Андрей Константинов

Агентство «Золотая пуля-3». Дело о вдове нефтяного магната

ДЕЛО О ЧАСАХ РЕЖИССЕРА

Часть первая

Рассказывает Андрей Обнорский

«Обнорский Андрей Викторович (псевдоним — Серегин), 39 лет. Директор и главный редактор Агентства журналистских расследований „Золотая пуля". По образованию — историк-арабист, военный переводчик. Службу в рядах ВС СССР проходил в Южном Йемене и Ливии. Имеет боевые награды. Демобилизовался в 1991 году в звании капитана. В декабре 2000-го присвоено очередное воинское звание — майор. Под предлогом поздравления в связи с присвоением звания мною была проведена разведбеседа с Обнорским А. В., в ходе которой выявлены его политвзгляды и возможность возврата на службу в ВС РФ. В целом, при лояльном отношении к власти и патриотическом — к стране, Обнорский высказал массу критических и негативных взглядов (см. прилагаемый отчет). По вопросу о продолжении военной карьеры дал понять, что эта тема не представляет для него никакого интереса…»

Дата. Подпись.

Из секретного досье

Заканчивался август. Город плыл в серой ретуши дыма. И духота стояла — караул. А в Агентстве у меня работали киношники. Тот еще дурдом! Вот летчики говорят: где кончается порядок, там начинается авиация. В сущности, правильно говорят. Я сам военной авиации не один год жизни отдал. Так что знаю… Но есть еще и высокое искусство — кинематограф! Вот уж где бардак, так бардак. Р-развеселый такой бардачина… Но винить некого — сам виноват. Худокормов сказал: «Мы, Андрей, поснимаем у тебя в Агентстве. Мы вам работать не помешаем. Мы тихонечко… бочком… бочком».

Я сдуру дал «добро». И — началось. Теперь вся киношная команда с утра до вечера носится по коридорам и кабинетам Агентства. Мои орлы-расследователи их постоянно «консультируют». Это означает, что врут безмерно, хвастаются и постоянно пьют с актерами кофе… И не только кофе.

…Только я открыл дверь в Агентство, как сразу услышал истошный женский крик…

В коридоре два негодяя насиловали Асю Барчик. В фильме она Светку Завгороднюю играет. Юбку Асе завернули аж на голову и остервенело срывали с нее трусы. Сцену наблюдали члены киногруппы… и вся мужская часть Агентства. И выражение на лицах моих расследователей было самое заинтересованное. Любят мужики искусство!

Ася кричала, Ян Геннадьевич Худокормов что-то негромко говорил оператору, господа инвестигейтеры тоже обменивались мнениями.

— Э-эх! — говорил Соболин Зудинцеву. — Не так. Все не так. Ну кто же так насилует?!

— А ты что, — спросил Зудинцев, — большой спец?

— А как же?

— Понятно… Кстати, маньяк, который в Купчине уже три изнасилования совершил, — Зудинцев внимательно посмотрел на Соболина, — по описаниям тоже такой длинноволосый.

— Тьфу ты, блин! — сказал Володя. — Я же это… в творческом, блин, плане.

— Снято! — сказал Худокормов. «Насильники» отпустили Асю, и она стала поправлять платье. Мои орлы сразу потеряли всякий интерес к съемке. И только Соболин подошел к Худокормову и стал убеждать его, что надо сделать еще пару дублей. И что он, Соболин, обязательно должен сняться в эпизоде… дублером.

Ян Геннадьевич Володю внимательно выслушал, покивал головой и ответил:

— Идея неплохая. Я вас, Владимир, возьму дублером… Аси.

Соболин изменился в лице и убежал.

* * *

Я приказал Оксане собрать весь состав Агентства. Когда через пять минут все собрались, я обратился к народу с пламенной речью:

— Друзья мои! Кино, конечно, остается для нас важнейшим из искусств… Но работать-то тоже надо. Поскольку мои увещевания до вас не доходят, остается единственный способ воздействия.

— Какой же? — спросила Горностаева.

— Я вынужден буду превратить вашу жизнь в ад!

— Можно подумать, — сказала Агеева, — что раньше был рай.

— Скоро, Марина Борисовна, вы именно так и будете думать: раньше был рай.

— С ума сойти!

В коридоре прозвучало несколько выстрелов. Ну веселуха…

* * *

В остальном день был похож на все прочие: вялотекущий цейтнот с массой мелких (и не очень) заморочек. Ничем не хуже и не лучше других.

В полдень объявился Родя Каширин — в хлам пьяный, с ящиком дорогущего коньяку и пачкой фотографий. На фотографиях были фабрика, яхта и вилла, которые завещала ему в бозе почившая аргентинская тетушка… Родя пытался спеть аргентинское танго. Он старался. Очень сильно старался, но все равно у него получалось что-то типа «…четвертый день пурга качается над Диксоном». Ох, горюшко! Не приведи Бог получить наследство. Ведь нормальный же мужик был. Ан нет — «счастье привалило». На коньяк я наложил арест, Родю уложил спать…

Вот такой был денек двадцать восьмого августа. Чумовой, но в целом безмятежный.

В девятом часу вечера мои сотруднички разбрелись кто куда, свернулись киношники… Мы с Худокормовым заскочили в кафешку на Невском, попили кофею и немного потолковали о том о сем. И тоже разъехались по домам. Пожелали друг другу удачи, сказали «до завтра» и разъехались.

Я и думать не думал, что увижу Яна Геннадьевича сегодня снова… Да еще где увижу и как увижу!

* * *

Телефон зазвонил, когда я припарковал свою «хонду» возле дома. Было темно, душно, в свете фар кружилась пара мотыльков… И — зазвонил телефон.

— Андрюха! — сказал голос Повзло из трубки. — Андрюха, только что напали на Худокормова. Ударили по голове… Он в бессознательном состоянии.

— …твою мать! Где? Кто? Как?

— В подъезде его дома. Ты можешь сейчас подъехать?

— Могу. — И я погнал на Васильевский. Город к вечеру уже опустел, дорога, на которую днем ушло бы не менее сорока минут, была свободна, и я долетел до улицы Кораблестроителей всего за четверть часа.

Возле подъезда стояли «скорая», милицейский УАЗ и «десятка» Повзло. Толпились возбужденные жильцы. В приоткрытую дверь «скорой» я увидел Яна Геннадьевича. Режиссер лежал на носилках. Бледный, с закрытыми глазами.

Над ним колдовал врач. Я подошел ближе, но дверь захлопнулась. Вспыхнула «мигалка», и «скорая» стремительно рванула с места… Всего час назад мы сидели в кафе. Худокормов был весел, беспечен, шутил.

Из подъезда вышел Коля, следом — двое мужчин. Они были в штатском, но все же в них сразу угадывались опера. Опера окинули неприязненным взглядом группку жильцов, активно обсуждающих происшедшее («Вот до чего дожили! Прямо в подъездах людей грабят!» — «Ох и не говорите, Марьванна, скоро из дому выходить будет страшно»), и направились к УАЗу.

Я подошел, и Коля представил меня. Большого энтузиазма мое появление у оперов не вызвало.

— Насколько серьезны травмы Худокормова? — спросил я.

— Врач сказал, что непосредственной угрозы для жизни нет, — ответил один из оперов, старший лейтенант Самохин.

— Но и ничего хорошего тоже нет, — добавил другой, капитан Петренко. — Третий случай за месяц.

— Четвертый, — поправил Самохин. Петренко матюгнулся и сплюнул.

— А что произошло-то? — спросил я.

— Что произошло? Что произошло… Обычное дело. Высмотрели прилично одетого человека, довели до подъезда и дали по голове. Бумажник, часы, телефон забрали… Наркоманы! Чтоб им передохнуть всем. Совсем задолбали, козлы.

— Час назад я пил с ним кофе, — зачем-то сказал я.

Повзло почесал затылок и спросил:

— Мужики, ответьте честно: шансы найти этих уродов есть?

Петренко хмыкнул, ничего не ответил и сел в УАЗ. А Самохин сказал:

— Коля… Ну ты, блин, даешь, Коля. Ну нормальное, блин, дело, да?

Потом махнул рукой и тоже сел в машину. УАЗ зачихал, затарахтел и покатился прочь… А мы с Колей поехали в больницу. Худокормов уже пришел в сознание. Поговорить с ним не удалось, но медики заверили, что все — слава Богу! — не так уж и страшно.

* * *

Наутро я снова поехал в больницу и там нос к носу встретился со съемочной группой. Конечно, они все были круто возмущены… И почему-то их агрессия выплеснулась на меня. Мне «припомнили» историю академика Глебова… и «мерседес» Жванецкого… и разбитое в прошлый Новый год лицо режиссера Германа… Обо всех этих прискорбных инцидентах говорили так, как будто это я угнал тачку Жванецкого и разбил Герману лицо.

Спокойным оставался только сам Худокормов. Выглядел он худо и чувствовал себя, хотя и старался это скрыть, тоже худо. Своим он сказал:

— Вы-то что возмущаетесь? Вам радоваться надо.

— Чему же радоваться, Ян Геннадьевич?

— Дня три-четыре я тут прокантуюсь. Так что всем вам нежданно-негаданно маленький отпуск подфартил.

Господа актеры дружно повозмущались «чудовищным цинизмом», как выразился oпeратор, своего шефа, засыпали его цветами, фруктами и наконец ушли. А я остался.

— Вот так, Андрей, — сказал Худокормов. — Потенциал искусства, конечно, может иногда ошеломлять, но железяка по голове ошеломляет еще круче… Теперь я знаю это точно.

— Это вы как режиссер говорите?

— Нет, как человек, которого «ошеломили», — усмехнулся Худокормов.

— Вы видели нападавшего, Ян?

— Какое к черту! Бац по голове — и все… затемнение.

— Худо.

— Да черт с ним. Не убили — и то слава Богу.

— С этим поспорить трудно, — согласился я. — Но очень плохо, что вы не видели разбойничка в лицо. Даже если его сумеют установить, так не удастся привязать к этому конкретному эпизоду.

— А ты считаешь, что можно его установить?

— Попробовать можно… Менты уже приходили к вам?

— Нет, не было никого.

Мысленно я матюгнулся, но вслух сказал:

— Что у вас забрали?

— Бумажник, часы и телефон… Часы жалко.

— Дорогие? — спросил я, пытаясь вспомнить, какие часы были у Худокормова.

— Да нет, обычные «Титони». Красная цена — триста баксов. Но мне их хороший человек подарил. С гравировочкой, на память.

«С гравировкой — это хорошо, — подумал я. — Гравировка привязывает часы покруче индивидуального номера».

— Денег много было? — спросил я.

— Тысячи полторы. Плюс карта… Плевать я на это хотел, а вот часы, Андрей, жалко. — Худокормов прикрыл глаза. — Ты, кстати, говорят, первый там оказался?

— Нет, первым был Коля Повзло. Чисто случайно. Он как раз в Василеостровском РУВД был по делу…

— Вот как? Так ты считаешь, что попробовать можно?

«Можно-то оно можно, но вот гарантировать что-либо…»

— Попробуем, Ян, — ответил я.

Первым делом я, конечно, поехал в Василеостровское РУВД. Я не особо надеялся получить там какой-то результат, но пройти мимо организации, которая по определению обязана заниматься расследованием, было бы неправильно. Я сел в джип и поехал. И — повезло, застал старшего оперуполномоченного капитана Петренко на месте. Вид у капитана был несколько помятый, он не выпускал изо рта резинку, однако перегарный выхлоп никуда не делся. Мне на выхлоп капитана Петренко было наплевать. Мне важно было другое: что конкретно есть у них по «делу Худокормова»?

Оказалось, как я и предполагал, что нет совсем ничего.

— Глухарек, — сказал Петренко. — Классический глухарек. Свидетелей нет, нападавшего режиссер не видел, следов никаких… Что вы хотите?

— Вы, Петр Василич, сказали, что нападавшего режиссер не видел. Вы уже допросили потерпевшего?

— Придет в сознание — допросим, — небрежно ответил Петренко.

— Он пришел в сознание еще вчера, — довольно язвительно сказал я.

Капитана Петренко мое заявление, кажется, несколько смутило. Он закашлялся, выплюнул в пепельницу комочек розовой резинки и сказал, глядя мимо меня:

— И что — видел ваш режиссер нападавшего?

— Нет, не видел.

— Ну вот видите, — обрадовался оперуполномоченный. — Я так и знал. У нас уже было два аналогичных нападения…

— Три, — поправил я.

— Три?… Да, действительно. Я из отпуска второй день, могу чего-то и не знать. У нас четыре нападения, и ни разу никто из потерпевших преступника не видел. А что вы хотите?

А чего, действительно, я хочу? Чего я здесь сижу и отрываю занятого человека от дела?… О, я хочу совсем немного: чтобы опер Петренко нормально делал свою работу. Чтобы люди могли спокойно ходить по улицам. Чтобы любой подонок с кастетом (молотком, ножом, обрезком трубы) знал, что опер Петренко не ест, не спит — работает. И обязательно найдет его, подонка, и защелкнет на нем наручники… Вот этого я хочу. По-моему, не так уж и много. Я мог бы сказать это капитану Петренко, но вместо этого я сказал:

— Помогите мне, капитан, пустячным делом.

— В чем проблема? — поинтересовался опер.

— Мне нужны сводки по городу за август.

— Зачем?

— Нужно… Это что — сильно секретный документ?

— Да, в общем-то, нет. Сделаем.

От капитана Петренко я ушел с толстой пачкой распечаток.

* * *

В Агентстве без киношников было непривычно тихо. Радоваться бы надо, да какая, к черту, радость? Передо мной стояло бледное лицо Худокормова с черными кругами под глазами. И его голос: «Не убили — и то слава Богу…»

Я позвал Зудинцева и растолковал ситуацию. Михалыч — мужик опытный и сыскарь толковый. Но даже он поморщился, когда я закончил свой рассказ:

— Дохлое дело, Андрей, — сказал он. — Глухарек.

— Ну почему же глухарек? А вдруг?

— Пустая трата времени, Андрей. Сам посуди: ни следов, ни свидетелей.

— А вещи, что отобрали у Худокормова? — возразил я.

— Э-э, ерунда. Вещи они уже давно скинули. Но даже если ты бы прихватил их с вещами в кармане — это еще не доказательство. Скажут: нашли. Или купили… И хрен ты чего когда докажешь. Если, конечно, сами не сознаются.

Я отлично понимал, что Зудинцев прав: правосудие у нас нынче такое, что даже если взять убийцу с оружием в руках возле трупа — это еще не гарантирует осуждение преступника. Адвокаты в пять минут научат, что и как нужно говорить: шел мимо, увидел труп, подошел. Вижу — лежит пистолет. Ну мне стало интересно, и я его поднял… И если не удастся уличить злодея экспертизами и косвенными, то, скорее всего, он будет отпущен с богом.

…Я понимал, что Зудинцев прав. Дело-то — глухарек. И, вероятно, я не смогу вычислить злодеев… А даже если смогу, то «доказов» на них не будет.

И, конечно, я бы не взялся за это дело… Если б был уверен, что за него взялся капитан Петренко.

* * *

Я сел отрабатывать сводки. Та еще, доложу вам, работенка… Оперативная сводка по городу — это ба-а-альшущая такая портянка, в которую входят все более-менее значительные преступные проявления, имевшие место в Санкт-Петербурге за сутки. Человеку неподготовленному читать ее просто-напросто вредно. Почитает и решит, что в городе жить невозможно: ежечасно и ежедневно в Питере убивают, грабят, воруют, угоняют автомобили, кидают, избивают и режут. При этом следует иметь в виду, что часть преступлений (десятая? пятая? половина?) в сводки не попадает. Потому что граждане не всегда спешат в милицию с заявлениями — «а-а, чего там? Все равно не найдут…» Надобно заметить, что есть в этом доля «сермяжной правды». Но не совсем и не всегда. И не только пофигизмом милиции объясняется качество ее, милиции, работы. Есть десятки объективных и субъективных причин, которые не дают ментам работать нормально…

Итак, я сел корпеть над сводками. Никакого особого «сыщицкого таланта» для этого не надо. Нужно сидеть с карандашом в руке и вычленять ограбления и разбои.

«…02.08. Около 23 часов в подъезде дома № 17 по Лесному проспекту двое неизвестных под угрозой предмета, похожего на пистолет, отобрали сумочку и золотые украшения у гр. Тихоновой Е. А. С места преступления скрылись…

…07.08. Приблизительно в 18.30 неизвестный мужчина с кавказскими чертами лица, угрожая ножом студенткам университета Мухиной Т. Е. и Шинель И. И., отобрал у них деньги, сотовые телефоны и кольцо с бриллиантом… Скрылся…

…08.08. На пр. Шаумяна, возле дома № 8, корп. 2, преступник, нанеся удар в лицо несовершеннолетнему Шварцу Игорю… отобрал у потерпевшего сотовый телефон, бумажник и бутылку пива „Балтика № 3"… По горячим следам преступник задержан…

…08.08. Приблизительно в 15 час. безработный Колесов СП., 1960 г.р. в подъезде дома № 26 по ул. Подводника Кузьмина совершил разбойное нападение на пенсионерку Лазареву О. П., нанес ей удар кулаком по голове и пытался скрыться, вырвав хозяйственную сумку с продуктами… Задержан нарядом УВО…

…08.08. Двое мужчин кавказской внешности около 22 час. во дворе дома № 100 по ул. Белы Куна нанесли удар куском водопроводной трубы по голове гр. Кузовкина А. С., вырвали из рук Кузовкина барсетку с крупной суммой денег… Скрылись…»

Не то, все не то. Меня совершенно не интересуют орлы, которые шастают по городу с ножами или с предметами, «похожими на пистолет»… Почерк не тот. Меня не интересуют те, кого задержали…

…А вот, пожалуй, тот почерк:

«…09.08. В 22.15 в подъезде дома № 41 по Наличной улице неустановленным лицом совершено разбойное нападение на преподавателя Гуманитарного университета гр. Мудюк К. С. Преступник нанес удар по голове гр. Мудюк сзади тяжелым предметом, похитил портфель с документами, сотовый телефон и бумажник, в котором находилось около 1000 рублей…»

Так, так, так… Очень даже может статься, что это «неустановленное лицо» и есть мой «клиент». А может быть, и нет. По городу нынче ходят толпы шакалов — по одиночке, парами, стаями. Как правило, это наркоманы. Как правило, наркотики уже наполовину сожрали их мозг и стали единственной целью в жизни. И за эту дрянь они готовы разменивать чужую жизнь…

Я изучал листы сводок, и передо мной разворачивалась картинка Большого Насилия.

* * *

В конечном итоге из семидесяти двух уличных разбоев и грабежей я вычленил шестнадцать. Все проходили по одной схеме: к жертве преступник (преступники?) подходил сзади. В подъезде или около подъезда. Вечером… Следовал один сильный удар по голове, затем у бесчувственной жертвы отбирали то, что можно отобрать: деньги, часы, телефон, иногда — носильные вещи… Вот, собственно, и все. Только в двух случаях потерпевшие видели «героев». Первый раз — на «Пионерской», там нападавший был один. Второй раз — на проспекте Большевиков, там орудовали двое молодых ребят. Но вот с описанием внешности было совсем худо: молодые, среднего роста, в джинсах и футболках… С такими приметами можно половину всех питерских молодых ребят подозревать.

Из шестнадцати эпизодов я вычленил четыре. Те, что имели место на Васильевском. Эти, скорее всего, «мои». Что, впрочем, тоже не факт.

Я разложил на столе схему Васильевскогс и поставил на ней четыре точки:

09.08 — Наличная, 41.

13.08 — проспект Кима, 7.

23.08 — Беринга, 16.

28.08 — Кораблестроителей, 23.

Ежели соединить все точки прямыми, то получается неправильный четырехугольник с центром приблизительно в районе метро «Приморская»… В принципе, это может означать все что угодно. Например, что разбойник живет неподалеку от «Приморской»… Или живет где-то в Купчине, на Гражданке, в Веселом Поселке… А на «Приморскую» ездит на дело. Возможно? Все возможно, все. Но интуиция подсказывает, что сучонок этот живет рядом с «Приморской». А я к своей интуиции прислушиваюсь… иногда. Кстати, наркоман, которого поджимает страх ломки, далеко не поедет. Потому что наркотик ему необходим сейчас, немедля, сию секунду. И этот страх подгоняет его так, что танком не остановишь. Не поедет он из Купчина на Васильевский…

Я попробовал проанализировать даты нападений, но ничего они мне не дали… А вот интервалы между разбоями кое о чем говорили: 9 августа преступник взял всего около тысячи рублей наличкой. Негусто, особенно если предположить, что их двое. Тем более что я понятия не имею об их потребностях. Рассказывали мне про одного цыгана, который в день потреблял до грамма (!!!) героина… Итак, денег девятого числа он взял мало. Телефон вообще толкнул за бесценок. Краденые телефоны стоят дешево… В результате, уже через четыре дня, тринадцатого, он вновь пошел на дело. И вот тут-то, невзирая на нехорошее число, ему подфартило — на проспекте Кима он взял у рекламного менеджера Тропининой почти пять тысяч рублей, навороченный телефон «Сименс» и ноутбук… Пожалуй, сходится — в следующий раз на дело он идет через десять дней! Похоже, это мой «герой».

Ну-ка, поглядим дальше… Так, двадцать третьего числа на улице Беринга он напал на гражданина Эстонии Тармо Пялли. Но у независимого прибалта взять оказалось особо нечего: кредитная карта, несколько крон, меньше тысячи рублей и дешевая «Нокиа»… Соответственно, всего через пять дней подонок напал на Яна Худокормова.

Точно! Все сходится. Неудачный разбой на Наличной — короткий интервал. Удачный на проспекте Кима — интервал десять дней. Потом снова неудача на улице Беринга и, соответственно, через пять суток нападение на Худокормова. Мой «герой», мой. И живет он где-то рядом с «Приморской». Там и надо его искать.

* * *

С утра в Агентство заскочил Саня Зверев. Я Сашке обрадовался — нас с ним многое связывает. Познакомились мы на зоне… Но об этом долго рассказывать…

Я Сашке обрадовался. Он ведь одно время в Агентстве у нас работал, но потом ушел на «вольные хлеба». Мы посидели, попили кофею, потолковали о том о сем. Я, между делом, рассказал Сане о ситуации с Худокормовым. И о своих выкладках по сводке.

— Толково, — одобрил Зверев. — Нарки — они, как правило, ребята без затей. И к делу ты подошел совершенно здраво. Теперь остался совсем пустяк: вычислить их.

— И как будем вычислять, Саша? Сашка закурил, закинул ногу на ногу и сказал:

— Тут, собственно, один путь — через барыг. Нарк, в силу своей зависимости, где живет, там и грабит. Там и награбленное сдает. Там же и наркоту берет. А барыги, торгующие кайфом, заодно и скупкой краденого занимаются… Надо идти к барыгам. Других вариантов, Андрюха, нет.

— Поможешь мне, Саша? — спросил я. Сашка покачал ногой, хмыкнул и сказал:

— Я ведь, Андрюха, в отпуск собрался… Но из уважения к Худокормову… А капитана Петренко я знаю — тот еще гусь. Ладно, мы из него хоть адреса барыг местных вытянем. Поехали.

* * *

Ничего мы из капитана не вытянули. Был капитан злой, как собака, и нас даже слушать не захотел.

— Опять вы? — сказал он мне. — Что вы ходите? Из-за вас работать, блин, невозможно…

На столе у оперуполномоченного лежала газетенка «желтой масти». На первой полосе чернел заголовок: «Снова нападение на режиссера. Милиция снова бессильна»… Ага, понятно. Журналисты во всем виноваты. Да и работать из-за нас невозможно.

Мы с Сашкой попробовали Петренко уговорить, но он и слушать нас не захотел… Ладно, зайдем с другого конца.

Мы полчаса поболтались у «Приморской», и Зверев сказал:

— О, наш клиент.

«Клиенту» было лет девятнадцать — худой, длинноволосый, в черной рубашке и черных же джинсах. Волосы свисали длинными сальными языками. Он колбасился около ларьков, пытался стрельнуть у прохожих рублишко. Некоторые давали… Мы с Сашкой переместились поближе к волосатому, закурили. Спустя минуту он подошел к нам:

— Извините великодушно. Не выручите финансово — рубль-другой? На хлеб не хватает.

— Прижала жизнь, брат? — поинтересовался Сашка доброжелательно и протянул десять рублей.

Нарк такой щедрости несказанно обрадовался, схватил купюру пальцами с обгрызенными ногтями.

— А заработать хочешь? — спросил я.

Он покосился опасливо. Потом подумал и сказал:

— Ежели по-голубому, то я в эти игры не играю. Вон у павильона Коля-Девочка пасется — могу познакомить.

Мы с Сашкой рассмеялись.

— Вообще-то, — сказал Зверев, — за такие пакостные мысли и намеки уважающие себя люди сразу бьют в фейс… — Нарк отшатнулся. — Но мы тебя бить не собираемся. Тебя как зовут?

— Костыль, — неуверенно сказал нарк.

— В святцах такого имени, конечно, нет, — произнес я. — Но если тебя так больше устраивает… пусть будет Костыль. Заработать двести рублей хочешь, Костыль?

— Ну… втыкает.

— А раз втыкает, то пойдем поговорим, господин Костыль.

* * *

Господин Костыль потребовал сто рублей аванса.

— Кумарит? — спросил Сашка.

— А вы не менты? — в ответ спросил Костыль.

— Друг мой, проснись… Будут менты с тобой ТАК разговаривать?

Этот аргумент на Костыля произвел впечатление. Все нарки со стажем имеют опыт общения с ментами. И пылают взаимной «любовью»… Костыль понял, что мы не менты. И сразу попросил стоху аванса: кумарит его и вмазать надо.

— Поехали, — сказал я. — Вмажешься.

Мы сели в «хонду» и поехали. Ехать пришлось недалеко, всего-то метров пятьсот… Так у нас появился первый адрес.

Костыль взял стоху и нырнул в подъезд дома-«корабля». Вышел спустя пять минут другим человеком. Сказать по правде, противно мне было — край. Невероятно противно. Хотелось взять этого совсем еще, по сути, мальчишку за шиворот, тряхнуть как следует и сказать: «Что ты делаешь? Что ты делаешь с собой, Костыль?»

…Но пять минут назад я сам дал ему денег на героин. И от этого мне было тошно… Сашка мое состояние понял. Он усмехнулся и сказал:

— Не бери в голову, Андрей. Он — по-любому — конченый.

— Да пошел ты, — огрызнулся я.

А «конченый» вышел из подъезда, прищурился на солнце и не спеша побрел к моей машине… Навстречу ему уже спешил другой искатель «счастья». Дверная пружина мерзко хрюкнула, впустила очередную жертву. А через пять минут она тоже станет «другим человеком».

Костыль сел на переднее сиденье, довольно посмотрел на меня сузившимися зрачками и сказал:

— Запоминай, папа: квартира семнадцать, зовут Рашид, а телку его — Вера. Но жадная, тварь, — беда!

— Не любишь ты их, Костыль.

— А за что их, барыг-то, любить? Суки все до одного. Кровососы. Ментам жопу лижут.

— Стучат ментам?

— Еще как. Ежели барыга не будет время от времени сдавать ментам кого-нибудь из нарков — ему жить спокойно не дадут. А ежели он раз в месяц сдал ментам наркомана — все в ажуре, торгуй дальше. Ментам хорошо, барыге хорошо… одним наркам беспонтово… Не забыл, что еще стоха с тебя?

— Не забыл, — процедил я. — Поехали дальше.

Всего за час Костыль показал нам шесть «точек», где торговали героином. Шесть «точек» на крошечной территории вокруг одной-единственной станции метро!.. А отраву продают не только с квартир. Ею торгуют на рынках, в подземных переходах, в общежитиях, в школах и институтах. Торгуют в «Крестах». А на дискотеках — обязательно.

И всем хорошо — и ментам, и барыгам.

И только наркоманам — БЕСПОНТОВО.

Костыль получил вторую стоху и ушел. Я долго смотрел ему вслед. Я думал: сегодня он стреляет рублики «на жетончик» около метро. Завтра вывернет карманы у пьяного. А послезавтра? Как будет он добывать деньги послезавтра?

* * *

Для дела я взял напрокат у одного авторитетного человека не очень новый, но навороченный «лендкрузер». Если кто-то из барыг попадется очень ушлый и задумает пробить номер, то он узнает, что «лендкрузер» действительно принадлежит авторитетному человеку.

На мизинец правой руки я надел оч-чень неслабый перстень с «почти настоящим» камнем, а Сашка нацепил на шею толстую золотую цепь плетения «бисмарк»… Вот в таком виде мы и поехали по адресам.

Мы поехали по адресам, где нас, конечно, никто не ждал. Не нужны мы там. Но тут уж — извините.

Сашка нажал кнопку звонка и не отпускал, пока за дверью не раздались шаги… Потом потемнел зрачок дверного глазка… Потом неуверенно-хамоватый голос спросил:

— Кто там?

Зверев хамовато произнес сакраментальную фразу:

— Конь в пальто… Открывай, разговор есть.

Если Сашка по сценарию был «бандюган», то я — напротив — изображал неуверенного в себе «интеллигента». Я кашлянул в кулак и попросил Сашку:

— Вы повежливее, Александр.

Сашка пожал плечами, ответил:

— Это вам надо, а не мне… Я вообще могу уйти.

— Нет, нет, ни в коем случае. Я один, знаете ли… останьтесь.

Мы разыгрывали спектакль, зная, что из-за двери нас внимательно разглядывают и слушают… Сашка несколько раз несильно ударил ногой по двери. Я поморщился, схватил его за локоть, как бы удерживая. И обратился к двери:

— Виктор! Вас ведь Виктор зовут… верно?

— Нет его дома, — ответила дверь. Было ясно: врет.

— А когда будет? — озабоченно спросил я. Сашка ухмыльнулся и сказал мне:

— Чего ты его слушаешь, ассистент? Лечит он тебя.

— Лечит?

— На базар разводит, — ответил Сашка. И — обращаясь к двери: — Слышь ты, мухомор, ты не лечи. У ассистента разговор к тебе есть… Тут все чисто, без кидков и без подстав. Тему одну перетереть надо.

И все равно нам не открыли. Такой поворот не был неожиданностью… Мы с Сашкой попрепирались перед дверью и ушли. Потом мы стояли возле «лендкрузера», изображали спор. Мы знали, что за нами осторожно наблюдают из окна. Пусть наблюдают… Потом я достал трубу и набрал номер. Я звонил в ту самую квартиру, барыге Виктору. После шестого звонка трубку сняли:

— Алло.

— Виктор, — сказал я, — меня зовут Светозар Юзефович, я ассистент режиссера Худокормова. Вы же кино смотрите?

— Ну.

— Значит, и режиссера Худокормова знаете?

— Ну?

— И, наверное, слышали, что на режиссера недавно напали?

— Не, не слышал.

— Как же так? — «искренне» изумился я. Трубка промолчала, а Сашка сплюнул и по-зековски присел на корточки. Очень, кстати, точный штрих… Кто понимает, тот сразу врубится: человек у хозяина побывал. Я продолжил: — Виктор, на Яна Геннадьевича Худокормова напали вчера. Ограбили. Сняли часы уникальные… отобрали видеокассеты с исходниками нового фильма. Беда! Копий-то нету. Я готов любые деньги заплатить за часы и особенно за кассеты… Если вы что-то знаете… если можете помочь…

— Ничего я не знаю, — процедила трубка.

— Можно я поднимусь к вам? — спросил я. — Я один поднимусь, без… э-э… своего сопровождающего.

— Ну… заходите.

Я чуть не заорал: есть контакт! Но не заорал, сдержался. И пошел к барыге. На «точку», где торгуют отравой.

Барыге было около тридцати лет, взгляд — быстрый, внимательный, руки — в наколках. Я уже знал, что три года назад его прихватывали за распространение наркотиков, но до суда дело так и не дошло… Наверное, откупился. И продолжает свой «бизнес».

Путаясь, сбиваясь, я снова прогнал свою версию: ассистент режиссера Худокормова. Беда. Караул. Ограбили. Нужна помощь.

— Понимаете ли, Виктор, — говорил я горячо и страстно, — дело не в деньгах и даже не в том, что Ян Геннадьевич не держит ни на кого зла. Но — часы! Часы сами по себе не дорогие, они дороги только как память. Ян Геннадьевич готов заплатить вдвое, чтобы только вернуть часы. Вы меня понимаете?

Барыга понимал. Он все понимал, что касается денег.

— А самое главное, — продолжил я, — кассеты! Кассеты с исходниками! Если мы их не вернем — все пропало… все пропало! Полтора месяца съемок! Вы меня понимаете?

Про исходники барыга ничего не понял, но четко ухватил, что эти загадочные исходники тоже стоят денег. И немалых… И, кажется, заинтересовался.

— А я причем? — спросил он.

Я немножко помялся и ответил:

— Видите ли, Виктор… Мы навели некоторые справки… Нам не нужно вмешательство милиции… Мы никому не желаем неприятностей… Нам просто нужно найти кассеты и часы. В общем, серьезные люди (я неопределенно кивнул на окно) подсказали, что вы, может быть, сумеете помочь.

— Не знаю… Не знаю ни про какие часы. И про кассеты… Но могу поспрашивать.

В моих глазах вспыхнули стосвечовые лампочки:

— Правда?

— Я ничего не обещаю. Потрещу тут с людьми. Может, кто чего и слыхал. Позвоните завтра-послезавтра.

— Я заплачу, — сказал я.

Эта мысль барыге понравилась, и я тут же всучил ему пятьсот рублей — аванс. Потом подробно описал часы Худокормова и несуществующие «бетакамовские» видеокассеты… «Сердечно» пожал руку, заверил в своем искреннем уважении и ушел. Я всей кожей ощущал, как в голове барыги крутится слово «лох»… Ну лох так лох.

* * *

Потом была другая «точка». Там заправляла некая баба Валя. Точно так, как на моей физиономии было написано «лох», у бабы Вали стояло клеймо патологической жадности. Баба Валя — она же Валия Маратовна Мецоева — была женщиной еще не старой, лет сорока с небольшим, имела две судимости и троих детей. Видно, ради деток своих и старалась. То, что при этом она убивает чужих детей, ее, очевидно, не смущало. Бабу Валю мы с Сашкой развели легко — жадность, жадность… Ах, какая это великая сила!

На третьей «точке» нас ждала неудача. В квартиру нас не пустили, и контакт установить не удалось. Ну что ж — насильно мил не будешь. Я, конечно, подсунул под дверь записку, но уже было ясно, что в этом адресе нам ничего не светит. Поехали дальше.

В четвертой «точке» барыга и сам оказался под кайфом. Несмотря на широко распространенное мнение, что наркодилеры сами никогда не употребляют наркотики, — по жизни довольно часто случается наоборот. Употребляют… Хозяин — Русаков Юрий Васильевич, двадцати трех лет, сам был под кайфом и легко впустил нас в квартиру. Бардак там царил невероятный, в углу на матрасе лежала голая девица в полном отрубе. С Юрием Васильевичем мы законтачили легко. Он только спросил, не менты ли мы? Мы ответили, что не менты, и контакт состоялся. Барыга-наркоман попытался продать нам героину. Мы отказались. Тогда он стал продавать нам свою гостью. Мы снова отказались и изложили ему версию про часы и кассеты. Невзирая на состояние, барыга очень быстро понял, что от него надо, и пообещал разузнать: есть тут пацаны реальные, приносят иногда часы, трубы… «А скоко за часы дадите?»

Я заверил, что если часы наши, не левые, то двести баксов он получит. А Сашка добавил, что в любом другом месте их больше чем за стошку не толкнуть.

* * *

В пятый адрес нас опять же не пустили. А шестой оказался пустышкой — квартира три дня назад сгорела. Соседи сказали, что это наверняка поджог, так как в квартире этой нехорошей торговали героином… Ну что ж, по крайней мере про этот адрес мы теперь точно знали, что он «закрыт». А в остальном результат казался не очень утешительным: из пяти точек отработаны только три. И далеко не факт, что мы получим здесь какой-то результат. Но других вариантов у нас не было, и теперь оставалось только ждать.

«Лендкрузер» мы вернули хозяину, посидели вечером в кафе и разошлись… Я долго не мог заснуть: вспоминал крысиное лицо Виктора… и жадно-глупое мурло бабы Вали… и наркоманскую морду Юрия Васильевича. Ни один из них, вероятно, не брал и не берет в руки оружия. Но все они убивают каждый день. Негромко, буднично и подло… И делают свой «бизнес» почти открыто. Ни для милиции, ни для соседей это, во всяком случае, не секрет. Но ежедневно десятки (сотни?) доз героина растекаются из их «точек» по округе. И если кто-то думает, что наркомания — далеко, что его это не касается, то он заблуждается. Наркотики пришли уже в каждый дом, в каждый двор. И сегодня каждый может стать их жертвой… Как стал жертвой Ян Худокормов.

* * *

Почему-то мне казалось, что если результат и будет получен, то он придет через Юрия Васильевича. Я ошибся — победила жадность! То бишь баба Валя. Баба Валя позвонила на следующий день и сказала, что, мол, знает человека, у которого есть часы Худокормова.

— Есть, — сказала она, — часики, есть. Но меньше чем за четыреста зеленых он не отдаст… Нет, не отдаст.

— А кассеты? — закричал я в трубку. — А кассеты-то?

— Вот насчет кассет не знаю…

— Я сейчас к вам приеду, Валентина.

И я поехал к бабе Вале. Было совершенно очевидно, что часы находятся не у какого-то мифического человека, а у самой бабы Вали. А попасть к ней часики могли только из рук того урода, что напал на Яна… Я помчался к бабе Вале. Это так говорится: помчался. На самом-то деле я добирался до нее почти час. Я материл пробки на Невском и на мосту Лейтенанта Шмидта. Я материл себя, гаишников, светофоры. Троллейбусы и пешеходов…

Баба Валя первым делом спросила про деньги. Я показал. Она внимательно осмотрела все купюры и сказала:

— Вот эта старая… не возьму.

Я заменил купюру. И только после этого один из бабы-Валиных отпрысков — толстенький, с хитрыми глазами, весь в мать — принес часы. На донышке была гравировка: «Яну на память от Б. К., февраль 1996 г.». Вот все и срослось.

* * *

Капитан Петренко сказал:

— Вы что, Обнорский? Вы что же делаете?

— Кажется, я делаю за вас вашу работу.

— Тьфу ты, блин! — Петренко хлопнул ладонью по столу. — Тьфу ты… Изъятие нужно было оформить с понятыми.

Ну нормально. Нормально, да? Я делаю за оперуполномоченного Петренко его работу, а он мне выговаривает.

— Капитан, — сказал я. — Ты не борзей, капитан. Я сейчас могу развернуться и уйти. И, кстати, рассказать на страницах «Явки с повинной» историю о том, как журналист раскрыл дело, которое целый капитан Петренко…

— Ну ладно, — перебил меня Петренко, — ладно… Ты тоже, знаешь, не это самое типа… Поехали к твоей бабе Вале.

И мы поехали к «моей» бабе Вале.

* * *

— Господи! — всплеснула баба Валя пухлыми ладошками. — Да разве ж я знала?

— Мецоева! — сказал Петренко. — Закрою на хер.

— А что я? Я, блядь, одна троих детей рощу. Мне их кормить-поить надо? Путин их кормить будет, да?

— Ты мне мозги не еби! Детей она, видишь ли, ростит… Наркотой, падла, торгуешь и краденое скупаешь.

— Да я… — хотела что-то сказать баба Валя, но капитан перебил:

— Закрою на хер. Дети в интернат пойдут.

Было видно, что баба Валя не сильно-то испугалась угрозы. Тертая бабенка, ушлая… и подлая.

— Короче, — сказал Петренко, — садись и пиши: от кого, когда, при каких обстоятельствах получила часы. Тогда оставлю в покое… до следующего раза.

Баба Валя покорно написала объяснение, что часы Худокормова «дватцатьвасьмого» августа ей принесли Скандал и Лешка Хитрый. О том, что часы краденые, она не знала… но часы ей понравились, и она купила их ко дню рождения Костика… за двести рублей…

— Вот ты тварь какая! — сказал Петренко. — Наркотой, блядь, расплачивалась! А пишешь: двести рублей…

— Да я…

— Не еби мозги! — сказал Петренко. — Пока дыши. Но учти: кислород я тебе, блядь, перекрою. Где живут Скандал и Хитрый?

* * *

Скандал, он же Селезнев Игорь Матвеевич, жил в соседнем доме. Мы туда и пошли. Позвонили участковому и пошли. Когда дошли до подъезда, участковый уже стоял возле, покуривал и кормил голубей, отщипывая кусочки от батона. Голуби бросались на булку, как камикадзе на штурм.

— Знаю обоих, — сказал участковый Фомин, когда Петренко объяснил ему суть дела. — Шпана… наркоманы. Но не думал, что они уже до разбоев доросли. Вот засранцы. Пошли, что ли?

— Пошли, — решительно сказал Петренко. Теперь, когда дело закрутилось, он стал не в меру активен. То ли азарт в нем проснулся, то ли слова мои про «Явку с повинной» подхлестывали…

Мы зашли в подъезд, поднялись на второй этаж. На площадке было шесть квартир. Двери пяти — добротные, стальные, обшитые вагонкой. «Наша» дверь выделялась убогостью, отсутствием глазка и надписью фломастером: «Скандал — козел!»… Ну все ясно.

Участковый нажал на кнопку звонка, но из-за двери не раздалось ни звука. Тогда он начал молотить по двери кулаком. Долго молотил… Наконец, дверь распахнулась. На пороге стояла нетрезвая тетка лет тридцати пяти в грязном халате, пялилась бессмысленно.

— Здорово, Селезнева, — сказал Фомин. — С утра квасишь?

— Чиво? Ты чиво?

— Болт через плечо. Сынок-то дома?

— Чиво?

Фомин отодвинул бабенку в сторону, и мы вошли в квартиру. В одной комнате никого не было, только диктор с экрана «Радуги» рассказывал о поиске «Ан-12» в Хабаровском крае… Зато в другой храпели на диване два молодых парня.

— Во, — сказал участковый, — и Хитрый здесь… на ловца и зверь.

* * *

При обыске у Скандала нашли наркотики и самодельную дубинку. У Хитрого дома не нашли ничего. Когда они прочухались, то нагло пошли в отказ: не знаем никакого режиссера. Мы чего? Мы ничего… А часы на улице нашли. Но у Петренко были на руках показания бабы Вали, и он уверенно сказал:

— Закроем. Куда они, блин, денутся?

И ребятишки приземлились в ИВС. Что ж, подумал я, на этом, пожалуй, можно поставить точку…

* * *

Я приехал в Агентство, поймал Зудинцева и сказал:

— Размотал я это дело-то, Михалыч.

— Ну, Андрей Викторович, — развел руки Зудинцев, — снимаю шляпу. Только вот не факт, что твои наркоты долго на киче пробудут. Плавали, знаем.

Я спорить с Зудинцевым не стал. Я только подумал: как миленькие сядут… Потом пришел пьяный Родя. Совсем мужик от своего наследства с ума съехал. Я ему так и сказал. А он мне:

— Я, Андрей, теперь другой жизнью живу. Полной, блин, и насыщенной… Но щеки не надуваю. Не такой я человек. Я, хоть и миллионер, но остаюсь простым и скромным. Вот хочешь, я для Агентства спонсором стану?

— Хочу, — ответил я.

— Я, блин, новейшими компьютерами Агентство обеспечу. Нормальный шаг, Андрей?

— Нормальный, Родя. Компьютеры нам нужны.

— Э-э, да что там компьютеры. Я для Агентства комплекс построю: бетон, сталь, стекло. Двенадцать… нет, двадцать этажей. Нормальный ход, Андрей?

— Замечательный, — говорю, — ход, Родя. Но двадцать, пожалуй, маловато… Двадцать пять не слабо?

— Запросто.

— И подземный гараж?

— Легко.

— Бассейн?

— Без проблем.

— А зимний сад?

— Как же без него! С пальмами и попугаями.

— Ну уж тогда и вертолетную площадку на крыше.

— И вертолет в придачу, — сказал миллионер, глубоко задумался, восхищенный дерзостью проекта, и — упал со стула. Да, не дай Бог получить наследство. Родя сунул кулак под щеку и засопел.

Ну что ты будешь делать? Я приказал миллионера-спонсора не будить, а сам поехал к Худокормову в больницу. Порадовать Яна Геннадьевича тем, что часы нашлись, да и преступники получат по заслугам.

Я совершенно искренне был уверен, что в деле поставлена точка, но…

ДЕЛО О ЗАБРОШЕННОЙ ДАЧЕ

Рассказывает Алексей Скрипка

«Скрипка Алексей Львович, 31 год, заместитель директора Агентства по административно-хозяйственной части. Убежден, что обладает врожденными талантами не только в области коммерции, но и в сфере журналистики. Требователен к соблюдению сотрудниками „Золотой пули" правил внутреннего распорядка. Семейное положение — холост. Сверхкоммуникабелен. Внеслужебные отношения с сотрудницей Агентства Горностаевой В. И. довольно запутанные…»

Из служебной характеристики

Высунув язык, я прилежно рисовал на листе ватмана угрожающий плакат: отвратительная скрюченная «беломорина» перечеркнута красным крестом наподобие знака «Остановка запрещена». Рядом стоят: румяный я, нарисованный очень любовно, и румяный же Спозаранник, выписанный… ну, скажем, реалистично. Они оба провозглашают: «Черт с вами, курите! Но не отравляйте жизнь пока еще здоровым людям!» Внизу приписано черным: «В соответствии с Указом президента курить на территории Агентства категорически запрещено!»

