— Неважно, кто я. Но там— точно Мандриченко. И я открою!

И открыл. После приветствия Толя произнес:

— Сейчас я их буду выбрасывать по одному.

И действительно всех по очереди вышвырнул в коридор. Назавтра с утра они уже сидели в обкоме комсомола и катали жалобу. А я поехал к Мандриченко писать материал и завис в Светлом на полтора года.

Светлые идеи

Жизнь в Светлом мы начали с того, что зимой привезли в тайгу рояль, поставили, и вокруг него стали строить город.

Первым объектом было кафе «Комарик». В Сибири, кстати, ни одного кафе до этого не было. «Комариком» назвали потому, что на крыше здания кафе сделали вертолетную площадку, и когда вертолет садился, он был похож на огромного комара. Это кафе было построено вместо целого ряда подсобных сооружений, здесь было все — и столовая, и туалет, и кладовки. Таким образом, мы даже сэкономили выделенные на строительство деньги,

У нас все держалось на остроумных идеях. Чего стоили незамерзающие тротуары! Мы придумали класть теплотрассы на глубине шестьдесят сантиметров, утепляя трубы мхом. После расчетов увеличили вдвое давление в трубах. Вода не успевала остыть, но все же утечка тепла была. В результате бетонные плиты, которые клались сверху, подогревались, и снег не только таял, но и высыхал. И всю зиму у нас были сухие тротуары, о чем писали все союзные газеты.

Сибирская школа

«Самодельная» школа давалась нам тяжело. Учебники для нее я получил, когда приехал на комсомольскую конференцию в тюменский пединститут, и мне предоставили слово. Я рассказал про наше житье-бытье, а закончил выступление так: мол, болтать можно сколько угодно, а лучше сейчас всем встать, временно прекратить конференцию, разойтись по домам и общежитиям, и принести сюда все учебники, которые использовали, когда учились в школе и готовились к институту. Призыв прошел на ура, все проголосовали и разбежались.

Через два часа мы загрузили полный самолет учебников, у нас появились все необходимые комплекты. Все люди тогда жили в такой манере, помогая друг другу, понимая друг друга. И я имел право так смело выступить, потому что был уверен, что меня прикроет Шмаль.

Тогда я, несмотря на достаточно юный возраст, был единственным и последним в СССР комиссаром комсомольско-молодежного управления, у меня в кармане была соответствующая корочка. Я гордился тем, что продолжаю семейные традиции — мой папаша Доминик был первым революционным комиссаром Жемайтии.

Так как учителей в школе не хватало, я еще и преподавал математику и русскую литературу. А как я преподавал! Как я рассказывал про мнимые и комплексные числа!

Представьте: человек отработал на сорокаградусном морозе десять или двенадцать часов, после этого съел в кафе «Комарик» тарелку щей, потом пришел в теплый вагончик... А его расталкивают и силой отправляют по дороге мужества (так мы называли тропинку до школы). Люди приходили туда в полутьме. И должны были высидеть, потому что в нашем уставе было записано, что учатся все как один.

У нас жили все «оборвавшиеся из дому» — с одной стороны, доктора наук, а, с другой стороны, пацаны и девицы, начитавшиеся газет и удравшие от родителей. Полная социальная разруха, не было ни одной нормальной семьи, но все с любовницами. Однажды в «Огоньке» появился большой фоторепортаж, а на обложке поместили трогательное фото: вагончик, на его фоне стоят муж и жена, молодые строители, и, судя по комментарию, внимательно читают письмо из дома. Что может быть невиннее? Но две семьи из-за этого разрушились, были и скандалы, и разбирательства. Потому что на фотографии были чужие муж и жена, и никакого письма из дому они не могли читать. И вскоре из обоих домов пришли не письма, а телеграммы с требованием удовлетворить заявления о разводе.

В школу приходили сонные и замученные после работы ребята, а им нужно было читать математику. Помню, был такой Яша Резник— самый преданный и верный ученик, всегда сидел на первой парте и пожирал меня глазами, которые все равно закрывались. Я объяснял так:

— Мнимые и комплексные числа. А плюс Б. Вообразим на секунду, что у Яши есть три рубля, — это А. Но Яша должен мне три рубля. У меня тогда тоже есть три рубля, но они у меня не фактические, а мнимые, это буквой Б обозначается. Почему мнимые? Потому что они у меня есть, и их у меня нет, ведь Яша может мне отдать, а может и не отдать. Но мы же джентльмены, и поэтому переходим от мнимых чисел к комплексным. Однажды мы с Яшей встретимся и разберемся. Яша как честный и порядочный человек отдаст мне три рубля, и таким образом у меня станет реально три рубля. Я тоже как порядочный человек куплю за эти деньги бутылку. Мы выпьем эту бутылку. И вот результат: и Яша мне ничего не должен, и у меня ничего нет.

Все это я придумывал в процессе работы на уроках, весь курс математики я проводил в таком ключе. Легче было на уроках литературы, когда я читал своим ученикам любимого Маяковского,

Резник даже написал сочинение по Маяковскому, оно начиналось так: «Ленин — это не только поэма «Ленин», Ленин — это поэма хорошо».

Сибирский размах

С председателем Ханты-Мансийского исполкома Григорьевой я встретился, когда уже был корреспондентом журнала «Дружба народов».

Я сделал с ней интервью о выполнении пятилетнего плана и, как обычно, зачитывал вслух наброски своего материала.Вдруг Григорьева меня остановила в том месте, где рыбак Терешкин уже выполнил пятилетний план и заготовил двести тонн рыбы. Она поправила: мол, не двести, а двадцать тонн. Потом, подумав, согласилась, что двести тонн лучше звучит. Мы тут же взяли вертолет, наполнили его пустыми ящиками, и полетели к рыбаку Терешкину:

— Сейчас сделаем ему настоящий пятилетний план, — предложила Григорьева,

Прилетели. Тайга, заводи, болота, озера... У Терешкина плетеные загородки, в них рыба. Мы спрашиваем:

— Сколько тут у тебя? Будет тонн двести?

— Ну конечно, будет!

Огромным черпаком накладывали эту рыбу в ящики. Здесь он план мог выполнить хоть за весь колхоз, потому что жил один, вокруг не было вообще ни души, а рыбы полно. Но рыба-то золотая! Ее никто никогда у него не забирал — час полета на вертолете стоит столько, сколько полтонны этой рыбы. А мы тут на МИ-6, не только на самом большом, но и на самом дорогом вертолете в мире, прилетели забрать рыбку... Зато сразу, за один день выполнили пятилетний план, и рыбы на порядок больше поймали. Вот такой сибирский размах.

Особенности сибирского образа жизни отложились не только в памяти, а в сердце, духе, в отношении к окружающему миру.

На площади в Тюмени стояло два главка, один напротив другого. Один главк — газовщики, а другой — строители для газовщиков. Они настолько враждовали между собой, что между начальниками главков даже телефонной связи не было. Для того, чтобы друг другу позвонить, одному нужно было позвонить в Москву в «свое» министерство, и в министерстве с коммутатора звонили в другое министерство, и из того министерства выходили на этот главк.

Однажды главный инженер Игольников преподал мне один из величайших уроков производственных и личных отношений. При мне начальники двух главков встретились и начали «разборку». Они орали друг на друга, сыпались страшные угрозы, дело едва не закончилось дракой.

А вечером я с Иголышковым пошел в баню и сразу направился в парилку. Открыл дверь и в ужасе выскочил оттуда:

— Там этот... Твой враг...

Игольников заржал и говорит:

— Ну, так и что, что он мой враг? Мы с ним всегда паримся!

— Как паритесь? Вы же чуть до смертоубийства не дошли!

— Это на работе... Мы с ним люди одного уровня, а с кем я тут еще буду общаться? Мне с ним и поговорить есть о чем, и мы понимаем друг друга. Мы и семьями дружим.

От Игольникова я уезжал на машине. По дороге в аэропорт по радио услышал переговоры, что, оказывается, на самолет в Надым я уже не успеваю. Тут же стало известно, что мне еще нужно слетать за две тысячи километров в Тюмень. Я позвонил Игольникову и говорю:

— На самолет в Надым я опоздал, тогда давай я сейчас в Тюмень, а потом оттуда в Надым.

— Понял. Пошел!

Так он, оказывается, распорядился, что самолет вместо Надыма полетит две тысячи километров в Тюмень. И никаких других команд не требовалось, потому что радиоволна общая, и все всё слышат, поэтому любое произнесенное начальником слово служило командой.

Тогда никаких плановых рейсов не было, только спецрейсы. Люди всю зиму работали, копили деньги, а перед летом, так как на Севере нечего было делать, увольнялись и ехали в аэропорт. Но самолетов могло не быть день, два, три, четыре... Неделю.

Начинались пьянки. Через неделю пропивались все накопленные деньги. Приходилось возвращаться назад и снова устраиваться на работу, дожидаться следующей весны, чтобы уехать домой.

Демчук

В нашей комсомольской агитбригаде было тринадцать человек. И какой это был уровень! Женька Басов, например, играл на домбре, был лауреатом всемирного фестиваля молодежи и студентов. Он так исполнял классические произведения, что люди просто обалдевали.

Гитарист у нас тоже был непревзойденный — Миша Демчук. Когда я встречаю в какой-нибудь компании за столом гитариста, который на просьбу сыграть начинает настраивать гитару и все портит, я всегда вспоминаю Мишу Демчука. Вот он — настоящий профессионал, человек, слитый с задачей воедино. Я помню, как после трех бессонных ночей ожидания в аэропорту, мы вносимся на электрокаре на взлетное поле, и в ту же секунду выхватывается из чехла гитара, и раздается:

Так вот мое начало

Вот сверкающий бетон

И выгнутый на взлете самолет

И все подхватывают:

Судьба меня кидала,

Но и сам я не святой

И Демчук:

Я сам ее бросал на поворот...

Перед отъездом осенью, когда лагеря экспедиции снимаются, мы распили бутылку шампанского. Мишка Демчук поставил пустую бутылку на столб, отошел, взял ружье, вскинул его, выстрелил, разбил бутылку, откинул ружье и схватил гитару:

Потянуло, Потянуло

Холодком осенних листьев

И в тайге гремящий выстрел

Ранил птицу и меня.

Это была хорошо срежиссированная драма. Допев, Мишка повернулся ко мне, поднял правую руку, большой палец которой был опухшим, как груша. Когда он выстрелил, отдачей сломало ему палец. Сломанным пальцем он доиграл песню до конца, он не мог испортить номер. Это я называю профессионализмом высшей пробы. Это те самые актеры, которые умирают на сцене от инфаркта, это те люди, которые не настраивают гитару, если надо петь.

Полет

Наша агитбригада состояла из минских студентов. У нас, не поверите, не только был свой самолет, но еще и пилот был заместителем министра гражданской авиации, и стюардесса была комсоргом отряда стюардесс.

С полетами, кстати, связана одна история. Однажды я прошел в кабину к пилоту, и мне дали порулить. Но на автопилоте было не интересно. Каким-то чудом я упросил его отключить.

Это было потрясающее впечатление: я тяну штурвал, крылья загибаются, самолет поворачивает, опускается. Время пролетело как мгновение, а выяснилось, что мое маневрирование продолжалось около двадцати минут. Ребята со мной потом сутки не разговаривали, потому что в салоне блевали все. Оказывается, когда ты управляешь полетом, вестибулярный аппарат работает совершенно по-другому.

Баржа

Мы плаваем на барже во время разлива Оби. Это невероятное зрелище — Обь, у которой не видно берегов. Мы уходим на одну из дальних экспедиций, даем концерт, и после концерта приходится нарушить сухой закон. Особенно прикладываются капитан и механик-рулевой.

Наступает ночь, мы с Сашкой Дворецким и Сережей Морозом любуемся таежными берегами. И вдруг замечаем, что никого за штурвалом нет— и капитан, и рулевой в полной отключке. Баржа двигается сама по себе. Я беру на себя ответственность, встаю за штурвал. И каким-то невероятным образом мы добираемся до Нефтеюганска. Но следующая задача — причалить! В Нефтеюганске в это время города как такового не было, а вот порт был большой: при разливе все стало Обью — гигантской рекой, шириной в несколько десятков километров. Подплывая, мы видели только крыши машин, торчащие из-под воды.

Выбирая место для причала, мы слышали, как в «матюгальник» с берега неслось что-то в наш адрес, но внимания не обращали. Место выбрали между двух других барж, прицелились, я с команды «полный вперед» переключил на «полный назад», видел, как это делается. Но я не учел, что этот сигнал должен сначала поступить к механику, который лежит в полном отрубе, поэтому баржа как перла, так и прет вперед. И тогда Сашка Дворецкий совершил героический поступок: он метнулся на нос, схватил швартовый канат, и, прыгнув на баржу, мимо которой мы проходили, быстро и мастерски обмотал этот канат об кнехты. Раздался дикий скрежет, произошел рывок, канат значительно замедлил ход нашей баржи, но не остановил ее, потому что второй конец каната оказался не привязанным, а только намотанным. Снова скрежет, удар и мы вмазались в берег.

После этого штаб ударной стройки долго решал, как с нами поступить: направить домой с ходатайством об исключении из институтов за то, что мы нарушили сухой закон, да еще и управляли без всяких прав самоходной баржей, или наградить, как героев, которые спасли ситуацию. В итоге был найден компромисс, и эта история просто осталась в нашей памяти.

Свадьба

Первую комсомольскую свадьбу мы гуляли в «само-дельной» школе. По случаю свадьбы готовили холодец. Жениха, радиста Артура, назначили снимать шум. Парень он был добросовестный, поэтому за будущим холодцом следил всю ночь. Снимал, снимал пену... И в конце концов снял весь желатин. Получившийся бульон не застывал. Тогда мы разлили варево в тарелки, украсили морковкой и петрушкой, и выставили прямо в снег на берегу озера, понимая, конечно, что все замерзнет, и это будет совсем не холодец. Но при нашем пищевом дефиците это бы сошло.

Пришло время холодец подавать. Выглянули в окно— и ахнули. Все собаки собрались около наших тарелок. Такого пира у них еще не было: им не просто сервировали стол, а еще и украсили яство морковкой и петрушкой. Это была собачья свадьба.

Яичница с понтами

Однажды к нам должен был прилететь секретарь ЦК ВЛКСМ Визиров, нужно было приготовить достойное угощение.

У нас работал дядя Коля, бывший шеф-повар московского ресторана «Прага». Он получил своих пятнадцать лет и отрабатывал на поселении. К приезду секретаря у него совершенно ничего не было. Тогда Гриша Острый, изобретатель номер один, обратился к своему другу — командарму воздушной армии, у которого был фантастически красивый истребитель. Военные всегда нам помогали.

Тогда у нас, кстати, были совершенно другие представления о расстояниях. Я, например, мог из Светлого в Тюмень слетать в баню, а это примерно две с половиной тысячи километров. Однажды пьянка в воздухе затянулась так, что пришлось дважды дозаправляться в воздухе, потому что еще было рано садиться. Причем, когда летали в баню, то по рации вызывали такси, первым делом заезжали в магазин, покупали всю новую одежду, потом ехали в баню, мылись, а потом отправлялись в ресторан.

Так вот перед визитом Визирова дядя Коля сказал, что ему нужно хотя бы два ящика яиц для того, чтобы приготовить яичницу с понтами. И Гриша Острый уговорил своего друга летчика, и тот, погрузив два ящика яиц, прилетел к нам на сверхзвуковом истребителе.

По радио вели весь полет. Вдруг раздался сплошной мат, и при посадке слышен только мат без всяких запросов на посадку. В аэропорту к истребителю несутся пожарные, скорая помощь, люди с лопатами, думали: ЧП. Открывают кабину самолета. От перегрузки и разряжения все яйца лопнули, и вся кабина превратилась в яичную взвесь, некий гоголь-моголь.

Концерт в Салехарде

Перед концертом нам нужно было согреться, чтобы по-том, как я рассказывал, выйти на сцену в минус 50 в белоснежных рубашках. Мы сидели в ресторане, пили. Вдруг к нам подходят три потрясающих внешним видом мужика. Они были огромные, одетые в фирменные комбинезоны и канадские свитера. Оказалось, их не пускали в зал, потому что он уже был переполнен. Они произвели на меня такое неизгладимое эстетическое впечатление, что я поставил ультиматум: мы не начнем концерт, пока не освободят три места для наших дорогих гостей.

У меня до сих пор хранится их записка, переданная на сцену: «Капитаны судов «Россия», «Шакальский» просят исполнить песню про Париж». Просьба была написана на оборотной стороне телеграммы. Текст лицевой стороны содержал приказ доставить тело Ласкина в Тюмень. В то время все газеты «кричали» статьями с громкими названиями типа «Ледовая эпопея». Наши гости были капитанами судов, застрявшими в арктических льдах, которые отказались эвакуироваться и остались зимовать на кораблях. Один из них, именно Ласкин, погиб. О нем и говорилось в телеграмме.

Изольда

Однажды у нас пропал чемодан с драгоценностями и цыганской одеждой нашей сверхталантливой и восхитительной актрисы Изольды Фрольцовой, которая танцевала и пела цыганские песни.

Изольда перед каждым выступлением колдовала иголкой с ниткой над своей блузкой. Когда она пела, и мы все, подтанцовывая, выходили в цыганских костюмах, публика свистела, зал неистовствовал. Но ее трюк с блузкой имел совершенно фантастический успех! От избытка чувств она вскидывала руки, у нее лопалась кофточка и обнажалась грудь, и Изольда, стыдливо прикрываясь, к дикому восторгу зала убегала, но выходила на поклон так же — руками прикрывая грудь. И это повторялось на каждом концерте. Она ухитрялась так наколдовать над своей блузкой, что та лопалась в нужный момент.

Когда зал уже был возбужден, Изольда снова вылетала на сцену, взмахивала руками и все драгоценности с ее пальцев слетали в зал, отчего нефтяники, геологи и строители сходили с ума. Ни разу ничего не пропало, потому что потом все рвались за кулисы, чтобы вернуть Изольде те кусочки счастья, которые они получили. Эта дрянь со всеми целовалась, и слава о нас распространялась, в том числе, благодаря ей. Я, кстати, всегда удивлялся, как быстро передается там информация — например, на шестой день после Петрограда в Ханты-Мансийске тоже была революция. Хотя туда и сейчас за шесть дней даже срочная телеграмма не дойдет.

День рождения

Мы прилетели в Тюмень на мой день рождения, и минский обком комсомола давал банкет по случаю такого события. В это время как раз нашелся давно потерянный чемодан с костюмами нашей звезды Изольды, и нам надо было лететь за ним в Ханты-Мансийск к Вальке Шибуновой, секретарю окружкома ханты-мансийского комсомола, здоровой слонихе-москвичке, потрясающей певице и гитаристке.

Ребята остались накрывать столы, а мы с Изольдой планировали слетать туда и обратно, чтобы успеть к мероприятию.

Прилетели в Ханты-Мансийск, опознали чемодан, собрались обратно, но вылет задерживался.

Аэропорт напоминал собой избушку, в которой простым выключателем включались и выключались взлетные огни, мы сидели в этой избушке и пили спирт, захваченный в дорогу из Тюмени. Шибунова дала команду, чтобы нас отправили в Тюмень любым рейсом.

Уже в конце дня, в полной темноте выяснилось, что какой-то самолет идет на Салехард, и на обратном пути он нас заберет. Работники аэропорта-избушки ушли домой, мы с Изольдой остались одни. Через час с нами вышли на связь и сообщили, что самолет не прилетит по техническим причинам.

Часам к двенадцати ночи нам стало нечем топить печку, и спирт мы допили. Я принял решение выдвигаться в путь.

Я в легких пижонских ботинках, Изольда в чулках и туфлях на каблуке, мы же были одеты празднично и по-городскому. Я позвонил Шибуновой и через секретаршу передал, что мы ушли в Ханты-Мансийск.

Прошли мы с Изольдой немного. Сели на снег, прижавшись друг к другу. Последнее, что я помню, — мерцание двух огней. А очнулся от апперкота Шибуновой, когда нас уже растирали спиртом. Так мы вернулись в свою агитбригаду с того света.

Охота на медведей

Как-то мы с Сашкой, заведующим отделением плазмы украинского физико-технического института, выбрались на майские праздники на охоту.

Вообще-то я не охотник, но тут была уж слишком соблазнительная идея! Вертолетчики сказали, что видели неподалеку медведей, указали нам направление. Мы трое суток пробродили, но безуспешно — медведей так и не встретили.

Когда вернулись в Светлый, то узнали страшную историю. Оказывается, в наше отсутствие, как раз в разгар народной первомайской гулянки, озверевшая медведица и двое подрастающих медведей пришли прямо в центр поселка. Так как я был комиссаром, отвечал в Светлом за дисциплину, порядок и безопасность, а у нас все время что-нибудь происходило, то на праздники, во избежание проблем, все ружья собирались и сдавались мне на хранение, я запирал их в своем металлическом вагончике.

Получается, что если бы я не ходил на охоту, то как раз и был бы тем, кто первый взял ружье. И слава досталась бы мне... А так ребята медведей буквально кулаками прогнали. И потом долго хорохорились.

Труба

Мы заканчивали ветку газопровода, и должны были сделать «золотой» шов — последний, соединяющий. И на это торжественное событие был приглашен Косыгин, председатель Совета министров.

Сроки были объявлены, хотя я до сих пор не могу понять, почему газопровод нужно было завершить именно к этой дате, а не несколькими неделями позже. Ведь была весна, начался разлив. Труба, полтора метра в диаметре, протянувшаяся через всю тайгу, начала тонуть, и ее нужно было спасать. Начался аврал, люди работали круглосуточно, трактора тонули, как топоры. Я впервые увидел, как вертолеты работают в подвеске, пытаясь поддержать трактора, под которыми быстро сооружались плоты. Но трактора тонули вместе с этими плотами.

Поступил приказ, в соответствии с которым передвигаться по территории можно было только с ранцем за плечами и с термосом с горячей пищей. И кормить этой горячей пищей нужно было всех встречных, потому что люди были голодные и замерзшие.

Передвигаться по территории — это громко сказано. Передвигались по этой самой злополучной трубе, по ней ходили, как по тротуару. Потому что передвигаться по земле было невозможно, не было никакой земли. Сплошная хлябь, вода замерзала только ночью, а к утру таяла, и все начинало тонуть снова. Однажды рабочий шел по этой трубе, услышал, что сзади его кто-то догоняет, обернулся. А это медведь, он укусил рабочего за ухо.

Дорог там никаких никогда не было: ни до нас, ни после нас. Когда сейчас я слышу о делах в Нефтеюганске, и вижу, какой это город, я вспоминаю первые палатки, в которых мы там жили, и первые бревенчатые микрорайоны. И сортиры, которые мы рубили в студенческом отряде. Кстати, я был специалистом по эсклюзиву: в каждом женском туалете одно очко я выпиливал в форме сердечка. Так оставалась память о минских студентах без этого примитивного «Здесь были такие-то».

Летом в Светлый все доставляли на баржах, а зимой прокладывали зимники: буквально протаптывали тракторами дорогу. Она, как правило, была такая узкая, что когда встречались две машины, то та, которая порожняя, разгонялась и улетала в сугроб. А та, которая груженая, проезжала, и тросом вытаскивала порожнюю. Потому что груженая машина тяжелее, и сцепление со снегом и льдом у нее больше. Только так можно было разъехаться.

Спиртное завозили заранее, летом. У нас было такое правило: сначала выпивали все вино. Потом, до сорокаградусных морозов, выпивали всю водку, а потом переходили на медицинский спирт. А когда и он заканчивался, то переходили на одеколон,

Мне тоже приходилось одеколон пробовать. И свои ощущения от него я помню: то же самое, что выпить полстакана спирта и закусить куском мыла.

А когда заканчивался одеколон, то начинались страшные времена. В ход шли духи, причем ценились советские, наиболее грубые из них. Важно было, чтобы отверстие во флаконе было пошире. Я помню «картину», как мужчина шикует — покупает целую коробку «Красной Москвы».

Эффект от парфюмерии жуткий — стоит, качаясь, человек, доказывает, что у него ни в одном глазу, и от него несет духами.

Я вообще ненавижу все искусственные запахи, поэтому для меня это было мучением втройне.

Кстати, мы выявили физический закон: напитки замерзают при той же температуре, какой процент спирта в них содержится. Например, восемнадцатиградусное чернило как раз и замерзает при минус восемнадцати.

Еще раньше, обсуждая летом доставку труб для газопровода, мы решили, что незачем возить в трубах воздух — полтора метра в диаметре, длина десять метров. Придумали заваривать их с обеих сторон и использовать как емкости. И стали привозить в них бензин, солярку для своих потребностей. Получалось, что баржа, помимо трех труб, еще везет и сто восемьдесят тонн горючего.

...И вот впереди «золотой» шов. И любой ценной нужно закончить работу в назначенный срок. Но оказалось, что для окончания работ труб не хватает, оставалось лишь десять, но заполненных бензином.

Тут же было принято волевое решение: бензин вылить.

Даже спустя два месяца, пролетая над этими местами на вертолете, столько, сколько видит глаз, мы наблюдали разноцветную бензиновую пленку, покрывающую всю пойму сибирской реки Сосьвы.

В речке Сосьва водилась исключительно нежная рыбка с красной икрой внутри.

Вылавливали и солили ее всего 800 тонн в год, и это на весь Советский Союз. И поставляли ее в оригинальных и эксклюзивных упаковках — двухкилограммовых бочонках со строгой надписью «Срок хранения десять дней». Она действительно хранилась только десять дней, даже в запечатанном виде, а потом просто растворялась.

Секрет ее приготовления был оригинален, и никто его так и не знает. В те времена производили ее местные народности — ханты и манси. Но они не совсем дружно жили. И взаимопонимания у них не было, даже языки были разными.

Но, несмотря на такие местные тонкости, цеха, в которых производилась селедка, были строго разделены на две части: в одной работали ханты, в другой манси. И выполняли они совершенно разные операции. Делили их, чтобы им было сложно договориться и восстановить секреты приготовления этой рыбки.

Я говорю о сосьвинской сельди в прошедшем времени, потому что я уверен, что после сдачи газопровода рыба в Сосьве больше не появилась.

Город прошлого будущего

Когда я стал корреспондентом «Литературной газеты», то приехал в Светлый, чтобы написать о местах своей героической юности.

Наша тогдашняя комсомольская теория освоения газовых и нефтяных месторождений противоречила мировому опыту. Ведь что такое газовая скважина? Это просто торчащий из земли кусок трубы с вентилем. Для того чтобы эта труба торчала, канадцы, например, высаживались, как десант, расставляли комфортные вагончики, делали работу и сваливали. А мы вокруг будущей скважины с комсомольским энтузиазмом строили города, в которые приезжали учителя, врачи, чиновники. Месторождение начинало работать, трубу обслуживать вообще не нужно. Но города оставались.

Такой и наш уникальный проект — город Светлый. Город будущего, город потребительской мечты. Сюда завозилось абсолютно все, а вывозились только пустые бутылки. Замкнутая система, в которой все трудятся, все всегда заняты, все размножаются и растут, но не производят абсолютно ничего, кроме отходов.

Но у нас уже тогда было выражение: «нефть и газ все спишут». И, наверное, это действительно так. Потому что нефть и газ списали все брежневские годы, они не один раз спасли Советский Союз, они до сих пор спасают Россию.

Мне б таких друзей

Наши сибирские страсти привели к большому конфликту, который закончился моим вынужденным отъездом.

Необычность нашего подхода к управлению состояла в том, что поселок Светлый в Тюменской области мы строили быстро и целиком. Мы специально не хотели сдавать ничего, пока бы не сделали все в комплексе. Наш главный тезис был такой: создать условия жизни в Сибири, приравненные к условиям крупного европейского города. Поэтому мы и начали с кафе, придумали незамерзающие тротуары, все это отлично укладывалось в нашу концепцию.

К Новому году мы построили первых шесть домов — двухэтажных, восьмиквартирных, а также временную паропреобразовательную установку, чтобы подать тепло. Поскольку мы не собирались заселять туда посторонних, так как объект полностью еще не был завершен, то сами переселились туда из вагончиков,

Вдруг оказалось, что приблизительно этого, построенного нами, количества метров, не хватает тресту для выполнения годового плана, а это всегда было связано с огромными премиальными. Трест давил на нас, мы сопротивлялись, как могли. Но потом выяснилось, что и главк не выполняет плана из-за того, что трест не выполняет. А главк — это уже несколько трестов...

Но мы не могли сдать дома без надежного энергоснабжения! У нас работала только временная электрическая станция, была еще издыхающая аварийная. Настоящая ЭС была в семи километрах от нас, в газопромысле Пунга, от нее к нам должны были провести кабель, но этого никак не происходило.

На нас наседали теперь уже и трест, и главк. И внутри, между нами, разгорелись споры— соблюдать принцип или идти на поводу у обстоятельств. Начались не только морально-идеологические, но и производственные конфликты. Чтобы сдать дома, их все-таки нужно было завершить, то есть обязательно доделать в соответствии с нормами приемки. Необходимо было благоустройство, нужно было, как минимум, разобраться с канализацией. Пока мы там жили, канализация не работала, все просто вылетало в окно, что сказалось весной. Но так далеко, как до весны, мы никогда вперед не смотрели.

Однажды к нам приехала какая-то девица — журналистка из Москвы — и задала вопрос:

— Все у вас продумано, все хорошо: по шесть человек живут в полувагончике, по двенадцать — в вагончике... Скажите, а как у вас девушки подмываются?

Мы, разинув варежки, смотрели друг на друга, потому что ничего об этом не знали и никогда об этом не задумывались. Очень много было таких противоречий между комсомольской романтикой, нашими высокими идеями и прозой жизни, которая преследовала нас каждый день.

В итоге перед нами поставили вопрос ребром: или, или. Мандриченко, наш идеолог, уступил. Он объяснил это тем, что тысячи людей из-за нашего упрямства останутся без денег. Я был в корне не согласен. И это привело нас к страшной драке. Я на всю жизнь запомнил фразу Валерки Хатькина, начальника автоколонны, когда он вбежал ко мне и закричал:

— Комиссар, заводим бульдозеры и сносим к ебени матери этот Светлый!

Даже до такого доходило.

Мы бросили все силы, чтобы к новому году сдать эти дома. А в конце декабря у нас вышла из строя электростанция. На улице минус пятьдесят, кабель из Пунги так и не провели. Мы перешли на аварийную, но она тоже вышла из строя. Через тридцать минут в домах начали лопаться трубы. «Комарик» (наше кафе) был весь на электричестве — мы остались без еды. На складе, как гранаты, взрывались банки, бутылки. В домах минус восемнадцать.

Среди рабочих пошел слух о том, что у начальства в вагончиках тепло. Поэтому нам пришлось спать с приоткрытыми дверьми. Нас прибили бы, если бы мы не продемонстрировали, что у нас настолько холодно, что даже дверь закрывать не надо.

Спали в унтах, зипунах, шапках, наверх одеяла. Кусок колбасы клали за пазуху, а утром, когда ели, все равно внутри был ледяной слой. Пить не могли, нужно было на костре растапливать воду, но при сильном ветре это было невозможно. Ели ледяной хлеб. Началась катастрофа.

Наш главбух, которому нужно было выдавать зарплату, не мог писать, потому что чернила в ручке замерзали. У нас было несколько бочек сала, мы сделали плошки, туда клали сало, какую-нибудь тряпочку, поджигали — и таким образом он обогревал ручку.

Мы дали телеграмму Кортунову, министру газовой промышленности, по аварийной рации: «просим помощи, ситуация критическая, аварийная». Буквально на следующий день из Москвы прилетел вертолет МИ-6 с электростанцией.

С этого начался наш развал. Наши романтические идеи стремительно сокрушались. У нас сухой закон, а все пьют одеколон, у нас правое дело, железный принцип, а вместо этого приходится сдавать недоделанные дома.

Все это закончилось реальным побоищем, в которое были вовлечены практически все. Меня как-то скрутили и я, вырываясь и увидев главного инженера Игольникова, прокричал ему:

— Жидовская морда!..

Недавно он у меня спрашивал, почему я так его назвал. Он прекрасно осведомлен, что я не антисемит, а я точно знаю, что он никакого отношения к иудеям не имеет. Просто страсти накалились до такой степени, что выплеск происходил невероятный и непредсказуемый...

Мне бы друзей таких, как те мои враги!

Часть 2. Я много и вкусно едал

Идеологические и ностальгические еды

Однажды во время интервью меня спросили, как я отношусь к бытовым удобствам и могу ли поесть селедку с газеты. Про быт — это отдельная история. А вот про селедку...

Журналистке я ответил, что, слава богу, научился прислушиваться к себе и понимать, что же я на самом деле люблю. Есть блюда, которыми я потрясаю гостей, и потом весь вечер они только об этом и говорят, но больше всего на свете я люблю простые вещи: картошку с молоком, манную кашу, кильку в томатном соусе...

Одно из моих самых любимых блюд с детства — огурец, разрезанный вдоль и посыпанный солью, с куском черного литовского хлеба. А если еще и сало — так это уже роскошный обед! В моем детстве хлеба-то мало было, и соль редко выступала в качестве гастрономической приправы. Когда в Вильнюсе мы лазили воровать огурцы на соседские огороды, то снимали рубашки, рукавами обвязывали их вокруг пояса и таким образом сзади прикрывались, чтобы заряд соли, который нам доставался, был не так ощутим. Но все равно приходилось потом долго сидеть на бочке с водой, скулить и отмачивать.

Я привык к овощам, зелени в строгой и определенной последовательности. Первым приходилось есть суп из крапивы, потому что крапива весной вырастает раньше всего. Потом шел щавелевый суп, он и до сих пор из первых блюд мой самый любимый — настоящий, с покрошенным яйцом и сметаной. Потом наступала пора молодой картошки...

Моя мать родилась в Вербалисе — это небольшой городок в зоне оседлости на тогдашней границе Литвы, Германии и Польши. В этом провинциальном городке замуж выходили рано, примерно в пятнадцать лет. Так вот достойная невеста к пятнадцати годам была обязана знать языки, уметь шить и готовить. Моя мать совершенно свободно владела, помимо литовского, еще русским, еврейским (как его тогда называли, не деля на иврит и идиш), немецким, польским, не замечая перехода с одного языка на другой. Еще она превосходно знала все пять кухонь. Она умела приготовить из селедки двадцать восемь блюд. Из одной свиной головы она накрывала шикарный стол, чем мы с радостью пользовались, когда начались знаменитые складчины.

Мои друзья больше всего любили собираться у нас, потому что получалось дешево и вкусно. Собранные деньги мы расходовали только на поддачу, потому что закуски мама делала буквально из ничего. И она действительно знала, что такое настоящий форшмак или селедка под шубой. Для нее тонкости имели огромное значение. Она понимала различия: что такое украинский борщ, а что такое малороссийский или литовский борщ. Это совершенно разные блюда! Впервые оказавшись в Германии, я пообещал немецким друзьям (выходцам из Литвы) приготовить наш любимый литовский борщ. В магазине я был потрясен — среди тысячи наименований я нашел набор для литовского борща, в котором обнаружил даже копченую свиную шкурку, без которой литовский борщ немыслим.

В детстве я был чудовищно избалован сладостями — не из-за особого достатка, а из-за того, что, когда моего отца репрессировали, мать была вынуждена устроиться работать на только что открывшуюся в Вильнюсе кондитерскую фабрику. Она проработала там полтора или два года, и я прошел с фабрикой весь путь ее становления. Мы начали с «Золотого ключика», и теперь эти конфеты я могу есть только в исключительных случаях, и то под воздействием ностальгических воспоминаний, потому что в четвертом классе я объелся ими почти до смерти. Потом появились конфеты «Школьник». Мои пристрастия к сладостям менялись по мере того, как фабрика набирала мощность, расширяя ассортимент, поднимаясь до «Медного всадника» с ликером. Извращенность моя по отношению к сладостям в один момент достигла такого предела, что я полюбил трехслойные бутерброды: плитку шоколада покрывал толстый слой сгущенного молока, а сверху была вторая плитка шоколада.

Но больше всего мне нравился горький шоколад. Это не тот горький шоколад, который сегодня продается в изящных упаковках, а тот, который привозили на фабрику в деревянных бочках. Я на всю жизнь запомнил, как рабочие вскрывали эти бочки ломами, потом залазили в них прямо в сапогах и словно лед выбивали ломами глыбы шоколада... Темно-коричневые куски разлетались во все стороны, и я их подхватывал. Этот шоколад был совершенно не сладкий, потому что он без сахара. Так намного раньше всех своих сверстников я узнал, что сладким шоколад становится только в процессе производственной обработки. До сих пор из всех кондитерских изделий я предпочту горький шоколад.

Еще я ужасно люблю невероятные сочетания. В частности, манная каша — с чем я только ее не ем! Сладкая манная каша, по моему убеждению, всегда требует контрастной добавки. Идеально сочетаются, конечно, манная каша с селедкой. Возможно, на первый взгляд это кажется чудовищным. Но я не встречал еще ни одного непредвзято настроенного человека, который бы это не воспринял. Моя дочка Ленка настолько к этому привыкла, что, когда мы с ней были в гостях с ночевкой, а на завтрак нам подали манную кашу, она, к недоумению радушных хозяев, вдруг громко спросила:

— Папа, а где же селедка?

Вместо селедки может быть колбаса-сервелат.

Кстати, Вербалис — это еще и родина настоящего сервелата. Я с сожалением думаю, что настоящего сервелата никогда больше никто не поест. Великая Октябрьская социалистическая революция первой изменила состав еды, до нее никакие катаклизмы на качество пищи не влияли. А потом процесс уничтожения пошел, пошел... А с сервелатом вообще прервалась естественная связь. Дело в том, что тонкости настоящего блюда могут передаваться только из поколения в поколение, причем при непосредственном человеческом контакте. Но уже нет тех людей, которые умели готовить ту колбасу. И новые люди, как бы они ни старались, не могут приготовить тот сервелат, потому что они понятия не имеют, о чем идет речь, они его никогда не пробовали. А речь идет о твердой, как камень, копченой колбасе, которая месяцами висела в сенях и по происхождению близка испанскому хамону, готовящемуся целый год. И когда от той колбасы отрезался кусочек и клался в рот, то спустя какое-то время она таяла во рту. Ее можно было вообще не жевать. И предметом гордости было не то, что ее поставляли к столу английской королевы, которую становится жалко оттого, сколько же всего ей приходится жрать, а то, что она украшала кремлевский стол.

Еще у меня есть принцип — раздельность. Я терпеть не могу, например, борщ или щи, сваренные с картошкой. Картошку, по моему мнению, нужно подавать отдельно! Картошка и суп должны сталкиваться, вступать во взаимодействие в процессе еды, а не в процессе приготовления, потому что иначе, по логике, можно и рыбу жарить с картошкой. В результате не получится ни картошки, ни рыбы.

В былые времена меню в семье обсуждалось и планировалось заранее. Например, мы всегда за две недели знали, что будут цеппелины, и ждали этого. Меня всегда удивляло, что в Белоруссии цеппелины не готовят, хотя Белоруссия и Литва всегда жили одной жизнью, одной общей историей, но потом произошло что-то, что неожиданно порвало все связи. В Белоруссии существует некое подобие цеппелин, но, во-первых, очень далекое, а во-вторых, не в полной мере состоятельное. А в Литве они могут быть с мясом, с творогом, с грибами, из вареной картошки, из сырой картошки, вареные, тушеные, жареные...

Кстати, зимой я вообще не ем свежих овощей. Помидоры, например, для меня осеннее блюдо. Причем они у нас в Литве никогда не вызревали, и я только такие помидоры люблю — помидоры с подоконника.

Точно так же я обожаю щи из свежей капусты, но только в течение двух недель в году. Потому что помню: первого сентября приходишь из школы, а на столе — тарелка щей, обязательно с перчиком и плавающими пятнами жира, потому что щи делались только на курином бульоне. У меня не может возникнуть желания съесть такие щи в январе, несмотря на то, что это уже не одно десятилетие возможно в ресторанах. Никакие супы или салаты из свежих овощей в январе месяце меня совершенно не интересуют.

Я всегда удивляюсь, когда людям предлагают что-то попробовать, а они говорят, что не будут, потому что это невкусно. Например, парижские каштаны не могли быть для меня невкусными, потому что я немало о них читал, и представлял эти обжигающие ладони горячие шарики... Естественно, попробовав их, я был в восторге, хотя, объективно говоря, больше всего они похожи на вареную подмороженную картошку.

Получается, что отношение ко многим блюдам у меня еще и идеологическое.

А ностальгия? Например, хлебный суп, которым меня через силу пичкали в детстве. Мать уходила на работу, а я в течение нескольких лет планомерно выливал суп в щель между досками на крыльце. Я догадывался, что скоро это все должно превратиться в загнивающую помойку. Но ничего подобного не происходило, потому что тогда в изобилии были мыши, которые как раз и поедали хлебный суп к огромному удовольствию моей мамы, которая полагала, что я добросовестно все съедаю, потому что тарелка всегда была чистой.

Обрядовая еда

Существует множество обрядовых блюд. Например, фондю, или попросту вино с сыром, расплавленным на спиртовке. Это такая коллективная еда, по которой уже давно вся Европа с ума сходит. Вообще, это швейцарское блюдо. У них в процессе сыроварения и формовки оставались какие-то обрезки, вот они и придумали такое — растапливать их на медленном огне и смешивать с вином. А потом туда макаешь белый хлеб или картошку, нанизанные на специальные маленькие вилочки, горячий сыр кусочки обволакивает... В Швейцарии есть знаменитый ресторан «Шале». Там подается только сыр фондю. И больше ничего.

А вот в Грузии такой обрядовой едой является шашлык из осетрины с гранатовым соусом.

Но есть и совсем простая еда, которая, однако, тоже входит в разряд обрядовых. Например, как я уже говорил, моя любимая вареная картошка с молоком. Только к ней нужно добавить понт.

Я так и сделал в гостях в Голландии, чем всех и потряс. Сказал:

— Ничего не надо, давайте просто сварим картошку и поедим с деревенским молоком.

Сначала все недоумевали, но согласились. И вдруг в какой-то момент поняли, что это потрясающе вкусно!

— Вы странные люди, голландцы! — говорю я им. — У вас же вообще ничего своего нет, только картофель. Но в этом же и весь смысл!..

— Просто кто бы мог подумать, — отвечают они, — что все дело в атмосфере, в ситуации...

Поэтому после того, как я напишу книжку об обрядовой ебле, я обязательно должен написать книжку и об обрядовой еде. У меня даже в интервью в журнале «Здоровье и успех», кстати, самом лучшем моем интервью, есть такое красивое выражение: «Я много и вкусно едал».

Кстати, кто-нибудь знает, что такое жгареная рыба? А я знаю. Меня этому научили черноморские моряки. Надо понимать, что это блюдо значит для старых дедов-рыбаков, моряков феодосийских, которые с радостью начали разговор, узнав, что я журналист, а потом познакомили меня с неким Максимом. Максим меня тут же спросил, кто был председателем Совета Народных Комиссаров после Ленина. Я не знал, потому что этого вообще никто не мог знать. А он с гордостью ответил: «Рыков». Мне пояснили, что Максим в политике большой специалист, он в юности выебал жену председателя Совета Народных Комиссаров.

Эти рыбаки весь свой улов меняли на большие, как гранаты, бутылки «Вермута» (рядом завод шампанских вин Нового Света, но на шампанское они смотрели с брезгливостью). Оставляли себе всего несколько рыбин, чтобы жгарить.

Вот сидим мы у них в домике. А дом на скале, внизу крутой обрыв. Я их спрашиваю, почему дом так странно стоит. Рассказывают:

— Сидим мы как-то, жгарим рыбу... И вдруг кто-то стучится. Мы говорим Максиму, он самый молодой был: «Иди, открой дверь». Он открывает, а там небо. Оказывается, это скала обрушилась и половину дома снесла...

Потом однажды в Турции, когда я искал проволоку и решетку, какие-то турецкие строители на берегу моря меня все спрашивали, что я ищу. Я был раздражен, потому что все равно не мог объяснить, но все же сказал по-русски, что хочу приготовить жгареную рыбу. И вдруг они возбудились, затрепыхали: «Жгара, жгара!»... Мол, о! Он знает, что такое жгара!.. И через какое-то время притащили нужную проволоку.

А жгара — это свежая рыба, которая не чистится, у нее только вспарывается живот, выкидываются все внутренности, и туда закладываются луковицы, разрезанные пополам. Рыба готовится в собственном соку между двух решеток на углях.

А в Коктебеле, не найдя решетки, я подобрал сидение от старого автомобиля. Мы пружины разодрали, пружинами рыбу зажали, и получилась жгара. Все кричали, что вот, оказывается, для чего придумали автомобили.

Мидии — это тоже обрядовая еда. Как их ловят, как кладут в трусы, когда их много, как потом выкладывают на ржавый железный лист вместо противня, как разводят костер, как жарят...

Это целая поэма.

Фасолевый суп

О Грише Остром, моем сибирском друге, я даже хотел написать повесть под названием «Фасолевый суп». Дело в том, что именно Гриша Острый научил меня готовить необыкновенное блюдо.

Однажды ночью, в Нефтеюганске, я писал статью в газету «Знамя юности» о студенческом отряде, в котором работал, а Гриша Острый писал книгу «Нефтяная одиссея» о том, как открывали западносибирскую нефть. Мы оба были голодны, и Гриша приготовил идеологический суп — из темной фасоли с говяжьей тушенкой. Когда суп был уже готов, Гриша небрежно разрезал большую луковицу и высыпал крупные куски прямо в тарелки. Горячий густой суп с мягкой фасолью, с привкусом тушенки и хрустом лука на зубах... Я обожаю этот суп до сих пор.

Сибирские вкусы

В Салехарде нам подали строганину из осетра, это было безумно вкусно. Ирка, одна из наших певиц в бригаде, спросила, как ее готовят. Ей объяснили, что строганина интересна, когда рыба абсолютно свежая. На таком морозе она моментально замерзает, ею стучат о порог, чтобы она не была скрученной, и режут тоненькими ломтиками. Вот и все приготовление.

Иногда у нас не было вообще никакой жратвы, кроме черной икры в трехлитровых банках. Мы ее ели так: три больших ложки икры, быстро, одна за другой на вдохе, а потом маленький вожделенный кусочек хлеба. Точно так же мы относились и к картошке. Когда на стол ставили огромную сковороду с курицей или тушенкой, вилками разгребали мясо, чтобы добраться до деликатеса — нескольких кусочков картошки, которая всегда была в дефиците.

У нас во дворе бегал кобелек, его звали Гуляш, не помню, откуда он появился. Однажды, в пору голодухи, повар дядя Коля, пообещал приготовить вкуснейшее баранье рагу. Блюдо было фантастически вкусным! Когда мы его съели, то спросили дядю Колю, где же он взял барана. А он ответил:

— На самом деле это не рагу, а гуляш. Я потому и назвал это блюдо рагу, чтобы не будить в вас ностальгические воспоминания.

В Сибири я научился делать уху. Мы разводили костер, ставили ведро с водой и картошкой на огонь, а после этого бежали ловить рыбу. И ловили ее на консервную банку вместо удочки: в пустую банку вставляется кулак, на банку наматывается леска, а на конец лески цепляется все равно, что — гайка или болт. Когда размахнешься и выбросишь руку, то леска слетает под тяжестью железок, а когда тянешь назад, то вытягиваешь рыбу. Пока картошка варилась, мы успевали наловить столько рыбы, сколько нужно было, чтобы заполнить ведро. Такую уху я люблю.

Одно из самых «содержательных» блюд на завтрак научила меня готовить председатель Ханты-Мансийского исполкома Григорьева. Она по утрам всегда съедала стакан клюквы со сметаной и огромным количеством сахара. Когда кладешь ложку этой смеси в рот, и раздавливаешь зубами ягоды, то в мозги втыкаются иголки — от контраста, от столкновения нежной, приторно сладкой сметаны с кисло-горькой, холодной и звенящей клюквой. И в этой порции есть все, что нужно человеку: и витамины, и жиры, и углеводы. И этого хватало до обеда, причем это блюдо возбуждало и бодрило.

Григорьева запомнилась мне еще тем, что рядом с ее громадным кабинетом располагался номер люкс, в котором я однажды жил. Я был растроган тем, что рядом с огромной двуспальной кроватью, изголовьем соприкасавшейся с кабинетом председателя горисполкома, на тумбочке лежал томик стихов Асадова, а в выдвижном ящичке тумбочки — пачка импортных презервативов. Из чего многое было понятно.

Паэлья

Не так давно в Вильнюсе я зашел в гости к своему приятелю, и, конечно, сразу потянулся на кухню в поисках хоть чего-нибудь пожрать. На сковороде я нашел микроскопические остатки какой-то еды. Она меня так потрясла, что я не преминул поинтересоваться, что же это такое. И приятель рассказал в двух словах, назвав это блюдо паэльей.

Спустя полгода я решился самостоятельно приготовить паэлью. Закупив все необходимые продукты, позвонил своему приятелю на мобильный, чтобы уточнить некоторые детали. Сначала он попытался перенести разговор на попозже, но мне не терпелось, я надавил. Тогда он начал подробно рассказывать всю процедуру. Я его постоянно перебивал, задавал массу уточняющих вопросов, мол, как именно резать лимоны, что раньше жарить, какое масло лучше использовать. Креветки, например, чистить нельзя, потому что, во-первых, не будет навара, а во-вторых, пропадет понт. А понт, как известно, в еде необходим. Морепродукты нужно выуживать руками, потом смачно облизывать пальцы...

Закончив консультацию, ответив на все мои вопросы, приятель, усмехнувшись, сказал:

— А ты знаешь, где ты меня застал? Я сейчас на правлении банка, как раз с докладом выступаю. Ты меня прервал примерно в середине, я думал, вдруг что-нибудь срочное. А теперь все члены правления внимательно слушают наш с тобой разговор и записывают за мной рецепт.

Еще о еде

Горжусь тем, что мне удалось потрясти грузин, при всей их кулинарной изощренности. Я ухитрился придумать очень точное блюдо из местных продуктов.

Вареную кукурузу, когда едят, посыпают солью. Но грузины не могут подать кукурузу к торжественному столу, ведь это примитивнейшая народная еда. Но так как девушки, с которыми мы гостили в Грузии, настаивали на кукурузе, безотказным грузинам пришлось привезти целый мешок дымящихся распаренных початков. Чтобы их поддержать, я сразу придумал, как из простейшей еды сделать деликатес — вместо соли мы стали намазывать на кукурузу черную икру.

Оказалось, что икра сочеталась с кукурузой даже лучше, чем с мучными и картофельными блинами. Все признали мои исключительные кулинарные способности, а в Грузии это равносильно медали, потому что грузины в этом толк знают.

Хотя они все время злоупотребляют специями. Один мой грузинский друг Кикабидзе был растроган и потрясен, когда мы с ним оказались в Эстонии, и я пригласил его на обед. Он впервые узнал вкус еды. Ведь в Эстонии, пока одно блюдо не съешь, другое не приносят, то есть у тебя, в отличие от Грузии, есть время распробовать. Кроме того, вся еда в Эстонии в меру приправлена. Кикабидзе даже не знал, насколько вкусна натуральная форель, потому что до этого, сколько рыбы он ни ел, все это были сплошные специи.

С ним же в Эстонии мы пошли в баню. Баня, что естественно для эстонцев той поры, находилась в старинном замке. Тогда многие правления эстонских колхозов располагались в замках, потому что они их реставрировали. А для нас это выглядело непривычно: камины, старинная мебель и колхозный репертуар разговоров. Мой грузинский друг был в бане впервые, и сначала недоумевал, как может человек долго терпеть такую температуру. Мы смеялись: казалось, что Кикабидзе, выросший в жаре, должен проще к этому относиться. После бани мы предложили ему окунуться в холодную купель на улице. Это было для него вообще шоком, ведь грузины в большинстве своем не купаются, несмотря на то, что живут на теплом черноморском побережье. В конце концов, он и купание испробовал...

Ему так понравилось, что, когда мы уже выпивали и закусывали, он продолжал выскакивать из парилки и окунаться в ледяную воду, при этом ахая и ухая. Все было бы хорошо, но в тот момент, когда он очередной раз был в воде, подъехал автобус с туристами. Гид начала показывать окрестности, а наш несчастный Кикабидзе лежал в прозрачной ледяной воде, пытаясь прижаться к дну, чтобы хотя бы спрятать попу, но, конечно, это ему не удавалось. Он сгорал там со стыда, потому что не знал, что у эстонцев не считается нравственным преступлением париться совместно, их совершенно не шокирует вид голого мужчины...

Вернусь к еде. Я помню, как делал индейку на Новый год. Процесс ее приготовления занимает много времени: сначала 8-10 часов она вымачивается в пиве, потом в этом же пиве варится, после чего обжаривается, потом приправляется яблоками, и затем заливается соусом и доводится до кондиции. В холодном виде это еще интереснее, потому что обжаренная красная индейка на белом застывшем соусе с цветными яблоками производит впечатление нарядной праздничной еды, и все это настолько вкусно, что дольше обсуждается, чем естся.

Коллективность очень важна в еде. Поэтому в компании всегда хороши раки и вещи подобного рода, ведь люди тогда занимаются чем-то объединяющим, и им всегда есть о чем поговорить.

Часть 3. Перловый суп

Бедный Неня

Я всегда умел и, даже умея, все дальше и дальше учился смотреть на себя со стороны. Мне с юных лет свойственно некое раздвоение личности: я — действующий и я — наблюдающий, оценивающий, делающий выводы. Это сделало меня счастливым человеком, потому что все подзатыльники, пинки и неудачи я сумел принимать, как благо. И никогда не обвинял никого, а всегда пытался извлечь какой-то урок, пользу, получить толчок для развития.

Началось раздвоение моей личности почти в младенчестве. Я рано начал говорить и, естественно, произносил не все звуки. «Женя» у меня не получалось, а получалось «Неня». И когда мне исполнилось два года, мать и старшие сестра с братом придумали педагогический прием. Они сказали, торжественно вручив мне большой цветной резиновый мяч:

— Нени больше нет, есть Женя, а Неню выбросили в помойку.

После этого на протяжении нескольких лет меня можно было застать в глубокой задумчивости, сидящим на краю помойки, которая была в дальнем углу нашего двора, созерцающим исходящие из нее с легким зловонием пузыри и грустно повторяющим:

— Бедный Неня, бультыхается, бультыхается.

И этот взгляд немножко со стороны остался со мной навсегда. Мне свойственны не только поступки Нени, но еще и некое исследование и оценка Жени со стороны.

Уроки навсегда

Будучи совершенно отвязанным и беспримерным учеником в школе, я, тем не менее, сходу и намертво усваивал уроки жизни.

Я учился в 8-м классе. У моего приятеля Мишки Дизеля была подруга Галка Чеснова, Дизелица. И вот однажды в буфете Чеснова в присутствии моей возлюбленной и целой компании ребят вдруг сказала:

— Будинас, не чавкай, когда ешь пирожок, а чтобы не чавкать, не открывай рот, когда жуешь.

Я запомнил это на всю жизнь, и никогда больше никому не приходилось замечать за мной что-нибудь подобное.

Однажды я бежал, опаздывая, в школу. На входе столкнулся с любимой учительницей — русицей Басей Соломоновной. Фанатичная во всем, как многие филологини, Бася дежурила по школе. Остановив меня, она не стала ругать за опоздание, а, обратившись, как всегда, на вы, спросила:

— Евгений, вы, видимо, забыли почистить ботинки?

В те времена в школе от нас требовали, чтобы мы выглядели опрятно.

— Бася Соломоновна, я ужасно торопился и не успел их почистить!

— У культурного человека, Евгений, это не занимает времени, — уверенно сказала Бася мне, самому распоясавшемуся хулигану в школе. С тех пор я ни разу не вышел из дому, не почистив ботинки, хотя бы не обмахнув с них пыль.

Когда я принес свой первый опус тестю, который работал заместителем редактора именитого литературного журнала и относился ко мне с подобающим презрением, он, не глянув в рукопись, брезгливо и монотонно проговорил:

— На каждой машинописной странице должно быть 30 строк. В каждой строке 60 знаков. Помарок или поправок на странице должно быть не больше двух, а ошибок не должно быть вообще. И страницы должны быть нумерованы, как должны быть нумерованы страницы у всякого культурного человека, что бы он ни писал, даже если это письмо к любимой девушке. Даже если это список, с которым идешь на базар...

Я всю жизнь благодарен тестю за этот ликбез.

В какой бы оскорбительной форме ни высказывались замечания, я всегда их воспринимал, отделяя эмоции от мысли, всю жизнь досадуя, что мне несоизмеримо чаще приходится встречаться с людьми, которые никогда не видят за формой содержания. Спустя время я понял, насколько важную вещь сообщил мне тесть. Ведь рукопись читают редактора. Редактор — это человек, который должен воспринять твои тональность, стиль, мысли, настроение и так далее. Он вовсе не обязан в это время копаться в навозе исправлений, зачеркиваний, разбираться со страницами. Правильное и чистое впечатление можно получить только тогда, когда читаешь ровный текст, ни на что не отвлекаешься, не спотыкаешься...

Все выученные уроки я стал передавать своим ученикам, из которых очень немногие обладают свойством с первого, пятого или пятидесятого замечания понимать, как важно то, что от них требуют. Почему нельзя просто поверить и принять?

Я же заставлял себя не обижаться, но додумывать, догадываться, что же значит любое замечание для жизни, какой в нем кроется смысл. И всегда оказывалось, что смысл кроется огромный!

Быть самим собой

Что имел в виду Чехов, когда писал «по капле выдавливать из себя раба»? Он имел в виду — быть самим собой. И прежде, чем ответить на самый элементарный вопрос типа «Хотите ли чая?», нужно сначала подумать, хочешь ли ты чая на самом деле. И только потом ответить, а не говорить сразу «нет» только потому, что так положено. И так во всем без исключения.

Когда-то я понял, что девушки, надевая лифчик, надевают на себя маску ханжества и каких-то правил. Именно поэтому я еще в юности решил, что стал бабником по одной причине: я стал им от «технической» необходимости! Ведь только после того, как все происходило, девушки становились сами собой, и с ними можно было разговаривать, спрашивая о чем угодно.