Отступив на шаг, я осмотрел свое произведение. Потом подошел и приписал к нижней надписи еще два восклицательных знака. Достали они меня, эти отравители атмосферы в Агентстве. И больше всех, между прочим, сам Обнорский, который упорно не желал расстаться с пагубной страстью и подписать многократно подпихиваемый мною приказ о материальной ответственности за курение в Агентстве. Потому что понимал, что больше всех платить придется ему.

Закончить свой труд я не успел, потому что в мой кабинет вошла Горностаева и, не успел я ее удержать, как она со стоном рухнула в кресло. Махнув рукой, я продолжил рисовать. А она немного последила за мной странным взглядом (у нее в последнее время все чаще какой-то странный взгляд) и сказала низким голосом (который тоже отчего-то стал низким только в последнее время):

— Леш, поговори с Обнорским.

— На тему?…

— На тему меня. — Она всхлипнула (что тоже стало в последнее время частым явлением). — Я больше не могу.

— Один мой знакомый очень боялся покупать жене белое и обтягивающее. И заставлял ее носить черное и просторное. Однажды они приехали в Запорожье и поймали машину, чтобы ехать к родственникам на Бабурку (это район такой). Жена села на заднее сиденье. А мой знакомый сел впереди. Когда они приехали и вышли, обнаружилось, что у жены сзади — огромная дыра на брюках. Оказывается, водитель долго возил на заднем сиденье протекший аккумулятор. Тогда-то мой знакомый понял — ни от чего в жизни нельзя застраховаться.

— Это ты к чему? — спросила она настороженно.

— Потом объясню. Так о чем я должен поговорить с Обнорским?

— Меня гноит Соболин.

— Это как? — спросил я и стал по-боксерски разминаться. — Кто смеет гноить мою женщину?

— Он поставил меня вне очереди, — серьезно и надрывно продолжала Горностаева. — Светкина очередь была заступать по психам…

Тут, пожалуй, самое время объяснить, что Соболин добился от Обнорского важного нововведения — все журналисты Агентства обязаны были отдежурить по неделе в должности «дежурного по ненормальным», которые все чаще одолевали «Золотую пулю» визитами, не говоря уже о письмах, факсах и телефонных звонках. Почетного права выслушивать весь этот бред лишены были лишь сам Обнорский, Агеева, да мы со Спозаранником. Но не из-за особой занятости вышеперечисленных. Просто опыт показал, что у нас четверых, как ни странно, совершенно не хватало такта и ума общаться с такими людьми. Скажем, Агеева, слушая человека (с кандидатской, между прочим, степенью), который рассказывал ей о новых способах тотальной слежки за ничего не подозревающими гражданами, — разоржалась так, что довела его до полного бешенства, и он расколотил всю посуду в кафе. Я собственноручно спустил с лестницы братка с поехавшей крышей — он утверждал, что барыга, которого он крышует, на самом деле — инопланетянин. Из кабинета Спозаранника двоих увезли с сердечным приступом после перекрестного допроса, им учиненного. Что же касается Обнорского, то ему довелось принять всего одного клиента. Доподлинно никому не известно, что же между ними произошло, но Ксюша утверждает, что это была миловидная особа, считавшая себя ходячим «банком спермы» для великих людей. Видимо, в ее «список великих» попал и Обнорский. Во всяком случае, в тот день из кабинета шефа донесся такой рев и грохот, что наша охрана на всякий случай вызвала милицию, которая и увела растрепанную «банкиршу», а исцарапанный и всклокоченный Обнорский заперся в кабинете и до позднего вечера играл в нарды с Повзло.

В последнее же время с психами успешно конкурировали киношники во главе с шумным Худокормовым, которые расположились в «Золотой пуле» всерьез и надолго, дабы запечатлеть на кинопленке наши бессмертные творения — сборники новелл «Все в АЖУРе». Мы думали, что киношники отпугнут психов, но все вышло наоборот — психов в Агентстве стало еще больше. Видимо, они нашли своих «братьев по крови».

Горностаева продолжала:

— За эту неделю я выслушала семерых контактеров с инопланетной цивилизацией, двоих подвергшихся сексуальному насилию со стороны Президента, пятерых беременных от губернатора, причем из них двое — мужчины…

— Вообще-то сейчас осень, время обострений, — сказал я с состраданием. — Скоро будет легче…

Валя тихо заплакала.

— Леша, я ведь приличный репортер…

— Я, между прочим, тоже. Но, понимаешь, Валя… Есть такая работа — Родину защищать! В смысле обеспечивать бесперебойную работу нашего коллектива. И, как говорит наш любимый шеф, строить Собор мы должны сообща! Каждый камушек важен!

— Леша, я серьезно, — сказала она и заплакала громче. Это, кстати, тоже стало часто повторяться в последнее время, и я подумал, что надо бы поговорить с моим знакомым психоаналитиком. Бывшим замполитом, кстати говоря…

— А если серьезно, — сказал я, осторожно выписывая последний восклицательный знак, — просеивай информацию, отделяй мух от котлет. Может, что-то и попадется.

— В разговоре с забеременевшим от губернатора ветеринаром? — усмехнулась Валентина. — Да ты хоть раз…

В кабинет заглянула Завгородняя, прервав горностаевский порыв.

— Не целуетесь? — констатировала она удивленно. — Лады… Валька, тебя Соболин кличет.

Горностаева вздохнула и встала. Немного помедлив, она бросила на меня жалобный взгляд и направилась к дверям, утирая слезы.

— Валя, ты очень любила эту юбку? — спросил я.

— Почему «любила»?

— Ты села на баночку с тушью. И у тебя сзади теперь очень симпатичное пятно.

Горностаева ахнула и, изогнувшись, принялась разглядывать огромную кляксу на светлой юбке. Глаза ее вновь наполнились слезами. Я не мог остаться безучастным, особенно когда отметил, что Валя вопреки обыкновению (тревожный, кстати, факт) не обвинила в случившемся меня.

Я прищурился и сказал:

— Погоди-ка… — подойдя к креслу, я достал из его глубин полураздавленную пластиковую баночку с тушью. — Осталось еще немного. Повернись!

Через несколько минут бежевая юбка Горностаевой сделала бы честь любому модельеру, вручную расписывающему ткани, — нежные леопардовые пятна покрыли округлости моей дамы так естественно, как будто были там с момента покупки.

— Я с тобой пойду, — заявил я в припадке благородства и галантно предложил ей локоть.

* * *

В приемной Соболин разговаривал о чем-то с седоватым худым мужчиной в берете. Когда мы зашли, он, не обратив на меня никакого внимания, обрадованно заорал:

— Ну наконец-то! Вот, Василий Палыч, та самая Валентина Ивановна, о которой я вам рассказывал. Она вас внимательно выслушает и примет все необходимые меры.

Василий Палыч принялся недоверчиво разглядывать Валю. В особенности (что мне очень не понравилось) ее ноги. Осмотр его не удовлетворил, и он тихо зашептал Соболину:

— А вы уверены, что она… э-э… компетентна?

Мерзавец Соболин зашептал ему в тон:

— Доктор физико-технических наук. Ведущий специалист спецотдела Администрации президента. У нас проходит педагогическую практику. — Он нагло подмигнул Валентине и громко сказал: — Валентина Ивановна, позвольте вам представить: Василий Палыч Коровин. Физик-самоучка.

— Очень приятно, — мрачно улыбнулась Горностаева. И кивнула на меня: — Мой ассистент. Присаживайтесь.

Соболин наконец заметил меня и собрался было запротестовать, но я показал ему кулак, и он исчез.

— Я думаю, что нам следует разговаривать не здесь, — таинственно процедил Коровин.

— Полная звукоизоляция, тройное кольцо охраны, — компетентно успокоил его я.

Горностаева посмотрела на меня с благодарностью.

Коровин вздохнул и начал рассказывать.

* * *

На все про все мне хватило пяти минут.

Каширин вешал на стенку очередной портрет какого-то оскаленного монстра, а Зудинцев сидел за столом, внимательно изучая распечатки мобильных телефонов, когда дверь распахнулась и в нее, пропустив вперед секретного физика, зашел я. За нами плелась Горностаева. Указав физику на диван, я подошел вплотную к Каширину и сказал ему несколько слов. Он кивнул и вышел, а я повернулся к Коровину.

— Вот, Василий Палыч, наш секретный отдел. Сейчас все и решим.

Зудинцев посмотрел на меня внимательно, встал, присел к Коровину и молча пожал ему руку. Я сунул Михалычу несколько листков бумаги, исчреканных вдоль и поперек какими-то схемами, — те, что сунул мне перед этим сам секретный физик.

— Вот, полюбуйтесь, Георгий Михайлович… Спасибо Василию Палычу, а то бы так и не заметили. И кто бы отвечал?

— Да уж… — неопределенно сказал опытный Зудинцев.

— Как легко понять из этих расчетов, — продолжал я, напирая на слово «легко», — Василий Палыч обнаружил критическую ошибку в электронных схемах наших ракет «земля-воздух». Да, Василий Палыч?

— Да, — скромно подтвердил Коровин. — Они не долетят.

— Докуда? — осторожно поинтересовался Михалыч.

— Ни докуда не долетят, — сокрушенно посетовал Василий Палыч.

— Нужно что-то срочно предпринимать, — пискнула Горностаева.

Зудинцев решительно встал и пошел к телефону. Набрав несколько цифр, он сказал в трубку металлическим голосом:

— Алло, пост номер один? Говорит Беркут. Немедленно отмените все пуски в квадрате ноль-пятнадцать!.. Не знаю. Как хотите! Это приказ. И немедленно соберите научный совет. Сейчас к вам подъедут.

Пока он разговаривал, Василий Палыч, побледнев от гордости, встал и расправил плечи.

— Спасибо вам, — с чувством сказал Зудинцев, повесив трубку, — товарищ… э-э…

— Коровин.

— …Товарищ Коровин. Вы согласитесь побеседовать с нашими научными специалистами?

— Ну разумеется… — горячо закивал физик. — Понимаете, плата наведения боеголовки в наших ракетах…

— Тс-с! Не здесь! — перебил его Михалыч.

— Да-да… Я понимаю.

Дверь открылась, и Каширин пропустил вперед двух санитаров и врача.

— Здравствуйте, товарищи! — высокомерно поприветствовал их Василий Палыч и сухо пожал санитарам руки. — Поедемте, время не ждет. Георгий Михайлович, вы с нами?

— Нет-нет, — с сожалением отказался Зудинцев. — Не могу оставить пост.

Василий Палыч прищелкнул каблуками, и процессия вышла за двери.

А мы пошли в кафе. Когда мы утерли слезы и привели себя в порядок, я повернулся к Горностаевой. Ей отчего-то совсем не было смешно.

— Видишь, как просто? — спросил я у нее. Но она не успела ответить — влетел Соболин.

— Везет тебе, Валюха, — хихикнул он. — Еще клиент подтянулся. Допивай, он тебя в отделе ждет.

Валя бросила на него такой яростный взгляд, что он примиряюще улыбнулся:

— Да ладно, сегодня же пятница! Это последний. Обещаю. На следующей неделе по психам дежурю я. Татьяна Петровна, кофейку…

Я кашлянул и, похлопав Горностаеву по руке, заявил:

— Соболин, будь друг, уступи его мне?

Соболин поглядел на меня, потом на Горностаеву и кивнул. Я поинтересовался:

— А что за клиент?

Вот такой дед! Пчеловод!

* * *

Валя сидела за столом, подперев подбородок. Я расположился на диванчике, а «пчеловод» — дедушка, похожий на крестьянина с картины «Ходоки» — сидел посреди комнаты на краешке стула и робко излагал.

— Мы вашу «Явку с повинной» всегда читаем, Люська моя специально за ней на станцию ездит на велосипеде. А зимой — пешком.

— Люська — это жена ваша? — спросила Валя.

— Дочка. Я вдовец.

— Так что произошло у вас? — спросил я нетерпеливо.

— Да не произошло пока… — покачал головой дед. — Боюсь, что произойдет. Мы в Васкелово живем. Была дача. А как Верочка умерла, мы туда и вовсе перебрались. Люся у меня — инвалид второй группы, не работает, Пенсии у нас маленькие. А за городом легче прожить, понимаете? Огород посадили, кроликов завели, ну перебиваемся как-то…

Дед замолк и почесал лысину.

— Понимаю, — сказал я, начиная напрягаться. — И что же?

— Рядом с нами участок был заброшенный — на озере прямо, на отшибе. Там наши знакомые жили, старики совсем. Умерли в позапрошлом году, и стоял дом пустой… А недавно там кто-то появился. Странные какие-то люди…

— Купили участок?

— Да нет, в садоводстве никто про них не знает. Участковому сказал — он обещал прийти, но, говорит, никак застать не может.

— И что же такого странного в этих людях?

Дед так тянул время и долго шамкал, что мне нестерпимо захотелось уже сейчас, не дожидаясь конца этой захватывающей истории, спустить его с лестницы.

— Так вот ведь я и говорю. Во-первых, окна как стояли заколоченными, так и стоят. По дому опять же всегда какая-то работа есть, но никто не стучит, не пилит — тишина мертвая стоит. А по ночам ящики какие-то таскают, брезентом накрытые. И, главное… все время кто-то дежурит — вроде как охраняют. Но если кто приходит — не отзываются.

— Может, они там картошку хранят? — спросила Горностаева.

— Так ведь, может быть… — послушно кивнул он. — Да только позавчера загавкал мой Ганька в три часа ночи. Я и встал — все равно больше не засну. Смотрю в окно — к тому участку машина подъехала… Оделся, пошел посмотреть. Спрятался за елкой — они ящики таскать стали.

— И что? — совсем уж нетерпеливо спросил я.

— Гранаты в таких ящиках возят, вот что! — неожиданно рявкнул дед. — В других, поменьше, — запалы, отдельно. А в этих — гранаты. РГД-5! Вообще-то я на Ржевском полигоне до пенсии служил.

— Угу, — сказал я, обрадовавшись тому, что пчеловод наконец-то дошел до сути. — Гранаты, значит… И что, дочка ваша тоже их видела?

— Нет, я ей не говорю. У нее сердце больное, чего волновать-то зазря?

Я уже открыл рот, но Горностаева предусмотрительно меня перебила:

— Получается, кроме вас, их никто не видел?

— Не знаю… — вздохнул дед.

* * *

— Слава Богу, — сказала Валя, когда пчеловод покинул Агентство.

— Почему? — спросил я. — Славный, по-моему, дедуля, да и тема вполне перспективная…

— Скрипка, ты что, чокнулся? — стала грубить Горностаева. — Какая еще «перспективная»? Ты что, не понимаешь, что это полный бред — гранаты, запалы?… Ты же сам говорил: осень, пора обострений!

— А еще я говорил, что нужно «отделять мух от котлет», как выражается наш президент! — обиделся я. — И, по моему мнению, здесь есть за что зацепиться нормальному инвестигейтору! Вот и Соболин тебе подтвердит… — добавил я, увидев, что в кабинет входит Соболин.

Вовка изобразил крайнюю занятость и тут же попытался выскользнуть в коридор, но я железной рукой взял его за шиворот и быстренько, в трех предложениях, посвятил в суть дела. Соболин помотал головой и вгляделся в висящую на стене карту Ленинградской области.

— Вот что значит «с кем поведешься»… — сказал он, почесав свою волосатую башку. — Да ну, Леха, чепуха это все. Васкелово — это ж тебе не Малые Говнюшки какие-нибудь! Место густонаселенное, все на виду… Ты что, не знаешь эту старую вохру? Да они на кого хочешь стучать готовы. На самом деле, кто-то возит стройматериалы, а что ночью, так халтурят, вот и все.

— В камуфляже? — спросил издевательски я.

Соболин ласково улыбнулся.

— Слушай, я у тещи на даче тоже в камуфляже хожу, и тесть в камуфляже, и сама теща. Удобно ведь.

Горностаева улыбнулась ему в ответ и засобиралась домой, но я не сдавался:

— Думаешь, этот дедуля приперся в город только для того, чтобы настучать на соседей?

— Ну он же не в ГУВД приехал, а к нам. Значит, прославиться хочет… Топайте домой, я сегодня остаюсь — Обнорский просил подправить сценарий по моей новелле. Приятного уик-энда.

Он легкомысленно щелкнул пальцем по карте и сел за компьютер. Валентина сгребла со стола в сумочку пару килограммов всяких женских мелочей и пошла к выходу. Я пожал плечами — ленивцы. Одно слово, ленивцы.

* * *

Пройти через коридор было не трудней, чем преодолеть полосу препятствий какого-нибудь элитного спецподразделения.

На полу валялись кабеля и шланги, все подоконники были усыпаны окурками, во все стороны шлялись какие-то люди и орали так, будто на свете не существовало телефонов, а им всем непременно нужно было связаться с другим городом. Так в наших помещениях снималось кино, про нас же, любимых.

Все вопросы о том, каким образом киношники создадут мой неоднозначный образ, сами собой отпали, как только меня познакомили с исполнителем этой роли. Стас Красневич произвел на меня столь неизгладимое впечатление, что я чаще стал поглядывать в зеркало, пытаясь обнаружить в себе те неисчислимые достоинства, которые он старательно изображал на съемочной площадке. И, кстати, я был чуть ли не единственным сотрудником «Золотой пули», который при виде «своего» персонажа не пускал ядовитую слюну и не исходил бешенством.

Мы прошли сквозь полосу препятствий с наименьшими потерями: Валя чуть не сломала каблук, а я опрокинул какой-то фонарь на столик гримера — только и всего. Благополучно выскользнув из Агентства, мы сели в мою машину.

Горностаева напряженно молчала. Нужно было разрядить обстановку.

— Был у меня один приятель, — начал я бодро, — учился на киноактера. И однажды ему досталась роль глухонемого. Он поставил перед собой задачу идеально подготовиться к съемкам и решил не разговаривать неделю. Мало того, он еще и ничего не слышал — поскольку вставлял в уши специальные затычки. Он уже начал находить особую прелесть в состоянии глухонемого, как вдруг выяснилось, что его жена полюбила другого мужчину и бросает его с дочкой, престарелой тещей и собакой породы бобтейл. Но выяснилось это лишь после того, как он вновь обрел способность слышать и говорить. И как ты думаешь, что он сказал первым делом?

Горностаева посмотрела на меня грустно и спросила:

— Что ты сказал?

Я понял, что нужно принимать более эффективные меры.

— Валя, тебе нужно взяться за это дело.

Валя, отвернувшись, смотрела в окно.

— Склад оружия в Васкелово? У всех на глазах? Чушь это, Леша, прав Соболин.

— А я считаю, что, просеяв информацию, можно выйти на что-то…

— Да не тот это случай, Скрипка, не тот. Вон у моего знакомого на даче вообще полтанка стоит. Участок такой в Синявино получил. И что теперь?

— Ладно, — мирно согласился я.

— Что «ладно»?! — совершенно нелогично взвилась Горностаева. — Сами хотите, чтобы у людей глаза горели, про Соборы всякие болтаете…

— Сейчас зажжем тебе глаза, — весело заявил я. — Поехали в «Пассаж» юбку покупать!

— Гад, — коротко сказала моя любимая. Я засмеялся и повернул на Садовую.

* * *

Я стоял у примерочной с целой охапкой юбок. Когда с шумом раздвинулись занавески, мне стало видно Горностаеву в такой позе, что я поморщился и снова их задернул. Сунув в примерочную следующую юбку, я не удержался:

— Валь, а давай завтра на природу съездим? Суббота же!

— Давай, — сдавленно отозвалась Горностаева. Чего-то там у нее, видно, не застегивалось. — Агеева в Павловск приглашала…

Она вновь показалась в щели между занавесок, теперь уже в каком-то монашеском обличье. Я помотал головой.

— С Агеевой не поеду. Вот эту, — я подал ей очередную юбку.

— Ой, эта хорошо, — донеслось из-за занавесок через пару минут кряхтения и сдержанной ругани, — только блузки у меня к ней нет… Девушка, а подберите, пожалуйста, какую-нибудь белую блузочку, попрозрачнее…

Продавщица, стоявшая рядом, кивнула и отошла. А я, наоборот, зашел.

Такая — в одной легкой юбке и прикрывающая руками полную грудь — она нравилась мне гораздо больше. Совладать с собой мне помогло деликатное покашливание продавщицы. Пришлось выйти.

— Как насчет Васкелово? — спросил я. Горностаева высунулась из примерочной и посмотрела на меня как на идиота. Мне ничего не оставалось, как округлить глаза и разудало заявить:

— Покупаем! Только ничего не снимай!

* * *

Сидя в электричке, я разговаривал сам с собой. Эта привычка появилась у меня после истории с женщиной-вамп Ингой Дроздовской, из-за которой я чуть не приобрел раннюю седину и едва не потерял Горностаеву…

— Куда я еду? На этот простой вопрос довольно просто ответить — в Васкелово. А зачем? Вопрос некорректный, скорее, «в результате чего?» Ну и «чего»? Очередной ссоры с Валентиной Ивановной Горностаевой. На почве?… На почве отсутствия взаимопонимания и уважения друг к другу.

— Сам-то понял, чего сказал?

— Да не очень…

— Билет есть? — Этот вопрос донесся откуда-то извне, и я не сразу на него среагировал.

Показав контролеру билет, я вновь погрузился в себя, избрав другую форму внутреннего общения, — больно уж странно смотрела на меня сидящая напротив девушка с корзиной. Из корзины время от времени показывалась пушистая голова огромного кота. Кот посматривал на меня странным немигающим взглядом, и я мысленно стал обращаться к нему.

«В сущности, дело было так, дорогой котик! Мы приехали ко мне с твердым, как мне казалось, намерением незамедлительно заняться любовью. Зря зеваете, уважаемый, этим мы еще недавно занимались с очень большим удовольствием, но… Что-то изменилось в последнее время, не зря я волновался. В самый ответственный момент Горностаевой приперло поговорить со мной о чем-то важном. Понимаешь, наши дамы частенько норовят завести беседу в самое неподходящее время… Короче говоря, мне пришлось встать, принести „попить", отреагировать на „что-то покурить захотелось" и покивать на „прости, я что-то не в форме".

Не обязательно так нагло потягиваться, лохматое ты чудище, когда разговор идет о самом сокровенном…

Сперва она разрыдалась. Потом снова завела волынку про несостоявшуюся журналистскую карьеру и издевательства начальства. Затем изящно перешла на мою „толстокожесть" и отсутствие элементарной чуткости. Ну а дальше мы поругались.

Да, конечно, не следовало мне снова приводить в пример это злосчастное Васкелово, но ведь она первая заговорила об отсутствии настоящего дела!

И не надо жмуриться, глупый ты кот, — тут ведь дело принципа! Как говорит наш любимый Обнорский: „Расследований нет там, где нет расследователей!" А это значит, что нельзя отбрасывать информацию, какой бы глупой она ни показалась сначала. На это Горностаева сказала, что раз так, я должен был отправиться в Министерство обороны с безумным физиком Коровиным. А я позволил себе несколько грубое сравнение жопы с пальцем, заявив, что она их путает. Видимо, то, что мы лежали в постели, придало этой фразе некоторую двусмысленность — и Горностаеву понесло. Следуя извечной женской логике, она припомнила мне все: Ингу, жену профессора Бессонова, гримершу съемочной группы Лялечку и в довершение всего приплела туда же Завгороднюю, к которой я, видит Бог… Конечно, нахальное ты животное, я был не прав, напомнив про Гарри Два Ствола, но это же была чистая самооборона!

„Катись в свое Васкелово!" — сказала она и снова зарыдала. Вот я и качусь… А на хрена? Сам не знаю».

Кот смотрел на меня с издевкой, было видно, что он со мной не очень-то солидарен.

«Станция Васкелово!» — сказал репродуктор.

Я встал и застегнул куртку.

— Умный у вас кот, — дружелюбно сказал я девушке с корзиной.

— Это кошка, — возразила она.

— А, ну тогда все ясно, — озадачил я ее окончательно и вышел из вагона.

* * *

Сверившись с адресом деда, записанным на бумажке, я заглянул во двор.

— Эй! Хозяева дома?

Залаяла собака. Из сарая, стоящего рядом с домом, вышла полная женщина, тяжело опираясь на палку.

— Вам кого?

— Вы Людмила? — догадался я.

— Да. А вы ко мне?

— Я вообще-то к Алексею Ивановичу. Он дома?

— Нет. — Она отворила калитку и сделала приглашающий жест. — Папа в Сосново поехал, к сестре. Вечером вернется… А у вас что-то срочное?

— Да нет, просто мимо проходил, дай, думаю, зайду.

— Так заходите, чаю попьем. — Она вновь махнула свободной рукой.

— Нет, спасибо, — отказался я. У дома надрывался лохматый кобель, а может, и сука. «Собаки мне только не хватало», — подумал я, и вслух сказал: — Я пойду. А как к озеру пройти, не подскажете? Говорят, там очень красиво.

— Красиво, правда. А вот до поворота пройдете и налево — там сами увидите.

— Спасибо!

Я пошел по заросшей дорожке, совершенно не понимая, зачем я это делаю. За поворотом показалось озеро — такое красивое и печальное, что я тут же решил вернуться домой и помириться с Валей. Вот только посмотрю на этот дурацкий дом и поеду… Лучше бы я поехал сразу.

* * *

Я шел вдоль забора, тянувшегося до самого берега. Заметив кривую раздвоенную рябину, я забрался на нее и заглянул во двор.

На небольшом участке стоял заброшенный темный домик, ставни заколочены, тропинка к крыльцу притоптана, справа от дома небольшой сарайчик, дверь которого забита крест-накрест. Я посмотрел на крышу — труба не дымилась. Дом выглядел абсолютно нежилым.

Все было так, как и описывал старик. Я спустился и пошел вдоль забора. На калитке висел новенький замок и сверкали крепкие недавно смазанные петли. В этом не было ничего странного, тем более преступного, и я еще раз подумал, что сейчас развернусь и уеду домой. Но тут, как на грех, мне на глаза попался крепкий чурбан, валявшийся под кустами. Я подкатил его к калитке и встал на него, взявшись руками за доски. Заглянув во двор, я заорал что есть мочи:

— Есть кто-нибудь?

Тишина. Я огляделся по сторонам, встал ногой на замок и перебрался через калитку. Еще раз оглянувшись, спрыгнул. Фиг его знает, зачем.

Подойдя к дому, я громко постучал в дверь.

— Есть тут кто живой? Ау!

Снова никто не отозвался, и я несколько раз подергал дверь. Она была закрыта. Я спустился с крыльца и попытался заглянуть в наглухо забитые окна — ничего. Я направился к сарайчику, с трудом пробираясь по заброшенным грядкам. Подойдя, я посмотрел в щелку. Из забитого окошечка под потолком в сарайчик пробивалось немного света — были видны лопаты, грабли, мешки с песком. Короче, ничего необычного.

Можно было ехать домой. Я выпрямился, и в этот момент началась гроза. Мне не повезло — молния угодила прямо в меня, да так, что из глаз посыпались искры, и я даже не успел удивиться самому факту этого природного явления в столь позднее время года. Короче говоря, я просто отключился. А может быть, и умер — какая разница…

* * *

Башка болела так, что, казалось, разорвется на части. Открыть глаза было очень трудно, на них кто-то приклеил по килограммовой гирьке. А когда я их все-таки открыл, то выяснилось, что прямо передо мной стоит человек в камуфляже, черной, надвинутой на глаза, шапочке и темных очках. Лица его не было видно из-за очков, поднятого воротника ватника и не желающего нормально работать зрения.

— Что вам тут надо? Кто вы? — почти вежливо спросил он. Звуки его голоса бухали по моим барабанным перепонкам, как фанфары военного оркестра.

— А… Я… — Мой мозг потихоньку идентифицировал этого мужика с «молнией» и искрами из глаз. Жаль, что это была не гроза. — Я из риэлтерской фирмы «Фазенда»… Кажется, этот участок продается… Мне соседи сказали…

— Документы есть?

Я попытался пошевелиться, но у меня ничего не получилось — эта очкастая сволочь успела меня связать. «А то ты не проверил!» — подумал я и на всякий случай замямлил:

— У меня нет… Я дома оставил. У меня тут дача недалеко, на Широкой улице… А вы кто — хозяин?

— Риэлтеры через забор не лезут… — мудро заметил очкарик и, словно прочитав в моих глазах упрек насчет проверки документов, полез в мой карман. — Сейчас разберемся…

В его руках появились мой мобильный телефон и портмоне. Открыв его, он достал удостоверение и присвистнул:

— Риэлтер, значит… Из Агентства журналистских расследований? — Он смачно сплюнул на пол. — Твою же душу мать…

Я прикрыл глаза, пока он смотрел на меня, играя желваками.

— Что дальше? — обратился он то ли ко мне, то ли к себе.

— Был у меня знакомый, — сказал я невинно, — промышлял по молодости скромным разбоем. Ходил вечерами на плохо освещенную платформу станции «Пискаревка» и вырывал из рук зазевавшихся дачниц хозяйственные сумки. Все было хорошо, и он даже ни разу не попался, но однажды в такой вот выхваченной сумке он нашел запечатанную папку с грифом «Совершенно секретно». «Что дальше?!» — спросил он таким же тоном, как и вы, любезный… — Мужик посмотрел на меня с изумлением. — Кстати, в КГБ, куда он отнес свою страшную находку, рассчитывая на серьезное поощрение, его сильно побили, а потом сказали, что это — все шифры Северного флота. Долго он искал впоследствии ту злосчастную «дачницу», но это уже совсем другая история… Вам солнце глаза слепит, что вы в очках?

Мужик мотнул головой и, сорвав с себя шапку, быстро затолкал ее мне в рот. Потом вылетел из комнаты, крепко заперев дверь и прихватив мой мобильник. Я решил осмотреться. В доме было темно, сквозь заколоченные ставни пробивались узкие полоски света. Остатки обоев, полуразваленная печка, под которой сиротливо краснел спиралью доисторический рефлектор, да сломанный стул — вот и вся обстановка, не считая пружинной солдатской койки, к которой я был привязан. Причем привязан так себе — руки стянуты нешироким ремнем и прикручены к хлипкой спинке, ноги связаны моим же шарфом, один конец которого примотан к сетке.

Послышались какие-то звуки, будто кто-то звенит ключами или бряцает кандалами. А потом под полом что-то бухнуло, и оттуда донесся загробный голос:

— Иваныч? Заводи свой драндулет и срочно сюда!.. Случилось! Сладились мы, вот что случилось!.. Как же, блядь, он выключается?…

Я был очень горд, что мой старенький «Сименс» работает даже в подполе, а в том, что незнакомец воспользовался именно им, я не сомневался — последняя его фраза могла относиться только к моему непокорному телефону.

Однако пора было прощаться с этим гостеприимным домом, и я стал принимать меры. Обернувшись, я увидел металлические шарики на спинке кровати. На одном из штырьков шарика не было — торчал только штырек с резьбой.

Я выгнулся, насколько возможно, стараясь зацепить кляп за этот штырек. После нескольких неудачных попыток шапка наконец зацепилась, и я смог отдышаться, а также прошептать несколько приличествующих случаю слов. После пяти-шести рывков мне удалось отодрать шарф, связывающий мои ноги, от сетки. Теперь нужно было дотянуться до рефлектора.

Сам себе напоминая Бонивура, я сполз с кровати, сильно рискуя вывихнуть плечо, но другого выхода у меня не было. Мужик пока что глухо бряцал в подвале чем-то металлическим, но я прекрасно понимал, что он вот-вот вернется.

Наконец мне удалось задеть рефлектор носком ботинка и немного подвинуть его к себе. Шарфик был уже и так безнадежно испорчен, поэтому, прислоняя его к раскаленной спирали, я думал только о джинсах. Шарф меня не подвел и быстро стал тлеть — через несколько мгновений я освободил ноги.

С грацией беременной каракатицы (которую я, кстати, никогда не видел, но почему-то ярко себе представлял) я взгромоздился обратно на кровать. В прихожей что-то грохнуло. Отчаянно спеша, я совершил какой-то невероятный кульбит, кувырнувшись вперед и пропустив ноги между связанных рук. Труднее всего проходила задница, но дверь уже открывалась, и я прибавил темп. Пытаясь отдышаться, я стал грызть ремень, связывающий руки, но дверь уже открылась, и мужик удивленно протянул:

— Прям Давид Копперфильд какой-то! Ну сейчас мы тебя покрепче прикрутим…

Он вытянул руки вперед, видимо, опасаясь, что я двину его свободной ногой, но я неожиданно обнаружил, что, благодаря моим усилиям, спинка кровати совершенно расшаталась, и в моих связанных руках, откуда ни возьмись, появился выскочивший из нее прут.

Нужно ли говорить, что я вложил в этот удар всю силу, на которую был способен. Он пришелся прямо по очкам, которые разлетелись на кусочки с таким хрустом, что я даже немного пожалел нос, на котором они сидели.

Мужик рухнул на пол, обливаясь кровью, а я помчался к дверям, разыскивая по дороге что-нибудь, обо что можно было бы разрезать ремень.

Выскочив в предбанник, я тут же наткнулся на топор, который после недолгой борьбы согласился укрепиться между моими дрожащими коленями лезвием кверху. Через пару минут руки оказались на свободе. И первое, что они сделали, это торопливо забили крест-накрест свою несостоявшуюся темницу с пленником внутри.

Вогнав по самую шляпку последний здоровенный гвоздь, больше напоминающий сваю, я вспомнил, что вместе с мужиком замуровал и мобильник. Я был сильно разочарован своими умственными способностями, но сил на его извлечение у меня уже не было.

Я бросился к входной двери и попытался ее распахнуть, но тут меня ждало еще одно разочарование. Она была заперта, причем с моей стороны не было замка — просто замочная скважина и никакого ключа… Пришлось вернуться за топором.

Но только я как следует размахнулся — за дверью послышались голоса.

— Может, там уже засада, а, Иваныч? — услышал я молодой срывающийся голос.

Я замер, а невидимый Иваныч рявкнул:

— Тихо ты! Старый, у тебя ключи? Нужно было убираться. Но куда?

Снаружи зазвенели ключи, и я попятился назад. Слава Богу, Старый не помнил, какой именно ключ подходит к этому замку. Поэтому у меня было несколько лишних секунд на исчезновение. Продолжая пятиться, я лихорадочно осматривал все щели, куда можно было бы запихнуться. Но все имеющиеся в наличии были для этого непригодны. Вдруг моя нога запнулась обо что-то, и я, невольно вскрикнув, повалился на пол, как куль с дерьмом. Перед моим носом оказалась щеколда на крышке подпола. Снаружи все затихло, и третий голос осторожно сказал:

— Вроде ноет кто-то…

— Открывай! Быстро! — скомандовал Иваныч.

Совершенно не соображая, что делаю, я откинул крышку подвала, швырнул туда топор и скользнул следом, больно ударившись обо что-то большое и остроугольное.

* * *

Задержав дыхание, я прижался к какой-то стенке — на ощупь казалось, что она сложена из деревянных или фанерных панелей. Мне приходилось сдерживаться, чтобы не застонать, — нога болела страшно, и штанина, насколько я мог убедиться, основательно намокла от крови.

Дрожа от напряжения, я отыскал на земляном полу топор и попытался нащупать какую-нибудь скобу на внутренней стороне крышки, чтобы запереть ее изнутри. Но ничего такого мне не попалось, и я просто сжал топор покрепче и прислушался.

Наверху топтались несколько человек. Пару раз они наступали на крышку, не пытаясь ее поднять, но я понимал, что рано или поздно они ее все-таки поднимут. И что тогда будет…

Шаги удалились куда-то влево, и голоса принялись негромко переговариваться. Я осторожно провел ладонью по стенке и обнаружил, что по высоте она заканчивается чуть ниже моего роста. Нагнувшись и пошарив руками по сторонам, я определил, что стою в узком проходе между штабелями каких-то ящиков. Вспомнив рассказ пчеловода, я понял, что это те самые ящики с оружием. Такое соседство подействовало на меня угнетающе. Зато обрадовало другое — на крышке одного из ящиков я нащупал что-то продолговатое и шершавое. Какая удача — это был фонарик! Есть Бог на свете!

Включив фонарик, я мгновенно оценил обстановочку — этот подпол был полноценным филиалом главного оружейного склада ЛенВО, на котором мне как-то приходилось бывать. Обширная, метров на тридцать квадратных, площадь была битком забита ящиками с гранатами, запалами, автоматами Калашникова и запчастями к ним. Между ящиками были оставлены узкие проходы, что меня несколько обнадежило, — здесь можно было держать оборону и с одним топором. Даже если у них было огнестрельное оружие, вряд ли они рискнули бы его применить, учитывая начинку подвала. Подумав об этом, я поостерегся осматривать подробно весь арсенал, поскольку был не очень-то опытен в отношении оружия.

Сориентировавшись, я понял, в каком месте подпола находился Очкарик, когда звонил по моему мобильному, и осторожно двинулся в сторону приглушенных голосов, зная на практике, какова акустика в этом домишке.

Тем временем наверху все затихло. Я уже успел испугаться, что меня открыли, но тут послышался тихий стон. Доносился он, естественно, из забитой мной комнатки. Шаги загрохали в ту сторону, и после паузы раздался сухой треск. Видимо, кто-то из новоприбывших засадил ногой по забитой двери. Определив на слух, куда она распахнулась после этого удара, я снова назвал себя полным мудаком, поскольку понял, что десять минут назад забивал снаружи дверь, которая открывается вовнутрь…

— Лысый?! Ты чего?… — заревел уже знакомый мне голос Иваныча.

* * *

В голове у меня так шумело от напряжения, что я слышал отнюдь не все, о чем разговаривали эти засранцы. Обливаясь потом, я как можно тише вскрывал ящики, понимая, что их содержимое — мой, возможно, единственный шанс. А наверху с пристрастием допрашивали успевшего прийти в себя Очкарика, которого они называли Лысым.

— Где же эта сука теперь? — недоумевал Иваныч.

— В ментовку бежит, как пить дать… — хрипел Лысый.

— А где тут ментовка-то?

— На станции есть менты, — вступил в разговор Старый.

— Что-то мы никого по дороге от станции не видели… — засомневался третий голос.

— Да они бы давно уже здесь были, — возразил Иваныч, и я понял, что он у них за старшего. — Ты не бил его, случаем?

— Не успел особенно. Сейчас — убил бы, падлу.

— Убил бы… — передразнил Иваныч. — Убийца хуев! Как же ты ключи-то ему просрал?

— Что, он у меня и ключи спер, паскуда?! — простонал Лысый. Я похолодел. — Не, ключи на месте…

— А кто ж тогда двери-то запер? А?… — хохотнул третий и осекся.

«А вот это уже конец», — подумал я и услышал, как наверху кто-то вскочил.

— Старый, на чердак, быстро! — стал командовать Иваныч. — Васька, чулан проверь! Найдете — бейте сразу! Но без мокрухи, поняли?

Шаги загрохотали по всему дому.

— Вот дурак… — сказал Лысый.

— Ты-то умный, — оборвал его Иваныч. — Чего с товаром будем делать?

— Вывозить надо срочно.

— На чем, блядь, вывозить? Мы тут и за десять ходок все не вывезем!

— Главное, волыны вывезти и гранаты. Остальное — как получится.

— Как полу-у-чится… Твою мать!

Тут «поисковая группа» вернулась в комнату, и я утроил усилия. Мне кое-что удалось отыскать, и теперь я лихорадочно соображал, что же мне с этим делать — времени у меня оставалось минуты две по самым оптимистичным расчетам…

— Нет нигде, — спокойно сказал Старый.

— Что же он, сквозь землю?… — взвился Иваныч и замолк. — Ну, бля-а-а…

Я прямо-таки увидел, как он выскочил из комнаты и, остановившись перед крышкой подпола, присел на корточки. За ним прибежали остальные, и даже, судя по кряхтению и стонам, притащился Лысый.

— Ты что, мудила, замок открывал? — близко-близко прошипел Иваныч, обращаясь, видимо, к Лысому.

— Хотел волын взять, припугнуть гандона… — заныл Лысый. — А он там греметь стал, ну я пошел проверять и…

— Кино… — хихикнул Иваныч и постучал в крышку подпола. — Эй, красавец!

Таиться дальше было ни к чему, и я сказал как можно спокойнее:

— Открывать не советую, я растяжку поставил…

— Молодец! — похвалил Иваныч. — Кто ж тебя научил?… Ты что там, ящики какие-нибудь открывал?

Я промолчал, и правильно, поскольку вопрос, оказывается, адресовался Лысому.

— Всю последнюю партию… — прогнусавил тот. — Сам же сказал — пересчитать…

Иваныч тихо выматерился и снова обратился ко мне:

— Не темно тебе там, сынок, не холодно?

— Нет, спасибо, твой дебил мне тут фонарь оставил! Так что я и запалы нашел, и патроны, и рожки!.. Не извольте беспокоиться!

Руки затекли, но я должен был это сделать. Укрепив фонарь между ящиками, я тупо смотрел на автомат Калашникова с коротким прикладом, который положил перед собой на ящик с патронами. Рядом лежали затвор и заряженный магазин. Но я ни хрена не помнил, что куда вставляется.

«Ну давай, Леха, вспоминай военрука, двоечник хренов!» — я ругал себя последними словами, но толку от этого было немного. А Иваныч уже собирался поднять крышку… «Газоотводная… Так… Затвор… Рычажок… Пружина…» Пальцы дрожали, пот заливал мне глаза. Чтобы потянуть время, я безостановочно тарахтел:

— Один мой знакомый служил в Чечне. И там его научили ставить растяжки. Так после возвращения он всю квартиру оборудовал этими растяжками, говорил, что надежней любой сигнализации. Правда, вместо гранат он использовал другие устройства — то водой обольет, то краской заляпает… Первой, кстати, подорвалась теща. И все быстро пришлось свернуть.

— Не верится мне что-то, сынок, насчет растяжек… — подтвердил мои худшие ожидания Иваныч. — Да и оружие надо сначала к бою приготовить, а?

И тут у меня получилось! Я неожиданно ловко справился с газоотводной трубкой, влепил куда надо затвор и прищелкнул крышку.

— Так попробуй, чего там? — гостеприимно предложил я, воткнув рожок.

— Попробую, пожалуй… — добродушно сказал Иваныч.

Я передернул затвор, почти физически почувствовав, как патрон ушел в патронник.

— Будешь пролетать над Питером, не обосрись! — посоветовал я, сняв автомат с предохранителя и поставив его на автоматическую стрельбу (уроки нашего военрука вдруг всплыли в голове с предельной четкостью). — Город культуры все-таки!

— Слышь, Иваныч, он же бешеный, — зашептал Лысый. — Хрен его знает, чему их там в «расследованиях» этих учат?

— А, блефует, сука, — уверенно возразил Иваныч. — Умирать-то никому не хочется. Эх, етит твою мать…

Услышав, что он пытается поднять крышку, я что есть силы нажал на курок. В крышке появилась дыра, и я на секунду увидел очумелое лицо Иваныча — худое, бородатое и до смешного испуганное. Он рухнул на пол, и я почувствовал себя каким-то Рэмбо и сдуру шмальнул еще разок в образовавшуюся дыру.

— Ты что, гнида, делаешь?!! — завизжал Лысый. — Там гранат штук триста, мы ж на воздух взлетим!

— Я и говорю — будете лететь, не срите, где попало!

— Эй, слышь? Чего ты хочешь? — торопливо заговорил Иваныч, по-прежнему уткнувшись мордой в пол.

Я сидел на земле с автоматом в трясущихся руках и тяжело дышал.

— Вызывайте УБОП! — заорал я и вспомнил рассказы Обнорского, замуровавшегося как-то в подвале у одной сволочи, — к нему тогда привели подставного мента. — Они мне сунут три удостоверения, и я их впущу. А сами можете валить!

— Срываться надо, пусть пыхтит там, захлопнутый… — заговорил откуда-то издалека осторожный Старый, и по его говору стало понятно, что он блатной. — От этого погреба уже тайгой пахнуло.

— А ты за товар жопой своей расплачиваться будешь, придурок? — шумно отползая, прокряхтел Иваныч.

— Язык не бережешь, — спокойно ответил Старый, полностью оправдывая мои предположения. — Хлопотно жить будешь. А на это я не подписывался. И работу свою сделал. Так что гони долю, я теряюсь!

— Вали! — зло крикнул Иваныч. — Бабки получишь завтра, как договаривались. Вали отсюда!!!

— Мальчики, не ссорьтесь! — томным пидорским голосом пропел я. — И звоните в УБОП наконец. Я уже соскучился.

Наверху сплюнули, и раздался голос Старого: «Васек, теряемся!» Хлопнула дверь. Я облегченно вздохнул — только блатных мне не хватало!

— Сынок, послушай, — после паузы заговорил Иваныч. — Там, где ты засел, — товар. Лимона на два баксов… Хочешь в долю?

— Хочу в УБОП! Там такие мальчики…

— Ах ты, сука!!! — заорал он, и его тень вновь показалась в проломе.

Не долго думая, я вновь полоснул очередью по доскам.

Наверху стало тихо, потом послышался громкий шорох — Лысый с Иванычем по-пластунски поползли в кухню. Усмехнувшись, я направился за ними, прямо под прогибающимися досками. Честно говоря, я едва удерживался от желания выпустить еще пару очередей…

* * *

Лысый надсадно кашлял, привалившись к стене.

— Эти-то, блатные, ушли… — просипел он. — А мы тут вроде как заложники у террориста. Нужен этот, как его… по телику еще… специалист по переговорному процессу…

Он хрипло засмеялся. Иваныч переспросил:

— Кто-кто?

— А… — оживился Лысый. — Ну приезжает такой с мегафоном и давай террористов разводить. Мол, ваши требования выполняются, деньги везем, то-се… Родственников привозят, чтоб те их, значит, уговаривали.

— Родственников?… — помолчав, протянул Иваныч. — Как там его зовут? Алексей…

Я сплюнул, вспомнив об удостоверении и мобильнике. А Иваныч, судя по шуму, вновь пополз на карачках. Остановившись на безопасном расстоянии от подпола, он ласково заговорил:

— Леш! Слышь, Леша!

— Чего надо? — отозвался я. — Телефончик УБОПа подсказать?

— Давай обсудим альтернативный вариант! — продолжат «переговорщик». — Ты сейчас на нервах весь. В запале. А у тебя небось мама есть или невеста?

— А при чем здесь невеста? — спросил я, «заглатывая наживку».

— Значит, свадьба скоро, так? — рассудительно заговорил Иваныч. — Деньги нужны… А у нас сто тысяч баксов для тебя отложены! Решили мы так! Может, это… Обсудишь с невестой ситуацию? Пусть подъедет, поговорим, а?

— Ага, чтобы вы ее в заложники взяли? — недоверчиво протянул я. — Хрен вам!

— Да пойми ты, глупый, — жарко заговорил Иваныч, — нам заложники не нужны, нам вообще проблемы не нужны! Нам товар нужен! У нас тоже дети дома, нам заработать надо! Давай невесте позвоним, а? Она у тебя кто?

— Воспитательница… — сказал я, вспомнив горностаевскую племянницу.

— Ну видишь! — обрадовался доморощенный психолог. — Небось нищая, как церковная мышь… Да и ты небось от ста кусков не отказался бы, а?

— Почему это нищая? — обиделся я. — У нее даже мобильник есть!.. Я ей на день рождения подарил, «бэушный»! — Я молил Бога, чтобы эти козлы мне поверили. — Ладно, дайте мой телефон!

— Э-э, нет, — сказал Иваныч и, судя по звуку, сел поудобнее. Расслабился… — Чтоб ты милицию вызвал? Ты номер скажи, а я с ней сам поговорю…

— А где гарантия, что она милицию не вызовет? — спросил я.

— Ну это уж мои заботы! — ответствовал Иваныч и мирно хихикнул.

— Ладно, — решился я. — Набирай… — и продиктовал номер горностаевской трубки. — Только при мне давай звони, чтоб я слышал!

— Ладно! — добродушно откликнулся Иваныч, и наверху запиликали кнопки.

Теперь мне оставалось только уповать на Валюшкину сообразительность.

— Алло? Валентина Ивановна? — закричал Иваныч, и я замер. — Это вас из медпункта беспокоят… Поселка Васкелово!.. Да! Да, насчет Алексея Львовича! Он тут случайно ногу сломал… попросил вас подъехать. Что? А сам он сейчас на перевязке, болевой шок, знаете ли… Да… Подъедете? Ага, адрес диктую…

Я привалился к ящику и закрыл глаза. Впервые за весь день мне стало по-настоящему страшно. Валя-Валя, во что я тебя вписал? Дал бы телефон Шаха или Обнорского на худой конец… Но было поздно. Объегорил меня Иваныч, и что теперь будет — одному Богу известно…

Иваныч кашлянул.

— Слышь, Леша, подъедет твоя раскрасавица. — Он был явно доволен собой. — Думаю, договоримся. Может, выйдешь, чайку попьем?

«Скрутят они Горностаеву, — подумал я. — Потому что Леша Скрипка оказался полным мудаком».

— Черта с два! — зло крикнул я. — Сначала деньги, потом и чайку можно!

— Ну как знаешь, — спокойно согласился Иваныч, предвкушая свой триумф. — Мы с ней так договорились: до станции сама доберется, а там позвонит. Я ее встречу.

— Слышал, — вяло сказал я. Хоть бы стрельнул пару раз, пока они болтали — все бы лучше было…

— Может, свалим, пока не поздно? — зашептал Лысый.

Иваныч не обратил на него внимания.

— А когда свадьба-то, Леша?

Я не ответил. Мне было тошно…

Часа через два, когда наконец зазвонил телефон, я был уже на пределе. Сидя с автоматом в руках, я мысленно заклинал Валю не ездить ни в какое Васкелово, обидеться на меня смертельно и не ездить.

* * *

Иваныч стоял на крыльце, жадно затягиваясь «беломориной» и поглядывая на часы. Зазвонил телефон, и он неуклюже нажал на «прием».

— Але?

— Але, это фельдшер? — спросила Горностаева.

— Да-да!

— Что-то почти ничего не слышно… Але!

— Але, я вас слышу, вы где? — орал псевдофельдшер.

— Там помехи какие-то… — злилась Горностаева. — Выйдите на открытое пространство! Але, але!

Иваныч сделал несколько шагов по тропинке:

— Але!

— Вот сейчас чуть получше… опять пропали… Але!

— Але, слышно? — Иваныч сделал еще несколько шагов.

— Да еще отойдите, — просила Валя. — Там помехи какие-то… Аге!

Иваныч подошел к калитке и завопил что есть силы:

— Але! Так лучше? Вы где?…

— Да, теперь хорошо!.. — сказала Горностаева и отключилась.

В ту же секунду с калитки на Иваныча обрушился боец СОБРа. А с забора ссыпались еще десятка полтора и побежали к дому.

* * *

Ничего этого я не видел. Да и слышал только отчасти. А узнал подробности уже потом, когда, обняв Валю, стоял у злополучного рефлектора. Только теперь я почувствовал, как страшно я замерз. Сквозь открытую дверь в комнату было видно, как офицер общался с Лысым и Иванычем. Рожи у них были те еще — они так и не пришли в себя после штурма. Иваныч, кстати, выглядел гораздо хуже Лысого. Видимо, бойцы отнеслись к нему не слишком нежно. Перешучиваясь и матерясь, они выносили из подпола ящики с оружием, а широкоплечий майор, с которым меня как-то знакомила Завгородняя, добродушно рассказывал:

— Тут, короче, такая фигня… Мы этих козлов давно пасли, только они в последнее время почуяли что-то и дислокацию сменили. Прежняя база у них в Орехово была.

Майор подмигнул мне и понизил голос:

— Знаешь, откуда они железо таскали? Из Вологды! Там склады огромные, а этот Иваныч — прапор, недавно уволился. Но связи-то остались. Тут оружия, — он по-детски наморщил лоб, — миллиона на полтора баксов…

— На два, — поправил его я.

— Ну на два, — согласился он. — И представляешь, месяц, как мы их потеряли, — и тут Светка звонит! Помоги, говорит, подружке, у нее, мол, проблема! Каково?

И он громко расхохотался.

— Леш, мы скоро поедем домой? — устало спросила Валя.

— А ты не хочешь, как «приличный репортер», дождаться информации? — удивился я. — Ты же небось собираешься дать эксклюзивный материал в ленту новостей?

Но Горностаева посмотрела на меня странным взглядом (таким, который появился у нее в последнее время) и серьезно сказала:

— Не-а. Я на этой неделе дежурю по психам. А по ленте дежурит Соболин. Ему уже позвонили.

— Тогда поехали, — сказал я.

Всю дорогу до Питера я проспал как ребенок.

* * *

Сдерживая хохот, я смотрел на Мишку Модестова в камуфляжной форме. Со злобным выражением лица он тщательно прицеливался. По лицу его катились крупные капли пота, пока он прищуривал то один, то другой глаз. Наконец, закрыв оба, он стрельнул и выматерился.

Слева на него скептически поглядывала супруга — Нонка Железняк (тоже в камуфляже) — и качала головой. Потом, приникнув к прицелу и лихо дунув на мешающую прядку, она тоже выстрелила. Ее мишень упала.

Еще левее стрелял Кононов — после каждого выстрела он удивленно смотрел на не шелохнувшуюся мишень и озабоченно осматривал автомат.

Еще левей Каширин методично сажал одну пулю за другой — губы его шевелились:

— За Родину!.. За Обнорского!.. За двадцать восемь панфиловцев! За Зою Космодемьянскую… За янтарную комнату!..

Рядом с ним лежал Соболин — он жевал резинку и явно играл кого-то вроде Лимонадного Джо. Пытаясь стрелять небрежно, он попадал через раз. К тому же ему очень мешала раскинувшаяся в изящной позе Завгородняя, которая нежно внимала указаниям молодого старлея, показывающего ей, как нужно правильно целиться.

И, наконец, рядом со мной лежал Спозаранник. То и дело поправляя очки, он все делал по правилам, аккуратно сбивал все мишени и после каждого выстрела снисходительно смотрел на коллег.

К сожалению, Глеб Егорыч не замечал, что я внимательно слежу за его движениями и стреляю синхронно с ним, причем по его же целям. Инструктор, стоявший за моей спиной, усмехался в усы, но, повинуясь красноречивым жестам мстительной Агеевой, молчал.

Вся эта «войнушка» была плодом моих титанических усилий. Две недели я убеждал Обнорского, что журналистам необходима боевая подготовка. Но он, так и не сумевший простить мне «васкеловской кампании», только орал и брызгал слюной. Потом, когда я его все-таки уломал и с невероятным трудом договорился о стрельбах на Ржевском полигоне, возмутились все остальные. Но и их удалось успокоить административными методами. И вот теперь все получали удовольствие. Кроме, пожалуй, Горностаевой. С ней в последнее время творилось невесть что.

То и дело вздрагивая от канонады, она мучилась за стоявшим неподалеку столом, разбирая автомат. Над ней, совершенно озверевший, нависал Обнорский. Рядом, посмеиваясь, стоял Зудинцев.

— Аи!.. — кричала моя «невеста», пытаясь вытащить застрявший палец. — Что за черт! Мне его не вытащи-ить!

— Горностаева, ну что же ты такая тупая?! — горячился шеф. — Это же в пятом классе на НВП делают!

— А я болела! — хныкала Валентина.

— Показываю последний раз! — вырывал у нее из рук автомат Обнорский. — Рожок!.. Газоотводная!.. Защелка!.. Крышка!.. Пружина!.. Затвор!.. Теперь обратно!..

Горностаева ревела, обхватив голову руками:

— Я никогда этому не научусь! Лучше пристрелите меня, Андрей Викторович!

Я подошел к ним и мужественно сказал:

— Не троньте девушку, шеф. Не женское это дело…

— Да?! — издевательски воскликнул Обнорский. — А всяких мудаков из подвалов вынимать — женское?

Ответить мне было нечего. Выручил Модестов, который подошел к Обнорскому и практически уперся стволом ему в живот.

— Андрей, у меня что-то с прицелом, кажется… — сказал он невинно.

— Охренел?! — завопил Обнорский, отскочив в сторону и резко нагибая вниз Мишкин автомат. — Кому сказано — ствол должен смотреть в землю?!

Зудинцев утер слезы. А мы с Валей пошли к автобусу.

— Леш, — сказала она. — Я ухожу из Агентства.

— Да ну? — не слишком удивился я. — А куда?

— Не знаю, — призналась Горностаева.

— Может, замуж за меня пойдешь? — пошутил я. — А что, я прокормлю…

Она снова посмотрела на меня очень странно. Так, как смотрела все последнее время. И мне ничего не оставалось, как крепко ее поцеловать. С линии огня донеслись аплодисменты. А она снова заплакала.

* * *

Ночью, глядя на ее неуловимо изменившееся в последнее время лицо, я дал себе слово разобраться с этим. В смысле, с тем, что происходит с ней в последнее время. Не чужой же человек, в конце концов…

Я тихонько погладил Горностаеву по щеке, а она, не просыпаясь, прижалась ко мне и пробормотала:

— Пойду…

— Куда, — шепотом спросил я. — Куда ты пойдешь, дурочка?

— Замуж… Замуж за тебя пойду, — сказала она и, уткнувшись носом в мое плечо, сладко засопела.

ДЕЛО О СМЕРТИ НА ПРЕЗЕНТАЦИИ

Рассказывает Валентина Горностаева

«Горностаева Валентина Ивановна, 30 лет, сотрудница архивно-аналитического отдела „Золотой пули". Квалифицированный журналист, но обладает неуживчивым характером. Эмоционально неуравновешенна, склонна к непредсказуемым поступкам. Язвительна, но в глубине души романтична. Периодически возникают слухи о нетрадиционной сексуальной ориентации Горностаевой, однако при том она уже давно поддерживает внеслужебные отношения с замдиректора Агентства Алексеем Скрипкой…»

Из служебной характеристики

Этот день не задался с самого утра. Сначала убежал кофе, потом закатила скандал пятилетняя племянница, которую сегодня именно мне предстояло отвести в детский сад.

— Не хочу эти колготки, — вопила Машка, — они противные и к юбке не подходят.

— Живо одевайся, — железным голосом говорила я. — Мала еще выкаблучиваться.

Но Манюня не желала считаться с моими доводами, она размазывала слезы и причитала:

— Не люблю тебя, хочу, чтобы мамочка-красавица вела меня в садик.

Но Машкина мамочка — а моя сестра — благополучно убежала под предлогом того, что «опаздывать на практику по хирургии ни в коем случае нельзя». При этом она успела напялить на себя мой любимый свитер и прихватила мобильник, бросив на прощание: «Я же врач и не могу без телефона». Моя сестрица всегда отличалась исключительной наглостью. Дотащив Машку до сада, я с трудом втиснулась в переполненную маршрутку, а в метро обнаружила отсутствие кошелька. То ли я потеряла его сама, то ли кто-то помог мне в этом, но подобные истории повторялись с завидной регулярностью. Количество потерянных и украденных у меня кошельков счету не поддается. К тому же в этом, как назло, была магнитная карта, и в поисках мелочи на жетон мне пришлось трижды обшарить сумку.

Словом, когда я добралась до Агентства, настроение было окончательно испорчено. Но неприятности продолжались. На столе меня ждал многострадальный синопсис для очередного сборника новелл «Все в АЖУРе», который по настоянию Обнорского я переписывала уже в пятый раз. На сей раз шеф вернул мне его, щедро украсив страницы жирными вопросительными знаками, а каждый второй абзац сопровождала ремарка: «Не верю!». «Тоже мне Станиславский», — в сердцах подумала я. Он, видите ли, не верит! Да если бы еще год назад кто-нибудь сказал, что мне придется писать новеллы, я бы тоже ни за что не поверила. Но тем не менее сборники издаются, и их даже читают. Теперь вот режиссер Худокормов снимает по ним сериал, и герои новелл обретают кровь и плоть на экране. В жизни чего только не бывает.

С отвращением откинув ненавистный синопсис, я включила компьютер и приготовилась заводить в него очередную сводку криминальных событий, которую ежедневно выпускала «Золотая пуля». Но погрузиться в «увлекательный» мир убийств, разбойных нападений, ограблений и других не менее приятных событий мне помешало явление Железняк.

— Модестов не заходил? — спросила она, окидывая нашу комнату подозрительным взглядом.

После недавнего переезда здесь творился форменный кавардак, и субтильный Модестов теоретически вполне мог спрятаться внутри одного из шкафов, содержимое которых в беспорядке валялось на полу. Сегодня он еще не удостаивал нас своим посещением, но это не помешало мне, не моргнув глазом, солгать:

— Был, но недавно ушел.

Нонна посмотрела в мою сторону с выражением гадливости на лице и выразительно хлопнула железной дверью.

Агеева поморщилась на этот отвратительный лязг и, не отрываясь от монитора, сказала, что заводить романы с женатым мужчиной, у которого к тому же трое детей, — последнее дело. Вообще-то подобные сентенции не в стиле Марины Борисовны, но после того, как Марк, о котором она мне столько рассказывала, предпочел Марине ее собственную дочь, Агеева временно пребывала в угнетенном состоянии духа. Мне стало стыдно. Потом я разозлилась на Модестова, который, в очередной раз устав исполнять роль заботливого отца и мужа, не придумал ничего лучшего, как обратить свое внимание на меня.

Самое смешное, что никакого романа между нами не было. И если я позволяла Мишеньке изображать из себя плейбоя, так это только потому, что Скрипка уехал в отпуск, вновь заявив, что общение со мной плохо сказывается на состоянии его нервной системы. Нервная система Модестова, очевидно, требовала чего-то экстремального. Во всяком случае он всерьез решил, что мои рыжие волосы и строптивый характер помогут ему ощутить себя настоящим мужчиной и выйти из состояния творческого кризиса, в котором он пребывал в последнее время. Наверное, я не должна была поощрять его ухаживания, но чего не сделаешь назло Скрипке. При мысли о Леше мне сделалось совсем грустно. «Небось там, в своем отпуске, даром времени не теряет. Вот возьму и соблазню Модестова, и пусть тогда у Нонки появится законный повод беситься, а еще лучше — у Обнорского».

От этих грандиозных планов меня отвлек Спозаранник, которому срочно понадобились статьи Ольги Харитоновой.

— Вам хватит получаса для выполнения этого задания? — обратился он ко мне.

— Что за спешка? — спросила я, недоумевая, с чего это вдруг Глеб заинтересовался творчеством моей бывшей сокурсницы.

Спозаранник снял очки, укоризненно посмотрел на меня и отчеканил:

— Сегодня ночью корреспондент газеты «Зелень лета» Ольга Харитонова погибла на презентации в оранжерее заповедника «Белые ночи».

Это известие сразило меня наповал. Я хорошо знала Ольгу. Когда-то нас связывала тесная дружба, но после окончания университета наши пути разошлись: она не разделяла моего тогдашнего восхищения Обнорским и считала расследовательскую журналистику делом грязным и ненужным. Впрочем, это не помешало нам чрезвычайно обрадоваться друг другу, когда неделю назад мы случайно встретились на пресс-конференции. В тот день Ольга спешила, но за короткое время, которое понадобилось нам, чтобы выпить кофе, она успела рассказать мне, что наконец нашла себя в «Зелени». Выглядела Харитонова просто классно и даже обещала навестить меня в «Золотой пуле».

Отказываясь верить в ее гибель, я пошла в комнату выпускающих, чтобы почитать сегодняшнюю сводку, где должна была появиться информация о ночных происшествиях. Все было так, как сказал Глеб; в сухом изложении репортеров эта смерть выглядела еще более нелепой: «В 23.10 на презентации Фонда в поддержку биологической науки, проходившей в оранжерее заповедника „Пальмира", металлическая рама со стеклом упала на голову журналистке Ольге Харитоновой. Полученные травмы оказались несовместимыми с жизнью. Обстоятельства уточняются».

«Кошмар!» — подумала я. И нахлынули воспоминания…

* * *

Харитонова была самой яркой девушкой на нашем курсе. Она приехала откуда-то с Казахстана и жила в крошечной квартире на улице, которая в те годы носила имя Куйбышева. Сюда мы умудрялись набиваться всей нашей группой и под гитару и водку ночи напролет грезили о будущей журналистской славе. Ольга была не похожа на нас. Она вообще не была похожа ни на кого и выделялась из любой толпы своей утонченной восточной грацией. С чьей-то легкой руки за ней закрепилось имя Хлоя, и хотя смуглая, острая на язык Ольга менее всего походила на наивную пастушку из древнегреческой пасторали, оно странным образом шло ей. Эстетка и театралка Хлоя не пропускала ни одной премьеры у Додина и собиралась стать театральным критиком. Любили Ольгу не все, но я восхищалась ею безоглядно. Всякий раз, когда она входила в аудиторию, привычным жестом поправляя волнистые волосы, мое сердце готово было выскочить из груди. Это была самая большая и самая чистая любовь в моей жизни. Во время наших ночных посиделок Хлоя обыкновенно садилась на пол и, обхватив руками колени, читала Цветаеву, а потом свои собственные стихи. «Ах, зачем свечи, ведь они не вечны? Как не вечны плечи у меня в ладонях, как не вечны губы, что словами гонят. Убегу в радость и назад ни разу…»

* * *

Такие вот воспоминания роились в моей голове, когда ровно через тридцать минут я принесла Глебу извлеченные из Интернета статьи Харитоновой. Он удовлетворенно кивнул и сказал, что я — птица на ветвях его души. В устах Спозаранника этот лингвистический изыск означал высшую похвалу и конец аудиенции, но я продолжала в растерянности стоять перед ним, словно ждала чего-то.

— Глеб, ты думаешь, что смерть Харитоновой не была случайностью?

— Скорее это похоже на четко спланированное убийство, — не отрываясь от чтения, ответил он.

— Я хорошо знала Ольгу, мы учились с ней на одном курсе. Кому и зачем понадобилось убивать ее?

— Вот это нам и предстоит выяснить, — многозначительно изрек Спозаранник. — И вместо того, чтобы стоять здесь, обратившись в соляной столб, именно вам, Валентина Ивановна, следовало бы поехать в «Пальмиру» и уточнить обстоятельства смерти вашей сокурсницы.

Я ощутила мерзкий холодок где-то внутри, и первым моим желанием было немедленно отказаться от этого предложения. Но Глеб испытующе смотрел на меня сквозь очки, и под этим взглядом я внезапно ощутила себя трусливой дрянью, готовой предать Хлою. Именно поэтому я согласилась поехать в заповедник.

* * *

В коридорах «Золотой пули» сновали киношники. Режиссер Худокормов распоряжался операторами, которым предстояло снимать интерьер кабинета Обнорского. Мимо меня пробежал актер, приглашенный на роль Спозаранника, который был удивительно похож на Глеба. С тех пор как начались съемки фильма, актеры появлялись здесь часто, стараясь лучше узнать тех, кого им предстояло играть.

— Может, покурим? — подскочил невесть откуда взявшийся Модестов.

— Да отстань ты, — отмахнулась от него я. — И без тебя тошно. Иди вон лучше к жене, она с утра тебя ищет.

Обиженный Миша подошел к окну и галантно поднес зажигалку Асе Барчик. Этой роскошной девице предстояло воплотить на экране Снежану Прибрежную, от лица которой писала Завгородняя. Я искренне пожалела актрису, которой суждено было исполнять роль моей героини, Куницыной, и направилась в буфет.

Там сидели Завгородняя и Железняк, они пили морковный сок и о чем-то оживленно сплетничали. При моем появлении Нонка дернулась и, прихватив с собой недопитый стакан полезного напитка, демонстративно удалилась. Я взяла горячий беляш и молоко, пить которое приучил меня Скрипка, и подсела к Завгородней.

— Слушай, что у тебя с Модестовым? — спросила Светлана.

Отметив про себя, что Железнячка успела поплакаться ей в жилетку, я поковыряла свой любимый беляш, есть который мне почему-то расхотелось, и с раздражением ответила:

— Да ничего нет, на фиг он мне сдался.

— Ну на фиг не на фиг, а помнится, когда-то давно ты жалела о том, что выбрала Скрипку, а не Модестова, — сказала Светка.

— Нашла о чем вспоминать, — фыркнула я. — Надеюсь, ты не поделилась этим фактом моей биографии с Железняк?

— Нет, конечно, но все-таки зря ты ее дразнишь.

— Да Нонка сама заполошная! — взорвалась я. — Вспомни, как она домогалась Спозаранника.

— А что, Скрипка опять взял тайм-аут? — задала вопрос Завгородняя, оставляя без внимания мою реплику.

Светкина проницательность делала ей честь, но обсуждать с ней наши со Скрипкой взаимоотношения мне не хотелось. Поэтому я встала из-за стола, сказав Завгородней, что уезжаю в «Пальмиру».

В автобусе меня неожиданно укачало, и я подумала, что не следовало запивать молоком беляш. Почему-то вспомнился прошлый год, когда я отравилась в буфете, и Скрипка отвез меня домой, а потом, вместо того, чтобы посидеть со мной хоть полчасика, помчался к своему мальчику-стажеру из Эстонии, который потом оказался девочкой, что не помешало им с Лешкой целый месяц спать валетом на одном диване. Этот ни слова не говорящий по-русски мальчик-девочка поссорил нас тогда в очередной раз. Хотя надо признать, что стажер был любимцем всего Агентства и здорово помог тогда Скрипке, который занимался делом об отравлениях в буфете.

После ночного происшествия заповедник был закрыт для посетителей, и, чтобы попасть туда, мне пришлось предъявить удостоверение «Золотой пули». Оперативники уже разъехались, и единственный, кого я встретила в злополучной оранжерее, был высокий парень в комбинезоне, который наводил здесь порядок. Он недовольно посмотрел в мою сторону и вновь принялся складывать в пластиковый мешок бутылки, недоеденные бутерброды и пластиковые стаканчики, в избытке валявшиеся среди пальм и цветов. Я подняла голову вверх, туда, где рядом с банановой пальмой зияла огромная дыра, оставленная выпавшей рамой, и невольно содрогнулась. «Нет, это не могло быть убийством», — думала я, стараясь не смотреть на осколки стекла и примятую влажную зелень. Было душно, неприятные цветы, похожие на огромные хищные кувшинки источали слабый аромат, и я вновь почувствовала тошноту. Потом со мной начало происходить нечто странное: в ушах загудели тысячи сирен, а земля стала стремительно уходить из-под ног.

— Вам лучше? — донесся до меня чей-то голос.

На корточках передо мной сидел парень в комбинезоне. У него были синие глаза, какие бывают только на картинах художника Глазунова.

Мне действительно было лучше, и о недавнем обмороке напоминал только слабый шум в ушах.

— Долго я так провалялась?

— Не больше минуты, — сказал синеглазый парень, помогая мне подняться.

— Ты давно здесь работаешь?

— Третий год.

— И часто в оранжерее проходят презентации?

Его голос стал суровым:

— Такого безобразия, как прошлой ночью, на моей памяти еще не было. Мало того, что оранжерея превращена в свинарник, так еще и рама со стеклом упала прямо на хризантемы и погубила новые сорта. К тому же все эти любители халявной выпивки растоптали несколько кустов орхидей. Вот взгляните.

Он поднял с земли цветок с черными, уродливо изогнутыми лепестками и посмотрел на него с видимым сожалением.

— Вчера здесь погибла журналистка, — попыталась я придать его мыслям другое направление. — Ты не знаешь, как это случилось?

Но, похоже, что сломанная орхидея интересовала парня куда больше, чем бедная моя Хлоя. Он насупился и забормотал, что устраивать пьянки среди редких растений — кощунство, затем понес какую-то околесицу про то, что каждому грешнику своя кара, и, схватившись за мешок, вновь принялся швырять в него остатки ночного пиршества.

— Скажи хотя бы, кому в голову пришла мысль устроить в оранжерее это безобразие?

— Это вы у начальства поинтересуйтесь, а я — человек маленький, что велят, то и делаю.

Он поднял с земли кусок белого мрамора, который показался мне подозрительно похожим на кисть человеческой руки, и, сокрушенно покачав головой, отправил его в свой мешок. Судя по всему, этот странный уборщик не был настроен на продолжение разговора. «Псих какой-то», — подумала я и вышла в сад.

После душной оранжереи оказаться на свежем воздухе было наслаждением. Осень только начиналась, и заповедник еще не утратил своей пышной красоты. Я медленно пошла по пустынным дорожкам, думая о Хлое и этом странном парне, как вдруг услышала чьи-то приглушенные рыдания. На скамейке под сенью огромного дерева сидела девушка и плакала, уткнувшись лицом в колени. Так безнадежно и горько умеет плакать Манюня, когда ей отказываются покупать очередную Барби. Внезапно под моей ногой хрустнула ветка, девушка подняла голову, и на меня глянуло симпатичное зареванное личико с черными дорожками слез. Чтобы не смущать эту юную особу, я поспешила уйти.

В дирекции «Пальмиры» мне сообщили, что в связи с ночным происшествием увидеть сегодня кого-либо из тех, кто имеет отношение к презентации, невозможно. Услышав это, я с облегчением вздохнула: события этого дня вымотали меня настолько, что больше всего на свете мне хотелось лечь и закрыть глаза, а может быть, плакать, как эта девушка в парке.

* * *

Выслушав мой отчет о поездке, Спозаранник поморщился и сказал, что из меня никогда не выйдет хорошего расследователя. Сам он за то время, что я была в заповеднике, успел не только изучить статьи Харитоновой, но съездил в морг, выяснил имена учредителей Фонда в поддержку биологической науки и поговорил с журналистами «Зелени лета».

— Ну и что тебе удалось узнать? — спросила я.

— А то, что председатель Фонда — Эраст Бамбук, личность одиозная и сомнительная, а Харитонова сумела вскрыть серьезные нарушения в его работе, — с этими словами Глеб положил передо мной Ольгину статью «Бизнес на соцветиях». — Между прочим, в момент наступления смерти в крови Харитоновой содержалось большое количество алкоголя. Не иначе, как ее специально заманили на презентацию, напоили и подстроили убийство — в этом убеждены и в «Зелени лета».

— На презентациях не пьешь только ты, — заметила я. — Что до сотрудников «Зелени», то гибель любого журналиста всегда пытаются преподнести как убийство борца за правое дело. Пойми, Глеб, я хорошо знала Ольгу. Она могла быть какой угодно — бесшабашной, веселой, язвительной: Могла выпить столько, что тебе и не снилось, сплясать канкан на столе, выкинуть любой финт. Единственное, чего она категорически не могла, так это быть борцом против коррупции в биологической науке.

Мой вдохновенный монолог, конечно же, не убедил Спозаранника, который с маниакальным упорством отстаивал версию убийства. Согласились на том, что завтра я снова поеду в заповедник и поговорю с организаторами презентации. Выйдя от Глеба, я схватилась за сигарету, но после первой затяжки почувствовала, что курение не только не доставляет мне привычного удовольствия, но напротив — вызывает отвращение.

— Валентина, ты плохо выглядишь, — сказала Агеева, когда я вошла в нашу комнату.

— Устала, как собака, — пожаловалась я. — Да еще мутит целый день.

— Меньше надо беляши в буфете лопать, — резонно заметила Марина Борисовна. — Выпей вон лучше кофе, я только что заварила, и собирайся, пора идти.

— Куда идти? — спросила я, думая о том, что кофе мне почему-то тоже не хочется. Не иначе, как меня сразила неведомая болезнь.

— Ты что, забыла о сегодняшнем празднике? — возмутилась Агеева.

Тот факт, что «Золотая пуля» отмечает сегодня свой очередной день рождения, действительно вылетел из моей головы.

— Я не пойду, сил нет, да и настроение совсем не праздничное.

— Не выдумывай, пожалуйста, — сказала Марина Борисовна, — тебе надо развеяться, а то совсем захиреешь в ожидании Скрипки.

Она закрутилась перед зеркалом, оглаживая длинное черное платье, и, глядя на нее, я подумала, что лучшим лекарством от любви является другая любовь.

* * *

В маленьком кафе было шумно и весело. Звучали здравицы в честь «Золотой пули», хлопали пробки шампанского. Приглашенные на праздник актеры создавали забавную неразбериху, где реальные люди путались с вымышленными персонажами, и все это тонуло в оглушительном хохоте.

— Куницына, иди к нам, — кричала Ася Барчик, которая сидела рядом с Завгородней, — выпьем за успех нашего предприятия.

Видеть их вместе было странно, наверное, одна красавица — хорошо, а две рядом — это уже много. Я поискала глазами Агееву. В толпе любителей пения она стояла у караоке и отчаянно фальшивила в микрофон: «Я отдала тебе, Америка-разлучница, того, кого люблю». Стоявший рядом с ней Гвичия всем своим видом показывал, что готов заменить Марине Борисовне не только американцев, но и всех прочих иностранцев взятых вместе.

— Зурабчик, посмотри, как я похудела, — жаловалась она. — Ничего от бедной девушки не осталось.

— Асталось, очень асталось, — с придыханием говорил Гвичия, смыкая руки на ее тонкой талии.

Они пошли танцевать, и в объятиях грузинского князя Марина Борисовна забыла своего неверного Марка. Понаблюдав за ними некоторое время, я почему-то вспомнила стихи Хлои: «…только эта радость для чужого глаза, только этот голос слишком преднамерен, я сама не знаю, где себе поверить». Мне было грустно, и, чувствуя себя больной и усталой, я пошла домой.

Сашка сидела на кухне, уткнувшись в учебник по хирургии.

— Ужин на плите, — буркнула она.

— Не хочется, — сказала я и достала из холодильника пакет молока.

Зная, что обыкновенно я не страдаю отсутствием аппетита, сестра покосилась на меня и спросила:

— Что-то случилось?

Благоразумно умолчав об утрате очередного кошелька, я рассказала ей о Харитоновой и о том, как грохнулась в обморок в оранжерее, и что, наверное, заболела, потому что весь день отвратительно себя чувствую. В глазах сестры вспыхнул профессиональный интерес. Она измерила мне давление и тут же принялась собирать анамнез, задавая идиотские медицинские вопросы. Выслушав симптомы, Сашка полезла на антресоли и извлекла оттуда детский микроскоп, который мать подарила ей в школьные времена.

__ Это еще зачем? — испугалась я, подумав, что сейчас она начнет колоть мой палец.

Мне уже приходилось бывать подопытным кроликом, когда сестрица отрабатывала технику внутривенных вливаний. К счастью, до иглы дело не дошло. На сей раз Сашке потребовалась от меня всего лишь слюна, которую она стала изучать под микроскопом.

— Ну что, Склифосовский, каков диагноз? — ехидно поинтересовалась я.

Сашка оторвалась от окуляра и, внимательно посмотрев на меня, сказала:

— Твоя болезнь называется ранний токсикоз беременности.

— Ты с ума сошла, — выдавила я, когда после минутного шока обрела дар речи.

— Если из нас двоих кто и сумасшедший, так это ты, — обиделась Сашка. — Можешь для верности сходить к гинекологу, но, если учесть объективные симптомы, сомневаться не приходится. Видишь, глыбки?

Я посмотрела в окуляр микроскопа и не увидела там ничего, кроме голубовато-серых разводов.

— И что ты собираешься делать, если мой диагноз подтвердится? — спросила Сашка.

— Рожать, конечно. Пусть у Машки будет братик…

— У которого тоже не будет отца, — продолжила сестра. — Насколько я понимаю, отец ребенка — Скрипка, который жениться на тебе не собирается.

— Ты правильно понимаешь, — сказала я. — Но это ничего не меняет, у меня будет ребенок.

Так закончился этот сумасшедший день.

* * *

Директор заповедника Станислав Петрович Вересов встретил меня с великой симпатией. Это был высокий, хорошо сложенный мужчина, не старше сорока лет, с тонкими чертами лица, тонким запахом дорогого парфюма и светлыми, слегка вьющимися волосами. Его костюм был безукоризненным, манеры — тоже.

— Чем «Пальмира» смогла заинтересовать ваше уважаемое Агентство? — вежливо поинтересовался он и, перехватив мой взгляд, устремленный на крупные гроздья диковинных цветов, пояснил: — Этот сорт орхидей называется фаленопсисы. Они названы так за свое сходство со стайкой летящих бабочек.

Название показалось мне неблагозвучным, никакого сходства с бабочками я не увидела, но Станислав Петрович тут же спросил:

— Вы любите орхидеи?

Сказать по правде, я не люблю орхидей. Мое отношение к ним сформировалось под впечатлением прочитанного в детстве рассказа Уэллса «Цветение странной орхидеи». С тех пор эти причудливые цветы вызывают во мне неприятное чувство. Но Вересов уже забыл о своем вопросе и заговорил о том, сколько новых открытий сулит научная орхидология. В течение нескольких минут мне пришлось слушать его вдохновенный рассказ о количестве тычинок в орхидных, успехах гибридизации и прочем, пока, наконец, воспользовавшись возникшей паузой, я не смогла объяснить Вересову цель своего визита.

— Это ужасно, — произнес Станислав Петрович, и лицо его потускнело. — Конечно, не следовало устраивать презентацию в оранжерее, но Бамбук надеялся с ее помощью привлечь журналистов и инвесторов. Заповедник очень многим обязан этому человеку. Именно благодаря Эрасту Леонидовичу «Пальмира» смогла получить гранты и выбраться из экономической ямы. Ведь и Фонд этот Бамбук создавал для того, чтобы помочь нам. Потому что совсем обнищал заповедник, вот уже и рамы вываливаются прямо на людей. И это, заметьте, не первый случай: несколько дней назад рама уже падала, правда, тогда пострадала только мраморная статуя. Бедная девушка… Мы, разумеется, возьмем на себя все расходы, связанные с ее похоронами, но поверьте — и я уже говорил это, давая объяснения милиции, — в том, что случилось, бессмысленно искать виновных. Это рок, фатум.

Я верила Станиславу Петровичу. Этот обаятельный интеллигентный ученый был мне симпатичен, несмотря на свое пристрастие к орхидеям и парфюму, от запаха которого меня мутило.

В отличие от элегантного Вересова председатель Фонда в поддержку биологической науки Эраст Бамбук был коренастым и плотным, с явно наметившимся брюшком и примечательной прической: волосы, подстриженные спереди «под ежик», оставались длинными на затылке. Экстравагантная стрижка удивительным образом шла ему. Вообще во всем его облике чувствовалась некая притягательность. Обычно мужья ревнуют таких к своим женам. Кабинет Эраста Леонидовича был увешан всевозможными дипломами, благодарственными письмами и фотографиями. Очевидно, Вересов успел предупредить его о моем визите, потому что Бамбук заранее приготовил папку с учредительными документами Фонда.

— Прошу вас, — сказал он, подавая ее мне. — Вы журналисты — люди дотошные и привыкли во всем сомневаться.

Я листала папку, заранее зная, что найду в этих аккуратно подшитых бумагах лишь свидетельство того, что руководимый Бамбуком Фонд может отчитаться в каждой копейке, поступившей на его счет.

— И все-таки проводить в оранжерее презентацию было нельзя, — сказала я, возвращая ему документы.

— Видите ли, — начал Бамбук, — мне казалось, что необычность обстановки позволит приглашенным журналистам увидеть проблемы нашего заповедника иными глазами. Наверное, меня подвела некоторая склонность к зрелищности. Мои родители были провинциальными актерами, и детство прошло рядом с театральными подмостками. Своим именем я обязан матушке, которая обожала Гарина. Вы помните короля в «Золушке»? Как он просил доброго волшебника сделать что-нибудь этакое, приятное всем присутствующим…

— Ваша любовь к необычному стоила человеческой жизни.

— Я глубоко сожалею о случившемся, — развел руки Эраст Леонидович, — но если вы пришли затем, чтобы обвинить кого-то из организаторов презентации в смерти журналистки, то это полная чушь. Сегодня в Интернете уже появился пасквиль, который порочит Фонд и называет гибель журналистки убийством. Харитонова приходила ко мне брать интервью, и, насколько я успел заметить, проблемы биологии ей глубоко безразличны. Ее статья «Бизнес на соцветиях» содержала массу нелепостей, и мы пригласили на презентацию Ольгу Харитонову специально для того, чтобы она поняла это и увидела, как увлекателен может быть мир растений.

Слова Бамбука падали на почву, взрыхленную моими собственными мыслями. Оставалось убедить Глеба, но это было самое трудное.

— А что за парень убирал вчера оранжерею? — спросила я, разглядывая фотографии на стене. — Мне он показался немного странным.

— Это Сергей Логинов, он учится в Лесотехнической академии и подрабатывает у нас. Немного странный, но исполнительный и влюбленный в заповедник юноша.

Неожиданно мое внимание привлекла фотография, на которой я увидела ту самую оранжерею, где проходила презентация. Те же дорожки, орхидеи, пальмы, только стеклянные рамы все в целости, и в центре стоит мраморная скульптура девушки с венком на голове.

— Скажите, — обратилась я к Бамбуку, — эта та самая статуя, на которую тоже упала рама?

— Да, «Хлоя» была ее первой жертвой, — с пафосом сказал Эраст Леонидович.

— Хлоя? — по вполне понятной причине вздрогнула я.

— Это мраморная копия знаменитой греческой пастушки. Помните Лонга?…

Дальнейшие слова Бамбука словно тонули в моем сознании. Я не воспринимала их, и лишь резкий телефонный звонок вывел меня из этого полубредового состояния. Бамбук снял трубку, выслушал невидимого собеседника, потом извинился и сказал, что срочно должен уйти.

— Вы удовлетворены? — спросил он на прощание.

— Вполне, — сказала я, чувствуя, как мои уши снова наполняются противным звоном.

На улице мне стало лучше, но я решила не возвращаться в Агентство, тем более что сегодня была пятница. Но не успела я сесть в электричку, как в сумке запищал мобильник, и Глеб поинтересовался моими успехами. Чтобы не расстраивать его сразу, я солгала, что жду аудиенции у кабинета Бамбука.

— Хорошо, — сказал Спозаранник, — сегодня можешь не возвращаться, но постарайся выжать из него как можно больше. Сдается мне, что этот Бамбук — форменный негодяй. И вот еще что, позвони в «Зелень лета» и узнай про похороны Харитоновой — тебе надо там быть.

Разговор с Глебом оставил в душе неприятный осадок. Мне было стыдно за свою маленькую ложь, а еще за то, что я поймала себя на мысли: не хочу видеть мертвую Хлою. О том, что мне «надо там быть» я прекрасно знала и без Спозараника, который наверняка имел в виду какую-нибудь чушь вроде той, что убийцы имеют обыкновение приходить на похороны своих жертв.

* * *

Узнав о том, что Ольгу Харитонову будут хоронить в воскресенье, я стала звонить сокурсникам, чьи телефоны сохранились в моей записной книжке. Те, кого мне удалось застать, ужасались страшному известию, но, ссылаясь на неотложные дела, говорили, что не могут прийти на похороны. «Хреновая у нас была группа, — подумала я, — всего-то пять лет прошло, а все уже стали чужими друг другу». Вечером я перечитала Ольгины статьи. Они были написаны хлестко и содержали множество литературных реминисценций и прямых цитат из Библии. С точки зрения стилистики статьи были превосходны, но никаких сенсационных разоблачений в них не было, так — туманные намеки на аферы с участием Бамбука: отмывание бюджетных денег и сомнительный договор с арендаторами ресторана «Орхидея», расположенного на территории заповедника. В этом была вся Хлоя: она никогда не давала себе труда копаться в том, что ей было не очень интересно.

Потом я подумала о том, что совсем не знаю, как Ольга жила все эти годы. За все это время она позвонила мне лишь однажды, сказала, что была замужем, но ей это не понравилось, и вдруг спросила:

«Горностаева, ты помнишь, как зимой мы сидели с тобой в кафе?»

В тот день я сказала ей, что ни одного мужчину в жизни не любила сильнее, чем ее. И это была истинная правда.

* * *

Ольгу отпевали в маленькой церкви на Пороховых. Из присутствующих я знала только Вересова и Бамбука. Они стояли рядом, держа в руках зажженные свечи, и явно чувствовали себя здесь не в своей тарелке. Впрочем, остальные тоже испытывали дискомфорт и робко поглядывали в сторону открытого гроба. Лицо Хлои казалось удивительно спокойным. Мертвые губы застыли в некоем подобии улыбки и словно спрашивали: «Ах, зачем свечи?…» Крещенная в детстве, Ольга называла себя атеисткой и никогда не ходила в церковь. Странно поэтому было видеть иконку в ее восковых пальцах и бумажный венчик на лбу. «Упокой, Господи, душу рабы твоея…» — звучало в храме. Присутствующие неумело крестились. «Вот ты и убежала в радость», — некстати подумала я.

На кладбище сотрудники «Зелени лета» устроили гражданскую панихиду. Но то, что говорили они, не имело отношения к той Ольге, которую знала я, и вызывало раздражение.

Начался дождь. Бамбук раскрыл зонт, и вместе с Вересовым они укрылись под ним. Радом с ними стоял Сергей Логинов, и я подумала о том, что не видела его в церкви. Могильщики быстро делали свою работу. Комья мокрой глины с омерзительным стуком падали вниз. Худенькая девушка с белыми хризантемами в руках плакала навзрыд. «Наверное, она хорошо знала Хлою», — машинально отметила я, удивляясь тому, что не могу плакать. Было холодно, и среди этих чужих мне людей я чувствовала себя крайне неуютно. Казалось, что кто-то из них пристально наблюдает за мной. Ощущение было не из приятных, поэтому я с облегчением вздохнула, когда все наконец закончилось.