А до этого был торг, размышления, как себя повести, дать-не дать...

Потребность видеть человека в общении настоящим у меня была всегда. Я никогда не любил «штукатурку», макияж, я хотел знать, а как оно на самом деле. И, к этому прорываясь, я вынужден был трахаться. Не трахнешься — вообще не поговоришь по-человечески.

Видите ли

На очень многие простейшие вопросы я не могу конкретно и внятно ответить. Я начинаю со слов «видите ли»...

Например, на вопрос, сколько у меня детей, я отвечаю:

— Видите ли...

И после этого объясняю, что на самом деле у меня трое детей, но у моей второй жены был сын от первого брака. Поэтому, если считать и его тоже, то тогда, наверно, у меня четверо детей.

Сколько у меня на даче этажей?

— Видите ли...

Дело в том, что количество этажей зависит оттого, что считать этажом... Моя дача потрясает абсолютно всех. Недавно, к своему удовольствию, я услышал мнение авторитетного для меня человека, который сказал, что моя дача — лучшая из всех, которые он видел. Не самая роскошная, не самая большая, и даже не самая оригинальная. Она, по его словам, самая человечная, самая естественная, и она самым лучшим образом соответствует характеру своего хозяина. А потом этот человек вдруг спрашивает:

— А кто проектировал вашу дачу?

И я, конечно, отвечаю:

— Видите ли...

Потому что проектировала дачу... жизнь.

Строил я этот дом двадцать пять лет. Начал с покупки в деревне небольшой избушки площадью 16 квадратных метров, которая так и сохранена в виде одной из комнат теперешнего дома. Потом из года в год что-то пристраивал, переделывал, наращивал, руководствуясь при этом принципом гениального архитектора Райта, который говорил, что дом — это функциональное создание, и развиваться он должен так же естественно, как потребности человека. Меня этот принцип восхитил еще в Тбилиси, где я увидел, что в подвале дома, который построен на крутом берегу реки, может быть не только окно, но и балкон.

И так мне приходилось отвечать на все элементарные вопросы, в том числе и на вопросы налоговой инспекции о зарплате:

— Видите ли...

Видите ли, очень трудно понять, за счет чего я живу, сколько я зарабатываю...

Да и нет

Я всегда писал безграмотно, и никто не мог мне помочь. Потому что у меня такая конституция сознания — если говорили, что в каких-то случаях нужно писать через «а», а в каких-то через «о», то для меня это были пустые звуки. Даже в самых простых вещах, когда, например, нужно было запомнить, как зовут девушку — Лида или Люда... Я решал: эту девушку зовут Лида, как город. А другую девушку зовут Люда, не как город... И все равно Люду называл Лидой.

По этому поводу я однажды прочитал у Замятина развеселившее меня замечание: мол, в условиях социализма приставка утратила смысл, потому что на белорусско-украинской границе с одной стороны плаката было написано:

«Хай живе товарищ Сталин!»

А с другой:

«Нехай живе товарищ Сталин!»

А означало это одно и тоже.

Потом я развил эту тему до абсурда: в нашей стране все ТАК, потому что, например, чаще всего употребляемое ругательство «на хер мне это нужно» означает то же самое, что и «ни на хер мне это не нужно». То есть, слова «да» или «нет» в условиях абсолютного нашего пофегизма не играют никакой роли.

Я всегда легко запоминал то, в чем есть какая-то логика. Вот поэтому до сих пор помню математические формулы и теоремы, и они отскакивают у меня от зубов. И это притом, что учился я, как говорится, на круглые двойки. Еще у меня отличная память на стихи, оттого что в них есть ритм и чувства.

А вот правила... На экзамен в ГАИ я пошел по большому блату. Мне выдали билет, в котором было десять вопросов. На все вопросы я самым добросовестным образом ответил, ведь до того тщательно проработал сборник ПДД. Реакция же офицера была запредельной:

— Боже! -вскрикнул он. -Какой кретин! Из десяти вопросов вы на все десять ответили неверно. Такого не было ни разу!

Не удержался он, несмотря на то, что я был VIP-персоной, и ему настойчиво рекомендовали меня «для положительной сдачи». Но я его понимал...

По теории вероятности, если бы я отвечал на все вопросы автоматически, не задумываясь, то все равно где-то около пятидесяти процентов положительных ответов набрал бы.

Сдавать же ПДД в возрасте, который кокетливо называют зрелым — это действительно уму непостижимо. Я понял, какое мудрое изобретение организма — склероз, какое это чудо. Он позволяет человеку забывать абсолютно все, что ему не нужно, не интересно и бесполезно. И оставляет только то, ради чего стоит жить.

О том, что у меня все же хорошая память, свидетельствует то, что я, в конце концов, великолепно знаю правила дорожного движения, ведь по каждому из них меня однажды наказывали. Я помню и за что меня наказывали, и все обстоятельства того, как это происходило. В результате я совершенно точно знаю, как себя вести в каждой из дорожных ситуаций, и прекрасно это помню.

Выучить же просто правила — выше моих сил.

Женские профессии

Я очень люблю женские профессии.

Особенно люблю женщин-парикмахерш, массажисток. Но, кстати, не люблю женщин-художниц. Потому что они чаще всего становятся мужественными оттого, что в их руках очень серьезное дело. Художницам приходится работать с химией и красками, они возятся с глиной, асбестом, металлом. Это все огрубляет их руки и их самих.

В Беларуси есть только одна художница, которой это не свойственно, Неля Шчастная, у нее и работы женские.

У меня однажды была идея сделать фотоальбом женских профессий, но, чтобы парикмахерша, например, в процессе работы была, кроме всего прочего, обнаженной.

Самой женской из всех профессий я считаю профессию монтажера в кино. Мне пришлось с этим столкнуться, когда я впервые работал над фильмом не только в качестве сценариста, но и в качестве режиссера. Этот фильм не представлял никакой художественной ценности, но, тем не менее, была специфичная идеологическая задача, которую нужно было профессионально решить. Работа была чрезвычайно сложной, а самое главное, крайне срочной. Приходилось трое суток подряд не выходить из монтажной. Речь идет о традиционной старой технологии кино, когда был монтажный стол, на нем устанавливались экран, бобины, моторчик, и все это крутилось взад и вперед, просматривалось бесчисленное количество раз.

Когда снимается фильм, то делаются дубли, а в сложных ситуациях, если режиссер неудовлетворен каким-то эпизодом, их может быть десять, пятнадцать и даже больше. А это многие километры пленки с вариантами одного и того же эпизода.

Сначала все это начерно сбрасывается, грубо составляется в соответствии со сценарием и замыслом, а потом начинается притирка. Притирка— сначала грубая, потом точная, потом ювелирная и уже затем микроскопическая. Например, если какой-то эпизод заканчивается взмахом руки, то для того, чтобы перейти в следующий эпизод, нужно так точно смонтировать, чтобы рука не оказалась дальше взмаха или хуже всего — вообще была бы опущена. Должен быть пойман тот момент, когда есть незаконченность движения, которая позволяет зрителю домыслить это движение, но в то же время создается возможность перейти к следующему кадру.

В конечном итоге от сценария уже ничего не остается, потому что у изображения свои законы, при этом учитывается все: и погода, и освещение, и даже настроение. Плюс ко всему, есть еще и звук. Этот плюс — такое же количество пленки, только непрозрачной. Все это сопоставить и должен монтажер. Для этого необходимо раствориться в режиссере, полностью подчиниться, обеспечить абсолютный моральный комфорт. Важно держать километры пленки в своем сознании, знать их лучше режиссера. Ведь это творчество, здесь режиссер не всегда до конца знает, что хочет.

Монтажер Светка, юная, пышнотелая, мягкая на вид женщина-профессионал в своем деле. В процессе работы над фильмом доходило до того, что я ей кричал:

— Подожди, подожди! Здесь нужно совсем не это, я думаю что...

В это время она уже бешено перематывала пленку. Работа шла в невероятном темпе, с той скоростью, с которой идет мысль. Отрезался кусочек, он отправлялся в корзину, и вдруг наступал момент, когда в жесте не хватало двух кадров. И пока я только произносил:

-Стой! Стой! Стой!

Она уже соображала, что я заметил незаконченное движение. Тогда она искала другую копию, другой вариант.

Светке было лет двадцать восемь или тридцать. Когда Лера приехала ночью, чтобы дать нам пожрать, она вызвала меня в коридор и сказала:

— И ты хочешь сказать, что эта женщина работает здесь третьи сутки?

Дело в том, что Светка еще и хорошо выглядела — была цветущая, жизнерадостная, тем самым поддерживала состояние подъема и комфортную атмосферу. При этом нужно учесть специфику моего характера, мою раздражительность. Я по десять раз менял свои решения, грубил, обзывался, все, что угодно,

Наконец я вдруг сказал Светке, что больше не могу работать, потому что уже ничего не вижу, не различаю изображение. Мягко улыбнувшись, она выдвинула ящик стола и достала очки. Я психанул — такая глупость, как очки, не поможет, мне всего тридцать восемь, я просто катастрофически устал. Она же настоятельно требовала попробовать, как-то мягко объясняла, что однажды это у всех наступает, и все так же сопротивляются, но усталость здесь ни при чем. Я впервые в жизни надел очки и ясно увидел изображение. Оказалось, что уже наступило время, когда мне понадобился этот небольшой плюс. А у нее, как выяснилось, еще про запас были очки и плюс два, и плюс три. Для более запущенных режиссеров.

Когда-то женщина-монтажер спасла фильм знаменитого режиссера Рубинчика. Художественный совет не принял его творение. На просмотре вдруг оказалось, что фильма вообще нет, словно родилось мертвое дитя. Тогда экстренно из Москвы вызвали семидесятилетнюю женщину, которая села за монтажный стол. И все увидели настоящее произведение.

Вспоминая все эти факты, остается сожалеть, что хорошая женская профессия отжила свой век.

Самое ценное свойство в женщине (профессия здесь роли не играет) — проникнуть в тебя, слиться с тобой, Однажды я летел в Турцию, и в самолете познакомился с двумя девушками, одна из которых пообещала сделать мне массаж. Но законы курортов действуют непрогнозируемым образом. У нее начался роман, который ее отвлек, и ей было уже не до выполнения обещания. А у меня всегда была проблема на отдыхе: после плавания и активных движений защемляло нерв, что очень досаждало. Когда мы с ней случайно встретились на пляже, я сказал, что она поступила нечестно, сильно меня подвела. На что она пообещала снять мой недуг и без массажа. И выполнила фокус, который я еще несколько раз потом видел в своей жизни. Уложив меня, она предложила расслабиться, а потом положила под лопатку свою ладонь... Через несколько минут произнесла:

— Ну, ладно, на время отпуска вам хватит.

И действительно, ни разу за весь отпуск у меня ничего не болело. Для девушки это было энергетически очень тяжело, после такого сеанса ей нужно было отходить дня три. Но она пошла на это колоссальное напряжение, проникла в суть. А при обычном массаже она достигла бы того же эффекта за несколько сеансов, но это было бы размыто, не так впечатляюще. Это как правильный монтаж.

Дикарь

Я знаю только один случай, когда человек ухитрился окончить Сорбонну, но так и остался дикарем.

И он написал совершенно потрясающий роман «Крокодил». Для меня это поразительно — другой мир, абсолютно иное сознание! Австралийский абориген рассказал об аутентичной австралийской деревне, в которую впервые привезли партию мыла. И как вся деревня с диким восторгом кинулась в океан мылиться и совокупляться!

Уникальность этого человека в том, что, получив хорошее образование, он генетически продолжал оставаться дикарем, а грамотность помогла описать доныне неведомые детям цивилизации собственные ощущения!

Высший профессионализм

Когда я смотрю на выступления артистов современной эстрады, я понимаю, что ни одну из нынешних профессиональных звезд я не взял бы даже в свою любительскую агитбригаду. Ни голос, ни пластика, ни музыкальность — ничто сейчас не соответствует тому, что я называю высшим профессионализмом.

Когда-то я увидел, как плакала Мирей Матье.

Шел концерт, который назывался «Советское искусство -французскому телевидению». Его, в прямом эфире, вели Эдита Пьеха и какой-то известный французский диктор. На сцену как гостью пригласили Матье, она спела. Зал взорвался аплодисментами, которые не прекращались до тех пор, пока она не вышла на бис. Она исполнила вторую песню, но зал продолжал неистовствовать, ей пришлось выйти в третий раз. Французский ведущий, нервничающий из-за невозможности угомонить публику, выдал в эфир реплику:

— Певичке французских кабаре стоя аплодирует оркестр Большого театра.

Камеры в этот момент были направлены на оркестр — музыканты возбужденно колотили смычками по пюпитрам.

И Мирей Матье спела третью песню, но на последней ноте расплакалась. Она размазывала тушь по лицу, и делала это так, что с каждой секундой ее лицо становилось все прекраснее. Ни одна молекула туши не попала в неположенное место!

Искренние слезы Мирей Матье, лучезарная улыбка сквозь них, горящие глаза и даже размазанная тушь вызывали восторг публики и во Франции, и в Советском Союзе.

Вот это я называю высшим профессионализмом!

После песен Матье даже забыли о названии концерта «Советское искусство— французскому телевидению». Никак не наоборот.

Другая собака

Однажды у меня появилась собака — смышленый, красивый до невозможности щенок овчарки. Черный и длинношерстный он с любопытством бегал по зеленому саду.

Купили мы собаку случайно. Пробыла она у нас всего три дня и вдруг пропала, а я успел привязаться.

В поисках собаки пришлось рыскать по всем закуткам, оббежать все окрестности, но безрезультатно. Я сходил с ума.

Уговаривал себя: ну, в чем проблема? Сейчас куплю другую собаку и через три дня к ней так же привыкну! Попытка успокоить себя такой логикой не удалась: внутри все протестовало, клокотало, кричало: «Я не хочу другую собаку! Я хочу только эту собаку!». Словно заклинание.

Щенок нашелся через сутки: он забился в рукав кожуха, который я ему постелил. Ему было уютно в теплой меховой норе.

Мое отношение к технике

Впервые я признал технические достижения очень поздно.

За время учебы в техническом вузе я умудрился ни разу не включить не только телевизор, но и даже утюг.

У нас была интернациональная бригада: армянин Поздагонян, белорус Витька Нехай, я, литовец, и еврей Женька Фейнберг. И не трудно догадаться, кто у нас выполнял все лабораторные работы.

Я вообще плохо отношусь к индустриализации всякого рода. Но так вышло, что я был первым журналистом, которому предложили работать на персональном компьютере. Это было в то время, когда Минск являлся столицей советского электронного машиностроения, здесь был НИИ ЭВМ и завод ЭВМ, где создавали знаменитые серии ИЕС-1020, ИЕС-1030. Один из создателей этой серии Марк Минман предложил мне, как известному в то время журналисту, персональный компьютер, но я отказался. Я, конечно, говорил, что ЭВМ — это будущее, ведь компьютер может даже нарисовать портрет Хемингуэя. Но отказался я не оттого, что персональный компьютер занимал в то время большую комнату, мне-то предоставляли эту комнату для работы. Я мотивировал свой отказ словами:

— Мне не надо писать быстрее, чем я думаю.

Я действительно всегда считал и считаю, что гусиным пером вероятнее написать бессмертное произведение, чем с помощью любого самого современного компьютера. Я предпочитал работать резиновым клеем и ножницами, вырезал, редактировал, приклеивал, вписывал от руки, потом машинистка мои коллажи перепечатывала. По сути своей я больше редактор, чем писатель. Однажды семнадцать раз переделывал одну страницу. Этот процесс меня увлекает, затягивает.

Минман же убеждал меня в том, что машина тоже способна увлечь и затянуть. Это действительно так, когда начинаешь на ней работать (в конце концов мне пришлось это делать). Но это совсем не то увлечение!

У меня появился диктофон, когда достать его можно было только за валюту. Осчастливленный крутым приобретением, я, однако, быстро понял, что диктофон— губительная вещь для журналиста. Потому что существует магия написанного слова. Журналисту все рассказывают, он записывает на диктофон, потом спечатывает, читает и ему нравится. Но он не осознает, что при этом самостоятельно докладывает интонации, ведь только треть информации передается словами, а все остальное — мимика, жесты, паузы и вздохи.

Слепок ноги Майи Плисецкой никогда не станет полноценным скульптурным изображением, получится лишь достаточно мерзкая вещь. Для того чтобы это стало искусством, художник должен подойти творчески, подумать о воплощении... Точно так же и с текстами: их нужно переосмыслить, перевоплотить.

Внедрение электроники в жизнь губительно для цивилизации, на этот счет у меня нет никаких сомнений. Я в этом окончательно убедился, когда купил своему сыну компьютер, а Женька Фейнберг подарил ему компьютерные энциклопедии. Я обрадовался: мой сын живых книг не читает, как и вся современная молодежь, так хотя бы обогатит свою эрудицию с помощью компьютера. В силу своего любопытства я попросил его показать несколько толкований слов. Я был просто потрясен дикостью того, что там написано, все было искажено и извращенно. Потом я понял, в чем дело.

Энциклопедическая статья всегда была самым дорогим видом деятельности в журналистике. Вне зависимости от размера, такая статья проходила бесчисленные советы, комиссии, ее утверждали, согласовывали. В этом всегда участвовали профессионалы, существовала многовековая традиция подготовки такого рода статей. Стоит только посмотреть редакционную коллегию любого энциклопедического словаря. А сегодня— доступность и вседозволенность; каждый неуч, который умеет обращаться с компьютером, может создать и опубликовать любой словарь. Это же губительно для развития!

Мы спорили об этом серьезно с Хащеватским. Он утверждает, что это всеобъемлющая сеть, колоссальные потоки информации, это человеческий прогресс. А я доказываю обратное.

Традиционно считается, что самый интеллектуальный труд — крестьянский. На самом деле крестьянин перерабатывает и усваивает такое количество информации, которое ни с чем несоизмеримо. И это совершенно не поддается никакой математизации. Для того, чтобы вырастить редиску, человек должен много знать. Если попробовать запрограммировать этот процесс, то ничего не получится: невозможно составить программу выращивания редиски. Даже если и удастся составить такую программу, то получится не та редиска: вкусовые качества не моделируются. Этот спор происходил как раз тогда, когда мы ехали на конгресс, и вдруг, на конгрессе, моя точка зрения получила подтверждение. Во время компьютерного телемоста я заржал и сказал:

— А вот это и получится!

Мы разговаривали, а на экране все наблюдали компьютерное изображение, в том числе и свое. Вроде бы все похожи и узнаваемы, но это были не мы! Пройдя процесс математизации и потом восстановления назад, мы получились неживые!

Потом меня, конечно, жизнь заставила принять технический прогресс. По политическим соображениям мне пришлось много работать в Интернете, потому что оказалось, что таким образом можно обойти цензуру (хотя я считаю, что это не всегда благо!) Еще я начал пользоваться мобильным телефоном, более того, через год меня научили программировать утреннее пробуждение. Меня потрясло, когда утром я проснулся от звонка и, не соображая, что происходит, на экране увидел надпись: «Желаете еще вздремнуть?». Я нажал какую-то кнопку, и через пять минут телефон перезвонил, оповещая о том, что пора вставать.

Мы бы знали всю подноготную о Гоголе или Некрасове, если бы у них были мобильный телефон, Интернет и банковские счета! С помощью современных технологий мы бы вычислили каждый их шаг. Я был поражен, как ребенок, когда узнал, как легко можно узнать номер понравившейся девушки: нужно только попросить ее на секунду показать телефон и тут же набрать свой номер...

Нам нужно отдыхать от цивилизованных вещей. Если я еду на дачу, в деревню, отключаюсь от всего и полностью окунаюсь в ту жизнь, я не деградирую. Оказываясь среди простейших вещей, человек не становится менее развитым.

Конференция

Однажды в Москве, в Доме журналистов, состоялась необычная пресс— конференция. Академики Берг и Либерман встречались только с журналистами, имеющими техническое образование. При входе даже проверяли дипломы. Меня как начинающего технаря (тогда я учился на первом курсе Рязанского радиотехнического университета) провели туда по блату друзья.

По стечению обстоятельств, я и академик, адмирал Аксель Иванович Берг, в перерыве оказались у соседних писсуаров. Естественно, я не мог не воспользоваться ситуацией, и вступил в непринужденный разговор:

— Аксель Иванович, хотите я вас познакомлю со своим другом?

— Если вы имеете в виду это дело, то у меня другая ориентация.

— Нет, нет, я не про это! Здесь присутствует мой друг, который написал реферат о науке творчества.

— О, это очень интересно! — сказал Аксель Иванович. – И где же ваш друг?

— Он срет...

Тогда я был именно такой. И именно так выходил в жизни из невероятных ситуаций, общался с любыми Косыгиными, Брежневыми, Машеровыми.

Например, с Машеровым я познакомился так. Был пленум ЦК комсомола. Машеров только-только получил первую «Волгу», подъехал, вышел из тогда казавшейся огромной машины, и вдруг кто-то из толпы его спрашивает:

— А правда, что на переднем сидении три человека помещается?

— Смотря, какие люди, — ответил он.

Я не удержался и добавил:

— И смотря рядом с кем.

С этого момента он меня запомнил. И общались мы потом достаточно свободно. Вот как важна в нужный момент вставленная фраза!

Мой друг Эдик на тот момент был аспирантом московского авиационного института. Я представил его академику Бергу, и он быстро, в трех словах рассказал Акселю Ивановичу о том, что творчеству можно обучать, что это такая же простая вещь, как и все остальное, чему учат в школе. Берг искренне заинтересовался и предложил моему другу сделать доклад на коллегии министерства электроники. Судьба человека решалась за один день! Аспирант МАИ выступит с докладом на коллегии министерства электроники в кабинете академика Берга!

Вот так прошла наша первая встреча с Акселем Ивановичем.

Жаль, мой друг не пошел на этот доклад, потому что Володьке Кривошееву позарез нужны были текстовки, и он на докладе Эдика нарисовал картинки для сатирического журнала. Таким уж мой друг был человеком, не мог отказать Володьке, не мог подвести товарища.

Военное дело

Во время учебы мне приходилось ходить на занятия по военному делу. Так как организм мой был совсем к этому делу не приучен, на лекциях я просто спал. Однажды я заснул настолько глубоко, что мне даже приснился сон, похожий на сюжет про экспедицию академика Берга: синее море, лазурный берег, выдраенная палуба, выстроившиеся матросы и я среди них. Академик Берг подходит, треплет меня за плечо.

Слышится команда:

— Равняйсь! Смирно!

Сон был навеян, я думаю, тем, что в это время на кафедре проходила генеральская проверка, для чего к нам в институт приехала комиссия во главе с этим самым академиком Бергом.

Так вот, когда в аудиторию зашла комиссия, то все вскочили, и только я блаженно спал, причмокивая губами. Наш полковник в ужасе подскочил ко мне:

— Офицер запаса Будинас, встать! Смирно!

И это в тот самый момент, когда мне снится команда: «Равняйсь! Смирно!», и сам академик Берг подходит ко мне в строю...

Я открываю глаза, вижу реального академика Берга, который к оторопи всех окружающих, вдруг говорит:

— Женя, а вы что здесь делаете?..

В Рязани я учился только на первом курсе, а все мои друзья были или старшекурсники, или аспиранты, или дипломники. И среди всех прочих знаменитостей был Радж Бабанин. Чего только с ним не происходило!

Однажды он оказался в психбольнице, где написал пьесу, которую больные с врачами разучили и поставили. И это был первый случай в истории рязанской психбольницы, когда люди с улицы приходили на представление. А через месяц его друг Эммануил Зильберман (еще одна выдающаяся личность) тоже попал в эту больницу, где написал рок-оперу и тоже ее поставил. И это был уже второй случай в истории рязанской психушки, когда на спектакль собирался «весь город».

А жена нашего преподавателя, доктора физико-математических наук Малеева, писала в то время докторскую диссертацию о переходе неврастении с декомпенсацией в шизофрению под воздействием алкоголя и интеллектуальных игр, которыми мы очень увлекались. Я из-за Малеевой и пить перестал, когда узнал, что я у нее один из исследуемых.

К слову сказать, наш закрытый военный радиотехнический институт был тогда только-только построен. Отдельного здания для общежития пока не было, поэтому оно занимало крыло института, где мы однажды сидели всей своей веселой компанией и традиционно выпивали. Бабанин надрался и заснул. Тогда мы взяли койку с его телом и через проход, который был между крылом общежития и крылом института, занесли в приемную к ректору, обложили цветами и написали:

— Спи спокойно, дорогой товарищ!

А утром следующего дня и приехала вышеупомянутая генеральская проверка во главе с академиком Бергом. Их встретил ректор Ковалев, они поднялись наверх и открыли приемную. Ректор был в шоке — как в закрытом военном вузе, да при охране, покойник оказался в приемной! Разобрались, и Бабанина унесли назад в общежитие. Но когда он проснулся, то был уже исключен из института, что мы потом еще долго обмывали. Мы даже ходили к академику Бергу просить прощения за Бабанина, но это не помогло.

А через некоторое время и меня исключили, да и самого ректора Ковалева уволили. Причем у нас были приблизительно одинаковые формулировки: у меня— «за абстракционизм и недостойное поведение», а у него — «за абстракционизм и западничество», потому что он внедрял в институте американские парты.

Мельница

Я знаю, что только я могу сделать в этой стране водяную мельницу. И у меня для этого есть все. Я придумал даже технологию.

Вообще-то сделать водяную мельницу в Беларуси нельзя. Это водорежимный объект, одно только проектирование его стоит порядка шести миллиардов рублей, несмотря на то, что сама эта мельница — деревянный домик над рекой — почти ничего не стоит.

Но в силу того, что по нашим законам ты лезешь в запретную зону, у тебя должно быть полномасштабное проектирование. Так что вместо того, чтобы сделать совершенно простую вещь — определить высоту оси колеса мельницы — нужно проанализировать ситуацию на этой реке, произвести гигантский комплекс предпроектных изысканий: пробурить скважины, пригласить специалистов, изучить процессы сброса воды и грунтовые воды, провести наблюдение за паводками, составить календари, схемы, вывести различные кривые...

Но даже в этой безнадежной ситуации я решил попытаться еще раз. В результате у меня есть письмо Русому Михаилу Ивановичу, министру экологии, и его резолюция: «Разрешаю Будинасу строить в пойме реки Птичь бани, прачечные, водные станции, мельницы, плотины, острова, каналы, шлюзы и прочее». Он, просто озверев от моей настойчивости, однажды написал такую резолюцию, и сказал, что больше для меня ничего сделать не может. А мне больше ничего и не надо. Я скажу однажды: «Ну-ка теперь, ребята, отойдите в сторону, закройте на пару минут глаза, и я построю эту мельницу». Потому что я просто знаю, как ее строить. И у меня для этого есть все части, двигатель... У меня даже есть люди, которые приедут и сделают фундамент, поставят самое сложное — сваи...

А все изыскания, которые нужны, мы уже провели. Пробурили скважины, рассчитали фундамент, оси, причем все на общественных началах. Проблема только в том, что на общественных началах расчеты стоят две бутылки водки. Но для того, чтобы они стали документом, им необходимо пройти через институт. А там уж нужны не логика и здравый смысл, не то, какая в действительности должна быть высота оси, а нужен весь комплекс стандартных калькуляций. Кроме того, чиновники должны расписываться, ставить свои печати, должны брать на себя ответственность. Вот это стоит безумно дорого.

Но я могу революционно забрать мельницу там, где она уже есть, уже договорился. Перевезу ее сюда, в Дудутки, забью сваи, поставлю фундамент и запущу. Потом еще... Появление второго такого объекта сделает и музей другим. Это как с коллекцией автомобилей — не один старинный автомобиль, не два, не три, но ряд, колонна старинных автомобилей обретают другое, новое качество.

Поэтому идею с водяной мельницей, думаю, я все-таки осуществлю. И мне совершенно безразличны вопросы о праве собственности.

Но когда я это сделаю, они откроют глаза и на меня наедут. Я достаточно дружен с ними всеми, чтобы ни один из них не помешал процессу строительства: никто не приедет и не выключит двигатель у трактора, не отнимет бензопилу... Так что это строительство произойдет.

А потом раздастся громкое «Ах!», и поедут комиссии, которые начнут разгромы. Объект не согласован, место не согласовано, проектные изыскания не проводились должным образом, документального проекта нет. И что? И я тогда буду виноват.

Притом, что я не юридическое лицо, никакой ответственности не несу, и все делал самостоятельно, на меня наложат штраф в размере десяти минимальных заработных плат.

И еще могут решить все это снести. Но на решении история со сносом закончится. Потому что вообразить, что кто-то может воплотить его в жизнь, я не могу. Снести — это такая же колоссальная организационная работа, как и построить. Выписать наряд, найти людей... А как платить? Откуда финансировать? Кто будет писать распоряжение? Между решением о сносе и выпиской наряда — путь, который в этой системе никто не пройдет.

Мне присуще чудовищное, просто физиологическое желание строить. Я все это люблю: мельницу, воду, шум колес... Любить процесс и результат — это нормально. А вот по затратам это соизмеримо с возможностью многократно поехать туда, где эта мельница уже есть.

На строительство уйдет тысяч шестьдесят долларов. Так вот этих шестидесяти тысяч достаточно, чтобы столько времени, сколько я захочу, пробыть у действующей мельницы. И не важно, что это будет не моя мельница, которую я сам придумал и сделал.

Щемящую тоску я испытываю от вида любой мельницы, хоть и не моей.

В Голландии я видел такую... Приехал в голландскую деревушку с делегацией, а там — моя мечта: типография в сорока километрах от города. Мы ведь тоже хотели перевести нашу типографию в Дудутки, чем сразу решили бы все свои проблемы. Дудутки перешли бы из сельской в производственную жизнь, потому что появился бы настоящий пролетариат — печатники высокой квалификации, специалисты... Их нужно было бы кормить в кафе, поэтому и кафе бы работало...

Именно эту идиллию увидел я в Голландии, где функционирует отличная типография с кафе на водяной мельнице...

И когда сопровождающие на секунду отвернулись, меня долго потом искали. И нашли уже в тот момент, когда я запустил мельницу.

Лера стояла рядом и одергивала меня, когда я все там ворочал: «Ну что ты делаешь! Сейчас сломаешь!» А я не обращаю внимания: привязываю что-то, запускаю колесо, отвязываю шлюз, запускаю весь механизм...

Все были в шоке. Почему я не сказал? Надо было вызвать специалистов, мельника, это же музейный экспонат, который очень сложно устроен! Я им говорю: «Вы не волнуйтесь, я специалист, я не только запустил, я ее и остановить могу. Только помогите!»

Когда примчался голландский мельник, весь взмыленный, в ужасе, он увидел министра финансов и прочих важных людей, которые все, как один, крутили какое-то колесо, забыв обо всем, с закатанными рукавами, в перемазанных рубашках, со съехавшими в сторону галстуками.

Бядуля

Бядуля, председатель именитого колхоза, говорил, что не понимает, почему люди едят по странной схеме: сначала им подают суп, а потом горячее.

Он у себя в колхозе, когда принимал делегации, всегда делал наоборот. Что было естественно: сначала люди активно выпивают. Закусывать супом плохо, а выпить-то все равно нужно! Когда люди изрядно выпили— очень кстати подавали горячее...

Он не стеснялся перед иностранцами, что у него немного не то воспитание, не вполне европейское. Он вырос и родился в деревне, и всегда любил говорить, что у них в деревне поссать никогда не считалось зазорным. Эту фразу я впервые услышал, когда мы с ним были в гостях, и как только вышли, он остановился у калитки и стал справлять свою нужду. Я ему говорю, мол, как же ему не стыдно, он же дважды Герой Социалистического Труда, депутат Верховного Совета. А он мне отвечает:

— У нас в деревне, Евгений, поссать никогда не считалось зазорным.

И тут же рассказал, что у них даже такая игра была: собирались на краю деревни мальчики, девочки и соревновались, кто дальше сикнет. Причем, мальчики делали вот так— он вставал и показывал, а девочки — вот так — прогибаясь, он ударял себя ладошкой ниже спины. А потом замеряли...

Так вот, когда гости уже изрядно набрались — вот тогда-то и хочется горячего супчика! В этот момент он и распоряжался подавать первое.

Но заведено-то все наоборот! Получается, вопреки здравому смыслу, естеству и логике...

И так во всем, От поссать — до выпить-закусить.

Краус

Первый посол Германии (и вообще первый из послов в Беларуси) господин Краус был потрясен, когда принятый им лидер белорусского народного фронта господин Позняк пятьдесят минут из отведенного на аудиенцию часа отчитывал его (посла) за то, что тот говорит с ним по-русски, а не по-белорусски. Свободно владея семью языками и, к тому же, профессионально играя на виолончели, что свидетельствует о многогранности натуры, Краус наивно полагал, что у Германии с Беларусью есть еще и другие вопросы для обсуждения...

Спустя два года, когда Краус, уже работая в Литве, приехал ко мне в гости в Минск и восхитился, увидев прекрасный ансамбль Дворца Спорта Профтехобразования — с водоемами, водопадами и каскадами, — уже я, а не он был потрясен, узнав, что в Минске ничего такого ему не показывали. Вообще ничего не показывали ни ему, ни другим послам, не устроив им даже обзорной экскурсии по городу.

И жить (по два года!) им приходилось в гостиницах, приобщаясь к тюремным порядкам, так как резиденций им даже не обещали. Зато американцам в посольстве обещали поставить сразу два телефона, но только через коммутатор...Министерства обороны.

Секретарь

Лидия Петровна — это тот секретарь, которому я могу в четыре часа утра позвонить и, не здороваясь, не извиняясь, сказать:

— Вот ко мне приходил человек... я сейчас не помню...

— А, подполковник Косинцев?

— Да, да, да... Вы можете сделать так, чтобы в восемь часов утра он был у меня?

И она не скажет, что не может. Она это организует. Достичь такого комфорта, конечно, было сложно.

Начинали мы с ней с того, что она говорила:

— Евгений Доминикович, снимите трубку.

А я в ответ возмущался:

— Кто у кого работает? Что вы командуете?

Со временем она чуть изменилась, и начала говорить так:

— Вам звонит Леонид Петрович. Ответьте, пожалуйста.

Но меня и это не устраивало, я по-прежнему вопрошал:

— Кто у кого работает?

И, наконец-то, мы дошли до того, что когда мне звонили, она снимала трубку, узнавала, что к чему, и потом делала так, чтобы мне было максимально удобно. Она могла уже даже, видя меня перед собой, так говорить звонившему:

— Одну секундочку, я сейчас посмотрю, есть он или нет. Я тут выскакивала и не обратила внимание...

А мне:

— Звонит тот-то. Будете разговаривать?

Даже ее интонация стала абсолютно комфортна для меня, она словно давала мне возможность отказаться от нежелательных разговоров. Более того, она уже подсказывала мне своей интонацией, нужен ли мне этот разговор, так как полностью владела информацией по всем моим делам.

Идеальным и показательным был такой случай: однажды я встретился с каким-то сумасшедшим пасечником. Он бросился ко мне, стал меня неистово благодарить за решение каких-то его проблем. Я был ошарашен, потому что в жизни с ним никогда не виделся и даже по телефону не разговаривал. Оказывается, Лидия Петровна сама с ним разобралась, отдала все соответствующие распоряжения без моего вмешательства, помогла человеку от моего имени, меня даже не потревожив.

Вообще в работе она невероятна. Однажды я сказал, что мне очень нужно поговорить с премьер-министром Лингом. Она не задала ни одного вопроса, а назавтра в восемь часов утра, когда я пришел на работу, у меня зазвонил внутренний телефон, и Лидия Петровна произнесла:

— Говорите, пожалуйста, вам звонит Сергей Степанович Линг.

От этого я офонарел. А Линг начал так:

— Евгений Доминикович, когда вы будете уходить со своей работы, передайте, пожалуйста, мне своего секретаря.

Когда я продавал «Полифакт», покупатель, сидя в моем кабинете, выдвинул мне одно условие — в этом офисе все должно остаться неизменно. Я согласился, только отметил, что мне необходимо забрать свои бумаги.

— Нет, нет. Вы меня не поняли. Бумаги меня не интересуют. Лидия Петровна должна остаться на своем месте, — пояснил он.

Этот человек сразу понял, что ни этот кабинет, ни эта фирма не имеют никакой цены, если выпадет одно звено — Лидия Петровна.

Потому что ни одному нормальному, уважающему себя человеку не нужен секретарь, который с утра утыкается в компьютер и, когда ему даешь любое поручение, в ответ слышишь:

— Вы что не видите, я занята!

И повисает этот вечный вопрос: кто у кого работает?

Чего-то не хватает?

Николай Васильевич Могильный в восемьдесят лет ребром ладони два кирпича еще разбивал. И у него всегда было раздельное питание. Когда я к нему приходил и приносил курицу, он, разговаривая, съедал курицу, а спустя некоторое время, когда мы ели его кашу, я спрашивал:

— Ну, как же вы так едите?

Он говорил:

— Все правильно! Я сначала съел курицу, а теперь кашу — все раздельно.

Он был одним из самых крутых коллекционеров старины. У него можно было найти и александрийский меч, и кремневое ружье. Если он собирал колокола, то у него были колокола от микроскопических — серебряных, золотых колокольчиков — до огромных двух, четырехпудовых серебряных колоколов. Если самовары, то это несколько сотен самоваров, если иконы, то это, начиная с двенадцатого века. Его частное собрание превосходило собрание Оружейной палаты Московского Кремля, Ленинградского этнографического музея и Белорусского государственного музея вместе взятых.

Могильный прославился еще во время Великой Отечественной войны, когда был комиссаром диверсионной группы. Он совершил подвиг, вошедший в историю войны. На Полесье немцы построили мост под водой, и по ночам переправляли по нему технику. Разбомбить мост не смогли, так как его не было видно, он был притоплен.

Могильный до войны был чемпионом по плаванию, он обнаружил этот мост и, зная всякие народные прибамбасы, сконструировал такую мину, которая и не тонула, и не всплывала, а к мине прикрепил крючок и удочку. Выплыл по течению, направил мину под злополучным мостом и, когда она под ним проплывала, зацепилась крючком и взорвалась.

Могильного наградили орденом Ленина, а Героя присвоили гораздо позже, после войны. Тогда Сталин еще удивленно спросил:

— А что, у нас мосты до сих пор взрывают?

Как-то Могильный купил себе дом на хуторе, и высадил там коллекцию всех растений, которые есть в Беларуси. Однажды приезжаю к нему, а у калитки меня встречает его подруга тех дней Нина:

— Слава Богу, что ты явился! Поможешь мне этого придурка вытащить,

Я приехал его навестить, потому что знал, что у него микроинфаркт.

— А где он? — удивился я.

— Где может быть человек, у которого инфаркт?

Оказывается, он полежал день после инфаркта и полез чистить колодец. Там у него схватило спину, и он не смог вылезти, а у Нины сил не хватало, чтобы его вытащить.

Однажды я приехал к Могильному с двумя девушками и большим тортом. Торт он есть отказался, ссылаясь на вышеупомянутое раздельное питание. Тогда я предложил:

— Пусть девушки тогда сами съедят торт, а мы посмотрим!

— Они не смогут съесть такой огромный торт!

Мы поспорили, сели и стали наблюдать за девушками. Во время того, как они ели, офонаревший Могильный сказал фразу, которую я запомнил навсегда:

— Вот, что такое молодой развивающийся организм! Наверное, им чего-то не хватает.

Он не знал, что девушки были профессионалками! До этого я возил их в Москву, и в ресторане Домжура предложил им заказать все, что угодно. Они потрясли официантку своим ответом:

— Будем все!

Вечер закончился так: все посетители смотрели в нашу сторону, созерцали, как провинциальные девы добивают меню. Они действительно съели все, что там было — от закусок до десертов. И не потому, что хотели кушать, а потому, что были в центре внимания. Доедали, конечно, уже под аплодисменты.

Некая Маргарита

Наконец-то в городе появилась баня с шикарной обстановкой, в которой все разрешено.

Один из моих приятелей решил в этой бане отметить свой день рождения в чисто мужской компании, о чем рассказал жене.

Жена же его искренне решила сделать мужу ужасно остроумный сюрприз. Она долго мучилась от скромности и воспитанности, но все же помчалась в баню, зная, что там будет толпа голых мужиков. Она вообразила себя некой Маргаритой, которая ради любимого готова голой пойти на бал, возбудилась собственной идеей и представила, какое неизгладимое впечатление она произведет на приятелей мужа, как он сам будет в восторге...

Она подъехала к бане, охранник открыл дверь, и она, не зная, как объяснить свое появление, ему сказала:

— Меня там ждут...

Она попала в точку, это была та самая фраза, которую, как пароль, традиционно произносили при входе все девки. Ведь какая же чисто мужская компания без блядей? И охранник ее пропустил.

И вот она врывается, разгоряченная...

И тут начался мордобой, вопли и битье посуды. Это не было бы так комично, если бы она приехала, чтобы поймать своего мужа на чем-то таком. А ведь она неслась, готовая на все, к голым мужикам... Какую же психологическую травму она получила!

После этого даже в газете было сообщение о том, что баня закрыта вследствие взрыва и пожара, которые там произошли.

Она у меня свой парень

Очень часто приятели уверяли меня, что я могу приходить к ним в гости с девушкой, потому что, мол, у них «жена — свой парень». Я всегда утверждаю, что они не ведают, что творят.

У Стреляного жена — писательница, творческий человек. Он мне всегда говорил, что я могу приезжать к нему с кем угодно, что его жену это не интересует. Я ему пытался объяснить, что если к нему приеду с девкой, то рано или поздно у его жены наступит прозрение: он — мой друг, значит, такой же, как я. Значит, когда он едет ко мне, то тоже едет с девкой. И дальше не играет роли, правда это или неправда. Все равно это будет заподозрено! Он только смеялся и доказывал обратное,

Вдруг он мне позвонил и возбужденно предупредил, что может позвонить его жена. Оказывается, она взяла его записную книжку и начала всех обзванивать, выясняя и расспрашивая... Однажды у женщин наступает некое замыкание, когда вдруг давно знакомая история обретает другой смысл. Но Стреляного этот сюжет ничему не научил.

Как-то всю зиму я писал книгу на шикарной даче у своего друга Лисичкина, Буднями я добросовестно работал, а по субботам съезжались мои друзья, которым я зачитывал уже написанные главы, мы устраивали баню и прочие развлечения. Так прошло три месяца, и все было нормально, у всех дома это называлось «съездить на мальчишник».

Потом у Лисичкина был день рождения. Собралась огромная компания, человек пятьдесят. Вдруг Стреляный, в присущей ему манере нарочитой грубоватости, пошутил, обратившись к жене Лисичкина:

— Надя, я тебе просто поражаюсь! У тебя такая шикарная дача, как же ты можешь отдавать ее Будинасу, чтобы он устраивал там бордели с блядями?

Только начало фразы прозвучало нормально, к ее концу за столом наступила гробовая тишина. Стреляный потом пытался объяснить, что он пошутил, и что всем должно быть понятно, что это просто грубая шутка.

Но в этот момент замыкание уже произошло, и не у одной Нади, а у всех баб, которые сидели за столом. Оно произошло мгновенно, и отмоталась лента на все три зимних месяца назад, и вспомнились все субботы и все мальчишники. Моментально стали складываться картинки. Закончилось это мордобоем.

Борис Афанасьев, музыкант из «Виртуозов Москвы», после моего дня рождения приехал домой на машине поддатый. Остановился во дворе, вышел, поссал (у русских интеллигентов всегда возникает желание перед тем, как зайти домой, все-таки поссать). Домой он явился в благодушном настроении, и сразу получил по морде, потому что ширинку не застегнул. А он и не собирался ее застегивать, потому что он уже пришел домой, уже ночь, зачем ее застегивать, а потом снова расстегивать. А его жена, увидев злополучную ширинку, вдруг заорала:

— Скотина, хоть бы ширинку застегнул!

И дальше — только по нарастающей. Это совершенное свойство женского характера — в один миг переворачивать все.

Я Мишке, своему приятелю, сто раз объяснял все это, а он не понимал. Они устроили день рождения его жены на моей даче. А так как Людка — «свой парень», то еще одному нашему приятелю пришла в голову идея приехать туда со своей новой подружкой, которая с собой взяла еще подружку. Мишка поговорил с Людкой, как со своим парнем, и попросил представить девушек обществу как своих племянниц. Так и сделали.

Улеглись поздно. Часа в три ночи я проснулся от воплей: Людка «чистила» Мишку. До какого-то момента все было нормально, Людка играла, играла. Но потом вдруг у нее все сработало, и она решила, что поняла, почему Паша приехал с двумя «племянницами», а не с одной — вторая наверняка предназначалась Мишке.

Мужики никогда не помнят о том, что нельзя втягивать жену ни в какие интимные истории своих друзей, потому что однажды неизбежно и неотвратимо наступит момент, когда все чужие истории повернутся против тебя самого.

У самого развратного из моих друзей была чудовищно ревнивая жена. Однажды во время какого-то застолья мужики, как всегда, пошли покурить на лестницу, а бабы остались на кухне для обсуждения проблем типа «изменяет или нет». Так вот жена этого моего друга вдруг громогласно при всех заявляет, что если бы она узнала, что муж ей изменил, то она и ребенка порешила бы, и с собой бы покончила. Все в шоке замолчали. Возникли напряжение и чувство неловкости — все знали, как ведет себя ее муж.

После этого Лера мне твердо сказала, что я могу делать все, что хочу, только чтобы при этом я позаботился о том, чтобы никогда, ни разу в жизни она не выглядела бы такой же дурой. Я пообещал и добросовестно выполнял свое обещание, и никто никогда Перу облапошенной не считал. Но однажды она сама себя подставила,

Я поехал на Кипр в составе правительственной делегации. Меня пригласили в качестве оппозиционно-настроенного. Там была программа «все включено», и мы научили киприотов жизни. Они такого не видели, чтобы в баре в пять часов утра собиралась вся группа и продолжала веселиться, как ни в чем не бывало.

Когда я вернулся, было видно, как я устал отдыхать. А Лера, увидев мое такое состояние, вдруг в гостях за столом рассказала, что я опустился до того, что теперь мне все равно, с кем пить, с кем гулять, что я прогудел на Кипре две недели со старухами, потому что она видела список группы, с которой я уезжал. Так она нарушила правило.

Спустя несколько дней Лера заскочила в посольство, где ей передали для меня официальный пакет. Она подумала, что там может быть что-то срочное, и открыла его. Внутри была газета, на первой странице которой были сфотографированы девушки, с которыми я на самом деле ездил, танцующие на столе, а на заднем плане — аплодирующий я.

Я все это к чему веду. Нельзя себе позволять так расслабляться.

Нельзя жен считать «своими парнями». Потому что упомянутая жена моего развратного друга, так и не узнав ничего о его реальных похождениях, тем не менее всю жизнь пилит его одним и тем же:

— Вы все наверняка такие же б.., как и Будинас.

Или-или

Однажды мой приятель и коллега по журналистике Сережа вызвался подвезти меня на поезд на Москву.

По дороге я попросил его остановиться у аптеки, потому что в поезде плохо сплю, и помогает мне только димедрол. Сережа был известным бабником, да еще и развратником, но в то же время от природы стеснительным человеком, поэтому попросил меня купить ему в аптеке несколько пачек презервативов.

Сегодня может показаться странным, как мог взрослый человек, да еще с таким имиджем среди друзей, постесняться купить в аптеке презервативы. Сейчас об этом все говорят и по радио, и по телевидению, и в школе, и дома, и даже передачи показывают о том, как пользоваться презервативом, натягивая его на банан.Но мы жили в другое время, выросли в другой педагогической системе. Во всяком случае, во втором классе я имел огромные неприятности, и даже был вызван на педсовет за то, что учительница обнаружила у меня книжку, в которой было подчеркнуто два слова: проститутка и презерватив. Это свидетельствовало о моих явно развращенных наклонностях, опасных для моего будущего. И они недалеко ушли от истины! В этой книжке более непристойного или взволновавшего меня не было, а интерес ко всему запретному и сексуальному я счастливо сохранил до седых волос.

В наше время, когда мы только перевалили за возраст Христа, был очень популярным анекдот о человеке, который приходит на конкурс дикторов телевидения и с великолепной интонацией зачитывает представленный ему текст. Но, к недоумению комиссии, он все время подмигивает. Естественно, его спросили, что у него за нервный тик такой. Он отвечает:

— У меня действительно нервный тик, но пусть вас это не беспокоит. Мне достаточно принять одну таблетку аспирина, и это сразу проходит.

— Но, может быть, вы так и сделаете? — предложил кто-то из членов комиссии.

— Да-да, конечно...

И достает из одного кармана несколько пачек презервативов, из другого кармана несколько пачек презервативов, из третьего кармана несколько пачек презервативов. В конце концов, его спрашивают:

— Вы что, сексуальный маньяк?

— Нет, — говорит он.

И здесь нужна одна ремарка: аспирин в то время стоил столько же, сколько пачка презервативов, — четыре копейки.

— Понимаете, когда у меня начинается тик, я прихожу в аптеку и, протягивая аптекарше четыре копейки, прошу дать мне пачку аспирина, в это время подмигивая. Она, естественно, дает мне презервативы.

Мы с Сережей подъезжаем к аптеке. Я подхожу к юной аптекарше и, протягивая ей деньги, решительно прошу пачку димедрола и десять пачек презервативов. На что она, удивленно посмотрев на меня, так же решительно отвечает:

— Или-или.

Вот этой ясности чаще всего нам в жизни и не хватает.

Иметь или не иметь

Флагманский корабль научного военного флота СССР «Академик Берг» стоит на рейде где-то у берегов Гаити. Присутствие самого академика — адмирала, да еще и командующего флотом на именном флагманском корабле — событие. По такому исключительному случаю и вопреки всем правилам матросов отпускают в увольнение на берег.

К ночи все благополучно возвращаются. Рано утром личный состав корабля выстраивается на торжественную адмиральскую поверку.

Вдали на пирсе происходит что-то непонятное.

Дежурному помощнику посредством научной аппаратуры удается рассмотреть на пирсе темнокожую аборигенку. Одной рукой она поддерживает голую грудь, подавая ее вперед, как младенцу, а другой протягивает в сторону корабля металлический советский рубль и истошно кричит:

— Иваноу!.. Иваноу!..

Помощник докладывает ситуацию капитану и адмиралу на мостике. Что случилось — догадаться не трудно. Скорее всего, темнокожая мадам провела вечер с кем-то из матросов, за что и получила в награду рубль. Ей понравилось и теперь она вызывает русского умельца на бис.

Это было происшествием очевидно аморальным, позорящим честь советского научного морского флота и в какой-то степени репутацию его командующего, при сем присутствовавшего...

— Равня-я-йсь! Смирна-а-а!

Строй матросов в белоснежной парадной форме — как туго натянутая струна.

Тихий океан. Экватор. Лазурь за бортом, бескрайнее синее небо, ослепительно выдраенная палуба корабля. Полный штиль,

— Матрос Иванов, выйти из строя!

Два чеканных шага вперед.

— Матрос Иванов, что вы можете сказать боевым товарищам в свое оправдание? Не по уставу задумчиво, медленно и с расстановкой матрос Иванов произносит:

— Никто из нас. Никогда. Не е... . И не будет е... . Папуаску.

И замер, потупив взор...

Пауза. Вскинув голову, как всходят на плаху, уже подытожив прожитый век, матрос Иванов добавляет:

-А я... е...

Застыли матросы на палубе, молчит капитан. Безмолвствует океан. Чайки затихли в полете. Грустно опустил голову основатель электроники, академик и адмирал, командующий военно-научным флотом Аксель Иванович Берг на капитанском мостике одноименного флагманского корабля... Ведь и действительно... Никто. Никогда...

Звенящая пронзительная тишина...

— Вольна-а-а! Разойдись!

Профессор

У нас был давний конфликт с одним моим другом, профессором экономики.

Дело в том, что когда ему нравилась красивая девушка, он с ней знакомился и сразу же обещал сделать ей диссертацию, для чего она должна была ходить с ним в библиотеку. Он усаживал девицу рядом с собой, и через три года она действительно становилась кандидатом наук. Естественно, она отдавалась ему в процессе подготовки к защите, потому что у них происходило сближение на почве общих интересов...

Но я ему говорил:

— Что же ты делаешь? Ты уродуешь людей! Ты берешь красивую девку и засоряешь ей мозги всей своей экономикой.

— Дурак! Я же делаю из нее кандидата наук! Она счастлива, что находит себя.

— Зачем это делать с красивыми? Бери для этого уродин. У красивой девки была бы нормальная жизнь, а ты...

И рассудила нас только судьба.

Профессор приехал в Ригу на международный экономический симпозиум и познакомился с потрясающей женщиной. Они пошли купаться, потом в номер. Как всегда, белорусы возили с собой «Беловежскую» и твердую колбасу... Через какое-то время мой герой поклялся красавице, что сделает ей диссертацию. Убедил ее, что самый простой способ стать ученым — это отдаться ему, а дальше дело за малым.

Утром они разбежались. Он, удовлетворенный проведенной ночью, отправился на заседание. И в момент оглашения состава президиума вдруг объявили:

— В президиум приглашается член-корреспондент академии наук СССР, доктор экономических наук, профессор Наталья...

На тот момент она была единственной женщиной-академиком в СССР. Это она и провела ночь в номере моего друга.

Можно себе представить восторг бабы-академика, которая отдалась не просто так, а за кандидатскую диссертацию.

Мой друг тихонько поднялся и слинял.

Спустя несколько лет в литературной газете я прочитал интервью с этой Натальей.

— Как вы считаете, — спрашивал журналист, — Вы, великий ученый. Наука — не дамское ведь дело?

Ее ответ был понятен и мне, и моему другу. Она сказала так:

— Что бы ни происходило в моей жизни, я всегда, в первую очередь, оставалась женщиной. А наука — это уже потом...

Рыгор Барадулин

Рыгор Барадулин обладает удивительным талантом быстро и с искрометным юмором реагировать на все происходящее.

Однажды он шел со своей внучкой мимо киоска, где продавали пиво на разлив. Она радостно говорит:

— Смотри! Твои друзья-писатели пиво с раками пьют!

А он ей в ответ:

— Это у них не сраки, это у них морды такие!

Симон

В Москве было раньше два самых знаменитых ресторана: в Центральном доме литератора и в Доме журналиста. Это были закрытые заведения. В них пускали только членов Союза писателей, а член Союза мог провести с собой только одного гостя, и это правило строжайше соблюдалось.

Ресторан «Прага» тоже был знаменит, но он был просто дорогим и пафосным, а в целом общедоступным. А в ЦДЛ и Домжуре — рестораны с историей, со всеми прибамбасами из жизни великих. Здесь Евтушенко читал, а здесь тот-то...

Когда в свое время мне предложили работать заведующим отделом публицистики в журнале «Дружба народов», я отказался, потому что я в ресторане работать не могу!

Рабочий день у творческих людей начинался поздно, часов в десять. К этому времени успевали приехать со всех уголков страны. И сразу все шли в ресторан.

В одном из этих ресторанов я познакомился с Чабуа Амэраджиби. Так совпало, что одновременно мы получили деньги: он за свой роман, а я — первую премию за очерк. И мы решили устроить банкет совместно. Потом на этом банкете собралось столько народу, что под конец ко мне подсел какой-то мужик и спросил:

— Не знаешь, чего пьем? Что празднуем?..

После этого еще пошли на площадь Восстания. Там в «высотке» было кафе-мороженое с пластмассовыми столиками, в котором продавали вино в стаканах. Туда все ходили «завершать» после ресторана.

В этот день я «зазавершался». Помню, как попрощался со всеми, сел в такси и приехал к своим друзьям, у которых остановился. Тихонько разделся и лег спать на большом диване, где мне было постелено.

Утром я проснулся позже обычного. Мы с Симоном, хозяином, завтракали, и я ему рассказывал, как проходил банкет.

Рассказываю и понимаю, что Симон как-то слишком эмоционально реагирует на мое повествование. Так реагируют только люди, которые очень хорошо знают обстоятельства. Я высказал ему свое удивление. А он говорит:

— Чего же ты удивляешься? Ты мне все это уже вчера рассказал!

При этом я четко ощущал какую-то натянутость между нами.

— А ты что, ничего не помнишь?

— Прекрасно помню! Пришел, разулся у дверей, тихонько разделся и пошел спать.

— Нет! Все было не так! Ты ворвался в квартиру, разбудил нас воплями, что тебе стыдно за то, что ты своих лучших друзей не позвал на банкет. Стал совать нам оставшиеся от премии деньги, после этого раздавил телефон, разбил унитаз. Мы тебя силой уложили, «запеленали», и только тогда ты заснул.

Может, в моей жизни еще бывали такие провалы? Просто я не знал об их существовании.

С Симоном связана еще одна история. Мы с Лерой собирались плыть по Волге из Москвы. Круиз обещал быть замечательным! Это было время, когда в гостиницах запрещалось селиться не супругам, но совершенно спокойно можно было оказаться вдвоем в СВ с незнакомой женщиной. А на теплоходе можно было пятнадцать дней пробыть в совместной каюте с лицом противоположного пола без штампа в паспорте! Когда мы вернулись из круиза, я рассказал об этом парадоксе Вознесенскому, и он, приехав из Берлина к Лере на день рождения, подарил ей стихи. Там было:

Пароход прогулочный выходит на свидание

С голою водой...

Перед тем как отплыть, мы договорились с Симоном, что он будет ждать нас в баре интуристовской гостиницы «Национал», чтобы попрощаться. Мы заранее отнесли вещи на теплоход, а в оставшееся до встречи время заехали в хозяйственный магазин и купили все, что может понадобиться в путешествии, в том числе маленький походный топорик, о котором я давно мечтал. Его нам завернули в газету.

Когда мы поднялись на четвертый этаж, в бар, Симон был уже в дымину пьяный. Мы с ним еще добавили, расцеловались и убежали на теплоход. А Симон остался, посидел некоторое время и, когда собрался уходить, ему протянули забытый сверток. Он развернул, а там — топор.

Симон не удивился — мы рассказали ему предысторию. Но когда он выходил из лифта, то шесть крутых парней бросились к нему навстречу... В интуристе, в советские времена, пьяный мужик с топором!