Нет ничего более грустного, чем возвращаться после похорон по размокшей кладбищенской дороге. Впереди меня шли Вересов и Бамбук. Черный купол зонта походил на огромный нелепый цветок, а фигуры ботаников выглядели под ним, словно тычинка и пестик.

— Эраст! Я боюсь, — донесся до меня голос Станислава Петровича. — Сначала Хлоя, теперь — Харитонова. Может быть, кто-то охотится за нами? Наверное, все же не следовало устраивать презентацию в оранжерее. Мало того, что теперь меня упрекают в халатности, так некоторые не стесняются говорить о преднамеренном убийстве. Еще немного — и я начну верить в то, что действительно виноват в смерти девушки.

— Успокойся, это простое совпадение, — говорил Бамбук. — Не бери в голову, ведь ты же знаешь, что у нас и в мыслях не было убивать журналистку. Единственное, чего мы хотели — это пустить ей пыль в глаза, чтобы она перестала копать под заповедник.

Услышать продолжение этого разговора мне помешала странная сцена, которая разыгралась на дороге. Логинов что-то сказал девушке, которая принесла Ольге хризантемы, и попытался надеть ей на голову венок из кладбищенских восковых цветов.

— Не смей! — закричала я.

Увидев меня, он странно ухмыльнулся и пошел вперед, унося с собой свой жуткий венок.

— Он что, ненормальный? — спросила я, подходя к девушке и узнав в ней ту, которая плакала на скамейке в заповеднике.

Она молча кивнула.

— Больше всех цветов на свете Ольга любила белые хризантемы, — сказала я.

Девушка внимательно посмотрела на меня.

— Ты хорошо ее знала? — спросила она.

— Я любила ее, — просто ответила я.

— Тогда, может быть, пойдем и помянем Ольгу вместе?

И мы пошли.

* * *

Фаина — так звали девушку — привела меня в ту самую комнату, где мы собирались во времена студенчества. Здесь все напоминало об Ольге и осталось таким же — мебель, стильные безделушки на книжных полках, подсвечник, который мы подарили ей на день рождения. Единственным новым предметом был компьютер. Фаина придвинула к дивану низкий столик, зажгла свечку и разлила водку в рюмки.

— Ты долго была с ней? — спросила она после того, как мы выпили.

Вопрос показался мне несколько странным, но, сосчитав годы, проведенные в университете, я ответила:

— Пять лет.

— Странно, — сказала Фаина. — Ольга говорила мне, что я у нее первая женщина.

— В каком смысле? — спросила я, чувствуя легкое головокружение от выпитой водки.

То, что прозвучало в ответ, походило на сон или фантасмагорию. Фаина была лесбиянкой и работала стриптизершей в ресторане «Орхидея». Там она и увидела Ольгу.

— В тот вечер Ольга была в ресторане с мужчиной, — рассказывала Фаина. — Я обратила на нее внимание сразу, она смотрела на мой танец тем особенным взглядом, который мне хорошо знаком. Мы познакомились и провели вместе два счастливых года.

Я слушала и не верила своим ушам. Кто бы мог подумать, что Хлоя поддастся чарам розовой любви. Не то чтобы это известие меня сильно шокировало, но… несколько застало врасплох.

— Ведь говорила же я ей, не ходи на эту чертову презентацию. Как чувствовала… Надо было и мне пойти с ней, ведь она меня приглашала, да только я терпеть не могу оранжереи. Там всегда так душно. А Ольга любила цветы, особенно хризантемы. И вот теперь ее больше нет, — опять заплакала Фаина.

Тут до меня наконец дошло, за кого она меня принимает.

— Послушай, — сказала я, — мы учились с Ольгой в университете, но никогда не были любовницами.

Фаина посмотрела на меня с удивлением.

— Так ты…

— Нет, — отрицательно замотала головой я. — Я никогда не была лесбиянкой, но это не мешало мне любить ее.

Потом мы с Фаиной снова пили водку и вспоминали Ольгу. Каждая говорила о своей любви, но этого было достаточно для того, чтобы понять друг друга, потому что, как когда-то давно шутила Хлоя, «любовь, она и в Африке любовь». В конце, когда мы обе были уже пьяными, я вспомнила про Логинова.

— Да он псих, — отмахнулась Фаина, — терпеть не может розовых.

— Мне он тоже показался странным, когда в день гибели Ольги я приходила в оранжерею. У нас в «Золотой пуле» думают, что это могло быть убийством.

Фаина вздрогнула и отрицательно покачала головой:

— Логинов, конечно, чокнутый, но чтобы убить…

— А про Бамбука ты ничего не знаешь?

— Я видела его несколько раз в «Орхидее». Он забавный, но если бы меня интересовали мужчины, я предпочла бы Вересова.

— Ольга не рассказывала тебе о нем после того, как они встречались в заповеднике?

— Мы не обсуждали ее журналистские дела. Может быть, что-то осталось в компьютере. Посмотри сама, я даже не знаю, как эта штука включается.

Что-то в ее словах показалось мне неискренним, но я не придала этому значения. В конце концов Фаина была стриптизершей, а не журналисткой. Компьютерный текст статьи «Бизнес на соцветиях» ничем не отличался от напечатанного в газете. Очевидно, это был уже последний выправленный вариант. Черновиков статьи в компьютере не было, но зато здесь сохранились отдельные документы, озаглавленные «Бамбук», «Вересов», «Логинов». Подумав, что в них могут содержаться любопытные сведения, я скопировала файлы и отправила их электронной почтой на свой адрес в «Золотой Пуле».

— Ты тоже думаешь, что Ольгу могли убить? — спросила со страхом наблюдавшая за моими действиями Фаина.

— Так думает наш Спозаранник, а я хочу убедить его в обратном.

* * *

Домой я вернулась поздно, и Сашка ядовито заметила, что для сохранения здорового потомства пить не рекомендуется. «Зато сейчас меня не тошнит», — огрызнулась я, посоветовав ей заняться малоизученным вопросом о благотворном влиянии алкоголя на ранний токсикоз беременности. На другой день моя голова трещала так, что готова была разорваться.

— Валентина, ты что-то бледна, — встретила меня Агеева.

Я хотела было сказать ей о беременности, но, представив, что за этим последуют непременные расспросы о Скрипке, ограничилась рассказом о вчерашних похоронах.

— Бедная девушка, — вздохнула Марина Борисовна. — Какая нелепая смерть! Глеб убежден в том, что ее убили. Кстати, он тебя уже искал и просил передать, что вернется через два часа.

День закрутился в своем привычном ритме. Я включила компьютер, но прежде чем приняться за ненавистную сводку, открыла электронную почту и стала читать то, что отправила себе вчера. Там было много весьма любопытного. Характеристики, которые Ольга давала своим персонажам, были язвительны и точны, но главное заключалось не в этом. Оказывается, ее подозрения относительно злоупотреблений руководителей заповедника имели под собой основания. Речь шла о взятках, которые хозяева ресторана «Орхидея» давали Вересову за благоприятные условия аренды, о неблаговидной роли Бамбука в деле организации Фонда в поддержку биологической науки. «Возможно, Ольга не решилась опубликовать эти данные, потому что хотела найти другие доказательства, подтверждающие их достоверность», — подумала я, вспомнив нашу встречу на пресс-конференции и ее обещание навестить меня в «Золотой пуле».

Единственное, что показалось мне странным, — это шероховатость текста и обилие в нем орфографических ошибок. Хлоя обладала безукоризненной грамотностью, она была лучшей стилисткой на нашем курсе, и даже ее учебные материалы отличались особой отточенностью. Она чувствовала язык, как иные чувствуют музыку. Требовалось какое-то очень сильное потрясение для того, чтобы Ольга вдруг стала писать так небрежно.

Чем больше я все это читала, тем сильнее сомнения разъедали мою душу, мне начинало казаться, что Спозаранник вполне может быть прав. Но после разговора с Глебом я поняла, что смерть на презентации уже не интересует его, как раньше.

— Спасибо, — сказал он, убирая документы Ольги в сейф. — Я непременно ознакомлюсь с ними. Но, как мне удалось сегодня выяснить, Бамбук не мог иметь отношения к убийству Харитоновой. Возможно, ее смерть была действительно несчастным случаем…

Но теперь так не считала я. В конце концов, Хлоя была моей подругой, и у меня появились основания подозревать, что она была убита. В конечном итоге именно это стало причиной того, что я нарушила первую заповедь журналиста-расследователя и поехала в заповедник, не поставив об этом в известность никого в Агентстве.

* * *

— Что-то случилось? — спросил Бамбук, когда, минуя секретаршу, я, слегка запыхавшись, ворвалась к нему в кабинет.

— Случилось, — подтвердила я. — Вы знали, что Ольге Харитоновой стали известны факты, компрометирующие Вересова и вас. А значит, в прошлый раз вы сказали мне не всю правду, и ее смерть могла быть неслучайной.

Я отчаянно блефовала, но Эраст Леонидович об этом не догадывался. Поэтому он изобразил на лице гримасу и сказал, что мои необоснованные предположения еще не дают повода вбегать в его кабинет без предварительной договоренности и что сейчас его ждут на важном совещании, а завтра в 14.00 он готов ответить на все интересующие меня вопросы.

Нужно было возвращаться в Агентство, но осознание того, что отповедь, которую прочитал мне Бамбук, была заслуженна и время потрачено зря, заставило меня отправиться на поиски Логинова. Он был в той же оранжерее, которая теперь, благодаря его, стараниям, имела вполне пристойный вид.

— Все вынюхиваешь? — злобно спросил Сергей вместо приветствия.

Сдерживая себя, я сказала этому странному парню, что Ольга Харитонова была моей подругой.

— У тебя, наверное, все подруги такие? — с кривой ухмылкой поинтересовался он.

— Не тебе судить о Хлое! — разозлилась я.

— Не трогай Хлою! — прорычал Логинов. — Она была чистой девушкой, не то, что эта твоя розовая сука.

Тут только до меня дошло, что мы говорим о разных Хлоях, и, чтобы успокоить этого ярого противника лесбийской любви, я миролюбиво спросила:

— А что случилось с той, мраморной, Хлоей?

— Ее убили.

— То есть как? — не поняла я. — Разве можно убить статую?

— Можно, если иметь душу такую же черную, как у Фаинки, которая убивалась на кладбище из-за своей подружки. Это она неделю назад разбила мою Хлою. Я узнал ее на презентации, когда вместе с ней в оранжерею снова пришла смерть.

— Ты что-то путаешь, Фаины не было в тот день в оранжерее, — возразила я.

— Ничего я не путаю, — сверкнул синими глазами Логинов. — Она была там и кривлялась на мраморном постаменте, пытаясь изобразить Хлою. Только куда этой розовой шлюхе до Хлои. Только постамент осквернила, сука.

— Поэтому ты хотел надеть ей на голову венок из кладбищенских цветов?

— Она — смерть, но пока не знает, что скоро умрет и сама. Я видел это там, на кладбище, потому и простил ей мою Хлою. Скоро Фаина уйдет за ней следом.

От разговора с этим блаженным моя голова пошла кругом. Теперь я почти не сомневалась в том, что Логинов убил Ольгу и собирается убить Фаину. Но вместо того, чтобы вернуться в Агентство и рассказать обо всем Спозараннику, я совершила еще одну ошибку: решила поехать к Фаине, чтобы предупредить ее об опасности.

Но поскольку адрес Фаины, записанный мною на бумажке, остался дома, я вынуждена была позвонить Сашке и попросить ее продиктовать мне его.

Стриптизерша открыла мне дверь и отшатнулась, точно на пороге стоял призрак. Она была пьяна и не хотела впускать меня в квартиру.

— Нам нужно срочно поговорить, — убеждала ее я. — Тебе угрожает опасность.

— Теперь это не имеет никакого значения, потому что Ольги больше нет.

— Я знаю, кто убил ее.

— Ну если так, входи, — произнесла она безжизненным голосом.

Комната, куда я вошла, напоминала мемориальный музей Ольги Харитоновой. Ее фотографии были всюду: они стояли на книжных полках, были приклеены к стенам, веером располагались на полу. Не обращая на меня никакого внимания, Фаина плеснула в стакан виски из стоявшей на столе бутылки и подошла к работающему компьютеру.

— Как видишь, я умею с ним обращаться, — сказала она, перехватив мой недоуменный взгляд.

Тут только в моем мозгу забрезжило просветление

— Я вижу, что ты хорошо умеешь лгать. Зачем ты сказала мне, что не была на презентации?

— Ведь ты же все знаешь, — зябко поежилась Фаина и, отхлебнув из стакана, защелкала «мышью».

На мониторе возникла Ольга в белом махровом халате. Ее руки были скрещены на груди, а пушистые, доходящие до плеч волосы распадались на прямой пробор — такую прическу она носила в те годы, когда мы учились в университете. На следующей фотографии халата на ней уже не было, и обнаженная девушка, лежавшая на тахте с запрокинутой головой, ничем не напоминала Хлою, которую знала я. Стриптизерша с отрешенным видом щелкала «мышью», меняя файлы. Появились фотографии с презентации. Ольга с бокалом в руке улыбалась стоявшему рядом с ней мужчине; снова она, склонившаяся над кустами хризантем, потом босоногая Фаина на мраморном пьедестале Хлои.

— Зачем ты убила ее? — спросила я, вспомнив Логинова и подразумевая мраморную греческую пастушку.

Вместо ответа Фаина неистово зарыдала и со звериной яростью стала срывать со стен Ольгины фотографии. Не зная, как успокоить обезумевшую стриптизершу, я с ужасом наблюдала за происходящим. Наконец силы оставили ее. Всхлипывая, она в изнеможении упала на тахту, а я примостилась рядом и легонько гладила подрагивающие плечи девушки.

— Все пройдет, — говорила я, потому что не знала других слов. — Ты только не забывай Ольгу, ведь любовь никогда не кончается…

— Она предала любовь, — подняла голову Фаина. — Раз ты все знаешь, ты должна понять, почему я это сделала.

И тут стриптизерша рассказала мне то, во что было невозможно поверить.

* * *

…Встретив Ольгу, Фаина поняла, что нашла наконец свою половинку. Еще никогда в жизни она не была так счастлива. Они трижды побывали в Париже и Венеции. Это были незабываемые, упоительные дни. Ради Ольги Фаина была готова на все, она исполняла ее малейшее желание.

Все рухнуло разом: Фаина узнала, что Ольга тайком от нее встречается с мужчиной. Скандалы и слезы не помогали, она добилась лишь того, что подруга перестала скрывать свою связь и несколько раз появлялась со своим избранником в «Орхидее». Этого девушка вынести уже не могла, а потому решила убить Ольгу. Презентация подвернулась как нельзя кстати. О том, что все в заповеднике держится на честном слове, Фаина знала давно, недаром танцевала в ресторане не первый год. План с рамой показался ей самым простым и легким для исполнения — за неделю до презентации она побывала на крыше оранжереи и убедилась, что небольшого усилия вполне достаточно для того, чтобы столкнуть раму. Тогда-то и разбилась случайно мраморная статуя. И никто ничего не заподозрил. Разве что Логинов с этого дня стал смотреть на нее с еще большей ненавистью, но его в «Пальмире» серьезно никто не воспринимал.

— Я не сомневалась в том, что Ольга обязательно подойдет к хризантемам, ей всегда нравился их горьковатый запах, — рассказывала Фаина, — поэтому и подготовила заранее именно эту раму. И все же я не решилась бы сделать это, если бы она назло мне не принялась флиртовать с каким-то красавчиком. Я не помнила себя от ревности и, только увидев лежащую на земле Ольгу, поняла, что случилось непоправимое. На следующий день всех, кто был на презентации, допрашивали в милиции. Это было страшно, казалось, что человек, который задавал вопросы, видит тебя насквозь и все знает. Испугавшись, я решила добавить в Ольгины материалы о заповеднике всякой ерунды, о которой болтали в ресторане. Я думала, что это отведет подозрения от меня, но ты все равно догадалась…

Слова Фаины доносились до меня, как сквозь сон. Мозг отказывался воспринимать услышанное.

— Теперь я понимаю, что все равно не могу жить без нее, если только ты, которая знает все, не захочешь мне помочь. Люби меня, Валечка, я умею быть нежной…

Фаина обхватила меня своими цепкими руками, я в ужасе оттолкнула ее и побежала на кухню. Вдогонку мне раздались истерические завывания, а уши снова наполнялись гулом, от которого некуда было деться. «Только бы не упасть», — подумала я и полетела в черную яму.

* * *

Когда я вынырнула из небытия, передо мной сидел Скрипка. Вокруг все было незнакомое: кровать, стены, голое, без занавесок, окно, за которым была темнота.

— Ну что, очухалась, горемычная? — спросил Леша, глядя на меня как на убогую.

— Где это я?

— В больнице, где же еще, — с раздражением ответил он.

И тут я вспомнила.

— А Фаина?

— Нету больше твоей Фаины. Радуйся, что сама живой осталась.

— Объясни мне, что произошло?

— Вообще-то я ждал объяснений от тебя, — насупился Скрипка.

Я понимала, что он злится, но знала, что ни в чем не виновата перед ним.

— Леша, клянусь, что все совсем не так, как ты думаешь. Когда-нибудь потом я расскажу тебе про Хлою, и ты все поймешь. Но сейчас мне очень важно знать, что случилось и почему я оказалась в больнице.

Скрипка вздохнул и стал рассказывать.

Он вернулся из отпуска сегодня утром и пришел в Агентство в надежде помириться со мной, и даже купил с этой целью розу. Но там никто не знал, куда я так внезапно исчезла, а Агеева сказала, что в последнее время я плохо себя чувствовала и, наверное, поехала домой. Тогда он отправился ко мне. Сашка встретила его неприветливо и рассказала, что вчера я явилась пьяная в хлам от какой-то Фаины и что все это якобы из-за него. Тут Леша вспомнил, что в «Золотой пуле» меня называли розовой, и решил, что я завела себе подружку.

— Господи! Какой же ты дурак!! — не выдержала я.

— А что я должен был решить? — разозлился Скрипка. — Сестрица твоя какими-то намеками изъясняется, тебя нет нигде.

— Ну ладно, рассказывай дальше.

— А дальше я собрался уходить и на столике перед зеркалом заметил бумажку, на которой было написано: «Фаина» и адрес. Александра тут же сказала, что недавно диктовала этот адрес тебе по телефону. Я решил съездить туда, чтобы раз и. навсегда все про тебя выяснить… Приехал, подошел к двери и чувствую: пахнет газом. Стал звонить соседям. Выломали дверь — а там, на тахте, ты лежишь, в полной отключке… На кухне — все конфорки включены, а рядом с плитой — твоя подружка Фаина. Ей, к сожалению, уже никто помочь не мог. Но она сама именно этого и хотела — оставила на мониторе надпись: «Прости, встретимся на небесах». Словом, драма в розовом стиле! Вызвали «скорую»…

— Выходит, ты меня спас?

— Выходит, так, — грустно сказал Скрипка.

— А известно ли тебе, что коль спасете вы девицу, на ней обязаны жениться, — дурашливо промурлыкала я, еще с трудом осознавая, что произошло.

— Брось ты, Горностаева, свои шуточки, — отстранился он от меня.

— Леш, я тебе сейчас что-то скажу, и ты поймешь, до какой степени ты ошибался в своих подозрениях.

— Ну?

— Кажется, ты скоро станешь папой…

— Ты это серьезно? — с недоверием произнес Скрипка. — И что же теперь делать?

— Учись готовить! — назидательно сказала я, вспомнив фразу из рекламного ролика. — А завтра принеси мне персик.

* * *

На другой день Леша принес мне такое количество персиков, что их хватило бы на целую палату.

— Ты сумасшедший! Куда столько, тем более что меня завтра выписывают?!

— Надеюсь, ты не собираешься в тот же день бежать на работу? — строго поинтересовался Скрипка.

— А почему ты спрашиваешь об этом таким тоном? — возмутилась я.

— Потому что хочу, чтобы у нас родился здоровый ребенок, а это возможно только в том случае, если ты уйдешь из «Золотой пули», — уговаривал меня Леша. — Я не хочу, чтобы тебя, с твоей удивительной способностью вляпываться в дурацкие истории, постигла та же участь… А с Обнорским я поговорю сам.

Я вдруг представила, что не буду приходить каждый день в «Золотую пулю», не буду сплетничать с Агеевой и Завгородней, Нонка не будет кидать на меня ревнивые взгляды из-за своего Модестова… И я никогда не буду жевать в нашем буфете беляши и запивать их молоком… Что-то кольнуло в груди, и на глаза навернулись слезы.

— А ты останешься в Агентстве, Лешенька? — еле слышно спросила я.

— Наверное, нет. Без тебя мне нечего там делать. К тому же мне уже давно предлагают заняться маркетингом шипучих напитков. Я отказывался, но теперь, судя по всему, нам потребуются большие деньги. Так ведь?

Я промолчала и закрыла глаза.

— Ты давно не рассказывал мне своих новых историй, Леша.

Скрипка положил руку мне на живот и спросил:

— А он уже нас слышит?

Я кивнула.

— Тогда я лучше расскажу ему сказку…

ДЕЛО ОБ ЭКЗАЛЬТИРОВАННЫХ БАРЫШНЯХ

Рассказывает Владимир Соболин

«Соболин Владимир Альбертович, 28 лет. Бывший профессиональный актер. После окончания Ярославского театрального училища работал в театрах Казани, Майкопа, Норильска и Петербурга. В Агентстве „Золотая пуля" возглавляет репортерский отдел. Мобилен, инициативен, имеет хорошие контакты с сотрудниками правоохранительных органов.

Жена, Соболина Анна, также работает в Агентстве. Некоторое время отношения между супругами были на грани развода, но постепенно нормализовались…»

Из служебной характеристики

— Гражданин, в тамбуре не курят, — плотоядно улыбаясь, козырнул молоденький милиционер.

— Я при исполнении. — Перекатив сигарету в угол рта, я с безразличным видом полез в карман и достал ксиву.

Сержант взял удостоверение в руки и уставился на него так, словно ему очень хотелось полистать его, как роман. С явным сожалением мент ограничился только осмотром внутренней и тыльной стороны документа.

— Сотрудник Обнорского? — с сомнением переспросил он.

— Да, его самого, живого классика, — с готовностью ответил я.

Железнодорожный милиционер внимательно посмотрел на меня, словно прикидывая, может ли работать у Обнорского человек с таким внешним видом. Возможно, у него даже промелькнула мысль, на каком, мол, основании живой классик разрешает курить в тамбуре? Но вслух он ее не высказал. Еще раз козырнув, блюститель правопорядка направился к сидящему в вагоне лицу кавказской национальности, которое, заметив это, придало физиономии выражение полной непроницаемости настоящего горца.

За окнами замелькали старушки, чепчики, тележки, платья — электричка подошла к перрону. Я вышел и неторопливо двинулся в сторону пляжа. Торопиться было необязательно.

Я поехал в Зеленогорск больше из любопытства, чем по должностной необходимости.

В одном из пансионатов съемочная группа трудилась над очередной серией «ужастиков», написанных сотрудниками «Золотой пули» под бдительным руководством нашего шефа. Снимался как раз мой сюжет, над сочинением которого я голову не долго ломал. Просто вспомнил историю с похищением Антошки и описал все за одну ночь. Да и вспоминать-то нечего было — все произошедшее до сих пор стоит у меня перед глазами. Удивительно, что когда изложил все на бумаге, то как-то даже отошло, словно не в реальной жизни это было, а в дурацком трехкопеечном детективе…

Помнится, Обнорский даже хвалил и сам сюжет, и его изложение. Он очень серьезно отнесся к нашим опусам, которые никто иначе как «ужастики» не называл.

Вот вроде и из любопытства, но в тоже время по настоятельной просьбе Андрея я и поехал в свой законный выходной проинспектировать, насколько реалистично изображают актеры события давно минувших дней.

* * *

С волосами, еще мокрыми от купания в заливе, я дошел до небольшого домика в три этажа, переделанного в пансионат «Мечта» из корпуса пионерского лагеря. Розовощеких пионеров сменили толстые дядьки с разукрашенными пергидрольными женами, всем своим видом демонстрирующими, что отдых в Зеленогорске куда приятнее отдыха на Канарах. С этим самым видом они увлеченно следили за съемками, которые были в самом разгаре: в холле горели прожектора и мелькали комбинезоны техперсонала. Среди них носился взлохмаченный тип крайне идиотского вида. Как я понял, это был режиссер Семен Неручко. Мне достаточно подробно о нем рассказывали: странноватый, но крайне талантливый и подающий надежды. Надежды он подавал уже лет пятнадцать, неизменно являясь помрежем на различных именитых проектах. На съемках «золотопульного» сериала он тоже был помрежем, но поскольку Ян Геннадьевич Худокормов лежал в больнице после разбойного нападения, Семену Неручко доверили самостоятельно снять одну серию. Что-то мне подсказывало, что сделано это было напрасно.

А ее я узнал сразу. Это точно была главная героиня. Высокая, стройная, с длинными и светлыми, как у Аньки, волосами. Она сидела в центре площадки, закинув ногу на ногу, и томно курила, размышляя о чем-то возвышенном (судя по ее виду). Например, что мир — театр, а люди в нем — актеры. Причем театр имени ее. Интересно, как ее зовут?

— Наконец-то, — взлохмаченный Семен подскочил ко мне, близоруко щурясь. — Явились! Мы вас с самого утра ждем!

— Меня? — приятно удивился я.

— И что мы тогда стоим? — саркастически осведомился Семен. — Ждем натуру? Учим роль? На площадку!

Этот близорукий идиот явно принял меня за Олега" Спиридонова — актера, игравшего моего героя — репортера Самойлова. Мы и правда были похожи, только Олег был чуть погрузнее и, как бы это сказать, помаститей, что ли… Играл он меня вальяжно, размашисто и особенно напирал на то, что я был бывшим актером. Это казалось ему очень, как он выражался, действенным, чем приводил меня в откровенно веселое расположение духа.

В любом случае, мне выпал снова повод повеселиться, чем я и воспользовался, громогласно рассказав бородатый киношный анекдот:

— Знаете, сидят в просмотровом зале слепой оператор, глухой звукорежиссер и ненормальный режиссер. «Что-то я ничего не вижу», — говорит оператор. «А я не слышу!» — подхватывает звуковик. «А мне нравится!» — восхищенно хлопает в ладоши режиссер.

Площадка затихла, потом кто-то нерешительно хихикнул. Пергидрольные тетки придвинулись поближе, напрягая слух.

— Не понял, — протянул Семен.

— Ну ладно, репетну, — вздохнул я и рухнул на колени перед «Анной».

Та испуганно отодвинулась. Я схватил ее за руки и, подняв со стула, патетически произнес:

— Дорогая, я заставлю этих негодяев вернуть ребенка! — приобняв ее, я провел рукой по ее упругой заднице.

— Черт! Что это такое? Этого нет в сценарии! — закричал режиссер.

— А мне понравилось… — заявила моя партнерша, глядя мне в глаза и ни на йоту не отодвинувшись.

— Это суть новеллы, — с достоинством добавил я.

— К черту эту графоманскую новеллу! — зарычал режиссер. — Кто ко мне пришел? Я жду любовника, а не… — презрительным взглядом он окинул мои потрепанные джинсы и футболку, — сельского забулдыгу.

— Вообще-то я Владимир Соболин, автор этой, как ты выразился, графомании. Журналист. — Меня распирало от смеха. — А ты вот вряд ли режиссер, потому что в их обязанности входит отличать собственных актеров от посторонних людей.

Технический персонал хихикнул, актеры посмотрели на меня с интересом, зато пергидрольные тетки тут же его потеряли. Красавица-героиня улыбалась.

— Вот я и говорю, вы не герой-любовник, — оставил за собой последнее слово Семен.

— Странно, — хмыкнул я. — Именно это было моим амплуа, когда я играл на сцене БДТ.

Я сказал чистую правду — не уточняя, правда, что это был выездной спектакль нашего театра-студии на Малой сцене БДТ, — и Неручко был сражен. А заодно и, как я надеялся, моя несостоявшаяся партнерша.

* * *

Если бы не мои стойкие моральные принципы, я бы непременно придушил этого чокнутого Семена. А заодно и Олега Спиридонова, явившегося на площадку сразу после моего фиаско. Губы у него основательно припухли и грим был подпорчен, из чего я сделал нехитрый вывод: герой-любовник только что повышал квалификацию (или подтверждал репутацию, уж не знаю).

Мысль же об удушении пришла мне в голову после того, как в ходе наблюдений за съемками выяснилось, что режиссер, оказывается, лучше меня знает, как мой герой, Самойлов — то есть, я! — обнимает собственную жену… И как я закуриваю сигарету, а также, что я хотел сказать, описывая сцену разговора с Анечкой.

Да ничего я не хотел сказать! Требовалось написать двадцать страниц, а у меня было только пятнадцать, вот я и вставил ничего не значащие жизнеописательные моменты. Для антуража.

А Спиридонов? Ведь на роль его утверждал, помимо режиссера и продюсера, также и Обнорский. Может, на фотографии этот артист выглядит и ничего, но в жизни… Смесь Алена Делона с сельским бабником. Если Обнорскому он в какой-то мере напоминал меня, то мне оставалось только вызвать Андрея на дуэль. На вилках, в буфете.

Единственная, кто достоин внимания на этих съемках, — это героиня. Как выяснилось, ее зовут Ирина Комова. Ей 30 лет, она скучает и очень любит купаться по ночам. Я не люблю, но придется…

* * *

Ночь долго не решалась упасть на побережье Финского залива. Темнота наступала постепенно, словно колеблясь — стоит ли или это нецелесообразно, — ведь все равно через несколько часов придется уступить место восходу…

Я медленно прогуливался по аллейке перед пансионатом, рассчитывая нечаянно встретиться с Ириной, которая потерялась из поля моего зрения где-то в районе пляжа. Все остальные господа из съемочной группы представляли собой типичнейший актерский террариум — клубок нервов, амбиций, кокетства и сплетен. Мужчины сидели внизу, в холле, перед телевизором, дамы методично напивались. Им было уютно в обществе друг друга, даже ничуть не хотелось проводить время в этой компании.

Я успел сделать сотню-другую моционов от одной скамейки до другой, когда сумерки прорезал пронзительный женский крик. Орали со стороны пансионата. Я кинулся туда.

…Орала не женщина. Истошным криком вопил Семен Неручко, стоя над трупом главного героя. Вернее, Олега Спиридонова. Тут же толпилась вся съемочная группа, хотя никто, слава Богу, не решался войти в комнату. Я заглянул через их плечи и вздрогнул. Герой, картинно раскинувшийся на дешевом ковре своего номера, был зверски зарублен топором, торчащим из его шеи. Кровищи вокруг было столько, что хватило на все стены, кровать и подоконник. Что-то меня в этой мизансцене не устраивало, но что именно — я не понял. Решив оставить эту мысль на потом, я громко спросил:

— Милицию вызвали?

Режиссер обернулся, выпучил глаза и, указывая на меня пальцем, закричал:

— Это он, он убийца! Я слышал, как он кому-то говорил по телефону: «Спиридонова надо убрать»! Убрали! Говорили мне, не связывайся с этой бандитской «Пулей»!

— Дурак, — вздохнул я. — Я разговаривал с Обнорским. Вызывайте «скорую», они в милицию сами сообщат.

Администратор Лера, чуть помешкав, зашаркала в сторону лестницы. Немного подумав, я мягко, но настойчиво вытолкал орущую массу в коридор и плотно закрыл дверь спиридоновского номера.

— Кто видел его последним? — накинулся я на киношников.

— Да мы вроде все в холле бухали… А когда Олежка уходил? А с кем? Да еще полчаса назад вроде был… Или нет… — Раздался нестройный хор голосов.

— Кого еще не было в последние полчаса?

— Все вроде были. — Актеры с подозрением посмотрели друг на друга. — Славы-осветителя нет, Ирины, Нади — второго режиссера… Ляли…

— Срочно, где их номера?! — бросился я в коридор, рассчитав, что те, кто сейчас будет отсутствовать, в первую очередь окажутся под подозрением. Крови было много, значит, ее следы должны остаться на теле убийцы.

Толпа потянулась за мной. Первой по коридору была дверь гримерши Ляли. Из-под двери бился свет, слышался плеск воды, но мне никто не открывал, несмотря на мой требовательный стук.

Наконец дверь чуть-чуть приоткрылась, и в щель высунулась… Это трудно описать. Не то предсмертная маска воина африканского племени, не то взбесившийся овощной салат: густой слой сероватой пены с весомыми кусками экзотических «мумиев». Я непроизвольно протянул руку к образине, которая честно меня предупредила:

— Осторожно, испачкаешься.

Похоже, это была хозяйка комнаты.

Ляля была одета в махровый халатик и пушистые тапочки, в ванной набиралась вода. Окровавленных тряпок видно не было.

— Ляля, извините, только что произошло убийство…

— Чье?… — прошептала Ляля, схватившись за косяк.

— Убит Спиридонов, — твердо сказал я.

— Да, Ляля, скажи, зачем ты убила Олега? — язвительно спросил кто-то.

Я поежился от такого цинизма, хотя, зная актерскую братию, удивляться было нечему — слишком неординарная ситуация для творческого человека. Реакция могла быть какой угодно. У гримерши она была не менее неожиданной.

— Я? — спокойно спросила она. — А, ну так, из ревности! А чего вы все приперлись-то?

— Позвольте осмотреть номер, — твердо сказал я.

— Пожалуйста. — Она пожала плечами, распахнула дверь и вышла на балкон.

Я вошел. Осмотрел ванную, спальню. Более чем скромный быт бывшего пионерского лагеря не позволил бы злоумышленнику что-либо припрятать. В комнате Ляли ничего не было. Я чувствовал себя идиотом. Хотя бы потому, что за мной ходил целый хвост киношников и подозрительно следил за моими действиями. Им было интересно и весело.

* * *

Менты приехали через полтора часа. За это время я собрал всю группу в холле и учинил нечто вроде допроса. Мне показалось, что их это даже забавляет: им столько раз приходилось переживать смерть на сцене, что реальная кончина коллеги их нисколько не испугала. Наказав всем запереться по номерам, я повел ментов к номеру Спиридонова.

Там их ждал неприятный сюрприз, поскольку они даже не смогли насладиться картиной кровавой драмы.

— Ну и?… — неуверенно произнес старший опер, зайдя в отпертый мною номер.

Я заглянул в дверь и остолбенел. Я почувствовал себя героем Миронова из фильма «Берегись автомобиля».

— Где труп-то? — продолжал прямо по сценарию вопрошать мент.

Трупа не было. Кровь, ботинок, разбитая ваза, смятый ковер — это осталось. Но не было мертвого актера Спиридонова. Даже топор исчез…

— Блин, актеры, блин, интеллигенция, — протиснулся в комнату эксперт, обдавая всех присутствующих стойким ароматом дешевой водки. Он открыл чемоданчик и, не глядя на место преступления, стал надевать резиновые перчатки. — Понаехали тут, поубивали друг друга, а нам расследовать. Убивали бы в городе, так ведь нет, на природу потянуло. Извращенцы…

В этот момент он наконец заметил нас с опером, застывших в немой сцене, и, оценив обстановку, невозмутимо принялся стаскивать с рук перчатки.

— Нет трупа, — зачем-то сказал он мне, — нет проблем. «Скорая» оценит вашу шутку.

«Скорая», вошедшая в номер через минуту, шутки не поняла и наговорила мне кучу оскорблений. В ответ я попытался сострить по поводу их приезда через два часа после вызова, но они уже ушли. Вместе с ментами. А я остался один в залитой кровью комнате. Как дурак.

* * *

Следующие два часа я методично напивался в холле, изумляясь идиотизму ситуации: все сидят по номерам, как крысы по норам, и ждут, когда доблестная милиция явится их опрашивать. Менты смылись, и хотя в принципе их можно было заставить работать — ведь все-таки кровь и прочее они видели своими глазами, — я был настолько ошеломлен исчезновением тела, что даже не вякнул.

Кроме всего прочего, я совершенно не представлял, что мне делать дальше. Остро захотелось позвонить Обнорскому, но здравый смысл подсказывал, что с этим не следует торопиться.

Оставалось искать труп. Заняться-то все равно было больше нечем. И как только я додумался до этой светлой мысли, в холл вошла Комова. И то ли я слишком много выпил, то ли она действительно волшебно выглядела, но ближайший план действий родился в моей голове сам собой. А Ирина одобрила его уже через несколько минут.

* * *

На рассвете она выскользнула из-под одеяла. Я из вежливости попытался приоткрыть веки, но они не открывались, хоть ты тресни. Учитывая количество выпитого накануне, это было неудивительно.

— Вставай! — твердо сказала Ирина.

— Фигу… — хрипло и нежно ответил я.

— Володя! — не унималась моя «киношная жена». — Катись из моего номера, тебе нельзя здесь!

— Можно… — умоляюще сипел я.

Но Ирине было меня нисколько не жалко, поэтому через минуту на меня тонкой струйкой полилась ледяная вода. После безуспешных попыток увернуться и натянуть на лоб одеяло я сдался и, собирая себя по кусочкам, умудрился сесть на кровати.

Ирина была настолько же роскошна, насколько я отвратителен. В зеркале напротив кровати отражалась ее точеная обнаженная фигурка с решительно занесенным чайником в правой руке. Из-под чайника виднелась опухшая физиономия, явно принадлежащая какому-то законченному подонку, возможно, серийному убийце… Подумав об этом, я тут же вспомнил события прошедшего вечера, и меня затошнило.

— Ты хоть в курсе, что вчера вечером убили Спиридонова? — простонал я.

— Допился, маленький, — спокойно заметила Ира, подавая мне брюки.

Пришлось одеваться и выкатываться из ее номера. В фойе тетка за дряхлой стойкой, звучно именуемой «ресепшен», злобно посмотрела на меня и ухмыльнулась. Видно, ее основательно достали беспокойные постояльцы.

Досыпать было негде, поэтому я выскочил на улицу и сделал небольшую гимнастику. Стало легче, и я отправился на кухню, выпрашивать чаю или рассола.

* * *

— Почему вы думаете, что убийство все же было? — спросил меня молоденький милиционер, представившийся Юриком и, по-видимому, давно очарованный вымышленной реальностью, почерпнутой из книжек Обнорского. Его дежурство закончилось, и он вернулся в пансионат поболтать со мной о том о сем. Это был уже второй милиционер за последние сутки, очарованный моим удостоверением.

— Потому что я видел жмурика, вот как тебя! — сделав глоток ведерного чаю, я откусил здоровенный кусок каменной ватрушки, которую мне предложила сострадательная повариха Галя (правда, только после того, как я ее клятвенно заверил, что непосредственного отношения к «этим говенным киношникам» не имею).

— Ну а почему ты думаешь, что его завалил кто-то из съемочной группы? — не отставал Юрик.

— Потому что на момент убийства в пансионат никто не входил. И не выходил из него… Так получилось, что я простоял около входа почти час, товарища ждал… А иным путем в здание не проникнуть — окна на первом этаже расположены высоко и зарешечены.

— И кто это сделал? — Милиционер наивно уставился на меня. Увидев мой недоуменный взгляд, он стал оправдываться: — Понимаете, у нас все убийства простенькие, местные. А тут актеры с изощренными фантазиями, фиг поймешь, кто это сделал, Мы же не эркюли пуаро. Тем более столько крови…

Да уж, крови было до хрена. И тут что-то не сходилось. Вспоминая вчерашнюю «мизансцену», я все время мысленно видел эту кровь, щедро разбрызганную по стенам, — как будто кто-то ходил по кругу и плескал ее из ведра…

— Пошли-ка! — сказал я Юрику и, бросив недогрызенную ватрушку, потащил его в холл.

Миновав злющую тетку на «ресепшене», мы поднялись по лестнице на второй этаж.

Дверь в номер Спиридонова была открыта и, когда мы к ней приблизились, навстречу нам выполз огромный зад, обтянутый доперестроечными синими трениками. За задом показался не менее внушительный торс, елозивший по полу мокрой тряпкой. Где-то там, в глубине комнаты, была еще и голова, сказавшая пропитым женским басом:

— Ну, бля, киносъемщики… Надо ж было так нумер засрать… Ну я, бля, коменданту все выскажу…

За этой репликой последовали стон и неудачная попытка разогнуться.

— Радикулит, бля… — донеслось из-под зала, и уборщица, скрючившись в три погибели и подхватив ведро, поползла к лестнице, так нас, кажется, и не заметив.

Дверь она не закрыла, и мы вошли. «Нумер» сиял чистотой. В том смысле, что он оставался таким же грязновато-неуютным, но в нем не было никаких следов вчерашней трагедии. Ковер сменили, стены, оклеенные моющимися обоями, были ровного песочного цвета. Короче, никакой преступник не замел бы так искусно следы, как эта скрюченная толстуха. «Ботинок!» — подумал я. Но, выйдя на балкон, я тут же, в уголке, нашел сиротливый австрийский ботинок «Gabor» сорок третьего размера. На его каблуке что-то темнело, но это оказалась не кровь. Просто Спиридонов при жизни наступил на собачье дерьмо. Дерьмо на ботинке — вот и все, что от него осталось.

Юрик смотрел на меня прямо-таки с состраданием.

* * *

— Приготовились!.. Камера! Начали! Соболин, иди к ней! Смотри в глаза… Ира, руки! — кричал режиссер.

«Вот козел», — равнодушно отметил я про себя, начиная привыкать к этому идиоту. Несмотря на вчерашнее убийство, съемки шли своим чередом, «отряд не заметил потери бойца». Кстати, именно благодаря мне Ирочка с самого утра насела на Семена, объясняя, что лучшей замены Спиридонову не найти.

Неручко обратился ко мне с этим предложением в обычной для него бестактной манере:

— Я вынужден просить вас сыграть эту роль, потому что съемки стоят, деньги идут, и мне не до принципов. Тем более что вы так этого хотели… — Этот придурок на самом деле думал, что Спиридонова убил я.

К завтраку подъехала целая кавалькада оповещенного о ЧП киношного начальства. С перевязанной головой притащился режиссер сериала Худокормов и после долгих споров с продюсерами добился срочной пробы меня в роли «меня». Ему было почти так же плохо, как и мне, поэтому вопрос был решен быстро, и я тут же подписал контракт, не переставая изумляться идиотскому калейдоскопу событий, в который я втянулся.

Кстати, что самое дебильное, никто не донимал меня вопросами о Спиридонове, видимо, все были уверены, что с них просто забыли снять показания — и слава Богу! Группа легко смирилась с тем, что исполнителя одной из главных ролей, выбывшего по причине смерти, заменили мной.

Ну а я сам?… Не знаю, как получилось, но мне почему-то было чрезвычайно важно, каким списанный с меня герой предстанет в сериале. Странно, насколько сильно, сильнее, чем новелла, взял меня за душу фильм.

Может… Хотя, нет, такое вряд ли бывает — нельзя войти в одну реку дважды.

На согласование моего отпуска за свой счет ушло немного времени. Обнорский уверен, что я здесь остался только из-за убийства… Ну и из-за убийства тоже… Тут дело чести — на съемках фильма по новеллам великого расследователя убивают человека, и дело нельзя возложить на плечи местной милиции. Тем более что эта милиция производит удручающее впечатление.

Сложней было с Анютой. Объяснить ей все происходящее не смог бы даже самый спокойный человек на свете, а я-то как раз был на таком взводе, что, когда Аня саркастически поинтересовалась, кто именно исполняет роль моей жены, просто повесил трубку.

В общем, я — актер Соболин, играющий журналиста Самойлова, сотрудника вымышленного агентства АЖУР — настолько хорошо вошел в роль, что уже не мог понять — кто я и кого же на самом деле играю.

Ирина, кстати, была несказанно хороша в роли моей супруги, списанной с Ани. Постоянно спрашивала, как та носит волосы, как смотрит, как разговаривает. Вот и сейчас она воспользовалась перерывом между дублями.

— Володя, а такой жест характерен для вашей жены? — Она взмахом руки откинула каштановую гриву за плечо. Я засмеялся и энергично покрутил головой — в этот момент Ира больше всего напоминала мне Завгороднюю.

— Лучше скажи, есть ли у тебя алиби на вчерашний вечер? — брякнул я.

Гримерша Ляля, подскочившая припудрить Иру, не дала ей ответить:

— Тоже мне, Шерлок Холмс! Алиби, улики, мотивы… как это устарело. Это даже в театрах уже не ставят.

— Почему? — спросил я.

Ляля задумалась и заявила:

— Да потому что накладно. Реквизит, костюмы…

«При чем здесь реквизит?» — подумал я, но психованный Семен уже подал команду к следующему дублю.

— Есть… — тихо шепнула мне Ира, когда мы застыли, обнявшись, в финале эпизода.

— Что есть? — не понял я.

— Алиби! — сказала она тихо и добавила: — В обед предъявлю.

— Снято! — крикнул режиссер и бессильно развалился в кресле.

* * *

Итак, вчера вечером в холле сидели и выпивали за «сотый кадр» абсолютно все члены съемочной группы, кроме Иры Комовой. Как ни печально это сознавать, но именно она — спокойно посапывающая сейчас на моей груди красавица — является подозреваемой номер один. Как и сколько она купалась в заливе, не видел никто. Даже я, как ни пытался. Второй режиссер Надя и живой еще Олег удалились примерно в одиннадцать. За ними ушел осветитель Слава — вернее, уполз, поскольку ходить был уже не в состоянии. Кроме них, из компании кто-то периодически удалялся в туалет, но не более чем на пять минут. Наиболее часто покидал компанию режиссер. Такая картина вырисовывалась из показаний, собранных в перерыве между съемками. Опять же с помощью Ирочки, которая в нескольких словах так доступно объяснила всей группе, что на мои вопросы лучше отвечать, а не кривляться и не кобениться, что у меня почти не было проблем.

Итак, Семен в очередной раз пошел пописать. За каким-то чертом он поднялся на второй этаж, хотя на первом есть прекрасный туалет, да и до «ближайших кустиков» недалеко. Но он поднялся, якобы к себе в номер, и увидел, что дверь в комнату Олега чуть-чуть приоткрыта. Он счел своим долгом туда заглянуть, увидел труп и заверещал. На месте любого мента я бы задержал режиссера с самого начала как главного подозреваемого. Но, будучи на своем месте, я был твердо убежден, что такой человек, как Семен Неручко, ничего хуже бестактности совершить не может. Его удивительная глупость (которая, надо признать, не так бросалась в глаза на съемочной площадке) была для меня стопроцентным алиби.

Впрочем, с алиби вообще творилась полнейшая ерунда. Все настолько путались и противоречили сами себе, что можно было подозревать их всех вместе взятых. Больше всего путаницы было с администратором Лерочкой — подозреваемой номер два.

— Ой, она постоянно была с нами, ни разу не отходила, — суетилась Елена Борисовна Черкасова, актриса, довольно убедительно играющая Агееву.

— Я ее в упор не помню, — возражал ее гражданский муж Юра Птичкин, стараниями Черкасовой утвержденный на роль Зудинцева.

— Это потому, что у нее типаж такой — «серая мышка», — заметила «добрая» Елена Борисовна.

На глазах у Лерочки при этом появились слезы.

— Нет, она вечером была с нами, я ее только наверху не помню, — сказал художник Босов.

— Не по-омню! — вскинулся молодой артист Гаврилов, который отличался такой бандитской внешностью, что уже успел сняться в пяти криминальных сериалах. В данном случае он играл главного похитителя Антошки. — А кто побежал «скорую» вызывать? Пить меньше надо, вот и помнить будешь…

— Была она. Она прибежала сразу после меня в номер Олега. А вот Птичкина я вообще не заметил, — внес вклад во всеобщую путаницу режиссер.

После этого началась грандиозная перебранка, и я погрузился в собственные мысли.

Итак, вне подозрения были только я (правда, только для себя самого), Черкасова (ее вечером запомнили все, потому что она очень много говорила, и ее отсутствие было бы столь же заметно, как взрыв атомной бомбы) и Ляля (подвергшаяся обыску через несколько минут после убийства).

Все остальные — потенциальные убийцы. Основные подозреваемые: Птичкин, которого не помнит Семен, сам Семен, не вовремя захотевший писать, 17-летняя Лерочка, ставшая жертвой собственной неприметности, и Ира.

Кому же было выгодно убивать Спиридонова? Да и что я, в сущности, знаю о нем? Только то, что успела мне сообщить Ирка, утомленная любовными играми, перед тем как заснуть.

Интриги, романы, дурацкие роли, бесконечная смена театров, пьянство и три развода — как мне это все знакомо… И как сложно, с точки зрения хоть какой-то версии.

Ох, надоела мне эта дедукция, которую приходится основывать на ничем не подтвержденных деталях. Шерлок Холмс здорово блефовал, когда делал свои «элементарные» открытия.

Я непроизвольно пошевелил рукой и наткнулся на такое привлекательное местечко на теле моей прекрасной «женушки», что решил отложить расследование до завтра.

* * *

Утро я встретил в выделенном мне номере Спиридонова. Суеверностью я не отличался, поэтому когда Ирка так же твердо, как накануне, выперла меня из своего номера, спокойно завалился на свежезастеленную кровать и прекрасно продрых оставшиеся два часа до подъема.

Единственное, что я счел нужным сделать после пробуждения, так это зашвырнуть подальше ботинок покойного, встретивший меня на балконе. Австрийский шуз красиво полетел в сосны. При его приземлении из леса послышался сдавленный стон. Но я даже не удивился: вчера, под шумок, Черкасова доверительно сообщила мне, что, по ее мнению, Спиридонова убил очень аморальный тип. А самым аморальным в съемочной группе был художник Босов. Его аморальность заключалась в том, что он, по наблюдению Черкасовой, каждое утро занимался китайской гимнастикой в голом виде. Прямо напротив окон пансионата, в лесу. Как она разглядела его «голый вид», учитывая довольно густую сосновую растительность перед окнами, я не спросил.

И вот теперь я был почти уверен, что зарядил ему ботинком в какое-нибудь болезненное место. Не нравился мне этот Босов, который, кстати, тоже улучил момент, чтобы шепнуть мне несколько слов, смысл которых заключался в том, что к нему, Босову, были неравнодушны все женщины группы, особенно Черкасова. («В ее-то годы! Понимаете, Владимир?») А Спиридонов над ним постоянно издевался, потому что Босов был… как бы это поделикатнее объяснить… в общем, геем. («Надеюсь, вы человек просвещенный!») Так вот бабы Олега из мести и замочили!

Чистя зубы, я еще вспомнил, как после окончания съемок меня дернул за руку Семен и, глядя куда-то в сторону, процедил:

— Если тебе интересно, то после тебя первым делом я подозреваю Надьку!

— А что так? — нетерпеливо спросил я, глядя вслед Ирине, уходящей в сторону пансионата.

— А потому что змея! — прошипел Семен и исчез.

Вот такой сумасшедший дом.

Одевшись, я пошел на завтрак. Но не успел спуститься на первый этаж, как услышал нечеловеческий визг. Кричали откуда-то с улицы, куда я, естественно, и помчался.

Вылетев на крыльцо вместе с несколькими взбудораженными киношниками, я прислушался. Кричали где-то в соснах…

* * *

Пролетев спринтерским рывком несколько метров по узкой тропинке, я наткнулся на источник визга — им был до невозможности перекошенный рот Черкасовой. Еще на ее лице присутствовали огромные синие глаза, из которых прямо-таки брызгали слезы.

— Что?! — заорал я, пытаясь перекричать поставленный голос псевдо-Агеевой.

Но она продолжала орать, пока не подоспел запыхавшийся Птичкин. Точным и, видимо, отработанным движением он залепил Черкасовой звонкую пощечину. Вместо того, чтобы ответить на этакую грубость, Елена Борисовна тут же захлопнула рот и шумно засопела. Сопела она долго.

Я немного подождал, потом сказал Птичкину:

— Хорошо бы узнать, что, собственно…

Но тут Черкасова всхлипнула и, тихо сказав: — Там… На опушке… Опять… — упала в обморок.

«Убил ботинком Босова, дискобол хренов», — подумал я на бегу. Но картинка, открывшаяся мне на симпатичной полянке, была совсем не той, какую я ожидал увидеть. Вместо голого Босова, накрытого пущенным мною ботинком, под живописным кустом дикой малины лежала вполне одетая Лерочка. Одетая, но мертвая. Из ее девичьей груди торчала рукоятка кухонного ножа. А в уголке бесцветных губ запеклась струйка крови.

За моей спиной послышался топот, и на поляну выскочило несколько киношников.

— Ничего не трогать!!! — заорал из задних рядов Неручко и, подскочив ко мне, храбро схватил меня за руку и стал ее выкручивать.

Мне ничего не оставалось, как врезать ему по лысеющей макушке и уйти с этой дурацкой полянки.

Проходя мимо застывшей кучки испуганных киношников, я нашел взглядом Босова и кивнул ему. Он обреченно поплелся за мной.

* * *

— Зарядку делал? — хмуро спросил я у художника, топтавшегося рядом, пока я пытался дозвониться до «02».

— Ка-какую за-за-зарядку? — заикаясь, переспросил Босов.

— Такую!!! — заорал я, и он вжал голову в плечи. — На опушке! В голом виде!!!

Тетка на «ресепшене» хихикнула.

— Не-е-ет… — проблеял художник. — Я в номере делал… Потому что за мной Черкасова подглядывает… Я и не хожу туда уже дней пять… Ей-богу!

Я хмыкнул и показал Босову жестом, чтобы он убирался. Не успел тот исчезнуть, как в фойе влетел юный мент Юрик.

— Ты откуда? — удивился я. — Я ж еще не дозвонился…

— Так я за тобой! — пожал плечами он. — У меня труп неопознанный и еще — сюрприз! Пошли поглядим?

На его веснушчатой физиономии сияла такая безмятежная улыбка, что мне было даже жалко его расстраивать.

— А у меня тоже труп! — в тон ему сказал я радостно. — Пошли поглядим?

И мы пошли поглядеть, причем с лица Юрика так и не сползала улыбка.

Кстати, не сползла она и по прибытии на злосчастную полянку, которая была девственно пуста, даже куст малины не качался.

Я бы даже сказал, что улыбка Юрика стала еще шире, когда он прослушал мою недолгую, но жаркую речь по поводу всего происходящего. Думаю, что самым цензурным в ней было слово «мать».

Когда мы вернулись к пансионату, со скамеечки у крыльца, как по команде, поднялись скорбные киношники.

— Где тело?! — заорал я на них.

Они переглянулись, как курившие школьники, которых неожиданно застукал завуч по внеклассной работе.

— Какое тело? — промямлил Птичкин.

— Мертвое, — устало сказал я. — Где тело администраторши, сволочи?

— Там было… — с идиотской улыбкой сказал Семен, держащийся за голову. — Кстати, товарищ лейтенант, прошу зафиксировать…

Я подскочил к нему и схватил его за грудки:

— Ты, слабоумный кретин, объясни, куда подевалась мертвая девочка?! Почему вы ее там оставили?

— Так это… — вступился Птичкин. — Решили не топтать, чтобы, значит, до прибытия…

— А баба твоя где? — накинулся я на него. — Быстро сюда ее! Ну! — И для убедительности дал ему пинка, когда он послушно направился в корпус. — Всем стоять здесь! — орал я в каком-то исступлении. — Никуда с места не двигаться!

— Товарищ лейтенант, — послышался за моей спиной осторожный шепот режиссера. — Он псих, он по голове меня…

Лучше бы он этого не говорил.

* * *

Наручники Юрик снял с меня только в машине. Да и то предварительно убедившись в том, что я полностью успокоился.

— Зря ты его так-то уж… По башке!.. — добродушно хихикнул он, подъезжая к отделению.

— Да пошел он… — отозвался я, не без удовольствия вспоминая, как гонял режиссера, пытавшегося загородиться подчиненными, вокруг скамейки.

Самообладание уже полностью вернулось ко мне, только немного побаливал правый кулак, отбитый о пустую голову Неручко.

Местное отделение милиции утопало в зелени. В дежурной части было прохладно и спокойно. Юрик провел меня по небольшому коридорчику и, поковырявшись в замке аккуратно покрашенной двери, сделал широкий жест:

— Уэлкам!

Я вошел в крохотный кабинетик и вздрогнул. Над столом, глядя мне прямо в глаза, плотоядно ухмылялся Обнорский.

«Спокойно, Соболин! — сказал я себе твердо. — Это плакат».

Откуда его добыл Юрик, я не спросил, но настроение у меня испортилось.

— Это и есть твой сюрприз?

— Да не, — хохотнул Юрик, копаясь в сейфе. — Сейчас хлопнем по маленькой для успокоения нервной системы и пойдем смотреть труп. А уж потом сюрприз…

Глотнув «для успокоения» какой-то дряни, я послушно поплелся следом за Юриком к выходу из отделения.

Перейдя через дорогу, мы подошли к ветхому флигелю, на котором красовалась новехонькая табличка с надписью: «Зеленогорская районная больница. Морг».

Войдя внутрь, Юрик бурно расцеловался с какой-то бабулей в грязном халате и потащил меня в глубь коридора. Сказать, что в морге стоял смрад, было бы слишком мягко. Я даже порадовался, что не завтракал да еще натощак хлопнул водки, — если бы не это, блевать бы мне безостановочно от самого входа…

В мертвецкой никого не было, если можно так выразиться. Вернее сказать — в ней не было ни одной живой души, поскольку на столе лежало голое мужское тело с биркой на ноге. По нему в изобилии ползали мухи. В районе шеи красовалась такая рана, что можно было предположить в качестве причины смерти столкновение с «Боингом-747». Тут-то меня и вывернуло…

— Он? — радостно спросил меня Юрик, когда мы выскочили на свежий воздух.

— Сдурел? — сдавленно просипел я. Меня преследовал этот кошмарный запах, казалось, что я пропитался им насквозь. — Этому же лет шестьдесят как минимум, да к тому же он лысый совсем!

— Так это не Спиридонов? Точно? — расстроился Юрик. — Жаль… Ну пошли сюрприз смотреть.

— Погоди. — Я взял его за плечо. — Ты куда меня поведешь, на скотобойню, что ли? Так я не выдержу, учти!

— Да нет! — снова повеселел Юрик. — Ко мне вернемся.

— А водки дашь?

— А то! — успокоил он меня, и мы снова пошли через дорогу.

* * *

Донельзя довольный, Юрик распахнул передо мной дверь камеры:

— Вот он, душегуб, — произнес он с нежностью.

На нарах сидел ссутулившийся мужичонка в тренировочных штанах и футболке с оторванным рукавом. На лице — вселенская скорбь, под глазами — свисающие на щеки алкогольные мешки.

— Сознался, рецидивист. — Юрка сел с ним рядом и вынул из кармана пачку мятых бумаг. — Вот, посмотри какая у нас биография. Неоднократно судимый, неработающий. Ступил на путь преступности в раннем детстве, первый раз был осужден в 18 лет за хищение госимущества (спер двигатель от трактора). Потом в восемьдесят пятом — угроза жизни, потом в девяносто пятом — опять хищение, из сельмага. Я, кстати, вел дело. Первое… Потом угон машины…

— Да я водить не умею, начальник… — замычал мужик.

— Молчи, лишенец, речь о другом. Лучше рассказывай, что недавно было. В чем вчера признался — что мне сказал, то и рассказывай.

— Ну на почве личных неприязненных отношений я с особой жестокостью нанес смертельную рану топором актеру драматического жанра, этому, как его… — нудно забубнил и запнулся алкоголик-душегуб.

— Пора бы и запомнить! Спиридонову Олегу Сергеевичу, 1961 года рождения!

— 1961 года рождения… — послушно повторил вслед за Юриком душегуб.

Юра победоносно посмотрел на меня.

— И куда он дел труп? — спросил я, изумляясь, как я еще не сошел с ума от всей этой фантасмагории.

— Куда? — переспросил Юрик и грозно насупился в сторону бомжа. — Да, где труп?

— Дак это… — удивился злодей. — Ты ж сам сказал, в морге!

— Бля… — огорченно сказал Юрик. — Это я вчера сказал, а сегодня информация не подтвердилась! Вот ты нам и расскажи — где труп?

Бомж равнодушно пожал плечами.

— Брось ты, — сказал я, поднимаясь со шконки. — Что это за ерунда?

— Не нравится? — Юрик явно расстроился. — А чего? Он асоциален. Все равно через неделю что-нибудь сопрет или стукнет кого-нибудь. Пусть лучше в тюрьме сидит… А с этими актерами себе дороже связываться. Адвокаты понабегут, жалобами закидают, проверку пришлют…

— Трупа нет, Юрик! — сказал я и поправился: — Двух трупов уже нет. Девчонку тоже он зарезал?

— Знаешь, что! — обиделся юный опер. — Для тебя же стараюсь… А нет трупа, так нет и убийства, понятно? События преступления нет!

Он продолжал обиженно кричать мне вслед, пока я шел по коридору к выходу. Последнее, что я услышал, заставило меня вздрогнуть:

— А у меня труп есть! А труп — это знаешь что? Выражаясь вашим киношным языком, исходящий реквизит! А раз есть реквизит — есть и кино! Нет реквизита — нет кина! Нет трупа — нет дела… Есть труп…

«Реквизит!» — билось у меня в мозгу, пока я, задыхаясь, бежал к пансионату.

* * *

У крыльца я застал настоящий митинг. В центре возбужденной толпы размахивала чемоданами Черкасова.

— Я уезжаю! — звонко кричала она. — Я покидаю это логово серийных убийц!

— Кто будет следующей жертвой? — поддакивал Птичкин.

Я подошел поближе, решив послушать выступающих. Моего появления никто не заметил.

— Это безответственно… — слабо возражал Неручко, сидя на крыльце и держась за неумело перебинтованную голову. — Мы не можем сорвать съемочный процесс.

— Засунул бы ты себе в жопу этот процесс, — басил бородатый оператор Калитин.

— Да! — хором рявкнули все его многочисленные ассистенты.

— Кто может работать в такой обстановке? — заламывал руки Босов.

— Да еще с таким режиссером! — ядовито вставила Надежда.

— Да еще за такие деньги! — пискнул актер Кузечкин.

Это прозвучало так громко и неожиданно, что все на некоторое время умолкли, после чего поднялся такой грандиозный шум, что ни одной отдельной реплики было не разобрать.

Я зажал уши и, по-прежнему никем не замеченный, проскользнул в холл. Подойдя к стойке, я бесцеремонно забрал у болтающей с кем-то горничной телефонную трубку и, показав ей — уже открывшей рот — кулак, нажал на рычаг. А потом набрал номер Агентства.

— Здорово, Князь, — сказал я подошедшему к телефону Зурабу Гвичия. — Запиши-ка данные, надо смотаться в два адреса…

* * *

Я немного поговорил с опешившей от моей наглости горничной, а через полчаса мне перезвонил Князь и сказал именно то, что я ожидал услышать. Когда я вернулся на крыльцо, меня снова никто не заметил, поскольку митинг был в полном разгаре. Более того, перебранка перешла в стадию отчаянного скандала с нелицеприятным переходом на личности.

— Ворье!!! — гремел оператор Калитин, грозно тыча пальцем в сторону административной группы. — Где цветные фильтры? Где обещанный «стадикам»?!

— У вас не то что деньги — трупы пропадают!!! — забыв про тяжелую травму, вопил режиссер.

— Да на вас не напасешься! — огрызался толстенький директор фильма Орлов. — Вы и так уже всю смету просрали!

— Да?! — неожиданно визгливо закричала гримерша Ляля, выступая из толпы. На ее лице я заметил густо закрашенный синяк. — А где обещанный грим? Его тоже просрали? А реквизит? Чего молчишь, Валюха?

— Я не молчу! — выкатилась вперед пухлощекая девушка с косой, работавшая, как я помнил, реквизитором. — Где пистолет? Где икра? Долго у меня будет бандит с доисторической двустволкой бегать? Это все говно, а не реквизит!

— Вот!!! — рявкнул я, почувствовав самый удобный момент для выступления.

Эффект был что надо — все мгновенно заткнулись, а Семен спрятался за спину Черкасовой.

— Что «вот»? — поинтересовалась Ира Комова. Единственная, кто сохранял способность разговаривать спокойно.

Я прошел через раздвинувшуюся толпу и обнял стоящих рядом гримершу Лялю и реквизитора Валю.

— Где реквизит, спрашиваю я вас? — почувствовав движение Вали, я сжал ее плечо покрепче. — Где топор, где нож, в конце концов? Сколько крови осталось в запасе, дети мои?

Теперь уже Ляля беспокойно поежилась под моей рукой.

— Ты что, Володя? — осторожно спросила Ира. — Пусти девчонок, им же больно!

— Не пущу, — замотал я головой. — Бейте, топчите, но не пущу. Пусть предъявят реквизит.

Повисла пауза — никто ни хрена не понимал. И я стал растолковывать этим недоумкам, что к чему.

— Трупы пропадают, говорите… — сокрушенно начал я. — Грим просрали… «стадикам»… Не было никаких трупов, вот что я вам скажу, дети мои… Вот они — юные мастерицы своего дела. — Я вытолкнул в центр круга Валю и Лялю. — За каким хреном им понадобилось помогать этой сладкой парочке, я не знаю. Да только вместо того, чтобы прервать порочную связь немолодого потасканного актера с юной неопытной девушкой, эти засранки устроили целый спектакль, чуть было не доведя нашего дорогого режиссера до психушки, а Елену Борисовну Черкасову до сердечного приступа.

Народ по-прежнему безмолвствовал и явно не врубался. Я повысил голос.

— Вечером третьего дня гражданка Арефьева Ольга Михайловна, гример-визажист сериала… — я указал на сгорбившуюся Лялю, — под предлогом мнимой необходимости пописать, неоднократно пробиралась в номер гражданина Спиридонова, актера, 1961 года рождения, где, пользуясь казенными гримом (в частности, искусственной кровью) и реквизитом (а именно топором), сымитировала картину убийства вышеуказанного гражданина при его непосредственном содействии. Зачем ты это сделала, дура? — ласково обратился я к Ляле.

— Олег попросил… — угрюмо процедила изобличенная гримерша.

— Угу… — закивал я. — Угу-угу… После того, как поднялся шум, следственная группа не обнаружила злоумышленницу на месте преступления и направилась к месту ее проживания. Дверь открыла… Кто дверь-то мне открыл, балда?

— Лерка… — так же угрюмо буркнула Ляля.

— Как Лерка? — подал голос режиссер. — Она же в «скорую» звонить побежала…

— А так! — победоносно заявил я. — При всем профессионализме гражданки Арефьевой, не могла она не заляпаться всей этой кровищей, равно как и быстро отмыться. Потому и договорилась со своей сообщницей Хомяковой Валерией, о которой речь еще впереди, чтобы та под любым предлогом проникла в ее номер и, намазавшись всякой дрянью, обеспечила ее алиби, благо фигуры у них практически идентичные, — при этом я звонко шлепнул Лялю пониже спины. — Потому-то «скорая» и менты приехали так поздно: гражданка Арефьева их вызвала лишь тогда, когда убедилась, что подлец Спиридонов благополучно смылся из номера. Сие подтверждается показаниями злобной горничной Булькиной Варвары Петровны.

Лица членов съемочной группы выражали бурю эмоций, однако время для прений пока не наступило, и я продолжил:

— Что же было дальше, господа? А дальше гражданка Махалова Валентина, реквизитор, прикинулась уборщицей и замела все следы инсценировки в номере Спиридонова, дабы никакая экспертиза не докопалась, что кровь не имела к убитому никакого отношения. Потом выяснилось, что главная цель преступников — а именно срыв съемочного процесса — не достигнута. Появился некий Соболин, — я картинно поклонился, — и с успехом заменил якобы почившего Спиридонова. Милиция, со своей стороны, даже и не подумала возбуждать дело… И они пошли на новый шаг — имитацию убийства гражданки Хомяковой, семнадцати лет, администратора сериала. Все происходило по той же схеме: Ляля загримировала Хомякову, вероятно, с помощью все той же пухлозадой Валечки, и только-только собиралась заголосить, призывая общественность, как вдруг, откуда ни возьмись, прилетел ботинок убиенного Спиридонова, чуть не испортив все дело. Испортив, правда, нежную девичью щеку! — Я показал на физиономию Ляли: — Прошу полюбоваться на этот замечательный бланш, господа присяжные!

— А говорила, что на сук наткнулась, — сдавленно прошептала Черкасова.

— На сук наткнулись все мы! — скаламбурил я. — Вот на этих вот, с позволения сказать, сук! Вскрикнув после меткого попадания ботинка, преступница срочно покинула место мнимого убийства, на которое вскоре явилась бдительная Елена Борисовна, которая и подняла хай… Пардон, боевую тревогу. Вот такой «стадикам»…

Черкасова гордо обвела присутствующих взглядом, но они, похоже, не разделяли ее приподнятого настроения.

— А на хрена им все это понадобилось? — выразил общее недоумение Босов.

Но я не ответил, поскольку в этот самый момент, в соответствии со всеми законами драматургии, послышался надсадный рев, и через несколько секунд в облаке пыли к нам подкатила потрепанная агентская «четверка».

Первым из нее вышел Зураб и, мгновенно оценив ситуацию, обошел машину грациозным гусарским шагом. Картинно открыв дверь, он галантно помог выйти из нее живехонькой Лерочке, которая совсем не вписалась в игру и довольно косолапо сделала несколько нерешительных шагов в нашу сторону.

Затем, не менее грациозно, зато гораздо грубее, Зураб за шиворот вытащил с заднего сиденья абсолютно живого Спиридонова и придал ему хорошее ускорение в сторону коллег с помощью изящного пинка.

Пролетев изрядное расстояние, воскресший герой-любовник шлепнулся на карачки прямо у моих ног.

— Тут народ интересуется, зачем вы все это устроили, а, говнюк? — почти нежно спросил я у Олега.

— Братцы… — улыбнулся он снизу, — мы пошутили…

— А я скажу, — грустно проронила Лера.

Мне захотелось подойти и взять ее за руку, но она легким жестом остановила меня.

— Лерка… — умоляюще заныл Спиридонов.

Я повторил пинок Князя, правда, не так изящно, зато действенно — Олег ткнулся лицом в землю и больше не разговаривал.

— Он проиграл деньги… Большие… — с трудом произнесла Лера. — Сказал, что его убьют… А я… мы были близки… и… я уговорила девчонок… Взяла ключ… Он забрал из кассы, ну у Вениамина Петровича…

Толстенький директор Орлов ойкнул и, схватившись за сердце, умчался в корпус.

— Ага! — торжествующе сказал я. — И вы разыграли этот перформанс, надеясь, что работа над сериалом прервется, а значит, и пропажа денег из кассы не будет до поры до времени замечена?

— Я верну… — тихо сказала Лера и разрыдалась.

К ней подошла Ира и, обняв, повела к скамейке. С третьего этажа, видимо, из номера Орлова, донесся утробный вой.

— А вот теперь, — сказал я, похлопав Лялю по плечу, — вызывай милицию.

— Не надо милиции, — спокойно сказал оператор Калитин. — Сами разберемся.

Я пожал плечами и пошел к машине Князя.

— Соболин! — послышался нерешительный голос. Обернувшись, я увидел ковыляющего ко мне режиссера. — Вы вот что, Соболин, повторите шестьсот седьмую сцену. — Он старался не смотреть на меня. — После обеда будем снимать…

* * *

— Ты что, останешься в этом сумасшедшем доме?! — изумленно спросил Князь, давая мне прикурить.

— На кого ж я их брошу, — усмехнулся я, растянувшись на травке той самой злополучной полянки. — Они ж блаженные, не видишь?

Зураб покачал головой.

— Анька вся извелась…

— А ты привези ее сюда… — неожиданно для себя попросил я. — И Антона пусть возьмет — ребенка на его роль так и не нашли пока.

— Подумал? — коротко осведомился Князь.

— Подумал, — решительно ответил я, хотя думал я, главным образом, о мягких ладонях Иры Комовой. — Пора заканчивать со всей этой фигней.

Князь снова кивнул.

— А вернешься когда?

— А хрен его знает, Князь. Может, и никогда… Актер я, кажется, получше, чем инвестигейтор. Так что Обнорскому буду звонить завтра.

На лице у Зураба ничего не отразилось, он был, как всегда, невозмутим, наш гордый горец.

— Слушай, Князь, — я приподнялся на локте, — а где ты их нашел, ну Спиридонова с девчонкой?

— У нее, как ты и предполагал… Она его там прятала, старого козла, — он хитро взглянул на меня. — Еще вопросы?

— Вопросов нет, — сказал я и вновь раскинулся на травке. На полянку вышел Калитин и закурил. — Хотя нет. Есть один. Слышь, Калитин! Эй!

Он подошел к нам.

— Слушай, ты извини, я не понял… А что такое «стадикам»?

— Стадикам? — Калитин улыбнулся и опустился на траву рядом со мной. — А это такая хреновина, вроде штатива, только крепится на специальный жилет, и оператор все это на себе носит. Там такая система гидравлики, которая все рывки и толчки камеры сглаживает. Ну, например, бежишь, а камера не трясется… Только с ним не очень-то побегаешь — тяжелый, гад. С камерой вместе — килограммов сорок…

— Ну а на фига он тебе тогда? — удивился я.

— А какая картинка кайфовая получается! — воскликнул он мечтательно, и я заметил, как Князь повертел пальцем у виска.

Когда мы прощались, я снова попросил Зураба:

— Князь, ты Анюту привези, очень прошу. А Обнорскому не говори ничего, я сам позвоню, лады?

— Лады, — кивнул Гвичия и упылил на своем драндулете.

А я пошел учить эту несчастную шестьсот седьмую сцену. Тем более что группа уже вовсю готовилась к съемке. Блаженные, что говорить…

ДЕЛО О СПАСЕНИИ ТЕЛЕЗВЕЗДЫ

Рассказывает Виктор Шаховский

«Шаховский Виктор Михайлович (кличка Шах), 32 года, корреспондент репортерского отдела. По некоторым данным, в начале 1990-х годов входил в бригаду рэкетиров, базировавшуюся в гостинице „Речная". С 1996 года занимался собственным бизнесом. В феврале 1998 года неустановленными лицами был взорван принадлежащий Шаховскому „мерседес".

В апреле 1998 года Шаховский В. М. предложил свои услуги „Золотой пуле". Установленный для него руководством Агентства полугодовой испытательный срок прошел без эксцессов.

В коллективе Агентства поначалу имело место неоднозначное отношение к Шаховскому, в частности, бывшие сотрудники правоохранительных органов выражали ему недоверие. Однако Шаховский продемонстрировал высокий профессионализм во время журналистских расследований и к настоящему времени заслужил авторитет у своих коллег. В то же время вследствие авантюрности характера Шаховский в процессе добывания информации зачастую способен преступить черту законности.

Холост. Имел непродолжительный роман с сотрудницей репортерского отдела Светланой Завгородней. По некоторым сведениям, до недавних пор поддерживал дружеские, а также, возможно, и интимные отношения, с телеведущей Татьяной Ненашевой, которая в настоящее время живет и работает в Москве». Из служебной характеристики

Я вдруг поймал себя на мысли, что стал патологически ненавидеть кино. А случилось это буквально через неделю после того, как в нашем Агентстве плотно обосновалась вся эта худокормовская кинобанда, призванная удовлетворить амбициозные планы Обнорского по увековечиванию собственного детища. То бишь нашего многострадального эпоса «Все в АЖУРе».

Отныне мне приходилось пробираться в свой кабинет исключительно боком (а то и раком), дабы, не дай Бог, не задеть кем-то натянутый провод, либо не свалить неизменно бьющий жарким лазером прямо в морду многоваттный фонарь. К тому же из кабинетов стали пропадать вещи. Нет, служители муз, конечно, не страдали повальной клептоманией. Просто для съемок очередных сцен им постоянно требовался самый разнообразный реквизит, и они без зазрения совести тянули все, что попадется под руку. У меня, например, ушла из стола (между прочим, закрытого) бутылка коньяку, которую в свое время привез Зурабик. Когда я с превеликим трудом сумел-таки ее отыскать, бутылка опустела приблизительно на две трети. Как было сообщено, снималась крайне сложная сцена спаивания журналистами высокопоставленного государственного чиновника с целью получения от него сверхсекретной информации. Последующие вопросы отпали сами собой после того, как я узнал, что в эпизодической роли этого самого чиновника неожиданно решил выступить сам господин Худокормов, известный своим пристрастием к благородным напиткам. Вот такая, блин, богема. Мать ее!..

* * *

Сегодня, вернувшись в контору с очередного анонимного заминирования, я снова с большим трудом проложил маршрут через наш коридор, обтекая по дороге снующих туда-сюда киношников. Судя по озабоченным лицам, у них что-то не клеилось. В конце пути меня ждал бонус в виде стоящей в коридорном проеме топ-модели Аси Барчик, играющей в сериале Прибрежную. Насчет актерских данных не знаю, но со всеми остальными у Аси полный порядок. По крайней мере то место, за которым, по слухам, спрятана человеческая душа, было у нее не менее объемным, нежели у Светки. И я еще раз убедился в этом, невзначай прижав Асю в тесном проходе, изображая эдакую неловкую попытку разминуться. В ответ она лишь смерила меня презрительным взглядом. Я, признаться, даже немного расстроился. Неужели действительно старею? По крайней мере раньше на подобный фокус с моей стороны дамы реагировали с большим задором.

Дверь в наш кабинет была приоткрыта, и из-за нее приглушенно раздавался гнусный голос моего альтер-эго Михаила Поручейкова. Изучив сценарий, он почему-то решил изобразить меня в образе распальцованного быка-недоумка в отставке, для чего навесил себе на шею толстенную цепь желтого металла, прикрепил на поясной ремень сотовый телефон и безжалостно обрил голову. Впрочем, сценария я не читал. Возможно, в нем я действительно прописан именно таким вот идиотом. Кстати, не исключено, что это тайная месть Обнорского, который до сих пор подозревает меня в порочной связи с Лукошкиной.

Я осторожно заглянул в дверную щель. Поручейков сидел на диване рядом с настоящей Завгородней и, нервно теребя правой рукой ее обнаженное колено, сладострастным полушепотом спрашивал:

— Скажите, Светлана, те чувства, которыми буквально дышит каждая строчка в «Деле о Красном озере», ведь вы их действительно пережили, выстрадали?

Светка томно повела плечами и что-то коротко промурлыкала. По-видимому, утвердительное, поскольку Поручейков удовлетворенно кивнул и еще крепче сжал ее коленку.

— Я так и думал… Понимаете, Светлана, как мне кажется, именно этот материал является наиболее сильной частью в нашем сценарии. Я очень хорошо представляю себе, как надо играть этот кусок, однако Ася… Она просто не справляется. Вы меня понимаете?

Завгородняя зажмурилась, давая понять, что понимает.

— Она слишком юна и неопытна… Была бы моя воля, я сделал бы так, чтобы в этом сериале вы играли сами себя. Вы настолько органичны и естественны, что в каждом кадре вам нужно было бы просто оставаться собой. — Левая рука Поручейкова между тем нашла другую Светкину коленку. — Знаете, я не очень понимаю мотивацию вашего выбора. Я имею в виду Шаховского. Скажите, что в нем могло привлечь вашу героиню? Ведь, как мне показалось в процессе нашего с ним разговора, он, как бы это сказать, весьма недалекий человек?

«Ах ты с-сука, я тебе покажу недалекий», — с негодованием подумал я. «И ты, кстати, тоже», — это тоже мысленно я обратился к Завгородней, которая в ответ на нахальную реплику актеришки утвердительно кивнула головой. Поручейков между тем продолжал:

— Мне кажется, что такую женщину, как вы (вернее, вашу героиню), могло подкупить в человеке подобного склада лишь одно — сила. Такая, знаете ли, первобытная, необузданная. Сила грубого животного…

Сравнение с грубым животным добило меня окончательно, и я дернул дверь на себя. Поручейков вздрогнул, как ошпаренный сорвал руки со Светкиных коленок и стремительно скрестил их у себя на груди. Выглядело это весьма комично.

— А, Виктор Михайлович, — с наигранным воодушевлением произнес мой крестник, приведя себя в надлежащий вид. — А мы тут со Светланой, э-э… Аристарховной… обсуждаем некоторые детали сценария… Я, знаете ли, все никак не могу нащупать образ…

— И что, Михаил Георгиевич, до сих пор не нащупали? — Я недвусмысленно мотнул головой в сторону Светкиных ножек. — Так, может, стоит пощупать в другом месте? — И я перевел взгляд на другую, не менее привлекательную часть ее тела.

Завгородняя, давно привыкшая к подобного рода скабрезным шуткам, традиционно возникающим в ее присутствии, ничуть не смутилась. Однако Поручейков, напротив, покраснел до самых кончиков ушей. Он суетливо заелозил по дивану, посмотрел на часы и взволнованно протарахтел:

— Ох, уже первый час! А ведь в двенадцать мы с Беркутовым собирались прогнать еще одну сцену… Так что, извините, вынужден буду вас покинуть. — И он стремительно прошагал к двери.

Однако перед тем как окончательно удалиться, Поручейков обернулся к Завгородней и заговорщицки произнес:

— А все-таки я был прав, Светлана Аристарховна. Всего лишь грубое, животное начало. Чистый Фрейд. — И он поспешно закрыл за собой дверь.

Я облегченно вздохнул и уселся в свое кресло.

— Как ты выносишь этого педика?

— Во-первых, он не педик, — огрызнулась Светка. — А во-вторых, тебе-то какое дело? Вечно ты суешь нос в мою личную жизнь.

Она поднялась с дивана, одернула юбку и, одарив меня презрительным взглядом («Вторым за последние десять минут», — не без грусти отметил я), удалилась, покачивая бедрами. Впрочем, секунду спустя она просунула голову в дверь и полным яда голосом сообщила:

— Между прочим, с самого утра тебе названивала твоя ненаглядная.

— Какая из десяти? — плоско сострил я, испытав при этом невесть откуда нахлынувшее волнение. До сих пор на этот номер в Агентство мне звонила лишь одна женщина. Но ведь… ведь это никак не могла быть она?

— Свой порядковый номер она не сообщила, — съязвила Завгородняя. — Кстати, я вчера случайно увидела ее в новостях. Выглядит — ужасно… Вообще-то она названивала сюда уже как минимум три раза и была ну о-о-очень взволнована.

Светка выждала паузу и, почувствовав, что я жду продолжения, сочувственно сообщила:

— Наверное, у нее очередная задержка.

— Какая задержка? — не врубился я.

— Месячных, — хохотнула Завгородняя и, довольная, испарилась.

Я же бросился к телефону и торопливо принялся набирать номер сотового Татьяны, понимая, что раз уж после того нашего разговора она заставила себя позвонить первой, значит, действительно случилось что-то очень серьезное.

* * *

Таня ответила сразу, как будто в ожидании моего звонка все это время не выпускала телефон из рук.

— Танюша, привет. Это я.

— Шах… Ну наконец-то. Как хорошо, что ты позвонил…

— Что случилось?

— Я не знаю, но мне очень страшно… у Рустама проблемы. Серьезные. На него наехали какие-то бандиты. Требуют денег. Постоянно звонят, угрожают… Якобы он их кинул…

— А это действительно так? Он на самом деле им должен? Сколько? За что?

— Я не знаю, сколько. Рустам говорит, что это все неправда и что его пытаются развести. Говорит, чтобы я не боялась. Мол, поймут, что им ничего не обломится, и отстанут. Но мне действительно страшно. Уже третий день я чувствую, что за мной следят. Оборачиваюсь — никого нет, но я… я чувствую. Ты веришь мне, Витя? — Она больше не могла сдерживаться и разрыдалась.

— Танюша, успокойся… Подожди, ну не плачь… Конечно, я тебе верю, — я пытался говорить какие-то банальности, но она торопливо перебила:

— Шах, ты… сможешь приехать? Сюда, ко мне? Я прошу тебя… Я здесь совсем одна, понимаешь? Рустама вечно нет дома, а я… Я уже боюсь ездить на работу, а когда приезжаю — совершенно не в состоянии настроиться на эфир. Редактор уже несколько раз выговаривал мне, а я просто ничего не могу с собой поделать…

В этот момент я совершенно некстати подумал о том, что Завгородняя, похоже, не соврала, когда сказала, что вчера в студии Татьяна выглядела хреново. Видимо, в данном случае она вовсе не пыталась меня поддеть, а действительно, со свойственным исключительно женщинам чутьем, заметила в Татьяне ту неуловимую перемену, которую нам, мужикам, обнаружить просто не дано.

— Хорошо, Танюша, хорошо… Только успокойся… Конечно, я приеду. Завтра утренним поездом я буду в Москве. Ты работаешь?

— Да, у меня утренний эфир. До половины одиннадцатого.

— Отлично. Значит завтра в половине одиннадцатого я буду ждать тебя на улице у входа в телецентр. Договорились?

— Да… А ты… правда приедешь?

— А разве я тебя когда-нибудь обманывал?

— Нет… То есть да… один раз. — Она всхлипнула. — Помнишь, когда ты мне сказал, что пошел бы в «Успех» только по заданию редакции?… Но ведь это… тогда… был ты?… И ты же пошел туда из-за меня?

Вот блин! Даже в такой момент она не может обойтись без этих своих бабских заморочек. Вот обязательно я должен подтвердить ей свой статус бесстрашного рыцаря на белом коне, ну хоть тресни. Ох, чувствую, что и в этот раз втянет она меня в очередной блудняк!

— Ну конечно, родная, это был я. И, естественно, я это делал только и исключительно ради тебя… Все, Танюш… Мне нужно переделать миллион дел и при этом успеть на вечерний московский поезд. Прошу тебя, будь осторожна. Постарайся без надобности никуда из дома не выходить. Ладно?

— Я постараюсь… Вить!

— Да?

— Спасибо тебе. Ты… ты такой… ну, в общем, очень хороший.

— Все, Танюш. Комплименты — завтра. И все остальное — тоже. Пока.

— Я буду ждать тебя, Шах…

* * *

Я положил трубку и потянулся за спасительной сигаретой. Наобещать что-либо любимой женщине много проще, нежели исполнить обещанное. Однако в этой ситуации у меня просто не было выбора. Зная Татьяну, я был уверен, что она нисколько не преувеличивает (а может быть, даже, напротив, преуменьшает) размер исходящей угрозы.

Я мысленно представил себе разговор с Обнорским. Бр-р, как говорится, «смерть мухам!». И хотя я действительно уже два года не был в отпуске, доказать, что он мне необходим именно сегодня и именно сейчас, практически нереально. Особенно теперь, когда Агентство с каким-то мистическим постоянством раз за разом лишается своих сотрудников.

А впрочем, наплевать. В конце концов, если начальство упрется рогом, я просто пойду на вокзал, куплю билет и уеду. И никакой растакой Обнорский не сможет мне помешать. Хотите — увольняйте. Но сегодня вечером я еду в Москву. Прости-прощай!

* * *

Скорый поезд со странным пивным названием «Афанасий Никитин» волочил меня через ночь по пути из одной столицы в другую (пока еще чуть более столичную). Кстати, за всю свою жизнь мне довелось побывать в Москве в общей сложности лишь раз пять-шесть. Нет у меня в ней ни родных, ни друзей, ни должников, ни кредиторов — словом, на хрен я там кому нужен? Да и вообще, не радует меня златоглавая. Я больше болота люблю.

В купе на секунду посветлело — поезд прошмыгнул мимо какой-то станции. Я бросил запоздалый взгляд в окно и увидел, как позади растворяются очертания до боли знакомого станционного здания. Ну как же, Малая Вишера. Н-да… занятное местечко. Между прочим, именно здесь я имел удовольствие поучаствовать в одной из первых в своей жизни стрелок, которая тогда плавно перетекла в разборку. Кто на кого тогда наехал первым — мы или великолукские? Чего делили — бензин или металл? А может быть, сахар? Ни фига уже не помню, давно это было. А вот название все ж таки запомнилось. Ностальгия, мать ее ети!

Я отогнал нахлынувшие было воспоминания молодости и, повернувшись на другой бок, продолжил увлекательное чтение досье, которым по моей настоятельной просьбе меня снабдила в дорогу Агеева. Тусклая лампочка купейного ночника беспомощно пыталась помочь мне пролить свет на жизненный путь человека, умудрившегося увести у меня любимую женщину (в первый и единственный раз за всю мою беспутную жизнь)…

* * *

Как я и подозревал, разговор с Обнорским получился непростым. Андрей метал громы и молнии, матерился, стучал кулаком по столу, словом, вел себя примерно так, как обыкновенно реагирует начальник на заявление своей сотрудницы о том, что она собирается уйти в декретный отпуск. Однако я тоже не пальцем деланный. Стоически перенося происходящее, я ничего не метал и не матерился, а просто всем своим видом демонстрировал, что мне абсолютно по фигу любые его аргументы и факи. В конце концов Обнорский это понял и, немного успокоившись, подмахнул-таки заявление, взяв с меня слово, что я буду ежедневно отзваниваться из первопрестольной, и если вдруг в Агентстве случится какой-нибудь цейтнот, обязуюсь незамедлительно явиться в расположение части.

Наскоро отписав для новостной ленты утренний материал, я убрал со стола свой нехитрый скарб и запер его в сейф, дабы за время моего отсутствия он не стал добычей киношников. Затем, сконцентрировав на лице остатки былого обаяния, я отправился к Марине Борисовне. Необходимо было напрячь ее на быстрый и желательно качественный сбор информации о Рустаме Викторовиче Мамедове, запутки которого весьма неожиданно стали и моими проблемами. Врал я вдохновенно и, как мне казалось, убедительно. Если бы я запросил у нее информацию по одному лишь Мамедову, склонный к интригам агеевский ум, несомненно заподозрил бы что-то неладное. Поэтому сначала пришлось долго и нудно жаловаться на беспредел Обнорского, который нещадно эксплуатирует своих подчиненных, загружая работой даже на период отпуска. Направление я выбрал правильное, поскольку с уходом Горностаевой объем работы у Марины Борисовны существенно возрос, в связи с чем постонать на тему рабского труда стало ее прелюбимейшим занятием. После того как в ответ на проникновенный десятиминутный монолог о том, что так жить нельзя (от этого появляются морщины), я отпустил в адрес нашей примадонны парочку витиеватых комплиментов, ее уже можно было брать голыми руками. Отложив все другие занятия, Марина Борисовна взяла в отработку мой список из семи первых пришедших мне на ум видных дагестанских деятелей, ныне проживающих в Москве (якобы для будущей публикации о возможной подпитке лидерами диаспоры чеченских сепаратистов).