Симона скрутили и отвезли на Лубянку. Следователем оказалась женщина. Она задала вопросы и потребовала писать объяснительную. Симон написал, она прочитала— про какого-то друга Женю, Женину подругу Леру, фамилии которых он, конечно, не знает, которые друзья его подруги, что они поплыли по Волге, что у них не было топора и они его купили, потом встретились с ним и так далее... Следователь посмотрела на Симона с состраданием, разорвала бумагу и сказала:

— Пиши просто, что ничего не знаешь ни про какой топор! Иначе тебя не выпустят отсюда, пока будут искать этих Женю с Лерой по всей стране!

Как в Питере

До открытия выставки истории гофрокартона на Фрунзенской набережной в Москве оставалось два дня. Одним из важных гостей выставки должен был быть Алексей Николаевич Косыгин, Председатель Совета Министров.

Но вдруг, в середине зимы, неожиданно потеплело, и произошло самое страшное, чего мы даже не могли предвидеть. Снег начал таять, и наше детище, наше здание-экспонат из гофрокартона начало катастрофически набухать, что означало, что оно непременно рухнет, как уже было в колхозе у Бядули.

Мы кинулись счищать снег, паника сковывала движения. Пусть бы нам только удалось встретить правительство, а после этого с экспонатом могло происходить все, что угодно!

В нашей минской бригаде был электрик Яша. Мы мечемся, суетимся, пытаемся что-то предпринять... А Яша вдруг произносит в грустной задумчивости:

— Интересно, хоть дорогу назад оплатят? Или будет, как в Питере?

Тут все остановились и повернулись в его сторону с вопросом:

— А что в Питере?

А в Питере, оказывается, было вот что. Яша приехал туда по приглашению друга, который работал директором магазина «Кавказские вина». Однажды утром этот друг позвонил Яше и взволнованным голосом спросил:

— Хочешь заработать большие бабки?

Заработать большие бабки Яша всегда хотел, поэтому он тут же, не вникая в суть вопроса, откликнулся на предложение.

Оказалось, что в этот момент магазин был на ремонте, и на послезавтра было назначено его открытие, к которому было готово все, кроме основной витрины. Ее оформление заказывали в Тбилиси, но произошла техническая накладка, и ничего из декораций не привезли.

Почесав затылок, Яша нашел великолепное эстетическое решение: неподалеку в сквере он сломал большую ветку, купил в аптеке презервативы и зеленку, выкрасил презервативы в зеленый цвет, слегка надул их, перевязал, и прикрепил к ветке, изобразив таким образом виноградные гроздья. А внизу живописно уложил бутылки из-под шампанского.

Директор был в восторге! Сказал, что те пять штук, которые были отведены на оформление витрины, Яша заработал по праву.

На следующее утро, в прекрасный солнечный день Яша в великолепном настроении, довольный тем, что все складывается так хорошо, что он смог выручить друга и при этом улучшить свое финансовое состояние, неспешно направился к магазину. Еще издалека он увидел толпу, которая стояла не перед входом в магазин, в ожидании открытия, а перед витриной. Подойдя ближе, он понял, что не рассчитал: горячее солнце, да еще сквозь стекло, нагрело его виноградные гроздья, резина подплавилась и презервативы сдулись... Толпа же созерцала такую картину: палка, на ней висят зеленые гондоны, валяются бутылки и все это под вывеской «Кавказские вина».

Гонорара, конечно, Яша лишился. Именно поэтому, вспомнив свой печальный опыт, он и спрашивал про оплату обратной дороги.

Это происходило в те времена, когда презервативы были только белого цвета, припудренные тальком. И никаких других никто из советских людей никогда не видел. Поэтому зеленые презервативы ударили по их неподготовленному сознанию.

Да, кстати, наш гофрокартонный дом рухнул через десять минут после отъезда правительственной делегации.

Эфрон

В моей жизни был такой Володя Эфрон — первый белорусский миллиардер, первый, у кого бизнес получился. В свое время он построил дом в сельхозпоселке, на улице Широкой.

Однажды прибегает ко мне Вовка Лопатин, на тот момент директор «Полифакта», весь дрожит, трясется. Для него жизнь обрела какой-то смысл, потому что он увидел, что такое успех в бизнесе, что такое победа.

Позже и я оказался в гостях в этом доме. Все было действительно первоклассно сделано, абсолютно современно. Огромный кабинет, гостиная, холл... И мебельные гарнитуры шикарные, соответствующие, так сказать...

Но одна деталь подкачала. Везде там были всякие подставочки, удобно расположенные в правильных местах, и на них лежали дорогие трубки. Я удивился, не знал, что Эфрон тоже трубки предпочитает.

— А трубки, — спрашиваю, — ты сам покупал?

— Нет, ты что, — смеется. — Дизайнер, конечно! Тут же все продумано.

Мне кажется, что именно в этот момент я понял, что бизнесом заниматься не буду никогда. Точно так же, как когда-то ранее осознал, что не хочу быть писателем. То есть, книги-то я хочу писать, а вот быть писателем, со всем антуражем, мне дискомфортно, стыдно и неловко.

Меня страшит вот эта победа. Не хочу я жить в доме, где со вкусом подобраны картины, трубки и мебельные гарнитуры.

Вся моя натура, все мое естество против этого протестует.

Что б два раза не ходить

Среди моих друзей нормальных нет, отчего Анатолий Иванович Стреляный говорит о любом из моего окружения:

— Нормальный ненормальный.

С годами, так как все больше близких людей становилось ненормальными, я начал сильно подозревать, что дело даже не в них, а во мне...

Но даже среди всех моих ненормальных друзей Славка как раз тот, о котором можно сказать, что, кроме того, что он ненормальный, он еще и сдвинутый. У него абсолютно сдвинутое мышление.

Например, однажды мы были в Грузии. Шло какое-то серьезное обсуждение на правительственном уровне по энергетическому вопросу... Вдруг Славка встревает и говорит о том, что все делается совсем элементарно. Что теперь уже энергию легко перебрасывают. Все, конечно, изумлены, спрашивают, каким таким образом? А ему все равно, какой уровень переговоров, кто там присутствует, какие чины... Он встает и рассказывает, что передают энергию очень просто: в виде облака, так что гиперболоид инженера Гарина давно устарел. Все глаза вытаращили и не понимают, серьезно он говорит или нет. А он всегда говорит серьезно.

Однажды он показывает мне фотографию в газете и комментирует:

— Понимаешь, в чем дело, он еще только кандидат в члены политбюро, поэтому руки должен держать по швам. Ведь только членам политбюро разрешается, когда они фотографируются, держать руки на яйцах, скрестив их перед собой.

Люди обычно не знают, как на его комментарии реагировать, они смотрят на него и улыбаются, а он никогда не продолжает, потому что думает уже о другом. Ему надо жить в Японии, там если человек пошутил, то он должен сам громко засмеяться. Без этого остальные не засмеются, потому что вдруг человек говорит серьезно!

Но самое удивительное, что можно взять для интереса пятьдесят снимков советского политбюро, и вы всегда увидите одно и то же: члены политбюро действительно стоят, скрестив руки перед собой, а кандидаты — вытянув их по швам. Не каждый это заметит, не каждый выведет из этого закон, и уж совсем не каждый обозначит точными словами такие позы.

А еще он режет «выцинанки». Он единственный человек в мире, который делает эти сложнейшие художества без предварительного эскиза, просто складывает в несколько раз лист бумаги, берет здоровые ножницы и начинает резать.

Известно, что простейшая «выцинанка» это снежинка. Проведите эксперимент: сложите в восемь раз бумажку, сделайте на ней надрезы и разверните. Вы увидите что-то интересное. А потом попробуйте сделать это управляемым, то есть, чтобы из этого получились курочки или петушки. У вас ничего не выйдет, а у него это выходит, причем, это явный сдвиг в сторону гениальности. Глядя, что создает Славка, народ просто с ума сходит. Это какие-то фантастические жар-птицы, петухи, павлины... И все это — чистой воды импровизация.

Я никогда не забуду, как мы однажды ехали в автобусе куда-то в командировку (к слову сказать, Славка ни минуты не сидит спокойно, всегда чем-то занят). И вот он берет ножницы, складывает бумагу и начинает стричь-стричь-стричь. Водитель постоянно оборачивается, аж колотится, потому что видит, как какие-то обрезки летят на пол, это вызывает у него естественную ненависть, вот, мол, хам сел, мусорит. Другие пассажиры разговаривают, веселятся, шутят, а Славка все стрижет и стрижет. Но вдруг разворачивает готовую «выцинанку»... Шофер просто в шоке, останавливает машину. И потом уже ходит за Славкой как приклеенный.

Когда на интервидении у Славки была сорокаминутная передача, он сидел, что-то резал и бормотал. Весь мир в недоумении смотрел на это действо, а потом он разворачивал порезанный листочек и подкладывал какой-нибудь контрастный фон... По окончании передачи уже ни одной «выцинанки» не осталось, все разобрали.

Славка — человек, который работает беспрерывно.

Однажды у меня на даче должна была начаться презентация «Полифакта». Дубинка принес скучный образец пригласительного билета. Я говорю: «Послушай, будет 112 человек. Необходимо, чтобы было что-то живое, неординарное...». Он грустно ушел в дом, и, сидя у меня в кабинете, вырезал 112 абсолютно разных «выцинанок». Мы вклеили их в каждый билет, что, конечно, привело всех гостей в совершенно дикий восторг.

У меня такое впечатление, что он по-настоящему ни одной своей работы не продал, хотя мог бы быть миллионером. Бумага — один из самых устойчивых во времени материалов, и мы знаем о сохранившихся бумажных папирусах...

Однажды я договорился со своими друзьями в Москве, чтобы Славка оформил всемирную выставку. Было решено украсить «выцинанками» стенды, витражи, колонны... Через три месяца он должен был показать эскизы. Но уже через неделю он пришел ко мне обиженный, сказав, что я связал его с непорядочными людьми, которые, к тому же, ничего не понимают в творчестве. Оказалось, что за три дня он сделал всю работу, а на четвертый день показал результат заказчикам. Они настолько растерялись, увидев трехмесячную по масштабу работу через три дня, что были морально не готовы заплатить обещанные деньги.

Потом однажды Славка объявил, что он писатель, и написал-таки первое произведение на белорусском языке. Я взялся его редактировать, для чего мы даже сделали перевод на русский.

Прочитав, я понял, что никакому редактированию творение не поддается, потому что для меня это было нечто несуразное, что никакого отношения к литературе, в рамках моих убеждений, не имело. Но он продолжал писать и писал везде. Будучи, ко всему прочему, еще и заядлым альпинистом, он и в походах во время привалов печатал на машинке. Кстати, писал он так же, как и делал «выцинанки» — без прикидок и эскизов. Для того чтобы все продвигалось быстрее, он брал ролик бумаги от ЭВМ, заправлял его в машинку и печатал, не останавливаясь, разрезая потом рулон на страницы. К моему удивлению, его стали публиковать. Сначала вышла одна книга, потом другая, третья, а потом он стал членом союза писателей.

Я всегда говорю, что человек может быть совсем сдвинутый, но, тем не менее, достигать невероятной популярности. Нужно только помнить, что такое популярность. Когда человек самостоятелен и является самим собой, и умеет это ясно выразить, он неизбежно будет популярен. Как Жириновский — при всей парадоксальности всего, что он произносит, при всем своем видимом шутовстве, шестнадцать миллионов почитателей он всегда имеет. Исключительно из-за того, что это яркий, самостоятельный индивидуум.

Точно так же и Славка. Он все ухитряется сделать не так: в метре он может ошибиться на полметра. Однажды приехал ко мне польский консул и рассказал, что Славке заказали визитные карточки для посла. Так вот в первый раз Славка принес чемодан визиток с ошибками. В посольстве ошибки исправили, и с заверением все переделать Славка ушел. Но и во второй, и в третий раз он приносил их с ошибками! После третьего раза ему порекомендовали изготовить одну карточку, которую бы проверили, чтобы только после этого он напечатал тираж. Он разозлился. А когда я спросил его, почему он не сделает сначала один образец визитки, а не целый чемодан визиток с ошибками, он мне ответил:

— Что б два раза не ходить.

Новинки

На четверых (жена, двое детей) мне выделили квартиру в новом доме на улице Восточной. Дом был престижный, попал я туда по личному распоряжению Машерова, как молодой и номенклатурный (несмотря на беспартийность) собкор белорусского отделения АПН. А так как, пока квартиру оформляли, я из номенклатуры успел выпасть (плюнув в физиономию парторгу, который упражнялся в доносительстве и собирал на меня компромат), то получил уже не квартиру, а только две комнаты в ней. Третью комнату в последний момент, мне в отместку, отписали нашей секретарше с ребенком, чтобы она не ощущала себя матерью-одиночкой.

Дело в том, что когда парторг влетел в кабинет заведующего отделением с воплем: «Он в меня плюнул», тот, как человек ушлый, только руками всплеснул от досады: «Надо было не вытираться. Мы же теперь ничего не докажем!». Вот с этой досады заведующий отделением и добился разрешения подселить мне нашу партийную секретаршу, которая оплеванность своего парторга засвидетельствовала, не глядя, так как в том, что парторг такое заслужил, а я такое мог, она не сомневалась. Партийная убежденность у нас всегда была превыше бытовой достоверности.

Квартира была на седьмом этаже, и одна из комнат огромным во всю стену окном выходила в сторону пригородных Новинок, где, как известно, находится больница для умалишенных.

Выпав из номенклатуры и оставшись без официальной работы, я был счастлив, много писал, сочиняя публицистический роман «Промежуточный человек» о природе власти и поглядывая при этом в окно, где в хорошую погоду за зелеными холмами виднелись крыши Новинок. Что не могло не сказываться на моем состоянии. В ясную погоду мне писалось хорошо, а в пасмурную, когда Новинки не были видны, — не очень. И вовсе не потому, что писал я с натуры. Хотя иногда кажется, что жизнь, которую я пытался публицистически осмыслить, больше всего походила на сумасшедший дом.

Естественно, что однажды судьба забросила меня и в Новинки.

Меня вели по коридору, а какой-то человек в больничном халате и арестантской шапочке увлеченно катил нам навстречу тележку с грязной посудой. Когда приблизились, я узнал своего друга режиссера Бориса Луценко, художественного руководителя Русского драмтеатра, и бестактно у него спросил:

— Ты что тут делаешь?

Заметно смутившись и как бы оправдываясь, он показал мне дверную ручку, вроде тех, что у проводников в поездах дальнего следования. Все двери в психбольнице без ручек, а ручки есть только у медперсонала.

— За то, что я посуду на кухню отвожу, мне вот... ручку дали.

На его шестидесятилетний юбилей в театре я вышел на сцену, рассказал эту историю, достал из кармана ручку от двери и вручил ее юбиляру:

— Чтобы всю дальнейшую жизнь ты не испытывал неудобства при перемещении в замкнутом пространстве.

В зале засмеялись и весело захлопали. Публика собралась немолодая и вполне интеллигентная, отчего постоянная наша потребность в дверной ручке всем была понятна.

В Таджикистане

Приезжаем в Таджикистан, в какую-то дыру — страшное дело! Юг, Средняя Азия, а холодина минус шесть! Снег идет.

Дети по улице босиком бегают, почти голые— нищета ужасная. У них в семьях по пятнадцать-шестнадцать детей, на всех только галош хватает. Но и галоши они надевают только когда далеко идти. А так — маленькие черные ноги по белому снегу...

Есть там гостиница «Фовалинке» (кажется, так звучит) — зачуханая такая гостиница... Даже печки нет. А где дрова взять? Пустыня. Мы оазис видели, но его же не вырубишь.

Так вот в гостиницу даже в пальто зайти страшно. Когда на улице минус шесть, а в помещении никогда не топилось — все промерзшее, и одеяла, и подушки... Виталий Барановский покрывало приподнял... «Елки зеленые... — говорит. — А что, белья у вас почище нету?»

Хозяин гостиницы так обиделся! Потащил нас в подсобку, распахивает дверь, а там -гора белья. «Зачем сказал грязный! Самый чистый выбрал! Сам выбирай любой!». Он, оказывается, действительно добросовестно перерыл эту гору белья, которое ни разу в жизни не стиралось, и выбрал самое чистое. А мы его оскорбили.

Я потом еще узнал, как они от волос ненужных избавляются: пятки смолой намазывают и садятся, ножки сложив, пятки между ног прижав. До-о-олго сидят! А потом резко встают...

Два рекорда

Однажды я прилетел на вертолете в Игрим «выбивать» цемент.

Все «ответственные люди», как всегда, собрались в бане. Зашел я туда, и мне сразу налили стакан спирта (тогда ведь пили исключительно спирт). Хорошо, что заранее предупредили, что даже разговаривать со мной не станут, пока не выпью... Я маханул стакан, и тут мне сразу вопрос, как говорится, «на засыпку»:

— Почему у баб на жопе волосы не растут?

Я лишь на секунду задумался, пошатнулся и сказал:

— Сам над этой проблемой всю жизнь ломаю голову. Они обрадовались моему ответу, постановили, что я свой парень, и, как своему, налили второй стакан. Я и его маханул, и только тогда протянул бумагу, которую мне тут же, не читая, подписали.

Как рассказывал пилот, я вовремя возвратился к вертолету, поднялся по ступенькам, открыл дверь, постоял, покачался и во весь рост упал вперед. Очнулся я, уже раздетый, в постели в своем вагончике. Возле меня сидел мой друг — главный инженер Володя Игольников. Я спросил его, который час. Он ответил:

— Ты спроси лучше, который день.

Трое суток я спал в алкогольном беспамятстве. Это был мой первый рекорд.

Однажды мы прилетели в Москву из Грузии — я, Лера, Ирка Маслова и моя дочь Ленка. В Москве, в ожидании поезда, пробились в ресторан на вокзале. Я заказал две бутылки шампанского — мы же только что из Грузии! Мы привыкли к тому, что ящик шампанского за столом — это разминка. Так вот с этих двух бутылок я был в таком состоянии, что, когда наряд милиции собирался снять меня и всю честную компанию с поезда, только десятилетняя Ленка нашлась, что сказать проводнику: «Поймите, когда мы доедем до Минска, папа уже будет трезвый. Мало вам не покажется». Но это так, отступление.

Именно в Грузии я установил свой второй рекорд.

Мы собрались в мастерской у народного художника Грузии Димы Эристави в десять часов утра. У Эристави в то время была самая шикарная в республике мастерская: это был верхний этаж дома, прямо от которого поднималась канатная дорога на Черепашье озеро, а оттуда — потрясающий вид! Мы решили посмотреть на утренний Тбилиси. В итоге, устроившись в уютном ресторанчике с видом на город, мы посмотрели утренний Тбилиси, дневной Тбилиси, предзакатный Тбилиси, закатный Тбилиси, ночной Тбилиси и снова утренний Тбилиси... Причем с какого-то момента нам уже не меняли посуду — приносили накрытый стол, мы пробовали еду, после этого стол уносили и приносили другой уже накрытый стол.

Среди нас был Чабуа Амирэджиби, которому я попытался сказать, что мне не нравится их азиатчина, их жратва, столы, накрытые в шесть слоев, их дикое количество питья, причем ничего не поешь нормально, все это несуразное... Я посчитал, что один день моего пребывания обходится грузинскому народу в восемь с половиной тысяч советских рублей — две машины можно было за эти деньги купить!

Амирэджиби был известным писателем. Его имя в переводе с грузинского языка означает «первый князь», у него крест царицы Тамары в качестве семейной реликвии. Он шестнадцать лет отсидел в советской тюрьме и был единственным заключенным, который совершил четыре побега.

И с кем он только ни сидел, будучи приговоренным, в общей сложности, к семидесяти восьми годам! В том числе и с одним из будущих канцлеров Австрии.

Во время первого визита этого канцлера в Грузию, что было событием всесоюзного значения, организаторами с австрийской стороны было высказано пожелание, чтобы Амирэджиби присутствовал на приеме в Совмине. Вдруг во время приема канцлер спрашивает:

— А нельзя ли пройти в соседнее крыло на второй этаж?

Удивленные, все поднимаются на второй этаж. Тогда он спрашивает:

— Можно ли зайти в одну из комнат?

Получив разрешение, стоит несколько минут в задумчивости на пороге комнаты. И вдруг говорит по-русски:

— Чабуа, а ведь мы с тобой этот паркет стелили...

За такими историями на Черепашьем озере только я один выпил, как мы посчитали потом, две бутылки посольской водки по семьсот пятьдесят граммов. Это было легко посчитать, потому что все остальные пили вино.

Воры?

Однажды утром, в разгар моей предвыборной борьбы, зазвонил телефон. Я снял трубку, но со мной разговаривать не стали, раздались короткие гудки. Так как мне нужно было срочно отвезти свою фотографию для агитационных плакатов, и я стоял уже одетым, я тут же выскочил из квартиры. Дома оставались Лера, Ирка Маслова и совсем еще маленький Стае.

Пока меня не было, пришли какие-то люди. Увидев Леру с ребенком, шарахнулись:

— А где же Евгений Доминикович?

— Его нет. Но скоро будет. Проходите, подождите.

— Нет, нет. Мы подождем на лестнице, — и вышли на площадку.

Лера с Иркой увели Стаса гулять. В это время я вернулся, и тут же позвонили в дверь...

Я ждал приятеля, поэтому крикнул с кухни:

— Открыто!

Слышу, зашли. Выхожу в коридор... Стоят двое в масках, у одного автомат, у другого пистолет. Я опешил, но эмоции сдержал, спрашиваю спокойным голосом:

— Что это за маскарад?

— Мы теперь так ходим.

— Да? Ну, так проходите...

А они стоят. Тоже опешили, не ожидали такой реакции.

— Ну, давайте, проходите. Чего вы? — и таким приветливым жестом в сторону кухни.

Они, как завороженные, поддались моей доброжелательности, зашли на кухню. А я в этот момент, опять же спокойно, как ни в чем не бывало:

— Ну, я пошел?..

И как рванул... Причем, успел отодвинуть задвижку в замке, хлопнул первой дверью, второй, потом тамбурной, и в лифт! И тут мне вслед автоматная очередь... Пока лифт закрывался, «гости» вышибли двери. Но в лифт со мной не попали — не успели ни ногу сунуть, ни приклад. Побежали вниз по пожарной лестнице. А я, как только лифт открылся, выскочил в подъезд и дико заорал: «Мишка, Володя, давайте сюда! Души гадов!»... Получилось убедительно, потому что «гости» так рванули, что выскочили из подъезда быстрее меня. А я ору и пру за ними. Это было зрелище, конечно, зае...ское! Бегут вооруженные амбалы в чулках на голове, а за ними я — в халате и домашних шлепанцах...

Жаль, у меня ключей от машины не было, они в кармане пиджака остались. А то если бы на «Ниве» да напрямую, я бы, конечно, придавил хоть одного!..

Об обучении

Люди очень странно устроены: когда им говоришь о том, что для того, чтобы хорошо танцевать, нужно долго учиться, многие достаточно быстро соглашаются. О плавании то же самое. Да как тут не согласиться, ведь хорошо плавать без обучения получается только у грудных младенцев. А так как мы этого своего опыта не помним, то и во внимание можем не брать.

И так вот обо всем — надо учиться, чтобы красиво ходить, соблюдать этикет, грамотно говорить, вкусно готовить...

Но когда речь заходит о половом акте, то мы вдруг возмущенно выступаем: это же, мол, чувства, здесь получится и так.

Танец — это тоже чувства. Но для того чтобы их качественно и искренне выражать, нужно не один урок отрабатывать, не одно па доводить до совершенства... Только тогда из твоего танца выйдет то, что ты хочешь.

Почему же мы забываем об этом, когда речь идет о сексе?

Отдых

При советской власти почему-то всегда существовала проблема, как отдыхать. Недаром же в Москве был даже специальный Институт труда и отдыха.

В Тольятти появилось капиталистическое предприятие, первое в советских условиях, которым занимался мой друг Володя Кривошеев. Там был штамповочный цех с чудовищным ритмом работы. Приходилось даже использовать хоккейный прием: так как один человек не был в состоянии беспрерывно работать на штампе (всего их было пять), поэтому сначала два человека работало на всех пяти штампах, потом три человека работало на всех пяти штампах, а в это время первые два человека отдыхали. То есть сначала брали невероятную нагрузку, но зато потом имели возможность расслабиться.

Но проблема была, прежде всего, в том, что отдыхать качественно во время перерыва люди не могли. Потому что они не могли переключиться, продолжали думать о производстве.

Для решения этой проблемы что только не придумывали! Например, организовали тир, в котором рабочие должны были сидеть на велосипеде, крутить педали и стрелять. И чем быстрее крутишь педали, тем медленнее двигается мишень.

Но заставить людей крутить педали оказалось невозможно! В этот короткий перерыв они даже кушать не могли, потому что от усталости не хотели. И воскресения им не хватало для отдыха от работы! Поэтому все сводилось к одному — к водке.

Долго искали разные способы, возводя санатории и дома отдыха. Но это все никак не срабатывало...

А я сказал Кривошееву, что никакой проблемы вообще не вижу! Предложил сделать так: за три минуты до начала обеденного перерыва распахиваются двери и шесть абсолютно голых девиц медленно проходят по цеху. И исчезают. Я уверен: после этого в одну секунду все мужики забудут о работе! Переключение мгновенное!

Кривошеев посчитал эту идею гениальной, и физиологически и психологически правильной.

Надеюсь, движется к воплощению.

Очередь

Разговаривал как-то с одной белорусской бизнесменшей, которая находилась под следствием.

Когда ее пришли арестовывать, она впала в ярость и укусила сначала за ухо, а потом за горло милиционера. За это ее скрутили и отвезли в «дурку». Там ее привязали к кровати, а когда она успокоилась, ее высвободили и разрешили сходить в туалет.

Подходит она к туалету и видит, что в кабинку дверь открыта, а перед кабинкой стоит женщина, но не заходит. Моя героиня ждала пять, десять, пятнадцать минут, и когда ей стало уже совсем невмоготу, решилась спросить:

— Женщина, почему вы не заходите?

— Жду свою очередь.

— Так ведь в туалете нет никого!

— А я за хлебом стою.

Пиздобол

Когда я отводил своего четырехлетнего сына в сад, он вдруг спросил:

— Папа, а кто такой пиздобол?

Я, зная кое-что о педагогике, решил не заострять на этом слове внимание и быстро ответил сыну первое, что пришло мне на ум:

— В древности люди такие ездили на лошадях с копьями. А сейчас это слово уже не употребляется, потому что нет уже таких людей.

Тем же днем мне позвонила директор сада Мария Ивановна и попросила срочно зайти, потому что произошло нечто, по ее мнению, немыслимое.

Я бросил все дела и помчался в сад.

Оказалось, что в нашем образцово-показательном садике проходил городской конкурс по лепке, было даже приглашено республиканское телевидение. Дети с удовольствием перечисляли перед камерой, кого они будут лепить: котика, лошадку, грибочек. Кто-то с заявками «посерьезнее» — мушкетера, гусара, Суворова. Дошла очередь и до моего сына:

— А я, — говорит, — буду лепить пиздобола.

Прихожу я утром в парикмахерскую

Прихожу я утром в парикмахерскую. А она закрыта. Я постучался. Открывает пожилая, полная, на вид добрая женщина, вообще не похожая на парикмахершу.

— А я, — говорит, — выходила и дверь закрыла.

Я подумал: «Как же она выходила, если дверь закрыта изнутри?»

Ну да ладно, сел. Она спрашивает:

— Немножко подкоротим?

— Да, знаете, чуть-чуть подкоротим, примерно на треть.

Она берет машинку и «вжик»!

— Что вы делаете? — аж вскрикиваю я.

— Вы ж сказали треть оставить!

— Я сказал треть убрать! Но то, что вы оставили, это все равно меньше трети!

Она так грустно:

— А! Значит, я вас не поняла...

— Ну, ничего, — говорю, — лето, ладно...

— Что значит: «Ничего»! — уже немного агрессивно. — Я виновата!

— Да что уж там, виноваты — не виноваты...

Но она не останавливается:

— Понимаете, вам вообще надо иметь своего парикмахера, к которому вы будете постоянно ходить. И тогда у вас не будет никаких претензий.

— А у меня нет никаких претензий.

Она вроде бы успокоилась.

— Бороду будем?

— Да, будем.

Она продолжает водить машинкой по голове, и вдруг опять:

— Что значит, у вас нет претензий? Я же виновата! Понимаете, каждому ведь нужно свое. Сейчас все носят-то коротко, а вам, видите, длинно надо. Вы сказали, но я не поняла.

— Хорошо, хорошо, не переживайте.

— Хм, — она и стричь перестала, руки в боки. — Что значит «хорошо-хорошо»! И так вот каждый придет, и каждому надо угодить, и к каждому надо подстроиться! Знаете, получается, что если я не могу подстроиться, то мне здесь вообще делать нечего!

— Да оставьте вы уже эти разговоры, давайте стричься!

Но через некоторое время, глядя на свое отражение, я не вытерпел:

— Я вас просил убрать треть. Вы мне оставили меньше трети, но продолжаете состригать. Прекратите. Только подравняйте слева. Уберите столько же, сколько убрали справа.

— Вот и будет, как я вам говорила, коротко! Как все сейчас носят!

Я молчу.

— Ну да, я виновата! Так я, в отличие от других, это и признаю! А вы на мое место встаньте — одному укороти так, другому укороти так... Был бы у вас свой этот самый...мастер. Вот вы сюда ходили раньше?

— Да.

— Ну так что вы не пошли к той, которая раньше стригла?

— Так я пришел к той, которая...

— Ну, так что ж вы к ней не пошли?

— Так нету ж никого!

— Видите, никого нету, а я виновата! Все время я виновата, что ни происходит!

Я даже не знаю, почему я все еще сижу. Почему не убил ее до сих пор, не разгромил парикмахерскую. У меня, может, первый раз в жизни такое нормальное состояние — я просто сижу и просто стригусь. В какой-то момент вижу, что уже все: то, что она сделала, — это п-ц. Я уже давно слюню ладонь и приглаживаю то, что у нее не получается.

— Смотреть будете? — протягивает мне увеличивающее зеркало.

— Нет.

— Ну да, я понимаю. Вы не будете и смотреть.

— Лето. Мне все равно. Не переживайте.

— Как я могу не переживать? — Она прямо взорвалась. — Ну как я могу не переживать с таким клиентом! Вот придет, ему то сделай, это сделай... И все же надо сделать! Я же понимаю, моя работа такая, да? А вы бы мою работу за такие деньги делали? — Резко успокаивается. — Ну что, бороду-то как будем?

Я даже не успеваю ничего ответить.

— Правильно, не будем!

— Что значит, не будем? — я опешил.

— Если вам так не нравится моя работа, зачем же мы с вами будем делать бороду?

— Ну ладно, вы меня достали! Сколько с меня?

— Я с вас денег не возьму!

— Это еще почему?

— А потому что вам все не нравится!

— Я что-нибудь сказал вообще?

— А я сама знаю! Всем вечно все не нравится!

— Не дурите мне голову! Сколько с меня?

— Я сказала, я с вас денег не возьму! Нисколько!

Я уже начинаю орать, что сейчас вызову хозяина, что она улетит отсюда в эту же секунду...

— Что вы на меня повышаете голос? Четыре восемьсот...

Я швыряю деньги, разворачиваюсь по направлению к и двери, а она мне вдогонку:

— Слава богу, бороду не трогали. Вам и так хорошо. Все равно вам угодить невозможно!

Сочетание невозможного

Когда мы говорим о бане, я вспоминаю любопытство Анатолия Стреляного, которого ужасно интересовало, как я буду решать вопрос обеспечения Эстонии цветным металлом.

Стреляный уговаривал меня, чтобы я взял его с собой, так сильно он хотел посмотреть, как это все происходит, как решаются вопросы в банях. В это время промышленность Эстонии задыхалась без поставок, и нужно было выходить на уровень Госснаба СССР.

Почему-то прием по этому поводу был устроен не в бане, а в белорусском постпредстве, в большом люксе. Присутствовали руководители Госснаба, мои эстонские друзья, которые привезли с собой копченых кур, форелевую икру и другие по тем временам диковинные деликатесы, и, конечно же, мои девицы.

Стреляный меня все время дергал:

— Когда? Ты мне только скажи, когда все начнется, когда будет решаться вопрос?

Мы были заняты обсуждением настолько, что девицы даже не понадобились, только один из ответственных работников трахнул коридорную весьма почтенного возраста. Стреляный удивлялся, как из-за этих худосочных девиц, из-за этих дохлых копченых кур могут решиться дела на многие миллионы, и будет спасена промышленность целого государства.

Я толкнул его в бок, когда началось то, что он так хотел увидеть— один из руководителей Госснаба сказал моему эстонскому приятелю, чтобы назавтра тот подошел к нему с письмом. Стреляный не понял:

— И это все?

— Все, — сказал я, — Если человеку сказали приходить с письмом, то вопрос решен.

Оба моих учителя заставляли меня написать о том, что я знаю лучше всего, а это властные структуры и бляди. В какой-то момент я решил объединить эти две темы и написать один роман, во что оба не верили и убеждали меня, что это разные жанры.

Для доказательства того, что я знаю, как надо сделать, и для самоопределения в жанре я набросал одну главу. В ней мой герой Виктор Аркадьевич — близкий друг первого секретаря ЦК. К Виктору Аркадьевичу приходит юная девица Наташа, и после недолгих разговоров они раздеваются и приступают к тому занятию, ради которого она пришла. Вдруг раздается телефонный звонок. Виктору Аркадьевичу говорят, что первый секретарь ЦК срочно приглашает его для неотложной беседы, что через несколько минут «Чайка» будет у его подъезда. Виктор Аркадьевич, чертыхнувшись, бежит в душ и бриться, объясняя Наташе, что профессия у него такая — вторая древнейшая, что он не может пойти на беседу к первому секретарю ЦК, даже если это его друг, не подмывшись и не побрившись.

Поклявшись, что быстро вернется, он просит Наташу ни в коем случае не одеваться и не прекращать процесс, а продолжать заниматься собой под честное слово, что она не кончит, даже если доведет себя до кондиционного состояния.

Наташа добросовестно исполнила его наставления и начала заниматься самоволнительными действиями. Причем она представляла себе, как Виктор Аркадьевич выскакивает из подъезда, садится в шикарный лимузин, который называли членовозами (она впервые почувствовала дополнительный смысл этого названия). Как впереди несется машина с мигалкой, освобождая путь. Как они подъезжают к зданию ЦК, как Виктор Аркадьевич выскакивает, как милиционеры отдают ему честь, как он взбегает по лестнице, устланной ковровой дорожкой, как в приемной все почтительно встают, что и положено при встрече человека, которого специальным и настоятельным вызовом пригласил к себе первый секретарь ЦК...

В этот момент как раз возвращается Виктор Аркадьевич, раздевается и завершает начатое Наташей дело. И делает это с такой ретивостью, словно и он всю дорогу представлял себе, как лежит Наташа, и как она себя балует и настраивается...

Мои учителя признали, что я нашел нужный жанр для того, чтобы рассказать о том, что происходит и в ЦК, и в постели одновременно. Значит, получается сочетать невозможное!

Столб, фонарь, две спички и карандаш

В стройотряде у нас был очень строгий командир — приходилось вкалывать. Но и зарабатывали поэтому много, денег у всех было достаточно. Для развлечения мы придумали такую игру: скидывались по двадцать пять рублей, выходили на сцену и предлагали залу назвать любые слова, из которых нужно было создать рифму. Зал же и определял победителя, которому доставались все деньги.

Однажды я выиграл. Из зала выкрикнули следующие слова: столб, фонарь, две спички и карандаш. Я придумал такое четверостишие:

Столб одинокий в парковой аллее,

Под фонарем ты мне сказала — дашь,

Две спички я не пожалею,

Но на хера же карандаш?

Следи за собой!

Когда нечаянно смотрю на девушку и застаю ее с мрачной, образно говоря, перекошенной физиономией, я всегда говорю ей одно и тоже:

— Следи за собой!

Дело в том, что девушки совершенно не думают о том, как выглядят со стороны, когда не знают, что на них смотрят. Из-за этого можно потерять все!

Вот пришла девушка на свидание, суженый опаздывает, она расстроена, и рожа у нее перекошенная, челюсть отвисшая, и о том, как она смотрится со стороны, она совсем не думает. Понятно, что ей не до того. Когда она его увидит, она, конечно, моментально преобразится, как успевает преобразиться всякая женщина, даже мельком взглянув в зеркало. Пусть она будет изображать даже злость, но эта злость будет красива и выразительна.

Девушки не всегда учитывают опасность, которая их подстерегает: жених-то может случайно прийти с другой стороны! И, увидев однажды то, что видеть ему не следовало, он, скорее всего, остынет здорово. А, может, «оборвется» совсем.

Мужики — как дети. Если ты появляешься у своего любимого всегда в макияже, а однажды вы с ним где-то оказались и заночевали... Утром у тебя нет желания наводить «марафет», но очень подумай: а стоит ли представать перед ним без «отделки»? Обида, которую он испытает, увидев, что его обманули, может быть катастрофической!

Почему женщины не знают, как на самом деле они выглядят? Потому что любая женщина в тот момент, когда она глядит на себя в зеркало, всегда становится другой. И это очень хорошо можно снять в кино. В ту секунду, когда она вскидывает на себя взгляд, она видит совершенно иной образ, чем тот, который есть в обычной обстановке.

Подтверждением тому служит не придуманная история, Однажды мы с командой девиц путешествовали на яхте по Голландии. Был жаркий день, и, несмотря на то, что море Северное, вода была теплой. Мы купались, то поднимали, то опускали паруса. Когда мы оказались в небольшом городке и вышли на берег, то все были изрядно уставшие. По этой причине я решил не ходить в город, вернулся на яхту. А девицы с моим другом, известным художником, пошли прогуляться, и зашли в тир. Мой друг решил поразить дам своим мастерством: приложился, прицелился и выстрелил.

Надо сказать, что в тире, как это часто бывает, было темно, и освещены были только мишени. Выстрел был удачный, мой друг попал, и призом ему было мгновенное фото.

Я сидел на палубе и читал, когда появилась вся компания. Впереди шел мой друг, а сзади тащились девицы, которые корчились от хохота.

— Он стрелял в тире и выиграл тебе приз.

И протянули мне фотографию своих перекошенных физиономий.

Это действительно был приз для меня, потому что я получил документальное подтверждение своей теории. Девицы таким образом впервые в жизни увидели, как же они выглядят тогда, когда думают, что на них никто не смотрит, а мрачноватый вид моего друга как раз и свидетельствовал о том, какое сокрушительное воздействие производит это на сознание мужиков.

Подвесные столы

Я сто раз рассказывал, как купил в долг за шестьсот пятьдесят рублей свой дом, ныне дачу. Тогда ровно столько стоил шкаф от импортного гарнитура. Причем, чтобы купить за шестьсот пятьдесят рублей дом, мне пришлось одолжить тысячу триста. Жена поставила условие: если я еще и на жизнь одолжу столько же, сколько на покупку дома, тогда она примет эту покупку.

Потом я постепенно начал дом переоборудовать, перестраивать. Нужна была мебель, а так как я всю жизнь любил оригинальные решения, то придумал, что все у меня будет на цепях. Я выковал в кузнице специальные кольца, цепи, выстругал березовые палки, на которые уложил доски. Таким образом я сделал стол, лавки и настенные полки. Это было очень экзотичное, многофункциональное изобретение.

За двадцать лет эксплуатации ни одна бутылка на этом столе не упала, и никогда ничего не разлилось, потому что столы качаются вместе с лавками. Люди, которые считают, что на качающемся столе должно что-нибудь пролиться, просто не помнят физику — жидкость при любом покачивании занимает горизонтальное положение, независимо от угла наклона.

Эта мебель была дешева, оригинальна и очень удобна: не мешали ножки столов и стульев, любая хозяйка знает, как это важно при уборке. Социальное же свойство состояло в том, что легкое покачивание сближало компанию. Немцы, которые раскачиваются во время застолья, прекрасно знают, как такого рода покачивание сплачивает людей. Физиологически это оказалось вообще бесценным: ни одно животное не сидит в такой неестественной позе, как человек. А при легком покачивании напрягаются разные группы мышц, и просидеть за качающимся столом можно гораздо дольше без всякой усталости. Кроме того, на двадцать процентов сокращалось потребление алкоголя, так как покачивание инстинктивно настораживало людей, и они притормаживали питье, больше разговаривали.

Всегда кто-либо из любознательных спрашивал меня, как я выбирал высоту стола. Достаточно было только встать и выдержать паузу, что вызывало общий хохот. Действительно, очень удобно заниматься всякого рода любовными утехами на раскачивающейся поверхности нужной высоты.

Это свое изобретение я усиленно распространял: такие же столы у нас появились и в бане, и в музее. Все восхищались этими столами и расспрашивали о них, но я не знаю ни одного случая, чтобы это было кем-то повторено. Более того, я нигде больше не видел таких столов. Странно, у людей, с одной стороны, есть готовность и стремление быть детьми, участвовать в игре, но всегда нужен катализатор, какой-то толчок, или заводной человек, который способен заразить своей энергией и всех остальных.

И юные, и взрослые, и пожилые люди с удовольствием танцуют, прыгая цепочкой по залу, только их нужно на это раскачать. Поэтому жилье на деревьях — удел очень не многих, хотя забавляет это всех.

Оказывается, очень тяжело ощутить себя непринужденным ребенком, не обремененным правилами поведения. Например, сады на крыше. В Минске было построено несколько двенадцатиэтажных домов с садами на крыше. Но так как ими никто никогда не пользовался, вскоре их закрыли.

Когда я вселился в девятиэтажный дом, выход на крышу не был еще закрыт. Как раз на новоселье девятого мая все без исключения гости с великим восторгом поднялись на крышу, где мы пили шампанское, да еще и смотрели салют по случаю Дня Победы.

Я не знаю больше ни одного такого случая в нашей системе координат. Только посол Турции Шули на крыше своего дома-резиденции устраивала приемы. Это была самая яркая из всех дипломатических тусовок, которые я видел в своей жизни. Я помню, как шел проливной дождь, и гости устроили на крыше танцы — мы кувыркались, как дети. Американский посол грохнулся в лужу, но, не потеряв самообладания, прокатился по воде в каком-то па, и был подхвачен дамой. Греческий посол танцевал буги, и всех потрясала эта раскованность.

Но это вопрос внутренней свободы и раскрепощения, которые, к сожалению, очень редко доступны людям.

Приобретение времени

Я долго собирался сложить все фотографии в альбом. А лет в тридцать пять подумал, зачем это надо — все равно конец скоро. С той поры так и не могу упорядочить свой архив.

Однажды ко мне пришел мой друг и рассказал, что нашел классный участок для того, чтобы строить дачу. Я на него посмотрел, как на идиота, подумал, что он с ума сошел: зачем человеку в пятьдесят лет дача? Это при моей логике, что в тридцать пять уже не имеет смысла даже фотографии укладывать.

Но интересно другое — через двадцать лет этот же друг пришел ко мне снова и сказал, что он нашел новый дачный участок. Теперь меня это ни сколько не удивило, и я кинулся с ним смотреть этот участок и планировать постройку. Тогда мне уже было пятьдесят пять. Только после пятидесяти у мужчины начинается некое новое ощущение времени.

На мой шестидесятилетний юбилей ко мне прилетела из Америки моя студенческая подруга, мы с ней не виделись лет двадцать. Мы поехали в Дудутки, и у меня сломалась машина. Раньше я бы что сделал? Я бы сразу кинулся ее чинить! А тут я сказал:

— Хрен с ней! Пошли гулять.

Мы бродили, дышали воздухом, болтали, потом перекусили... И как-то автоматически нашелся тракторист, который вытащил машину, нашелся механик, который ее отремонтировал. .. И получилось, что все решилось, только без потери времени. Потому что вся эта судорожность, лихорадочность жизни никакого смысла не имеет.

Если какой-нибудь идиот несется на машине со скоростью сто шестьдесят километров в час, то через час я его догоню на переезде. Но я при этом еду спокойно, думая о своем, не рискуя жизнью, а он несется. И итог получается одинаковым. Так абсолютно во всем.

Насилие над естественным ритмом придает какое-то ускорение, но оно так незначительно, что почти ничего не обретаешь. Если бы я бросился тогда немедленно чинить машину, она бы раньше, чем уезжать, и не потребовалась бы. И, слава богу, у меня хватило мудрости!

Без насилия все решается само, может быть, не так быстро, но зато с огромной выгодой, а именно с выгодой во времени. Потому что время, которое расходует гонщик со ста шестьюдесятью километрами в час, потеряно. А время, потраченное на поездку, как на прогулку, оглядываясь по сторонам, любуясь окрестностями, приобретено.

Дорога — это не потеря времени при правильном настрое человека.

Радости жизни

Когда мне исполнилось шестьдесят, я сказал:

— Ну вот и все...

Это тот минимум, до которого у меня не было никаких шансов дотянуть. Как любит говорить Стреляный:

— Не по грехам нашим.

Так и мое шестидесятилетие не по грехам. При этом я считаю, что все, что после этого — подарок судьбы. Поэтому я так спокойно смотрю на то, что это может неожиданным и форсированным образом завершиться. Я не могу сказать, что у меня есть большой оптимизм, но и ощущения катастрофы тоже нет. Есть выражение — «пора и честь знать».

Спрашиваю у молодого и циничного врача после анализов:

— Так что, похоже, я влетел?

— Похоже, что да,

Я на все это смотрю спокойно.

Начинаешь ощущать совершенно новые радости. Я не мог себе представить, насколько богаче с годами у человека становится жизнь. Казалось бы, многие возможности исчезают. Я никогда не мог понять, что испытывает девяностолетний старик, который сидит на лавочке возле дома. А сейчас я уже начинаю догадываться: он чудовищно много видит, чувствует и понимает. Пролетела бабочка — это целая тема для философских раздумий! Человек действительно второй раз попадает в детство. Это второй раз, когда он, как младенец, получает знания, несоизмеримо большие, чем за всю жизнь. Все гораздо богаче, содержательнее и интереснее.

Сон. Безумное блаженство — хорошо поспать. Но теперь оно осознанное! В юности я всегда ездил в поездах на третьей полке. И для меня это было счастье. В общем вагоне переполненного поезда свободная третья полка, на которой нужно было только газетный лист постелить, я и спал как убитый. Сейчас я уже вообще в поезде не сплю, современные вагоны СВ меня совершенно не устраивают— узко и жестко. Вспоминаешь старые СВ — великолепные вагоны, где на два купе была душевая, диван, кресло, торшер и умывальник. Будучи наглым человеком, в таких СВ я проездил еще в студенческие годы, когда очень актуальна была проблема свободной квартиры.

С Галкой, однокурсницей моей юной первой жены, я протянул однажды в кассу два студенческих и попросил СВ до Смоленска со льготой. Направление было выбрано спонтанно, по количеству часов. В то время СВ вагоны были негласно вагонами для VIP персон. Но только негласно. На мою наглую просьбу кассирша ответить отказом не могла. После этого я пользовался СВ постоянно.

В Смоленске мы выходили, гуляли по перрону, и через двадцать минут был обратный поезд, и опять же в СВ, в шикарном двухместном купе. Семь рублей туда и семь рублей назад — вот тебе и гостиница, и дорога, и романтика.

Такие простые вещи как носки или носовые платки. Только теперь понимаешь, какими они должны быть. Я только к шестидесяти вдруг научился покупать рубашки — понимать разницу не только в цене и расцветке, но и в том, какой это материал, длинная она или короткая, узкая или широкая. То же самое и с брюками.

Единственное, в чем я разбирался еще с юности, так это в туфлях. Начиная еще с тех, первых «Джимми», которые потрясли мою мамашу ценой. Они стоили 250 рублей, это было безумно дорого, мать не спала после этого ночь. Купив «Джимми» я понял, что человек может быть одет как угодно, но у него должна быть великолепная обувь. Всю жизнь после этого я всегда знал, что ищу. Я помню французские туфли, в которых, кроме всего прочего, я и по горам в Карпатах ходил. Они это выдержали, в них и это было возможно. После двухнедельного марш-броска они все еще оставались шикарными и выходными.

Совсем недавно мне повезло — в Вильнюсе я опять купил «Джимми». Я их померил, купил, и, зная, что туфли нужно постепенно разнашивать, решил, что дойду в нихдо дома, чтобы в следующий раз уже было легче. Но, не дойдя до дома, я развернулся и пошел обратно в магазин, чтобы купить еще одну пару. Это потрясло всех: человек с перерывом в двадцать минут купил одинаковые туфли два раза. Я шел в них, слыша тот юношеский звон от кожаной подошвы по тротуару, легкое цоканье каблука, ощущая неописуемую легкость.

Я всегда относился к числу людей, которым даже полежать на диване надо быстро. Мне трудно засыпать. Если у меня много времени, то я легко засыпаю, если немного, то я начинаю торопиться, чтобы быстрее заснуть, потому что надо же быстрее проснуться. Так и родилась бессонница. Но потом со Станкевичем мы изобрели способ с ней бороться. Все очень просто — проснувшись посреди ночи, нужно обрадоваться, о, мол, как хорошо, ведь как раз есть вещи, о которых я днем не успел подумать!

В доме тишина, никто не мешает... И начинаешь думать об этих вещах. Обычно ничего не получается, потому что сразу засыпаешь. А утром себе говоришь — я так был бы рад, если бы не заснул! Я бы столько всего передумал!

Единственное, жалко, если все это ускорится. Я всегда вспоминаю завещание нашего преподавателя английского языка, старого еврея из школы рабочей молодежи в Вильнюсе. Он всегда говорил:

— Будинас, не волнуйся! После восьмидесяти будет легче...

Я только сейчас начал понимать, что он имел в виду, какую огромную радость можно испытывать. Действительно, только после восьмидесяти можно будет спокойно подумать, перестать суетиться, и все будет легче. Только из-за этого жалко не дотянуть до восьмидесяти.

Я стал позволять себе иногда прийти в компанию, сесть за хороший стол, спокойно, методично и молча попробовать, что на этом столе, а не в суете разговоров. Не так, как в юности.

Однажды в новогоднюю ночь я под дикие восторги известного драматурга Андрея Макаенка съел уточку и гуся.

Мой тесть как раз планировал эту встречу с Макаенком, чтобы обсудить проблемы журнала. Зная мои аппетиты и кулинарные интересы, тесть заранее предложил теще:

— Давай этому оглоеду что-нибудь отдельно приготовим, чтобы он все не сожрал.

Теща приготовила утку. Но нечаянно в самом начале вечера эта история всплыла, а Макаенок, как человек азартный и яркий, разошелся:

— Так что, ты можешь съесть целую утку?

— Я могу съесть и гуся,

— Ты можешь съесть гуся?!

— Я могу съесть и утку, и гуся!

— Давай попробуем!

Мы попробовали, и вся новогодняя ночь превратилась в наблюдение за тем, как студент четвертого курса методично съедает всю праздничную дичь, Макаенка больше всего потрясло то, что я еще и косточки обгладывал.

А вот свадебного жареного поросенка я так и не попробовал. Пришел я на свадьбу к своим друзьям и опытным взглядом гастронома сразу выбрал место поближе к зажаренному поросенку. И в ту же секунду меня избрали тамадой, и весь мой вечер превратился в беспрерывные тосты. В четыре часа утра вернулся домой пьяный и голодный. Я вообще ничего не съел за весь праздник. Долго не мог уснуть от голода, тогда и началась первая в моей жизни бессонница — я жевал сухарик, а перед глазами стоял поросенок.

Только сейчас, спустя сорок с лишним лет, появилось осознанно выделенное время на еду, на выбор, я уже могу вовремя остановиться. Это радости, которые не были присущи мне ни в юности, ни во всей последующей жизни.

Плюс еще склероз — способность удобно забыть обо всем мешающем, досаждающем, отвлекающем. Можно забыть об обязанностях, о том, что нужно было что-то сделать. Но самое главное — склероз позволяет забыть о том, что ты забыл.

Мне хорошо. Наверное, я получил в полной мере то, что заслуживал по грехам.

1.

На озере под Вильнюсом 1953г. Будинас справа (фото из личных архивов)

2.

На фоне школы в Вильнюсе 1961 г. Будинас второй слева (фото из личных архивов)

3.

Студенческий стройотряд 1964г. Будинас в центре (фото из личных архивов)

4.

Портрет 1965 г. (фото из личных архивов)

5.

Поселок Светлый 1967 г. Творческая (агитационная) бригада. Будинас в центре (фото из личных архивов)

6.

Поселок Светлый 1968 г. Легендарное кафе "Комарик" (фото из архивов Е. Фейнберга)

7.

На встрече с Беллой Ахмадулиной 1982 г. (фото из личных архивов)

8.

Записка Е. Будинасу от Андрея Вознесенского

9.

Мельница в Дудутках (фото Е.Фейнберга)

10.

Фрагмент здания музея в Дудутках (фото П.Житнюка)

11.

Фрагмент коллекции старинных автомобилей (фото из личных архивов)

12.

Поздравление с 60-летним юбилеем от Рыгора Барадулина 2004 г.

13.

Портрет на гостевой поляне в Дудутках 2004г. (фото Е.Фейнберга)

14.

Портрет 2005 г. (фото Ю. Иванова)

15.

Работа над романом, 2006 год.

16.

На презентации книги "Давайте, девочки", 2007 год.

Часть 4. Будильник

Анитов Н., Богданов В., Будинайте Е., Будинас Л., Ваганов С.,

Вериго Э., Вознесенский А., Володин М., Воронцова Е., Галькевич А,

Делендик А., Езерская Э., Загорская М., Зильберглейт Г., Калещук Ю.,

Козько В., Лисичкин Г., Лопатина В., Некляев В., Никифоров В.,

Орлов В., Осокин А., Паслаускас Й., Паслаускене Д., Пастернак Б.,

Семеренко А., Сергачев С., Станкевич В., Старикевич А., Стреляный А.,

Тимофеев П., Федута А., Хащеватский Ю., Цитович Б.

Виталия Лопатина (Будинайте)

Думаю, что мне, родной сестре, правильнее всего рассказать истории из детства Жени, потому что о Жене взрослом его друзьям известно лучше, чем мне.

Я ничем вас не удивлю — Женя никогда не был ни мягким, ни спокойным, ни покладистым. Зато с самого рождения он отличался пытливостью, любознательностью, необычностью мышления. Как самый младший в семье (мы с братом старше его на 16 и 19 лет) он, конечно, был избалован вниманием и заботой. Но он определенно был одаренным ребенком, а с одаренными детьми, как известно, приходится нелегко.

Для этой книги я вспомнила несколько незатейливых сюжетов, которые, как мне кажется, вполне характеризуют маленького Женю.

Гость

Вильнюс, Женьке года четыре. Ко мне в гости приехал мой друг Федор. Женька принял его самым лучшим образом, решив, безусловно, что Федя приехал к нему. Он просто вцепился в Федю, ни на секунду от него не отходит, не дает гостю ступить и шагу, ни о каких разговорах Феди со мной не может быть и речи! Я безуспешно взываю:

— Мама! Забери Женьку! Мама! Убери этого шкета!

Ничего не получается. Нам приходится взять Женьку с собой в кино.

Во время сеанса Женька ведет себя ужасно — вертится, шумит, всем мешает. Вдруг во весь голос обращается к Федору:

— Фе! А домой поедем на такси?

К слову сказать, такси в то время было непозволительной роскошью. Федор в неловком положении, но приходится пообещать ребенку такси, потому что иначе его не успокоить,

Через некоторое время снова громко:

— А Фе мне мороженое купит?

И так бесконечно. Мы были вынуждены уйти из зала, не досмотрев фильм. И, конечно же, Федору пришлось выполнить данные обещания — домой мы с чумазым Женькой, смакующим мороженое, поехали на такси.

Тетради

Вильнюс, Женька учится в начальной школе. Мама лежит в больнице, я в доме за хозяйку, а Женька под моим присмотром.

В какой-то момент я замечаю, что прямо на глазах с каждым днем уменьшается стопка чистых тетрадей. Пока просто удивляюсь, не придаю этому особого значения.

Через несколько дней кормлю пса и случайно заглядываю в будку. Боже мой! Она полна начатых тетрадок! Начинаем разбирательства.

Безусловно, тетради в будку подбрасывает Женька. Зачем? Почему?

А вот начинает он тетрадь, выполняет школьное задание. Если оценка, поставленная учителем, ему не нравится, он тут же заводит новую тетрадь. Начинает все с чистого листа. А испорченную тетрадку — в будку! Как говорится, псу под хвост.

Читатель

Женьке лет семь, он всегда на мне виснет, он считает, что я должна все свое время посвящать ему. Только и слышно:

— Ну, поиграй со мной! Ну, поговори со мной! Ну, посиди со мной!

Я только взяла в руки книгу, он тут же:

— Ну, поиграй со мной!

Я злюсь и резко отвечаю:

— Я занята! Мне некогда!

— А что ты делаешь?

— Не видишь — читаю!

— Разве это дело?..

Но притих. Ходит кругами, заглядывает мне через плечо, явно интересуется. Я предлагаю почитать вместе.

Пауза. Соглашается.

Уже совсем скоро так увлекается чтением, что начинает просто поглощать книги одну за другой. Как ни спросишь, где Женька, домашние отвечают: «На липе».

Это значит, что сидит во дворе на своем любимом дереве, читает.

Велосипед

Однажды решаю сделать любимому братику роскошный по тем временам подарок — велосипед! Покупаю и качу его по улице, сама трепещу от предвкушения — вот Женька-то обрадуется. Планирую даже небольшую интригу— что бы не просто так вручить, не банально. Это же такое событие! Женька и не мечтал!

Закатываю велосипед во двор. Навстречу Женька. Я к нему с хитринкой:

— Как ты думаешь, чей это велосипед?

— Мой! — ни секунды не раздумывая, выкрикивает он, вырывает у меня из рук подарок, вскакивает на него и со свистом уносится.

Валерий Богданов

О встречах с Будинасом

Годы, в которые я познакомился и сблизился с Евгением Будинасом, позже были названы «прекрасными шестидесятыми» или годами «оттепели».