Все-таки надо признать, что при желании Марина Борисовна может отработать весьма неплохо и профессионально. За то время, пока я мотался за билетом, она успела порыться в архивах и сети, и к моему возвращению меня уже ждали семь небольших папочек с информацией по заказанным северокавказским персоналиям. Я торжественно обменял их на коробку купленных по дороге конфет «Коркунов», и мы расстались совершенно довольные друг другом. Более того, на прощание Агеева кокетливо-доверительно сообщила мне, что приличных людей в Агентстве становится все меньше, а потому нам, оставшимся, нужно теснее сплотить ряды. Я заявил, что всецело поддерживаю эту идею, и пообещал заняться нашим сплочением сразу же по возвращении из отпуска. Через пару часов я уже шел по перрону Московского вокзала, и в моей сумке на самом дне лежала заветная папочка с жизнеописанием Мамедова.

* * *

Ничего особо выдающегося о жизненном пути Мамедова почерпнуть мне не удалось. Из разрозненных заметок и сообщений нарисовался образ эдакого предприимчивого дага, который в свое время начинал как все «черные»: неоконченный столичный вуз, рынки, торговлишка, мелкий криминал, цеховики, первые кооперативы. Потом неожиданно Мамедов пошел в гору, удачно вписался в шоу-бизнес и одним из первых в стране занялся продюсированием. Кстати, последний мамедовский проект оказался самым успешным во всей его шоу-карьере.

Оказывается, Рустам Викторович здорово приподнялся после раскрутки довольно посредственной молодежной группы «Ноги врозь». Между прочим, по уровню дебилизма текстов их последний хит поразил даже меня, человека весьма невзыскательного и далекого от мира искусства. Как там у них? «Маленькие девочки взрослых не стесняются, маленькие девочки опять совокупляются…» Словом, похабень полная. Однако музыка задорная, молодежи нравится, бабки рекой текут. А что еще нужно человеку, чтобы встретить старость? (Это я к тому, что господину Мамедову уже далеко за пятьдесят.)

Кстати, совсем недавно «Ноги врозь» участвовали в нашумевшем звездном концерте в поддержку господина Гнуса на выборах губернатора Красноборского края (помните, этот знаменитый слоган «Я фанат „Европы-плюс", в моем чате первым — Гнус»?). Журналисты из «МК» раскопали, что за это выступление участники концерта получили бешеные деньги от одного московского олигарха, финансирующего избирательную кампанию Гнуса. Организация концерта проходила через агентство «Медиа-промоушен», и на редкость дотошная Агеева даже подготовила отдельную справку об этой конторе, которая, будучи зарегистрированной в подмосковном городе Фрязино, раскинула щупальца своих филиалов в целой куче городов, включая и наш Питер.

В общем, Мамедов, надо полагать, весьма неплохо нагрелся на этой акции. Не удивлюсь, если за всю эту бодягу ему отстегнули тысяч двести бакинских. А как иначе? Группа на подъеме, что называется, в самом соку. Плюс ко всему такое мероприятие, как предвыборная кампания, экономии не приемлет. Впрочем, что мне до мамедовских дивидендов? Зато я по ночам сплю не в пример спокойнее.

Да, кстати, про сон: до прибытия в столицу оставалось уже меньше пяти часов, а денек, насколько я мог себе представить, предстоял тот еще! Исходя из этого я решительно закрыл папку, сунул ее под подушку, выключил ночник и отрубился практически мгновенно.

* * *

После того как на Спасской башне, согласно телевизионной заставке, должны были отзвониться часы, я начал немного волноваться. Ну хорошо, предположим, в полдвенадцатого закончился эфир. Ну, как минимум, десять минут нужно на то, чтобы смыть с лица телемазню, еще десять, чтобы намазать мазню повседневную. Переодеться, туда-сюда — еще двадцать. Однако стрелка уже давно перевалила за четверть первого, а Татьяны все не было. Выждав еще минут пять, я решительно направился в холл и, отыскав в замысловатой распечатке местных телефонов студию новостей, позвонил. На другом конце провода некая барышня ответила мне, что Татьяна Николаевна сегодня на работе отсутствовала. Мол, с утра на студию позвонил ее муж и сообщил, что у нее внезапно резко поднялась температура.

Признаться, такой поворот событий меня несколько насторожил. Хотя бы потому, что о своей болезни Татьяна почему-то сообщила не самостоятельно, а через Рустама. Да и вчера она мне ничего не говорила о своих проблемах со здоровьем. Попытка связаться по сотовому так же оказалась неудачной — металлический голос поведал, что абонент находится в отключке. Однако было ли данное обстоятельство вызвано болезнью абонента или же какими-то иными причинами, мне, естественно, не сообщили.

Не оставалось ничего другого, как поехать к Татьяне домой. Это был не лучший вариант, поскольку мне абсолютно не катило объясняться с господином Мамедовым и его кунаками, у которых моя личность, равно как и цель визита, несомненно вызовут неподдельный интерес. Впрочем, я надеялся, что Рустам Викторович, имеющий некоторое отношение к миру искусства, все-таки проявит зачатки некоей интеллигентности, которая не позволит ему дать команду спустить меня с лестницы в первую же минуту. Ну а дальше — время покажет. Сейчас мне надо было просто убедиться, что с Татьяной все в порядке, хотя гнусное шестое или седьмое чувство подсказывало, что это, похоже, не совсем так.

* * *

Немного поблуждав в районе Измайловского парка, я отыскал заветный домишко, который, надо признать, сильно поразил мое воображение обилием стекла и вычурной псевдоготикой. Словом, типичное новорусское пристанище с двухъярусными кельями.

Попасть в дом можно было только минуя центральный холл, дорогу в который преграждало некое подобие контрольно-пропускного пункта с внушительным металлоискателем. Вместо более соответствующего окружающей роскоши консьержа в позолоченной ливрее меня окликнул высунувшийся из окошечка стеклянной будки толстомордый мент-охранник. На его несколько хамоватый вопрос «куда?», я подчеркнуто вежливо назвал номер квартиры, после чего мент втянул башку обратно в окошко и защелкал какими-то тумблерами. Через некоторое время он высунулся и пробурчал:

— Никого нету. — И сделал было попытку скрыться в своей будочке.

— Эй, командир, погоди! — Я непроизвольно дернулся в его сторону, однако зафиксированная на стопоре вертушка пресекла мое поступательное движение вглубь. — Как это никого нет? Мне ж на сегодня было назначено. Я журналист, вот, пожалуйста, — я продемонстрировал ему свои потрепанные редакционные «корочки», — у меня интервью с Рустамом Викторовичем. Задание редакции.

Мент скосил глаза на мой аусвайс и после некоторой паузы, возможно потребовавшейся ему для сличения вклеенного фотообраза с оригиналом, пробурчал:

— Рустам Викторович уехал. Часа полтора назад.

— А жена? Жена его должна быть дома.

— Я ж тебе русским языком говорю — никого нет. Жена его еще вчера вечером уехала и с тех пор не появлялась.

— Куда уехала? С кем? — Вопрос вообще-то был идиотский.

С этим не преминул согласиться и охранник, который довольно гоготнул и, снова высунувшись, спросил:

— Ты, мужик, совсем плохой, что ли? Откуда я знаю? Мне, знаешь ли, чужие бабы не докладываются, с кем и где ночи проводят. Да и мужья ихние, кстати, тоже.

Проглотив плоскую, как кокарда, ментовскую шутку, я попросил его передать господину Мамедову мою визитку, на которой начертал нижайшую просьбу незамедлительно позвонить мне по очень важному делу. Мент ухмыльнулся, однако визитку все ж таки забрал. Определенные сомнения в том, что он вручит ее по назначению, равно как и в том, что Мамедов тотчас же кинется перезванивать мне на трубу, конечно, были. Но с другой стороны — ну не сидеть же действительно тут целый день на лавочке в ожидании хозяев, которые сегодня, может быть, и не появятся. В конце концов, надо еще определиться с ночлегом. В свое время, наведываясь в Москву, я, помнится, пару раз останавливался в «Метрополе». Однако по нынешним меркам, боюсь, мне по карману только что-нибудь типа Дома колхозника или эконом-класса в зале ожидания для транзитных пассажиров на Ленинградском. Н-да, остается лишь гордиться своей непорочной репутацией, в том смысле, что бедность это вроде как не порок. Хотя, проблема ночлега — это ничто по сравнению с фактом внезапного исчезновения Татьяны. Что-то мне не нравятся эти штуки. Ой, не нравятся! Я снова набрал заветные семь цифр, и тот же голос в очередной раз подтвердил, что абонент (то бишь Татьяна Николаевна Ненашева) в настоящее время ни мне, ни кому бы то ни было недоступна.

* * *

Я уже почти добрел до станции метро, когда бог весть откуда взявшаяся БМВ, взвизгнув тормозами и обдав меня порцией грязной воды, остановилась как вкопанная, едва не наступив мне на пятки. Я сиганул в сторону и, смачно выругавшись, решительно направился на разборки, благо настроение сопутствовало обстановке. Признаться, очен-но хотелось с кем-нибудь сцепиться. Передняя дверца «бомбы» медленно открылась, и из нее неторопливо показался на свет божий… Стас Дробашенко. Он же — Стас Колтушский. Он же — Дробь. Он же — Виннету…

Лет десять назад имя Стаса Дробашенко с придыханием произносили в определенных, весьма специфических, кругах, в которых тогда довелось повращаться и мне. Стас был бригадиром одной из наиболее безбашенных команд, которая приводила в священный трепет жителей Всеволожского и Красногвардейского районов. Уроженец маленького поселка Колтуши (что в получасе езды от города — отсюда и прозвище Колтушский), Стас в совершенстве овладел всеми нюансами мелкого и среднего рэкета, получив, в соответствии со своей фамилией и привычкой шмалить по окнам кооперативных ларьков из охотничьего ружья, устрашающую кликуху Дробь. Что касается меня, то я сошелся с ним в период недолгой учебы в Институте физкультуры имени товарища Лесгафта (хоть убей, не вспомню, что это за еврей и чем он был знаменит). Дробашенко тогда занимался стрельбой из лука и, говорят, мог бы весьма преуспеть в этом деле, достигнув, как минимум, звания мастера спорта международной квалификации (отсюда еще одно его прозвище — Виннету).

Однако где-то году в 94-м в лесочке, что близ Кирпичного завода, приключился небольшой конфуз — случайные грибники обнаружили на косогоре неприятного вида неостывший труп, у которого из правого глаза торчала тяжелая хвостатая стрела. Поднялся привычный в подобных случаях кипеж, и менты, сработав на удивление оперативно, прихватили Стасика в электричке в районе Кушелевки. Что немудрено, поскольку за плечом у Дробашенко помещался лук. Спортивный, а потому весьма внушительных размеров. Тогда для Стасика все закончилось более-менее хорошо: на суде адвокат сумел убедить судью в том, что Стае действительно находился в непосредственной близости от места совершения преступления, действительно имел при себе лук, однако этот самый лук играл исключительно декоративную роль. Как оказалось, Стае с детства бредил книгой «Властелин колец», а потому в более зрелом возрасте вступил в клуб поклонников Толкиена и в mom злополучный день принимал участие в ролевых играх продвинутых толкиенистов, изображая короля эльфов. Несколько приглашенных на суд свидетелей подтвердили пристрастие Стаса к высокохудожественной прозе, после чего суд был вынужден признать его вину недоказанной. Менты явно остались недовольны таким поворотом событий и обложили его со всех сторон, вследствие чего Стае был вынужден на некоторое время свалить из Питера. Так он объявился в первопрестольной, огляделся, прижился и, по слухам, окончательно превратился в столичного жителя. Как говорилось в известном кинофильме, «В Москву надо ехать, брат. В Москве — вся сила. Я вот здесь немного разгребу…» — ну и так далее. Словом, со дня нашей последней встречи водки утекло более чем немерено…

Минут через пять после того, как закончились традиционные земляческие лобызания и восклицания, я сидел в кожаном, потрясающе мягком «бээмвэшном» кресле, и Стас, с соответствующими обстановке прибаутками, катил в направлении Садового кольца. Пресекая любые попытки возражения с моей стороны, он принял решение незамедлительно отметить нашу встречу, благо его рабочий день на сегодня был фактически завершен. Не могу сказать, что я был безумно обрадован, однако же в нынешней ситуации встретить земляка и бывшего коллегу по вредному цеху было все-таки приятно. Опять же представился случай лишний раз не спускаться в это чертово московское метро, которое всегда доставало меня замысловатостью своих постоянно пересекающихся линий.

Оказалось, что Стас уже давно отошел от «бычьих» дел, третий год работает замом в службе безопасности весьма солидной конторы и стрижет, по его собственному выражению, очень даже неплохие лавэшки. Самое удивительное, что откуда-то он был в курсе и моей журналистской карьеры, по поводу которой отпустил парочку довольно метких определений. Надо сказать, что меткость всегда была одной из наиболее сильных сторон Стаса. За это в свое время его собственно и ценили Валера-Бабуин, Жора Армавирский и другие, не менее уважаемые люди.

* * *

После третьей смены блюд и пятой смены графинчиков я вспомнил, что в Москву приехал не только за тем, чтобы на халяву выпить и пожрать (Стас вовсю демонстрировал московское хлебосольство, а я, махнув рукой, просто отдался чрево- и горлоугодию). Отлучившись в сортир, я сделал очередную попытку связаться по сотовому с Татьяной, но абонент по-прежнему категорически не желал быть доступным. Непринятых входящих от господина Мамедова также зафиксировано не было. Вот ведь сволочь!

Слегка приведя себя в порядок с помощью холодной водопроводной воды, я понял, что сейчас самое время заняться поиском жилья. Однако Стас снова оказался на высоте. Как выяснилось, у его конторы в Москве имеется парочка выкупленных частных квартир для проведения разного рода конфиденциальных бесед, приватных встреч и банальных блядок. Сориентировавшись на местности, Стас прикинул в уме маршрут до ближайшей из них, и буквально за десять минут мы домчались до весьма уютной однокомнатной халупки на Сретенке. Обстановка роскошью не блистала, но душ, телефон, а главное, тахта, в квартире имелись. Взяв с меня честное комсомольское слово, что я не буду блевать по углам, Стас пожелал мне «спокойной ночи» и вручил ключ от входной двери. Вкупе со своей визиткой, где на белом фоне золотым тиснением были выведены его имя, фамилия и номер телефона.

Ах да! Я же, помнится, пытался было его удержать:

— Слушай, Виннету — вождь Золотое Перо! Куда ты, на хрен, попрешься на ночь глядя? Давай лучше накатим еще по сто и заляжем спать. Обещаю, что приставать к тебе не буду. Мы можем лечь валетом…

— Шах, я, конечно, ценю твое благородство, но мне еще нужно заскочить в контору. Надо проверить, что там у моих раздолбаев — может, тоже, как мы с тобой, водку кочегарят.

— Стас, ты что, охренел? Ты же бухой, как… как… я. Тебя же первый гаишник отымеет по самое-несамое…

— Знаешь, братан, по-моему раньше ты был более наблюдателен. Ты видел, какие у меня номера? Нет? А знаешь, что это за номера? Таких номеров нет даже у Лужкова. Только у его любовницы, вице-мэра Боржомикидзе, ну и еще у пары-тройки не менее достойных людей. Когда я еду по Москве, вся столичная милиция вытягивается во фрунт и делает стойку… Тем более что сейчас, ночью, мне тут ехать всего минут сорок. Днем, конечно, подольше — на Щелковке вечные пробки.

— А поближе к мавзолею работы ты найти не мог?

— Тихо там, Шах. Понимаешь, тихо — не громче, чем в мавзолее. Пригород. Городишко маленький, все друг друга знают. Кстати, чем-то он мне мои, бля, Колтуши напоминает… Помнишь, какими мы тогда были, а?… Ладно, все. Мне действительно пора. Давай-ка спать ложись. Созвонимся…

* * *

Перед тем как вырубиться, я на автопилоте набрал заветные семь сотовых цифр, но недоступный абонент снова послал меня куда подальше. Плюхнувшись на тахту в одежде и не снимая ботинок, я моментально забылся глубоким сном. А утром разбудил меня молчавший весь прошлый день телефон, который громко и мерзко разродился нашим популярным слезливым мотивчиком про «Город, который есть». Не открывая глаза, я нащупал кнопку ответа — со мной имел честь говорить сам Рустам Викторович Мамедов. Собственной персоной.

* * *

— Это Виктор Михайлович? С вами говорит Мамедов.

— Здравствуйте, Рустам Викторович. Спасибо, что нашли время перезвонить. — Я пытался быть с ним любезным настолько, насколько мне позволяла раскалывающаяся после вчерашнего возлияния голова.

— Извините, но у меня очень мало времени. Что такого важного вы хотели мне сообщить? Хотя, насколько я понимаю, вас в большей степени интересую не я, а Татьяна Николаевна?

Ну и как, прикажете, мне следовало реагировать на подобное заявление? Пока я пытался сориентироваться, Мамедов продолжил свой кавалерийский натиск:

— Вам уже удалось что-то раскопать? От кого прошла утечка?

— Я не совсем вас понимаю, Рустам Викторович. Какая утечка? Что раскопать?

— Да бросьте, все вы прекрасно понимаете, знаю я эту вашу журналистскую породу. А впрочем… Надеюсь, по крайней мере у вас хватит ума не высовываться и не лезть на рожон, особенно когда об этом не просят. Впрочем, я тут навел о вас кой-какие справочки — многие рекомендуют вас как довольно толкового, а главное, удачливого журналиста.

Ни хрена себе, поворотик! Справочки он успел навести. Это что ж получается? Пока мы со Стасом в кабаке накачивались, этот хрюндель биографию мою изучал? Хотя, сам-то я прошлой ночью разве не тем же занимался? Ладно, пусть пока будет 1:1.

— И кто ж это, Рустам Викторович, столь лестно обо мне отзывается?

— Да вот, нашлись люди, — уклончиво процедил Мамедов. — Говорят, вы там в Питере, у Обнорского, весьма и весьма преуспели на ниве журналистских расследований. Да и на любовном фронте у вас, Виктор Михайлович, вроде бы все складывалось не самым худшим образом, — эту последнюю фразу он произнес довольно-таки зловеще, из чего я сделал вывод, что о нашем с Татьяной романе ему что-то известно. — Словом, в сложившейся ситуации вы меня устраиваете. Но сегодня у меня действительно напряженный день, поэтому… Да, кстати, где вы сейчас территориально находитесь?

— На этой… как ее… на Сретенке.

— Прекрасно. Через сорок минут я подхвачу вас на Чистых прудах. Ну, скажем, возле театра «Современник». Это недалеко от вас, так что вы успеете собраться. Будем считать, что договорились. До встречи.

— Минуточку, Рустам Викторович. А… Татьяна… Николаевна, что с ней? Она действительно больна? Или…

— До встречи, Виктор Михайлович. Я думаю, что совместными усилиями мы сумеем разрешить все наши с вами проблемы.

- {Ваши}, Рустам Викторович.

— Ошибаетесь, Виктор Михайлович. Я не оговорился — вот именно что {наши…}

Из этого более чем сумбурного и в высшей степени идиотского разговора я сумел понять лишь одно — с Таней действительно случилось что-то крайне нехорошее. Мысленно начав обратный отсчет сорока минутам, я рванул в душ — отмокать и восстанавливаться.

Господи, ну на хрена я вчера столько выпил?

* * *

Меня в очередной раз подвело абсолютное незнание московской топографии. К тому же Чистые пруды в моем представлении выглядели несколько иначе, более чистыми, что ли? Словом, я опоздал минут на десять и еще за сотню метров до места нашего рандеву увидел одиноко маячивший напротив здания театра навороченный «паджеро».

Джип медленно тронулся навстречу и, поравнявшись со мной, плавно остановился. Из этого я заключил, что Рустама Викторовича успели ознакомить не только с моим виртуальным образом, но и с фотографическим тоже. Выскочивший из машины бритоголовый халдей осмотрел меня цепким профессиональным взглядом и услужливо распахнул заднюю дверцу. Вслед за этим величаво показался Сам: черное кашемировое пальто, очки в тонкой золотой оправе, до неприличия вычищенные ботинки и густой аромат модного в этом сезоне «Рокко-барокко». Словом, все достаточно стильно, но как-то слишком уж предсказуемо. Как и сам господин Мамедов. Черно-смоляная шевелюра (надо сказать, весьма густая для его «почтенного» возраста), мощный нос и едва уловимый акцент однозначно указывали, что его исторические корни лежат гораздо южнее Жмеринки.

— Опаздываете, Виктор Михайлович, нехорошо. — Мамедов укоризненно цокнул языком и мельком бросил взгляд на свой позолоченный «Ролекс».

— Да, прошу прощения. Десять минут…

— Положим, не десять, а четырнадцать. А вот вы, например, знаете, сколько стоит минута моего рабочего времени?

— Честно говоря, как-то не задумывался.

— Я, признаться, тоже. Но уверен, что на порядок больше вашей.

Убаюкивающий, назидательно-душный тон Мамедова был мне неприятен. Да и на кой хрен мне вообще знать его стоимость в человеко-часах? Я достал из кармана бумажник и вопросительно посмотрел на него.

— Короче, сколько я вам должен за опоздание?

— Ну-ну, не стоит горячиться. Давайте-ка с вами немного пройдемся.

Мамедов кивнул охраннику, который в ответ на это жестом высвистнул из машины второго себе подобного. Мы медленно двинулись в сторону прудов, а два дюжих молодца плотно пристроились метрах в десяти позади нас. Со стороны мы, наверное, смотрелись весьма эффектно — эдакая утренняя прогулка дона Мамедова в сопровождении заезжего гостя.

Первым молчания не выдержал я:

— Рустам Викторович, где сейчас находится Татьяна?

— Ну что ж, на откровенный вопрос и ответ откровенный: не знаю.

— То есть?

— Ее увезли. Выкрали. Похитили… Словом, называйте как хотите.

Он вдруг остановился, оценивающе посмотрел на меня и через некоторое мгновение столь же резко двинулся дальше.

— Похоже, что вы действительно не в курсе. Хотя во время нашего телефонного разговора, Виктор Михайлович, мне показалось, что вы немного блефуете. — Мамедов достал из кармана пачку «Парламента» и неторопливо закурил. — И все же, как я понимаю, вы приехали в Москву из-за нее?

Я промолчал, и он, картинно затянувшись, продолжил:

— Мне известно, что в Петербурге вы с Татьяной состояли в весьма близких отношениях. Мне даже известны некоторые подробности, однако… на этот счет я не имею к вам никаких претензий. В конце концов, это дело прошлое, все это было до меня…

«Претензий, значится, не имеете? Вот спасибо, вам, добрый человек… А то я, знаете ли, так переживал, так переживал: как там Рустам Викторович, не расстраивается ли? Не терзается ли, падла, смутными сомнениями?» — подумал я, следя за тем, как по ходу дела Мамедов, не напрягаясь, пускал в воздух затейливые колечки сигаретного дыма.

Вообще же, его полнейшее спокойствие вызывало во мне смешанные чувства. С одной стороны, я невольно восхищался его железной выдержкой и крепчайшими нервами. С другой же, его обыденная трезвость мысли и хладнокровие отдавали неприкрытым цинизмом. Создавалось впечатление, что мы беседуем не о его жене, а просто пересказываем друг другу сюжет нового голливудского боевика.

— Насколько я понимаю, Рустам Викторович, похищение стало следствием ваших совместных дел с «Медиа-промоушен»? — наугад ляпнул я и, как ни странно, попал в точку.

— Ваша осведомленность делает вам честь, господин журналист, — откозырял Мамедов. — У меня действительно имеются определенные э… как бы это поточнее выразиться… несовпадения во взглядах с руководством этой компании по части организации концертно-зрелищных мероприятий. Да, кстати, надеюсь, наша беседа приватна и носит доверительный характер? Или мне все-таки попросить моих людей, чтобы они осмотрели вас на предмет звукозаписывающей техники?

Делать нечего, пришлось клятвенно заверить его в отсутствии какого бы то ни было камня за пазухой. После чего Мамедов продолжил свой монолог.

— Эти дилетанты пытаются учить меня, как следует вести бизнес. Они хотели красивое шоу — они его получили. А теперь намереваются уверить меня в том, что нечто подобное можно было организовать за вчетверо меньшую сумму. Отчасти я их понимаю: у людей проблемы. Они вбухали на эти выборы столько денег, сколько с трудом поместилось бы даже в две коробки из-под ксероксов, но в итоге Гнус все равно не прошел. Естественно, теперь с них требуют отчета о том, куда были потрачены средства. И вот они не находят ничего лучшего, как сделать мне предъяву, чтобы я вернул половину денег (наверное, они полагают, что я храню их в таких же коробках дома, под кроватью). Но с какой стати я должен им что-то возвращать? Музыка гремела, лазеры светились, фейерверки взрывались, солисты обнажались — публика в полном экстазе, сопливые девочки кончали прямо в зрительном зале, а на одном только пиве местные оптовики (кстати, из спонсорской группы все того же Гнуса) сделали себе полугодовой оборот. Естественно, я показал им большой… — Мамедов показал, что и какого именно размера. — После чего на меня банально натравили каких-то отморозков… Бедная Татьяна! — Рустам Викторович натужно вздохнул. — А ведь я предлагал ей какое-то время пересидеть в Ницце. Но она была просто помешана на подготовке этой своей новой авторской программы…

В общих чертах картина более-менее вырисовывалась. Однако меня в гораздо большей степени интересовали детали похищения Татьяны, нежели взаимоотношения господина Мамедова с деятелями отечественной массовой культуры. Поэтому я перебил его:

— Как могло случиться, что похищение все-таки состоялось? При ваших-то, — я кивнул в сторону неотступно следовавших за нами молодцев, — возможностях?

— Увы, проблема кадрового голода в нашей стране сегодня одна из самых насущных, — снова вздохнул Мамедов. — Я нанял охранника, который должен был сопровождать Татьяну во время любых вылазок в город. Однако он умудрился потерять ее из виду в гипермаркете на Новом Арбате.

— А вы не допускаете, что это он мог вступить в сговор с похитителями?

— Мы проверяли эту версию. Но, к сожалению, все гораздо проще: количество накачанных мышц у него оказалось обратно пропорционально содержанию мозгов в голове. Отчасти это моя вина, но за столь короткий срок я просто не успел подобрать чего-либо более стоящего. К тому же я не был уверен, что вся эта, в общем-то, банальная проблема, может зайти столь далеко.

— В милицию, конечно же, не обращались?

— Естественно. Во-первых, это изначально было требованием похитителей. А во-вторых, мне невольно пришлось бы коснуться красноборской тематики, и тогда, уверен, меня бы весьма плотно подсадили на крючок.

— Сумму, полученную за выступление ваших подопечных, как я понимаю, вы декларировать не собирались?

Мамедов уважительно посмотрел на меня:

— Знаете, Виктор Михайлович, что мне в вас нравится? Вы все схватываете на лету. Думаю, что я не ошибся, когда принял решение побеседовать с вами. Более того, буду откровенным: еще по дороге сюда я был почти уверен, что вы согласитесь помочь мне, потому и постарался говорить с вами предельно откровенно. Иначе, как вы сами понимаете, никакого разговора просто бы не было.

— И на основании чего вы вдруг сделали такие выводы?

— А на том основании, что вы, Виктор Михайлович, насколько я смог понять, по натуре — авантюрист. И не просто авантюрист, а еще и с уклоном в романтику. Да и прошлое ваше, надо сказать, было весьма занятным. — Он сделал многозначительную паузу. — Ну и самое главное: как мне кажется, вы до сих влюблены в Татьяну. А подобное постоянство, согласитесь, в наше время — большая редкость.

Выслушивать психоаналитические изыскания господина Мамедова, тем более связанные с моей собственной персоной, абсолютно не хотелось. Я полез в карман за сигаретой, закурил и, пыхнув в лицо собеседнику, довольно зло спросил:

— Ну и чем, собственно, я могу вам помочь?

— Я хочу, чтобы именно вы выступили сегодня посредником при передаче выкупа похитителям.

— И сколько они с вас затребовали?

— Полмиллиона долларов. Наличными.

* * *

Дверь приоткрылась, и из кабинета высунулась взлохмаченная голова Абрама Моисеевича Михельсона.

— Молодой человек, еще буквально десять минут, и у меня все будет готово. А вы пока тут журнальчики полистайте, вон там, на стеллажике, есть свеженькие. К сожалению, Лариса еще не вернулась, а то я предложил бы вам чашечку кофе. — Абрам Моисеевич сотворил подобие виноватой улыбки и снова скрылся у себя в кабинете. Сухо щелкнул замок.

Я подошел к обозначенному стеллажику, порылся в аккуратно разложенной периодике и, поняв, что к чтению сейчас совершенно не расположен, полез в карман за очередной сигаретой. Белые офисные часы показывали уже половину четвертого, а от Мамедова никаких известий все еще не поступало…

* * *

После того как на Чистых прудах Рустам Викторович заручился моим согласием в участии в сегодняшней операции, я, в соответствии с полученными инструкциями, отправился в Никольский переулок, где размещалась частная нотариальная контора господина Михельсона.

Как рассказал Мамедов, Абрам Моисеевич когда-то был его деловым партнером, однако впоследствии их дороги в бизнесе разошлись, и они остались просто хорошими приятелями. После того как стало ясно, что деньги за выкуп заплатить все-таки придется, Мамедов принялся зондировать почву на предмет заемных средств, и единственным человеком, который согласился одолжить столь внушительную сумму, причем наличными, оказался его старый закадыка, товарищ Михельсон. При этом он даже не спросил, для каких целей Рустаму так срочно понадобились такие деньги, равно как не потребовал каких-либо залогов и юридически оформленных гарантий. Словом, все на полном доверии, что, на мой взгляд, выглядело абсолютно противоестественно. По крайней мере, с подобным бескорыстием я уже давно не встречался.

Да, жаль, что у меня нет таких корефанов, которые вот так вот, запросто, могли бы отстегнуть пол-лимона бакинских: «На вот, тебе Витя, денюжек, пользуйся. Когда будет возможность — отдашь». Охренеть, правда?

* * *

Передача денег должна была состояться сегодня вечером, однако где именно и во сколько, похитители должны были сообщить Мамедову лишь после полудня. Исходя из этого наш план заключался в следующем.

Я еду в контору к Михельсону, который к сегодняшнему утру должен подготовить необходимую сумму, и там жду звонка от Мамедова — он назовет мне место, куда я должен буду подъехать в назначенное похитителями время. В свою очередь Рустам Викторович сотоварищи займут позицию в непосредственной близости от этого места, дабы на случай непредвиденных эксцессов обеспечить мне (а главное, как я понимаю, деньгам) соответствующую физическую, а если понадобится — то и огневую поддержку. Обсудив еще ряд деталей, Рустам отзвонился Михельсону и предупредил его о моем визите. Абрам Моисеевич оказался человеком весьма педантичным и затребовал мои подробные приметы и паспортные данные. Видимо, для более точной идентификации.

Все вроде бы было придумано неплохо и выглядело более-менее реально. Однако что-то во всей этой схеме меня смущало. Что именно — я никак не мог понять, а потому все больше раздражался. Признаться, я не очень-то люблю, когда мне отводят лишь роль пассивного исполнителя. Похоже, это почувствовал и Мамедов, потому что спросил:

— Вас что-то беспокоит, Виктор Михайлович? У вас взгляд человека, который принял решение, а теперь сомневается в том, стоило ли его принимать. Может быть, вы опасаетесь за свою жизнь? Это, кстати, весьма обоснованно. Определенный риск действительно есть…

— Если я и опасаюсь, то, скорее, не за свою жизнь, а за жизнь Татьяны. Слишком много я знаю примеров, когда похитители, получив выкуп, не возвращают человека, а элементарно от него избавляются. Впрочем… похоже у нас с вами действительно нет другого выхода — слишком мало времени. Но беспокоит меня другое. Скажите, Рустам Викторович, вот вы видите меня первый раз в жизни и при этом доверяете получить на руки полмиллиона баксов. А что, если я с этими деньгами просто свалю?

— Но позвольте, Виктор Михайлович, вы же сами только что ответили на этот вопрос. Вам дорога жизнь Татьяны, так неужели вы готовы пожертвовать ею ради груды зеленых бумажек с изображениями американских президентов?

— То есть вы решили сделать ставку на мою порядочность?

— А почему бы и нет? Ладно, не обижайтесь… Если это вас так сильно задевает, я могу вам честно сказать, что задумай вы присвоить себе эти деньги, они не сделали бы вашу жизнь легкой и безоблачной. Скорее, наоборот. Надеюсь, вы не сомневаетесь в том, что я сумел бы найти способ разыскать вас? Естественно, со всеми вытекающими отсюда последствиями.

— Хорошо, будем считать, что ваш ответ меня удовлетворил.

— Вот и отлично. Значит, до связи… Только, я прошу вас, Виктор Михайлович, ради Бога, никакой самодеятельности. Не берите пример с литературных героев вашего патрона Обнорского. Его «Криминальный Петербург» вещь в большей степени виртуальная, а мы с вами сейчас находимся в Москве. Причем реальной, а реальность, смею вас уверить, много сложнее и страшнее… Все. Прошу извинить, но через десять минут у меня деловая встреча с англичанами. Кстати, есть возможность привезти к вам в Питер на трехсотлетие Элтона Джона. Правда, боюсь, менеджеры заломят уж слишком нереальную цену. Вам нравится Элтон Джон?

— Да так себе, ничего.

— А мне, признаться, нет. Я, знаете ли, терпеть не могу педиков…

С этими словами Рустам Викторович, сопровождаемый молчаливыми охранниками, удалился в сторону своей буйволообразной «мицубиси», которая в течение всего нашего разговора двигалась параллельным с нами курсом. Провожая его взглядом, я в очередной раз поймал себя на мысли, что невольно завидую железной хватке этого уверенного в себе человека, которого не могут согнуть никакие, даже самые экстремальные ситуации. Н-да, «гвозди бы делать из этих людей», припомнился вдруг классик.

«А лучше забить в них по паре гвоздей», — а это уже из личных мироощущений…

* * *

Из состояния глубокой задумчивости меня вывела сотовая трель. Рустам? Ну наконец-то. Я нажал кнопку ответа, но оказалось, что это звонил Дробашенко.

— Здорово, Шах! Ну как ты там, оклемался?

— Да вроде бы. С утра хреновато было, но сейчас уже нормально — отпустило.

— Я потому специально и не стал тебе рано звонить. Пускай, думаю, братан отоспится, а то небось башка-то после вчерашнего потрескивает.

— Ты очень заботлив, вождь апачей. Да, слушай, а как ты узнал мой номер?

Дробашенко довольно загоготал:

— Ну, Шах, ты, бля, даешь! Надо ж было так нажраться! Ты что, не помнишь, как сам же мне его вчера задиктовывал. Настойчиво так — в течение всего вечера раза эдак три. И это как минимум…

Черт, с этим надо что-то делать. Слишком часто в последнее время после попойки у меня случаются провалы в памяти. Может, это последствие моей черепно-мозговой? Хотя все равно странно: дело в том, что эту казенную трубку я заимел буквально неделю назад. И, признаться, до сих пор не запомнил свой номер — длинная 11-цифровая комбинация совершенно не держалась в памяти. Поэтому всякий раз, когда возникала необходимость обменяться телефонами, мне приходилось лезть за шпаргалкой в бумажник. Неужели вчера я трижды проделывал подобную комбинацию? Чудны дела ваши, пьющие люди!

Между тем Стас продолжал:

— Шах, у тебя какие планы на сегодня? Ты где сейчас находишься?

— Да так, в центре, прогуливаюсь, — уклончиво ответил я, — пивком отпаиваюсь.

— Сегодня-то как, продолжим? А хочешь, я могу девчонок организовать? Прямо там, на Сретенке, в квартире и погудим?

— Да неплохо было бы. Но я пока не знаю, как у меня со временем получится. В редакции задание подкинули, надо с одним человечком пересечься. А там — как пойдет.

— Да пошли на хер свою редакцию! В Москве оттягиваться нужно, а не работать… Ну ладно. Раз ты такой деловой, то я тебе позднее перезвоню. Вечерком. Заметано?

— Заметано…

Я отключил трубу и подумал, что для сегодняшней подстраховки такой человек, как Стас, в принципе мне подошел бы идеально. Кстати, вчера вечером у меня был вариант поспрошать у него о Мамедове, однако в последний момент я все-таки решил, что посвящать Дробашенко во всю эту историю не стоит. Кто знает, какие такие тараканы сейчас водятся в его башке? Да и вряд ли он стал бы рисковать своей шкурой задарма — все ж таки близкими друзьями мы с ним никогда не были.

В этот момент дверь кабинета снова открылась, и Абрам Моисеевич торжественно поманил меня: «Виктор Михайлович, прошу».

* * *

Открывшийся перед моими глазами пейзаж завораживал. Точнее, одна его, самая главная часть: на столе лежал новенький кожаный «дипломат» с откинутой крышкой, внутренность которого была под завязку набита пухлыми пачками зеленых банкнот. На мгновение мне показалось, что от них даже исходит некое свечение, однако, пообвыкнув, я вынужден был констатировать, что это всего лишь оптический обман зрения. Михельсон заметил мое смятение и не без удовольствия крякнул:

— Впечатляет, Виктор Михайлович, не правда ли?

— Да уж, — это было все, что мог я выдавить из себя в данный момент. Однако для развития темы Абраму Моисеевичу было довольно и этого.

— Не правда ли, странно, что простая бумага может обладать столь притягивающим свойством. Согласитесь, положи я рядом небольшую горстку искрящихся самоцветов, все равно они бы не произвели подобного эффекта?… Впрочем, пятьсот тысяч не столь уж серьезная сумма. Безусловно, на эти деньги можно прикупить парочку свечных заводиков в Самаре, однако серьезный деловой человек с этой суммой не слишком бы развернулся… Однако мы заболтались, а дело есть дело. Пересчитайте, пожалуйста.

Я окончательно пришел в себя и сотворил некий изящный жест: мол, что там, свои люди — сочтемся. Однако Михельсон моего благородства не оценил.

— Заранее прошу прощения, Виктор Михайлович, за свой, может быть, нескромный вопрос: чем вы зарабатываете на жизнь?

— Я — журналист, — не без пафоса произнес я.

— Оно и видно, молодой человек, — укоризненно произнес Абрам Моисеевич. — С таким подходом к деньгам в бизнесе вы прогорели бы очень быстро. Так что, простите за мою назойливость, но я настаиваю, чтобы вы пересчитали всю сумму. Знаете, если подходить к этому делу здраво, вам конечно, следовало бы вскрыть каждую пачку, но поскольку это настоящая девственно-новая банковская упаковка, вы можете ограничиться лишь пересчетом пачек. Ну смелее… Все когда-то приходится делать в первый раз.

Мне ничего не оставалось, как пересчитать пачки. Их было ровно пятьдесят. («Квартира плюс машина плюс как минимум три года сытого сибаритского безделья с еженедельными блядками в сауне, — мысленно подсчитал я. — Ох, чур меня! Сгинь! Изыди, сатана!»)

— Все точно, Абрам Моисеевич, как в аптеке.

— Как в банке, Виктор Михайлович, как в хорошем надежном банке. Возможно, вы не в курсе, но я некоторое время имел дело с нынешними аптеками — это тихий ужас. Уверяю вас, никакой точности, все на глаз. Особенно в тех случаях, когда дело идет о психотропных веществах. Впрочем, это совершенно другая и, надо заметить, весьма печальная история… Ну что ж, если вы не имеете ко мне претензий, то позвольте, пожалуйста, расписочку.

— Какую расписочку? Это ведь деньги для Рустама Викторовича, насколько я в курсе, у вас с ним была договоренность…

— Совершенно верно, Виктор Михайлович. Это действительно деньги для Рустама Викторовича, которого я уже давно и очень хорошо знаю. Однако, при всем моем уважении, вас я имею удовольствие видеть впервые. Поэтому, во избежание всяческих недоразумений… исключительно в формальных целях…

Твою мать! Что-то мне эти дела все больше перестают нравиться. Может, перезвонить Мамедову? Хотя как-то все это по-идиотски будет выглядеть. Да, кстати, и телефона своего он мне так и не оставил. Ведь чувствовал я, чувствовал, что без какого-нибудь блудняка здесь не обойдется… А, да и хрен-то с ним. Сейчас главное — вытащить Татьяну, а там… И я решительно потянулся за чистым листом.

— Что писать?

— Да тут журналистского образования и не требуется, — подхватил Михельсон. — Так, мол, и так: я, Шаховский Виктор Михайлович… паспорт такой-то… получил от Михельсона А. М. пятьсот тысяч долларов… Дата. Подпись.

— Заверять сами будете? — злобно процедил я, вспомнив о роде его занятий.

— Ну зачем вы так, молодой человек? — Абрам Моисеевич изобразил на своем лице гримасу разочарования. — Я же говорю вам, этот документ несет исключительно формальный характер. Ну простите меня, старого буквоеда… Вот вам ключик. — Он передал мне маленький изящный ключ на цепочке. — Шифр 812. Я думаю, вам будет легко запомнить. Если мне не изменяет память, это междугородный код Санкт-Петербурга?

«Не изменяет, старая ты сволочь», — подумал я. Молча кивнул, спрятал ключ в нагрудный карман и принял у него из рук «дипломат». Пятьсот тысяч, надо сказать, весили более чем ощутимо.

— Вы позволите мне некоторое время посидеть у вас в холле? Я жду звонка от Рустама Викторовича…

Михельсон картинно всплеснул руками:

— О чем разговор! Конечно. И почему в холле? Давайте-ка мы с вами сейчас сообразим что-нибудь на скорую руку. Виски, коньячку? Ну не стесняйтесь. По чуть-чуть, да с лимончиком…

Абрам Моисеевич засуетился, выудил откуда-то рюмки, потянулся в бар за бутылками.

Я прикинул и решил, что граммов сто или сто пятьдесят мне сейчас действительно необходимы. Тем более что с каждым часом напряжение внутри росло, а мысли о Татьяне, которая сейчас находится неизвестно где, неизвестно с кем и неизвестно в каких условиях, приводили меня в состояние вялотекущего шизофренического бешенства.

— Хорошо. Если нетрудно, тогда сто коньяку и лимон, — сдался я и плюхнулся в кресло.

Михельсон наполнил рюмки, произнес какой-то тост. Мы слабо чокнулись. И перед тем как опрокинуть рюмку, я мельком бросил взгляд на часы. Какого черта не звонит Мамедов? Неужели что-то не срастается?

* * *

Рустам Викторович позвонил лишь тогда, когда мы с Михельсоном приговорили граммов эдак по триста на брата. Кстати, Абрам Моисеевич был горазд пить, причем делал это по-молодецки лихо и без всякой закуски. Как раз в тот момент, когда он произносил очередной поучительный еврейский тост, моя мобила пискляво напомнила мне о существовании «города, который есть».

— Виктор Михайлович?

— Я.

— Как у вас дела? Деньги получили? Все в порядке?

— Да… подождите, Рустам Викторович. — Я посмотрел на Михельсона — мол, извините, конфиденс — и вышел в пустой холл, плотно прикрыв за собой дверь кабинета. — Да, с деньгами порядок. А что у вас?

— Звонок прошел только сейчас. Они наконец определились с местом. Это Фрязино, есть такой небольшой городок в Подмосковье, не очень далеко. Не доводилось бывать?

— Нет, — ответил я, однако отметил для себя, что это название я где-то уже слышал.

— Ну да это неважно. Возьмете машину и доберетесь. Передача назначена на девятнадцать часов. Там рядом с вокзалом есть небольшая площадь, несколько на возвышении, в общем, увидите. Наверху, у памятника Победы, вас будут ждать.

— Я понял. В девятнадцать у памятника.

— Отлично. Я прошу вас действовать строго в соответствии с их и нашими инструкциями. Однако если вы поймете, что они блефуют, как-нибудь дайте знать. Мы будем неподалеку. Договорились?

— Договорились.

— Только не перепутайте. Именно — Фрязино. Просто в Подмосковье есть еще и Фрязево, и Фряново, и еще черта в ступе…

— Да, я понял — Фря-зи-но.

— Отлично. Хочется верить, что у нас с вами сегодня все получится.

— Мне тоже хочется в это верить.

Последние слова я уже произносил в пустоту. Мамедов сказал ровно столько, сколько он посчитал нужным сказать. Я посмотрел наверх. Офисные часы показывали четверть шестого — должен успеть. Я вернулся в кабинет, взял «дипломат» и поблагодарил господина Михельсона за оказанное гостеприимство. Абрам Моисеевич расплылся в благодарной, но, как мне почему-то показалось, хитрой улыбке.

— Что вы, не стоит. Очень рад был с вами познакомиться. В следующий раз будете в Москве, непременно заглядывайте. И Рустаму от меня большущий привет… Да, и будьте осторожны, — он кивнул на мой багаж, — сейчас, знаете ли, такие времена. Не дай Бог…

— Спасибо, Абрам Моисеевич, обязательно. Мы раскланялись, и я покинул помещение частной нотариальной конторы, хозяин которой столь легко оперировал денежной наличностью, могущей составить годовой бюджет небольшого провинциального городка.

* * *

Контора Михельсона располагалась на третьем этаже втиснутого во дворы особняка дореволюционной постройки. На широкой лестнице с обвалившейся местами лепниной было довольно темно, поэтому спускался я крайне осторожно, каждый раз нащупывая ногой приблизительное местонахождение очередной ступени.

В углу на площадке между вторым и первым этажом я приметил некую черную тень, которая по мере моего приближения стала выпрямляться, слагаясь во вполне конкретные очертания весьма немаленького человека. Я инстинктивно сильнее сжал ручку «дипломата». Может, это глюки? Блин, надо бросать пить!

Тень неожиданно метнулась ко мне и взмахнула в воздухе чем-то неимоверно большим. Я машинально заслонился «дипломатом», и тот же миг страшной силы удар выбил его у меня из рук, а затем что-то тяжелое обрушилось мне на… Нет! Только не по голове! Это же мое самое слабое место… Ой-е-о…

…Спокойно, Витя, спокойно! Это все уже с тобой было… Помнишь: подъезд, удар, голова, боль. Это — «дежа вю». Просто, Витя, ты очень много пьешь, и поэтому у тебя возникло ощущение «дежа вю». Сейчас ты немного поспишь, и оно пройдет. Присядь вот тут в уголочке и поспи. Ладно?

Да запросто…

* * *

— Мужчина, что с вами? Вам плохо?

— А?… Да, в смысле, нет… Уже хорошо. Спасибо…

— У вас кровь на лице…

— Да? Наверное… Спасибо… Извините, вы не скажете, сколько сейчас времени?

— Начало седьмого. Пять минут…

— Уже? Черт… Я пойду. Мне… мне идти надо…

— Возьмите платок, вытрите кровь. Возьмите, возвращать необязательно.

— Спасибо…

* * *

Во дворе холодный сентябрьский ветер окончательно вытащил меня из состояния глубокого транса, вернув в реальную действительность. Но лучше бы он этого не делал, поскольку действительность была совершенно омерзительной. «Дипломат», естественно, ушел, голова раскалывалась, а до передачи выкупа оставалось всего пятьдесят минут. Кстати, еще один такой удар — и место на Пряжке уже действительно будет гарантированно моим. О, как мне хреново!

«Накаркал-таки, старый еврей», — с ненавистью подумал я, глянув на светящиеся окна михельсоновской конторы. И чего ж теперь делать? Снова пойти к нему? Так, мол, и так, Абрам Моисеевич, хреновина получилась. Все в соответствии с вашими пророчествами. Так что выдайте-ка мне, пожалуйста, еще пятьдесят зеленых пачечек. И ведь как знал, зараза, расписочку потребовал. Это что ж, теперь он меня на счетчик поставит? Быков нашлет? Вот ведь полоса пошла в последнее время: прокол за проколом. И сюжетики-то все одинаковые — или обнесут, или по башке настучат.

Все! Причитать, Витя, будешь позже. Сейчас надо срочно что-то решать, иначе Татьяну ты уже точно больше никогда не увидишь. Причем исключительно по собственной вине. А точнее, по дурости (инкассатор ты хуев). Носовым платком, который мне одолжила сердобольная тетка, я вытер с лица кровь и резво, насколько в моем состоянии это было возможно, потрусил в Китай-город ловить тачку. Как говорится, «хоть чучелом, хоть тушкой — но ехать надо».

Н-да, хорош я буду в ранге переговорщика: деньги, ребята, собраны, вот только сейчас их нет. Так что вы пока мне Татьяну отдайте, а деньги я вам позже, на днях, завезу. Полный апофигей!

* * *

— Шеф, во Фрязино довезешь?

— Сколько?

— А сколько просишь?

— Штука.

— А дешевле нельзя?

— Можно. Идешь в метро, доезжаешь до «Комсомольской», а там с Ярославского электричкой. Уложишься в полтинник.

— Хрен с тобой. Поехали. — Я уселся на переднее сиденье и со всей силы хлопнул дверцей.

— Можно поаккуратнее? Тачка своя, не казенная, — огрызнулся водитель.

— Извини, шеф. Просто мне сейчас очень хреново.

— Да я вижу, — он покосился на мою куртку, ворот которой был испачкан каплями запекшейся крови.

— Слушай, а Фрязино далеко отсюда? За сколько доберемся?

— В принципе, не очень. Минут сорок. Правда, сейчас, возможно, и подольше — в это время на Щелковке вечные пробки…

* * *

Последние слова водителя резанули слух. У меня возникло странное ощущение, что я где-то их уже слышал. Неужели опять «дежа вю»? Нет, здесь что-то другое. Причем очень важное. Думай, Шах, думай…

Стоп! Дробашенко. То же самое мне вчера сказал Стас. Вечером, когда не захотел остаться, сославшись на какие-то дела в конторе. Значит, не так уж и сильно я был пьян, как он пытался меня уверить. А ведь и с телефоном этим тоже не все ясно. Я почти уверен, что действительно не говорил ему номер. Тогда от кого Дробашенко мог его узнать? А что, если Стас связан с Рустамом? Бред. Или все-таки… Думай, Шах. Это важно. Думай, напрягай свои отшибленные мозги…

Визитку с телефонным номером я оставил у толстомордого мента. Теоретически, он мог его срисовать для себя. Зачем? Ну мало ли зачем — может быть, у них на вахте, как у нас в Агентстве, принято вести учет посетителей. И что дальше? А если предположить, что похитители установили наблюдение за домом Мамедова? Скажем, для того, чтобы отслеживать всех к нему входящих на предмет принадлежности к органам или бандитам. Тем самым они могли проверять, не слил ли Рустам информацию о похищении Татьяны на сторону.

Тогда получается, что меня могли вести с самого начала, прямо от дома Мамедова. А потом… Потом у метро меня подобрал Стас, и мы с ним поехали в центр. Подожди-ка, Витя, подожди. Здесь что-то не так: мы не виделись уже лет семь, а Стас вот так вот запросто узнал меня, проезжая мимо. Причем узнал со спины, а ведь я, даже когда в лицо его увидел, и то вспомнил не сразу…

Стас! Вот оно, слабое, бля, звено! Сдается мне, что Стас изначально был связан с этими ребятами, с похитителями. Однако для замначальника службы безопасности как-то слишком стремно сидеть по кустам в засаде. Не стыкуется? Ни хрена, прекрасно стыкуется. Просто это означает, что его ребятишки элементарно срисовали мои данные у мента на вертушке. Затем скинули их руководству, то бишь Стасику. А он, вспомнив старого питерского братуху, решил, что гораздо эффективнее будет работать меня сам.

Теперь понятно, почему он меня так трепетно обхаживал: кабак, халявная квартирка… Скорее всего, ему было непонятно, каким образом я могу быть причастен ко всей этой истории, и он решил взять надо мной шефство. С-сука! Но если все это время меня пасли люди Стаса, то значит… и по башке в подъезде мне настучали они. А смысл? Если они поняли, что — деньги уже у меня, почему не дали доехать до места стрелки? Боялись, что я их опознаю? А может быть, Татьяны уже давно нет в живых, а Стас, зная меня, понял, что я не отдам им деньги, не получив твердых гарантий ее безопасности?…

* * *

— Почти приехали, Фрязино, — подал голос водила, который всю дорогу деликатно молчал. Наверное, по моему внешнему виду сообразил, что сегодня не мой день и я не расположен к праздным разговорам.

На одной из улочек, переваливая через очередного «лежащего полицейского», мы притормозили. Я машинально посмотрел в окно и прочитал на белой табличке углового дома — «улица Попова». Попова. Фрязино.

Твою мать, ну конечно же! Шестая, предпоследняя страница агеевского досье: ЗАО «Агентство „Медиа-промоушен", Московская область, г. Фрязино, ул. Попова, 62. Зарегистрировано…» и так далее. Агентство, которое вывозило группу «Ноги врозь» в Красноборский край для поддержки Гнуса…

«Мне тут ехать всего минут сорок, — сказал вчера Стас. — Днем, конечно, подольше — на Щелковке вечные пробки…»

Ну что, мой бледнолицый замначальника службы безопасности «весьма солидной конторы», не многовато ли совпадений для того, чтобы состоялась наша с тобой очередная случайная встреча?

* * *

— Шеф, не надо на вокзал. Я передумал. Давай-ка здесь на Попова, 62-й дом. — Я устало откинулся на сиденье, достал мобильник и набрал номер Обнорского. — Андрей, привет… Да, в Москве… Слушай, у меня совсем нет времени, так что запиши: Фрязино, Попова, 62, «Медиа-промоушен»… Да… Если я завтра не отзвонюсь, меня надо будет искать где-то здесь… И Татьяну Ненашеву тоже… И еще запиши фамилию: Дробашенко Стас… Стас Колтушский. Помнишь, был такой у Бабуина?… Все, Андрей, пока. — Я отсоединился и, немного поразмыслив, совсем отключил трубу. Это на случай, если охреневшему от моего звонка Обнорскому вдруг захочется выяснить подробности. Или если Рустам Викторович начнет тяготиться пропажей своего денежного эмиссара и начнет нервничать. Или если Стас Дробашенко снова будет интересоваться моими планами на вечер. Потерпите, ребята, вы обязательно все узнаете. Во всех подробностях. Но попозже.

* * *

Лишь на четвертый или пятый пронзительно-настойчивый звонок мне соизволили открыть дверь. На пороге возник парень в камуфляже, на лице которого явственно читалось: «Все, мужик, ты покойник». Умирать я пока не собирался, а потому, не дожидаясь, когда дело дойдет до рукоприкладства, спокойно и нахально заявил:

— Мне к Дробашенко. По делу. Срочному. Охранник немного успокоился, услышав знакомую фамилию, и я понял, что действительно явился по нужному адресу.

— Станислав Сергеевич сегодня уже не принимает. Приходите завтра.

— А ты, братан, передай, что пришел Виктор Шаховский. По поводу контракта на полмиллиона долларов. А то ведь завтра сделка может уже и не состояться.

Похоже, парня впечатлил размер произнесенной мною суммы. Теперь уже уважительно он попросил меня подождать за дверью и отправился на доклад. Через минуту дверь распахнулась снова, и я понял, что Станислав Сергеевич решил-таки сделать для меня исключение, несколько сдвинув график приема посетителей. Следуя за своим провожатым, я не без грусти вспомнил о тех временах, когда у меня на кармане имелась купленная за хорошие бабки лицензия на ношение огнестрельного оружия. Официально зарегистрированный ПМ мне сейчас был бы очен-но кстати!

* * *

Мы вошли в просторный евростандарт, где на одной из стен красовался большой плакат с улыбающимся господином Гнусом, еще не догадывающимся о своем грядущем досадном поражении на выборах. В кабинете находились двое — Дробашенко и какой-то гориллообразный мужик, весьма нелепо смотревшийся в костюме-тройке с нелепым пятнистым галстуком. Да, похоже Стас не уделял должного внимания вкусу своих подчиненных.

Дробашенко молча сделал знак охраннику, и тот удалился, плотно закрыв за собой дверь. Теперь мы остались в кабинете втроем, но использовать это обстоятельство в традиционных национальных целях мы, похоже, не собирались.

— Вот, знакомься, Вова, — обратился Стас к своему впечатляющих размеров партнеру, — это Виктор Шаховский из Питера. Он же — Шах. Бывший гроза речного порта и его окрестностей, а ныне — журналист и начинающий писатель детективных романов.

Стас насмешливо посмотрел на меня, присел на краешек стола и изящным жестом зажег сигарету:

— А ты молодец, Шах, не растерял еще былую сноровку. Как ты меня вычислил? В хате «жука» нашел? Или, может, ваш Обнорский начитывает своим сотрудникам курсы практической дедукции и личного сыска?

«Так вот зачем ему понадобилось селить меня в эту квартиру. Ему просто нужно было знать, с кем и о чем я буду разговаривать. Твою мать, Витя! Ты попался, как дешевый фраер». Зарычав, я с безысходной злостью бросился на Стаса, полный в этот момент решимости прикончить его. Однако внешне невозмутимый доселе, Вова неуловимым движением рубанул меня в живот, и я нелепо рухнул на пол в метре от Стаса, в горло которого намеревался вцепиться. Стас брезгливо поморщился и подтянул под себя ногу. Словно испугался, что я могу укусить его за ботинок.

Я сделал попытку приподняться, но Вова еще раз от души саданул по моей хребтине, тем самым окончательно зафиксировав мое униженно-распластанное положение. Ковровое покрытие лишь отчасти смягчило удар подбородка об пол. Из прокушенной губы ручейком потекла кровь. Я смачно схаркнул ее, метя в безупречно отутюженные Бовины штаны, однако не попал. Нет, сегодня явно был не мой день.

* * *

— Что вы сделали с Татьяной?… Где она?… Она жива?

— Ну вот, наконец-то я слышу речь разумного человека. А то сразу — дергаться, морду бить. Давай так, Шах, сейчас Вова отнесет тебя вон в то кресло, и ты будешь там тихо сидеть. И мы будем вести нашу тихую беседу. Договорились?

Я молча кивнул. Тем более что другого варианта в этой ситуации у меня все равно не было. Между тем Вова действительно с легкостью поднял меня на руки и оттащил в стоящее в углу кресло. Предательски дрожащей рукой я полез в карман за сигаретой, и проследивший за этим жестом Стас метко бросил мне позолоченную зажигалку, на которой был тиснут лейбл «Медиа-промоушен».

— Забирай, подарок фирмы.

— Где Татьяна? — тупо повторил я, закуривая.

— С ней пока все в порядке. Но именно здесь, в этом помещении, ее нет, так что можешь не изображать тут из себя Данилу Багрова. Спасти — не спасешь, а били тебя сегодня, по-моему, уже и так предостаточно.

— Я знаю, что деньги у вас. Почему ты ее не отпустил?

— Деньги? — передразнил меня Стас. — Какие деньги? А… ты, наверное, имеешь в виду черный кожаный «дипломат» с кодовым замочком? Вот этот? — И он выудил откуда-то из-за стола тот самый михельсоновский портфельчик. — Извини, Шах, кода мы не знали, да и ключа все равно не было, поэтому пришлось обивочку немного попортить. Вот только денег там, к сожалению, не оказалось. Пара пачек бумаги для принтера, и, собственно, все. Такая вот вышла пидерсия.

Я не заканчивал курсы практической дедукции у Обнорского, и, может быть, поэтому я уже ни черта не мог понять. При чем здесь бумага для принтера? Деньги. Я видел эти деньги. Я сам лично держал их в руках и даже пересчитывал. Там было ровно пятьдесят пачек. Пятьдесят пачек стодолларовых купюр. Значит, кто-то из нас врет. Или второй вариант — кто-то из нас сошел с ума. Второй вариант гораздо хуже, потому что при таком раскладе реальная кандидатура на койку в дурдом — это я.

— Не ломай голову, Шах, — устало произнес Дробашенко. — Просто с самого начала это была херовая затея. Кстати, я говорил об этом своему начальству, но на этот раз меня не послушали. Ну не верил я, что Рустам способен расстаться с такими деньгами. Лишь когда ребята сказали мне про этот чертов «дипломат», я уж решил было, что чудеса еще случаются.

Стас говорил очень спокойно и, как мне показалось, даже немного доброжелательно.

Из этого я заключил, что убивать меня пока не собираются, а значит, надо пользоваться моментом, дабы попытаться хоть немного прояснить ситуацию. Хотя бы для того, чтобы уйти в мир иной без этого гнетущего ощущения собственной дебильности.

— Стас, объясни мне, какого черта ты затеял это дурацкое ограбление? Неужели ты решил, что я не привез бы вам эти деньги, а забрал их себе? Ты же меня знаешь, вождь.

— Вова, — обратился Стас к безмолвно следящему за нашим разговором терминатору, — приведи сюда этого… овоща.

Вова тихо удалился, и через некоторое время вошло в кабинет, волоча за собой едва передвигающее ногами, бесформенное Нечто. Его заплывшее лицо, представлявшее собой сплошное кровавое месиво, беззвучно шевелило губами, видимо, потеряв способность даже постанывать. И все же, несмотря на столь удручающий вид, мне удалось узнать в нем одного из двух телохранителей Мамедова.

— Вот этот человек, Шах, по заданию Рустама вырубил тебя в парадной конторы Михельсона и забрал «дипломат», якобы с деньгами. Мои люди пасли тебя все это время. Естественно, срубили они и этого красавчика, который вошел за тобой, держа в руках обрезок трубы, а назад вышел уже без нее, но зато с чемоданчиком в руках. Так что пришлось его приземлять. В общем-то, мои парни все сделали правильно. Ты в тот момент был уже неинтересен. А вот поскольку Михельсон был финансовым директором Мамедова (похоже, ты этого не знал?), мы посчитали, что Рустам все-таки решил заплатить выкуп. «Дипломат» был с кодовым замком, вскрывать его во дворе, имея на руках подобный балласт, — Стас кивнул в сторону отмудоханного телохранителя, — несколько затруднительно. Поэтому ребята забрали обоих и вернулись на базу. Ну а дальше — дальше полный облом. Наколол нас господин Мамедов. Жаба задушила — все ж таки пол-лимона деньги хорошие.

— Ты врешь, Стас, там были эти деньги. Я видел их, я их сам лично считал. При мне Михельсон закрыл «дипломат» и отдал мне ключ. Я даже расписку писал, что…

Дробашенко посмотрел на меня как на окончательно и безнадежно больного человека, тяжело вздохнул и сделал знак Вове, мол, все, спасибо, «языка» можно уносить.

— Шах, я верю тебе и допускаю, что эти деньги там действительно были (кстати, при том обороте, который делает Мамедов, эта не такая уж и немыслимая сумма). Но потом тебе явно подсунули «куклу». Вспомни: все то время, что ты находился в конторе, ты не разу не выпускал из рук этот чертов «дипломат»?

Напрягши память, я вынужден был признать, что действительно на какое-то время выходил из кабинета, когда разговаривал по телефону с Мамедовым. Стас удовлетворенно кивнул и продолжил:

— Я не знаю, зачем понадобилось делать эту подставу с «куклой». Скорее всего, у них были некоторые опасения, что телохранитель, завладев «дипломатом», может поддаться искушению и свинтить на заслуженный отдых куда-нибудь в район Канарских островов или еще куда подальше. Может, были какие-то другие причины… Однако факт остается фактом. Изначально подразумевалось, что передача денег не состоится и в этом будешь виноват ты. Ну а далее, согласно закону жанра, Татьяну Ненашеву убьют, и в этом отчасти опять-таки будешь виновен ты.

— Ты хочешь сказать…

— Я хочу сказать, что, во-первых, Рустам Викторович Мамедов по жизни патологически жаден, и не в его принципах что-либо отдавать. А во-вторых, в последнее время он крайне тяготится своим затянувшимся вторым браком с не слишком юной, хотя и популярной телеведущей. Тем более что сейчас у него весьма бурно развивается роман с экс-«мисс Галактикой» Оксаночкой Федорчук, которая отвечает ему взаимностью и давно готова разделить с ним суровые будни совместной богемной жизни… Ну не надо так страшно вращать глазами, Шах. Я знаю, что тебе это неприятно слышать, но если бы на горизонте столь внезапно не возник ты, у нее не осталось бы ни одного шанса.

— А сейчас… такой шанс еще есть?

— Надо думать. Возможно, что и да.

* * *

На весьма приличной скорости мы неслись по шоссе, название которого так удачно послужило импульсом к стимуляции моих скромных аналитических способностей. Впрочем, не исключено, этот самый импульс я получил чуть ранее, одновременно с ударом обрезком металлической трубы. Между прочим, мой давешний обидчик сейчас лежал у нас в багажнике, и, скорее всего, ему было еще хреновее, чем мне.

Машину, уже знакомую мне БМВ, вел молчаливый Вова. Глядя, как он лихо проскакивает посты ГАИ, даже не помышляя сбрасывать газ, я подумал, что Стас, похоже, не врал, рассказывая мне о магических особенностях своих государственных знаков. А ведь останови нас какой-нибудь принципиальный мент, посмотреть было бы на что. Причем помимо пикантного содержимого багажника. Так, например, внутренний карман Вовы оттягивал новенький китайский «Токарев», а на заднем сиденье покоилась самая натуральная помповуха, небрежно прикрытая рваным пледом. Но, как известно, принципиальные менты остались только в романах Кивинова и Обнорского.

Мы ехали в гости к господину Михельсону, адрес которого любезно подсказал истерзанный бывший телохранитель Мамедова. (Нет, это не то, о чем вы подумали. Бывший — в том смысле, что после всей этой заварухи он, скорее всего, захочет поменять свою профессию на более мирную.) Вернее, в гости ехал я один, а Вова просто любезно согласился подвезти меня. Естественно, по просьбе Станислава Сергеевича Дробашенко.

Стас действительно дал мне шанс. Он дал мне шанс, при этом весьма дальновидно сделав меня прямым соучастником похищения. В этом качестве я должен был любыми способами заставить господина Михельсона исправить его досадную ошибку и выдать мне полмиллиона долларов, которые (я очень на это надеялся), все еще должны были находиться в его уютной конторке в Никольском переулке. Для того, чтобы он решился на этот непростой шаг, я должен был выступить в подзабытой уже роли отмороженного рэкетира. Ничего, у меня в запасе есть еще немного времени, и я ее вспомню. Потому что ничего другого мне просто не остается.

Удивительно, но я вдруг почувствовал, что моя предстоящая миссия не вызывает во мне должных отрицательных эмоций. Более того, пробежавший по телу легкий холодок азарта и ощущения предстоящей опасности приятно щекотали нервы. Помнится, точно такое же чувство я испытал относительно недавно, когда взламывал металлический шкаф в конторе с изумительным названием «Успех».

«Блин, Шах, ты что, совсем обалдел? Очнись, сейчас на дворе не 92-й, а 2002 год. Ты, журналист-расследователь, ты, хренов борец с криминалом! Неужели опять „дежа вю"? А может быть, это просто зов предков? „Идет охота на волков, идет охота…" Ну и так далее… Только ты сам-то на чьей стороне, Витя?

Я? На Таниной. Да, но не кажется ли тебе, Витя, немного странным, что в течение последних нескольких месяцев ты уже второй раз из-за этой женщины идешь на явное преступление? Это не любовь, это какое-то извращение.

Вот и отлично. Значит, я маниакальный извращенец».

* * *

— Стас? Это Шах. Все получилось. Деньги у меня.

— Отлично. Были какие-то проблемы?

— В принципе нет. Только в самый последний момент, уже в конторе, с Михельсоном случился сердечный приступ. Вообще он держался молодцом, но когда я начал перегружать деньги из его сейфа, он все-таки сломался. Видимо, только тогда осознал, что действительно опустился на пол-лимона.

— Надеюсь, он там не окочурился?

— Да непохоже. Я уложил его в холле на диванчик, рядом с телохранителем Мамедова, а когда уходил, вызвал им «неотложку». Так что, думаю, оклемаются.

— Хорошо, Шах. Сейчас ты отдашь деньги Вове…

— Стоп, вождь. А что с Татьяной? Деньги я отдам только тогда, когда увижу Татьяну.

— Ладно, не пургуй. Сейчас ты отдашь деньги Вове и поедешь на Сретенку. Я дал команду, ее уже повезли туда. Да, и не удивляйся, если к твоему приезду она будет спать. Это не наркотики, просто снотворное. Извини, но по-другому с ней было не справиться. Она у тебя кусается и царапается, как дикая кошка.

— Стас, надеюсь, тебе не надо объяснять, что если вы с ней… ну, словом, ты меня понимаешь? Тогда я разнесу всю вашу контору на куски вместе с тобой и со всем вашим шоу-бизнесом.

— Да пошел ты! У тебя от этой бабы совсем крыша поехала. Был же нормальный мужик, а стал какой-то слюнявый урод. Никто твою Таню и пальцем не трогал… В общем, все. Несколько дней будет особенно жарко, так что можешь пересидеть там на квартире. Но потом вали куда хочешь. Возможно, это не очень гостеприимно, но и ты меня пойми: мне очень не хочется, чтобы люди Мамедова вычислили эту квартиру. В Москве сейчас жутко дорогая недвижимость…

— Спасибо, вождь. В любом случае мне очень повезло, что во всей этой истории разводящим был именно ты.

— Еще бы, — гоготнул Стас. — Но тогда услуга за услугу. Когда в следующий раз вы с Обнорским будете переиздавать свою книжонку «Криминальный Петербург», не убрал бы ты оттуда пару абзацев про Колтуши? Я тут подумываю свое дело организовать, а подобного рода реклама, сам понимаешь, мне на хрен не нужна.

— Хорошо, Стас. Я постараюсь…

…Удачно подвернувшийся частник довез меня до Сретенки за считанные минуты. Москва еще просыпалась, а потому извечные столичные пробки только-только начинали закупоривать ее главные улицы и проспекты. Столица просыпалась, а я, наоборот, мечтал поскорее добраться до кровати и залечь спать. Причем залечь, обняв любимую женщину, ту самую, которую я хочу уже год и без которой жизнь моя в последнее время была обыденно серой и никчемно-пустой.

* * *

Татьяна спала, по-детски подложив обе ладошки под правую щеку. Я закрыл входной замок на «собачку», прошел в комнату и, стараясь не шуметь, быстро разделся и лег рядом.

Она даже не пошевелилась. Тогда я обнял ее и поцеловал прямо в маленькую родинку за левым ухом. Это всегда страшно заводило ее, но на этот раз только едва заметная дрожь пробежала по телу, после чего она довольно улыбнулась во сне. Признаться, я уже хотел было воспользоваться ее беспомощным состоянием, однако жуткая усталость последних двух дней как-то сразу навалилась на меня. В итоге я тоже банально уснул, уютно положив голову на грудь своей самой любимой в этом мире телезвезды.

Впрочем, в течение последующих полутора суток у нас было достаточно времени, чтобы с лихвой наверстать упущенное. За все это время мы лишь иногда поднимались с постели, да и то исключительно затем, чтобы добежать до ванной или туалета. Плюс к этому мы поочередно дежурили по кухне, но поскольку продуктов в квартире не было, питались мы исключительно одним кофе. Это обстоятельство, вкупе с регулярными физическими нагрузками, довело нас до состояния полнейшего изнеможения.

Да, и хорошо еще, что мне хватило ума вспомнить и отзвониться Обнорскому, дав отбой фрязинской теме. Иначе могло так случиться, что уже вчера этот тихий, по выражению Стаса, городок с подачи обеспокоенного шефа подвергся бы воздушным бомбардировкам с последующим штурмом бригадами спецназа. Никаких подробностей я Андрею не рассказывал отчасти еще и потому, что сам был не в курсе того, что сейчас происходит во внешнем мире вообще и в мире московского шоу-бизнеса в частности.

И лишь по завершении вторых суток нашего, надо признать, весьма приятного заточения, стали поступать сводки с места ведения боевых действий. Первым позвонил Стас.

— Ну здорово, братан. Как вы там?

— Да ничего, нормально.

— Да я уж наслышан, что все нормально, — захохотал Стас. — У меня тут парни наперебой просятся поставить их на дежурство. На телемонитор.

«Бля, как же это я не подумал! Если у них в этой квартире стоят „жучки", то запросто могли быть установлены и камеры. Эдакая квартирка для сбора компромата. Ну, Стас! Я тебе это еще припомню!».

— Ты чего замолчал, Шах? Да кончай ты, не обижайся… И не вздумай там камеру выламывать — японская, на заказ сделана. Тебе надо целое собрание сочинений выпустить, чтобы за нее расплатиться.

— Ну чего там слышно?

— Можешь считать, что тебе повезло. Похоже, жить пока будешь. Сегодня утром мой шеф выезжал на стрелку с Мамедовым. Инициатором был Рустам. В общем, они там пару часов что-то перетирали и в конечном итоге обо всем договорились. Прикинь, Рустам заключил с нами новый договор о совместной деятельности и предложил долевое участие в охрененном проекте. Вся организация шоу-программ на трехсотлетие Питера пойдет через нас. Представляешь, какие там будут бабули? Шеф так обрадовался, что даже распорядился вернуть Рустаму половину из тех денег, которые ты с Михельсона стряс. Кстати, он тоже был на стрелке. Выглядит нормально. Правда, вот привета тебе почему-то не передавал, — и Стас, довольный, снова заржал. — А знаешь, что самое прикольное? — продолжил он. — За всю встречу Мамедов так ни разу и не спросил про жену. Зато тобой очень даже интересовался. По-моему, он твердо уверен, что ты с самого начала работал на нас. Стремно, да? Слушай, а может, ты и правда к нам перейдешь? Я же тебе говорил, меня шеф ставит на новый проект. Хочешь, я порекомендую тебя на свое место? А что, сработаемся…

— Спасибо, вождь, я подумаю.

— Ну думай. Только недолго — больно место хлебное. Да, знаешь, чьи концерты мы с Мамедовым в Питере будем организовывать? Ни за что не догадаешься?

— Знаю, Элтона Джона, — ответил я и отключил мобилу. После чего вышел в коридор и повернул на щитке общий рубильник. Нечего ребятам халявной порнухой развлекаться.

* * *

А еще часа через три позвонил господин Мамедов и, не здороваясь, официальным тоном попросил к телефону Татьяну. Я передал ей трубку и, взяв со стола сигареты, деликатно вышел на балкон. Хотя, признаться, мне было чертовски интересно узнать, о чем они будут говорить.

Минут через пять Татьяна вышла ко мне, протянула телефон, молча закурила. Я ни о чем ее не спрашивал. Молчание продолжалось до тех пор, пока ее сигарета не была выкурена до самого фильтра.

— У тебя есть деньги, Шах? — неожиданно спросила она.

— Да есть немного, а что?

— Дай мне, пожалуйста… ну я не знаю… ну рублей пятьсот. Мне нужно купить самый минимум, чтобы немного привести себя в порядок.

Я прошел в комнату, достал из кармана бумажник, отсчитал пять сотенных бумажек и протянул ей. Татьяна чмокнула меня в щеку и, пообещав вернуться буквально минут через двадцать, выскочила за дверь.

* * *

Она действительно вернулась через двадцать минут, вывалила из пакетика на кровать самые разные косметические причиндалы и еще полчаса посвятила изощренному искусству макияжа. Я по-прежнему ни о чем ее не спрашивал, а сама она тоже молчала. Окончив раскрашивание, Таня подошла к висящему на стене большому зеркалу, внимательно осмотрела себя и, похоже, осталась более-менее удовлетворенной увиденным. (Кстати, как и я.)

— Все, поехали, — решительно сказала она, и я, опять же молча, поперся за ней на выход. Предчувствия у меня были, надо сказать, самые мрачные.

— Витя, поймай, пожалуйста, машину. Прокатимся немного, тут совсем рядом.

Я покорно исполнил ее желание, тормознул частника, и мы действительно очень быстро добрались до знакомого мне телецентра. Однако Татьяна повела меня не внутрь, а на служебную парковку, где остановилась у стоящего на приколе новенького желтого «порше».

— Это что, твоя?

— Нравится?

— Да уж, растет благосостояние наших телезвезд. Ну и куда мы поедем?

— Сейчас проскочим тут в одно место, ладно? Мне нужно завершить одно небольшое дело.

— Как скажете, миледи, — пробухтел я, усаживаясь в салон порядком выстуженной машины. — Тогда хоть печку включи. Так куда мы все-таки едем-то?

— В Таганский районный загс. — Она посмотрела на часы: — Через сорок минут у меня начинается бракоразводная церемония. Если хочешь, можешь присутствовать на ней в качестве приглашенного с моей стороны гостя.

Это было настолько нереально, что я не нашелся с достойным ответом и просто тупо уставился на дорогу, пытаясь переварить все те неожиданные новости, которые свалились на меня за последние десять минут.

Таня покрутила ручку приемника: «Московское время 8.15. С вами „Радио-Шиза" и я — Василий Ульченко. Сейчас у нас группа „Ноги врозь" с их новым хитом. Поехали. „Маленькие девочки первый раз влюбляются…"». Меня как током дернуло:

— Танюш, умоляю, что угодно, только не эту песню!..

Мы припарковались около здания загса и вышли из машины.

— Ну что, Вить, пойдешь с мной?

— Да нет, Танюша. Давай я тебя здесь подожду, покурю. Машину постерегу.

— Ладно, трусишка. Только учти — если со второго этажа начнут доноситься крики и брань, ты все равно должен будешь подняться и меня спасти. Хорошо? — И она направилась к двери.

Я посмотрел ей вслед, мысленно собрался и решительно крикнул:

— Тань!

Она обернулась.

— Слушай, а здесь, в этом загсе, только разводят или и женят тоже?

— Ну конечно. Зал скорби — на втором, а зал любви — на первом.

— А может, я пока пойду, займу очередь. Ну там, на первом.

Она вернулась, положила мне руки на плечи и, как-то очень по-детски трогательно заглянув мне в глаза, спросила:

— Ты делаешь мне предложение, Шах?

— Ага.

— Тогда побежали. Вдруг там действительно очень большая очередь…

И самое смешное, что мы действительно побежали.

ДЕЛО О БОЛТЛИВОМ ПОПУГАЕ

Рассказывает Нонна Железняк

«Железняк Нонна Евгеньевна, 33 года, выпускница журфака СПбГУ. Женщина энергичная, способная как на отчаянные, так и на глупые поступки. Причем глупость своих выходок никогда не признает. Общительна, амбициозна. Активно берется за расследование порученных и не порученных дел. Мать троих детей и супруга сотрудника „Золотой пули" Михаила Модестова. Стремится оказать помощь всем, кто (как ей кажется) в ней нуждается».

Из служебной характеристики

— Дэвушка, купи апэлсыны! Вай, да ты и сама хороша, как спэлый пэрсик!

Я возмущенно повернулась к продавцу и обожгла его гневным взглядом. К сожалению, в этот момент подошел увешанный сумками Модестов, и достойно ответить на комплимент я не успела. При виде моего тщедушного супруга кавказский джентльмен тут же трусливо заткнулся и вероломно переключил внимание на тощую барышню с куцыми косичками.

— Персики купил, и бананы, и арбуз тоже! — довольно перечислил Модестов. — Остались только абрикосы, но они тут гнилые, лучше потом куплю в магазинчике возле дома. Можно еще винограда взять, как ты считаешь?

— Перебьемся.

— Но для детей, Нонночка…

— И они перебьются. И так уже больше центнера фруктов закупили. У них витамины скоро из ушей полезут! Их тетя Лена в Выборге за лето, знаешь, как яблоками, вишней и сливами напичкала! А то, что не успеем съесть, наверняка испортится.

Вот уже полчаса мы с супругом шастали по продуктовому рынку и затаривались фруктами и овощами. За эти полчаса мне обрыдли все существующие на прилавках дары природы. Однако Модестов считал, что уж коли осень подкатывает к середине, то до наступления зимы нужно пользоваться моментом и успеть вусмерть навитаминизировать организм. Переубедить его мне не удалось. Но сил моих больше не было. Кроме того, я рисковала опоздать на внеплановую летучку отдела, назначенную Спозаранником.

— Все, на сегодня хватит витаминных подвигов, — решительно сказала я и стала прокладывать путь к выходу.

Модестов, еле поспевая, следовал за мной.

Путь к свободе пролегал мимо «диких» рядов, где вереница мужчин и женщин продавала за копейки всякую всячину. Чего тут только не было! Несвежего вида продавцы торговали сломанными будильниками (и кому нужен этот хлам?), стоптанной рваной обувью, какими-то запчастями, старыми игрушками и одеждой. Среди всего этого блеклого великолепия мое внимание привлекла роскошная вязаная шаль. Черная, очень ажурная, с яркими цветными вкраплениями — фиолетовыми, алыми, изумрудными. Может, прикупить обновку на осень?

— Почем? — осведомилась я у пожилой продавщицы с хитрыми глазами.

Та окинула меня оценивающим взглядом и проронила:

— Двести.

Для «дикого» рынка, конечно, дороговато. И надо еще на качество посмотреть. Я с ловкостью профессионального тяжелоатлета перебросила пудовую авоську из одной руки в другую, а высвободившейся конечностью пощупала шаль. Она была очень легкой и мягкой. Только вот на одном из длинных уголков я заметила несколько спущенных петель и следы чего-то вроде клея. Конечно, пятна можно вывести, а петли поднять… Но возиться неохота. Ну и ладно, черт с ней, с шалью. И так уже на работу опаздываю. Я всучила свои сумки Модестову.

— На, отнеси домой. Ты сегодня выходной, вот и займись хозяйством. А я пошла на работу. — И, не дожидаясь прощальных нежностей, я галопом рванула с места.

По велению Спозаранника сегодняшний «общий сбор» должен был проходить в моем кабинете, так как в кабинете самого Глеба велся ремонт. Я с рекордной скоростью промчалась по коридору, на ходу стаскивая куртку. Однако меня ожидал неприятный сюрприз — дверь оказалась заперта. Причем внутри явно кто-то был. Я ринулась к вахтеру Гене — он отрапортовал, что ключ взял Глеб Егорович.

Из моего кабинета доносился какой-то шорох. Видимо, Спозаранник перебирал свои многочисленные бумажки. Я аккуратно постучалась.

— Глеб Егорович, это я, Нонна Железняк.

— А-а-а, приперлась душенька! — раздался из-за двери голос Спозаранника.

Ничего себе! Никогда раньше Спозаранник не позволял себе такого хамства. Хотя… Я посмотрела на часы — опоздала на целых пятнадцать минут! Немудрено, что главный расследователь так рассердился — превыше законов самой природы он почитал штабную культуру. А я так грубо ее нарушила. Надо попробовать извиниться.

За дверью тем временем вновь воцарилось молчание, прерываемое шелестом страниц. Я осторожно поскреблась в дверь.

— Глеб Егорович, откройте, пожалуйста. Я прошу прощения за опоздание. Больше так не буду.

— Хорошо, — раздалось из-за двери.

И снова — молчание. Я начала терять терпение. В конце концов, это мой кабинет. Я его любезно предоставила под данное мероприятие, а теперь меня туда еще и не пускают. Я постучала в дверь — уже кулаком.

— Глеб Егорыч, вы мне дверь откроете или нет? Я ведь извинилась! Чего вы еще от меня хотите?

— Жрать хочу, как боров! — ошеломил меня из-за двери голос начальника.

Это уже ни в какие ворота не лезло!

— Спозаранник, ты что, с ума сошел?! — завопила я.

— Никого нет дома! — как-то невпопад ответил Спозаранник.

Только сейчас я заметила, что голос был вроде бы Спозаранника и в то же время как бы не его. Какой-то хриплый и натужный, похожий на карканье. Все понятно — он заболел! Поэтому и несет всякие глупости. У него явно жар, и он бредит! Нужно было срочно спасать когда-то любимого мужчину. Я забарабанила в дверь рукой, потом стала колотить ногой. Из-за дверей не последовало никакой реакции.

— Ты чего бушуешь, Нонна? — раздался позади меня голос Скрипки.

— Леша, нужно срочно позвать кого-нибудь на подмогу и выломать дверь.

— Зачем? — опешил завхоз.

— Там Спозараннику плохо. Он закрылся в кабинете, никого не пускает и говорит всякие странные вещи. Ты бы послушал его голос! Наверняка у него горячка. Ему нужен врач.

Скрипка ошалело посмотрел на меня и внезапно захохотал. На его гогот из кабинетов повыскакивали коллеги — по-моему, все кто был в этот момент в Агентстве. Даже Татьяна Петровна выглянула из кухни. Собравшиеся растерянно смотрели то на завхоза, то на меня, наверное, они решили, что Скрипка сошел с ума, а виновата в этом я. А еще через секунду мне показалось, что крыша поехала уже у меня, — из-за спин собравшихся вышел и направился ко мне… Глеб Егорыч Спозаранник, собственной персоной!

— Нонна, что случилось? Что со Скрипкой? Почему он истерически хохочет возле дверей твоего кабинета? — строго спросил начальник.

— Глеб Егорыч, а что вы тут делаете? — Ничего более умного мне в голову не пришло.

Спозаранник глянул на меня с подозрением и поправил очки.

— Вообще, Нонна, я здесь работаю. В данный момент возвращаюсь из репортерского отдела, куда ходил за необходимой мне информацией.

— А кто же тогда сидит в кабинете и ругается вашим голосом?

Недоуменные взгляды коллег с моей персоны перекочевали на Спозаранника. Тот возмущенно хмыкнул и достал ключи. Со словами: «Нонна, вам, похоже, надо отдохнуть», — Глеб отпер дверь.

Первым внутрь ринулся Скрипка. Не успел никто удивиться такой самоотверженности, как из кабинета послышалось сопение, какой-то клекот, потом сдавленный мат Скрипки. На помощь завхозу, охнув, ринулась Горностаева. Некоторое время они пыхтели в кабинете вдвоем, после чего вышли и вынесли на свет Божий… огромного синего попугая. Птица обвела всех нас гневным взглядом и гаркнула: «Никого нет дома!»

— Что это? — оторопела я.

— Не «что», а «кто», — поправила меня Горностаева. — Попугай. Говорящий.

— А что он делает в нашем кабинете?

— Прячется. Мы его прячем от Обнорского. Это ему подарок.

— Обнор-р-рский! Ур-ра! Поздр-равляю! — неожиданно завопил попутай.

— Классно, правда?! Это мы его научили! — восторженно оповестил Скрипка.

И тут я наконец-то все поняла…Эпопея с подарком Обнорскому — ему неожиданно присвоили очередное воинское звание, и по этому поводу наш майор собрался устроить банкет — всколыхнула «Золотую пулю» пару дней назад. Под вечер вся агентская общественность собралась для обсуждения проблемы. Все говорили хором, громко и сразу. Причем, естественно, каждому его предложение казалось единственно правильным. В результате все выдохлись, охрипли, оглохли и приняли решение: скинуться деньгами, назначить ответственных за подарок и взвалить бремя принятия решения на них. Жребий пал на Скрипку и Агееву. Агеева у нас дама со вкусом, с фантазией и наверняка выберет что-нибудь полезное и элегантное. Скрипка же поможет это «элегантное» донести до Агентства — будет тягловой силой…

И вот теперь этот презент топорщил перья в руках у Скрипки. Интересно, какая муха укусила Агееву, когда она выбирала этот «элегантный и полезный» подарок? Впрочем, попугай выглядел вполне презентабельно. Может, для полного счастья «живому классику» действительно не хватало такой вот говорящей птицы?

— Думаете, Обнорскому это чудо природы понравится?

— Конечно, понравится. Знаешь, Нонна, какой он умный! Просто профессор! — ворковала Агеева, любовно расправляя перья на спине подарка.

— Обнорский?

— Что ты! Попугай, конечно! Он и слов много знает, и на вопросы отвечает, и голосам подражать умеет, очень похоже получается.

— Да уж, — пробормотала я.

Агеева, Горностаева и Скрипка посмотрели на меня и почти хором хмыкнули. Меньше всего мне хотелось вспоминать о приключившемся конфузе. Я решила перевести разговор на другую тему.

— Слушайте, а где вы взяли такую редкость? Что-то я в зоомагазинах таких одаренных птиц не встречала!

— Это к Марине Борисовне. Попугая она покупала. И где только нашла такого! — Скрипка уважительно покосился на Агееву.

Та приняла вид царствующей особы. Наблюдающая за всем этим Горностаева поджала губы и демонстративно взяла завхоза под руку. Попугай на руке Агеевой сердито хлопнул крыльями. Я погладила птицу и выжидательно посмотрела на Марину Борисовну.

— Ну-у, есть один магазин. О нем мало кто знает. Можно сказать, почти никто не знает, — нехотя протянула Агеева.

— И какие там цены? — не успокаивалась я.

— Нонна, там все очень дорого. Он элитный, там продают только экзотических животных. Да и не хотела бы я о нем всем рассказывать. — Агеева явно не желала говорить на эту тему, и я оставила ее в покое.

Тем же вечером попугай был вручен виновнику торжества. Поначалу, когда подарок извлекли из подарочной коробки (впихнуть его туда стоило немалых трудов!), Обнорский от такого счастья немного обалдел. Но после того как попугай проорал поздравление, шеф растаял. Однако брать птицу домой он категорически отказался. Он заявил, что все время проводит на работе, бедное пернатое будет подолгу оставаться в одиночестве. Дома его некому кормить, не с кем разговаривать. Попугай будет скучать, голодать. Посему птицу нужно оставить в Агентстве.

Собственно, против этого никто особо и не возражал. Было решено поселить птичку в приемной Обнорского — все же это ему подарок. Скрипка, скрепя сердце, выделил деньги на жилье попугаю и на первоначальные запасы корма. Покупать новому обитателю «Золотой пули» питание и следить за чистотой клетки добровольно вызвалась секретарша Ксюша.