После школы мы оба оказались в Рязанском радиотехническом институте (РРТИ), учились на разных факультетах и с разницей в годах. РРТИ в плане цивилизованности был самым «продвинутым» в сравнении с другими институтами. У нас выходила газета «РАДИСТ», был собственный джаз-оркестр (плюс духовой и струнный), студенческий театр эстрадных миниатюр (СТЭМ), самодеятельный «Университет культуры», киностудия, радиоузел и пр.

И вот в эту вполне сложившуюся среду ворвался Будинас (свалился на голову, возник, ошарашил, озадачил, «его только не хватало», «литовцы все такие ненормальные?»). Если нужное подчеркнуть, то это будет букет.

Справедливости ради могу сказать, что у большей части людей, которые впервые контактировали с Будинасом, он вызывал раздражение. Сложилось так, что Евгений (далее Женька, Будильник) абсолютно не раздражал только меня и Гену Авдеева (он же «отец Авдий»). В терминах психологии оценка наших темпераментов примерно такова: Женька был явный «холерик», отец Авдий — ироничный «флегматик», себя же я считал задумчивым «сангвиником». Кличка у меня от однокурсников была легкая — «Пашка», и она приклеилась. Вот такая собралась балалайка в три струны.

Женька был человеком внутренне и внешне раскованным, как сейчас говорят, «без комплексов». Но не всегда вспоминал, где у него кнопка «стоп». Люди, которые знали его поближе, потом начали понимать, что он опережал время. Та свобода, которую он излучал, уменьшала нашу, вбитую воспитанием, зажатость и робость в действиях. Евгений был безусловно талантливым человеком, что он и доказал всей последующей жизнью. Он мог из кубиков своей фантазии сложить любую мозаику, причем практически мгновенно, оставляя за бортом пользующих свою эрудицию или терпеливо ждущих прихода Музы.

Его пристрастием еще со школы было творчество Маяковского во всех его проявлениях. Далее эта любовь включила в себя набравшего силу Андрея Вознесенского, книжки которого только Женька и доставал. Благодаря Евгению не только его друзья, но и знакомые рязанские художники, познакомились с творчеством волшебного литовского художника Чюрлениса.

К глубокой философии Будинас был в те годы равнодушен. Считал, что жизнь — это то, что здесь и сейчас. А в глобальном смысле следовал своему кумиру: «Чтобы жить единым человечьим общежитьем» и дружить с туманностью Андромеды.

Плотность разного рода событий в те годы была радостно велика. Новые необычайные кинофильмы, расцвет литературных журналов, американская выставка в Москве, успехи в космосе, полет Гагарина. Как не радоваться иногородним студентам, что хлеб и горчица в столовой — бесплатно, вино продают до 11 вечера, и еще не надо ездить в Москву за продуктами. Разве только для покупки рубашки из дружественной страны или журналов, книг.

Вернемся к самодеятельному «Университету культуры». У нас были факультеты: литературы (поэзия, проза), живописи, кинематографа и музыки (классика и романс). Вся наша троица копошилась в литературе, Будильник влезал еще и в живопись, а Авдий — в кино.

Расскажу об одном эпизоде из деятельности факультета живописи. Основной формой работы были посещаемые добровольно лекции по отдельным художникам, эпохам, направлениям. Репродукции или слайды проецировались на экран, и ведущий разъяснял, как надо воспринимать, например, обнаженное женское тело Рубенса или «Черный квадрат» Малевича,

Но как-то «заквасилось» более живое мероприятие, ставшее для нас знаковым. В марте 1961 года мы организовали выставку группы рязанских художников, обозначивших себя «Общественной архитектурно-проектной мастерской». Картины вывесили в вестибюле, не помню, какого этажа, главного корпуса РРТИ. По окончании выставки была встреча художников со всеми любопытствующими студентами и преподавателями. Она удалась, была мирной, в основном благодаря художнику Владимиру Иванову, умевшему говорить красиво и солидно.

Но... За время выставки, несмотря на посильное дежурство наших, были изуродованы три картины и разбиты два защитных стекла.

В один из дней работы выставки мы дежурили вместе с Будильником. Будильник, как пулемет «Максим», напористо строчил в публику про пользу абстракционизма для всего человечества, включая «негров преклонных годов» и эскимосов. Немногочисленные и очень скромные в те времена студентки все же были готовы броситься комсомольской грудью на эту огневую точку. Я, устав от однообразных и глупых вопросов, лепил о том, как мало платят художникам, потому и картины у них маленькие. Дать бы им заказы (а они умеют все), то они бы и Шишкина с его медведями переплюнули. Кстати, медведей Шишкин не рисовал. «Как это?». Дальше разговор уплывал в эту сторону, ну и ладушки.

И в это время исчез журнал отзывов, а там — масса интересных мнений. Реакция Будильника была мгновенной: «Здесь был Зимин, это он! Где он? Ушел. Догоним!»

Мы догнали Зимина, когда тот уже вышел из института, остановили, и Будильник, схватив его за грудки, стал требовать журнал. Я блокировал возможный путь на остановку, где всегда народ...

Чекисты умеют успокаивать. Минуты не прошло, как Зимин нам внушил, что журнал читал по долгу службы, но не брал, поскольку общий расклад мнений понял и запомнил, и... «на хрена мне это надо, ребята?»... Даже открыл портфель и «отмылся».

Но каков Будильник! Трясти в те времена офицера КГБ и угрожать ему намеками насчет морды! Вам это слабо и сейчас при суверенной демократии. Однако я запомнил, что, остыв, Будильник называл Зимина по имени и отчеству.

Как-то вдвоем, в спокойной обстановке, я начал ковырять Будильника, откуда он знает Зимина. Оказалось, что Будильника сразу на первом курсе позвали беседовать с Зиминым, куратором РРТИ из КГБ. Будильник с его способностью разговорить любого и «завести», конечно, был замечен капитаном. Но любви по согласию не получилось, а какой-то шантаж изобретать по отношению к Будильнику совсем глупо, что капитан сразу понял. Я же был уверен, что Будильник стукачом быть не может, как «белый человек», и у него другая миссия на планете.

Позже появилась в партийной газете «Приокская правда» разносная статья о нашей выставке, об антисоветской вылазке, и стало ясно, куда пропал журнал отзывов. Вертелась в тот день редакторша из этой газеты.

Сделаем небольшое отступление о нашем быте. Будильник, Авдий и я не жили в общежитии. Мы скитались по съемным квартирам, а Будильник официально пребывал у сестры, с мужем которой не ладил. Мы частенько загоняли себя в «нарушение режима», но причина была не разгульно-босяцкой, а культурной, лирической. Мы как-то естественно познакомились не только с художниками, но и с актерами местных театров.

И как хорошо в ненастье, промокнув от ботинок до макушки, зайти на огонек к вечерним людям, когда актеры уже отработали спектакль, а художника вдруг что-то осенило, и горит окно в его мастерской. Тогда, собрав из последних резервов все наши копейки, брали бутылку дешевого вина и прилично шли в гости. Если на вино не хватало, то покупали пачку чая и сушки. В Рязани была чаеразвесочная фабрика, а с Индией тогда дружили, поэтому чай был всегда дешев и хорош. Кстати, о сушках. Будильник особенно любил, чтобы с витрины сняли связку сушек и, повесив это колье на шею, как настоящий «футурист», шел по улице. Никаких сумок, пакетов при себе не носили, все засовывали по карманам. А куда засунешь полкило сушек? Да и руки свободны. Можно говорить и махать ими.

Приятно вспомнить, что нам были всегда рады. Творческие люди, пребывая в своих «цеховых» склоках, интригах, отвлекались рядом с посторонними, но духовно близкими людьми. Гости согревались, подсыхали, пили чай и не замечали времени. Только Авдий молча показывал Будильнику на часы, но без паники (все равно ничего не изменишь). Когда заходили к Эдику Вериго в общежитие ТЮЗа, то это был совсем кайф. Эдик готов был петь свои песни даже для одного, но чуткого слушателя. На этих посиделках Будильник был неутомим и великолепен, особенно в присутствии молоденьких актрис. Если бы перенести его из той эпохи в телеведущие современности, то он превзошел бы многих.

Кстати о неутомимости. Поучителен один эпизод. Однажды у кого-то в гостях, в общежитии, Будильник стал ко мне задираться. Начали бороться. Будучи «мышечно» сильней и старше на четыре года, я быстро перевел Будильника в горизонталь, и пошел было на перекур. Так нет! Этот наглец не отставал: «Давай продолжим!». Я разозлился и загнал Будильника под кровать. И опять пошел курить. Но опять он мне не дал! Не прошло и десяти раундов, как утомленный и с испорченным настроением я признал поражение, а Будильник радостно скалил молодые, здоровые зубы победителя.

Соль этого спортивного репортажа в том, что Евгений смолоду имел, а позднее укрепил свою психофизиологическую способность доводить, дожимать начатое и интересное ему дело до результата и финиша с ленточкой и шампанским. А я, не очень чтивший максима Горького, вспомнил: «Если враг не сдается— его уничтожают». А если друг?.. Наверное, приглашают в ресторан. А там залезают в перерасход, закладывают часы...

В те годы джинсы были экзотикой, которую могли себе позволить сынки дипломатов, партийных делегатов и моряки дальнего плавания. Но вильнюсские пижоны научились шить сами по лекалам, которые просочились из-за кордона.

Будильник большую часть времени ходил в самодельных джинсах, что его выделяло еще больше.

Однажды его сестра с мужем уехали в отпуск, и Будильник решил использовать этот замечательный случай нестандартно. В магазине мы купили хороший кусок палаточной ткани (она была только зеленого цвета), порошковый черный краситель и взялись за дело. Попытка покрасить заготовленные куски не удалась: цвет был пятнистый, почти как камуфляж, но тогда и слова такого не знали. Но беда была не только в этом. Мало кто сейчас помнит, как ядовито пахли анилиновые красители, вредоносные в жилом помещении. Запашок пополз к соседям, далее «Гав-гав», и позже донос отвыкшим от неприятностей отпускникам.

Я предложил немного потратиться и отдать в красильню. Так и сделали. Время было все же потеряно. Успели до возвращения сестры на ее машинке «Зингер» сшить всего одни джинсы. Но они удались, все в стиле: двойная строчка желтой ниткой на черном полотне и заклепок уйма. Правда, Будильник потом полгода жаловался, что ноги черные. Старые джинсы он подарил мне. Позже я носил их в турпоходах.

Попытка заработать на открытии надомного цеха нам не удалась, но опытный образец был создан. Значит, можно! Сама предпринимательская идея обнадеживала и нишу на рынке имела.

Связь между «самострельными» джинсами в Рязани и через много лет заработавшей усилиями Будинаса ветряной мельницей на процветающем участке в 160 га вообразить вполне естественно.

Недалеко от РРТИ, в пятиэтажке, была одна «нехорошая квартира». Там снимали комнату знакомые Будильнику студенты. Шахов — друг, родом из Вильнюса, и гигант-легкоатлет по кличке Сэм, который был объектом всяческих насмешек. Свое появление в РРТИ он объяснял с простодушием ребенка: «Ну, мне армия светила, а в ЦСКА только футбол, хоккей и бокс в почете. А у меня специальность — 100 метров быстро. Что мне там пушки таскать? Ну, предки и постарались». Он был из Харькова.

Квартира была на первом этаже, что позволяло при некоторых обстоятельствах стучать в окно, а иногда входить и выходить через него. Шахов и Сэм не имели потребности в разговорах об искусстве, и сюда Будильник с кем-либо из надежных товарищей заходил просто расслабиться и согреться. Или чтобы Шахов подтвердил его рассказы о Вильнюсе. Намного позже Будильник притянул в Вильнюс и меня. Стало ясно, что о Родине он не врал.

Замечательный хозяин квартиры Витек всегда был готов на своем мопеде сгонять за нужным напитком, хотя боялся жены, поэтому бутылку передавал через окно, а жене вручал батон или другое прикрытие. Потом он с котом заходил к квартирантам, ему наливали, и коту тоже. В этой квартире пил даже кот, но только портвейн. Болгарское сухое вино кот отвергал.

Но много ли попьешь на студенческие финансы? Мы с Авдием временами жили на 80 копеек в день. А чашка свежего кофе плюс сигареты «Шипка» уже отнимали 20 копеек. Можно было курить вечно сырую «Приму», но это противно.

Будильник (подозревал я) воздух превращал внутри себя в пищу, как мастеровитые йоги. Авдий ехидно возражал, что для погружения Будильника в медитацию нужно, как минимум, привязать его к дереву, а кляп ради экономии сделать носком с его же ноги, чтобы дышал носом, как йог. Согласились, что этот кадр — не йог... Значит, инопланетянин. Благодаря началу космической эры это слово прижилось и в искусстве, и в речевом общении.

В бутылочном вопросе Будильник в передовиках не был. Он возбуждался спонтанно и без градуса. Да и курил мало, и как-то без удовольствия, особенно сигареты. Ее ведь, горящую, не положишь, чтобы говорить и водить рукой. Вот трубку можно даже на пол положить, к тому же Хемингуэй был «трубщик». А портрет Хемингуэя висел в каждой культурной семье. Так и перешел Женька на трубку.

Именно «нехорошая квартира» стала стартовой площадкой для вылета Будильника из института. Отмечу важную деталь для того времени. В институт Будильник приехал бритый наголо и все годы в Рязани стригся «под ноль», а дальше — сколько отрастет. Он говорил, что это практично и дешево, но основной причиной была явно экстравагантность. Скинхедов тогда не было, и быть не могло. Возможно, Женька был единственным в институте лысым студентом, да и волос у него был светлый.

Однажды после заурядных посиделок вышли проветриться и распрощаться. Шли не спеша. Авдий, как самый надежный, нес недопитую бутылку, чтобы у остановки выпить по глотку «на посошок». Даже Сэм молча прошел мимо асфальтового катка, который он как-то на спор немного откатил. Штангу он оставил в Харькове, а тренировки нужны.

На углу у общежития, к которому приближались, висели часы. Какая пружина у Женьки в голове соскочила, но вдруг он схватил бутылку и бросил ее в часы с криком «Время, остановись, ты отвратительно» (цитатой из обожаемого им Вознесенского). И, надо же, попал! Ему бы в войну танки подрывать. Захлопали окна, распахнулась входная дверь общежития. «Разбегаемся!» — Будильник побежал за угол, но поздно. Лысый, да при Луне, это как носитель Олимпийского огня. Его узнали: Да это институтский, который стихи со сцены читает...

Далее было короткое расследование и Женька, не желая отпираться, быстро сделал чистосердечное признание. Но оно его не спасло. На Будинаса имели уже не зуб, а акулью пасть, и моментально отчислили из РРТИ.

А Вознесенский был прав: время действительно наползало отвратительное.

Домой он не ринулся, и от родных скрывал свой вылет. Да и в Рязани ему было комфортно.

Я тоже с четвертого курса покинул институт. В те времена и до 1990-х годов действовал изобретенный при социализме капкан. Чтобы поступить на работу, нужна местная прописка. А прописаться на съемной площади можно, если есть место работы или учебы. Короче, проблемы были. Мы искали работу, находили ее, и как-то даже работали на одном «почтовом ящике», но в разных цехах (а там строго) и встретиться могли только после работы. В эти периоды денег было уже больше, чем стипендия. Позволяли себе посидеть и в ресторане, это Женька любил, ведь вырос в Вильнюсе. Не подумайте про разгул (завтра на работу к 8.00). Просто чашка кофе с коньяком и порция сыра на двоих, т.е. по рублю с клиента, но сидеть можно долго и в тепле.

И вот случился в какую-то весну великий разлив Оки. Вода подступила вплотную к городу. Троллейбусная трасса к реке и мосту была затоплена, как и автовокзал на заречное направление. Вышли мы с Будильником на набережную и увидели, что до самого горизонта — вода. Через Трубеж (малый приток Оки) на низком берегу реки был небольшой массив из деревянных домиков, которые чудом не были затоплены.

Вспыхнула идея, завелись с пол-оборота и решили поплыть к горизонту. На этом теперь островке у каждого была если не моторка, то весельная лодка.

Быстро сбегали в пункт проката и взяли палатку. Купили хлеба, консервов, чаю. Я принес кружки, фонарь и топорик. Далее пришли на этот остров, оставили какому-то удивленному хозяину часы, какой-то документ и аванс. И все! Весла на воду, юнги!

Мы спокойно гребли в неопределенном направлении и вдруг во что-то уткнулись. Посмотрели за борт, а там под водой рельсы. Вспомнили, что на берегу Оки начиналась узкоколейная однопутка. Она была, как и положено, на небольшой насыпи, что приподнимало ее в этом редкостном потопе. Будильник, конечно, тут же разулся, перелез через борт и начал прохаживаться по шпалам.

Фотоаппарат бы тогда! А современную легкую видеокамеру?.. Такое бы там насочиняли! Позже, в фильме «Бриллиантовая рука» Андрей Миронов эффектно шел «по воде аки посуху» (пардон, Андрей, Вы опоздали...)

Развеселившись этим случаем, поплыли дальше и запели:

Пират, забудь о стороне родной,

Когда сигнал «в атаку» донесется,

Поскрипывают снасти над кормой

И в пенных гребнях вспыхивает солнце...

Уже солнце клонилось к горизонту, когда достигли мы тверди земной. Это оказался плоский унылый берег с редкими и жидкими кустами. Никаких пальм с кокосовыми плодами, никаких бананов и ананасов. «Господи, почему нам досталась Россия?».

Но палатку поставили, взяли все необходимое (точнее, очень скудное) для костра, запалили, вскипятили воду, зачерпнув у природы, заварили чай, набросали сахар для калорийности и уселись у костра, потягивая напиток и сигарету.

Женька был непривычно молчалив. Тишь была великая, воздух чистейший, безветренный. Блаженство и Вселенская печаль (в одном флаконе) — такое вот было настроение.

Необычно быстро устав от мыслительной деятельности в непрокуренном пространстве, без стен и потолка и при декорациях из звезд и Луны, мы умиротворенно заснули.

Утром следующего дня мы осознали, что еды взяли легкомысленно мало. Оставалось только плыть обратно. Но пошли другим курсом. Через Луковский лес, что стоял на низком берегу и был затоплен: стволы под водой, а ветви изображали большие кусты. Очень красиво, не хуже чем берег с пальмами. Один был на носу лодки и раздвигал ветви, давая команды гребцу, который вертел головой и веслами, получая одновременно пружинистыми ветками по шее, голове, по носу. Так мы медленно и с удовольствием прошли лес.

«Мореплавание» было нашим последним совместным случаем самодеятельности. Родные навалились на Женьку, а серьезной мотивации для жизни в Рязани у него не было. Кажется, за ним приехал старший брат, и Евгения этапировали на родину.

Однажды Женька нагрянул в Рязань, и не один, — а с другом детства, Валерой Кузьменко. Явились они с большими рюкзаками. Оказалось, Женька придумал показать Валере не только любимый город, но проехать дальше — по узкоколейке, на уникальном поезде с миниатюрным, умилительно пыхтящим паровозиком и маленькими вагончиками через бескрайние леса Мещеры на Владимир, а потом автостопом — на Суздаль, Ростов.

И ребятам все удалось. А могли бы греть пузо под скупым балтийским солнцем в Паланге или Юрмале.

Но у литовца Будинаса единственной любовью на всю жизнь был «великий и могучий» русский язык, неоспоримо пригодный, по его мнению, для поэзии и любой литературы. Хотя он частенько возвышал в бытовом смысле Литву, но старину Руси, ее историю и культуру искренне уважал. В графе «родной язык» писал — русский.

У Будинаса была магическая способность сдернуть человека с привычной жизненной колеи и куда-то заманить.

Позвонил он как-то и сразу: «Ты хочешь увидеть Окуджаву?». Я ответил: «В любое время я могу послушать его с магнитофона». — «Чудак, Окуджава и Григорий Горин приезжают к нам в редакцию газеты «Знамя юности» на эти выходные дни!». Был четверг. И что вы думаете? Я попросил жену сообщить на работу насчет отгула, и в субботу уже был в Минске.

Когда гости появились в редакции, у журналистов случилось легкое замешательство. Евгений и его коллеги не ожидали, что Булат будет без гитары. Вот что значит стереотип. А он спокойно объяснил, что в поездки гитару с собой не берет. Пока гостей угощали коньяком, Евгений сердито шипел в коридоре: «Ну, достаньте гитару, придумайте что-нибудь!» Потом предложили Горину почитать его прекрасные юморески. Не прошло и двадцати минут, как гитара появилась. Окуджава настроил гитару «под себя» и спел несколько песен, которые, по его словам, не разошлись широко по кассетам. Отвечал на вопросы. Все это писалось на магнитофон.

Состояние у меня было необычное. Я сижу в одной небольшой комнате с человеком, который уже вошел в Историю. С естественной скромностью, не придавая этому значения. И никакие властители, никакие политбюро его оттуда не вытолкнут, как это случилось с Есениным, Гумилевым, Мандельштамом, Ахматовой и другими.

На следующий день пошли к Окуджаве в гостиницу попрощаться, Булат вручил Евгению листочки со стихами, о чем-то тихо поговорили, далее он пожал нам руки, и дверь за ним закрылась. Руку я не мыл до возвращения домой.

Будинасу я сказал, что «не жалею о том, что прискакал, но больше, Женька, так не делай — я сознательно изживаю впечатлительность и хочу стать нормальным обывателем».

Он расхохотался.

Как-то получился у меня отпуск в сентябре, и я знал, на что он уйдет. И опять возник Будинас с явным намерением отпуск мне испортить,

Для нас его завлекаловка выглядела примерно так. «На севере Тюменской области (близко к Полярному кругу) строится еще один городок с названием Светлый. Там все по-другому, там строят сначала комфортные дома, а потом поселят нефтяников, там молодежь хорошая, там сухой закон и замечательные руководители. Построили вечернюю школу, нужно ее организовать и запустить, но это моя забота. Ты и Осокин нужны мне для моральной поддержки, и еще для открытия в тайге модернового кафе. Развеетесь немного, ну дней десять, обратную дорогу оплатят», и т. д.

Агитации поддался и Саша Осокин, которому, кроме изложенных выше картинок города светлого будущего, Женька пропел о стадах непуганого зверья в первозданной природе. И этот примерный семьянин (редкая сейчас специальность), пообещав жене бросить к ее ногам шкуру лисицы, медведя, на худой случай волка, шагнул за порог. Меня же заинтересовала возможность увидеть непьющий рабочий класс.

Встретились в аэропорту Свердловска с точностью стыковки пилотируемого корабля с космической станцией. Бу-динас прилетел с группой молоденьких совсем музыкантов. Эти «лабухи» на открытие кафе — пояснил он. Далее полетели на хорошем самолете в Тюмень. Далее — Тюмень — Игрим на АНТ-2 (не меньше двух часов), пересадка на вертолет и еще на север часа четыре.

Вертолет точнехонько встал на бревенчатый настил, размером не более двадцати квадратных метров, а кругом хлябь. Сразу выяснилось преимущество Осокина — он был в сапогах, а остальные думали, что здесь уже асфальт.

Дорога, грязь — все это мелочи. Главное, все шло по плану Евгения. И открытие кафе, и свадьбы в нем, концерты. И все это «под минералку».

Строители Светлого жили в вагончиках с печным отоплением, и нас устроили так же. Некоторым нравилась эта «романтика».

Но вот со школой дела шли туго. Дом под нее построили, из доступных (в смысле дороги) поселений насобирали столов и стульев. А вот парты, как изделие нестандартное, снабженцы не могли достать в радиусе транспортных возможностей. А на вертолетах никто их доставлять не будет. Людей возить «зашивались».

И Евгений просит меня решить этот вопрос, короче, сделать парты самим. На складе из пригодных материалов были только ДСП, брус (сороковка) и тонкая фанера. Утром с эскизами парты Евгений повел меня к руководству. Они посмотрели, задали пару вопросов и дали «добро». Помощник у меня был всего один, но спокойный, сообразительный, не «сачок». Пилили и стучали молотками с утра и до темноты, и в любую погоду, пока не сдали плановое количество парт.

Итак, вместо обещанного в рекламе отдыха в тайге десять дней, получил три недели трудового «экстрима». Правда, заплатили, но, главное, Женьке помог, хотя смысла в этой школе я не видел.

Осокин так и не встретил в окрестностях ни одного серьезного зверя. Какие тут могли быть звери, если слышно, как непривычно ухали буровые, а по просекам ревели машины на гусеничном ходу.

Евгений школу открыл и запустил.

К нему присоединилась его будущая жена Лариса, которая стала директором и преподавала, кажется, физику. Заманили зарплатой и еще учителей. Процесс пошел.

Несмотря на все принятые меры, «зеленый змий» все-таки просочился в Светлый. Как позже выяснилось, этим занимался один бухгалтер, и хорошо подзарабатывал.

Однажды случился конфликт. На Ларису и Евгения напали пьяные «в дым» работяги. К счастью, обошлось без трагедии, они отбились. Но обстановка изменилась: угрозы, косые взгляды. Спали они в обнимку с ружьем. Школьную дверь подпирали.

Через какое-то время, поняв ненормальность такой жизни, вернулись в Минск.

Будем считать, что цели он добился: школа создана, и продолжала работать без него.

Но общий вывод делайте сами, а мне он представляется печальным. Мало построить школу в тайге и учить грамоте тех, кто этого хочет. Но искоренить в рабочей среде ненависть к интеллигенции, взращенную революцией и гражданской войной, нельзя. И создать какой-то отдельный, особенный город будущего — нереально.

Вся дальнейшая жизнь Евгения в Минске шла в целом по восходящей траектории, как это и положено человеку с неоспоримыми качествами лидера, человеку общественному и талантливому.

Не мне судить, была ли справедлива «эпоха перемен» к Евгению на белорусской земле. Достиг ли он в этой внезапно новой стране радостной полноты свободного и благотворного движения по жизни.

Если вам, читатель, было любопытно, весело или призадумались, то и Евгений был бы доволен.

Эдуард Вериго

У самых глаз

Уже в день нашего знакомства можно было безошибочно определить как минимум три профилирующие черты Женькиного характера, черты нравообразующие.

На выходе из актового зала радиоинститута, где проходил мой авторский вечер, передо мной возник некий субъект, показавшийся мне худосочным и неестественно, если не нагловато, ухмыляющимся.

— Будильник... — произнес субъект, и протянул мне руку.

— Дзынь... — ответил я, но руку почему-то пожал и прошел мимо.

...На выходе из института было тесно: как раз кончились занятия у старшекурсников.

Я был вынужден слегка притормозить, и услышал прямо за спиной уже знакомый голос: «Слышишь?! Звучит «Лякримоза!»

Это была строчка из моей поэмы, которую я впервые озвучил полчаса назад.

— Ну? — сказал я, не оборачиваясь.

— Старик! Будильник — это имя. Точнее, кличка. Произошла естественным путем из моей фамилии Будинас.

— Ну-ну! — я проскочил в дверь и поспешил на троллейбусную остановку,

...Не успел я развалиться на сидении, как пассажир, сидящий передо мной, обернулся улыбаясь, шире уже некуда, и совершенно обезоруживающе произнес:

— Будинас Евгений Доминикович. Или Женька. Или Будильник. Выбирай.

— Ладно. Твоя взяла. Пусть будет Будильник.

— Кстати, у тебя еще нет биографа?

— Нет,

— Уже есть. Это я. Ты будешь Маяковским, а я Катаняном.

... Этой репликой он меня доконал: мало того, что сходу вычислил моего любимого в ту пору поэта, но еще и знает, кто о нем писал!

...Наше общение мы продолжили уже в ресторане «Заря» на улице Подбельского, где битых два часа соревновались в том, кто лучше ориентируется в творчестве и личной жизни Владимира Владимировича, освежая голосовые связки «Жигулевским».

И тогда же я определил для себя, что на институтском горизонте появился занятный «козерог» (так у нас называли первокурсников), метящий, и не без оснований, в интеллектуалы, к тому же амбициозный, нахальный и настырный. Постепенно эти составляющие характера Будильника в моих представлениях менялись: амбициозность сменилась активностью, а нахальство и настырность инициативностью, подкрепленной настойчивостью.

Не так уже давно, в одном из последних наших препирательств (а они случались не так уж редко), я сообщил Жене, что считаю его хоть и талантливым журналистом, предпринимателем и трудоголиком, но также амбициозным и шумным пижоном в барских тонах, с не отлаженным самоконтролем. Он, вместо того, чтобы послать меня, как обычно, торжественно пожал мне руку и заявил, что мне не понадобилось и сорока лет, чтобы, наконец, понять его сущность в полном объеме. Шутки шутками, но мне показалось, что он был доволен.

После того, как из Рязани он уехал в Минск продолжать учебу в открывшемся там радиотехническом институте, а я в Москву, в аспирантуру, встречи наши, хоть и были регулярны, происходили порой при самых невероятных обстоятельствах.

...Идем по рязанской улице и вдруг : ба-бах! — с дерева, прямо перед нами, спрыгивает человек. Кто такой? Будильник!

...Приезжаю в Москву из Рязани, где я кое-что писал для театра, в аспирантское общежитие. На моей кровати, на покрывале, спит в моем халате гость. Опять же — Будильник. Через секунду выясняется: нет, не спит, а подготовился таким образом к моему появлению.

...Как-то ночью усталые и основательно откушавшие водочки, возвращаемся с поэтом Колей Рубцовым из гостей от моих друзей-курчатовцев, людей настолько гостеприимных, что при расставании нам была выделена на утреннюю опохмелку чекушка и к ней пара увесистых бутербродов. Естественно, еле добравшись домой через всю Москву (от площади Курчатова до Дмитровского шоссе) на перекладных, мы эту чекушку приговариваем и, только-только заваливаемся спать, как: динь-динь-динь — трезвонят в дверь. Не реагирую, думаю, ошибка. Нет, трезвонят настойчиво. Открываю на грани бешенства и тут же истерично ржу: продрогший Будильник, с которым до того мы не виделись год с липшим, протягивает мне бутылку. Но тут из-за моей спины показывается Рубцов, воинственно сжимающий в руке настольную лампу (на всякий случай), и незваный наш гость, тыча в него бутылкой, заявляет: «Это еще кто? Я на него не рассчитывал». Коля принимает реплику всерьез, и в следующие два часа я только тем и занимаюсь, что мирю их. Наконец по моей просьбе Коля читает стихи, которые Женьке, слава Богу, нравятся настолько, что он великодушно советует: «Недурно, старик. Тебе надо учиться». Коля, к тому времени, кажется, получивший диплом литературного института и уже хорошо знавший цену своему дару и профессионализму, снова раздражается, и все начинается сначала. Как вдруг Женька примирительно заявляет: «Ладно. Я пошутил. Слышал я о тебе. Это ведь ты написал?». И цитирует какие-то рубцовские стихи. И Коля тут же успокаивается. Еще через час-другой они, похоже, расстаются друзьями навек.

Уже много позже я узнал от Будильника, что он в тот вечер приметил какие-то газетные или журнальные вырезки с напечатанными рубцовскими стихами, лежавшие на подоконнике нашей комнаты, утащил их в ванную, полистал, кое-что успел выучить, что с успехом продемонстрировал в нужный момент.

...А вот еще, в продолжение темы, уже на Урале — (опять же!) ночной звонок:

— Эдька!

— Кто это?

— Спишь, гад! А я тут голодный мерзну на вокзале!

— Будильник! Бери немедленно авто и дуй ко мне. Адрес мой есть?

— Адрес есть, а денег нет.

— Приедешь, я расплачусь...

...Минут через сорок приезжает, я сую ему мятый четвертной, а он ухмыляется и вытаскивает из кармана пачку хрустящих сотенных:

— Я пошутил.

Выясняется, что едет он с Севера, где является большим начальником молодежи на новостройке. И сменил столичный авиарейс на поезд времен первой пятилетки лишь для того, чтобы показать мне, как выглядят новенькие сотенные купюры. Так что пришлось мне продемонстрировать ему и свои такие же, из свежего авторского гонорара, только уже побывавшие в обращении, чтобы он успокоился и не вздумал меня спасать от нищеты, ибо я заподозрил, что именно с этой целью он ко мне явился, узнав, что я несколько месяцев до того болел.

Когда я собирался в Минск, то всегда заблаговременно сообщал Женьке об этом. К слову, это происходило достаточно часто: то журналистская командировка, то авторская поездка, то просто появлялась возможность пообщаться, погреть душу, а заодно и отдохнуть у Женьки в его ДСМ — доме в сельской местности — так он назвал свое деревенское «бунгало» в одной из книжек.

Женя встречал меня во всеоружии, в режиме «все включено». А это значит, суетился, чтобы обеспечить жилищными условиями, полноценным питанием, включающим фирменную «Зубровку», настоянную на неимоверном количестве трав, и культурной программой. Все было организовано на космическом уровне, и я рад был предоставить Будильнику возможность поразить мое воображение, потому что он получал от этого очевидное удовольствие.

... Он настойчиво звал меня съездить с ним в Литву. Говорил, что мне просто необходимо побывать там, если я намерен расширить свои культурные горизонты.

И вот мы с ним в Вильнюсе. Он водит меня по совершенно очаровавшему меня городу, в истории и культуре которого, как выясняется, Женька разбирается досконально. Потом к нам присоединяется его старший брат Леонард со своей дочуркой, совсем малышкой, которая отстает от нас, топает в двадцати шагах сзади. Мне безумно интересно общаться с братьями, но я все время отвлекаюсь, смотрю: все ли в порядке с Женькиной племянницей.

Будильник наконец замечает, что я слушаю их невнимательно и раздражается:

— Что ты все дергаешься?!

— Так... вон...малышка опять отстала.

— Ну и что?! Она ведь Будинайте: не заблудится!

И действительно: девчушка идет себе и идет. И ей не скучно самой с собой. Будинайте ведь!

Уже спустя годы, после того, как я не раз побывал в Литве, Женька как-то представлял меня своему приятелю:

— Эдьку я вывез в Литву чуть не силком, а теперь его оттуда за уши не вытащишь! Дружбу там завел не с кем-нибудь, а с обеими сестрами Чюрлениса! В Паневежис мотался в гости к Мильтинису и Банионису! В Каунасе фирменный пивбар открывал, все элитные сорта пива перепробовал! До того, гад, обнаглел, что стал стихи молодых литовских поэтов на русский переводить!

Я довольно ухмылялся и объяснил нашему собеседнику: «Это он не мной, это он собой гордится» и получил от Женьки подзатыльник.

Однажды, собираясь к нему в гости, я узнал, что он в это время находился недалеко от Бреста, в колхозе, председателем которого был Владимир Леонтьевич Бедуля, а Женька работал в то время его заместителем по строительству(?).

Когда, наконец, мне удалось до Женьки дозвониться и сообщить, что я через день прилетаю в Минск, Будильник обругал меня на чем свет стоит и потребовало) отложить поездку хотя бы дня на три-четыре, чтобы он к этому глобальному событию мог подготовиться. Я мстительно сказал, что не вчера с ветки сорвался и обойдусь, наконец, без его опеки и разносолов. Женька бросил трубку. Я ухмылялся. Но недолго. Минут через пятнадцать опять зазвонил телефон: опять межгород. Я поднял трубку: опять Будильник.

— Каким рейсом? Номер помнишь?

И он встретил меня в запыленной «Ниве» и повез было в свой ДСМ, но по дороге, не умолкая, убеждал отправиться немедля к Бедуле, и ведь уговорил!

Через пару часов мы уже пили пиво в поезде. Женя, не давая мне вставить словечко, красочно описывал все прелести его сельской жизни, рассказывал о колхозном Доме культуры, в котором функционирует настоящая музыкальная школа, где учатся даже дети, приезжающие специально из Бреста, для оформления которого занавес ткали в Иваново, светильники чеканили в Армении, а мебель заказывали и везли из Эстонии. И вообще, по его мнению, мне надо завязывать со своей кочевой жизнью театрального автора-«многостаночника» и сосредоточиться на создании в этом колхозе невиданного творческого центра, который, с учетом еще и близости Беловежской Пущи, конечно же, потрясет человечество. Чуть забегая вперед, скажу, что впоследствии я вполне серьезно обдумывал такой поворот в моей жизни. Это было, когда в очередной мой приезд к Бедуле мне устроили шикарное сорокалетие: в каминном зале с розовым мрамором. И к застолью даже было доставлено несколько бутылок любимого мною ликера «Вана Таллин» и рижского бальзама, причем Женька уверял, что за этими питейными чудесами они с Владимиром Леонтьевичем специально посылали человека в Прибалтику, и я ведь поверил.

Как-то мы встречали в Женькином поместье Новый Год. Он повез нас на машине показывать выстроенную по его проекту баньку, из которой, с ее второго(!) этажа, можно было по деревянному желобу, с гарантией безопасности движения, съехать на обнаженном копчике прямо в речку.

По дороге обратно он увидел, как двое сельчан несут по елке. Тут же остановил машину и пошел их отчитывать, с присущим ему темпераментом, за то, что срубили деревца без его разрешения.

Сельчане виновато молчали, я пошел их выгораживать и тоже получил свою порцию упреков. Идя уже за Будильником к машине, я повернулся к сельчанам и подбадривающе подмигнул им. Один из них понял это по-своему и сказал: «Нельзя, — и уважительно указал на Будильника. — Хозяин».

Энергетике Будильника могли бы позавидовать многие первостроители и первооткрыватели, и в немалой мере этому способствовала его уверенность в своих силах (что мною наблюдалось не раз и не два). Порой эта уверенность так «зашкаливала», что в результате возникали ситуации, вызывавшие у меня (и полагаю, не только у меня!) существенное раздражение (как правило, самим же Будильником оно тут же сводилось на нет).

Когда на радиостанции «Юность» был организован радиотеатр, мне предложили написать пьесу для него. В поисках материала я первым делом обратился к Женьке (он тогда работал в газете), и он оперативно выдал мне тему и адрес: строительство нефтеперегонного завода в Новополоцке. И тут же договорился в своей редакции о собственной командировке туда, поэтому уже через неделю мы с ним любовались Западной Двиной.

Конфликт случился неожиданно, в общем-то по пустячному поводу, но ситуация очень быстро накалилась до такой степени, что Женьке стало мало словесных излияний в мой адрес, и он стал размахивать руками возле моего носа. Когда мне это надоело, я поинтересовался: «Ну, и долго ты будешь выеживаться? Жду не дождусь, когда ты мне врежешь». При этом я довольно внимательно следил за его движениями, и когда он обозначил выпад, я чуть заметно уклонился и подставил под предполагаемый удар блок. Будильник застыл. Потом неожиданно сел и расхохотался...

— Ну? — спросил я. — И все?

— Ага, — заявил он, — Я же не дурак, чтобы связываться с таким амбалом, да еще боксером с весом больше моего?!

— Логично... Значит, мир.

— И дружба.

И мы начали работать.

А работать с ним было всегда интересно, он вообще к литературному «ремеслу» относился более чем обстоятельно. Старался предмет изучить изнутри, досконально разобраться в комплексе проблем, не пропускал ни одной коллизии, ни одной существенной детали.

Сейчас я думаю, что ему было необходимо самому создавать события, делать дела, которые бы своей яркостью, своим масштабом могли заинтересовать журналиста его класса; и сам реальный созидательный процесс для него был сродни журналистской работе, только здесь он как бы фиксировал свои мысли и образы не пишущей машинкой, а реальными делами.

И при всем этом я постоянно ощущал в нем глубоко спрятанную лирическую природу. Особенно это чувствовалось там, у речки Птичь, на бережочке которой нам случалось сидеть почти молча. Изредка переговариваясь о каких-то совсем незначительных вещах.

Я посвятил ему стихи:

Затуманенное окно.

Одурманенная зима.

Недокаменные дома.

Недокамерное кино, -

Я смотрю его в сотый раз,

Я пытаюсь его постичь.

Протекает у самых глаз

Белорусская речка Птичь.

Я сойду на ее мосток,

Полежу на холодном дне,

Поплыву, как сухой листок,

По недремной ее волне.

И застряну у кромки льда,

И примерзну к ней до весны.

Будет долго стекать вода

С затуманенной тишины....

Я всегда не любил будильники, не любил всего и всех, будивших меня в неурочные часы.

Кроме одного...

Который тоже нередко звонил в неурочный час.

И который будоражил, вечно что-то доказывал, с кем-то знакомил, требовал и увещевал, звал куда-то, негодовал по делу и порой по пустякам, и хвастался и гордился своими друзьями, и спорил до хрипоты, и вдруг затихал при звуках гитары...

И который делал эту жизнь ярче, полнее, осмысленнее.

И такой она будет всегда, когда я буду вспоминать и рассказывать о Нем.

Николай Анитов

Ветер в парусах

Когда вспоминается Будинас, начинает звучать песня: «Пират, забудь о стороне родной...». Что-то пиратское, связанное с непослушанием, с трубкой во рту, с мятежными бригантинами. Женя поднимает свой парус и ловит ветер...

Ветер оттепели занес в наш институт флюиды просветительства вообще, и в частности — импрессионизма. То ли книга Эренбурга подняла эту поземку, то ли... Группа ребят-пятикурсников с ФТА (факультет телемеханики и автоматики) читала в общежитии какие-то лекции, показывала открыточки. На первый взгляд они казались небрежными картинками, но постепенно мы привыкали считать их шедеврами.

На эти лекции приходили и преподаватели. Они демократично слушали и смотрели, а в обсуждениях говорили, что «вот у Шишкина я чувствую себя в лесу, а тут — нет...». Молодые снобы возражали педагогам, причем их ответы были яростными, и даже грубыми. Но это-то больше всего и нравилось студентам в импрессионизме. Можно было встать на одну доску со старшими, нахамить им, и остаться героем в глазах толпы.

Возник самодеятельный «Университет искусств» (он казался нам игрушечным), но, конечно, под патронажем комсомола и со всеми «атрибутами» вуза — деканами, ректором и проректорами. Были провозглашены факультеты, почти по профилям греческих муз. Гена Авдеев, наш однокурсник, получил звание декана литературы.

Помню, как в суматохе раздевалки после занятий я увидел Гену и ехидно пошутил:

— Декан, может, поставишь мне зачет автоматом?..

Гена смутился, но тут подлетел какой-то лысый малый (явно первокурсник) и, потрепав Гену по плечу, сказал:

— А ты не обращай внимания на эти хохмы. Посылай их куда подальше...

Это и был Будинас, действительно первокурсник. Но откуда у первокурсника такая психологическая устойчивость, готовность противостоять, самоуверенность? Хлопнуть по плечу пятикурсника, ободрить его? Это нечто из ряда вон...

Это мои первые впечатления от Будинаса. Мы были еще не знакомы, но некое напряжение уже возникло. А на вопросы эти (откуда что) я и сейчас не знаю точного ответа. Предполагаю, что... Но об этом потом.

Вскоре мы с Будинасом познакомились и стали приятелями. Произошло это так. Мы шли домой из института с девушкой, моей невестой. А он, без всякой нужды, почему-то пошел с нами... Видимо, у него было много свободного времени. И мы, еще не знакомые, уже о чем-то осторожно разговаривали (кажется, о выставке молодых художников, развернутой в институте этим самым «Университетом искусств»). А я в то время был нешуточно захвачен живописью, поскольку рисовал декорации для студенческих спектаклей. Я знал, что в этом игрушечном «Университете искусств» этот парень числится деканом живописи, и потому на серьезе спросил его о чем-то касательно импрессионизма, чтобы хоть немножко просветиться самому. А он как-то просто сказал:

— Да я ведь ничего в этом не понимаю, наверняка, ты знаешь больше меня...

Меня это удивило, но как-то сразу расположило к нему.

В следующую встречу он показал (а может быть — подарил) поэтический сборничек Межелайтиса с гравюрами Красаускаса. На черном поле белый линейный рисунок. Ничего особенного, но тогда мы готовы были восхититься хоть чистым листом бумаги, лишь бы у этого листа нашлись противники.

Еще на первом году учебы Женьку выгнали из института. Причина нелепая — разбил часы на улице, чуть ли не на спор — метнул бутылку. За это он был отчислен из списков студентов, лишился места в общежитии и начал полубродячую жизнь в чужом городе. Пусть об этом расскажет кто-нибудь другой. Скажу лишь, что ему было не сладко, и поскольку поступок, был очень уж легкомысленный, детский, но вовсе не криминальный, то не покидала надежда, что дело еще можно как-то поправить. С этой надеждой он и пришел однажды в кабинет первого секретаря горкома комсомола, чтобы покаяться и попросить защиты. А секретарем тогда был недавний выпускник нашего института, Коля Иопа. Они уже сталкивались лбами на публичном обсуждении горячей повести «До свиданья, мальчики», напечатанной недавно в журнале «Юность», знали кое-что друг о друге, так что приход Будинаса в кабинет секретаря был не совсем случайным. Дальнейшие события передаю со слов Николая Ивановича Иопы, ныне — профессора Рязанского радиотехнического университета.

Секретарь Коля был тогда по макушку занят организацией городского праздника «День Молодежи» (26 июня). Он задумал праздник невиданного для Рязани размаха. С ночным факельным шествием. С неба на толпу должны были сыпаться листовки с текстами комсомольских песен, как они сыпались на голову Чкалова после перелета через Северный Полюс. Коля уже заказал на местном оборонном заводе специальное разбрасывающее устройство. Но оборонщики подвели. Сначала кивали «да-да», а накануне праздника ответили, что для спецзаказа у них не хватает производственных мощностей. Тут-то и возник кающийся Будинас перед растерянным первым секретарем горкома комсомола.

Секретарь сказал: «Помоги мне, а я помогу тебе. Придумай какое-нибудь простенькое, разбрасывающее устройство, к 26 июня, и я позабочусь, чтобы тебя восстановили в институте». Будинас подумал, поспал ночь, и утром сказал: «Придумал».

Устройство должно было состоять из веревочки, за которую нужно было дернуть. Веревочка обрывала бумажную полосочку, которой заклеен клапан мешка, и оттуда посыплются листовки.

Идея понравилась. Для организации «сброса листовок» и необходимых согласований секретарь горкома дал в распоряжение Будинаса свою машину с шофером. А согласования предстояли нешуточные. Ведь мешочки нужно было поднять в воздух на вертолете (чувствуете размах?).

Вертолетчики встретили Будинаса хорошо, только сказали, что ночью по городу вертолетам летать нельзя.

Тогда было решено использовать воздушные шары. Местный десантный полк согласился выделить 16 кубовых воздушных шаров-зондов, наполненных водородом, и 16 солдат. Солдаты-десантники должны были нести эти шары на специальных тросах, и в нужный момент дернуть за веревочки. Но уже на празднике операция чуть было не сорвалась: местные мальчишки, увидев диковинные шары, стали стрелять в них из рогаток. Если бы они продырявили шар, то водород мог бы взорваться. Когда же солдаты, ответственные каждый за свой шар, вступили с мальчишками в словесную перепалку, те принялись обстреливать десантников. Так что у Будинаса появилась еще одна задача — обеспечить безопасность солдат.

И со всеми своими задачами он справился. Правда, когда пришло время десантникам дернуть за веревочки, ветер изменил направление, и листовки с текстами комсомольских песен высыпались не у памятника Ленину, а залетели во дворы Первомайского проспекта, и никто (кроме дворников утром) листовок с комсомольскими призывами не заметил.

Все же секретарь Коля Иопа выполнил обещание. На следующий же день он поговорил с ректором института, Иваном Сидоровичем Ковалевым, и тот пообещал восстановить энергичного комсомольца с начала нового учебного года. Хотя для секретаря горкома этим дело не кончилось. Главный пожарник города заявил, что шестнадцатью водородными шарами, да еще в соседстве с факелами, можно (при злом умысле) уничтожить полгорода. Слава богу, что была уже «оттепель», и за такие вещи людей уже не расстреливали. Все же на бюро обкома стоял вопрос об исключении секретаря из партии, но ограничились строгим выговором с занесением в учетную карточку.

Казалось, в судьбе Будинаса наметился перелом к лучшему. Но в высших сферах дуют свои ветры, о которых до поры до времени внизу ничего не знают. Вскоре в рязанском институте появился другой ректор, а Иван Сидорович Ковалев стал ректором нового Минского радиотехнического института.

Иван Сидорович был человеком обязательным, обещание, данное Коле Иопе, он выполнил, принял Будинаса на 1-й курс своего нового (минского) института. Так Будинас оказался в Минске.

Однажды в 65 году мы (трое недавних рязанских выпускников) прикатили в Минск с надеждой найти в Минском институте работу (уже поработав в Рязани пару годков и заскучав). Там мы разыскали Будинаса — он оказался известной личностью в своем институте, устроил нам встречу с ректором (встреча была теплой, но безрезультатной), и до нашего вечернего поезда показал нам город и привел к себе домой. Он уже был женат, жили они с женой в приличной квартире родителей, бытовые условия по контрасту с недавней рязанской неустроенностью были приличными, но со своим тестем Женя, кажется, не очень ладил. Так он сказал, хотя никого из его новой семьи мы не увидели — все на работе. Он показал нам статью в республиканской молодежной газете. О чем там — я уже не помню, но... Настоящая газета, большая статья, фамилия приятеля крупными буквами — все это произвело сильное впечатление. Пришлось посмотреть на Будильника с новой стороны. Ведь до сих пор были лишь разговоры, задиристые выкрики, «бригантина поднимает паруса» во весь голос на темной улице, а тут вдруг...

Женя показал черновики нового материала, который он должен сдать в газету завтра... Удивительно. Оказалось — это еще не все: в своем институте они «заквасили» студенческий театр, на базе творческого потенциала нашего приятеля. Мы-то у себя вплотную занимались студенческим театром, но Женя касался этого лишь как благодарный зритель.

Простились на вокзале, не оставляла мысль «что-то есть в этом парне...» и еще мысль «вряд ли еще встретимся...».

Но однажды он приехал в Рязань, привез рукопись своей первой повести, которую, помню, два вечера читал вслух на моей кухне. Как удивительно и ново было видеть Будильника собранным, родившим настоящий текст, ведь нечто подобное каждый из нас тогда замышлял. Но Будильник написал, а мы только собирались. Это была повесть о первой любви. Задиристый молодой герой неопределенных занятий (потому что еще, к сожалению, школьник), надежные друзья, выручающие в драках, головокружительная красавица без комплексов, одаривающая любовью молодого героя, и роковая разлука. В общем, аксеновский джентльменский набор. Но чувствовалось, что автор пишет о себе, и верилось в его чувство.

Мы тогда в своем кругу были наэлектризованы самизда-товскими текстами Роя Медведева, песнями Александра Галича, попытками оправдания Сталина (признаки этого стали появляться на страницах официальной печати). А Женя спокойно сказал (и сейчас помню, как дымок вьется над его сигаретой), что вот вы так лихо говорите о Сталине, и думаете, что о нем можно только так, и что все думают так же. А в нашей" семье, например, никто не смеет сказать о нем плохо. Во всяком случае — при матери. Потому что он спас моего брата от смерти. Такова легенда. Мать никому не позволила бы в своем доме таких слов... В нашем доме он святой.

И рассказал, что в годы войны старший брат Леонард был тяжело ранен. Спасти его могла сложная операция в Москве, а в условиях военного госпиталя, где он оказался, шансов не было. И мать написала письмо Сталину. И случилось чудо. Дошло или нет письмо до адресата — никто не знает, но вскоре из центра пришло распоряжение. Брата самолетом переправили в Москву, и он был спасен.

Где правда в этом изложении, а где фантазия — не знаю. Ведь это было в характере Будильника — сфантазировать половину текста, лишь бы не дуть в общую дудку. И тут есть (кажется) ключик к разгадке Женькиной главной (пожалуй) особенности, выражавшейся в полном отсутствии робости перед авторитетами всех видов и властными кабинетами (кроме высокой жизненной энергии и литературной одаренности). Прибалтика ведь почти не жила под прессом сталинского авторитета. А в наших краях этот «авторитет» гулял по дворам и весям уже три поколения, и успел сформировать у людей неистребимую робость. В наших краях прочно бытовало (бытует и сейчас) настроение, что «все бесполезно». А в непуганых краях могла сложиться иллюзия, что «все можно». Этой своей иллюзией прибалтиец Будинас и выделялся. Конечно, мы тоже иногда бывали не менее нахальными, чем он. Но нам при этом приходилось бороться со своей робостью, а у Будильника это получалось само собой.

Как-то я рассказал Будинасу о своем друге Жене Власенко, который вдруг оставил техническую службу (протекавшую, казалось, вполне успешно) и поступил в провинциальный театр. И тоже работал успешно. Через пару лет он попытался пристроиться в какой-нибудь московский театр (семья-то была в Люберцах). В театрах он оставлял открытки со своим адресом, на случай появления вакансии, но тщетно. В отчаянии он принял предложение на хозяйственную, очень высокооплачиваемую должность в какой-то таежный поселок (семья устала от двухлетнего актерского безденежья). Но ехать туда можно было только с серьезной домашней собакой, поскольку места там криминальные. Семья уже занялась поисками подходящего пса. И тут приходит открытка — приглашают явиться в отдел кадров Большого Театра. Его сразу приняли в миманс. Счастливый, он возвращается из театра домой с радостной вестью. Ему навстречу бегут жена и две дочки, все безумно возбуждены — нужны срочно 200 рублей. Им предложили щенка, они его уже видели, влюбились с первого взгляда, и кроме этого щенка, им больше ничего в жизни не надо...

Так в одночасье они получили работу в театре, любимого пса и долг в 200 рублей.

Будильник слушал внимательно, посасывая трубку. Потом сказал: «Подари мне этот сюжет!».

Тогда я понял, что Будинас теперь — писатель. Теперь Жизнь и Текст для него неразделимы,

В конце 1980-х годов подули иные ветры, страна стала закипать. Поднимались экологические волнения, межнациональные вспышки, голодные бунты, на наши головы высыпалось столько нового, интересного, ранее запретного, что, несмотря на пустые прилавки, голодные животы, мы испытывали эйфорию от уже наступивших и грядущих перемен. Казалось, что в любом случае «завтра будет лучше, чем вчера». Но где-то уже появились горячие точки. Доходили слухи, что и в Минске неспокойно, гремело незнакомое слово «Куропаты». Приходила тревожная догадка: «не обошлось там без Будильника...».

И однажды он позвонил: он в Рязани, на два дня. Очень занят — снимается документальный фильм по его сценарию, о рязанской мясомолочной авантюре 1958 года. Освободится вечером, придет с оператором, они принесут водку, а мы должны приготовить что-нибудь покушать...

С едой было тогда туго, но местные куры по 2 руб, 65 коп. в Рязани еще продавались (вскоре и их не стало). Так что нам с женой Леной удалось накормить «киношников».

Мне показалось тогда, что Женя почти не изменился внешне. Стройный, глаза живые, реагирует быстро, но не поспешно. С ним был оператор, крепкий красивый парень, даже обаятельный, с черной бородкой, и уже с именем — недавно получил какую-то киношную премию за репортажи в горячих точках. Горячие точки — его «жанр». К стыду своему, фамилию его я забыл. После Рязани он должен был снова ехать в какую-то горячую точку (кажется, в Таджикистан). Не более чем через месяц из теленовостей мы узнали, что он убит. Поймал пулю с камерой в руках.

А Женя в тот вечер рассказывал о минских волнениях. С его слов, он не имел никакого отношения к демонстрации, но знал о ней (акция поначалу не была связана с Куропатами) и вышел посмотреть на толпу, по журналистской привычке. Огромное скопление людей двигалось по шоссе, а впереди путь был перегорожен автобусами и спецназом в боевом снаряжении. Но толпа ничего этого не видела, она шла по нижней дороге (там два уровня местности). А Женя стоял на виадуке и понимал, что еще несколько минут, и передние врежутся в автобусы, не смогут остановиться под напором задних. Начнется мясорубка.

И тут родилось решение: он увидел, что от шоссе идет ответвление, узкая грунтовая дорога на Куропаты. Передние ее уже прошли. И Будинас вдруг закричал: «На Куропаты!», и толпа услышала, она ломанулась на грунтовую дорогу. И все подхватили: «На Куропаты!»

Столкновения не произошло, крови не было. Но Куропаты -это кладбище, сакральное место с политическим подтекстом, и демонстрация неожиданно получила иное политическое звучание... О Куропатах заговорили на всех волнах.

Недавно его паруса снова поймали ветер. Это был уже не ветер оттепели 1960-х. Публика уже читала Генри Миллера, Харуки Мураками. Нобелевскую премию по литературе уже получила Эльфрида Елинек. И он написал книгу — «Давайте, девочки». Книгу, в которой он окинул взглядом свою жизнь. В этой книге, более чем в других его текстах, чувствуется писательский профессионализм. Ее нельзя читать девочкам. Она должна возмутить свет. Ведь это же Будильник, (Кстати, удивительно совпадение имени — Будинас Евгений Доминикович — и сущности его личности: будить и доминировать).

Я написал ему отзыв, который, кажется, порадовал его. Отвечая, он написал, что планирует устроить громкую презентацию своей последней книги, и совершить турне по дорогим ему местам. Маршрут еще не составлен, но Рязань в него уже входит.

Вячеслав Никифоров

ЕВ Гений, парадоксов друг

Бывают же люди, из которых мозаикой складывается... пусть не портрет, но эскиз эпохи, обобщенное имя которой — XX век!

Он жил в ней, в эпохе, как дома, 50 лет до рождения и 50 после. Евгений был накоротке с веком, век Его устраивал. Век был что надо: безумствующим, кровавым и коварным, вместе с тем — прекрасным и яростным, взывающим к горячим и честным сердцам, дразнящим надеждами и верой в завтрашний день.

Евгений верил в будущее, трезво коренящееся в сегодня. Азартный и неисправимо романтичный. Он боготворил, как мне казалось, здравый смысл. Его смешили дураки и дороги, для Него они априори оставались позавчерашними, а все гениальное, когда бы оно ни рождалось, обречено на успех, надо только двигаться, на месте не стоять. И гении для Него всегда были живыми, их можно было подергать за бороду. Это выражалось в том, что Он прокладывал им дорогу в нашу менталь-ность, цитируя и декламируя их с такой самоуверенностью, будто это Он сам сочинил, а не Блок, Маяковский, Мандельштам... и новые любимые поэты: Евтушенко, Вознесенский, Окуджава.

А парадокс был названием Его стиля жизни. В мою жизнь Он врывался сквозняком. Иногда громом с безоблачных небес. Чаще — разбойником с большой дороги. Все, что было на виду, поест, попьет, предпоследний рубль заберет, но в долгу не оставался, щепетильный был. Плюхнувшись в ледяную воду, вы навсегда прощаетесь с комфортом и проклинаете себя за этот поступок, но уже через несколько секунд испытываете блаженство и принадлежность к космосу по имени Здоровье. Так же и после Его вторжений.

Если же Он не врывался, то ранним утром бесшумно вскрывал знакомую дверь деревянного дома и, пока мы спали за фанерной перегородкой, «копал» два десятка яиц на самую большую сковородку...

...Мы с подругой актерствовали в рязанском театре. Он же щелкал семечки политехнических наук. Наши друзья тоже где-то что-то «щелкали». А вместе мы жили другой, не своей жизнью, которая определялась появлением Будинаса. На этот раз — неслышным. На этот раз — спасительным появлением.

Наш актерский дом был двухэтажно-деревянным и стоял набекрень. При появлении Жени возникало предчувствие конца этого дореволюционного строения, казалось, что оно вот-вот рассыплется, если Он взбежит по лестнице или громко вспомнит Маяковского...

Так вот, перекоцав двадцать яиц в большую сковородку, Женя чиркнул спичкой и...

Рвануло! Его отбросило от плиты. Фанерную дверь сдуло. Я с подругой взлетел над постелью.

— С потолка закапали желтки! — вспоминал Женя потом.

А сразу после взрыва Он оглаживал ладонями опаленные ресницы и вопил:

— Я спас вас от неминуемой гибели! А если бы электричка из Москвы опоздала! А если бы!..

Надо было скорее признаваться в том, что ты — идиот, не проверивший на ночь газ, но еще не вполне скотина, если благодарен Ему за спасение. Женька любил быть признанным, и это не было только тщеславием. По Будинасу — это было свидетельством того, что жизнь продолжается, и в ней всегда есть место подвигам. А значит, и героям.

А дом стоит до сих пор. Уже в начале XXI века я побывал в Рязани на той улочке. Так и не решился подняться по широкой перекошенной лестнице. «Никогда не возвращайся в прежние места»...

Будинас еще был в Минске, в Дудутках, или в Вильнюсе, но уже не было нашей юности. Одно место ее оставалось, одно из немногих. Днем со стороны, с противоположного тротуара я смотрел на освещенное электричеством окно и слышал громкое пение молодыми глотками о «Бригантине» и о презрении к «грошевому уюту».

Увереннее и громче всех пел Будинас, ему два медведя наступили когда-то на оба уха. Там, за окном, были глубокая ночь и яркий свет, якоря и паруса, бочонок с ромом и подзорная труба. Женькина трубка с ароматным табаком ходила по кругу как трубка мира. И весь этот пиратско-индейский коктейль своей заразительностью и миролюбием покорял не только взбудораженных соседей, но и ночных патрулирующих ментов, которые после короткого общения с Женей только не пели с нами, но расставались с трудом...

Обычную попойку превратить в праздник — это умел только Он. И праздник посвящался кому-то из нас. Умному Леве Тимофееву, серьезной прелести Наташке Экслер, особенно — Вале Гонтеревой, Жене Анисимову, Зильберману-Вериго, Сережке Леонтьеву Паше Богданову, Володе Левину, Сергею Ваганову, Валерке Холоду...

Если не все побывали в том доме-набекрень, то каждый мог оказаться там только потому, что существовал Будинас.

— Ну, и почему ты не поднялся? — ехидно спросил Он месяц спустя. — Мы тебя как раз там и ждали.

— Кто?.. «Ждали»...

— Я и наша кодла, — насмешливо пыхнул трубкой Будинас.

Э-э, нет, Женя. Не такой уж я простак, чтобы поверить Тебе. Я и сам себе всего лишь чуточку позволил, слегка вообразил, кое-что вспомнил...

— Жаль. Самое важное упустил, — он рассмеялся.

...А утром мы шли по самому распрекрасному в мире городу, где в двух шагах от центральной урбанизированной улицы кишел дачный Эдем с пышными палисадниками, резными крылечками и ставеньками, и только широкое переулочное шоссе в асфальте да геометричные кварталы напоминали город. Ах, Рязань, твой Есенин украсил собою каждый уголок!

— Вон там живет Солженицын.

Зеленые кварталы спали утренним сном. Густо чирикали птички. Из переулка лениво выступил милиционер. Увидев другого милиционера, шедшего ему навстречу, развернулся, побрел обратно за угол. Этот другой тоже дошел до утла, развернулся. Такая работа...

— Доброе утро, Александр Исаевич!

Шли первые годы 60-х.

Лариса (Валентина) Будинас

Курточки для Женьки

Однажды в наших краях объявилась Елена, гражданка ФРГ и первая любовь Будинаса. Она привезла ему в подарок джинсовую «тройку»: куртку, брюки и рубашку. Рубашку он потерял в первой же командировке, джинсы носил до дыр на десятых заплатках. Заплатки, кстати, делал сам на привезенном из вильнюсского дома «Зингере». Куртка, которую он не снимал круглый год, постепенно ветшала, наконец, пришла в негодность. Осмотрев ее, как врач пациента, Будинас констатировал: «Ей ...здец». Масштаб «...здеца» не сложно представить: Женька был обречен на ношение доступных тогда изделий фабрики им. Н. К. Крупской. Решение этой проблемы он отложил до будущих времен, а сам уже сделал единственное, что смог в этой ситуации: вернулся к свитеру, а курточку повесил в кабинете. Ему не хотелось расставаться с ней, как с эталоном идеальной «шмотки», удобной, практичной и стильной. Видимо, этот угаданный Еленой стиль «будинас» и разбудил во мне дремлющие таланты.

Я волновалась, как абитуриент на вступительном экзамене. Будинас в роли экзаменатора был неприступен и, конечно, раздражен. При виде меня с «плечиками», на которых красовался отпаренный «самопал», он брезгливо поморщился. Но из уважения к проявленной инициативе ощупал материал. Молча, все с той же выписанной на лице гримасой, свидетельствующей о том, что у меня нет ни единого шанса на сдачу экзамена, снизошел до примерки чуждой ему подделки. И, подойдя к зеркалу, неожиданно завелся. Он несколько раз отходил и возвращался к своему обновленному отражению. Ковырял джинсовый шов, исследуя его на «халяву», наконец, выдал долгожданную оценку: «Пора по бабам!». Песенка у него была такая: «па-ра-па-ба-бам», которую он напевал в прекрасном расположении духа.

В этот вечер он обошел всех, к кому только мог заявиться без предупреждения. Потом несколько дней подряд говорил о курточке по телефону. Тема, обнаруженная им рядом с курточкой, приобрела угрожающие масштабы: в своих размышлениях вслух он подошел к выводу о необходимости демонтажа сложившейся системы отечественного легпрома. Так «идеальная курточка» окрылила его очередной идеей; он носился по городу в поиске аудитории, и, конечно же, нечаянно, делал рекламу мне.

Однажды Женя вернулся домой с Борей Заборовым. Его друг и художник попросил меня сшить такую же курточку. И тут я вынуждена была признаться, что шить не умею. Разве что разово и штучно, если случилось вдохновение. В 1982 году я все же сшила вторую и последнюю копию курточки «от Ленки». После этого наступила другая эпоха: «фарцы» и фирменных «шмоток». Женя вписался в нее органично, как во все новое. Но он всегда признавался, что черпает свои идеи из прошлого людей и сотворенных ими вещей. И я счастлива, что среди вспоминаемых им «творений» оказались и мои курточки.

Юбилей цирка

Минский цирк отмечал очередной юбилей. Публика собралась солидная, с пригласительными билетами, благодарная и своему начальству, и цирку за предоставленную возможность участвовать в грандиозном представлении. Все шло в соответствии с программой: клоуны смешили, гимнасты восхищали, цирковой оркестр подсказывал, выдавая напряженную дробь, когда нужно сосредоточиться, аплодисменты гремели.

Наконец, ведущий объявил выход солиста Государственного театра оперы и балета Чернобаева. Для исполнения арии Дон Кихота он выехал верхом на лошади.

Женька громко и безудержно захохотал.

Сидящие рядом гости начали шипеть, дескать, уймись, товарищ, или сейчас тебя выведут. А товарищ уже заливался слезами, показывая рукой на лошадь, и от смеха не мог произнести ни единого слова.

Лошадь остановилась в центре арены и закружилась на одном месте. Трос, спускающийся к микрофону из-под купола цирка, обвил шею Благородного Рыцаря. Одной рукой он держал лошадь под уздцы, другой сжимал микрофон и мужественно пел бравурную арию.

«Уводите лошадь!», — закричал придушенный собственным смехом Будинас.

Ария продолжалась.

«Да она же, бедняга, обосрется!», — не унимался он.

И лошадка не выдержала.

Она кланялась и какала, извинялась и снова какала, обкладывая арену по малому кругу, пока ее вместе с хрипящим в петле наездником не вывели за кулисы.

«Вот это был цирк!» — продолжал хохотать Будинас после представления, в то время как я плакала то ли от стыда, то ли от обиды на него.

Позже, когда юбилей остался далеко позади, я все же спросила, когда и как Будинас догадался, что произойдет с бедной лошадкой. Оказывается, понял сразу; «Только полные идиоты могли придумать этот номер и усадить артиста на лошадь с поднятым хвостом!»

Вождь своей страны

Строительные объемы к середине ноября были выбраны, поэтому работа закончилась. Поникшие и злые работяги слонялись по Светлому, не зная, куда себя деть. В условиях безработицы самой сложной оказалась проблема структурирования времени привыкших к ежедневной пахоте рабочих.

Школа, в которой я была директором, а Будинас, двадцатитрехлетний комиссар, подрабатывал учителем, перешла на круглосуточное дежурство. Начальство заняло позицию «реальной обстановки», с которой должен считаться каждый доброволец, прибывший по путевке ЦК ВЛКСМ, в том числе и комсомолец Будинас. А дальше, с их позиции глядя, крутись, комиссар, как хочешь, только не лезь в наши дела.

Но комиссар Будинас, естественно, продолжал лезть на рожон, настаивая на выдаче ему официальных полномочий, чтобы выбить из властных структур дополнительные объемы строительных работ, но получил категорический отказ. Его отношения с начальством перешли в противостояние со всеми вытекающими последствиями: конфликт стремительно приближался к грандиозному мордобою.

Тем не менее, подготовка к празднованию годовщины создания единственного в стране комсомольско-молодежного строительного управления (КМСМУ) шла полным ходом. Наконец, наступил тот день и час, когда за стол для президиума сели почетные гости из Березовского райкома партии.

И вдруг, в клубах пара, в зал вваливается никем неопознанный хант, запорошенный от макушки до пят снегом, прямо на лыжах. Откуда он пришел и сколько километров отмахал, чтобы добраться до поселка, до сих пор остается загадкой. Я была уверена, что это сюрприз от Будинаса, — в унтах и национальном наряде из оленьих шкур. Как выяснилось позже, я ошиблась.

Торжественная часть близилась к концу, когда работяги начали скандировать: «Ханта на сцену!». Хант, откинув капюшон, вышел к столу президиума.

— Товарищи, я приехал сюда, чтобы поздравить вас с годовщиной управления!

Зал и президиум выдали одобрительные аплодисменты. Хант заулыбался и раскланялся во все стороны света. А потом вдруг добавил пороха в тлеющий конфликт, как в догорающий костер, брошенный без присмотра в таежном сугробе...

— Дорогой комиссар, — обратился он к Будинасу, — ханты просили передать тебе свое решение.

Возникло напряжение. Будинас тоже напрягся.

— Мы выбрали тебя своим вождем!

Президиум застыл в оцепенении, а работяги через паузу вошли в раж: «Вождя на сцену!».

Вождь вышел и объявил концерт. Хант, ничего не попросив у прижимистого комиссара, в ведении которого находился дефицитный спиртной арсенал всего поселка, а значит, и многокилометровых окрестностей, ушел на лыжах в таежную ночь.

Не прошло и года, как управление покинуло освоенный участок работ и двинулось на Уренгой. На карте страны, в районе пунгинского газового месторождения, остался поселок Светлый. У меня, несмотря на фингал, выданный телохранителем начальника КМСМУ, мастером спорта по боксу в тяжелом весе, за активное участие в миротворческой миссии во время новогоднего мордобоя, остались лучшие воспоминания о времени и людях, с которыми довелось поработать.

А Женька, которого знала я, всегда был вождем своей страны. Он сам творил эту страну, где жили и продолжают жить «симпатичнейшие уродцы с перекошенными мозгами», как поется в его любимой песне.

Уладзімір Някляеў

Заклад

Яўген Дамінікавіч Будзінас узнік на небасхіле майго жыцця ў 1972 годзе — і адразу ж паспрабаваў звесці за той небасхіл маю жонку,

У тым годзе я вярнуўся з Масквы, дзе вучыўся ў Літаратурным інстытуце, і доўга не мог знайсці работу. 3 вялізнымі цяжкасцямі і дапамогай мноства людзей уладкаваўся ўрэшце ў рэдакцыю газеты «Знамя юности». Там мяне Будзінас і чакаў.

На першай жа рэдакцыйнай тусоўцы, якая ў той час сціпла называлася вечарынай, ён — журналіст, супрацоўнік самай папулярнай у Беларусі газеты, лавелас з люлькай і шыкоўнай запальнічкай — прапанаваў маёй жонцы прыпаліць, а пасля ад яе ўжо не адыходзіў. Я спытаўся ў яго нібы жартам: «Жэня, дык я вольны?..» — і ён адказаў, таксама нібы жартам, што так, вольны, параіўшы не губляць час, а заняцца гаспадыняй кватэры: «Глядзі, якая лялечка...»

Лялечкай і адначасова гаспадыняй кватэры, дзе мы сабраліся, была Ірына Гурыновіч, жонка Алега Белавусава, з якім абодва мы — і я, і Будзінас — быццам бы сябравалі. Таму я палічыў патрэбным выкласці Яўгену Дамінікавічу свае маральныя прынцыпы: з жонкамі сяброў, ды нават проста знаёмых, нічога і ніколі, ніяк і нідзе, ні-ні... «Гэта ў тэорыі, — пыхнуў люлькай Яўген Дамінікавіч. — А на практыцы ўсе наадварот, каб не хадзіць далёка».

Эх, маладыя гады, маладыя жаданні...

У непахіснасці маральных прынцыпаў жонкі сваёй я быў перакананы, што называецца, жалезна, таму не надта зважаў на высілкі Будзінаса, сумленна папярэдзіўшы яго, што ён дарма стараецца. «Пабачым...» — сказаў Яўген Дамінікавіч. — Давай аб заклад паб'ёмся, што дамоў з вечарыны ты пойдзеш адзін».

Ад такой прапановы я раззлаваўся, а ён засмяяўся: «Ды сімвалічна, на пляшку...» Я махнуў рукой — і мы заклаліся на пляшку каньяку.

Праз нейкі час мая жонка пачала заўважаць у галантных кампліментах бліскучага журналіста эратычны падтэкст — і стала павялічваць у адносінах з ім дыстанцыю. Тактоўна, але няўмольна: далей і далей. Ужо тады, у тыя маладыя нашы гады ў адносінах мужчыны і жанчыны, у самых тонкасцях гэтых адносін, у іх мімалётнасцях і нюансах Яўген Дамінікавіч быў прафесіяналам, таму адчуў подых паразы. Каб пазбегнуць яе, ён выклікаў па тэлефоне сваю каханку. Зразумела, выклікаў употай ад усіх, зрабіўшы выгляд, нібы каханка сама дазналася ў некага, дзе ён ёсць — і прыскакала. Ну, а поруч з каханкай якія могуць быць заляцанні да чужых жонак? «Пантэра раўнівая... — пажаліўся Яўген Дамінікавіч. — Вочы можа выдраць...»

3 гэтага вынікала, што ў нашай дамове ўзніклі форс-мажорныя абставіны, за якія абодва бакі не могуць несці адказнасці.

Але Будзінас не быў бы Будзінасам, калі б на гэтым усё і скончылася.

Кожны тыдзень у рэдакцыі на так званых лятучках абмяркоўваліся матэрыялы, надрукаваныя ў газеце, і выбіраўся з усіх найлепшы, які вывешваўся на дошку каля кабінета галоўнага рэдактара, каб усе той матэрыял чыталі і па ім вучыліся пісаць. Пасля з найлепшых матэрыялаў тыдня выбіраўся найлепшы матэрыял месяца, які ўжо не проста вісеў на дошцы, а перадаваўся ў бухгалтэрыю, дзе аўтар атрымліваў прэмію: 30, 40, а то і 50 рублёў— немалыя на той час гроіпы. I вось літаральна праз тыдзень пасля згаданай вечарыны такім матэрыялам быў прызнаны мой артыкул, на абмеркаванні якога Будзінас пры ўсіх павіншаваў мяне і папрасіў у галоўнага рэдактара дазволу ўручыць мне, апроч прэміі рэдакцыйнай (гэтак яму, маўляў, мой артыкул глянуўся) прэмію асабістую: пляшку каньяку, які жыватворна ўздзейнічае на мазгавыя звіліны і надае лёгкасці ў чалавечых адносінах... Галоўны рэдактар, які таксама прысутнічаў на згаданай вечарыне, дазволіў уручыць асабістую будзінаўскую прэмію і нават сказаў сакратарцы, каб нарэзала лімончык.

Масліны

У савецкія часы, калі ты не сябраваў з кім-небудзь сам, табе знаходзілі сябра ці партыя, ці камсамол, ці КГБ.

Рэдакцыя беларускай рэспубліканскай маладзёжнай газеты «Знамя юности» сябравала з рэдакцыяй літоўскай рэспубліканскай маладзёжнай газеты «Komjaunimo tiesa» («Камсамольская праўда»). Два разы на год абедзве рэдакцыі збіраліся разам, каб дзяліцца вопытам. Дзяліліся так: адзін раз літоўцы прыязджалі напівацца да нас, другім разам мы ехалі напівацца да літоўцаў. Нешта там, канешне, было яшчэ, апроч п'янкі, але што там яшчэ было, апроч п'янкі, немагчыма ўспомніць.

Адным разам, калі мы пабывалі ў гасцях у літоўскіх сяброў і нас ужо, як дровы, пагрузілі ў аўтобус, каб выправіць дахаты, намеснік адказнага сакратара рэдакцыі газеты «Знамя юности» Віктар Ледзенеў раптам заявіў, што нікуды ён не паедзе, бо яшчэ не з усімі літоўцамі і не ўсім падзяліўся. «Не з усімі!.. Не ўсім!..» — дружна закрычалі пад вокнамі аўтобуса гасцінныя літоўцы, асабліва дзве літоўкі, і Ледзенеў ва ўпор спытаў мяне: «Ты са мной?..»

Паслаць яго куды-небудзь я не мог па трох, як мінімум, прычынах: працаваў я тады таксама ў сакратарыяце, гэта першае; Віктар Ледзенеў быў не проста маім начальнікам, а сябрам, гэта другое; ну, і яшчэ дзве літоўкі...

Карацей, як нас ні адгаворвалі неабыякавыя да нашага лёсу калегі і як ні запалохвалі карнымі санкцыямі галоўны рэдактар з адказным сакратаром, мы ў Мінск не паехалі.

Трэцім застаўся з намі ў вечаровай Вільні — па сямейных, як ён сказаў, абставінах — Яўтен Будзінас.

Памылку сваю мы ўсвядомілі адразу. Як толькі зачыніліся дзверы аўтобуса — усіх гасцінных літоўцаў разам з дзвюма літоўкамі як ветрам змяло. Аказалася, яны, нібыта запрашаючы нас застацца, проста дэманстравалі нам літоўскую, больш блізкую (у параўнанні з нашай) да еўрапейскай, культуру, а насамрэч цягацца з двума п'янымі дурнямі пасля двух дзён разгулёну ніхто не збіраўся: усе ў смерць ад нас стаміліся.

Будзінас, як свой са сваімі, знік разам з літоўцамі і дзвюма літоўкамі.

— Кінуў, лабус... — свістануў яму ўслед Ледзенеў і абняў мяне на скразным ветры колішняй сталіцы колішняга Вялікага княства Літоўскага, якое насамрэч было беларускім. – Пайшлі далей напівацца, больш няма чаго рабіць.

Сапраўды, нам нічога не заставалася рабіць, апроч як далей напівацца, і мы пайшлі ў рэстаран, дзе заказалі пляшку гарэлкі і, каб доўга не чакаць гатаванай закускі, дзве порцыі маслін.

— Маслін няма, — даволі няветліва, як нам здалося, буркнуў афіцыянт, гэткі трохі касаваты і з пузікам. Кончаны, як паказала далейшае развіццё падзей, літоўскі клоп.

— Тады гуркі ці... — пачаў я, але Ледзенеў, якога абразіла няветлівасць афіцыянта і ў якім ужо выспяваў канфлікт, мяне перапыніў:

— Як няма? Вунь людзі салянкі ядуць, а ў салянках масліны.

— Дык гэта людзі... — крэмзаў нешта алоўкам у меню афіцыянт. — І ў салянках...

— А без салянкі, значыць, няма?

— Няма.

Ледзенеў з хвіліну глядзеў на афіцыянта, асэнсоўваючы, мусібыць, хто тут дэбіл. Прыйшоўшы да высновы, што не ён, спытаў:

— Колькі ў порцыі маслін? Ну, колькі іх штук у порцыі?

— Ніколькі, бо іх няма. — Афіцыянт падаў меню. — Паглядзіце: няма.

— А калі б былі?

— Калі б былі, дык штук дзесяць. Можа, дваццаць.

— Тады налаві нам дзве порцыі.

Афіцыянт не зразумеў:

— Як налавіць?

— Як прыдумаеш.

— Дзе?

— У салянках... Налаві і прынясі. Так можна?

Афіцыянт уцяміў, што ад яго хочуць, і адмоўна паківаў галавой:

— Няма ў меню, значыць, нельга.

Убачыўшы, што Ледзенеў пачынае ўскіпаць, я прыйшоў яму на дапамогу:

— А салянкі ў меню ёсць?

— Салянкі ёсць.

— І рыбныя, і мясныя?

— І рыбныя, і мясныя.

— І па колькі ў адной салянцы маслін?

— Па дзве.

— Дык падай нам дваццаць маслін у салянках. I не кажы, што нельга.

— У якіх салянках?..

— У любых.

— Вы ж не з'ясцё... — не знайшоў, чым запярэчыць, афіцыянт, а Ледзенеў пракінуў пагрозліва: «Давай нясі, я табе фокус пакажу».

Афіцыянт цягаў салянкі, мы пілі, закусваючы вылаўленымі маслінамі, а калі ўсе масліны вылавіліся, зноў паклікалі афіцыянта:

— А цяпер нясі назад.

Клапа на плямы пабіла.

— Вы ж заказвалі...

— Што заказвалі?

-Салянкі...

— Масліны ў салянках! I гатовы заплаціць за порцыю, нават за дзве. А салянкі нясі, адкуль прынёс, мы іх не елі ні мясных, ні рыбных.

— За ўсё плаціце, — заўпарціўся афіцыянт. — Не панясу назад нічога.

— Тады фокус... — падняўся з-за стала намеснік адказнага сакратара беларускай рэспубліканскай газеты «Знамя юнасци» Віктар Іванавіч Ледзенеў, усклікнуў: «Оп-па!..» — іперакуліў стол, у два паверхі ўстаўлены талеркамі з салянкамі, некаторыя з якіх трохі астылі, а некаторыя былі яшчэ даволі гарачыя, на афіцыянта — гэткага трохі касаватага і з пузікам...

О, колькі было звону і крыку!..

Афіцыянт аказаўся не толькі кончаным клапом, але і пляменнікам дырэктара рэстарана, а дырэктар рэстарана — братам нейкага хоць і літоўскага, але міліцэйскага начальніка. Так што да гэтай пары маглі б мы сядзець у якойнебудзь літоўскай вязніцы, калі б «лабус» Будзінас насамрэч, як западозрыў гэта Ледзенеў, нас кінуў.

Але Яўген Дамінікавіч нас не кінуў. Прыбегшы назаўтра ў рэдакцыю газеты «Komjaunimo tiesa», ён адразу спытаў: дзе мы, ці не аб'явіліся? Яму адказалі, што не, пакуль не аб'явіліся, і ніхто не ведае, што рабіць: не шукаць жа ў міліцыі. 3 уласцівай яму празорлівасцю Будзінас заўважыў на гэта, што, калі нас недзе і шукаць, дык якраз у міліцыі — і ў міліцыі нас знайшоў.

Літва ў той час была не краінай Еўрасаюза, а адной з пятнаццаці савецкіх сацыялістычных рэспублік, таму Яўген Дамінікавіч знайшоў нас у савецкай сацыялістычнай міліцыі слаба жывымі, бо ўсю ноч нас не слаба мяцелілі: мы адмаўляліся адказваць на пытанні (каб нас не вытурылі з работы), адкуль мы ёсць і хто мы ёсць такія, а ніякіх дакументаў пры сабе не мелі. Навошта нам мець пры сабе нейкія дакументы, калі не было мяжы паміж Літвой і Беларуссю...

«Ну, ё..! — вылаяўся Будзінас, убачыўшы, якія мы прыгажуны, і выслухаўшы ідыёцкую гісторыю пра масліны. -  Яны мне тыя масліны на белым сподачку пададуць!»

Ен доўга не мог зразумець сутнасць канфлікту ў рэстаране, у якім масліны нібыта былі і ў той жа час іх не было, а калі зразумеў, дык падняў пабытовы канфлікт на ідэалагічны, дзяржаўны ўзровень, падаўшы сутнасць ягоную зусім не так, як падаваў яе касаваты афіцыянт (які мяцеліў нас разам з ментамі) дый мы самі.

Для пачатку Яўген Дамінікавіч папрасіў начальніка пастарунка, у якім нас трымалі і мяцелілі, дазволіць яму патэлефанаваць з ягонага кабінета галоўнаму рэдактару газеты «Komjaunimo tiesa» — члену Цэнтральнага Камітэта Камуністычнай партыі Літвы. Не дазволіць гэтага начальнік пастарунка не мог, а галоўны рэдактар не мог у такой сітуацыі не заступіцца за дарагіх гасцей, беларускіх сяброў, вядомых журналістаў.

«Вы не бачыце больш за дзве масліны ў салянцы! — адразу ж пасля тэлефонных перамоў папёр Будзінас на начальніка пастарунка. — 3 боку журналістаў хуліганства? Згодны, няхай. А прычына? Што з другога боку? Русафобія (беларусаў тады, як і цяпер, паўсюль і нават у Літве лічылі рускімі)! Нацыяналізм! Ці вы сапраўды будзеце мне даводзіць, што, калі ў рэстаране ёсць масліны, дык іх можна падаць толькі ў салянцы, а асобна — не? Ды гэта відавочны здзек! Нецярпімасць! Дыскрымінацыя! Па нацыянальнай прыналежнасці! Заўтра я напішу пра гэта ва ўсе газеты — і ў вас пальцамі будуць тыкаць! Вас і ўчастковых у міліцыі не пакінуць, а не тое што начальнікаў, калі не разумееце, што да чаго!..» I гэтак далей, і далей — пра савецкі інтэрнацыяналізм, дружбу народаў, нацыянальную палітыку партыі, якой ці сапраўды не разумеюць, ці, што яшчэ горш, не жадаюць разумець асобныя, той жа партыяй на высокія пасады пастаўленыя, адказныя работнікі органаў.. I ўсё гэта ён вымаўляў, тыкаючы пад нос начальніку пастарунка чырванаскурае пасведчанне з залатым цісненнем на вокладцы: ЦК ЛКСМБ. На звароце вокладкі было напісана: редакцыя газеты «Знамя юности», — але зварот вокладкі чырванаскурага пасведчання Яўген Дамінікавіч не надта стараўся паказваць.

Гэта быў спектакль, які трэба было бачыць... Начальнік пастарунка прапанаваў работніку ЦК ЛКСМБ машыну, каб ён ехаў на ёй са сваімі сябрамі-хуліганамі, куды захоча, абы далей — хоць у Мінск. Але Яўген Дамінікавіч не хацеў машыны, ён хацеў масліны! Прычым, у тым жа рэстаране, і каб іх падаваў той жа афіцыянт, які ўчыніў здзек над лепшымі беларускімі журналістамі — супрацоўнікамі сакратарыяту!

На банкет з маслінамі начальнік пастарунка, як ні ламаў яго Будзінас, усё ж не падламаўся. I машыны ўрэшце не даў — у Мінск мы паехалі цягніком. I ў дарозе, у буфеце цягніка з лятучай назвай «Чайка», якая так хораша рыфмавалася са словам чарка, першы наш тост быў за Будзінаса, які ў Мінск з намі не паехаў, зноў застаўшыся ў Вільні па тых жа сямейных, як ён сказаў нам, абставінах.

Дарога №1

У другой палове 1980-х гадоў, калі да ўлады прыйшоў Міхаіл Гарбачоў, усплылі чуткі, пачаліся размовы пра стварэнне новага — ва ўсіх сэнсах новага для Беларусі — часопіса. Яўген Будзінас лічыўся тады (па-мойму, Генадзь Лісічкін з Анатолем Стрэляным такую сінекуру для яго прыдумалі) уласным карэспандэнтам часопіса «Дружба народов» па Беларусі, прападаў у Маскве, і я папрасіў яго дазнацца, ці ёсць у чутках пра новы часопіс хоць нешта рэальнае. Аказалася, ёсць, і Яўген Дамінікавіч нават ведае, хто будзе галоўным рэдактарам.

— Хто? — спытаўя.

— Ты, — адказаў Яўген Дамінікавіч. — Калі ўступіш у партыю. Калі ж не ўступіш, дык галоўным рэдактарам будзе...

Ён назваў прозвішча чалавека, якога я... зрэшты, гэта не істотна.

Пасля перамоў і кансультацый з партыйцам Генадзем Бураўкіным і беспартыйным Рыгорам Барадуліным у партыю я ўступіў.

Часопісы ў той час ствараліся не за дзень, цягнулася ўсе даволі доўга — і я ўжо падумваў, што чырвоным партыйным білетам (які, між іншым, у гады публічных пакаянняў не парваў і не выкінуў) сэрца сваё палю дарма. Але восенню 1986 года мяне выклікалі ў Маскву ў ЦК камсамола, а вясной 1987 — у ЦК КПБ. I першым чалавекам, якога — пасля паставога — убачыў я ў Цэнтральным камітэце Камуністычнай партыі Беларусі, быў уласны карэспандэнт усесаюзнага часопіса «Дружба народов» Яўген Будзінас.

— Ты кнігу ўзяў?.. — спытаў ён, спускаючыся насустрач мне па лесвіцы. — Калі не ўзяў, дык наверх не фіг падымацца.

Я не ўцяміў:

— Якую кнігу?..

Ніякай кнігі — і ён гэта бачыў — у мяне не было, і Будзінас пачаў мне даводзіць, што Яфрэмка (гэта значыць, першы сакратар ЦК КПБ Яфрэм Яўсеевіч Сакалоў), да якога выкліканы я для размовы пра новы часопіс і для блаславення на рэдактарства, мае гэтакі бзік, што, калі да яго прыходзіць нейкі літаратар, дык ён, Яфрэмка, толькі аднаго чакае і пра адно думае: як, якімі словамі той літатар надпіша яму сваю кнігу? Без кнігі ў кабінет ягоны лепш не заходзь, бо з гаворкі нічога не выйдзе, хіба што лажа, і яму, Будзінасу, дзіўна, чаму Печань (гэта значыць, сакратар ЦК па ідэалогіі Пячэннікаў) нічога пра бзік Яфрэмкі мне не сказаў — ці не хоча тым самым Печань мяне падставіць?

Блін...

Хоць ва ўсю гэтую ахінею я, можа, на мезенец паверыў, дый па Будзінасу было відаць, што развесці мяне ён спрабуе без асаблівага разліку на поспех, але нешта ў мазгах маіх замкнула — і раптам тое, што я іду да першага сакратара ЦК без такога натуральнага прэзента, як уласная кніга, насамрэч здалося мне сур'ёзнай памылкай. Канешне, дахаты, ажно на Курасоўшчыну, па кнігі свае я не пабег бы, ды тут успомніў, што кнігу «Вынаходцы вятроў», за якую далі мне камсамольскую прэмію, магу ўзяць зусім побач; у ЦК камсамола ў адной камсамолкі. Гэта ж цераз дарогу, а ў мяне яшчэ ў запасе хвілін дзесяць, паспею, тым больш, што Будзінас, як ён кажа, таксама ідзе на прыём да Сакалова, толькі яму прызначана пазней, але ён падымецца ў прыёмную зараз — і мяне, калі што-якое, падстрахуе.

Задацца пытаннем пра тое, як і ад чаго Яўген Дамінікавіч збіраецца мяне страхаваць, праз дэфіцыт часу і лёгкую паніку я не здолеў... А той камсамолкі ў ЦК камсамола, у якой павінна была быць мая кніга, не аказалася на месцы. I пакуль шукалі камсамолку, пакуль яна шукала кнігу...

На прыём да колішняга першага сакратара ЦК партыі хоць і прасцей было патрапіць, чым да сенняшняга прэзідэнта, але ўсё ж... Жэня даўно, аказалася, абіваў парог прыёмнай і скарыстаў урэшце прызначаны мне час, наплёўшы памочніку Сакалова, нібы я пабег па нейкія важныя дакументы, прывезеныя з Масквы, а пакуль я спазняюся, ён, каб не губляліся такія дарагія для кіраўніка рэспублікі хвіліны, можа ўсё распавесці пра будучы часопіс не горш за мяне, бо ўсё ведае — вось у яго і макет першага нумара ёсць...

Памочнік далажыў першаму сакратару, які ўласнага карэспандэнта ўсесаюзнага часопіса «Дружба народов» з макетам рэспубліканскага часопіса «Крыніца» прыняў. Прычым, прыняў зацікаўлена, бо я, прыбегшы, нарэшце, у прыёмную, яшчэ з паўгадзіны чакаў, пакуль скончыцца між імі дыялог.

Калі я спытаў Будзінаса, для чаго яму трэба было, каб я паперся па кнігу для «бібліямана» Сакалова, у кабінет да якога мы б маглі зайсці і ўдвух, Яўген Дамінікавіч адказаў: «Па-першае, не факт, што нам удалося б зайсці ўдвух, калі ты быў запісаны адзін; па-другое, калі б нават зайшлі, дык як бы я пры табе, пры сведку зрабіў гаспадару кабінета прапанову, ад якой ён не змог адмовіцца»...

Макет у Яўгена Дамінікавіча Будзінаса насамрэч быў. Толькі не макет першага нумара часопіса «Крыніца», а кнігі пад назвай «Дарога №1», аўтарам якой па прапанове ўласнага карэспандэнта ўсесаюзнага часопіса «Дружба народов» згадзіўся стаць першы сакратар ЦК КПБ. Першым сакратаром яго толькі-толькі прызначылі, перавёўшы ў Мінск з Брэста, яму трэба было неяк сябе паказаць — Будзінас усё разлічыў дакладна.

Хоць кніга тая не выбітная, адна з многіх, напісаных Будзінасам для заробку, я ўсё ж раю з ёй пазнаёміцца. Не для таго, каб прачытаць, а каб паглядзець. Яна ўражвае маштабам. Дробнамаштабнымі праектамі Яўтен Дамінікавіч Будзінас не займаўся. Не для таго жыў.

Андрей Семеренко

Отчим

Отношения мы выяснили раз и навсегда по моей инициативе: «Можно я буду называть тебя папой?».

Дело в том, что мальчишки во дворе задали мне непростой вопрос, почему я своего папу называю «Женя». Его ответ меня озадачил: «А ты сам подумай, как тебе больше нравится, можешь называть даже Петей». «Петя» меня рассмешил, понятие «отчим» в лексиконе не обозначилось, поэтому я остановился на традиционном обращении по имени, как было принято в нашей семье, без отчества.

И вот однажды мама и Женя пришли в детский сад вместе. У всех мальчишек по одному родителю, а у меня сидят парой и в первом ряду. Все отцы без цветов, а Женя с букетом.

В этот день был праздничный утренник. Букет Женя вручил моей воспитательнице, которая уже выбрала меня и девочку из группы для сценической игры «кто быстрей соберет листочки». Победил я, но, подняв листочки вверх, я заметил, что Женя подает мне какие-то странные знаки и показывает на девочку. Девочка плакала. Тогда я, нехотя, отдал охапку победителя ей.

Женя сорвался с места, подбежал ко мне и при всех сказал: «Вот так поступают настоящие мужчины!». Вдобавок он поцеловал девочке ручку, а мою пожал.

«Какой интересный мужчина!», — кокетливо сказала моя воспитательница. Я был горд от уверенности, что она говорит обо мне.

Однажды Женя притащил домой смешную копилку. Моя Свинья стала наполняться пятаками со скоростью, превышающей поступления от подаренной родителями мелочевки, о чем знали только она и я. И вот однажды Женя попросил меня дать сбережения взаймы. Потроха Свиньи составили около 15 рублей, что по тем временам было не мало. Во всяком случае, Женя вернулся из магазина с полной авоськой. И не только с ней. Для меня он принес тумаки. С одной стороны, он ничего не знал про наши дворовые игры. С другой, был слеповат на один глаз, поэтому в спешке не разглядел, что все монеты на «решке» стерты, а на «орле» выгнуты. Это он обнаружил в магазине, когда кассирша гневно спросила: «Вы что, мужчина, играете в «тюшки»?».

Выводы из этой ситуации мне пришлось делать по ходу нашего мужского разговора, «Ты понимаешь, что подставил меня?», — орал Женя, отвешивая мне подзатыльники. Я защищался, как мог: «Я одолжил, а Свинью ты потрошил сам». Получил дополнительный подзатыльник и неопровержимые аргументы: «А стертые аверсы и выгнутые реверсы, это что, не подстава?». По одной терминологии не трудно было догадаться, что он меня раскусил. Но, как юный мастер в своем деле, я мужественно держал оборону перед бывалым игроком: «Не подстава, потому что монеты приняли, и ты купил продукты». Женя почесал затылок, поел и успокоился. А вечером, когда понял, что я не наябедничал маме, предложил перемирие: «А теперь давай забудем — я о «тюшках», а ты о тумаках, договорились?».

Договорились. После этого он купил мне «велик».

Потеряв доход от «тюшек», я решил заработать на «велике»: круг по двору за копеечный «пятак». Запомнилась реакция родителей, когда богатый и счастливый я пришел домой, и, как настоящий мужчина, принес семье пригоршню «пятаков». Женя тут же вывел меня из кухни и в доходчивой форме объяснил, почему нельзя «продавать своим пацанам их сокровенную мечту». В итоге, по его настоянию, деньги я вернул в обратном порядке: каждому клиенту крут по двору и «пятак» в придачу, от чего баланс получился с минусом. «Велик» был разбит, деньги, необходимые на его ремонт, закончились, гонять по двору не на чем.

Пригорюнившись, я сидел на лавочке, когда ко мне подошел мой ровесник (второклассник), тяжеловес Максимка с просьбой «дай прокатиться». Тут, откуда ни возьмись, появляется Женя: «Ну, что, жлоб, слабо дать парню «велик» бесплатно?». Отвечаю: «Не слабо. Вот только шины спущены, педали прокручиваются и тормоза отказывают. К тому же мой «Школьник» Максимку не выдержит». Женя внимательно осмотрел добитый «велик», оценил на глазок загипнотизированного нашим разговором Максимку и предложил решение: «Твой друг все слышал? Если он просит и ему не слабо, то дай ему прокатиться». Разогнавшись по дорожке со склоном, Максимка оказался в травмопункте, а «велик» Женя собственноручно отнес на помойку.

Однажды возвращаюсь домой. Мама на работе, Женя дома и вне себя от ярости. Оказывается, он надеялся застать меня за уроками. Не застал. Долго искал во дворе, не нашел. Еле дождался. С нескрываемым раздражением говорит сквозь зубы: «Там под диваном то, о чем ты мечтал»

Под диваном сидел щенок— счастье, которое Женя купил мне за «трешку». Мы назвали его Дембелем, кратко Демой.

Через пару лет вместе с псом мы переехали на новую квартиру. Но, когда я приходил к друзьям по старому адресу, меня. встречала бездомная стая клонов моего Демки. Кобелек из него вырос на редкость нарядного окраса и завидной плодовитости.

Что же касается Жени, то истории можно рассказывать бесконечно. Ведь с юмором у моего отчима было все в порядке.

Лев Тимофеев

Разговор о Будинасе

Не так давно, во время одного из последних наших телефонных разговоров, Будинас сказал; «Я вот сейчас чуть-чуть оклемаюсь и проеду по тем местам, где я бывал счастлив... — и уточнил, — в первую очередь в Рязань, потом на Север, потом в Грузию»...

Но нет, не успел... И все-таки он уже совершил такое путешествие — еще раньше, в своих книгах. Ведь он был скорее хронограф, нежели фантаст. И вполне достоверно описывал то, что произошло в его жизни.

Кто-то из мудрых сказал: «Возможно, в те моменты, когда мы бываем счастливы, мы переживаем эпизоды будущего бессмертия, — то, что нас ждет в потустороннем мире». Думаю, таких счастливых моментов в жизни у Женьки Будинаса было много.

Мы познакомились с ним давным-давно, в Рязани, я помню его совсем юным. Думаю, ему было лет восемнадцать, он учился на первом курсе. Уже тогда было абсолютно очевидно, что это неординарный человек.

В студенческие годы мы любили бродить по ночному городу. Женька читал наизусть стихи. При этом он одинаково хорошо знал стихи как широко известного тогда Вознесенского, который впоследствии стал Жениным другом, так и непубликуемого, гонимого Бродского, листочки с перепечатанными на машинке стихами которого я впервые получил именно из Женькиных рук.

Есть люди, которые одарены одним-единственным, как бы целенаправленным талантом. Они сосредотачивают все свои

силы и энергию на чем-то одном, например, на каком-то виде творчества. Будинас же пытался охватить и обустроить все, что он только видел и различал вокруг себя — будь то городская квартира в Вильнюсе, или многогектарное хозяйство под Минском, или книги.

Однажды в период надежд, связанных как раз с обустройством Дудуток, Женя привез меня в свои владения и показал колбасный цех. Он рассказывал об оборудовании и продукции с таким азартом, с таким воодушевлением и такими красочными эпитетами, словно речь шла о шедеврах мировой живописи, или о выставке бесценных скульптур... Женя по-настоящему любил все, во что вовлекал его бешеный творческий темперамент...

Политические системы можно оценивать, в том числе, и по тому, насколько в них реализуются талантливые люди. Будинасу не повезло: политическая и общественная атмосфера в Минске была довольно затхлой. И он это отлично предъявил читателю в своей замечательной книге «Дураки». Он показал, как ничтожные, корыстолюбивые чиновники способны удушить, затоптать все самое талантливое и передовое в хозяйственном обустройстве страны. За свою смелость, за обличение он поплатился Дудутками — своим любимым детищем.

Женина «прекрасная беда» заключалась в том, что для бизнесмена он был недостаточно циничен. Он не умел и не хотел учиться жить по жестоким законам бизнеса. Все его глобальные и локальные предпринимательские попытки заканчивались неудачей — Вильнюсская история этому подтверждение. Будучи прагматичным и реалистичным, он, тем не менее, оставался слишком интеллигентом и слишком художником, чтобы добиться значительного финансового успеха. Он был способен на провозглашение интереснейших предпринимательских идей, которыми потом удачно пользовались холодные дельцы.

«Скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты» — эта расхожая фраза как нельзя лучше была применима к Будинасу. С ним дружили замечательные люди: выдающийся художник современности Борис Заборов, сильнейший публицист конца XX века Анатолий Стреляный, проникновеннейший экономист, вскрывший глубинные процессы социалистических порядков, Геннадий Лисичкин; Андрей Вознесенский, олицетворение целой поэтической эпохи...

Эти люди всегда были рады видеть Женю, они и сегодня с удовольствием говорят о нем самые теплые слова. Быть уважаемым и любимым такими людьми — это великое счастье, но в то же время это и подтверждение, отражение собственного таланта Будинаса.

В памяти о Будинасе есть много такого, что заставило бы читателя по-доброму улыбнуться. Но забавные истории, интересные приключения — все это Женя уже описал в своих книгах. И я, зная его так давно, — свидетель многим из этих историй. Да и вообще, говорить о Будинасе гораздо легче с кем-нибудь из мужиков, чем с его нежной дочерью, которая записала эти строки...

Андрей Вознесенский

За речкой Птичь

Е.Б.

Ты художник, Женя, художник ландшафта,

коров твоих НО прошли ТО,

скачет на лугу твоем вишневая лошадка -

Это все твое!

Дон Кихот, ты восстанавливаешь мельницу!

И устав от мерзости, послав всех на,

могилку нарисуешь в саду, за ельничком,

«Мне здесь труп не нужен», — сказала жена.

А садовый сумрак съедает мелочи.

Женщины коричневы, как кисти беличьи,

Набухают страстью, как краской кисти,

пора ими красить, чтобы не закисли!

Плотнику восстанавливаешь через Птичь

И этим устанавливаешь в сердце тишь.

Всего мы не объедем. Потом обедаем

твоими натюрмортами. Что за дичь,

что интеллигенты восстанавливают

сельхозяйство!

Ты сквозь разбой

Сердцем расправляешь каждую козявочку.

Кто, Женя, восстановит нас с тобой?

Григорий Зильберглейт

Стимул

К концу 1972 года Будинасу повезло вдвойне. Он получил первое в своей жизни собственное жилье, и у него родилась дочь Лена.

Маленькая, запущенная и требующая немедленного ремонта, однокомнатная квартира на первом этаже, с окнами, выходящими на улицу, в то время, была пределом мечтаний, после длительных скитаний по чужим углам.

Счастье осложнялось приездом тещи из Бреста, родной сестры из Вильнюса, необходимостью забрать жену и ребенка из роддома и неотвратимостью косметического ремонта.

Посовещавшись, мы решили, что покраска стен придаст квартире вполне приличный вид. Последнее (покраска стен) казалось нам самым легким, как по сути, так и по содержанию.

Купив все необходимое, мы приступили к делу. Кое-как покончив с кухней, мы перебрались в комнату. Осмотрев четыре обшарпанные стенки, вдруг с ужасом осознали, что закончить работу к вечеру выше наших профессиональных и физических возможностей.

Нужен был стимул. Стимул, не оставляющий никаких путей отступления. Стимул, по убойности равный заградотря-дам НКВД и приказу Сталина «Ни шагу назад».

«Давай по последней — я все придумал», — сказал Женька, решительно протягивая мне стакан.

Через несколько минут на всех стенах трехметровыми буквами было написано слово ХУЙ.

Теперь за нашей спиной были тихая опрятная старушка из Бреста, интеллигентная сестра из Вильнюса, Лариса с новорожденной и множество простых советских людей, которые, с наступлением темноты, могли любоваться через окно любимым словом, перекочевавшим с забора на стену квартиры.

И мы, вооружившись кистями, пошли в атаку на...

Сила интеллекта

После победы Лукашенко над Кебичем, на «Полифакт» и Дудутки обрушились всевозможные проверки и комисии. Всем были известны политические пристрастия Будинаса.

Особенно усердствовала местная экологическая служба, обвиняя Дудудки в грядущей экологической катастрофе Пуховического района.

Во время очередной проверки «жалоб», находящихся на грани катастрофы, но ничего не подозревающих об этом местных жителей, произошел случай, который мог бы стать ингредиентом «Перлового супа».

Председатель экологической комиссии Пуховического района, рассказывая проверяющим об экологических преступлениях Дудуток и невозможности «помывки» людей в священных водах реки Птичь, угодил ногами в свежую коровью лепешку.

Встав в позу местного Георгия Победоносца, повергающего Дракона, он произнес короткий монолог, в котором было все, что накопилось в многострадальной душе чиновника,

— Вот видите, товарищ председатель, у них даже говно валяется, где попало!

На что Будинас, тоже приняв позу, со свойственным ему сарказмом, произнес фразу, способную, по его мнению, покончить с карьерой зарвавшегося местного эколога.

— Смею вам напомнить, уважаемый, то, что вы называете говном, с незапамятных времен было, есть и будет ценным органическим удобрением.

Но Будинас рано праздновал победу интеллекта над чиновничьей серостью. Ибо то, что он услышал в ответ, было приговором, не подлежащим обжалованию.

— Это (указывая пальцем себе под ноги) вам, Евгений Доминикович, при Кебиче было органическим удобрением, а при теперешней власти это — говно.

Все присутствующие мгновенно осознали фатальную гениальность сказанного,

Далее следовала финальная сцена из «Ревизора».

Даля Паслаускене, Йонас Паслаускас

Наш дорогой друг, Будинас

(перевод с английского)

Впервые мы услышали о Будинасе на следующий же день после приезда в Минск. Персонал посольства обсуждал какие-то таинственные Дудутки, ветряную мельницу, самогонный аппарат и некоего Барина. Мы знали, что означает слово «барин» в любом из славянских языков — всемогущего владельца земель и крестьян. Еще мы знали, что в славянском сознании всегда жила мечта о хорошем Барине.

Неделю спустя нам довелось с ним встретиться.

Нас, как семью только что назначенного посла, пригласили в Дудутки, которые оказались музеем народных ремесел на открытом воздухе. Там-то мы и познакомились с Евгением -создателем музея, собственником большинства экспонатов, и, кроме всего прочего, нашим соотечественником. Да-да, он оказался литовцем. Но мы сразу отметили, что открытость и широта его души характерна для всех наций, когда-либо входивших в состав Великого княжества Литовского.

Было десять утра, когда началось волшебство в духе рассказов Тургенева.

Нас встретили хлебом и солью, после чего провели в самое сердце ветряной мельницы. Там угостили водкой, луком и салом, которое, хоть и является разновидностью бекона, но, ох! как же далеко от него! Все торжество проходило почти на самой вершине, в леденящий холод февральского утра, на стропилах обдуваемой всеми ветрами мельницы...

Затем нас провели по музею, дали отведать самогонки. После этого начался обед, который, под руководством Будинаса, ненавязчиво перешел в ужин.

Были и катания на санях, запряженных лошадьми, при свете луны, и фольклорные песни и танцы, и выдающаяся еда, и над всем этим — забавные и волшебные истории, рассказываемые хозяином.

Вернувшись домой поздно ночью, уже лежа в кровати, мы долго размышляли: где же мы побывали? То ли просто на экскурсии в местный музей, организованной для семьи вновь прибывшего дипломата, то ли в волшебной зимней белорусской сказке... А может быть, на торжестве в одном из роскошных имений прошлого, оживших в литературных шедеврах Купалы и Гоголя?

И это была только первая наша встреча с Будинасом. Сколько же всего еще было потом! И все это оставило неизгладимый отпечаток в нашей памяти. Перед глазами череда картинок: Будинас у камина, дымящий ароматной трубкой и зачитывающий отрывок из своей новой книги; Будинас, чистящий только что сваренных раков для своих гостей-женщин (он был безнадежным джентльменом!); Будинас, рассказывающий анекдоты, и все плачут от смеха...

Сейчас, вдали от дома, друзей и родных, в величественном Нью-Йорке, мы с супругом по сей день вспоминаем нашего дорогого друга Будинаса, который сделал целый отрезок нашей жизни ярким и красочным.

Лена Будинайте

Дипломатия

— Я буду срать жемчугом, — папа одержимо вскрывал одну за другой маленькие раковины черноморских мидий и поглощал их, кажется, не жуя.

Сначала он поднял всех ни свет, ни заря и заставил заплывать за буйки: нырять в ледяную толщу воды, искать там камни, обросшие маленькими острыми ракушками, отрывать эти ракушки, обдирая в кровь руки, и складывать природные лезвия в собственные плавки.

— Лентяи! — кричал он с берега, как только чья-то голова показывалась над штилем. — Жрать-то, небось, все будут! Еще! Еще!

Изможденные друзья семьи — и взрослые, и совсем юные -выходили на берег посиневшие, с трясущимися руками и ногами, с раздувшимися плавками, полными черных панцирей, покрытых мхом. Вываливали на газету — отец принимал урожай по количеству и не позволял сдающему присесть ни на секунду:

— Участвовать должны все! — орал он. — Это же романтика!

Я волновалась: бегала по берегу, вглядываясь в даль, созерцая пытку, все боялась, что кто-то ослушается — папа будет так орать, брызгать слюнями, оскорблять провинившегося, не верящего в то, что способности человека не ограничены.

Бывать объектом папиных взрывов мне к семи годам еще ни разу не приходилось, но даже присутствовать при этом моральном насилии было невыносимо. И уму моему было пока непостижимо, почему все слушаются отца, почему все принимают это «добро», с усердием впихиваемое в них неиссякаемым Будинасом. Почему не соберутся вместе — вместе не страшно — и не дадут ему отпор, мол, пошел ты...

Меня саму, из уважения к юному возрасту, назначили ответственной за «все для костра»: хвороста и камней я уже притянула, сколько могла. Оставалось найти лист жести — потенциальный противень для жарки этой дурацкой слизи.

Я отошла чуть дальше от папиного господства, еще чуть дальше, его уже не было видно, остались слышны только отрывки стимулов:

— Не прикидывайся немощным!.. Лень убивает!.. Что у тебя с рожей, ты чем-то недоволен?.. Это не мидии, это какие-то клопы, назад!..

Я шла и шла мимо закрытых магазинчиков, мимо сложенных зонтиков, мимо еще не загаженных мусорных баков. Ни намека на жесть, ни намека на что-нибудь, что подошло бы для выполнения задания.

Впереди показалась стройка, на ней шевелились какие-то люди. Я ускорила шаг — появилась надежда.

— Здравствуйте, — как порядочная девочка начала я, но меня никто не слушал — мужики были заняты своими делами.

— Извините, пожалуйста, — снова прозадорила я, но один из мужиков только сплюнул в сторону и понес дальше ведро с чем-то белым.

Я собралась уйти, но меня вдруг осенило.

— Помогите мне, пожалуйста, спасите, — жалобно выдавила я, плюхнулась на корточки и, неожиданно для себя самой, горько заплакала.

Внимание мужиков привлечь удалось, они удивленно переглянулись. Кто-то из них Кого-то позвал. Кто-то вышел из строящегося дома и подошел ко мне.

— Эй, что с тобой? Что у тебя случилось?

Я пока была безутешна, плакала уже в голос и не отвечала на вопросы.

— Да, ладно... Чего ты? Чего ты? Тебя кто-то обидел? — Кто-то уже опустился на корточки рядом со мной, внимательно заглядывая мне в лицо.

— Ладно тебе... Да скажи ты, что случилось! — Кто-то совсем разжалобился от слез и соплей, так неловко себя почувствовал перед плачущим ребенком, дотронулся до моего плеча.

Я одернула руку сопереживающего и заголосила. Мужики уже сгрудились подле меня и стали выдавать версии случившегося. Я, хоть и захлебывалась собственной слюной, но версии их слушала внимательно. От некоторых чуть не засмеялась («Может, у нее велосипед сломался»), а одна вдруг неожиданно показалась подходящей.

— Может, тебя родители наказали?

Я на секунду замерла, сканируя мысль, и тут же закивала.

— За что? Сделала что-то плохое? — участливому Кому-то стало легче оттого, что нашел причину.

Я отрицательно помотала головой, продолжая всхлипывать.

— Плохо себя вела?

Я подняла на Кого-то безукоризненно жалобные глаза:

— Мне нужен кусок жести.

— Чего? — Кто-то отпрянул.

Мужики разочарованно загудели.

Я поняла, что не додержала, не доиграла, рановато сдалась... Кто-то уже, кажется, понял, что я придуриваюсь...

Я подалась вперед, словно пытаясь броситься Кому-то в ноги:

— Если я не принесу кусок жести, то мой папа ... — я замолчала на несколько секунд. — Меня... — снова замолчала, теперь уже многозначительно.

Ужаснулась степени собственного вранья, хоть и не договорила фразу, тяжело выдохнула, пустив тихую слезу, без рыданий и всхлипов.

На мужиков подействовало.

Пока Кто-то гладил меня по голове, нервно курил и сочувствующе рассказывал про свое детство: про деспота-отца, про тихую маму, которая не могла ничем помочь, мужики притаскивали огромные куски жести, все уточняли у меня, какой именно размер мне нужен. Потом отрезали часть, чуть загнув края, чтобы я не поранилась, и обернули газетами, чтобы не испачкалась.

Я поблагодарила добрых людей, обхватила добычу руками и понеслась, счастливая, в свою настоящую жизнь.

Папа уже развел костер. Вокруг него лежали пока еще не согревшиеся люди — все такие же гусинокожие, с едва шевелящимися от холода губами,

Рука одного из друзей была замотана чьим-то лифом от купальника — порезы были глубоки. Та, которой принадлежал купальник, сидела поодаль голая, уставшая и плакала.

Я отдала папе жесть и поинтересовалась, что случилось с плачущей девушкой.

— Она плачет от счастья, — отец освободил жесть от газет и взгромоздил на камни над огнем. — Говорит, что до тех пор, пока я не заставил ее нырять, она думала, что не умеет плавать. А где ты взяла такую шикарную железяку?

— Попросила на стройке, — я постаралась ответить быстро и безразлично — подробностей не хотелось.

— Вот! — гордо провозгласил папа. — Врожденная дипломатия! Плюс немного хорошего воспитания.

Потом он призвал всех наблюдать, как от жара раскрываются ракушки. Смешно шутил. Открыл пластиковые бутыли с вином. Все подтянулись и согрелись, подобрели...

Опять рассказывал про то, как был комиссаром Сибири, как бросил школу из-за влюбившейся в него учительницы, про первые в Вильнюсе джинсы, которые, конечно, были только у него, про романтичность, не то, что сейчас. Цитировал самого себя.

Появилась гитара, затянули ностальгическую, тосты стали редкими, но адресовались только Будинасу, и, в основном, касались благодарности за чудный день, за преодоления, за открытые в самих себе возможности...

Я успокоилась. Все опять хорошо.

Что-то захрустело на зубах у папы, он взвыл и достал изо рта крошечную беленькую твердость:

— Это жемчуг! В юности я сделал ожерелье из таких жемчужин для своей возлюбленной...

Какой возлюбленной, какими техническими средствами изготовил и где взял в Литве мидий и жемчуг, не интересовались. Барышни просто оживились, и уже оформилась мысль отправить мужчин снова к дальнему плодовитому камню.

— Я буду срать жемчугом! — папа одержимо вскрывал одну за другой маленькие раковины мидий и поглощал их, кажется, не жуя.

— Ты будешь срать своими зубами, — вдруг раздался чей-то незнакомый никому, но уже слышанный мною голос.

Все обернулись против солнца, прищурились.

Совсем рядом стояли грозные мужики во главе с Кем-то, они свирепо уставились на Будинаса.

— Иди сюда, козел, я покажу тебе, как издеваться над ребенком.

Сердце мое заколотилось.

Отец потянулся, надел валяющийся рядом пиджак прямо на голое (абсолютно голое) тело, закурил трубку, потыкав мизинцем в раскаленный кратер.

Все это неспешно — вот выдержка — и направился куда-то в сторону, как гулять.

Кто-то даже опешил от такой наглости. С недоумением посмотрел на мужиков и, так как ничего не оставалось делать, пошел за Будинасом.

Все напряженно следили за удаляющимися фигурами, причем мужественный Кто-то почему-то не догонял Будинаса, не останавливал его, а, как завороженный, шагал след в след, нейтрализованный странной самоуверенностью интеллигентного на вид врага.

Наконец Будинас остановился, повернулся к Кому-то, что-то ему сказал. Было видно, что Кто-то даже не пытался ничего говорить, просто слушал, потом опускал голову все ниже и ниже, потупив взор. В какой-то момент Будинас что-то кричал, было видно, как он размахивает руками и трясет указательным пальцем перед лицом Кого-то, потом оставляет Кого-то стоять в одиночестве на берегу. А сам так же неспешно возвратился назад.

Все сохраняют тишину. Я, ни жива, ни мертва — рассыпалась мелкими пляжными камушками.

Будинас снимает пиджак, садится, продолжает молча курить, смотрит вдаль. Вдруг затягивается Петраркой:

Усталый, но, как прежде, любопытный,

Я пристально смотрел по сторонам,

И сколько повидал я, ненасытный!

Бесчисленные лики здесь и там...

Подходит Кто-то, шепчет на ухо одному из мужиков, тот согласно кивает и быстро удаляется. Кто-то присаживается рядом с Будинасом, показывает рукой мужикам, чтобы тоже присели.

Отец еще долго читает стихи, когда заканчивает, все восторженно хлопают — и Кто-то тоже.

А спустя некоторое время приходит отосланный мужик, приволакивает в огромных пакетах еще вино и фрукты. Складывает все это возле костра — барышни кокетливо хихикают.

Кто-то встает, благодарит «ЗА ВСЕ» Будинаса и удаляется, прихватив с собой мужиков.

Отец командует разлить вино по кружкам:

— За дипломатию, — провозглашает он, бросает лишь один многозначительный взгляд на меня и делает несколько глотков вина прямо из бутылки.

Вечером папа еще заставит всех зарабатывать деньги на гурзуфской улице, исполняя песни, танцы и гимнастические трюки. Не оттого, что нет денег, а «для профилактики», ведь «с трудом заработанное всегда вкуснее». Я буду, подавляя стыд и замаливая грех, крутить акробатическое колесо и обегать всех с папиной шляпой.

На следующее утро самые стойкие еще отправятся на баркасе в открытое море ловить рыбу. Та девушка, что плакала, научившись плавать, снова будет плакать. Прямо на пляже отец организует строительство коптильни, наготовит рыбы -девушка подавится костью и закатит глаза. Пока все будут уверены, что она умирает, папа залезет ей в рот грязным ершиком для чистки мундштука, и девушка воскреснет.

Потом будет возглавленная Будинасом мини-экспедиция в горы к какому-то целительному источнику.

Потом у меня воспалятся уши, папа натолкает в них по полбаночки вьетнамского бальзама «Звездочка» и прикажет выпить залпом сто пятьдесят граммов водки. Свидетели назовут его «извергом», но мои семилетние уши чудесным образом исцелятся.

Потом он достанет пропуск на самый крутой пляж, в котором будет опрометчиво написано «Вход разрешен Будинасу Е.Д. и членам его семьи». Стоит ли отметить, что примерно 20-30 человек, преимущественно женского пола, будут заботиться обо мне на этом пляже, представляясь на КПП папиными племянницами?

И так всегда.

— Мам, это я, мам! Але, у нас все хорошо...

— Мидии жарили? — осторожно спрашивает мама-Будинас.

— Да

— Никто не пострадал? — мама собрана и напряжена.

— Нет, все в порядке.

— Фу... Слава богу, — вздыхает мама и немедленно начинает заполнять кабель, протянутый через всю страну, своей историей:

— Ты знаешь, когда мы в последний раз вместе с твоим отцом жарили мидии...

Сергей Ваганов

Сухарики к пиву

Люди, которые сделали эту книгу, попросили меня написать что-нибудь о Будинасе «в его духе».

Если «в его духе», то начал бы так: лить из говна пулю все-таки интереснее, почетнее и, я бы сказал, эффективнее, чем делать из пули говно...

Прочитав это, он, скорей всего, сказал бы что-нибудь хамское, а, может, наоборот, восхитился бы, но уж точно не стал бы выяснять, что это значит.

Значение сказанного, написанного или сделанного было для него, по-моему, куда менее важным, чем сотворение повода, коллизии, из которой вырастало это сказанное, написанное или сделанное с самим собой в центре и, конечно же, во главе. Потому что «его дух» — это дух провокации, чего бы он ни коснулся: газетного очерка, «Дураков», ценных бумаг, Дудуток, выборов в Верховный Совет, глобальных издательских проектов или, что особенно остро, отношений с людьми...

К людям — это будет правильней. Знаменитый плевок в Осинского, например, вырос в беспощадный сюжет. И по мере того, как разворачивался этот сюжет, как все более сочинялся, уходили искренность и значение самого поступка, зато оставался герой — сам автор и его нашумевший плевок. Но при этом оставалось почему-то и время, эпоха, пафосно говоря, с ее странностями, радостями, гадостями и парадоксами... Мы очень долго, с конца 60-х, дружили, потом долго, с начала 90-х, не дружили. Ссоры не было. В ссорах дружба только крепнет, выявляет свою истинность. Мы же просто перестали дружить. И в недружбе этой оказалось больше правды, чем в том, что долго считалось дружбой. Но правды с ощутимым привкусом горечи. Особенно ощутимым оттого, что связанных с Будинасом лет уже нет...

Остается вспоминать.

В темную зимнюю пору в конце какого-то из 1960-х ехал я на отцовском «Москвичике» мимо Оперного театра по улице, тогда Горького, прямо на ее угол с Коммунистической, в послевоенный «сталинский» дом. На первом этаже его в квартирке из одной комнаты, правда, с высокими потолками, и санузлом, отчаянными усилиями доведенным до божеского состояния, и жил Будинас с женой Ларисой и двумя детьми...

У этой квартиры своя история. До Будинаса в ней жил с семьей наш коллега по «Знаменке». Я входил в комиссию, которая перед получением редакцией очередного жилья выясняла, кто же из особо нуждающихся может на него претендовать. Ужас, который мы испытали, войдя в жилище коллеги, трудно было с чем-либо сравнить. Даже в послевоенных бараках с их керосинками, продуваемыми стенами и развешанными повсюду кальсонами было опрятней и чище. Потом только выяснилось, что коллега долго и продуманно готовился к визиту комиссии; разложил повсюду гнилые матрацы и развел каких-то то ли пиявок, то ли мокриц, которые ползали по отсыревшим стенам ванной комнаты...

Итак, ехал я в эту квартиру, в которой, успешно преодолев последствия подготовительных мероприятий коллеги, и поселился мой друг. Кажется, это была его первая СВОЯ квартира в Минске, что придавало ей особое значение в его жизни...

На перекрестке в неровном свете от болтающейся на проводах лампочки «тузились» между собой какие-то люди. Оказалось, просто пытались устоять на ногах. Завидев машину, от компании отделился человек в милицейской форме. Пришлось остановиться. Распахнув дверь, и едва не выломив ее, темпераментный полковник милиции стал энергично подзывать остальных. Размещайтесь, дескать, водила довезет. Не помню, что я сказал ему, но его служебное удостоверение, сунутое в нос, оказалось в моих руках, а «Москвичек», дернувшись, как подстреленный, — во дворе дома...

Будинас, покрутив удостоверение, быстро нахлобучил шапку...

Назавтра мы пошли в горисполком посмотреть на полковника. В назначенный час он сидел в приемной председателя, пыхтел, напрягая покрасневшую шею и ежеминутно поправляя воротничок белоснежной рубашки. Нас он, конечно, не узнал, сказал только, что ему назначено раньше. И выразительно посмотрел на секретаршу...

Час приема у председателя назначил ему на перекрестке под лампочкой Будинас, не знавший тогда, по-моему, ни председателя, ни его секретаршу. Впрочем, за секретаршу я не ручаюсь. Ошалевший от такого поворота событий пьяный в дупель полковник быстро, по рассказу Будинаса, протрезвел и, взяв под козырек, несколько раз повторил «Так точно!»...

Но удивительней всего было то, что Будинас тогда же вернул ему удостоверение, и полковник вполне мог в горисполком не ходить. В этом, как говорится, был самый цимус.

Перлы Будинаса делают их перлами именно подобные ци-мусы, выводя из разряда тривиальных розыгрышей и провокаций. Для этого, конечно, надо иметь талант, неотрывный от таланта со вкусом жить...

Но особым «перлом» в его «вкусной жизни» был, конечно, Вильнюс. Мне трудно сказать, в каком качестве жил в его душе родной город, город детства и юности. Иногда мне кажется, что он был для Будинаса всего лишь каким-то знаком отличия от тех, кто в Вильнюсе не родился и не жил. Иногда мне кажется, что он не был для него ни Вильнюсом, ни Вильней. Я говорю о его последней книге, где перлы никак не могут ужиться с «герлами», хотя в основе чистая история, чистый сюжет...

Ладно, про книгу не буду, абсолютной правоты в моих суждениях о ней может не быть, а про Вильнюс вспомню. Тот Вильнюс, который после толстой девочки Софы в 1956 году (да, без «герлы» не обойтись, даже год запомнил и теплый май), открыл для меня Будинас где-то в начале 70-х.

Мы поехали с ним и с какими-то его «герлами» в пивной ресторан. Не исключено, что это был единственный на весь Советский Союз ПИВНОЙ РЕСТОРАН, как с десяток лет назад кафе «Неринга».

Ехали мы к вечеру, даже к ночи, когда уже сошел на нет солнечный сентябрьский день. Но это был НОЧНОЙ ресторан. Внизу, в огромном полуподвале, уже сносили со стоек кружки с остатками пены, а выше, на этаже, играл без перерыва оркестрик из аккордеона, скрипки и фоно. Иногда каждый из них играл поодиночке. Но без единого перерыва и тихо, что было особенно непривычно после шумных и расхристанных минских «Журавинок», «Березок» и прочих притягательных заведений.

Пива я не любил, почти не пил, хотя там, в Вильнюсе, оно было особого вкуса и красоты. Но сухарики к пиву просто потрясли меня. Не огромная порция горячей телятины, а поджаренные сухарики из черного литовского хлеба, натертые чесноком.

Я сгрыз их тогда в огромном количестве, сняв таким образом проблему общения с «герлами», предоставив ее решение Будинасу, который и разместился с ними в одной палатке, меня поместив в другой, со своим старшим братом.

Брат Будинаса Леонард, полковник в отставке и начальник всех экскурсионных вильнюсских контор, уже поставил палатки в Тракае, на берегу озера, и ждал нас у небольшого костра.

Проснулся я от какого-то жужжания, прерываемого резким металлическим скрипом. Открыв глаза, я увидел, как Леонард, время от времени заводя пружину механической бритвы (были такие, кажется, назывались «Спутник»), елозил ею по абсолютно лысой башке, на которую упал уже пробившийся в палатку солнечный луч...

Мы купались в холодной воде, окунаясь в сентябрьский день до самого небесного и озерного дна.

Потом были еще и Зеленые озера, это уже почти в самом Вильнюсе, Кальвария с костелом на берегу Няриса и домиками для экскурсантов...

Это был именно тот район, застроенный какими-то то ли хатками, то ли бараками чуть поодаль от центра, в котором зарождался его, Будинаса, дух...

Последний раз мы виделись два года назад, на каком-то приеме в литовском посольстве. Перекинулись парой фраз, я сказал, что он хорошо выглядит, и это было правдой — после доходивших до меня слухов вид был действительно неожиданно бодр и хорош.

В разгар вялотекущего фуршета он нашел меня, подхватил под руку и повел на второй этаж. В манере если не хозяина, то, по крайней мере, своего человека, каким он в посольстве и был, подвел к столу, сплошь уставленному литовским самогоном, какими-то особо национальными напитками, пивом, бутербродами с салом и сухариками, рассыпанными на подносах. Я сгрыз один, потом другой...

О чем мы говорили тогда, я не помню.

Марина Загорская

Да я не про себя!

У Будинаса — юбилей! Ему шестьдесят. Каждая из собравшихся на торжество дам приглашает его на «белый» танец. Мне достается рок-н-ролл. Будинас лихо выделывает^ выкрутасы — не угнаться! Это он умеет и любит. Заключительный аккорд. Все аплодируют. Ему, конечно. Разгоряченный Будинас смотрит на меня с нескрываемым сожалением:

— Эх, встретились бы мы на десяток лет раньше!!!

— Да вы, Евгений Доминикович, и сейчас хоть куда! Вот только что как «зажигали»! — пытаюсь приободрить его.

— Да я не про себя, — досадно морщится юбиляр. И смотрит с неподдельным сочувствием... на меня?

Мне тридцать «с хвостиком».

И тут я будь!

Будинаса посетила очередная гениальная идея! Если тут же не «загрузить» ею команду — «протухнет». В пожарном порядке все мчатся в офис — квартиру на Заславской.

— Приезжай!!! — орет он в трубку.

Ссылаться на занятость бесполезно. С Будинасом так всегда — какие бы ни были у тебя важные дела, они подождут, пока он не выговорится всласть.

Чертыхаясь, бросаю все. Беру такси. На последние, между прочим, деньги. Пулей взлетаю на второй этаж. Опоздала на пять минут. Будинас, не оборачиваясь, нарочито громко рассказывает собравшимся байку:

— Была у нас в «Полифакте» сотрудница. Опаздывала всегда. Прибежит: глаза на выкате, юбка набок съехала – и кричит: «Ну что я сделаю?! И тут я будь! И там я будь!».

И произносит он эту фразу, намеренно меняя согласный звук «д» на «т» в слове «будь» и сливая местоимение с глаголом.

Все хохочут, а я закипаю...

Да что он себе позволяет?! Сейчас пошлю этого фанфарона на... и уйду, громко хлопнув дверью.

Но в этот момент Будинас так заразительно хохочет!..

Покажи мне эту кнопку

Было это в то время, когда противник компьютеров Будинас, задумав создать сайт, осваивал компьютерную грамоту. Звонит. Не здороваясь:

— Что за говно ты прислала?! Это невозможно читать! Бред!!!

Он разъярен. Я тоже: «говно» — это уж слишком при всем уважении к известному писателю. Что тогда я в журналистике два десятка лет делаю?

— Приезжай, покажу! — негодует Будинас.

С порога — к компьютеру.

— Вот полюбуйся! — раздраженно указывает на монитор.

— Так что конкретно плохо? — иду в наступление я.

— Все, — говорит он и многозначительно попыхивает трубкой. Выдерживает паузу:

— Читать невозможно: где абзацы, почему интервал не тот?

— И это все-е?! — не могу прийти в себя я. Оказывается, материал он даже не читал! Бурю в стакане вызвал один вид текста.

Будинас вот-вот взорвется. Объяснять, что в газетах теперь таковы технические требования, только гусей дразнить. Молча делаю несколько нехитрых операций. Текст приобретает удобную для него форму.

Будинас обалдевает. Но еще полчаса обиженно ворчит. Даже не думает извиняться. А когда я уже собираюсь уходить, отводит в сторону взгляд и просит:

— Покажи мне эту кнопку, на которую ты нажала.

Между прочим, он перешел с компьютером на «ты» всего за месяц.

Юрий Калещук

Без пробелов

На вахтовый автобус я опоздал, и это означало: шесть километров в подъем, сначала вдоль реки, по осыпи обочины, потом разбитым асфальтом, но еще круче, по серпантину. Зато через полтора часа, уже на пороге гостиницы, я неожиданно осознал, что завтра воскресенье, и предвкушение предстоящего безделья настроило на безмятежный лад. Я даже заметил, что дверь номера не заперта — толкнул ее, и в клубах душистого табачного дыма разглядел Будинаса, который без обиняков заявил:

— Насчет машины я договорился — подойдет завтра в девять.

Мы расстались с ним неделю назад в Душанбе — он поехал на юг республики, в аграрные районы, а я на восток, к строителям Рогунской ГЭС. Однако он внезапно материализовался здесь, в Оби-Гарме, и вот уже что-то толкует про «завтра в девять».

— Какая машина? — тупо спросил я. — Куда и зачем?

— Тут в часе езды колхоз. В горах. Надо бы посмотреть, как у них и что. Для сравнения.

Про эту его привычку — все сравнивать и сопоставлять — я уже знал хорошо. Но вот что занятно. Цифры, диаграммы и прочая статистическая дребедень, которая для журналиста средней руки была черным и белым хлебом ремесла, для Будинаса существовала как бы в уме, не более — везде-то он умел отыскивать самобытных людей, и они наверняка оставались бы таковыми в саванне ковыльной степи, в прериях и среди чапыжника. И все же подобные соображения приличествовали другим случаям, долгим и неказенным, а на что же рассчитьюать сейчас, вот так, с налету?

— Завтра воскресенье, — вздохнул я.

— Ну и что?

— Выходной день.

— В сельском хозяйстве, — снисходительно заметил Будинас, — выходных дней не бывает. Все будут работать.

— Все будут пить, — сказал я. — И нам придется.

— Ну и что, что все? Я западный человек, — высокомерно заявил Будинас. — Я пить не стану!

— Станешь, — уныло настаиваю я, уже отчетливо понимая, что мои упования на воскресный безмятежный досуг растаяли бесповоротно.

Одна надежда оставалась, что машина не придет. Однако она, сволочь, пришла и, как ни странно, вовремя.

В кишлаке у неказистого строения с выцветшим флагом нас встречали сразу трое раисов — председателей или начальников чего-нибудь, все с одинаковыми портфелями и в одинаково-нелепых на фоне этого пейзажа городских шляпах. Старший из раисов предложил:

— Может, сначала чаю?

— Конечно, чаю! — легко согласился Будинас.

Я только злорадно ухмыльнулся.

Нас привели в дом на отшибе. В небольшой неприглядной комнатушке лежали на полу непременные ковры с холмиками подушек, на низком круглом столе паром дышал чайник в оранжевый горошек, на блюде горкой незатейливые конфеты и окаменевшие сушки. Одну из них Будинас сразу же разгрыз своими белоснежными зубами,

— Подожди, Женя, — сказал я.

— Почему? Мы же не завтракали!

— Сейчас принесут.

И принесли — холодное мясо, помидоры, сыр, зелень, водку. Потом горячее мясо и водку. И опять принесли. И опять.

Эту историю мы с Будинасом рассказывали десятки раз. Как концертный номер, на два голоса. Аккурат вот здесь обычно вступал он. И говорил примерно следующее:

«В конце концов, мне это надоело. И я вышел. Господи, какая красота — солнышко, ветерок, тишина. Высокий топчан под навесом, на нем ковер. Ладно, думаю, передохну чуток — и назад. Все равно день пропал... И уснул. А когда проснулся, глянул на часы — ахнул: два часа прошло! Бросился назад. Да-а... Калещук сидит совершенно стеклянный. Однако грамотно обложил себя подушками и потому держится прямо. Даже стакан в руках не дрожит. Только голос — медленный и негромкий. Нет, надо выручать товарища! Хватаю бутылку водки и кричу: «Ну-ка все быстро выпили! За дружбу народов!» И опять разливаю. «А теперь — за любовь народов!» Снова разливаю и лихорадочно думаю, за что бы еще предложить выпить. Но слышу — Калещук бормочет: «Не надо, Женя...» Я ему: «Как не надо, Юрка? Я сейчас быстренько всех напою, и мы свалим отсюда!» А он: «Бесполезно, Женя. Они меняются». И тут я стал приглядываться. Ну да: вот один тарелку с костями вынес, другой вошел, на его место сел, его стакан поднимает. А этот — пустое блюдо утащил, с полным блюдом винограда совсем не он появился, но на его место устроился, из его стакана пьет...»

Кажется, весь кишлак побывал в то воскресенье в домике на отшибе. Кроме раисов — те сразу куда-то подевались вместе со своими шляпами и портфелями.

Потом мы все сидели во дворе, вокруг медленного бездымного костра, пили бесконечный чай и молчали. Теперь их лица скрывал полумрак, и они тем более были неразличимы. Сомневаюсь, чтобы они знали, кто мы такие, — просто случайные гости, сдуру, но не со зла сломавшие им выходной день, и то уже была данность, то была дань — традициям ли, старинным обычаям или вновь обретенным привычкам. Заманчиво отделять зерна от плевел, но это из ремесла, а не из жизни: она слитна, без пробелов между эпизодами и словами.

По сюжету уже полагалось бы возникнуть песне, но они молчали. Песня звучала совсем не здесь — в других предгорьях, и возникла она в те давние года, когда созданная стараниями Будинаса команда одержимых одной задачей людей колесила по стране — из Бреста в Пярну, из Чебоксар в Полтаву, из Москвы в Тбилиси. В чем состояла задача, уже не столь важно, да и в решении ее мы не преуспели, однако след в наших душах те дни не могли не оставить, и если сейчас мы скорбим о потерях, то они отнюдь не географического свойства.

Когда-то, по дороге в Алазанскую долину Грузии, мы отстали от головной машины хозяев — что-то случилось с двигателем, какая-то шпилька вылетела. Однако не успели ни растеряться, ни расстроиться: один за другим к нам подкатили три жигуля, три водителя окружили нашего бедолагу, возбужденно толкуя, потом прыгнули в свои машины и умчались -один рванул дальше, а двое повернули в город.

Прошло минут десять, не больше — одна из машин вернулась, ее водитель раскатал на лужайке то ли плащ-палатку, то ли скатерть-самобранку, достал вино и стаканы, позвал нас, а сам поспешил на помощь нашему шоферу. И Будинас с ним -то ли вникать, то ли руководить. Вернулся второй водитель: втроем или вчетвером они водрузили новую шпильку туда, куда надо, а тот, кто уехал вперед, тоже вернулся и сказал, что нас будут ждать там-то и там-то. Подле нас остановились еще две или три машины, потом еще и еще, одни уезжали, другие возвращались, вино не убывало, а снедь становилась разнообразнее — все они, приехавшие и уехавшие, понятия не имели, кто мы такие. Но мы были в чужом для нас, но родном для них краю, и с нами было что-то неладно, и оставлять нас наедине с нашими неприятностями было нельзя, немыслимо, невозможно — и вот уже зазвучало знаменитое грузинское многоголосое пение.

— Это песни для открытого неба, — задумчиво сказал Будинас. — Да и сами они как будто с небес...

О чем пели — бог знает. Мне казалось, что поют о лошадях, дерзко скачущих по равнине или осторожно шагающих по горной тропе, и о всадниках, которые несут добрую весть или предупреждают об опасности. Поют о ветре, который свистит в ушах джигита, или о свисте пули, которая настоящего джигита не может догнать. Ну и дела, подумал я: обтянутые джинсой узкие зады этих парней никогда не знавали седел, и руки привыкли к баранке, а не к поводьям, ноги не ведали шпор, а только педали сцепления и газа. Но жива в каждом из них память о непрожитой жизни и, должно быть, именно она помогает им — да и нам тоже — оставаться людьми...

Костер у домика на отшибе кишлака догорал, и темень вокруг была такая, какой она бывает только в горах.

— Ты говоришь, завтра понедельник? — насмешливо сказал Будинас. — Что ж, приеду сюда завтра. А ты?

— Отправлюсь на створ, к скалолазам.

Не помню, чтобы Будинас что-либо написал о той поездке в Таджикистан. Да и я, признаться, лишь много лет спустя напечатал крошечный очерк о скалолазах. Но не о том, как отчаянно работали они на отвесах в створе Вахша, а о том, как терпеливо переписывали от руки в десяток общих тетрадей «Мастера и Маргариту», — в те годы булгаковский роман не то чтобы купить — достать было невозможно.

Еще я написал про чинару — ей тысяча лет, она была как форпост кишлака, который вместе с чинарой и яблоневым садом на склоне должен был уйти на дно водохранилища, когда там, где работали скалолазы, встанет плотина и завершится строительство гидроэлектростанции.

К каждой веточке исполинской чинары были привязаны белые ленточки, они тревожно трепетали под ветром, и мне объяснили, что это — в память об ушедших. Я спросил тогда, как очутились памятные знаки на самой вершине огромного дерева, и мне сказали, что те, самые верхние узелки, были завязаны очень давно, тысячу лет назад, когда чинара была не выше человеческого роста. Я подумал, что это красивая неправда, утешающий миф, потому что за тысячу лет любая тряпица тысячу раз истлеет, превратится в прах, даже нитки или следа от нее не останется. Но потом представил себе вот что: бывают, наверное, в этих краях особые ночи или даже дни напролет, когда чинара склоняет свою вершину перед памятью тех, кого нет, и дает возможность оставшимся отправить ленточки-послания то ли в прошлое, то ли в будущее.

Кажется, после той нашей командировки у Будинаса появились новые друзья в Таджикистане. В Грузии, Эстонии, на Украине и в Москве они никогда не переводились, и Будинас соединял их друг с другом, как соединяют каналами реки. В той слитной, без пробелов, жизни все имело смысл: лица и тени, многоголосое пение и молчание.

Потом добрые люди — в основном, из тех, кто тогда не жил, — стали доказывать нам, что мы жили неправильно, а наши представления о дружбе — сплошное лицемерие и пропаганда.

Но все было тогда по-настоящему— меж настоящими людьми. И если теперь случилось то, что случилось, то это всего лишь оттого, что настоящих людей стало меньше.

Виктор Козью

Мужественный, честный, талантливый

Женя Будинас был ярок в жанре короткого рассказа, хотя, похоже, сам об этом не подозревал. Прежде всего, здесь сказывалась авантюристичность его характера. А авантюра всегда быстротечна. Затянуть ее — и это уже нечто совсем иное: драма, мелодрама. И вообще что-то скучноватое и нудноватое. А ему всегда был нужен результат — и немедленно.

К малоформатному жанру его приучала и журналистика. Работа в агентстве печати «Новости» (АПН). Специфика этого агентства не терпела растянутости, очерковости и литературщины: событие, факт, резюме. И точка. Две-три странички максимум. И Женя делал это профессионально. Но подспудно в нем, наверное, зрело и сопротивление этому отработанному и наработанному профессионализму. Ему, как в старом еврейском анекдоте, всегда хотелось еще и немножко шить, чтобы жить лучше царя. И шил он широкие полотна: публицистические романы, документальные и просто романы.

В чем его зачастую и упрекали, как упрекали в свое время, кстати, и многих классиков, в том числе и А. Фадеева. Упрекали в неспособности писать коротко. И, как свидетельствуют очевидцы, однажды Фадеев не выдержал. Надо вам короткий рассказ — получайте: «А лодчонка-то была утлая»... — сказал старик, выдирая из задницы рака.

Нечто подобное можно вспомнить и о Будинасе. Вспомнить не как о факте творчества, без претензий на литературу и без оглядки на потомков. Случай для Будинаса действительно будничный, заурядный и промелькновенный.

Жили мы с семьей тогда под Минском. В Ратомке. Комната в комсомольском общежитии. Обживались. И потому жена что-то постоянно шила, штопала: покрывала, занавески, всевозможные салфетки. Отходов производства и орудий труда, как-то: ножниц, наперстков, ниток и, конечно, игл было множество. Последние непонятно куда все время ускользали.

В разгар производственного процесса и очередных поисков иголки в нашей квартире и появился Женя Будинас. Занятой, деловой, стремительный. Стремительно плюхнулся на стул со швейными заготовками. И тут же утратил деловитость и стремительность. С подозрением посмотрел на меня, жену и нашего сына. Молча и тихонько поднялся и стал обшаривать брюки с тыла. Вытащил иголку, и не махонькую, какие были больше в ходу, а длинную и толстую, их еще зовут цыганскими, и не без сарказма произнес:

— Возвращаю с благодарностью.

Грибная сага

Сам Женя грибы не жаловал. Нет, пользовал он их с удовольствием. Но чтобы собирать— этого я за ним не замечал. Что-то было у него со зрением такое, о чем он избегал распространяться. А ко всему прочему, он страдал от изжоги. А изжога, как известно, не любит наклонного положения (тоже знаменательная, если не знаковая черта характера). А грибу, даже самому распоследнему сморчку, надо кланяться и кланяться. И не только в шляпку, но и в ножки.

Той осенью, о которой я хочу рассказать, грибы уродились на диво. Особенно маслята, как огромные рыжие муравьи, а скорее забугровые термиты, они расползлись по отечественным молодым хвойникам. Но всем этим хвойникам я предпочитал свои заветные места под Мяделем, с рыжиковыми и боровиковыми засадами. Довольно далековато от Минска. Хотя при машине сто лишних километров не крюк.

Выбрались с Женей из Минска мы где-то уже во второй половине дня. Ко всему начал накрапывать осенний холодноватый уже дождик. Где-то под Мяделем, может, около Любани, хозяйства Мироновича, дождик припустил вовсю. И Женя идти в мокрый лес отказался наотрез. А меня уже было не удержать. И грибная, маслятная поляна цвета детской неожиданности была уже перед глазами и в душе.

Будинас отъехал то ли к кому-то в Мядель, то ли к председателю колхоза в Любани Мироновичу, пообещав вскорости вернуться и забрать меня с трофеями моей любимой тихой охоты. И та охота была настолько удачной, что я нарезал всяких разных грибов не только корзину, но и целлофановый ладный пакет, и майку с рубашкой, и небольшую горку в россыпь. В общем, под завязку багажника будинасовской «Нивы».

Душа ликовала, пела и даже плясала, наверно, всю обратную дорогу до Минска. Отрезвление наступило на Сторожевской, где мы оба тогда жили. Будинас оказался прозорливее меня и отказался принять половину даров леса, моего троянского коня из-под Мяделя. Взял совсем немного — на жареху. Но с изуверским наслаждением довольно долго наблюдал, как я мучаюсь с очисткой маслят, следствием собственной безрассудной мужицкой жадности. Жадности векового добытчика. И труду этому моему не было конца. А уже было темно. Уже была ночь.

И тут в Жене проснулась изобретательская жилка. Хотя надо особо отметить, она у него никогда не спала и даже не придремывала. Видимо, та же постоянно мучившая его изжога, понуждала его к рационализаторской деятельности, воздействовала на мысль. А мысль была вечно занята тем, как облегчить и упростить тот или иной процесс. Женя подал мне гениальную идею, хотя я поначалу крепко воспротивился ей. Но Будинас умел убеждать:

— Что мучиться, что корпеть над каждым грибом. Все сразу в ванную. И смотри — мусор сразу же слезет и отпадет. И гриб в руки ты будешь брать уже чистый.

Но капля здравого смысла всегда была при мне. И за этим здравым смыслом стояли опыт и практика моих родителей: они всегда мыли грибы, только почистив их. Я это знал, я это помнил. Здесь же сработало, наверное, знаменитое лесковское: разбогатеть бы сразу — справиться с работой в одно мгновение. Сказалось, видимо, и предчувствие наступающей трудовой ночи. Да еще жена подлила масла в огонь:

— А что, омыть маслята водой, а потом чистенькие перебрать — в этом что-то есть.

В общем, я сдался собственной лени и дружеским советам. Передать, с каким остервенением я чистил после омовения в семейной ванне и так до этого мокрые маслята, невозможно. Эта вещь, как сказал о поэме М. Горького «Девушка и смерть» Иосиф Сталин, была действительно посильнее Фауста Гете. Маслята выскальзывали из моих рук, как устрицы изо рта гурманов. Норовили выползти и разбежаться, как лягушки у французов. Рассвет застал меня за их ловлей в ванной посредством ножа и столовой вилки.

Но это было еще не все. Это было бы полбеды. Увлекшись процессом ловли и чистки маслят, я для удобства и чтобы не вымокнуть, разделся до трусов. И трусы мои только и сохранили естественность окраски. Сам же я превратился в коричнево-краснокожее подобие полинезийского царька какого-то неведомого экзотического острова и племени. Но и это были только цветочки. О ягодках я узнал, когда попытался спустить воду из ванны. Это мне не удалось сделать ни в ту ночь, ни в наступивший уже день. Я еще неделю бегал в поисках «Крота» — чистящего, разъедающего засоры средства для ванн. Бегал бесполезно. Это была пора сплошного социалистического изобилия дефицита на все и вся.

Волей-неволей, ведая пробивную мощь и изобретательность Будинаса, обратился к нему.

— Знаешь, — как ни в чем ни бывало обрадовано сказал Женя, — в хозяйственном магазине на Червенском рынке появилась серная кислота. Я купил ящик. Могу поделиться.

Нет, на этот раз я не внял его дружескому совету: обошелся в ванной без серной кислоты. Хотя тоже закупил ее целый ящик. Кислота эта хранится у меня на даче и поныне. Последний раз я пользовал ею заржавевший старый замок. После этого от него у меня остался ключик.

Александр Федута

Как Будинас меня редактировал

Редактор должен быть таким, который бы автора не боялся. Не только не боялся, но еще и в грош бы не ставил. Только тогда редактор сможет обходиться с его текстом так, какого обращения этот самый текст заслуживает.

Такой редактор в Беларуси был всего один. И я точно знал, что денег на оплату его труда у меня нет. Потому что оплатить рабочее писательское время Будинаса — это нужно быть Рокфеллером.

И я пришел к Евгению Доминиковичу.

Он лениво взял два полиэтиленовых пакета — с такими обычно выходишь из продмага. Пакеты распирал горделиво распечатанный первый вариант моей книги.

— Это все нужно прочитать? — пыхнув из трубки, уставился Будинас в меня своим твердым спокойным взглядом. Знавшие его понимали, что этот взгляд — и есть самое страшное. Такое спокойствие означало, что Будинас взбешен.

Конечно! Я бы тоже взбесился. За здорово живешь нужно было прочесть полторы тысячи страниц. Причем добро бы — Достоевского или Зощенко!

— Ну... Если у Вас время найдется...

— До пятницы я совершенно свободен, — со все тем же холодным бешенством процитировал Будинас мультипликационного Пятачка. И я ушел, понимая, что обо мне думает собеседник.

Он позвонил утром:

— Приезжай.

— Сейчас?

— А когда? Ты же работать собирался?

Пришлось просыпаться и ехать.

— Значит, так. Возможны два варианта. Первый — я причесываю всю эту хуйню до уровня удобоваримого текста, и она идет в печать. Хуйней она в этом случае и останется, но наша публика и ее схавает. — И трубка вновь задышала эдаким злобноватым паровозом.

— А... А второй? — робко поинтересовался я.

— Второй вариант — это серьезная работа. Долго. Чтобы не хуйня получилась, а книга. Ты меня понимаешь?

— ... аю...

— Ни хрена ты не понимаешь. Тебя кто редактировал в жизни? Петя? Вот так он тебя и редактировал! А настоящий редактор — это... Это Стреляный!

— ... аю...

— Ни хрена ты не понимаешь. Анатолий Иванович Стреляный редактировал мой первый очерк в «Дружбе народов». Я принес рукопись. Редактор Баруздин послал меня к Стреляному. Тот взял рукопись и начал читать. И начал карандашом резать ее у меня на глазах.

— ...

— Ни хрена... — паровоз в зубах Будинаса выпустил такой густой клуб дыма, что и сам Евгений Доминикович закашлялся... — ... аете! И когда я утром пришел, он не только вернул рукопись прочитанной, он на ней места живого не оставил!..

— ...

— А что он сказал? То же сказал, что я тебе сказал. Хочешь — можно твою хуйню оставить нетронутой, для того правка карандашом и вносится. Хочешь — можно поработать.

— ... чу...

— Тогда — смотри! Может, хоть ты обучаем в этой стране. А то — сплошь ... — и дальше пошло слово, которое на бумаге я могу лишь стыдливо прикрыть многоточием, подобно тому, как сам произнесший его Будинас немедленно скрыл сказанное очередным паровозным выхлопом.

Так мы и начали работать.

Единственные три дня, когда он не работал моим редактором, — это день до операции, день в операционной и день после операции. Все остальное время я находился на дистанционном управлении — по телефону.

— Федута, не будь свиньей! — хрипел он в трубку. — Ты что, не понимаешь, что я от тебя требую? Ты можешь нормально разбить главу на подглавки? Логика у тебя есть? Хотя откуда у вас у всех логика? Вас никто и никогда в жизни не учил ни чему. Ты знаешь, что такое абзац? Ты не знаешь, что абзац — это завершенная мысль. Абзац — это...

И дальше он пел оду абзацу приблизительно так же, как Михаил Самуэлевич Паниковский воспевал гуся. Гусь был для Паниковского смыслом жизни, а смыслом жизни Буди-наса был в этот момент каждый абзац — не его! — моей! книги.

И он выдавливал из меня эти абзацы, как пасту из тюбика.

— Опаздываешь, — свирепо оглядывал он меня. — Это хамство — отнимать два часа жизни у умирающего человека своим опозданием.

— Вы хорошо выглядите, Евгений Доминикович.

— Это ты так думаешь. Танечка с тобой не согласна, — кивал он на медсестру, принесшую ему очередную порцию лекарств. — Она считает, что я уже совсем не интересен в качестве объекта воздыханий. Правда, Танечка?

Бездыханная трубка с вишневым чубуком вяло болталась у него во рту. Незажженная, она была подобна катетеру — вроде, выполняет какую-то функцию, но... хуйня, в общем...

— Мне позвонил Лева Тимофеев. Сказал, что вроде, у нас с тобой что-то получается.

— ...сибо...

— Он это врет, чтобы меня не огорчать. Он считает, что горбатого (то есть, тебя) могила (моя могила!!!) исправит. Раньше ты писать не научишься. Или — научишься?

Я глотал больничный воздух пересохшим ртом. Он диктовал очередное домашнее задание по поводу очередных двадцати пяти страниц. Каждый день в больнице — по двадцать пять страниц.

Мы оба были прикованы к его больничной койке.

И когда рукопись была сокращена в полтора раза (!), Будинас, вышедший из больницы, осмелился послать ее — в распечатанном виде — Анатолию Ивановичу Стреляному,

Через три дня пришла телеграмма:

«Прочел пятнадцать страниц. Герой поступил в пединститут. За что вы его так ненавидите?».

— Хуйня, — сказал Будинас, спрятавшись от смущения в облаке дыма. — Все хуйня. Нужно переписывать.

Стреляный был прав: за что ненавидеть мальчишку-безотцовщину, только-только поступившего в провинциальный пединститут? За то, что ему предстоит стать первым президентом Беларуси? Вот станет — тогда и ненавидьте. Если есть, за что.

И мы во второй раз с топором в руках, пропахшие табаком, прорубались через дебри неуклюже расставленных слов и неточно сформулированных мыслей,

Когда моя книга «Лукашенко. Политическая биография» вышла в свет, главным комплиментом ей было:

— Как легко читается!

Конечно, легко. Так же легко гуляется по регулярному парку, разбитому на месте прежней чащобы. Я хотел бы позвонить ему и сказать:

— Евгений Доминикович, Вы — гений!

— Да? — с наигранным удивлением спросил бы он. — Ты уверен? Тогда приезжай.

Геннадий Лисичкин

Почему я завидовал Жене Будинасу

Совеем не потому, что он гораздо моложе меня. Я знал, что это очень сомнительное преимущество, которое или так быстро исчезает из жизни, или не успевает реализоваться. В результате старик может остаться молодым, а молодой — не вылупившимся цыпленком, то есть не успеет «прокукарекнуть».

Жене повезло. Он из числа тех, о которых в свое время сказал наш замечательный историк Натан Эдельман: только второе, не битое татарами поколение могло выйти на поле Куликово и одержать победу. Женя был одним из тех, кто не битый коммунистами, вышел, не имея нашего страха перед этим чудовищем, и начал говорить о том, о чем мы боялись говорить даже шепотом. А многие и думать. Мы смотрели на него и, завидуя, боялись: а вдруг его, а заодно и нас загребут. Не загребли. И от этого, то есть от него, мы стали бойчее. Этого не понять тем, кто не пережил страх сталинизма, даже не пострадав сам непосредственно от него. Тут был смешной эффект электропастуха. Я с удивлением наблюдал его, работая в колхозе. Стадо (в данном случае коров) загонялось на пастбище, огражденное не колючей, а тоненькой ниточкой проволоки, по которой шел ток от жалкой батарейки. Корова тыкалась носом в проволоку и получала легкий щелчок по носу. И так, весной, один-два раза повторялось. У коровы хватало разума не нарываться на неприятное ощущение. Она не подходила к проволоке весь сезон, до осени. Уже давным-давно батарейки отсырели и не работали, а электропастух продолжал свое устрашающее действие.

Женя, к стыду нашему, один из тех немногих, который сказал: «Братцы, никто вас даже по носу не стукнет. Идите безбоязненно вперед по человеческому, а не стадному пути».

Ему хорошо было так говорить. Он в партии не побывал и был таким природным, естественным, то есть нормальным человеком среди нас, уже ненормальных. Так что Женя, повторяю, будучи моложе нас, оказался нашим воспитателем. Он оказал огромное влияние на тех, кто мне близок и очень заметен в писательской среде: А. Стреляный, Ю. Черниченко, Ю. Калещук...

Наблюдая жизнь не из кабинета, а в самой ее гуще, он смог подняться от описательства ее, к проникновению в суть социальных процессов. Я имею в виду его рассуждения о так называемом «промежуточном человеке». По сути это то, что югославский политик, диссидент Милован Джилас назвал «новым классом». Люди этого класса сами ничего не создают, но они поставлены быть надсмотрщиками над теми, кто создает, кто работает. И не только наблюдать, но и предписывать, что и как надо делать в производстве, науке, искусстве. Это очень опасная порода людей, которые, будучи элементарно безграмотными, командовали всеми, поучая как сеять, когда; что писать и как бороться с теми, кто пашет и пишет не так, как они, эти «промежуточные люди», учат. Женя, духовно породнившись с такими людьми, как Герои труда, председатели колхозов Бедуля, Калачек, остервенело боролся с самозванцами. Не без успеха, но и не без подзатыльников.

Женю отличает от многих и многих писателей еще и то, что он не был настырным дидактиком, поучающим, что и как надо делать. Он сам, засучив рукава, занялся практическим делом. Я не сказал бы, что «бизнесом». Бизнесом занимаются ради прибыли, меркантильно. Он построил свои «Дудутки» по-русски: и не по-маниловски, но и не по-американски. В первую очередь для души. Не только своей, но и окружающих. И тут есть над чем задуматься, над его поиском. Можно ли в России, с ее традициями, идти только одним путем, путем неутолимой жажды наживы? Русские мыслители все время сомневались в том, что только капитализм с его волчьими законами может быть путем к прогрессу. Женя, стихийно, не на макро, а на низшем уровне, продолжает размышлять над этим. И не без успеха. Во всяком случае, я вижу в его работе на земле много очень полезного, далеко выходящего за рамки прагматического смысла.

И еще одно качество его деятельности мне хочется отметить. Русская, а потом и советская интеллигенция отличается прежде всего тем, что она ненавидит тех своих коллег, которые думают чуть-чуть иначе, чем принято в определенном кругу. Вспомним «проститутку» Троцкого, «космополитов безродных», «врачей-отравителей»... Многое, очень многое надо было бы вспомнить, чтобы понять, как раздрай в кругу интеллигенции приводил к торжеству сталинизма, фашизма.

Спросят, а причем здесь Женя Будинас?

Причем.

Это Женя был организатором ряда крупных, представительных «круглых столов». Там собирались, спорили, «притирались» люди самых разных убеждений и из разных мест: Брест, Тбилиси, Минск, Прибалтика...

Так уж происходит в жизни, что человек-созидатель вдруг уходит, только-только начав расправлять крылья. Созидателей мало, разрушителей полным-полно. Неожиданный выход Жени из сценария, который он писал, в который он многих из нас вмонтировал, оставил сценарий незавершенным. Будем надеяться, что кто-то из молодых продолжит то, что начал делать Будинас, что жизненно важно для нормализации нашего бытия в этой стране.

Уладзімір Арлоў

Баба Жэня, Жэня Будзінас і самагонка

Мая бабуля Жэня была добрай вядзьмаркай: лекавала ўсю вёску зёлкамі і замовамі; раіла, у які дзень садзіць бульбу; ведала, калі хто памрэ, і дакладна прадказала дзень уласнага сыходу. Яна вучыла мяне ня спаць, калі сонца сядае, — бо засьнеш зь ім разам, а ўраньні ўжо не прачнешся. Яна наказвала не любіцца зь дзеўкамі ў жыце і ў красках, — бо колькі каласоў зломіш, столькі людзей ад голаду сканае, а колькі красак зьвяне, столькі дзетак на сьвет не народзіцца.

Але разам са сваім чарадзействам баба Жэня займалася і справамі цалкам зямнымі й звычайнымі. Да прыкладу, гнала самагонку. Праўда, тая была ўсё ж, відаць, не зусім звычайная, бо па яе прыязджаў нават сам бацюшка з задняпроўскай Копыскай царквы, той самай, дзе бабуля аднойчы таемна ад бацькоў пахрысьціла мяне і дзе чамусьці некалі не пахрысьцілі малога Сашу Лукашэнку.

Пакаштаваць чысьцюткай, быццам сьлязінка немаўляці, бабы Жэні самагонкі, што чароўна ўспыхвала, толькі да яе падносілі запалку, мне хацелася, здаецца, ад таго моманту, як я сябе памятаю. Духмяны прадукт бабулінага завіханьня вакол самагоннага апарата ўяўляўся нечым неверагодна смачным і чамусьці падобным да майго ўлюбенага сунічнага варэньня. Я ня мог зразумець, як ад такога смакоцьця памёр бабін сусед дзядзька Мікола, але, на ўсялякі выпадак, вырашыў адкласьці дэгустацыю да таго часу, як зраблюся дарослым.

Дарослым я адчуў сябе, скончыўшы першы клас. Назаўтра пасьля зьяўленьня ў бабулінай хаце я, ледзьве дачакаўшыся, пакуль мама паехала назад у горад, залез за грубкаю ў скрыню, дзе баба Жэня хавала запаветнае пітво, і нацадзіў сабе паўнюткую малянкоўскую, як тады казалі, шклянку...

Думаю, што ўсьлед за дзядзькам Міколам я не выправіўся толькі дзякуючы вядзьмарскім бабуліным здольнасьцям.

Пасьля таго я каштаваў безьліч напояў — ад забойчага абсэнту да вытанчанага французкага віна, за пару пляшак якога, мне казалі, можна купіць аўто. Але самагонкі ў гэтым асартымэнце не было ніколі. Уражаньняў ад дэбюту за грубкай хапіла, па маіх падліках, на цэлыя сорак гадоў — да майго першага прыезду на запрашэньне Жэні Будзінаса ў Дудуткі.

...Вакол добра вядомага ўсім тамтэйшым заўсёднікам самагоннага агрэгата раіліся, як пчолы, дыпляматы ўперамешку з журналістамі. Хтосьці, накаштаваўшыся, ужо шчасьліва адпачываў пад кустом агрэсту.

Цяжка сказаць чаму — магчыма, натхніўшыся прысутнасьцю ў чарзе знаёмай карэспандэнткі апальнай газэты, якой хацелася даць ня толькі інтэрв'ю, магчыма, пад узьдзеяньнем самой куражнай атмасфэры Дудутак — але я таксама апынуўся ў чарзе і неўзабаве цьвёрда трымаў у руцэ шклянку з «будзінасаўкай»,

Праз колькі хвілінаў навакольны сьвет зьлёгку гайдануўся і павярнуўся да мяне іншай граньню. Галасы зрабіліся цішэйшымі, фарбы — ярчэйшымі, жанчыны — прыгажэйшымі. Я цёпла згадаў старажытных германцаў, якія лічылі цьвярозы позірк на жыцьцё толькі адным з магчымых і ўсе важныя справы абмяркоўвалі двойчы: на сьвежую галаву і ніштавата прыняўшы, ад чаго гэтая галава, ня выключана, рабілася яшчэ сьвяжэйшаю.

Але галоўнае было тое, што мяне падхапіла хваля дзівоснага адчуваньня, якое часам казённа называюць натхненьнем. Я знайшоў свой куст агрэсту і на нейкай газэціне, бо нічога іншага пад рукой не аказалася, пачаў пісаць ці, дакладней, запісваць верш. У ім ажывалі дзяцінства, баба Жэня, гарышча ейнае хаты, куды мне было забаронена лазіць, бо менавіта там жыў дамавік з дамавічыхай і яшчэ нейкімі больш таямнічымі й вусьцішнымі стварэньнямі.

Да мяне схіліўся нечы твар. Гэта была не бабуля Жэня і не дамавік. А можа, і дамавік у абліччы Жэні Будзінаса. «Табе дрэнна?» — весела пацікавіўся ён, працягваючы ў якасьці лекаў новую шклянку. «Мне цудоўна!» — адгукнуўся я, закусваючы агрэсьцінай...

На даляглядзе Жэня вёў кудысьці ў бок ветрака маю знаёмую журналістку. Аднак іхняе інтэрв'ю мяне абыходзіла зараз ня больш за марсіянскія каналы. Паўзьверх друкаваных газэтных радкоў пра апазыцыю, прэзыдэнта, запушчаныя заводы й разагнаныя мітынгі мая рука выводзіла:

Мы жывём у хаце,

над намі жыве гарышча,

над гарышчам — неба.

Ці трэба казаць, што ад таго часу, з'яўляючыся ў Дудутках, я нязьменна апынаўся ў чарзе да чарадзейнага апарата — каб выпіць за сьветлую памяць бабы Жэні, за здароўе Жэні-гаспадара і за новы верш, які абавязкова напішу, глынуўшы ягонае акавіты.

Астатні раз у Дудутках давялося піць ужо за сьветлую памяць самога Жэні. Але паколькі пітво было тое самае, верш усё адно нарадзіўся:

Вецер — ды гэта ўсяго толькі розьніца ціскаў,

Дзе тая дзева, якую за школай ты ціскаў?

Жыць — гэта йсьці супраць ветру, адкрыўшы забрала.

Дзе тая рэчка, што ледзьве цябе не забрала?

Дзева памерла, пасьпеўшы паняньчыць унука,

Рэчка зьніцела — сама без усякай прынукі.

Ты паглядзіш у яе перасохпае люстра,

Нешта згадаеш з таго, што казаў Заратустра

Можа, вось гэта: адны паміраюць зарана,

Ну, а другія — запозна... Адкрыецца рана

Ў памяці соннай зьнячэўку: філёзаф засраны!

Як яе клікалі? Аня, Ганулечка, Ганна!

Верш пра мяне, але ў гэтых радках, несумнена, ёсьць нешта і пра Жэню.

Анатолий Делендик

(Отрывок из книги)

С Евгением Будинасом мы были знакомы десятки лет. Я знал всех его жен, детей и многих подруг. Он говорил:

— Мужчина может любить столько женщин, на сколько его хватает.

Так и жил.

Импозантный Женя всегда был в центре внимания, особенно у женщин, — с бородой, с трубкой в зубах, красивый, шумный, сыплющий парадоксами. Энергии — на сто человек. Организовывал экзотические поездки. Иногда был необычайно щедрым, в других случаях — до смешного прижимистым. На роскошный юбилейный банкет в Союзе писателей он пригласил многих.

— Я решил, что выгоднее собрать пятьсот гостей сразу, чем с каждым встречаться по отдельности.

Чуть раньше он говорил мне, что его «Полифакт» работает по двенадцати выгодным направлениям.

— Но я мог бы от всего отказаться, оставив лишь печатание ценных бумаг. Рентабельность — шестьсот процентов! Представляешь? — хвастался он.

Завидовал ли я ему? Вряд ли. У него были сплошные · стрессы — такой нервной и напряженной жизни я не выдержал бы. Он постоянно жаловался:

— Не с кем работать! Все приходится проверять и делать самому!

Кроме того, ему приходилось рисковать, ходить по грани криминала, враждовать с властями... К сожалению, иногда он с легкостью подводил друзей, если ему это было выгодно.

Часто я удивлялся Жениному цинизму.

Однажды большая группа журналистов автобусом ехала к Бедуле. И за долгую дорогу Женя заранее рассказал все шутки и прибаутки Бедули. Например, группа его колхозников побывала в художественном музее. У картины обнаженной женщины молодая экскурсовод сказала, что хороший пупок в те времена должен был вмещать унцию орехового масла. Один из механизаторов Бедули во всеуслышание заявил: «Я за неделю любой пуп так отшлифую»!.. Был в деревне старик по фамилии Пездюк. Сколько его ни уговаривали поменять фамилию, не соглашался: «Пездюком я родился, Пездюком и умру»!.. И когда в колхозе Бедуля стал рассказывать гостям подобные забавные истории, рассчитывая на смех, никто не смеялся, все лишь кисло улыбались. Бедуля не мог понять, в чем дело. Раньше его хохмы всегда проходили на ура!

Когда у Жени еще не было машины, вдруг звонит:

— Хочешь переспать с Бэлой Ахмадулиной? Отвези нас в Беловежскую пущу.

По соседству с Женей проживал ветеран войны, в прошлом отчаянный десантник, а теперь скромно живущий пенсионер, литератор Николай Могильный. Женя разбирал старое строение. Могильный попросил отдать ему доски. Женя отказал, доски отвезли на свалку, выбросили...

Однажды в Дудутках мы гуляли по лесу с Геннадием Лисичкиным и его женой Надеждой. На полном серьезе Женя убежденно доказывал, что жители села не заслуживают лучшей жизни, что быть в дерьме им нравится...

Его слова Надежду возмутили до глубины души, но переубедить умелого полемиста Будинаса было невозможно, он упорно доказывал, что белое — это черное, а черное называл белым.

Женя был богат. Но деньги, с моей обывательской точки зрения, тратил неразумно. Любил пустить пыль в глаза. Чего стоили ему не только комплекс Дудутки, но и ветряная мельница, и коллекция старинных машин, и многие другие не очень нужные, но показательные проекты! На банкеты на берегу Птичи приезжали сотни гостей, было много посольских машин. Кутили, пировали, купались в реке, парились в бане. Ему казалось, что так будет вечно. Но когда у него начались финансовые и политические проблемы, гости схлынули, растаяли... Пытался начать дело в Литве — не получилось, литовцы не приняли литовца.

О его взлетах и падениях можно написать целый роман. Как герой он очень интересен — яркая личность, необычайно энергичный, способный, увлекающийся грандиозными планами, нестандартными идеями, да и авантюрами. В нем густо намешано как хорошее, так и плохое. И он однозначно талантливый человек необычайной судьбы.

Михаил Володин

Будинас в картинках

На рубеже 1990-х годов жизнь сделала кульбит, и прежняя ее логика дала очевидный сбой. Советские люди судорожно дергались, пытаясь нащупать уходящую из-под ног почву. Мало у кого это получалось. Будинас был из этих немногих. К тому времени я знал его едва ли не двадцать лет. Но что такое двадцать лет спокойного плаванья перед мигом кораблекрушения?! Покончив с публицистикой и став бизнесменом, Будинас изменился не меньше, чем окружающая действительность после гайдаровских реформ. Время было лубочное, и Будинас стал человеком лубка. А потому его жизнь хорошо писать клеймами, как пишут жития. Или комиксами.

Картинка первая. Будинас в полоску

Доведись мне к 1971 году прочесть «Мастера и Маргариту», и я наверняка обратил бы внимание на сходство моего знакомства с Будинасом и начальными страницами знаменитого романа.

Ранним сентябрьским вечером, все еще по-летнему душным, мы с другом Димкой сидели на скамейке в Грицевце и разговаривали о Христе. Не о сыне Божьем, а о том, который Суперзвезда. Время от времени я брал лежавшую рядом гитару и, изрядно фальшивя, орал арии из только что услышанной рок-оперы. Димка, который английского не знал и оперы не слышал, старался попасть в ритм, постукивая по скамейке бутылкой из-под вермута. Бутылка была не первой, и нам было весело. Может быть, поэтому мы и пропустили момент, когда на аллее показался незнакомый мужчина. Он был бородат и сжимал в ослепительно белых зубах погасшую трубку. Еще запомнилась тельняшка и казавшаяся не по размеру маленькой кепочка. Дойдя до нашей скамейки, мужчина внезапно остановился, зыркнул веселым глазом и, уже отодвигая лежавшую между мной и Димкой гитару, спросил: «Не помешаю?» Не скажу, что мы обрадовались приходу незнакомца. Был он лет на десять старше нас и не выглядел слабаком, но драться вроде не собирался.

— Что это ты пел? — миролюбиво обратился бородач ко мне.

— Арию Иуды, — процедил я, а потом неожиданно для самого себя принялся объяснять незнакомцу, что Иуда не так уж и виноват: все было предопределено заранее. В предопределенность незнакомец не поверил. А через минуту мы втроем спорили о том, что лучше — рок или джаз. Хотя, что это был за спор? Будинас — так представился наш собеседник – мало что знал о роке, а мы с Димкой, который со временем станет известным джазовым критиком, в то время вообще не слушали джаз. Десять лет между нашими семнадцатью и будинасовскими двадцатью семью разводили нас по разным по колениям.

Сейчас мне кажется, что все в той встрече было неслучайным. В отличие от нас Будинас наверняка знал о Воланде. И в спектакле, который устроил, была заложена бомба замедленного действия: через несколько лет она и рванула. Я читал «Мастера» и не мог отделаться от ощущения, что все это однажды уже было. И не с кем-то, а непосредственно со мной! На тщательно нарисованном Булгаковым портрете Воланда мне мерещились не трость и перчатки, а трубочка, кепочка и майка в полоску. В Будинасе и в самом деле было что-то от черта. И веселые волчьи глаза, и крепкие вызывающе белые зубы, а главное — речь. От его слов, как и от него самого, веяло невероятной, неведомой свободой. Говорил он обо всем так, словно не было вокруг советской власти, а если и была, то никак его не касалась. Вот этого искушения свободой мы выдержать не смогли! Димка чуть не на следующий день записался в какой-то институт общественных профессий, где Будинас вел журналистику. Я продержался дольше, но в конце 70-х тоже принес ему свою первую статью.

Будинас сидел с неизменной трубкой, зажатой в зубах, погрузив пальцы левой руки в бороду, а правой безжалостно черкал мое творение. Делал он это быстро и в полном молчании. Только раз оторвался, чтобы спросить, что такое кроссовки. Слово это в ту пору еще не было в ходу, не говоря о самой обуви.

— Это такие спортивные тапочки, — снисходительно заметил я.

— Ну, так для спорта же, чтобы кроссы бегать, а не для красоты! — усмехнулся Будинас, переправляя «а» на «о» и добавляя в слово недостающее «с».

«Кроссовками» он меня сразил наповал. А потом сделал контрольный выстрел.

— Лучше бы ты и дальше сочинял свои песни. Как там у тебя поется? «Гори, моя душа, пускай огонь сжигает...» Это все надо в топку! — сказал он, возвращая мне исчерканные красным машинописные листы.

В тот раз я впервые почувствовал, что ненавижу его.

Картинка вторая. Будинас в кителе

Поздней осенью 1990 года Будинас возник передо мной из толпы возле цирка. Просто шагнул навстречу и преградил мне путь. Выглядел он необычно: широченные штаны и голубой пиджак с золочеными пуговицами делали его похожим на капитана дальнего плаванья. Вслед за ним, подчеркивая сходство, тянулся шлейф ароматного трубочного дыма.

— Так, значит, ты сейчас не работаешь, — рассеянно произнес он, глядя поверх моей головы.

— С чего ты взял? — оторопел я. У меня был собственный кабинет с окнами на центральный минский проспект. Из кабинета я руководил отделом в молодежном научно-техническом центре. Незадолго до этого центр аккуратно перевел свои фонды из собственности городской комсомольской организации во владение нескольких частных лиц. В мою задачу входило расширение общественных связей центра. При этом руководство желало только одного — чтобы общество забыло о существовании их организации как можно скорее. За умение разрешить это противоречие платили по тем временам вполне приличную зарплату. Это меня радовало и помогало воспитать чувство самоуважения.

— Ну и что тебе платят? — спросил Будинас, выслушав мой рассказ. И я, не колеблясь, назвал сумму в два раза большую, чем получал на самом деле.

— Получать будешь чуть меньше, зато выделю тебе машину с шофером, и войдешь в число учредителей.

Учредителем мне быть не хотелось. Кто сейчас помнит начало девяностых в дышащем на ладан СССР? Время текло с такой скоростью, что за три-четыре года сменилось несколько поколений предпринимателей. Молодой бизнес, как деревья на кладбище, яростно тянулся к алмазным небесам. Тот, кто рос быстрее, накрывал своей тенью конкурентов — неудач-ники загибались. Боролись за место под солнцем любыми средствами. Самым популярным была снайперская винтовка, но в дело шли и напалм, и противопехотные мины, и синильная кислота. Все это было направлено против учредителей, а наемные работники регулярно ходили на похороны.

— Учредителем не хочешь. Понимаю... — Будинас на мгновенье задумался, а потом спросил без перехода:

— Ты бывал в Америке?

— В какой Америке? — переспросил я от неожиданности,

— В той, где фонды и гранты, — ответил он.

На моих глазах Будинас нарисовал очередной невероятный проект и поместил меня в самую его середину.

Будинасовский «Полифакт» издавал книги «новых экономистов». Их украшали имена Селюнина, Лисичкина, Попова, Гайдара... Было это куда как оригинальнее — книги других издательств чаще всего украшала «венерина дельта» или на худой конец бесстыже выставленные на всеобщее обозрение женские груди. Судя по всему, покупателям физиология была ближе, чем экономика. Постояв возле полок «Полифакта» и задумчиво послюнявив страницы, они уходили, так ничего и не купив. Издательство должно было вот-вот загнуться, но не загибалось. Спасало то, что жило оно не «с продаж», а от государственных заказов, которыми помогали разжиться сами авторы — творцы «новой экономики». Но всему приходит конец, даже госзаказам!

— Сам подумай, — уговаривал меня Будинас. — Ну, не «Дайджесту» же с их блядями на обложках гранты давать!

Через месяц с чемоданом «перестроечной» литературы я шатался по готовящемуся к Рождеству Манхэттену, сверяя по бумажке адреса потенциальных благодетелей. Разговаривали со мной везде корректно, с некоторым даже любопытством -в то время в Нью-Йорк за деньгами еще мало кто прилетал. Но заканчивались разговоры примерно одинаково: мне жали руку и сообщали, что надо написать заявку на грант, и что все фонды на следующий год уже распределены. Я выходил из очередного офиса и чертыхаясь тащил чемодан дальше: не получалось не только добыть денег, но и избавиться от части книг, оставив их в качестве образцов. Чемодан, как сурок Бетховена, сопровождал меня во всех странствиях: поднимался на Эмпайр Стейт Билдинг, бродил по музею Метрополитен, занимал свое место у ног на бродвейских спектаклях. В конце концов, он мне настолько надоел, что, добравшись до книжного магазина «Черное море», что на Брайтон Биче, я продал оптом все книги за десять долларов. Это были единственные деньги, которые я сумел заработать в Америке.

Картинка третья. Будинас с офисной мебелью

— Смотри, что сейчас будет, — сказал Будинас, беря у секретарши телефонную трубку. — Так что вы там продаете?

На том конце провода продавали офисную мебель.

Это было время, когда молодые торговцы открыли для себя, как можно раскручивать товар, не вкладывая ни копейки в рекламу. По ночам они насиловали факсы предложениями польской косметики, финских унитазов — ну да, и мебели тоже! А днем проверяли по телефону, не сработали ли случаем ночные предложения. Через годы все это назовут «телемаркетингом», а тогда, приходя поутру на работу и видя змеящуюся на полу ленту факса, хотелось отыскать уродов и скормить им потраченную понапрасну дорогую бумагу.

— Это вы посылали факс? — вежливо спросил Будинас. — Что у вас за мебель?

— Венгерская, — радостно откликнулся телефон, переключенный на громкую связь. Судя по тону, продавцу редко задавали дополнительные вопросы.

— А что в комплекте? — продолжил допытываться Будинас.

— Роскошный стол руководителя с бюро на десять человек, — выдохнул торговец. — Столы для менеджеров первого звена с утолщенной столешницей и двумя тумбами, столы для работников с одной тумбой, стулья в двух вариантах... Гардероб, книжные шкафы или полки на выбор...

— Записывать готовы? — Будинас выпустил густой клуб дыма в потолок.

На том конце провода что-то упало. Мне показалось, что сам продавец.

— Готов, — донесся сдавленный голос.

Будинас сообщил, что покупает все, что только есть — и шкафы, и столы, и стулья в двух видах, и гардероб! Торговец не мог поверить свалившемуся на него счастью, и на всякий случай сумму покупки повторил дважды.

— Как срочно вам нужна мебель? — проблеял он в завершение разговора.

— Сегодня и нужна, — с непонятной грустью в голосе ответил Будинас и назвал адрес.

Я с трудом дождался, когда он положит трубку, чтобы спросить, куда он собирается все это ставить: «Полифакт» ютился в нескольких небольших комнатах, арендованных у «Водоканала».

— А ты всерьез думаешь, что нам что-нибудь привезут? — спросил Будинас с улыбкой.

— Почему нет? — удивился я.

— Если эти столы со стульями вообще существуют, то из Венгрии их еще не вывозили.

— А что, если ты ошибаешься?

— Тогда считай, что я ничего не знаю о стране, в которой живу.

Страну — что СССР, что «незалежную» Беларусь — Будинас знал лучше многих. Офисный гарнитур нам, конечно, не привезли — ни в тот день, ни потом. Но вот что интересно: факсы с рекламой венгерской мебели шли еще несколько месяцев!

Картинка четвертая. Будинас в собственном соку

По возвращению из Штатов я ожидал скандала, но все обошлось. Будинас с головой ушел в куда менее утопический с точки зрения зарабатывания денег проект. В феврале 1991 года он задал мне неожиданный вопрос. У него часто вопросы получались неожиданными.

— Ты кино любишь? — спросил он, на мгновение оторвавшись от распекания кого-то из снабженцев.

— Смотря какое, — ответил я осторожно, стараясь понять, чего он от меня хочет.

— Какое снимете, такое и будет. Тут у нас вот что намечается...

По всем приметам в том году у нас намечался развал Советского Союза. Этого события ждали все — и внутри страны, и снаружи. Но больше прочих, западные телевизионщики. Они как стервятники кружили в ожидании последних конвульсий великой державы. После долгих размышлений Будинас решил продать разваливавшуюся родину австрийскому телевидению и непосредственно жившему в Вене писателю Стреляному, который задумал снять фильм о том, как это происходит на Украине. За обеспечение съемок — от организации интервью до кормления участников — должен был отвечать я.

Описание месячного путешествия по Украине с писателем Стреляным и четырьмя сумасшедшими австрийцами, требовавшими то полетов на воздушном шаре, то съемок в ремонтных доках для подводных лодок, заслуживает отдельной — даже не главы! — книги. Но к Будинасу это произведение имело бы совсем небольшое касательство. По сути, одним-единственным эпизодом.

Во Львов, где была назначена встреча со съемочной группой, я прибыл заранее. Заехал по очереди в горком партии и штаб «Руха» — там на следующий день были назначены интервью, потом созвонился с боевиками УНА-УНСО, которые должны были рассказать, как ненавидят «москалей», после чего довольный собой направился в гостиницу. В гостинице меня ждал неприятный сюрприз; в номере был Будинас, с которым я за день до этого попрощался в Минске. Он распекал на чем свет стоит «отряженных» со мной водителя и переводчицу. Все в нашей подготовке вызывало его возмущение. Надо сказать, возмущение у него никогда не бывало тихим — всегда яростным; он моментально срывался на крик, крик превращался в ор...

Я и до сих пор благодарен Будинасу за сцену, свидетелем которой стал. Не будь ее, вряд ли бы мне удалось оторваться от его опеки! Когда я вошел, мои помощники понуро сидели на стульях посреди комнаты, а Будинас доводил себя до последней стадии кипения: он потрясал кулаками над головами несчастных и кричал так, что слышно было на улице. При виде этого безобразия внутри у меня что-то щелкнуло, и я тоже заорал. На мгновенье в комнате стало тихо. Этого оказалось достаточно, чтобы я успел вставить единственно правильную фразу.

— Рейс в Минск через три часа, — сказал я, стараясь держаться как можно более спокойно. — Не улетишь ты, улечу я.

И все. Дальше я молчал, Будинас же еще с полчаса чертыхался и грозил всевозможными карами. А потом как-то вдруг собрался и улетел — возиться с австрийцами ему явно не хотелось.

Через месяц, когда съемки документального фильма «Украина» были закончены, я вернулся в Минск с благодарственным письмом от сумасшедших австрийцев. Отдавая обещанные за работу деньги, Будинас не удержался и заметил:

— Надо бы тебя за Львов оштрафовать...

Я напрягся.

— ... но, с другой стороны, как еще ты мог доказать свою самостоятельность?

В особенности, имея дело с тобой, — буркнул я, забирая гонорар.

Картинка пятая. Будинас в автомобиле

Прошло еще несколько месяцев, и мы с Будинасом отправились в Вену на просмотр нашего фильма. Вена была прекрасна. Фильм оказался куда хуже, но мне это по большому счету было уже все равно. Я бродил по пешеходной Ам Грабен и останавливался возле игравших через каждые десять метров музыкантов. Ни до, ни после того мне не доводилось слушать уличную арфу, а на Ам Грабен их было несколько!

Возвращаясь вечером в квартиру, куда меня поселили на время командировки, я еще из подъезда услышал неумолкающий телефонный звонок.

— Где тебя черти носят? — недовольно спросил Будинас, когда я поднял трубку.

— А тебе чего не спится? — в тон ему ответил я.

— Тут я тебе машину присмотрел, — сказал он и замолчал, ожидая моей реакции.

— Что за машину? — вяло откликнулся я. Машины меня не интересовали, у меня даже водительских прав не было.

— «Жука»... Прекрасного, как солнце на закате! Как пол-солнца... Круглый такой, рыжий! — Будинас говорил напористо, с присущим ему энтузиазмом, особенно когда чего-то хотел добиться.

— Как пол-луны, — поправил я, взглянув на часы, и пожелал спокойной ночи.

На том мы и расстались.

Около семи утра меня разбудил звонок. Я поднял трубку, но звонили в дверь. Мысленно выругавшись, я отправился открывать. Передо мной стоял Будинас и улыбался так широко и победительно, как только он один и мог.

— Ты еще не готов?! — воскликнул он. — Площадка работает с семи.

Я был готов — убить его! Не раз случалось, что, позвонив Будинасу часов в одиннадцать вечера, я нарывался на скандал. Он был «жаворонком» и обычно ложился спать задолго до полуночи. Но я-то — «сова»! И сейчас была моя очередь скандалить. Я орал, что он сошел с ума, что хочу спать, что мне не нужна машина...

Все было напрасно! Когда Будинас вбивал себе что-то в голову, он шел напролом, и я не знал другой такой головы, которая могла бы его остановить.

— Слушай, у меня нет денег! — обратился я к последнему и, как мне казалось, самому серьезному аргументу.

На это Будинас полез в карман и, отсчитав пятнадцать стодолларовых бумажек, спокойно сказал: «Отдашь со следующего фильма. Поехали!»

Через три часа оранжевый «жук», и впрямь похожий на полузакатившееся солнце, стоял, прижавшись к моей ноге, и ждал моей команды. Куда-то исчезнувший Будинас вскоре вернулся вдвоем с писателем Стреляным.

— Смотри, какого я тебе шофера привел! — бросил он на ходу. — Требуй, чтобы довез до подъезда.

Стреляный сел за руль, и мы поехали. Водителем, надо сказать, он был никудышным, и двигались мы изнуряюще медленно. Зато времени для разговоров хватило с лихвой.

— А зачем вам в Минск? — спросил я, когда переговорили и о фильме, и о жизни в Австрии, и о грядущем развале Советского Союза.

— Дела, — уклончиво ответил немногословный писатель. — Вот, понимаешь, Будинас обещал отправить самолетом, а билеты только на «бизнес-класс». Ну, и пожадничал...

— А почем нынче бизнес-класс? — уже задавая вопрос, я отчего-то почувствовал смутное беспокойство.

— Тысячи по полторы, что ли... — сказал Стреляный и уставился перед собой в окно на мокрую от дождя дорогу.

А я вдруг понял, что ничуть Будинас не пожадничал: мой «жук» по цене как раз и соответствовал бизнес-классу для Стреляного. Весь фокус был в том, что платить за перевозку писателя пришлось не Будинасу, а мне!

На этом история не закончилась. Года через три, когда я уже не работал в «Полифакте», Будинас позвонил и поинтересовался состоянием моего скука».

— Бегает, что с ним станется, — ответил я. — Только запчасти дорогие.

— Давай, заберу его у тебя за две с половиной тысячи, — сказал он безразличным тоном.

— А с чего ты взял, что... — начал было я, но не успел закончить фразу.

— Хорошо, за три, — перебил Будинас и через двадцать минут оказался у меня дома с деньгами.

К тому времени мы были знакомы четверть века, и я отлично знал, что спорить бесполезно. Да и не хотел я спорить: в конце концов, Будинас давал хорошую цену за машину, которая была на пять лет старше нашей дружбы!

— А скажи, Будинас, тогда в Вене... — начал было я.

— Что в Вене? — живо откликнулся мой собеседник.

— Почему ты заставил меня купить «жука»? — я старался выглядеть как можно более равнодушным.

— Ну, он же такой красивый! — с ребячьей наивностью сказал Будинас, поглаживая ладонью оранжевый капот. – Точно как заходящее солнце.

Картинка шестая. Будинас в домашнем

Возвращаясь в Минск после десяти лет жизни за рубежом, я знал, что должен навестить Будинаса, но не понимал, как это сделать. В 1997 году, перед моим отъездом в Америку, мы разругались до такой степени, что когда через полгода он позвонил мне в Бостон, я обрадовался — но не звонку, а тому, что меня в это время не было дома. Когда же еще через некоторое время до меня дошел слух о том, что у него провалился бизнес в Вильнюсе, злорадно подумал — все правильно, это тебе не наших простаков дурить!

В один из моих коротких приездов в Минск в начале двухтысячных, Будинас, как ни в чем не бывало, заехал за мной на машине и забрал к себе домой. На нем лежал несвойственный ему отпечаток неудач, который только подчеркивали уж слишком радужные рассказы о работе над белорусским политическим порталом и еще какими-то проектами. За пять прошедших лет моя обида иссякла, но след от нее стерся не до конца...

Должно было пройти еще пять лет, чтобы мне снова захотелось с ним встретиться. Я сидел в маленькой кухне и наблюдал, как Будинас сам себе готовит еду. Сколько раз я видел его в окружении толпы гостей жарящим рыбу на решетке или колдующим над шашлыком, но как он готовит простые овощи на газовой плите, не видел никогда. Он лишился своей коронной бороды, растолстел и двигался осторожно, но в словах осталась прежняя резкость.

— Знаешь, почему они все мразь? — говорил Будинас, помешивая что-то в кастрюльке. — Потому что они не понимают, что такое книга! Писатель, — какой бы ни был! — с детства мне казался высшим существом. А тут из их говна лепят мемуары, а им насрать. Что им жизнь, что им смерть! Им насрать на то, что после них останутся не лозунги и не речи, а только эта самая книга, которую за них сделал я!

Он как прежде распалял себя собственными словами и задыхался от негодования. Отойдя от бизнеса, Будинас — не редактировал! — переписывал книги оппозиционных политиков, и от этого его отношение к оппозиции не становилось лучше.

Он продолжал говорить, сливая в раковину воду из кастрюльки с овощами. Потом, успокоившись, неторопливо их ел, а я читал рукопись его еще сырого романа «Давайте, девочки!» В какой-то момент мне вдруг показалось, что я совсем его не знаю Будинаса, что все эти годы им двигало не только тщеславие и желание самореализоваться, а — страшно сказать! — любовь. Такое соседство казалось невозможным. Я украдкой покосился на него и вздрогнул от неожиданности: передо мной сидел прежний бородатый Будильник, не дававший впасть в спячку не только близким, но и всем тем, кто встречался на его пути. И в тарелке у него лежал сочащийся кровью шницель. Он поймал мой удивленный взгляд и с каким-то новым знанием подмигнул в ответ.

Александр Старикевич

Две ссоры

Первая встреча с Евгением Доминиковичем закончилась тем, что мы слегка поцапались.

Дело было тихим майским вечером. В доме творчества писателей «Ислочь» проходила конференция. После ужина группа журналистов отправилась на прогулку. И тут Будинас начал объяснять, почему на предстоящих президентских выборах (шел 1994 год) нужно поддержать премьера Вячеслава Кебича: это, мол, единственный шанс не допустить к власти Александра Лукашенко.

Надо сказать, что Кебич тогда в демократических кругах был крайне непопулярен, а вот Лукашенко мало кто воспринимал всерьез: считалось, что экс-директор совхоза — меньшее зло. Посему точка зрения Будинаса была непонятна, но он аргументировал свою позицию столь вдохновенно, что присутствующие внимали ему, поддакивая.

Я, в силу отсутствия в тот вечер настроения спорить на политические темы, помалкивал, однако, с крайне скептическим выражением лица, на что Будинас обратил внимание. И решил втянуть меня в дискуссию. Сам нарвался.

— Вы говорите полную ерунду, — заявил я. После чего изложил все, что думал, по поводу Кебича.

Будинас, явно не ожидавший отпора в столь резкой форме, заинтересовался. Так и познакомились.

Осенью 2002 года у Евгения Доминиковича появилась идея издавать общенациональную газету... под «крышей» БГУ Университет тогда возглавлял Александр Козулин, с которым Будинас приятельствовал.

Когда Евгений Доминикович предложил поучаствовать в этой авантюре, я пожал плечами: понятно, что участие в подцензурном проекте меня не привлекало. Но Будинас заверил, что он сумеет всем объяснить: газета должна быть независимой, без славословий в адрес властей и замалчивания острых тем.

Козулину эта идея понравилась, и он занялся поиском денег под проект. В тот момент политические планы Александра Владиславовича в общем-то были уже ясны. Поэтому газета могла оказаться ему очень кстати.

Мы занялись разработкой концепции. Раз за разом в «мастерской» Будинаса проходили совещания, которые порой затягивались на 5-6 часов. И поначалу дело двигалось довольно весело.

Но скоро проект начал буксовать: больно уж разными оказались наши с Будинасом представления о современной газете. Евгений Доминикович жил еще теми временами, когда, по его собственному признанию, журналисты писали по одной статье в месяц, доводя ее чуть ли не до эталонного уровня. Я же пытался объяснить, что ныне мерки совсем иные, но натыкался на стену непонимания. И так по целому списку вопросов.

Закончилось тем, что из проекта я ушел. А спустя пару месяцев он и вовсе накрылся, поскольку у Козулина появились серьезные проблемы, и ему стало не до газеты.

Получилось, что мы с Будинасом разругались вдрызг на пустом месте. А жаль...

Юрий Хащеватский

Будинас

Очень хорошо помню, что я почувствовал, когда впервые познакомился с Будинасом: мне сразу захотелось дать ему по морде.

Хотя нет — вру! — захотелось мне этого не сразу, а часа через полтора после первого рукопожатия и взаимных расшаркиваний. Я как раз заканчивал работу над своим очередным фильмом, а он пришел в мою монтажную со сценарием. Мы пожали друг другу руки, и он нахально уселся в мое кресло -у него был особый нюх на то, куда надо сесть, чтобы занять позицию главного начальника.

Это я стерпел.

Он тут же прихватил мою зажигалку, раскурил трубку и стал объяснять, как надо снимать документальное кино.

Это был верх наглости. Я начинал кипеть.

Но как поступить? Объяснить, что я не нуждаюсь в его лекциях? Сказать, что эта картина у него первая, а я уже снял несколько не самых плохих фильмов?

В общем, я тут же запротестовал, но это вызвало в нем дикую ярость.

Любому, кто хоть раз видел Будинаса в ярости, абсолютно понятно, что перебивать его — опасно для жизни.

Пришлось слушать. Точь-в-точь, как в анекдоте: если не можете ничего предпринять, то расслабьтесь и получайте удовольствие.

Я расслабился.

Лекцию о том, как надо снимать кино, он читал все последующие без малого двадцать пять лет.

Как я это выдерживал? Поначалу с трудом, потом стало легче.

Дело в том, что со временем я понял, что лекцию он читает не мне, а самому себе. У него был такой способ мышления — он думал словами, произнесенными вслух. И наблюдать за этим процессом было очень интересно.

К тому же, он часто отвлекался от основной темы и перескакивал на истории из жизни. Вот тогда-то и начиналось самое увлекательное.

Признаюсь, слушал я его, открыв рот.

Возможно, он врал. Но, во-первых, писатели не врут, а фантазируют, а, во-вторых, я в его истории охотно верю, потому что из них складывалась удивительная картина его молодости, по сути — флибустьерской — точь-в-точь такой, как пелось в его любимой песне о поднимающей паруса бригантине.

Их было множество, этих историй, и из них из всех Будинас неизменно делал вполне определенные выводы, и к тому времени, когда мы с ним познакомились, стал, по мнению многих, абсолютно аморальным типом.

Когда в конце 80-х русские писатели остановили поворот северных рек, именно он задал «вражеский» вопрос:

— А если через 2-3 десятилетия выяснится, что реки все-таки надо было поворачивать, кто ответит за неверное решение? Писатели?

И тут же нахально напомнил демократической общественности, что борьба с кибернетикой тоже начиналась со статьи писателя.

Когда все ругали мелиорацию, он язвительно объяснял разницу между МЕЛИОРАЦИЕЙ и МЕЛИОРАТОРАМИ. Первую ругать было бессмысленно, хотя именно этим все и занимались.

Будинас был в прекрасных отношениях с первым секретарем ЦК Беларуси Ефремом Соколовым. Тот не раз звонил ему при мне в монтажную, когда мы клеили наш первый совместный фильм.

И вот представьте себе: сегодня Соколов ему звонит, они мило беседуют, а назавтра — многотысячный митинг перед зданием ЦК, а прямо под окнами Соколова, на крыше своей «Нивы», стоит Будинас и дирижирует толпой, которая скандирует «Долой Соколова!». А назавтра они опять перезваниваются.

Никто так не знал и не чувствовал чиновничью натуру, как это умел делать Будинас. Он буквально питался цинизмом этих людей, с восторгом анализировал их мерзости, смаковал подробности — в этом был его несомненный писательский талант.

К примеру, сидим 10 апреля 1989 года у него дома, он читает заметку из газеты «ПРАВДА»: «... вчера в Тбилиси был прекращен несанкционированный митинг (цитирую по памяти). Особое внимание было уделено безопасности женщин и подростков...»

Он прочел это, отложил газету и сказал:

— Неужели эти бляди поубивали там женщин и детей?.. В отличие от многих, он умел читать партийную прессу.

Но что поражает — постигнув и виртуозно овладев цинизмом системы, он, тем не менее, оставался все таким же романтиком, который запускал в небо воздушные шары.

А тем, кто не верит в это, советую съездить в Дудутки и посмотреть на мельницу, которую он поставил на пригорке. Чтобы ЗАХОТЕТЬ ее поставить, истратив на это безумные деньги, нужно было быть законченным романтиком. А чтобы СУМЕТЬ это сделать — в те годы, в Беларуси! — нужно было быть циником.

Вот сидим мы с ним в эпоху раннего Горбачева и слушаем нашего генсека. С восторгом. И тут Михаил Сергеевич и говорит: « ... к 2000 году каждой советской семье квартиру!».

Будинас вдруг грубо нарушает идиллию:

— Пиздит!

— Ну, почему же пиздит? — осторожно интересуюсь я.

— А ты знаешь, сколько времени нужно, чтобы в этой стране всем сделать дома?

— Ну, не знаю... я не специалист... но думаю, что за 15 лет...

— Ты Робинзона Крузо читал? Он за сколько времени соорудил себе дом? Один, без инструментов, без посторонней помощи? Меньше чем за год! Потому что ему никто не мешал! В этой стране решить проблему жилья можно только за ОДИН год! За ПЯТНАДЦАТЬ лет эту проблему решить нельзя!

Цинизм и романтика смешались в нем, наподобие булькающей гремучей смеси. И эта смесь непрерывно извергала, на первый взгляд, парадоксальные, а на самом деле замечательные идеи.

Я постепенно научился понимать его. Да, действительно, многое из того, что он говорил и делал, не вполне вписывалось в наши привычные представления. Но это не было аморально, просто это была ДРУГАЯ МОРАЛЬ. И мне кажется, что зачастую она была намного точнее, чем общепринятая.

Елена Воронцова

Он любил ездить и всех обгонять

Мы встречались с Женей в конце декабря 1999 года. Вместе с Лерой и Стасом они приезжали ко мне в Вену, чтобы на Рождество показать своему парню европейскую столицу, а потом всем семейством махнуть через океан — встречать новое тысячелетие в Америке.

Женя был таким же, как всегда, а знала я его в то время уже лет двадцать. Подчеркивал, что кредитная карточка у него не простая, а золотая, и сразу после самолета потащил нас всех в центр города — искать самый лучший ресторан с национальной кухней. По дороге учил: «Вы прожили здесь столько лет! Позор — до сих пор не знаете, что хорошие рестораны распознают по отсутствию туристов. Их вообще не водят никуда, где хорошо».

Быстро стемнело. В морозном тумане мы бродили от одной ресторанной двери к другой, за которой опять видели туристов. А над улицами на фонарных столбах и растяжках, на фасадах домов и на праздничных елках перед ними расплывчато светились россыпи одинаковых мелких лампочек непод-крашенного электрического цвета. На Рождество в Австрии не любят разноцветные гирлянды, считая их заокеанским влиянием. Я пробовала об этом и о знакомых мне улицах и дворцах что-то сказать. Но Женя громко все рассказывал сам. Большой, по-шкиперски бородатый, говорливый, с ярким шарфом, он поддразнивал, задирался, нес какие-то свои подробности и истории. И был таким же, как и в первый свой приезд в Австрию в 1991 году.

Тогда мы с Анатолием Стреляным и сыном Иваном жили в полусотне километров от Вены, в деревне Штаац, в старом полуразвалившемся крестьянском доме с запущенным садом. Музейную ценность дома Женя распознал мгновенно. По рассказам соседей, дом был построен чуть ли не триста лет назад, и в его давно осыпавшемся винном подвале крестьяне прятались еще от ядер Карла Двенадцатого. Эта история Женю сразу подожгла, они с Иваном бесстрашно полезли в аварийный подвал, а потом на сплошь затянутый паутиной и засыпанный битой черепицей и ржавой домашней утварью чердак с рваными сетками для просушки грецких орехов. Азартная подростковая любознательность, думаю, один из истоков создания Женей уникального музея в Дудутках.

Впрочем, тогда Женю не в меньшей степени интересовали промтоварные магазины в нашем райцентре Мистельбах, где он купил множество пар брюк, рубашки и свитера, а возвратившись со мной из магазина, тут же стал всю эту кучу самозабвенно примерять.

Это надо было видеть. Поворачиваясь то в фас, то в профиль, он застегивал и полурасстегивал воротнички рубашек. Просил посмотреть, не слишком ли обтягивают сзади брюки, летел к зеркалу и опять ко мне — спросить, не тянет ли пиджак и подходит ли он к этим клетчатым брюкам или, может, сюда лучше те с люрексом или другие с черным ремнем... Его ровесница, я завидовала этому уже почти пятидесятилетнему мужчине, в восторге танцующему в своих новых одеждах.

А вот еще картинка из более далекого прошлого. 1987 год, Москва. Женя на полном серьезе спорит с моим тогда десятилетним сыном о тираже газеты «Копейка», которая издавалась до 1917 года в России. Женя думает, что тираж у нее мог быть полумиллионный, а вундеркинд твердит 250 тысяч. Женя форсирует голос и доводы, не помогает. Он иронизирует, возмущается, учит, подсчитывает, сколько тогда, например, было в Москве и Петербурге грамотных жителей и сколько они могли купить копеечных газет. Не помогает, сын знает точно, что 250 тысяч. Он вычитал в моих старых учебниках по истории журналистики. И Женя, переключившись на тонкости издательского дела, начинает объяснять ему, что народная газета, чтобы добиться большого тиража, должна быть не политической, а с массой сведений, полезных в быту.

Позже, создав издательство «Полифакт», Женя уже в Австрии объяснял подросшему Ивану, что значит быть предпринимателем. Кроме идей, важна организация, причем организация в мелочах. Как и через кого будет проходить твой договор. Где и кто такая эта Катя, которая в пятницу ровно в 9 часов должна позвонить в Варшаву Ивану Ивановичу, чтобы тот именно в пятницу отправился к Лазарю Моисеевичу и положил ему на стол готовый макет... «Я такие дела по утрам только проснусь и начинаю продумывать. Понял? А твой отец, например, говорит, не важно, кто кому позвонит, по ходу дела решится. Поэтому он не бизнесмен, а писатель...». И Женя был писателем, но с жилкой, фантастической энергией и азартом бизнесмена.

Живя в Австрии, я видела его все реже. Появлялся он больше своими и полифактовскими книжками: «Промежуточный человек» и «Дураки» вместе со «Сказками века» и «Фантастикой века» из знаменитой полифактовской серии...

Помню отлично изданные «Строфы века» на столе притащившего их из Москвы австрийского телережиссера Хельмута Фойтла, знавшего по-русски лишь пару слов. Фойтл со Стреляным снимали двухсерийный документальный фильм о новой самостоятельной Украине. Вся же практическая организация этих съемок (на каких машинах поедут, в какой гостинице будут спать, где понадобится маленькая массовка или даже воздушный шар, который надували прямо на снегу) была на Будинасе. Он и это умел.

Бывала я, конечно, и в Дудутках, в самом их расцвете в 1996 году. Но сейчас, когда все вспоминаю, мне больше приходят на ум не колбасный завод или ветряк, не столярная мастерская или сыроварня, а еще первая старая дача у речки Птичь, куда мы едем с Женей за рулем на его «Ниве» по заснеженным кочкам прямиком через поле. В машине еще Лера, Стреляный и наш тогда восьмилетний сын. Едем, застреваем, ругаемся. Я боюсь за ребенка, а Женя над моими страхами смеется...

Он любил ездить, всех обгонять, лихо разворачиваться, с ходу парковаться. Той же компанией, еще в глубоком СССР, мы едем в Литву отдохнуть на Куршской косе. Минуя тогда неприметную границу между Белоруссией и Литвой, Женя давит на гудок и, издав победный клич, начинает увлеченно объяснять, что Литва — это все-таки немного Запад. Потом мы понесемся к морю по приличному автобану, между прочим, единственному в Союзе. Автобан действительно кажется настоящим, скорость на спидометре убегает за сто двадцать...

Большой, со шкиперской бородой и с трубкой во рту Евгений Доминикович Будинас, прищурившись, рулит и гудит на въезде в страну своего детства. Таким он запомнился мне навсегда.

Алесь Галькевич

Казнить нельзя, помиловать

Во время выборов в Верховный Совет БССР, впервые проходивших на альтернативной основе, в республике царило необыкновенное политическое оживление. Еще бы! В отличие от разыгрываемого ныне из года в год выборного фарса, они действительно предполагали некий выбор между прошлым и будущим. Женя Будинас, без тени сомнений, сразу же включился в эту борьбу, хотя прекрасно понимал, какое противодействие ему будет оказываться всей белорусской партийной Вандеей.

Все началось еще на стадии выдвижения кандидатов в депутаты, когда его избирательный округ Минский горком КПСС (не без участия высшего партийного руководства БССР) буквально «наводнил» соискателями на должность народного депутата Верховного Совета. По числу кандидатов этот территориальный анклав стал рекордсменом в республике.

Но главная интрига заключалась в том, что здесь же, по распоряжению предвыборных политтехнологов от КПСС, баллотировался и Митрополит Смоленский и Белорусский Филарет. Расчет был прост: из бесчисленного множества кандидатов в депутаты избиратели выберут того, чье имя им более всего знакомо.

Казалось, что ситуация для нас, а я в то время был доверенным лицом Будинаса, была заведомо проигрышной, поскольку ставка делалась на то, что победитель определится уже в первом туре. Тем самым партийная верхушка хотела не только раз и навсегда отбить «охоту» своему главному политическому оппоненту идти во власть, но и сделать все возможное, чтобы в результате этого действа подвергнуть его унижению. Но не на того нарвались!!! Ибо в итоге пришлось-таки проводить второй тур, в котором, конечно же, победил Филарет, но занятое второе место было скорее не нашим поражением, а победой над системой.

Эту длинную прелюдию пришлось привести для того, чтобы рассказать о забавном случае, произошедшем как раз во время предвыборной гонки.

За день до дня голосования кандидаты от демократической общественности призывали избирателей прийти на митинг, который, как оказалось впоследствии, стал самым масштабным по численности из всех ранее проводимых в республике.

Как обычно, власть пыталась всячески запугать население. Причем не только прямыми угрозами в адрес потенциальных участников, распространяемых в подконтрольных средствах массовой информации, но и путем распространения различных слухов. Этим ранее занимался специальный отдел КГБ, который, судя по всему, существует и поныне.

Вначале пошли разговоры, что в Минске пройдет «съезд воров». Однако особого испуга это не вызвало, поэтому Контора Глубокого Бурения «сменила пластинку» и запустила другую небылицу — о предстоящих еврейских погромах. Излюбленная тема: как что, так опять бедные евреи виноваты.

Понимая, что это не более, чем сплетни, Женя, тем не менее, принял решение в ночь накануне «погромов» организовать дежурство, а собственную квартиру использовать в качестве опорного пункта «отряда специального назначения».

По «еврейскому телеграфу» сообщили всем «заинтересованным лицам» номер Жениного домашнего телефона. Кроме того, подключили к этому ночному «бдению» еврейские молодежные организации. Под «парами» возле подъезда стояло единственное транспортное средство — белая Женина «Нива», а весь отряд «спецназа» был вооружен единственным «стволом» — газовым пистолетом, который в те времена достать было значительно сложнее, чем автомат Калашникова,

И хотя собравшиеся слабо верили в реальность того, ради чего они собрались, в воздухе витало напряжение.

В обстановке тревожного ожидания, примерно в 2-3 часа ночи раздался звонок в дверь. Будинас бросился взглянуть -кто там? — но этот кто-то закрыл дверной глазок. И здесь, на глазах собравшихся, произошло чудесное и мгновенное превращение писателя и публициста в прожженного «спецназовца», который, казалось, всю свою сознательную жизнь провел в рядах Иностранного легиона.

Схватив пистолет, Женя передернул затвор, забыв при этом, что в стволе уже был патрон. Звук прыгающего по паркету боеприпаса еще более накалил атмосферу.

— Открывай! — крикнул Женя, глаза которого горели так, словно хотели испепелить «врага», как гиперболоид инженера Гарина.

Честно говоря, у меня не было особого желания находиться «на линии огня», поскольку обе «противоборствующие стороны» вряд ли промахнулись бы по такой «мишени». Но здесь, как в старой притче, дело было вечером, делать было нечего, пришлось открывать.

Каково же было наше удивление, когда за дверью появилась ехидно улыбающаяся физиономия Зенона Позняка, председателя Сойма БНФ (Белорусского народного фронта). Хлынувший в кровь адреналин до максимума повысил «градус» радости за то, что «бой» отменяется, все остались живы и здоровы. А в памяти всех участников этих событий закрепились неизгладимые временем впечатления, из которых, собственно, и складывается то, что называется жизнь. Жизнь, которую в отличие от своих политических оппонентов и недругов, Женя прожил честно, счастливо, а главное — весело.

Элеонора Езерская

Друг! Не уходи...

Уж не знаю, кто первым сказал эту замечательную фразу: «Будинас! Буди нас!!!». Здорово! А главное, как верно.

Ах, как он любил праздники! И как умел их проводить!!! Больше в нашей стране так не умеет никто. Масленица, Рождество, Купалье, на которые все мы с радостью слетались, как птицы. Никто, кроме Жени, поверьте мне, не умел собрать в одном месте разных, на первый взгляд, взаимоисключающих друг друга гостей. К Будинасу без уговоров, по первому зову приезжали государственные чиновники, оппозиционеры, послы иностранных государств, артисты, писатели, бизнесмены. И всем было весело и интересно. Эти торжества, я уверена, войдут в историю белорусской культуры конца XX века.

По своей природе Женя совсем не был прописным балагуром, эдаким весельчаком. Остроумным — да! Душой компании — трижды да! Когда еще в советские времена у Евгения не было большого достатка, он все равно обожал принимать гостей — поить, кормить, угощать. И делал это талантливо и красиво, как, впрочем, и все, что он делал. А умел делать он многое — писать яркие публицистические статьи, издавать потрясающие книги, благоустраивать землю, строить дома, собирать старинные автомобили, сочинять романы... «Заводил» ли мой друг романы? Не знаю. Но ухаживать за дамами он умел необыкновенно, элегантно и красиво. Если и был в этой стране мужчина — настоящий мачо, так это был он, мой незабвенный приятель Женя Будинас.

Женя! Женечка! Ты хороший человек и настоящий друг; и я всегда буду помнить, как на моем единственном в жизни концерте — бенефисе — перепутались фонограммы, возникла чудовищная накладка, я на несколько секунд растерялась... В зале было много друзей, но первым, кто бросился на сцену спасать ситуацию, был именно ты. А какие ты придумал и напечатал пригласительные билеты?! Не билеты, а произведение искусства!

Я часто вспоминаю Евгения, живущего с пользой, отвагой, азартом и восхищением. За день он успевал сделать столько, сколько другому не поспеть и за неделю. Я этому всегда училась у Жени — жить, получая удовольствие от всего: от работы, интересного собеседника, хорошего вина, любви... Своей жаждой жизни наш друг зажигал многих.

Кто же сегодня будет нас Будить?..

Анатолий Стреляный

Счастливый год

Когда ему поставили диагноз, он позвонил мне.

— Ну, что? — спросил я. — Наконец, ты по-настоящему счастлив?

— Я знал, что ты это скажешь. Это правда. Счастлив. Теперь я напишу то, что действительно хочу.

— Про своих девок?

— Да. Про любовь,

Через сколько-то месяцев он прислал мне рукопись, потом приехал. Я сказал, что на переделку ему потребуется год. Ровно столько и прошло до появления книги. Нижеследующие строки рассчитаны на тех, кто ее прочитал, поэтому не буду заниматься пересказом — дело обычно не такое простое, как кажется.

Книга явно автобиографическая, хотя меньше, чем можно подумать.

В чем главная особенность Рыжюкаса, ускользающая от моралистов, но не от его подружек? Он берет девку в семнадцать лет и оставляет в двадцать три, но в течение этих лет живет ее жизнью так, как никто не жил до него и не будет жить после.

Есть люди, которым не нужно, чтобы кто-то жил их жизнью. Таким почти до самого конца был сам Рыжюкас. И есть люди, которым больше жизни нужно, чтобы кто-то жил их жизнью. Рыжюкас находит как раз таких. Его дар ( потребность и отчасти уклонение) — жить чужой жизнью, и не чьей-то вообще, а конкретно: жизнью юной женщины, особенно — самым интимным в ней, то есть, главным для нее.

Он не растлевает женщин, а если и растлевает, то — в некоем высшем смысле. Он им дает то, что им нужнее всего. Почти каждая женщина в главном остается одинока. Эта разновидность человеческого одиночества — самая горестная и обидная.

Одна из подруг его Последней Жены, разобравшись, что к чему, сказала: «В жизни каждой женщины должен быть свой Будинас».

Вот и ответ на вопрос, почему Будинасу, писателю, потребовался секс в качестве материала для лепки своего героя. На другом материале его потребность и способность жить жизнями других не могла бы проявиться так полно, наглядно и остро. И, между прочим, поэтично.

Под конец Рыжюкасу самому потребовалась особа, которая пожила бы его жизнью. Он ее не нашел, в этом его поражение. В том, что ему потребовалась такая, — его слабость, отсюда и крах.

Девкам не нужны слабые, девкам не нужен он, нуждающийся в них. Его девки — это девки не отдающие, а берущие, хотя вроде бы и поддающиеся его ваятельным усилиям.

Конечно, Будинас-писатель рисковал. Риск в том, что скабрезность материала может оттолкнуть часть читателей. Но другую партию читателей, в том числе испорченных, ищущих клубнички, именно это и привлечет. Они попадут в писательские сети. Не может быть, чтобы душа даже неразвитого читателя не откликнулась на боль и правду, что, собственно, всегда одно и то же.

Люди давно догадались, что не все так просто в животной природе человека, в скотской части его существования. Чистого, беспредельного скотства не существует. Во всяком случае, его намного меньше, чем кажется.

Будинас верит, что читатель не может не задуматься о том, например, почему юная распутница, трахнувшись в поезде со случайным старым козлом, затосковала и потянулась к этому старику, все бросила и поспешила к нему.

Она человек не только живой — она, между прочим, талантливый человек. Вот особенность героя Будинаса: его девки, как на подбор, талантливы, с искрой Божьей. Она художница, для нее это свято, сюда она никого не допускает. Вся ее жизнь — для этого уголка ее души, все — ради ее искусства. Вот почему она так жадно ловит все, что касается творчества. Это передано замечательно, это лучшее в книге. Жизнь — в том числе ее собственная — это только материал для ее искусства. «Когда б вы знали, из какого сора растут стихи, не ведая стыда». Из сора ее приключений будут расти ее творения...

С жалостливым презрением к Брюсову, проклинавшему совокупление, Цветаева когда-то сказала: «Материнство все искупает». Под «все» имелась в виду «грязь» секса.

Вместо «материнство» можно поставить «искусство».

Борис Пастернак

«Я не директор — я хозяин»

Все байки самого Будинаса или про него, которые довелось почитать, так или иначе оказались «про баб» — будь то жены, или подруги, или жены друзей, или подруги жен... Мне представляется, что сегодня Будинасу уже можно расслабиться и не пытаться поддерживать интерес к себе непременно в этой жизненно важной области. Тем более, мне всегда казалось, что важнее для него была область другая — работа. Я знал случаи, когда ради интересного дела он легко жертвовал отношениями с противоположным полом. А примеры обратного мне неведомы. Может, конечно, я не все знаю...

Так что — о работе. Вернее, о тех нескольких случаях, которые мне почему-то или запомнились лучше других, или чаще вспоминаются. Понятно, что для этого нужно было вызвать сильные эмоции.

1

...В «Знамени юности» я работал в секретариате, а Будильник в отделе комсомольской жизни. Он готовил очерк о каком-то героическом (пишу без иронии) комсомольце-строителе из Новополоцка. Будинас несколько раз заходил ко мне в секретариат со странной просьбой: посмотри, сколько я написал, и скажи, какое место на полосе еще осталось. Я спросил: «Зачем тебе нужно, чтобы непременно была занята целая полоса? Очерк у нас обычно занимает пять-шесть колонок». Он совершенно серьезно ответил: «Меня не интересует, сколько очерк занимает обычно. Мой (он нажал на это слово) очерк обычным быть не может».

2

Когда «Полифакт» получил в пользование легендарные 169 гектаров земли «для организации приусадебного хозяйства», это было дремучее (в буквальном смысле — света не было) место, в которое весной, зимой и осенью можно было проползти на брюхе «Москвича» — это я о своем способе передвижения. Но я там и бывал редко, Будинас, увлеченный музейной идеей, торчал в Птичи ежедневно. Но у него была «Нива», ему было легче.

Разглядеть в Птичи какую-то пиаровскую перспективу было невозможно. Но будинасовский «инструктаж» я помню хорошо: «Неинтересных мест не бывает! Здесь до нас несколько веков жили люди, они как-то устраивали свою жизнь, с ними случались невероятные события, они воевали и строили, где-то тут стояла княжеская усадьба. Все это нужно раскопать и разнюхать».

Раскопали и разнюхали — спасибо профессору Федоруку. Нашли и прямое упоминание в «Слове о полку Игореве», и путь из варяг в греки, и «усадьбу муз» князей Ельских, и водный парк...

Однажды я пережидал у мостков, когда по ним пройдет очередная экскурсия к водопаду и криничке. Экскурсовод увлеченно излагала невероятную историю здешних прекрасных мест, а один из экскурсантов отстал, подошел ко мне и, приняв за своего, излил возмущение:

— Мужик, ты смотри — жемчужина земли белорусской оказалась в руках каких-то частников! Ну как такое можно терпеть!

А символом Дудуток стал ветряк, который Будинас с какими-то авантюрными приключениями приволок из Гомельской области. И про который с полным основанием можно сказать: «Вас тут не стояло». Ну не было никогда на Птичи ветряных мельниц! Я знаю многих скептиков, которые возражали против такого «искажения исторической правды». Но сегодня я слышу совершенно иные речи. Залезает экскурсант на самую верхотуру, обозревает дали и восхищенно произносит:

— Да, умели предки ставить! Умели место выбрать! Нынешним слабо...

3

Приехал из Москвы и узнал, что Будинас уволил с работы замечательного фотографа, который очень много делал для налаживания производства ценных и защищенных бумаг — тогдашнего нашего «кормящего промысла». И уволил за то, что тот приехал на работу на недавно купленном «Мерседесе». Будинас осмотрел машину, узнал, почем она обошлась, видимо, поделил в уме эту сумму на зарплату фотографа и немедленно издал приказ.

Я заскочил к нему в кабинет и заорал:

— Что ты наделал! Это же наш самый ценный работник! Как ты можешь вредить собственному предприятию! Ты же директор!

А Будинас важно ответил:

— Я не директор — я хозяин.

Виктор Станкевич

Праздник

Очередной день рождения Будинаса, 18 февраля какого-то года, с размахом отмечали в Дудутках. Народу собралось много. Бражничали в музее.

В самый разгар застолья пьющий только пиво якобы американский журналист Питер (род его истинных занятий так никто и не определил) с подружкой-француженкой Мишель отправились париться. К слову сказать, баня от музея находилась в полутора километрах.

Через какое-то непродолжительное время к музею прибежала не вполне одетая, лишь в наброшенной шубке, Мишель с сообщением, что баня горит. Раздались крики гостей: «Пожар!», началась суматоха. Наиболее решительные и стойкие кинулись к бане.

Огонь тушили азартно, пока не поняли, что это абсолютно бесполезно — перегородки под обшивкой уже пылали, как угли. Борьбу с огнем решили прекратить. Успели только снять столешницу подвесного стола и подвесные сидения. Очень скоро баня превратилась в огромный костер.

Послали за водкой. Наполнили стаканы. Выпили, завороженно глядя на огонь. Баню, конечно, жалко, но зрелище было потрясающее!

Вдруг, в этой полной тишине, нарушаемой лишь треском горящего дерева, к Будинасу подошел сторож бани (кажется, Гришка), отвечавший как раз за ее сохранность. Он поднял стакан водки и торжественно произнес: «С днем рождения, Евгений Доминикович!».

Встреча в администрации

Будинасу позарез нужно было встретиться с важным чиновником, который делал жизнь «Полифакта» невыносимой. После многочисленных обращений чиновник согласился его принять, обозначив, что отводит на встречу ровно четыре минуты.

Как только Будинас зашел в кабинет, чиновник, даже не поздоровавшись, начал крыть на чем свет стоит и «Полифакт», и Будинаса, и все, что с ними связано. Орал, не прерываясь ни на секунду.

Какое-то время Будинас постоял, послушал. Потом развернулся к выходу.

— Куда? — аж взвился чиновник.

— Четыре минуты истекли, — Будинас постучал по циферблату часов. — А ты — козел вонючий.

И вышел из кабинета.

Чиновник нагнал Будинаса уже на лестнице, едва упросил вернуться в кабинет, даже достал из сейфа бутылку коньяка. Проговорили они добрых полчаса.

Жаль, пользы от этой встречи для «Полифакта» не было никакой.

Сергей Сергачев

Родник

При всей демонстрации Будинасом своей жизненной прожженности и ушлости, при всех его способностях, как ему казалось, разбираться в специфике и тонкостях многих профессий, он мог поразить и своей невероятной наивностью. Вот один из примеров.

Когда «Дудутки» начали превращаться в нечто реальное, рабочие приступили к обустройству родника на берегу Птичи. Им все объяснили, завезли необходимые материалы. Но вдруг я вижу, что кладку подпорной стенки начали неправильно: камни не выбирают, а используют те, что первыми под руку подвернулись. В итоге камни из плоскости подпорной стенки торчат, как попало; одним словом, не конструктивно, а потому и некрасиво. Я предложил мастерам, пока есть возможность, первые ряды разобрать и переделать, объяснил, как именно. Они согласно покивали головами, и на этом я успокоенный уехал.

Вопли и крики Будинаса я услыхал издали, когда через несколько дней приехал в будущие «Дудутки». Ругал Будинас все на свете: и камни, и стенку, и родник, и рабочих, и погоду, причем, многократно и в разной последовательности. Каково же было мое удивление, когда выяснилось, что источник его невероятно тяжких страданий не кто иной, как я.

Оказывается, строители продолжили класть бутовую стеночку так, как им было проще, не подбирая камни. Конечно же, получился сплошной ужас, действительно, было из-за чего вопить. Но самое главное было в том, что рабочие утверждали, что именно я велел так делать. А они, якобы, сами-то понимали, что получается не очень хорошо, но что поделать, ведь им так сказали. И вот тут Будинас сходу, не прекращая ругаться, объявляет, что мне он ничего за этот родник не заплатит, а мои деньги отдаст вот этим замечательным парням, по-настоящему, искренне переживающим за порученное им дело. А со мной он еще отдельно будет разбираться.

Но ведь мы с ним о деньгах относительно этого родничка и вовсе не договаривались. Причем тут оплата? Так захотелось ему возразить, и возразить крайне резко, ведь это явная несправедливость! Уязвлено было мое самолюбие, хотя доказать, что именно я говорил рабочим об этой стеночке, какое задание им выдал, я никак не мог.

И вдруг моментально, как озарение, я понял, что все это, относительно моего наказания, он разыгрывает, образно говоря, «бутафорит». Ну как по иному он мог заставить этих горе-строителей переделать практически завершенную работу? А теперь в их глазах он предстал борцом за вселенскую справедливость. «Этот бездельник-архитектор», «эта извечная вражина» (это самое мягкое, что запомнилось) всех добросовестных строителей, наказан. А уж вы, ребята, постарайтесь и сделайте работу, как надо. И Евгений Доминикович еще долго потом ходил с видом победителя.

Но, по моему мнению, эти «замечательные ребята-строители» обыграли Будинаса. Я с ними принципиально в дальнейшем не общался, но знаю, что эти хитрецы таким, не раз испробованным приемом, сдирали денежки два раза: вначале — за умышленно испорченную, якобы не по их вине, работу, а второй — за эту же работу, но выполненную как следует.

И все же, как эту историю понимать? Как наивность Будинаса или же, как его хитрый административно-воспитательный прием с целью получения искомого результата? А может быть, все было как у великого поэта: «Ах, обмануть меня нетрудно!.. Я сам обманываться рад»?

Борис Цитович

Встреча на перроне

В то время, когда Женя создал «Полифакт» и уже что-то замышлял на площадях нынешних «Дудуток», мы с женой Валей как раз затеяли проект реконструкции усадьбы «Ободовцы» в Вилейском районе, с созданием музейного комплекса и детского театра. Были и спонсоры: мой армейский сослуживец Игорь Шапиро и братья Яковлевы Виктор и Гриша (ныне здравствующие в Америке). Все трое компьютерщики, разбогатели в начале перестройки. Купили колбасный мини-завод и искали, где его пристроить. В итоге на очень выгодных условиях договорились с директором совхоза «Ободовцы», одновременно взяв на себя обязательство по реконструкции усадьбы и финансированию задуманного нами проекта. Вилейский исполком зарубил идею на корню...

Расстроенный, решив развеяться, я отправился в Москву побродить по музеям. Вдруг на перроне, по пути к своему вагону, встречаю импозантного Будинаса — с трубкой и в кепке. Обрадовались оба, поменялись местами с соседями, уселись в одном купе и начали выпивать. Тут-то и выяснилось, что он взял землю, есть идея создать музей. Услышав о наших нереализованных Вилейских наработках, он сразу предложил мне и Вале стать соавторами музейного проекта. Мясоперерабатывающий завод Шапиро и братьев Яковлевых был тоже пристроен уже на полпути до Москвы.

Вскоре Женя стал первым директором еще не существующего музея, а я — главным художником, хотя неглавных в подчинении у меня не было от начала работы до самого открытия «Дудуток».

С характерным размахом, Будинас мгновенно переоборудовал местный Дом колхозника в колбасный цех, а рядом возвели коптильню, с учетом традиций белорусского колбасоделия. Все оказались при деле и ели собственную колбасу, обеспечив, кроме всего прочего, переработку мяса для жителей близлежащих деревень.

Вообще весь музей «Дудутки» был создан в рекордно короткие сроки на пустом месте, в усадьбе, лишенной архитектурного наследия. Именно столько же времени понадобилось другим людям, чтобы в Вилейском районе, в упомянутом имении «Ободовцы», входящем в свод памятников Беларуси, с сохранившимися винокуренным заводом, конюшней, каретным сараем, казармой не осталось камня на камне.

Врезалось в память, как Будинас «сцепился» с очередным проверяющим чиновником: они встали посреди дороги, ведущей от музея к Жениному дому, почти упершись животами друг в друга, и орали на всю округу. Автомобили тормозили и медленно их объезжали — кто слева, кто справа. Диалог был открытым, совсем не литературным и очень долгим. Чиновник орал, что все неправильно, что «все снесем». А Женя пытался ему доказать — это нужно нам всем, это останется после нас на этой земле...

Думаю, музею «Дудутки» должно быть присвоено Женино имя.

Ветряк

Звонит Будинас: «Мы решили на реке Птичь поставить ветряную мельницу. Мог бы ты взяться за поиск, доставку и реставрацию подобного объекта?».

Я согласился почти сразу, ведь всегда испытывал интерес к старинным конструкциям и механизмам. Однако при встрече я убедил Женю начинать не с водяной, а с ветряной мельницы, так как в Беларуси их почти не осталось, и угроза их полного исчезновения гораздо выше. Потому что водяные мельницы оснащены очень тяжелыми металлическими механизмами, и подступы к ним намного сложнее, поэтому они еще постоят.

Остановились на ветряк. И мы с Сергеем Сергачевым, ныне доктором архитектуры, а тогда главным архитектором, осуществили ряд поисковых экспедиций. Мы нашли три ветряка, с которыми можно было что-то сделать. Из них Березовская мельница оказалась наиболее целой и комплектной.

Были выполнены чертежи, рисунки. Старый кузнец, ветеран войны, Шупляк из деревни Забродье наклепал несколько сотен маркировочных жестяночек; элементы конструкции, чтобы не портить надписали краской. Сформировали бригаду: Сергачев пригласил Витю Карачуна, с которым он работал над созданием музея «Строчицы», а Виктор набрал строителей: Славика и Валика, окончивших художественное, и Ваську-соседа.

Первые переговоры с властями Кормянского района окончились безрезультатно.

— Чья мельница? — спрашиваем,

— Ничья!

— Можно забрать в музей?

— Нет! Это наша достопримечательность!

Достопримечательность тем временем была под угрозой уничтожения: стояла в чистом поле, полуразрушенная и с подпалиной от костра под одним углом. Валентина, как директор музея «Дудутки», на бланке Фонда культуры составила «Акт осмотра памятника культуры и архитектуры» с рядом вопросов, на которые должны были дать ответы местные чиновники, расписавшись и указав должности.

С пачкой бумаг я явился в местный исполком. Акт ни один чиновник не подписал, и это стало сигналом к началу работ по демонтажу мельницы.

Бригада экипировалась серьезно: УАЗ-469, я за водителя, Сергачев, Карачун и его трое друзей, различный инструмент, канистра питьевого спирта, наличные деньги, десантная плащ-палатка...

В Березовке познакомились с замечательным человеком — Модестом Ивановичем Поляковым, ветераном войны, сыном Ивана Полякова, который в начале века с четырьмя братьями построил ветряную мельницу. Но из-за того, что их не устраивала конструкция колес, они продали ее, и в 1905 году построили другую — ту, которая и оказалась в «Дудутках».

С приходом большевиков все старшие Поляковы были сосланы в Сибирь, откуда не вернулись. Главный комсомолец — экспроприатор мельницы — был затянут за рукав кожуха в зубчатый механизм. Вскоре он скончался, на что местные бабульки сказали: «Наш млынок адпомсці гадам». Однако дети-Поляковы выжили, защищали отечество во Вторую мировую, вернулись, восстановили батьковскую мельницу, и она еще молола до середины 70-х.

Основной вопрос по мельнице был в том, как без крана завести вертикальный и горизонтальный валы, имеющие огромный вес.

Модест Иванович рассказывал о конструкции «Глаголь» -это система жердей и блоков, благодаря которым и монтировались валы, а заливные жернова делались с добавлением магнезии, но он уже не помнил точной рецептуры.

Сняв обшивку, мы приступили к разборке каркаса, для чего с огромным трудом наняли кран. Я предполагал, что все скобы и гвозди на мельнице «с засолом», то есть перед использованием выдержаны в соленой воде. Образующийся ржаво-соляной «ерш» намертво держит металл в дереве. Поэтому я попросил Виктора перепилить все скобы и штыри на башне мельницы. Но он отказался, уверив, что дернем краном, и она снимется. Нужно было видеть картину, когда кран в раскачку тянул «шапку» мельницы влево и вправо и не мог снять! Внизу стоял Модест Иванович и смеялся, приговаривая: «Во! Мы з бацькамі без крана зрабілі, а вы i з кранам не можаце».

Пришлось Виктора, бывшего десантника, меня не послушавшего, привязать к тросам крана, в руки — ножовку по металлу и... вперед! Пилить скобы и нагеля.

За пятницу и субботу мельницу разобрали и аккуратно разложили по элементам. Позвонили Будинасу, на воскресенье заказали несколько тралов и грузовик. Откуда ни возьмись, появился местный чиновник и ненастойчиво попросил: «Вы нам заплатите, хотя бы, как за дрова». На это я ответил, что у Советской власти большой должок за мельницу перед родом Поляковых, и поэтому всю обшивку с мельницы, а это несколько грузовиков, мы отдаем на дрова Модесту Ивановичу.

Приехали водители: Саша Цыба, Миша Гиль. Караван машин вечером в воскресенье тронулся в сторону Минска. Огромное колесо ведомого вала значительно превышало габариты машины, но все обошлось благополучно. Все элементы мельницы были сложены на промзоне (нынешний газон перед главным корпусом музея). Мы приехали следом на УАЗике, привезли огромное количество инструмента, включая несколько редких домкратов и газосварочный аппарат, положили все это в двухколесный прицеп и сдали под охрану сторожу, как приказал Будинас.

Утром я застал удивительную картину: на нашем прицепе копошится «стайка» мужиков, разбирая остатки наших инструментов. Всего остального уже не было. На крылечке сторожки (это домик, где сейчас дирекция) стоял вразвалку полусонный сторож и смачно затягивался цигаркой.

Крест

Еще до начала строительства в Дудутках я предлагал Будинасу соблюсти народные традиции: поставить крест или заложить в Дудутках кладбище. «Вам — что бы ни делать, лишь бы не делать то, что нужно» — последовал ответ,

Местом для возведения мельницы был выбран холм на колхозной земле, за выделение которой под музей тогдашний председатель местного колхоза Виктор Яковлевич Сорока поплатился должностью, партбилетом и был изгнан из советских агроруководителей.

Будинас ожидал приезда очередных гостей, поэтому начал нетерпеливо настаивать на немедленном возведении каркасных стеновых трапеций мельницы, чтобы гости смогли издалека увидеть ее силуэт. Нижнюю часть мельницы — шестигранный дубовый сруб — уже отреставрировали и установили. Все та же бригада: Витя Карачун, Славик, Валик, Васька и я спешно приступили к монтажу. Август выдался на редкость холодный. Хлопцы постоянно разводили небольшой костер внутри сруба. Сидя у костра можно было обогреться, а стены шестигранника защищали от ветра. За пару дней трапецию мы установили. Действительно, вырисовался силуэт мельницы, хоть и без башни, но и это уже выглядело интересно.

Завершив работу, бригада как обычно грелась у костра внутри сруба. Я поехал на промзону, чтобы справиться о времени отправления автобуса в город. Из окна машины то и дело поглядывал на возвышающиеся конструкции... Когда возвращался назад, опять глянул на холм — а там ничего нет. Потряс головой, поморгал— нет на холме никаких конструкций. Я похолодел — ведь под трапециями люди у костра. Мчусь на полной скорости, выскакиваю из машины, бегу... Под трапецией (диаметр бревен 20-25 см) лежат обломки, будто кто-то наломал карандашей. Хлопцы бледно-зеленого цвета стоят кучкой возле вагончика, где они обычно переодевались. В шестиграннике тлеют остатки костра...

Когда Виктор-бригадир увидел с холма, что я отъехал от промзоны, дал команду идти переодеваться, собираться на автобус. Как только ребята отошли 20-30 шагов в сторону бытовки — внезапно налетел смерч, поднял стеновые конструкции в воздух и обрушил их на дубовый сруб. Все разлетелось на мелкие части...

После этого «обвала» Будинас сказал: «Рубите крест, будем ставить». Той же «уцелевшей» бригадой мы его и сладили. Установить решили 22 августа, в день рождения супруги Будинаса Валерии. Гостей было много, мужики отправились на холм за крестом, который мы оставили на месте возведения мельницы, где сейчас лежит большой жернов. Шли с веселыми разговорами, настрой был праздничным. Подошли к кресту, кто-то вдруг сказал: «Разуться надо, ведь крест несем». Все стали посерьезней, молча разулись. Подняли крест на плечи -прикоснуться старались все — плотной гурьбой медленно двинулись вниз к Птичи. Крест светился на солнце янтарной желтизной. Лица несущих становились все серьезнее, а разговоры смолкли и вовсе...

Установили крест справа от дороги, идущей параллельно реке к дому Евгения Доминиковича. Женщины украсили крест рушником и маленькой иконкой. Хорошо выделялась резная надпись: «Господи, помоги рабам твоим».

Народ воспринял появление креста по-своему. По окрестностям пошел слух: Будинас установил крест и написал: «Господи, помоги рабам моим»...

Флюгер

Со строительными бригадами было сложно всегда. Даже трудно подсчитать, сколько их поменялось за время строительства музея. Люди были разные и по профессиональным, и по личным качествам. Но жизненная схема была едина: приходят хорошие ребята, могут все, начинают работать, первые две недели не нарадуешься. Аванс — радости меньше, после получки — радость пропадает вовсе...

Затеяли на главном музейном корпусе поставить флюгер. Заготовили чертежи, рисунки и шаблоны в натуральную величину, отдали ковать кузнецу в Руденск, ведь своей кузницы тогда еще не было. Но здание кузницы уже возводилось. Женя, имея опыт, объявил, что до завершения строительства кузницы и установки флюгера никто из строителей денег не получит. Работала бригада пока на совесть, то есть это еще был период нашей радости.

Вдруг приходит бригадир: «Борисович, попроси Будинаса дать денег, времени много, все сделаем в срок». Прошу Женю, а он орет: «Не дам — все завалят!». Я, наивный, опять прошу. Он: «Зови бригаду!».

Стоит бригада, как на плацу, смотрят нам в глаза и в один голос клянутся: «Не подведем, сделаем!». Будинас обращается ко мне:

— Цитович, перед ними всеми я тебе гарантирую, что этот объем работ ты будешь заканчивать один!

— Слышали? — спрашиваю, ищу у строителей поддержки.

— Да! Не подведем! — стройно отвечают.

Далее по изложенной в начале повествования схеме: выплата, а в понедельник — ни одного человека на работе, и так до конца недели...

Покупаю за свой счет два ящика водки, гружу в багажник и — по деревням, нанимать поденных. Кузницу кое-как сладили, это все же работа на земле. А вот все высотные работы с флюгером пришлось выполнять самому, так как все остальные хотели «принять на грудь» до работы, во время работы и после работы. Какая уж тут техника безопасности работ на высоте!

Кузня

И вот здание кузницы, по проекту главного архитектора Сергея Алексеевича Сергачева, построена. Но внутри она пуста — для начала самой кузнечной работы у нас ничего нет.

Вдруг приезжает очередной инспектор, очень симпатичный парень (не помню, к сожалению, фамилию), ходит, смотрит. Разговорились. И он неожиданно поведал, что у деда его жены в Марьиной Горке была кузница, дед умер, и, хотя родственники кое-что позабирали, в основном все осталось.

Назавтра я уже осматривал маленькое, заполненное угольным дымом сооружение: меха, инструмент, наковальни, наборы старинных ключей, тиски и прочее. Более всего меня поразил затертый до блеска фартук, висящий на гвозде у входа. Казалось, кузнец только что вышел и скоро вернется — заухает горн, искорки разлетятся вокруг раскаленного металла. А потом пойдет перезвон молота, молотка и наковальни, тот перезвон, который своей мелодией сливается со звуками живой природы...

Для экспозиции здесь было все. Правда, переговоры по оплате оказались сложноватыми. Люди вроде бы и денег не хотели брать — ведь в музей, память о деде остается, но в то же время и расставаться жалко.

Тогда я предложил Будинасу решение: коль разговор о железе — железом будем и рассчитываться! Женщинам — наборы импортных кастрюль, мужикам — большой фирменный набор ключей для ремонта машин. На этом сошлись. Так содержимое марьиногорской кузницы оказалось в Дудутках.

«Запустили» нашу кузницу в день открытия музея. Я пробовал отковать первый гвоздь. Когда повернулся, чтобы его остудить, увидел Будинаса в окружении Андрея Вознесенского, Беллы Ахмадулиной и группы первых гостей музея «Дудутки».

«Мышонок» и «Харлей»

В интересе к автомобилям мы с Будинасом всегда были единомышленниками, особенно когда речь шла о ретро технике. Мечтали, что «Дудутки» будут обладать интересной автомотоколлекцией. Лично мне довелось отыскать и доставить в музей «Москвич-401», «Ганомак» — кабриолет, «Виллис», ЗИМ, принадлежавший моему другу, фотожурналисту Олегу Попову, и мотоциклы разных моделей.

С появлением двух экземпляров связан особый случай. Мы договорились с Будинасом о передаче из нашей с сыном коллекции автомобиля «Фиат-500» — Тополино (в переводе с итальянского «мышонок») 1936 года выпуска, и американского тяжелого армейского мотоцикла «Харлей» 1942 года.

Вечером подвезли технику к музейному корпусу. В реставрационном цеху еще нет света. Слышу из глубины Женин голос: «Привезли! Идем смотреть!». Шаги. Чей-то крик: «До-ми-ни-ко-вич!!!» Грохот... Женя на полном своем ходу влетает в открытую смотровую яму, окантованную железным уголком: разбивает руки-ноги, ударяется челюстью о край...

Он неоднократно твердил строителям, чтобы они закрыли яму щитами, что и было выполнено после его падения. На следующий день, во время презентация очередного тома книги серии «Итоги века», Будинас вышел на сцену с палкой, хромая. Вид у него был, как у фронтовика, который, немного подлечившись в госпитале, приехал на родину для встречи с земляками...

Александр Осокин

Хроники Будильника

(Из жизни Евгения Доминиковича Будинаса)

Летающий пролетарий останавливает время (1961 г.)

В моей жизни Будинас появился (и всегда потом появлялся) нежданно-негаданно. Я совершенно точно помню, где и каким его впервые увидел: на сцене нашего нового актового зала в главном корпусе, читающим Маяковского — отрывок из «Летающего пролетария».

Стройный, высокий, очень коротко стриженый (а может быть даже наголо?) в оранжевом тонком джемпере (желтая кофта?), в узких брюках (джинсы?) Евгений твердо стоял на сцене. Расставив ноги, наклонив лобастую голову, и, жестикулируя, он очень неплохо читал Маяковского рублеными фразами, точно двигаясь по «лесенке» строк:

«Довольно

Ползать, как вошь!

Найдем -

Разгуляться где бы!

Даешь

небо!..

Слов

отточенный нож

Вонзай

В грядущую небыль!

Даешь

Небо!»

Прекрасный голос, отличная дикция, точные смысловые ударения. На губах какая-то легкая усмешка — мол, узнаете? Да не то, что это стихи Маяковского, — это и ежу понятно! А вот то, что исполнитель — сам почти молодой Маяковский?

В нем все было вызовом: и стихи, призывающие пролетариев срочно обживать небеса, и поза, и интонация, и даже одежда. Ко всему вышесказанному прибавьте еще небрежно завязанный яркий шейный платок (в те годы такие платки мы видели только на ковбоях в боевике «Великолепная семерка», первом цветном американском вестерне, недавно прошедшем по советским киноэкранам).

И еще одно впечатление, даже ощущение от его появления на сцене — сочетание огня, активности, огромной энергетики и неуловимой холодности, легкой отстраненности, иронии, недосказанности. Лед и пламень! Вернее, наоборот — пламень и лед! Необычная фамилия Будинас совершенно логично завершала его облик.

Уже потом, когда я начал узнавать через общих знакомых, не пойдет ли он в СТЭМ (студенческий театр эстрадных миниатюр, которым я руководил) артистом (он ведь был им по всем статьям), выяснилось, что этого не будет никогда, ибо он, как киплинговский Кот, «бродил, где вздумается, и гулял сам по себе». Что он умеет только возглавлять что-либо, да и то лишь придуманное им самим.

К тому же он — явный анархист, не считающийся с правилами, канонами и условностями. Одна кличка чего стоит — «Будильник»!

Не знаю, привез он ее с собой из вильнюсской школы, или уже в Рязани заработал от наших институтских острословов за свое постоянное стремление всех вокруг взбудораживать и поднимать?

А может, за историю, сделавшую его знаменитым в нашем институте, когда он разбил часы на общежитии. Вполне возможно, что часы на общежитии разбил вообще кто-то другой, а Женька взял ответственность на себя — и благородно, и красивый миф (мифы он обожал, а особенно — о самом себе). В итоге он оказался исключенным из института. «Свалил в туман», — как говорил один наш общий знакомый. Позже я написал Женьке эпиграмму с каламбуром:

Лысый Женька Будинас!

По утрам буди ты нас

В будни, ну, а в воскресенья

Только в виде исключенья!

Будинас умел существовать лишь в двух агрегатных состояниях. В виде ТУМАНА (им были покрыты его происхождение, семья, личная жизнь, место жительства, место работы, размер заработной платы, планы на жизнь, мечты). И в виде ГРОМА (споры, ссоры, выступления, грандиозные проекты, и главное — руководство людьми, побуждение их к различного рода действиям).

«Школа бальных танцев» профессора Клюева-Малеева (1961-1963 гг.)

Как ни странно, после отчисления Будильника из института мы стали видеться и общаться с ним гораздо чаще, бывая в гостях у Марка Давыдовича Малеева, — одного из научных руководителей нового НИИ. В нем работали многие наши выпускники, в их числе и мои друзья — Эдька Зильберман (Ве-риго), его жена Валя Рябова, Коля Анитов, его жена Лена, Валера Селезнев. Будильника, исключенного студента, работавшего на каком-то рязанском предприятии, к Малееву привел, скорее всего, Эдька.

В полнометражной двухкомнатной квартире Марка Давыдовича мы довольно регулярно собирались по выходным с женами и подругами. Там бывали яркие творческие личности Рязани: «физики « и «лирики». А конкретнее, ученые, инженеры, врачи, педагоги, поэты, художники, архитекторы, даже один ученый-лингвист.

Похоже, Будильник здесь слегка «поджал хвост», что ему было абсолютно несвойственно. Но куда деваться, если, во-первых, все были гораздо старше его (на 5-15 лет), а, во-вторых, почти все уже «состоялись» — имели хорошее, а, главное, законченное образование, прилично (по тем временам) оплачиваемую работу, семью, жилье. И знали во всех областях гораздо больше него. Поэтому Женька здесь больше слушал и запоминал. В это время он носил жилетку (Маяковский?) и курил трубку (Хемингуэй!)

Малеевские «приемы» начинались всегда с прекрасного застолья, совмещенного с обсуждением последних культурных и политических новостей. Говорили о новых фильмах (любимыми были «Девять дней одного года» и «Мне двадцать лет»), книгах и публикациях в любимых журналах — «Новом мире», «Юности» и «Иностранной литературе». Спорили о новых стихах Евтушенко и Вознесенского (здесь Будильник «врубался» и блистал, некоторые особо избранные даже получили первыми в Рязани из его рук «скандальный» сборник «Треугольная груша»!).

Читали свои стихи и сатирические миниатюры. Рассматривали иллюстрации из роскошных изданий малеевской библиотеки — предмета нескрываемой общей зависти. В этой части программы большой успех имели и приносившиеся Будильником зарубежные художественные альбомы и открытки. Эдька пел под гитару свои песни, потом все вместе пели Окуджаву (обожали «Синий троллейбус»), потом отдельные личности исполняли по заказу Галича или Высоцкого. Потом опять вместе — военные, народные, зековские, одесские (особым успехом пользовались «Сегодня Сонечка справляет именины» и «Школа бальных танцев, вам говорят»).

Потом делились на две равных по возможностям команды, расходились в разные комнаты и готовили шарады. Тут Женя был в своей тарелке по части предлагать, однако не гнушался и исполнять! Потом команды объединялись, и начинался показ... Бедные соседи!

Больше всего мы ценили острое словцо, свежую мысль, афоризм, парадокс, каламбур, розыгрыш. Все то, что сегодняшняя молодежь называет «приколом».

В общем, Будильнику очень повезло — он успешно прошел интеллектуально-прикольную «Школу бальных танцев, вам говорят» кандидата технических наук М. Д. Малеева, которого он в своей автобиографической повести «Пока качаются светила» описал как «заведующего кафедрой профессора Клюева». Почему он дал ему такую фамилию можно пофантазировать: а) в честь очень большого носа Марка, б) в ознаменование того, что о поэте Н. Клюеве, возможно, он впервые услышал от Марка, в) в отместку за то, что Марк частенько подкалывал («поклевывал») окружающих вообще и Будильника лично.

Всех под алые паруса! (1963 г.)

У Будильника была удивительная особенность: когда он появлялся там, где что-то разогревалось, — оно немедленно начинало кипеть; там, где что-то колебалось, — немедленно входило в резонанс; там же, где ощущались легкие подземные толчки, с его появлением начиналось землетрясение не менее чем на 10 баллов по шкале Рихтера.

В один из дней Будильник был принят в Рязанском горкоме комсомола (он даже утверждает, что его пригласил сам первый секретарь горкома). Как они состыковались — тайна сия велика есть.

У горкома была проблема с разбрасыванием листовок во время праздника комсомола — хотелось, чтобы они летели, как в Москве на улице Горького при встрече челюскинцев. Проблему полета листовок Будинас решил, однако незаметно оказался втянутым и во все другие направления работы по подготовке праздника. Как он только успевал? Он не пропустил ни единого заседания авторской группы, которую возглавлял пишущий эти строки.

Главная идея была — всколыхнуть рязанскую молодежь и вывести ее из спячки. Для этого был нужен особый сценарий. Лозунги придумывали все сообща. Собирались в горкоме, несколько раз в кабинете первого секретаря, потом в каком-то красном уголке, несколько раз у меня на квартире.

Женька стал и один заходить к нам домой, приносил редкие книги по искусству, открытки с репродукциями. Казалось бы, что может быть интереснее и интеллигентнее, чем разговоры о прекрасном: об искусстве, живописи, литературе. Мы же спорили до хрипоты, буквально рычали друг на друга — я ведь тоже не из тихонь. Моя жена Инна, оберегая сон маленького сына, затыкала нас надежным способом — приносила тарелки с едой. Время было такое, что в Рязани пропал даже белый хлеб в булочных, не говоря уже, например, о колбасе, за которой всегда надо было ездить в Москву. Недавно я об этом задумался, перечитав надпись, сделанную Будильником на подаренной им когда-то книжке (О, это был поистине королевский подарок!) А. Вознесенского «Треугольная груша»:

«Сашке я Инке, милым моим знакомым, за «обеды» и

«ужины» от Евгения Будильника [вместо слова «Будильник»

нарисован звенящий будильник]

23.ІІІ.63 в Рязани».

Подготовленный нами праздник состоялся в лучшем виде. Но об этом я подробно писать не буду, это все уже описано. Хотя почему-то Будинас считал, что для чтения стихов на всю площадь в образе Интеллигента подняли философа Леву Тимофеева, хотя на самом деле там сидел врач Пашка Швальб с «радиоматюгальником». Он честно отчитал все Эдькины стихи, но когда последние колонны демонстрантов покинули площадь Ленина, почему-то перешел на прозу: «Мужики, — загремело над площадью, — вы че, меня забыли? Снимите меня отсюда!». Но «мужики» разошлись, пожарные машины с выдвижными лестницами уехали, а когда несколько знакомых людей, среди которых был и автор этих строк, вернулись с телескопическим подъемником, выдвинутым на максимальную высоту, то сделать ничего было нельзя. Кого-то послали звонить в троллейбусный парк из телефона-автомата, остальные развлекали новоявленного «отца Федора», чтобы он не чувствовал себя таким одиноким. Потом ему ехидно напоминали: «Единственный раз в жизни и ты, и представляемая тобою интеллигенция были на должной высоте!»

Вскоре после потрясшего Рязань праздника молодежи, Женька неожиданно исчез. У меня осталось впечатление, что он уехал так срочно, что даже не зашел к нам домой попрощаться (что он потом неоднократно категорически отрицал).

Десант в Светлый или тюменские Нью-Васюки (1967 г., сентябрь)

Среди ночи меня разбудил телефонный звонок Будинаса. Он сказал: «Сашка, есть дело — послезавтра в 11.00, в Москве, в кафе на Советской площади. Это напротив Моссовета, слева от Юрия Долгорукого. Жду вас с Пашкой, я с ним говорил, он объяснит суть».

Рано утром позвонил Пашка-Валерка Богданов — и, как всегда, загадочно сообщил «суть»: в Тюмени открыли нефть, за нею газ, теперь — очередь за нами, мы нужны там позарез.

Еще через день прямо с фирменной «Березки» Москва-Рязань мы с Пашкой входили в кафе «Юбилейное» точно в назначенное время. Столик был заказан. За ним уже сидел Женька. Он был крайне возбужден. «Ну, как вам кафе? — спросил он. — А теперь представьте себе такое же в тюменской тайге, в нескольких километрах от Полярного круга?!». «Я знаю город будет?» — попытался пошутить Пашка. «Уже есть! — зарычал Будильник— И город Светлый есть, и в нем кафе «Комарик» есть! Его построили физики-плотники. Давайте за них выпьем!». Мы подняли бокалы, и я спросил: «Женя, раз все уже есть, мы-то зачем?» Будильник опрокинул рюмку и с пафосом заявил: «Вы нужны для того, чтобы это все сделать еще лучше!». Возразить было нечего, и мы тоже выпили. Далее следовал полуторачасовой монолог Будильника, прерываемый только краткими тостами (большая часть которых произносилась им же).

Через неделю мы с Пашкой (Валеркой), оформив на работе отпуска, выехали. Путь был нелегкий, т.к. с Будильником и его минской агитбригадой встретились в Свердловске (мы туда прилетели из Москвы, а они из Минска). Ждали их 6 часов. Потом вместе ехали поездом до Тюмени. Мы с жутким багажом минчан — там был целый оркестр группы типа «Битлз» — с трудом погрузились в тюменский поезд, Будильник же бегал оформлять билеты и опоздал к отходу, так что нам с Пашкой пришлось дергать стоп-кран. Мы с Будильником оказались на соседних верхних полках и протрепались всю ночь. Потом 3 дня сидели в Тюмени из-за непогоды. Женька сводил меня к первому секретарю Тюменского обкома комсомола Геннадию Шмалю, рассказал о цели приезда. Шмаль рассказал о тюменских делах и перспективах, а также о КМСМУ-1, возглавляемом удивительным человеком Анатолием Мандриченко. В конце разговора он куда-то позвонил и сказал пару слов. На основании этой пары слов Будинасу под расписку выдали 2500 рублей на обеспечение поездки нашей творческой бригады. Честно говоря, я был поражен.

Появился, наконец, и Мандриченко (он улетал куда-то на Ямал) — красавец, богатырь, настоящий герой, умница и романтик. Постепенно выяснялась генеральная линия Шмаля-Мандриченко-Будинаса: Закрепить хорошие кадры на Тюменском Севере сможет не просто современная социально-бытовая инфраструктура, но и наличие духовной жизни и объединяющей идеи, которую могут создать только представители творческой интеллигенции.

Вот для этого мы и понадобились в Светлом. На четвертый день Ан-2 повез нас, наконец, в Игрим (800 км), а оттуда через сутки вертолетом доставили в Светлый (еще 200 км) в 6 км от поселка газовщиков Пунга.

Довольно объективную картину нашего пребывания дает отрывок из моего письма жене, отправленного оттуда: «Встретили нас хорошо... Будильник сразу включился в жизнь КМСМУ Его положение здесь мне не совсем понятно, но кажется, что его действительно берут комиссаром (вернее, и.о. комиссара, так как он не член партии). Тем не менее, он чувствует себя начальником, ходит, отдает приказания и т.д., в общем, с утра до ночи «как белка в колесе» (все время в центре событий). Малый он неплохой, но меня жутко коробит его комиссарское выпендрючивание, и я его частенько подзуживаю. На этой почве мы сцепляемся. Он говорит, что я подрываю его авторитет, а я ему говорю, что он...

Светлый — дело, конечно, незаурядное. Как ни странно, во многом Женька не наврал. Здесь действительно потрясное кафе и по архитектуре, и по оформлению — есть и фоно, и электрола «Ионика» (это в глуши, в центре тайги!). И люди отличаются — тут и сухой закон, и в карты играть нельзя, и начальники — во! ребята. Но для меня главным оказалось отсутствие специальности, близкой, или хотя бы родственной моей. Потому что работать плотником я не могу, да и просто не хочу! Знаменитые будильниковские «физики-плотники» при более детальном рассмотрении оказались студентами технических вузов, исключенными за академическую неуспеваемость и мелкие шалости. А вот ребята-строители, которые ехали посмотреть, как и что, уже взяли договоры, оформляются».

Мы дали в Светлом два концерта (я читал написанные вместе с Колей Анитовым монологи и поставил несколько сценок на местные темы). Организовали и провели первую в Светлом свадьбу — тройную (у меня оказались даже записаны фамилии пар молодоженов — Щербаки, Тубаевы и Латышевы). На-придумывали массу всякой всячины для свадебного ритуала. За невестами женихи ездили на новых голубых самосвалах, на дверцах которых были наклеены шашечки, как на такси. Дружки и гости сопровождали их, стоя в кузовах других самосвалов, все они были украшены флажками и самодельными цветами. Над каждым был лозунг: «Ударим свадьбой по текучести кадров!», «Чтоб мы так жили, как мы едем!», «В Светлом — свадьба!». На стене «Комарика:

«Женихи и невесты,

В минуты эти

Помните — в Светлом

НУЖНЫДЕТИ!»

Все было сделано по настоящему свадебному ритуалу: с выкрадыванием невест, выкупом, встречей «родителей» (Будильник в роли папаши выносил каравай), подарками и главное — вручением Анатолием Мандриченко ключей от отдельной квартиры каждой паре. Был даже фейерверк — когда стемнело, палили непрерывно из трех трестовских ракетниц.

Довольно много еще было напридумано нашей рязанской троицей за почти три недели тюменской поездки. Совершенно не помню, как возвращался (неужели так круто провожали?). Женька остался в Светлом. Он был там и комиссаром КМСМУ, и преподавателем вечерней школы (хотя вузовский диплом получит только через пять лет!), которую несмотря ни на что они с Мандриченко все-таки открыли. Зимовал он, как и другие светловчане, в новых домах, где страшно мерзли, так как одни «раздолбай» не завезли теплоизолированные трубы теплотрассы, а другие установили вместо них железные, которые зимой полностью промерзли.

Кое-что об этой зимовке Женька рассказал нам с Инной, когда, возвращаясь в Минск, заехал в Рязань. Он останавливался у нас со своей будущей женой Ларисой, по дороге из Минска в Светлый, где она стала директором той самой вечерней школы.

В последнем номере журнала «Смена» за 1970 год я прочитал интервью с и.о. управляющего трестом «Тюменьгазпром-строй» Анатолием Мандриченко. Он сказал, что первый камень в Светлом был заложен 22 июня 1967 года, то есть всего за три месяца до приезда туда нашей творческой бригады во главе с Будинасом.

Он отметил в интервью, что намеченные в Светлом строительные работы КМСМУ полностью выполнило — «построили хороший поселок двухэтажных благоустроенных домов, с теплицей, клубом, кафе, магазинами и прочими необходимыми для жизни сооружениями».

Однако Мандриченко признал, что задачу морально-этического плана КМСМУ не выполнило. Не удалось создать особый коллектив со своим традициями, так как был утерян первородный дух Светлого, рожденный в студенческом строительном отряде. «Чувство хозяина, чувство своей сопричастности и своей нужности общему делу больше всего держало людей в Светлом. Как только люди почувствовали, что они здесь нужны только как рабочая сила, только как лишняя пара рук, -Светлый перестал быть ИХ личной стройкой. Он превратился в самый обычный поселок с трудными климатическими и бытовыми условиями. Бросить его было не жалко».

«Не отдавай королеву!», но «Тронул — ходи!» (1972 г.)

В Рязани снова появился Будильник. Как всегда неожиданно. Был в Москве в командировке и не удержался — заскочил на денек проведать друзей. В итоге всю ночь читал нам с Колей Анитовым только что написанную им повесть «Не отдавай королеву!».

Мы — два «маститых» писателя-сатирика (даже великий Райкин исполнял пять наших монологов «О воспитании»!) были потрясены — Будильник первым из всего нашего рязанского творческо-литературного круга написал настоящую Книгу — о первой любви, о сложностях начала пути интеллигента, не побоявшись коснуться такой сложной для тех времен темы, как отношения с уехавшими за «бугор». Прибалтийский антураж, готика, витражи — советская экзотика. Мы сразу поняли, что его «Королева» (так мы потом много лет называли между собой эту книгу) — достойная наследница аксеновских «Коллег» и «Звездного билета», балтеровских «До свиданья, мальчики». Мы были восхищены и слегка затронуты — Женька всех нас обогнал, молодчина!

Меня, однако, удивило и зацепило то, что одному из отрицательных героев он дал мою фамилию. Конечно же, это должно было иметь причину, в чем же она? Наши вечные споры? Так ведь Будильник спорил всегда и со всеми, почему же выбрал именно меня? Что-нибудь еще?

Реакция была немедленная — я направил ему по почте очень ехидную пародию на его повесть под названием «Тронул — ходи!». Женька заявил, что она ему очень понравилась, и он всем читал ее в Минске, утверждая, что если на повесть пишут такие классные пародии, значит, она производит сильное впечатление. Через 34 года Будильник позвонит мне из Минска и скажет, что недавно ему попалась на глаза моя пародия, он перечитал ее и решил наконец-то опубликовать свою повесть. Чтобы я знал — его подтолкнуло на это мое давнее ехидство!

Он переписал эту книгу заново, превратив маленькую повесть о первой любви в большой роман о том, что любовь -это главное в жизни человека от ее начала до конца. Причем целомудренное название «Не отдавай королеву!» превратилось в почти двусмысленное — «Давайте, девочки!». Конечно же, первое, что я сказал: «Будильник, протри окуляры! Ты ведь говорил, что на роман тебя подвигла моя пародия. Так она называлась «Тронул-ходи!», а не «Потрогал — женись!». Он захохотал и сказал: «Сашка, а тебе слабо сделать пародию и на «Девочек?»

Но на «Девочек» пародию делать было невозможно, ибо это была Исповедь,

«Оратория» Вознесенского (1974 г.)

Снова Будильник в Рязани. Мы встретились с ним 6 декабря на дне рождения у Коли Анитова. Женька пришел с Пашкой Богдановым и Адой Хромченко. Он рассказал, как проходили в Ленинграде выступления Андрея Вознесенского с оркестром в филармонии. Объявляют: «Оратория», музыка Родиона Щедрина, слова Андрея Вознесенского. Солист — автор, Вознесенский». Начинают — и полный провал, старухи, при-шедшие по абонементам, плюются и уходят одна за другой из зала. Андрей — в трансе, в шоке!

Прилетает из Москвы Зоя (она же Оза), тут же вызывает Будильника и других его друзей. Они по пятам ходят за Андреем, чтобы он ничего с собой не сделал. Привезли из Москвы фрак от лучшего французского Дома моделей. Он собрался, переоделся, вышел во фраке и водолазке... Фурор!

История с Вознесенским должна была показать присутствующим нынешний высокий уровень общения Будильника.

Перед отъездом Женька сказал, что он окончил Минский радиотехнический институт. «Наконец-то ты можешь завязать со своим темным прошлым — вечерняя школа, ночная смена, вечерне-заочный институт, — съязвил я. — Открывай светлое будущее, беги в Минске в отдел кадров и покажи синие корочки». На что Женька гордо ответил: «Моя контора в Москве!» — он уже работал спецкором АПН по Белоруссии.

Пока качаются светила (1976 г.)

«05.VІ.1976. После долгого перерыва опять сажусь за бумагу. Толчок, конечно же, извне. Приехал Женька Будильник. Вчера читал свою новую повесть. Она оказалась о Рязани, о событиях близких и знакомых, о людях, которых хорошо знаю. Рязань, начало 60-х, институт, художники, празднование дня молодежи на площади Ленина.

Две вещи поразили и подтолкнули:

Оказывается, можно подробно и тщательно воспроизводить на бумаге дела давно минувших дней, материализуя прошлое, которое, казалось, за эти годы растворилось без остатка, доводя детализацию до диалога, настроений. (Неужели Женька всегда вел дневник?)

Наша жизнь, то есть жизнь конкретных людей — меня и моих близких — вполне может быть объектом художественной литературы. И этого нашего пласта до Женьки еще никто не касался.

И еще одна мысль — уводят мой материал, уводят прямо из-под носа...

...Ну, и кто же будет первым? Ясное дело кто — авантюрист, флибустьер, которого ничто не держит на материке быта, а если что и держало, так он безжалостно обрубил все концы, распродал по дешевке скарб, бросил все, что не поместилось на узких нартах его новой жизни, и укатил из прежней. И он, этот проклятый флибустьер, уже далеко впереди, его почти не видно в снежной круговерти...»

В этот приезд он пришел ко мне в гости с Сережей Леонтьевым. Инна укладывала в кроватку дочку, которой не было года, из второй комнаты вышел наш 15-летний сынишка 180-сантиметровой вышины. «Ну что, Осокины, вижу, что у вас все, как и раньше. — Женька кивнул на кроватку. -Вот только не пойму, — окидывая взглядом нашего сына. -Этот мужик кто и откуда?»

Тема моей моногамии его, видимо, беспокоила. На своей книге «Дураки», изданной в 2001 году, а подаренной нам еще позже, он сделал довольно двусмысленную надпись:

«Сашке (ха—ха) Осокину от Женьки (ха—ха) Будинаса

в честь дружбы (и любви к Инке) такой долгой,

что так долго и не живут».

Своей книги о тех временах в Рязани я так и не написал...

Последние встречи (1987-2007 гг.)

Я не стал подробно описывать наши последующие встречи, разговоры и споры, потому что о минском периоде его жизни он сам многое успел написать и напечатать. То, что не успел, напишут люди, бывшие тогда рядом с ним.

С 1987-го по 1992-й я по несколько раз в году приезжал в Минск по делам своей работы, бывал у Женьки в обеих квартирах и в загородном доме, вокруг которого тогда еще не было музея «Дудутки», а была просто деревушка, расположенная в очень живописной местности. И был в ней поселок частных домов его и его минских друзей, которые, как объяснял мне Женька, строились так, чтобы «в случае чего» представлять собой крепость, которую голыми руками не возьмешь. В это время он уже был известным журналистом, спецкором центральных союзных печатных органов по Белоруссии, писателем, автором нескольких книг, а потом стал председателем правления издательства «Полифакт».

При встречах Женька рассказывал о созданном им издательстве, о грандиозных планах серии «Итоги века». Я иногда всю ночь напролет пел свои песни (это был бардовский период моей жизни — много выступал и даже выпустил две пластинки на фирме «Мелодия»). Он и восхищался, и подкалывал.

Никогда наши встречи не обходились без подколов и приколов. Помню, он пригласил меня на худсовет «Полифакта» в какой-то круглой башне, которая оказалась башней минской городской канализационной системы. Пока я ее искал, набросал очень ехидную пародию, в которой, ссылаясь на известную народную примету, предвещал фирме Будинаса грандиозный финансовый успех. (Потом я сделал на ее основе песню «Об открытии месторождения, сделанном, к сожалению, не геологом», которая Женьке очень понравилась).

Наша последняя встреча была в Москве в 2007 году. Я снял «Охотничий кабинет» в ресторане «Фазан на Пресне», мне хотелось достойно ответить Жене на пару приемов, которые он закатил мне в Минске. О романе «Давайте, девочки!» мы до этого несколько раз долго говорили с ним по телефону, но Женька не удержался и спросил опять: «Как он тебе?»

Я снова повторил ему: «Женька, это же подвиг: в такой ситуации, в такой срок и такой роман! По откровенности – на уровне «Лолиты», по композиции и языку — высший класс, по жанру — исповедь, и повесть о первой и предпоследней любви». Женька сделал стойку: «Почему — предпоследней»? «Да потому что ты же не успокоишься». Он расплылся в улыбке: «А недостатки?», «Слишком много технологии любви — тебя раньше вроде больше идеология занимала?» «Старик, опыт надо передавать...» Я наполнил рюмки. Подняли их. «Знаешь, — сказал Женька, — оказалось, что для меня все самое главное было заложено там... у нас, в Рязани». Мы выпили... Бесшумно появлялись и исчезали официанты. Потом Женька стал оглядываться по сторонам:

— Ты чего?

— Я же тебя просил гитару ...

— Да вот она — за колонной.

— Сашка, спой свое «Ностальгическое путешествие». Песня как будто по заказу к этой встрече написана!

— Правда, четверть века назад, — хмыкнул я и взял гитару.

«Нет, это нужно, это важно,

Чтоб, повзрослев, когда-нибудь

Собраться с духом и отважно

Отправиться в обратный путь.

Теряя знания и опыт,

Спешить, при этом молодеть,

И снова долгий путь протопать,

Туда, где нечего надеть...

Где ни упрека нет, ни страха,

Где веселей струится кровь,

Туда, где драка — так уж драка,

А коль любовь — так уж любовь!..»

Сидели мы в этот день очень долго. То и дело звучало «а помнишь?!». Как всегда, разговор метался — о наших женах и детях; о друзьях; о причинах прекращения издания «Итогов века»; о делах с Дудутками; о его вынужденном возвращении в Литву и жизни там. И вдруг он говорит: «Я проехал сейчас на машине всю Прибалтику и, знаешь, всюду такой бардак и развал, а Беларусь по сравнению с ними цветет и пахнет. Все-таки Лука при всех своих заморочках что-то понял и сделал для народа что-то такое, о чем другие даже понятия не имеют». Я был поражен и тронут — как же трудно Будильнику было такое признать, но он сделал это — молодец!

Расстались мы у метро «Белорусская», обнялись и расцеловались. Конечно, Будильника всю жизнь дергало в разные стороны, однако все же есть какая-то логика во всей его разнообразной деятельности — он всегда был культуртрегером, всегда доказывал, что только привнесение искусства и литературы в повседневную жизнь и работу людей может сделать их счастливыми.

Он всегда бился за новое, буквально рвался в Будущее (оно звучало даже в его фамилии и кличке!). И когда оно, наконец, наступило в нашей стране, он не начал его проклинать, а стал в нем активно работать, сделался бизнесменом. Он стал владельцем 169 гектаров прекрасной земли и хотел развернуть на них замечательное хозяйство, которое могло бы кормить многих людей и озолотить его самого. Но ведь Будильник всегда жил «не хлебом единым» и его вечная тяга к прекрасному, необычному превратила его латифундию в музей материала ной белорусской культуры «Дудутки», получивший поистине мировую известность. А ведь Дудутки — это почти то же самое, что и Будильник: нечто, звуками будящее, будоражащее и поднимающее людей.

Мне он как-то давно сказал, что Дудутки начались с того, что ему захотелось в сельском пейзаже, наблюдаемом из окна его загородного дома, видеть ветряную мельницу. Но ведь это же был Будильник: нашел, купил и перевез! Думается, тут не обошлось без Фрейда: появление мельницы в его окне — это подсознательное проявление его извечного донкихотства -войны с ветряными мельницами, которое окружающими часто воспринималось как его «нарывучесть», задиристость, авантюризм.

А что, не слабо — в Дудутках не просто выстроившиеся в ряд ветряные мельницы, как в современной Испании — символ победы Дон-Кихота, а работающая мельница — превращающая на глазах изумленной публики зерно в муку! Это еще одна победа Будильника и еще одно его отличие от классических интеллигентов-шестидесятников, гениально решающих все проблемы страны в кухонных спорах, а утром все -по местам, где все идет по-старому (лишь совсем немногие, которым невмоготу — за бугор!). Он же всегда делал здесь у нас на практике то, до чего сам додумывался (или узнавал и соглашался!) Потому что Будинас всегда был свободным человеком, порой свободным и от условностей, что вызывало иногда его неприятие не только со стороны врагов, но и со стороны друзей.

Много он успел сделать — и написать, и издать, и построить и расшевелить! И при этом сумел остаться 17-летним мальчишкой — от тех разбитых часов на общежитии до сегодняшнего дня.

Об авторах

1

Будинас Евгений — журналист, писатель, предприниматель, издатель серии «Итоги века», основатель всемирно известного музея под открытым небом «Дудутки». Автор огромного количества публицистических исследований. Член союза журналистов СССР с 1986 года. Автор книг «Дом в сельской местности» (1983), «Промежуточный человек» (1990), «Дураки» (2001), «Давайте, девочки!» (2007). Ранее: собственный корреспондент АПН по Белоруссии (1972-1975), специальный корреспондент журнала «Дружба народов» по Белоруссии и Прибалтике (1982-1990), председатель правления издательской фирмы «Полифакт» (1989-1997), соучредитель и член директората Института Беларуси, автор культурно-исторического белорусско-литовского проекта «Большой Неман-Нямунас» (2006). В 2007 году президентом Литовской Республики Валдасом Адамкусом награжден орденом «За заслуги перед Литвой».

2

Анитов Николай — кандидат технических наук, писатель. Автор книг «Казанская — праздник грозный», «В комнатах», соавтор сборника сатирических миниатюр «Грубо говоря, но мягко выражаясь». Живет в Рязани.

3

Богданов Валерий — инженер-электрик, изобретатель (награжден знаком «Изобретатель СССР»). Автор серии публикаций по научно-технической тематике. Живет в Туле.

4

Ваганов Сергей — журналист, обозреватель. Работал в газетах «Чырвоная змена», «Знамя юности», с 1976 г. — собственным корреспондентом газеты «Труд». В настоящее время: главный редактор белорусского выпуска газеты «Труд». Живет в Минске.

5

Вериго Эдуард — драматург, композитор, поэт. Автор более 500 песен, исполненных И.Кобзоном, Л.Лещенко, Ж.Бичевской, Е. Камбуровой и др. Автор поэтических сборников «Con anima», «Осеннее пике», «На пороге надежды». Автор 60 драматических произведений, поставленных в ведущих российских драматических театрах. Живет в Екатеринбурге.

6

Володин Михаил — писатель, член Международного «Пен-клуба», автор песен. Издатель и редактор первой в Белоруссии англоязычной газеты Minsk News, главный редактор американского литературного журнала «Контрапункт». Живет в США, Москве, Минске.

7

Воронцова Елена — писатель. Автор произведений «Без звонка на перемену» 1977 г., «Урок на свободную тему» 1981г., «Детство Димы Градусова»1984, «Школьные вальсы»1988, «Венский дневник», 2005 г. и др. Соавтор полнометражного телефильма о русском православии «Russlands heiliger Kampf». Преподаватель Венского университета (русская культура, литературный перевод, практическая стилистика русского языка и аудирование). Живет в Вене.

8

Вознесенский Андрей — поэт, прозаик, художник, архитектор. Лауреат государственной премии СССР 1978г. за сборник «Витражных дел мастер». Почётный член десяти академий мира, в том числе Баварской академии искусств, Парижской академии братьев Гонкур, Европейской академии поэзии и др. Автор сборников «Мозаика» (1960), «Парабола» (1960), «Треугольная груша» (1962), «Антимиры» (1964), «Ахиллесово сердце» (1966), «Тень звука» (1970), «Взгляд» (1972), «Выпусти птицу» (1974), «Дубовый лист виолончельный» (1975), «Соблазн» (1978), «Избранная лирика» (1979), «Безотчётное» (1981), «Иверский свет» (1984), «Прорабы духа. Прозаические и поэтические произведения» (1984), «Ров. Стихи и проза» (1987), «10, 9, 8, 7...» (1987), «Аксиома самоиска» (1990), «Россія, Poesia» (1991), «Видеомы» (1992), «Гадание по книге» (1994), «Не отрекусь» (1996), «Casino „Россия"» (1997), «На виртуальном ветру» (1998), «Страдивари сострадания» (1999), «Стихи, Поэмы. Переводы. Эссе» (1999), «Жуткий кризис „Суперстар"» (1999), «Стихотворения. Поэмы. Проза» (2000), «Девочка с персингом» (2000), «Лирика» (2000), «Моя Россия» (2001), «Лирика» (2003), «Избранное» (2003), «Возвратитесь в цветы!» (2004), «Избранное» (2006), «Стихотворения» (2006). Автор поэм «Мастера» (1959), «Лонжюмо» (1963), «Оза» (1964), «Авось» (1972), «Вечное мясо» (1977), «Андрей Полисадов» (1979), «Ров» (1986), «Россия воскресе» (1993) и др. Живет в Переделкине (Подмосковье).

9

Галькевич Алесь — в конце 80-х гг. — один из активных участников движения за возрождение Беларуси. В настоящее время — главный редактор журнала «Директор». Живет в Минске.

10

Делендик Анатолий — драматур г. Член союза писателей СССР, Союза театральных деятелей СССР, Союза кинематографистов СССР, Гильдии сценаристов России. Автор пьес: «Грешная любовь» (1968, 1970 гг.); «Амазонки» (1974 г.); «Операция «Многоженец» (1976 г.); «Хочу быть миллионером» (1996 г.); «Дурочка» (1997г.); «Султан Брунея» (1998 г.); «Яблочный Спас» (1999 г.); «Листок на ветру» (1999 г.). Автор сценариев художественных фильмов: «Познай себя» (1972 г.), «Голубой карбункул» (1979 г.), «Неудобный человек» (1985 г.), «Волки в зоне» (1991 г.), «Анастасия Слуцкая» (2003 г.). Живет в Минске.

11

Езерская Элеонора — ведущая белорусского телевидения и радио. Автор одной из популярных программ «Музыкальный салон». Живет в Минске.

12

Загорская Марина — журналист, редактор газеты «Путешественник», редактор сайта «Завтра твоей страны». Живет в Минске.

13

Зильберглейт Григорий — инженер-радиотехник, в конце 90-х Управляющий музеем «Дудутки». В настоящее время живет в США.

14

Калещук Юрий — журналист, писатель. Ранее: зав.отделом публицистики журнала «Дружба народов». Автор сценариев художественных фильмов «Последний репортаж» (1986 г.), «Мель» (1988 г.). Автор повестей «Точка росы» (1984г.), «Предполагаем жить» (1986г.), «Непрочитанные письма» (1988г.). Живет в Москве.

15

Козько Виктор — писатель, член Союза писателей СССР (затем Беларуси); лауреат Государственной премии БССР за повесть «Суд у Слабадзе» (1982 г.), лауреат премии Ленинского комсомола за книгу «Здравствуй и прощай» (1977 г.), автор повести «Високосный год», романа «Хроника детдомовского сада», повести «Судный день» (по мотивам которой снят художественный фильм «Свидетель»). Живет в Минске.

16

Лисичкин Геннадий — доктор экономических наук, член Ученого совета ИМЭПИ РАН, член Союза писателей России, экономический обозреватель. Автор более 200 научных публикаций по вопросам рыночного реформирования экономики, аграрной политики, развития кооперации в странах ЦВЕ и СНг. Автор публицистических книг: «План и рынок» (1966 г.); «Что человеку надо?» (1974, 1989 гг.); «Тернистый путь к изобилию» (1984, 1986гг.). и др. Президент Ассоциации поддержки и защиты предпринимателей. Награжден орденом «Знак Почета», медалями. Живет в Москве.

17

Некляев Владимир — поэт, прозаик, переводчик. Член Союза белорусских писателей, председатель белорусского ПЕН-цэнтра. Автор поэтических сборников: «Адкрыццё». (1976 г.), «Вынаходцы вятроў» (1979 г., Премия Ленинского комсомола), «Знак аховы» (1983 г.), «Местное время» (1983 г.), «Наскрозь» (1985 г.), «Дерево боли» (1986 г.), «Галубіная пошта» (1987 г.), «Веда» (1989 г.), «Прошча» (1996 г., Государственная премия Беларуси), и др. Автор повестей «Прага», «Няхай жыве 1 Мая» и др., романа «Лабух» (2003 г.). Живет в Минске.

18

Никифоров Вячеслав — режиссер, сценарист. Заслуженный деятель искусств Белорусской ССР; Лауреат премии Ленинского комсомола Белоруссии (1978 г.); Лауреат Государственной премии СССР (1986г., за фильм «Отцы и дети»). Другие фильмы: «Зимородок» (1972 г.), «Тихие троечники» (1980 г.), «Год 41-й» (в составе фильма «Государственная граница, 1984г.), «Благородный разбойник Владимир Дубровский» (ТВ-сериал, 1989 г.), «Душа моя, Мария» (1993 г.), «Империя под ударом» (ТВ-сериал, 2000 г.), «На безымянной высоте» (ТВ-сериал, 2004 г.), «Карусель» (ТВ-сериал, 2004г.), «Капитанские дети» (ТВ-сериал, 2007г.), «Знахарь» (ТВ-сериал) и др. Живет в Минске.

19

Орлов Владимир — историк, писатель, переводчик. Вице-президент Белорусского ПЕН-центра (с 1989 г.). С 1988 г. — редактор издательства «Мастацкая літаратура». Автор книг рассказов и повестей «Добры дзень, мая Шыпшына» (1986г., премия Ленинского комсомола Белоруссии), «Дзень, калі ўпала страла» (1988 г.), научно-популярной книги «Асветніца з роду Ўсяслава» (1989г.), «Імёны свабоды» (2007г.), исследовательской книги «Десять веков белорусской истории» (в соавторстве с Геннадием Сагановичем) и др. Награжден медалью Францыска Скарыны. Живет в Минске.

20

Осокин Александр — член-корреспондент Академии электротехнических наук РФ, писатель, поэт, исполнитель. Автор «Монологов о воспитании» (исполнялись А. Райкиным), книги стихов «Маятник»; соавтор сборника сатирических миниатюр «Грубо говоря, но мягко выражаясь»; автор и исполнитель песен, изданных на дисках фирмой «Мелодия» (1985 и 1991 гг.); автор книги-исследования «Великая тайна великой отечественной. Новая гипотеза начала войны». Живет в Москве.

21

Пастернак Борис — журналист, издатель. Ранее: главный редактор журнала «Огонек» (1998 г.), директор книжного издательства «Полифакт», заместитель главного редактора газеты «Известия» (2002г.). С 2005г. генеральный директор издательского дома «Время». Живет в Москве.

22

Паслаускас Йонас — профессиональный дипломат, с 1999 по 2009 гг. — Посол Литовской Республики в Беларуси. В настоящее время — Генеральный консул Литовской Республики в США.

23

Паслаускене Даля — переводчик, писатель. Автор нескольких книг. В настоящее время живет в США.

24

Сергачев Сергей — заведующий кафедрой Архитектуры жилых и общественных зданий БИТУ; ранее — консультант по дизайну издательской фирмы «Полифакт». Живет в Минске.

25

Станкевич Виктор — составитель и издатель справочников по ценным бумагам. Ранее: радиоинженер, разработчик радиоизмерительных приборов, инструктор оборонного отдела ЦК КПБ. С 1992 по 1997гг. директор Центраценных бумаг фирмы «Полифакт», в 1998 г. — директор фирмы «Полифакт».

26

Старикевич Александр — журналист, главный редактор газеты «Солидарность». Живет в Минске.

27

Стреляный Анатолий — писатель-публицист; член Союза писателей России. Ранее: спецкор газеты «Комсомольская правда», комментатор АПН, главный редактор серии «Итоги века. Взгляд из России». Автор книг: «Земля его — судьба его», (1971 г.); «В большой семье» (1972 г.); «Алейский инцидент», (1974 г.); «В Старой Рябине. Очерки» (1978 г.); «Женские письма» (1981г.); «В гостях у матери. Очерки» (1984 г.); «Социализм мысли против социализма чувства» (1988г.); «Сенная лихорадка. Повести, рассказы, очерки» (1988г.); «В гостях у матери» (1989г.) «Стреляный на «Свободе», или Последнее мирное лето» (1991 г.); «Ваши письма на «Свободу» (2000 г.) и др. Ведущий Радио «Свобода». Живет в Киеве.

28

Тимофеев Лев — журналист, писатель, литературовед. Основатель самиздатского журнала «Референдум». Член Московской хельсинкской группы, Московского Союза писателей, Российского ПЕН-клуба. Директор Центра по изучению нелегальной экономической деятельности Института экономики, управления и права РГГУ. Соредактор журнала «Экономическая теория преступлений и наказаний» (издается совместно с Институтом «Открытое общество»). Автор более 200 аналитических работ. Основные публикации: «Технология черного рынка, или Крестьянское искусство голодать», «Последняя надежда выжить» (1985 г.) «Черный рынок как политическая система» (1993г.), «Институциональная коррупция» (2000г.), «Теневая Россия» (2000 г.), «Наркобизнес: Начальная теория экономической отрасли» (2001 г.) и др. Художественные произведения: повесть «Я — особо опасный преступник» и пьеса «Москва, Моление о чаше» (в 1988 г. удостоены литературной премии им. Даля в Париже), роман «Негатив. Портрет художника в траурной рамке» (2006г.). Живет в Москве.

29

Федута Александр — кандидат филологических наук, журналист. Ранее: секретарь Союза молодежи Белоруссии, член предвыборного штаба Александра Лукашенко (1994 г.), обозреватель «Белорусской деловой газеты», корреспондент еженедельника «Московские новости». Автор книги «Лукашенко: политическая биография» (2005 г.). Живет в Минске.

30

Хащеватский Юрий — кинорежиссер-документалист, член Союза кинематографистов. Фильмография: «Хлеб Израиля» (1994 г.), «Русское счастье» (Golden Gate Award, Сан-Франциско, 1998 г.), «Обыкновенный президент» («Кинопремии мира» Берлинского международного кинофестиваля, 1997 г.), «Боги серпа и молота» (2000 г.), «Кавказские пленники» (Золотая награда международного фестиваля в Белграде, 2004 г.), «Плошча» (2007 г.) и др. Живет в Минске.

31

Цитович Борис — художник, краевед. Ранее: один из авторов проекта и главный художник музея «Дудутки» (период от идеи до открытия), член Союза художников Беларуси, Лауреат Премии Президента Республики Беларусь «За духовное возрождение». Живет в д. Забродье Вилейского р-на.

Content

Евгений Доминикович Будинас
Перловый суп

О книге

От автора

Часть 1. Сибирь

Острый

Салманов

ВПШ

Дисциплина

Застолье

Мандриченко

Светлые идеи

Сибирская школа

Сибирский размах

Демчук

Полет

Баржа

Свадьба

Яичница с понтами

Концерт в Салехарде

Изольда

День рождения

Охота на медведей

Труба

Город прошлого будущего

Мне б таких друзей

Часть 2. Я много и вкусно едал

Идеологические и ностальгические еды

Обрядовая еда

Фасолевый суп

Сибирские вкусы

Паэлья

Еще о еде

Часть 3. Перловый суп

Бедный Неня

Уроки навсегда

Быть самим собой

Видите ли

Да и нет

Женские профессии

Дикарь

Высший профессионализм

Другая собака

Мое отношение к технике

Конференция

Военное дело

Мельница

Бядуля

Краус

Секретарь

Чего-то не хватает?

Некая Маргарита

Она у меня свой парень

Или-или

Иметь или не иметь

Профессор

Рыгор Барадулин

Симон

Как в Питере

Эфрон

Что б два раза не ходить

Новинки

В Таджикистане

Два рекорда

Воры?

Об обучении

Отдых

Очередь

Пиздобол

Прихожу я утром в парикмахерскую

Сочетание невозможного

Столб, фонарь, две спички и карандаш

Следи за собой!

Подвесные столы

Приобретение времени

Радости жизни

Часть 4. Будильник

Виталия Лопатина (Будинайте)

Валерий Богданов

Эдуард Вериго

Николай Анитов

Вячеслав Никифоров

Лариса (Валентина) Будинас

Уладзімір Някляеў

Андрей Семеренко

Лев Тимофеев

Андрей Вознесенский

Григорий Зильберглейт

Даля Паслаускене, Йонас Паслаускас

Лена Будинайте

Сергей Ваганов

Марина Загорская

Юрий Калещук

Виктор Козью

Александр Федута

Геннадий Лисичкин

Уладзімір Арлоў

Анатолий Делендик

Михаил Володин

Александр Старикевич

Юрий Хащеватский

Елена Воронцова

Алесь Галькевич

Элеонора Езерская

Анатолий Стреляный

Борис Пастернак

Виктор Станкевич

Сергей Сергачев

Борис Цитович

Александр Осокин

Об авторах