* * *

В Агентстве попугай освоился довольно быстро. У него даже появились свои любимцы. В их число вошли: Обнорский — за хорошо произносимую фамилию, Соболина — за постоянные гостинцы и Каширин — понятия не имею, за что. Ксюша, несмотря на должность официальной кормилицы и поилицы, пользовалась лишь снисходительным расположением. Свое содержание попугай с успехом отрабатывал, развлекая окружающих. Он действительно оказался довольно умным и талантливым — обладал обширным словарным запасом, запоминал новые слова, мастерски подражал голосам. Как хороший артист, он с удовольствием копировал нравоучительные интонации шефа, кокетливое повизгивание Завгородней, гамлетовские завывания Соболина.

Вскоре к попугаю все привыкли и уже не толпились вокруг клетки в приемной, распугивая посетителей. Вот тогда-то и начались странности. Точнее, начались они раньше, просто я их заметила не сразу.

В понедельник вечером я сидела в приемной и ожидала аудиенции у Обнорского. В руках у меня была пачка листков — рукопись очередной новеллы очередного сборника «Все в АЖУРе». Сборники рассказов, за написание которых нас усадил Обнорский, неожиданно стали пользоваться популярностью у населения. Читатели в лице шефа требовали продолжения. По книгам даже начали снимать сериал. И вот теперь я дожидалась Обнорского, чтобы с его помощью подретушировать третью часть — о приключениях моей героини, безумной Норы Молодняк.

Обнорский не торопился — у него сидел Повзло, и как всегда, с важным и спешным делом.

В приемной было тихо, закипал чайник, Ксюша что-то печатала на компьютере. В углу попугай что-то бормотал себе на разные голоса. В общем, царила полная идиллия. Допечатав письмо, Ксюша встала и зачем-то вышла в коридор. И тут попугай, проследив за ней взглядом, внезапно приосанился, захлопал крыльями и заорал:

— Опять мартышек украли! Тр-ретий р-раз! Воры, кр-р-ругом одни воры!

Я чуть не подскочила на диване от неожиданности.

— Что это с ним? — спросила я у вернувшейся в приемную Ксюши.

— Ты о чем? — не поняла та.

— Где кр-рокодил? Где крокодил? Спер-рли! Сперли! Ну, погоди!! — продолжал кричать попугай.

— А, он снова о кражах и зверях? Так он постоянно о них болтает, — ничуть не удивилась Ксюша.

— Надо же! С чего бы это?

— Не знаю. Регулярно говорит о каких-то ворах. Про крокодила я, правда, первый раз слышу. Ничего, пошумит и перестанет.

— Не зоопарк, а притон! Ворюги! Мартышек спер-рли! Крокодила укр-рали! Караул! Вор-рье! — бушевал попугай.

— Где он таких слов-то нахватался, — укоризненно покачала головой интеллигентная Ксюша.

Притих попугай так же внезапно, как и завопил. Прекратив орать, он с задумчивым видом перебрался на верхнюю жердочку и принялся грызть прутья клетки.

— Ну вот, я же говорила — покричит и перестанет, — удовлетворенно заметила Ксюша и взялась за телефон, который как раз зазвонил.

— Старков слушает! — неожиданно четко и внятно произнес попугай, как будто отвечал на телефонный звонок. Посмотрел на меня искоса, снова повторил: — Стар-рков слушает! — И вернулся к обгладыванию прутьев.

Старков, Старков… Знакомая фамилия, на слуху. Ах, ну да — опальный директор зоопарка, Илья Старков. Конфликт между ним и городской администрацией продолжается уже не первый месяц и недавно вышел на очередной виток. И тут меня осенило! Где есть упомянутые нашей птичкой мартышки, крокодилы, попугаи, в конце концов? В зоопарке. Откуда их могут украсть? Из зоопарка. Где попугай мог услышать и запомнить фамилию Старков? В зоопарке! Все это вместе не может быть простым совпадением. Какой отсюда можно сделать вывод? Простой: наша птичка каким-то своим пернатым боком имеет отношение к зоопарку.

Всю ночь я проворочалась в кровати, плюнув на здоровый сон и обдумывая попугайские откровения. К пяти утра у меня выстроилась четкая схема: из зоопарка каким-то образом похищают животных. Причем не простых, а экзотических — чего стоит один крокодил! Краденых животных сбывают за бешеные деньги. Может, даже через тот самый элитный магазин, где приобрела подарочек Обнорскому Агеева. Тут мои рассуждения, прерываемые сладким похрапыванием безмятежного Модестова, стали давать сбой. Организм взял свое и стал медленно погружаться в сон. Единственная мысль, которую удалось додумать до конца, — нужно обязательно предложить «зоопарковую» тему для расследования Спозараннику. И прямо завтра! Естественно, расследованием этого дела займусь я.

* * *

На следующее утро я ни свет ни заря влетела в кабинет к Спозараннику. Начальник уже был на месте, в лучшем виде оправдывая свою фамилию.

— Глеб Егорыч, у меня есть идея для нового расследования! Тема важная, очень интересная и весьма щекотливая. В общем, все, как вы любите! — с порога торжественно доложила я.

— Нонна, что натолкнуло вас на мысль о моей любви к щекотливым делам? — тираду про важность темы Спозаранник, похоже, пропустил мимо ушей.

— За время плодотворной работы с вами мне не раз предоставлялась возможность в этом убедиться. Щекотливые дела — ваш конек, — решила слегка подольститься я.

— Да? — Спозаранник посмотрел на меня подозрительно. Он явно не ожидал от меня таких щедрых комплиментов. — Ну тогда излагайте ваши идеи.

— У меня есть веские основания предполагать, что попугай, подаренный Обнорскому, ранее был украден из зоопарка. И не только он! — Я победоносно уставилась на начальника.

Глеб озадаченно постучал дыроколом по столу.

— А почему вы так думаете?

Я обстоятельно рассказала ему обо всем, что услышала вчера вечером от попугая, изложила свою ночную версию. Говорила я весьма убедительно — Спозаранник ни разу меня не прервал и слушал, открыв рот. Когда я закончила, он сначала рот закрыл, затем снова открыл.

— Железняк, я что-то никак не могу понять — вы надо мной издеваетесь или все это серьезно? — огорошил меня вопросом начальник.

— Глеб Егорович, это более чем серьезно. Сами подумайте — в реальной жизни таких совпадений быть не может! Ведь попугай…

— Если я все же правильно вас понял, Нонна Евгеньевна, то вы хотите, чтобы я начал расследование, основываясь на показаниях какого-то пернатого болтуна? — перебил меня Спозаранник.

— Не «какого-то», а нашего, то есть Обнорского. Вы же сами слышали и знаете — он прекрасно запоминает слова, интонации, а потом повторяет их постоянно. Помните, на прошлой неделе вы потеряли дырокол? Попугай после этого дня три повторял: «Кто брал дырокол! Верните срочно!» Причем вашим голосом. Скажете, этого не было?!

— Железняк, вам не кажется, что вы несете ерунду? По-вашему, я должен обращать внимание на все, что болтают попугаи? — Слух у Спозаранника все-таки оказался избирательным.

— Не на все, а только на важные вещи! Я же обратила ваше внимание только на то, что показалось мне интересным!

— Вы бы, Нонна Евгеньевна, лучше обращали внимание на то, что я говорю на летучке! Вот вы помните о сроках сдачи в номер вашего материала о «телефонных террористах»?

О сроках я помнила только то, что они скоро. Поэтому смогла лишь отрицательно покачать головой.

— Глеб, ты со своим персонажем знакомиться будешь? — в кабинет заглянул Скрипка. Очень вовремя — Спозаранник готовился обрушить на мою голову еще одну тираду. Моя порция досталась Скрипке.

— Я бы очень попросил вас, Алексей Львович, не врываться в мой кабинет, когда я раздаю подчиненным ценные инструкции. Не все из них предназначены для посторонних ушей.

— Мои посторонние уши слышали, что вы говорите о попугаях. Я не думал, что это — ценные инструкции. Кстати, у одной моей знакомой тоже был говорящий попугай! Он все время повторял два слова: «туберкулез» и «рак». Все думали, что у нее — ну у знакомой — туберкулез и рак, все ее жалели и думали, что ей до смерти немного осталось. А на самом деле этот попугай раньше просто жил в каком-то диспансере и поэтому повторял всякую чушь, которую там слышал.

Спозаранник хотел что-то сказать, но сдержался и ограничился тем, что вышел из кабинета в коридор. Скрипка вопросительно посмотрел на меня. Я пожала плечами. Завхоз хмыкнул и вышел следом за Спозаранником.

Я осталась в кабинете одна. Ну, Спозаранник! Ему такую тему для расследования преподносят на блюдечке, а он нос воротит. Повозмущавшись минут пять, я успокоилась и приняла трезвое решение: если Глебу мои рассуждения кажутся бредом, основанным на попугайской болтовне, то расследованием я займусь сама. В частном порядке. Когда я должна сдать текст о телефонных террористах? В ежедневнике записано, что через неделю. Отлично, этого времени мне хватит. И вот если выяснится, что под носом у великого расследователя Спозаранника Обнорскому подарили краденого попугая, — посмотрим, как он запоет!

Итак, план действий таков: первым делом нужно узнать, не пропадали ли из зоопарка в последнее время какие-либо животные. Если верить словам попугая, то из зоопарка уже «увели» мартышек и крокодила. Но если это так, то информация об этом должна была хоть как-то да просочиться в прессу. А значит, наши репортеры наверняка об этом писали.

Другая зацепка — элитный магазин, где приобрела попугая Агеева. Нужно во что бы то ни стало вытрясти из нее координаты этого магазина и посетить его.

Определив план работы, я отправилась искать Марину Борисовну и Соболина.

* * *

Агееву я застала в ее кабинете. Марина Борисовна крутилась перед зеркалом, поворачиваясь к его блестящей поверхности то фасом, то профилем. А на ее плечи была наброшена… черная вязаная ажурная шаль с яркими цветными вкраплениями — фиолетовыми, алыми, изумрудными. Та самая, с рынка. Агеева жестом записной кокетки повела плечами и вскинула голову, любуясь собой. И тут наконец-то заметила меня.

— Ой, Нонна, ты так тихо вошла, я тебя даже не услышала.

— Обновку примеряете? — решила я сразу взять быка за рога.

— Нравится? Коллекционная модель. В бутике французском купила, можно сказать, случайно.

— Красивая штучка. И почем? — осторожно спросила я.

Агеева сделала скорбное лицо.

— Дорого, Нонна, очень дорого. Но знаешь, вот пришла такая блажь, захотелось себе позволить дорогой каприз. Да и, по-моему, вещичка того стоит.

— Да, хороша. И вам очень идет, — кивнула я. — Можно посмотреть поближе? Такая необычная вязка…

С этими словами я бесцеремонно наклонилась и схватила длинный, украшенный путаными кистями конец шали. На уголке виднелись две спущенные петли и следы от клея. Правда, клей был почти стерт, а петли аккуратно замаскированы под ажурное плетение. Но сомнений быть не могло — «коллекционная модель» куплена у той самой тетки с хитрыми глазами. На Сытном рынке, а не во французском бутике.

Я выпрямилась и хищно уставилась на Агееву. Та занервничала.

— Нонна, почему ты на меня так смотришь? У меня что, что-то не так с лицом?

— С лицом все в порядке, — заверила я ее. — Не в порядке с вашей французской обновкой. Одно из двух — или вас обманули, или вы мне голову морочите. Я недавно была на Сытном рынке, и там одна тетка продавала эту шаль. Именно эту, у нее есть одна особая примета! И, кстати, я сама хотела ее купить. За двести рублей!

— Боже, за двести! А мне эта старая мегера продала за пятьсот! — схватилась за виски Агеева и осеклась. Но было поздно.

Впрочем, Марина Борисовна — надо отдать ей должное — не из тех упрямых дур, которые станут все отрицать, даже будучи пойманными за руку. Она вздохнула, опустилась в кресло и расстроенно закурила.

— Только никому не говори, Нонна, ладно? — сказала она шепотом. — Ты права, я действительно купила эту шаль на Сытном рынке.

У Агеевой был такой виноватый вид, словно она сознавалась в ночи, проведенной с парочкой негров-любовников подросткового возраста. Хотя об этом, она, наверное, рассказала бы с большей охотой. Чего так огорчаться, не пойму. Ну купила вещь на рынке, что тут такого? Меня всегда удивляла в ней эта странная, временами патологическая жажда престижа.

— Попугая вы, часом, не на том же рынке купили? — саркастически осведомилась я.

— Что, ты и об этом знаешь?!

Я машинально кивнула, но тут же осмыслила сказанное Агеевой. Так, значит, она купила попугая на рынке?! Вот это новость! Хорошо, что я успела не показать своего изумления. Мнение Агеевой о моих расследовательских талантах и так возросло необычайно. Теперь нужно аккуратно развить и закрепить успех.

— Да, знаю. Кстати, это было в тот же день, когда вы купили шаль?

— Да, в тот самый день. Но за шалью я вернулась позже, уже ближе к вечеру. А больше про попугая никто не знает?

— Никто. А зачем вы соврали про элитный зоомагазин?

— Ну, Нонночка, ну ты же понимаешь, не могла же я сказать, что приобрела подарок для Обнорского на рынке. — Агеева поморщилась. — Во-первых, до Обнорского бы это обязательно дошло, и вряд ли бы он этому обрадовался. Ну а во-вторых, это просто не вяжется с моим имиджем. Ходить по Сытному рынку, покупать там вещи… — Марина Борисовна презрительно передернула плечами. Шаль скользнула на пол. Агеева глянула на предавшую ее обновку и опять сникла. — Нонна, я там оказалась совершенно случайно. Не говори никому, ладно? Я не хотела бы, чтобы кто-то об этом знал. Ну ты ведь меня понимаешь…

Я хмыкнула — очень даже хорошо понимаю. Агеева на рынке не одевается. Да и в бутике не каждую вещь купит. И чего ее, действительно, занесло на Сытный?

— Ладно, о случайностях позже. Я, собственно, к вам по другому делу. Вы можете описать мне человека, который продал вам попугая? Это мужчина или женщина?

— Мужчина. А зачем тебе? — В глазах Агеевой заплескалось любопытство.

— Надо. Как он выглядел?

— Как выглядел? Ну… — Марина Борисовна манерно наморщила лоб и возвела очи горе. — Да обыкновенно выглядел… Ничего запоминающегося…

Такие приметы меня не устраивали. Я поднажала — и через десять минут стала обладателем ценной информации: продавец был ростом около 180 см, лет ему сорок-сорок пять, темные волосы, загорелое лицо. Но не кавказец, вроде бы русский. Говорил без акцента. Был одет в какую-то темную куртку. На этом ресурсы памяти начальницы архивного отдела иссякли.

— Спасибо, Марина Борисовна, вы мне очень помогли.

Когда-то на заре моей работы в «Пуле» мудрый Спозаранник учил меня, что добровольных источников всегда нужно благодарить. А Агееву я сейчас использовала именно в качестве источника. Испытывая относительное удовлетворение, я направилась к двери. Оклик Марины Борисовны застал меня на пороге.

— Нонна, но почему мне она продала шаль за пятьсот, а тебе хотела отдать всего за двести?

Да уж, у кого что болит! Я обернулась, оглядела ее элегантный костюм и золотые украшения. Мельком взглянула на свои простенькие джинсы и усмехнулась.

— Элементарно, Марина Борисовна! Торговка думала, что мне пятьсот рублей просто не по карману. А вас, всю такую элегантную, она решила обуть по полной программе.

* * *

Соболина я отловила в коридоре. Репортерский начальник с вдохновенным видом шел в сторону бухгалтерии. Я поймала его примерно на полпути к источнику вдохновения и финансов.

— Володя, стой, мне нужно с тобой поговорить. На профессиональные темы.

Соболин с явным сожалением остановился.

— Слушай, ты не помнишь, в последнее время — ну за пару-тройку месяцев — не было сообщений о краже из зоопарка?

— Было, — нетерпеливо ответил Соболин.

— Когда?

— Пару недель назад. Подтверждались мои худшие предположения.

— Попугай?

— Нет. Не попугай. Двенадцать обезьян.

Я недоверчиво уставилась на Соболина. Видимо, подсознательно я так настроилась на кражу попугая, что замена его другими представителями фауны слегка сбила меня с толку. Но ненадолго. Обезьяны тоже хорошо. Ведь попутай что-то болтал и о краже обезьян.

— А крокодил?

— Что «крокодил»? — Соболин посмотрел на меня с подозрением.

— Крокодил, говорю, из зоопарка не пропадал?

— А что, есть данные, что пропадал? — Начальник репортеров как-то весь подобрался. Видимо, он прикидывал, с кого из своих подчиненных снимать голову за пропуск такой сенсационной информации.

— Володя, успокойся. Нет таких данных. Есть только предположения.

Выражение лица Соболина сразу сменилось с заинтересованного на разочарованное.

— Нет, Нонна, крокодилы не пропадали. Однажды украли змею. Может, сойдет тебе вместо крокодила?

— Нет, змея не подходит. Во всяком случае, пока не подходит.

— Тогда извини, Нонна. — Соболин пожал плечами и, наверстывая упущенное в беседе со мной время, припустил рысцой по коридору. Через секунду он скрылся за дверьми вожделенной бухгалтерии.

Я же в несколько растрепанных чувствах направилась в свой кабинет. Следует признать, что моя теория с продажей зоопарковых животных за бешеные деньги через элитный магазин потерпела фиаско. На Сытном рынке много за зверюшку не выручишь. Но откуда продавец с Сытного взял попугая, болтающего о зоопарке и животных, — остается загадкой. Ну не верю я в такие совпадения! Теперь мне просто необходимо узнать, как товар (попугай) попал к продавцу. Хотя бы для успокоения собственных нервов. Кстати, то, что попугая продавали на рынке, только усиливает подозрения: на Сытном можно, по-моему, сбыть все что угодно.

Двигаясь по коридору черепашьим шагом, я все-таки дошла до своего кабинета. Заварила кофе и продолжила рассуждать. Мои умозаключения были просты и логичны. Мне по-прежнему нужно найти продавца попугая. Просто сейчас следует искать не мифический элитный магазин, а одинокого продавца с Сытного рынка. И сделать это можно только через продавщицу шали. Все торговцы на рынке друг друга знают. Ту тетку я, благодаря своей фотографической памяти, отлично запомнила. Где стоял продавец попугая и как он выглядел, мне кое-как объяснила Агеева. Все элементарно — надо завтра же найти продавщицу шали и расспросить ее про этого дядьку. Наверняка она его запомнила. Все-таки говорящих попугаев на рынке не каждый день продают.

* * *

Для похода на рынок день выдался довольно холодный. Чтобы соответствовать обстановке, я выкопала из кладовки старую, но еще вполне пристойную куртку, надела джинсы и свитер попроще. Собственно, покупатель на рынке может выглядеть как угодно. Вон Агеева во французском костюме поперлась. Однако у меня иная цель — прежде всего мне нужно наладить оперативный контакт.

Нужную мне тетку я увидела почти сразу же: она стояла на том же месте и торговала яркими и пушистыми детскими носочками. Я, не мудрствуя лукаво, решила изобразить «тормозную» покупательницу, вернувшуюся за товаром недельной давности. А потом действовать по обстоятельствам

— Здрасте. Я у вас недавно шаль присмотрела. Такую вязаную, черную, с цветным узором, — ринулась я в атаку.

Торговка посмотрела на меня отсутствующим взглядом и пробурчала под нос:

— Купили уже.

— Неужели продали?! Ой, как жалко! А может, у вас еще такая же есть? Я бы даже больше заплатила, — продолжала я наступление.

— Нет, та была единственной. Я ее сама вязала.

— Ну надо же! Такая изумительная вещь! А может, вы свяжете мне такую же? Я заплачу, сколько скажете. Уж больно красивая шаль! — Приходилось идти ва-банк. Тетка спокойно могла запросить и тысячу. Но мне повезло — женщина попалась не жадная.

— За триста свяжу. За неделю. Согласна? — оглядев меня и что-то прикинув в уме, предложила она.

— Согласна, — обрадовалась я

— Сто сейчас давай. Задаток, и на пряжу нужно, — потребовала торговка.

Я безропотно дала ей розовую бумажку. Разговор завязался. Это самое важное, что сейчас меня интересовало.

— А вы, кроме шали, еще что-нибудь вязать умеете? — продолжала я светскую беседу.

— Да все умею. Тебе еще что-то связать надо?

— Ну, допустим, платье…

— Без проблем. Давай размеры, говори, какого цвета и длины, и будет тебе платье. Сколько платишь?

Я огляделась. Товарки продавщицы прислушивались к нашему разговору и недобро поглядывали на нее. Завидуют выгодному заказу. Я решила попробовать уединиться с потенциальным источником.

— Что-то холодно сегодня. Может, посидим где-нибудь, обговорим фасончик платья, цвет? Заодно и выпьем. За знакомство и для сугрева, а?

Предлагая тетке выпивку, я была на девяносто процентов уверена, что тетка согласится. Ранние морщины, мешки под глазами и нездоровый цвет лица вязальщицы я приметила еще в прошлый раз. Ясно, что дама не дура выпить и частенько прикладывается к спиртному. Я оказалась права — соблазнить торговку не составило труда.

— Тут одна закусочная есть. Идем туда.

Через пару минут мы оказались в мерзкого вида рюмочной, где разливали непонятную водку, предлагая в качестве закуски соленые огурцы, крутые яйца, бутерброды с засохшим сыром и селедкой. Чтобы не стать жертвой местных бутлегеров, я еще накануне купила маленькую стеклянную фляжку коньяка. Оставалось только взять пластиковые стаканы, шоколадку и пару бутербродов. Мы уселись за сто лет не мытый стол, налили в стаканчики коньяк, выпили, закусили. Параллельно я вдохновенно описывала тетке фасон, цвет, длину и прочие достопримечательности мифически желаемого платья.

После пары рюмок, да еще в духоте, продавщицу слегка «повело». Я решила, что пора приступать к следующему этапу расследования.

— Похоже, у вас на рынке можно все что угодно купить, — забросила я удочку.

— Можно. Только хорошие вещи редко бывают. Торгуют всяким дерьмом. А выдают за импорт, — пожаловалась тетка, которую звали Люся.

— Говорят, и животных у вас продают. Мне знакомая хвасталась, что купила на Сытном чудного попугая…

— Продают и животных. Но редко. — Торговка немного насторожилась и, кажется, даже слегка протрезвела.

Допустить этого было нельзя, я тут же наполнила «бокалы». Мы выпили, закусили, снова выпили, и я продолжила наступление.

— Я ведь не просто так спрашиваю. У моего мужа день рождения скоро. Он у меня зверей и птиц обожает, вот я и хочу подарить ему что-нибудь экзотическое. Да хоть того же попугая.

Люся на мои откровения не реагировала никак — она была занята поглощением бутерброда. Так. Намеков она не понимает. Надо напрямую. Я подлила ей коньяка. Торговка, не чинясь, выпила.

— Вы ведь на рынке друг друга все знаете?

Люся кивнула.

— Значит, и тех, кто животными торгует, знаете?

Моя собутыльница покладисто согласилась и с этим.

— Так, может, поможете тогда? — Я начинала терять терпение. — Очень хочется мужа порадовать…

— Ну есть у нас один такой. Мы между собой его Экзотом называем, — неохотно признала Люся.

— А как его найти? — В стаканчик собеседницы снова пролилась порция коньяка, после которой торговка стала добрее.

— Он редко появляется и всегда зверями торгует. Как-то раз мартышек приносил. Потом змеюгу — здоровущую такую, как в руки-то взять не побоялся! Попугая тоже продавал недавно. Потом пропал. А неделю назад снова с обезьянами приходил. Штук пять продавал по сто рублей. У него всех их сразу расхватали. А потом приходили возвращать — эти заразы кусачими оказались, да еще и все обои у людей в домах поободрали.

Обезьяны! Я тут же вспомнила Соболина и двенадцать украденных из зоопарка обезьян. И змея в той компании тоже была. Не говоря уже о попугае. Как же мне застать этого загадочного продавца? Появляется он редко… Я посмотрела на полупьяную продавщицу и ответ пришел сам собой.

— А вы можете мне сообщить, когда он в следующий раз появится? Я вам номер пейджера дам, на него с любого таксофона сообщения принимают.

Видимо, встав на след, я сменила интонацию. Потому что Люся посмотрела на меня с подозрением.

— Ты из ментовки, что ли?

— Да нет. Просто очень мужа хочется порадовать. От попугая или обезьяны он просто в экстаз придет.

Я представила, как на самом деле мог бы отреагировть Модестов на появление в нашем доме обезьяны. В экстаз он вряд ли бы пришел. Поэтому про мужа получилось не очень убедительно. Торговка продолжала смотреть меня недоверчиво. Пришлось подключить фактор корысти.

— Если сообщите вовремя и я успею приехать и купить животное, то и вам приплачу. За своевременную информацию.

— А сколько дашь? — оживилась Люся.

— Смотря что за животное будет. Не обижу, — успокоила я ее. Написала на бумажке номер пейджера и сунула ей в руку.

Люся взяла бумажку, покрутила и запихнула в карман. Оставалось надеяться, что продавщица не забудет об обещании и не потеряет бумажку с номером. Пора была прощаться — свою миссию на сегодня я выполнила и даже перевыполнила. Впрочем, мучиться, придумывая повод для расставания, не пришлось. Обласкав взглядом опустевшую бутылочку с коньяком, Люся вздохнула и поднялась из-за столика.

— Ну что, пошли? Мне торговать надо, волка ноги кормят.

Выйдя из закусочной, мы кивнули друг другу и разошлись. Я рванула в Агентство. На улице поднялся сильный ветер, но мне было совершенно не холодно — изрядная доля спиртного тому способствовала. Несясь в сторону улицы Зодчего Росси, я расставляла вновь приобретенные знания по полочкам.

По всему выходило, что мне вновь нужен Соболин. С подробностями о кражах змеи и обезьян.

* * *

В репортерском был полный аншлаг. Тут находились не только репортеры, но и кое-кто из расследователей, и даже Лукошкина. Все присутствующие оживленно обсуждали свеженькое преступление — покушение на президента крупной строительной корпорации Александра Виноградова. Из обрывков фраз я поняла, что жена Виноградова, первой заметив киллера, закрыла мужа грудью, в результате чего сама получила пулю. Виноградов не пострадал. Дамы сетовали на то, что мужикам всегда везет больше. Мужчины восторгались жертвенностью супруги, сравнивая ее с женами декабристов.

— Короче, есть женщины в русских селеньях! — резюмировал Шах и многозначительно глянул на Завгороднюю, видимо, припомнил давний роман.

— В нерусских их тоже полно! — отбрила Завгородняя.

— Но, согласись, Светочка, патриотизм и желание жертвовать собой у наших женщин в крови! — примирительно заметил Каширин.

— С этим согласна на все сто, — кивнула Светка.

— А вот я не согласна, — подала голос, оторвавшись от компьютера, Горностаева. — Я вообще считаю, что не фиг ей было его защищать. Он и его охранники сами виноваты, что киллера проморгали. Почему за это женщина должна расплачиваться?

— Ну что ты, Валя! Вот если в твоего возлюбленного будет стрелять киллер — разве ты не бросишься прикрывать его грудью? — Завгородняя выпятила свой знаменитый бюст, позволивший ей когда-то занять первое место в престижном конкурсе.

— Брошусь. Если на мне будет бронежилет и каска, а у подъезда дежурить «скорая помощь» — запросто! — заверила Валентина.

— А я вот любимого человека собственной грудью бы прикрыла! И ничего бы не побоялась! Ведь это же любовь! — патетично сообщила наша секс-бомба.

— Завидую, — лаконично сообщила, неожиданно оторвавшись от своих бумаг, Лукошкина.

— Кому? — спросила Светка.

— Человеку, которого ты прикроешь своей грудью. Счастливец!

Все присутствующие, включая меня, озадаченно застыли и уставились на Лукошкину. Раньше в особых симпатиях к Завгородней Анька вроде замечена не была. Наоборот, после некоторых казусов, в которых был замешан еще и Обнорский, юрист и секс-дива некоторое время относились друг другу более чем прохладно. А тут…

— В таком бюсте пуля застрянет, это точно — невозмутимо продолжала Лукошкина. — Да и ты, Светочка, выживешь, не переживай! Это сколько ж бедному кусочку свинца придется плоти пропороть, пока он через твою грудь до сердца доберется! — И Анна снова уткнулась в свои бумаги.

Аня Соболина фыркнула, Каширин захихикал, Гвичия заржал, как породистый скакун. Даже Шах улыбнулся, но как-то криво. Спокойней всех отреагировал Соболин — он попросту не слышал всех этих перепалок, так как что-то увлеченно строчил на компьютере. Завгородняя поджала губы и выплыла из кабинета с видом оскорбленной невинности. Через приоткрытую дверь было видно, что оскорбленную невинность она понесла в сторону кабинета Обнорского.

Воспользовавшись смеховой паузой, я подошла к. Соболину.

— Володя, я снова к тебе. Мне нужны обезьяны и змея, что ты мне вчера предлагал.

Соболин оторвался от компьютера и взглянул на меня, как на сумасшедшую.

— Ну помнишь, вчера в коридоре ты мне рассказывал о кражах из зоопарка?

— Ах, вот ты о чем, — Соболин облегченно вздохнул. — Конечно, помню. Что именно тебе нужно?

— Мне очень нужна вся имеющаяся информация о кражах из зоопарка.

— За какой период? — деловито поинтересовался Володя.

— За все время функционирования Агентства.

— Через полчаса сделаю, — прикинув что-то в уме, пообещал Соболин.

Через двадцать пять минут я уже читала подборку репортерских заметок о происшествиях в зоопарке. Их было не так и много — заметок десять-двенадцать.

Прочитанное заставило меня крепко задуматься. Картинка получалась странная. Года три в зоопарке была тишь и благодать. Ну почти что. Во всяком случае за три года были только две кражи. Да и то в одном из случаев похитили не животных, а компьютер и факс. Зато за этот год зоопарк перевыполнил свой план по пропаже животных. Восемь краж! Причем основная волна пришлась на последние месяца четыре — просто эпидемия какая-то! Были похищены, в порядке очередности, две обезьянки, попугай какаду, еще какая-то редкая птица (ее название было старательно выписано по-латыни), одна мартышка, средних размеров питон, бурый медвежонок, снова птица. И, наконец, упомянутые Соболиным двенадцать обезьян.

Первым делом меня заинтересовал попугай. Правда, он сразу и отпал: я не очень разбираюсь в попугайских породах, но экземпляр, подаренный Обнорскому, был явно не какаду. Тем более что согласно репортерским заметкам, какаду вскоре вернули в зоопарк — птица оказалась больной и нуждалась в специальном уходе. Кроме того, из всего сказанного нашим попугаем явственно следовало, что жил он не в общем птичнике, а в административных помещениях. И скорее всего, в кабинете самого Старкова.

Ситуация в зоопарке начинала тревожить меня все больше. Если и дальше расхищение зверей пойдет такими темпами, то когда мои дочки подрастут и запросятся в зоопарк, я поведу показывать им пустые клетки. Неужели можно так просто украсть из клетки медведя? Или питона? Или двенадцать обезьян? Существуют же всякие замки, сигнализации, сторожа, в конце концов!

Для выяснения ситуации мне просто необходимо побеседовать с кем-нибудь из администрации зоопарка. Лучше всего с самим директором. Узнав по справке его телефон, я набрала семь цифр. По номеру Старкова ответила женщина. Она представилась заместительницей директора Натальей Каменковой и сообщила, что Илья Сергеевич в настоящее время, к сожалению, находится в другом городе. Но если меня устроит ее кандидатура, она с радостью со мной побеседует. Кандидатура меня устроила, и встреча была назначена на утро следующего дня.

* * *

Утренний зоопарк поразил меня своей безлюдностью. Впрочем, удивляться было нечему: будний день, да еще десять утра. Взрослые на работе, дети в школе. Смотреть на зверей в это время практически некому.

Наталья Каменкова оказалась дамой около сорока, приятной во всех отношениях. Но с некоторых пор я к таким экземплярам отношусь с подозрением: была уже в моей жизни роскошная женщина Анна Золотарева, директриса детдома, мошенница, аферистка и сутенерка в одном флаконе. Поэтому, приняв во внимание располагающую внешность, я внутренне была готова ко всему.

Для начала мне устроили краткую экскурсию по зоопарку. Потом пригласили на чашку чая.

— Как хорошо, что пресса наконец-то решила осветить ситуацию в нашем зоопарке, — приговаривала Каменкова, разливая по чашечкам ароматный цветочный чай. — Вы знаете, у нас столько проблем…

Далее последовала десятиминутная тирада о проблемах зоопарка. Я слушала, не перебивая, что-то для вида записывала в блокнот. Ничего принципиально нового я от нее так и не добилась. Она твердила об одном: катастрофически не хватает денег, нечем кормить животных, не на что улучшать условия их содержания. Однако меня не покидало смутное ощущение, что Каменкова хочет убедить меня в том, что во всей сложившейся ситуации виноват единолично директор зоопарка Илья Сергеевич Старков. Периодически она упоминала, что деньги, получаемые Старковым, расходуются нерационально и вообще пропадают непонятно куда. Ладно, их внутренние проблемы и разборки меня не очень-то волнуют. А о недостатке финансов в любом учреждении способны говорить практически бесконечно.

— А что вы можете сказать о кражах животных? — несколько невежливо перебила я ее.

— А что о них можно сказать? — удивилась Каменкова. — Крали обезьян, питона, птиц. На продажу, наверное, иначе зачем еще?

— По нашим данным получается, что за последний год у вас случилось намного больше краж, чем за предыдущие несколько лет. Как вы считаете, этому есть какие-то объективные причины, — не отставала я.

— Наверное, есть, — задумалась Каменкова. — Может, воры почувствовали безнаказанность и распоясались. А может, замки состарились и их стало легче открыть. Вообще у нас вся охранная система держится на соплях и на энтузиазме. Поэтому кражы меня и не удивляют.

— Но ведь среди животных есть очень редкие, есть требующие специального ухода. Почему же не сэкономить на чем-нибудь и не установить все-таки на клетки и вольеры приличную сигнализацию какую-нибудь?

— Как обычно, не хватает денег. Во всяком случае, директор так говорит, — тонко намекнула Каменкова. За что же она так Старкова не любит?

— А распределением финансирования занимается лично Старков?

— Да, он сам. О руководстве не принято говорить критически, но я считаю, что распределяет он деньги не всегда правильно. Судите сами, при подсчетах финансовых поступлений мы высчитываем, на что нам денег хватит, а на что нет. А когда Илья Сергеевич начинает распоряжаться финансами, почему-то не хватает ни на что.

Та-ак! Теперь заместительница явно пытается «слить» своего начальника, подводя меня к мысли о том, что Старков присваивает казенные средства. Интересно, у нее что, взыграл нездоровый карьеризм, и она подсиживает директора таким путем? Ладно, меня не это сейчас интересует.

— А из всего, что украли, вернули только попугая? — поспешила я ее перебить.

— Да, только попугая. Видимо, покупателя не нашлось. Какаду стоят дорого, наверняка вор об этом знал. Но наш оказался приболевшим, а вылечить его похититель не смог. Вы не представляете, каким больным и голодным вернулся к нам какаду!

— А другой породы попугаи у вас не пропадали? — поинтересовалась я.

— Да нет. Крали еще одну птицу, очень редкую. Ну вы об этом наверняка знаете.

В этот момент дверь тихо отворилась, и в кабинет с хозяйским видом вошел большой черный кот. Он подошел к Каменковой, сгруппировался для прыжка, коротко отрывисто мяукнул и вскочил к заместительнице на колени. Та принялась его гладить. Котище размурлыкался.

— Надо же, вам за время работы животные еще не приелись, вы их и в административных помещениях держите, — сменила я тему. Кот пришелся мне очень кстати.

— Это наш Васька-охотник. Мышей уничтожает. А еще у нас собачка есть, ее повариха наша прикормила. А еще у одной сотрудницы в кабинете канарейка живет. Так что животных у нас и тут полно, — заулыбалась Каменкова.

— А у самого Старкова в кабинете есть какая-нибудь живность? Рыбки, там, или попугай?

— Нет. А почему вы спрашиваете? — удивилась моя собеседница.

— Просто кто-то из коллег рассказывал, что видел у директора зоопарка в кабинете очень красивого говорящего попугая, — придумала я на ходу объяснение.

— Да нет, ваши коллеги, наверное, что-то перепутали. У Ильи Сергеевича в кабинете только чучело крокодила стоит. Небольшое такое, как будто сушеное. Он эту рептилию, похоже, больше живых зверей любит. Один раз этот крокодил почему-то за шкаф свалился, так тут такой скандал был! Потом, когда крокодила нашли, Илья Сергеевич извинялся перед всеми. Он ведь решил, что чучело украли. Да кому оно нужно?!

А вот и об искомом крокодиле речь зашла! Я была стопроцентно уверена, что именно о нем трещал наш попугай «кр-рокодила сперли!». Значит, наша птица все-таки побывала в кабинете у Старкова. И довольно длительное время там провела, я думаю. Непонятно, почему об этом не знает Каменкова. Или знает, но скрывает? По каким, интересно, причинам? Надо попытаться ее как-то спровоцировать.

— А вот у нас в Агентстве живет попугай. Говорящий. Может имитировать голоса, повторяет все, что слышит, — похвасталась я. Мне важна была реакция Каменковой.

— А как выглядит ваша птичка? — неожиданно заинтересовалась она.

— Обыкновенно. Большой, синий, около клюва желтые перья, на крыльях есть зеленоватые.

— А где вы его взяли? — продолжала допытываться заместительница.

— Сам прилетел, — схитрила я.

— Давно?

— Нет, не очень. А что вас так заинтересовало?

— Да нет, ничего, — спохватилась Каменкова. — Просто если птица такая редкая, как вы говорите, да еще и говорящая, то ей нужен специальный уход. А может, вы ее в зоопарк сдать хотите? — внезапно оживилась дама.

— Нет, не хотим. Мы к нему уже все привыкли. Кормим мы его правильно, по советам специалистов. Клетка большая, чистая. Думаю, наша птица чувствует себя прекрасно.

На этой оптимистической ноте мы начали прощаться с Каменковой.

В Агентство я не шла, а летела. В голове царил какой-то кавардак. Все мои предыдущие выводы вроде бы оказывались правильными и тем не менее друг другу противоречили. Оказавшись в своем кабинете, я заварила кофе, плюхнулась на стул и начала выстраивать свои умозаключения по новой.

Итак, наш попугай в зоопарке был, в этом нет сомнений. Причем именно в кабинете Старкова — крокодил тому свидетель. Заместительница, желающая спихнуть директора, о птице говорить не хочет. Животные из зоопарка пропадают регулярно. Непонятно только, кто и зачем их ворует. Если их продают на Сытном рынке, то явно не с целью наживы. А с какой тогда целью их крадут, если не «навариться»? Ответ напрашивается сам собой: чтобы показать, что в зоопарке не все чисто, и вызвать недоверие к нынешнему руководству. И тут в полный рост встает фигура Натальи Каменковой. Из всей ее речи я поняла одно: директора она не любит и жаждет «слить». Кражи вполне могут быть делом ее рук. А продавал животных ее сообщник. Только вот как теперь все это доказать?

* * *

Я знала, что мне требуется — хорошая порция попугайских откровений. Может, он упомянет еще какую-нибудь фамилию, которую я смогу связать с зоопарком? Поэтому в последующие дни я под любыми предлогами задерживалась в Агентстве допоздна. Закончив работу, я торжественным шагом шествовала в приемную, усаживалась поближе к клетке и готовилась внимать птичьим речам.

За время пребывания в Агентстве попугай оброс имуществом. Все старались угодить пернатому любимцу и тащили ему разные подарки. В результате у него в клетке, помимо поилки и кормушки, покачивались три погремушки, два колокольчика, какой-то султанчик из розовых перьев (наверняка Завгородняя притащила!). Между прутьями были воткнуты початок кукурузы и булочка с маком. Однако владелец всего этого добра два дня подряд почему-то был не в духе. На человеческое присутствие он никак не реагировал. Я пробовала с ним разговарить, но без толку. Обычно, чувствуя обращенное на него внимание, попугай начинал болтать без умолку. Но в течение этих двух вечеров он молчал. Только дремал, сунув голову под крыло. Или лущил початок кукурузы. Или огрызался.

А на третий день процесс «расколки» попугая пришлось прервать. С утра Скрипка, заявившийся на работу в парадном виде, объявил общий сбор. На этом собрании он оповестил присутствующих о том, что вечером в Агентстве состоится знакомство авторов новелл с актерами, занятыми в сериале, снимающемся по сборникам наших новелл.

Агентство загудело. Агеева и Завгородняя накинулись на Скрипку с упреками: о таком надо заранее предупреждать, вот теперь они не одеты, не причесаны и без маникюра. В общем, все ужасно. Гвичия сразу потребовал предъявить ему фотографии всех актрис, занятых в сериале, желательно, в полный рост и в купальнике-бикини. Ксюша отправилась парить парадные брюки Обнорского. Шах и Каширин двинулись по магазинам для закупки снеди и спиртного.

К вечеру в буфете были накрыты столы. Обитатели Агентства пребывали в состоянии радостного нетерпения. Присутствовали все, кроме Спозаранника. У него, как всегда, в последний момент нарисовалась какая-то важнейшая деловая встреча. Его уговаривал остаться даже Обнорский. Однако Спозаранник заявил, что на эту встречу он идет вовсе не потому, что ему не хочется выпить хорошего вина в приятной компании, а исключительно радея о выгоде Агентства. Перед такими доводами спасовал даже Обнорский. Глеба отпустили.

К шести часам пожаловали гости. После первых торжественных тостов перешли к неофициальному общению. Артисты оказались весьма компанейскими ребятами. Впрочем, сотрудники «Пули» в общительности им не уступали. Вскоре все перезнакомились, выпили друг с другом на брудершафт и разговорились. Воцарился веселый гомон, прерываемый звонами стаканов и короткими тостами. Роли некоторых актеров были буквально написаны у них на лицах. Например, моделистая красотка Ася с длинными русыми волосами явно играла Завгороднюю. Причем и похожа она на Светку была до изумления. Чем-то похожа на нашу Агееву была и актриса Елена Черкасова, пришедшая с дочкой Лизой. Меня разбирало любопытство — кто же играет мою героиню? Пока я не увидела среди актеров никого, даже отдаленно соответствующего моим представлениям о Норе Молодняк. Может, она еще не пришла?

— Нонна, а ты что стоишь? Ты что, не хочешь познакомится с Норой Молодняк? — из гомонящей толпы вынырнул Скрипка. Он был уже изрядно подшофе, галстук съехал набок, верхняя пуговица щегольской рубашки была фривольно расстегнута. В одной руке он держал бокал с шампанским.

— Хочу. Давай ее сюда, — потребовала я.

Скрипка нырнул обратно в толпу и через секунду вернулся не один. Он подвел ко мне высоченную, спортивного вида девицу с веселыми глазами и растрепанными светлыми волосами.

— А это, Нонночка, Таня Коробкова, актриса, которая в сериале играет тебя, то есть, тьфу, Нору Молодняк.

Я чуть не поперхнулась шампанским. Это — Нора Молодняк?! Гениальная расследовательница, заботливая жена, мать троих детей?! Стоящая передо мной девушка напоминала олимпийскую чемпионку по какому-нибудь виду спорта или баскетболистку-разрядницу. Даже по-балетному выпрямив спину и встав на двенадцатисантиметровые каблуки, я едва-едва сравнялась бы макушкой с ее лбом.

— Ну знакомьтесь, девочки, общайтесь. Я думаю, вам будет о чем поговорить, — заторопился Скрипка и быстро смылся.

Я осталась наедине с новоиспеченной Норой Молодняк. Впрочем, приглядевшись, я поняла, что больше всего в актрисе меня шокировал ее рост. Остальное частично соответствовало созданному мною на бумаге образу.

— Вы каким спортом занимаетесь? — Мой первый вопрос был не слишком удачным.

— Вольной борьбой, — ничуть не удивившись, ответила она.

* * *

Следующим после визита актеров днем как на грех была пятница. То есть вставать пришлось на полчаса раньше обычного — по пятницам Спозаранник с утра проводил отдельские летучки, на которых требовал отчета о проделанной работе и раздавал задания. Собственно, все то же самое можно было сделать и в любой другой день, ну, на худой конец, в ту же пятницу, но после полудня. Но у главного расследователя на этот счет было свое мнение: он считал, что его подчиненные, живущие по штабной культуре, не должны расслабляться накануне выходных. Ранний подъем в пятницу, по мнению Спозаранника, как нельзя лучше дисциплинирует и тонизирует. Поэтому в последний рабочий день недели, в девять часов утра, мы все, дисциплинированные и тонизированные, обычно были уже на месте.

Нынешняя пятница не стала исключением. В том или ином виде, но все расследователи явились вовремя. Обведя глазами всех, кто допоздна предавался вчера алкогольным возлияниям в богемной компании, я в очередной раз порадовалась, что выпила лишь пару бокалов шампанского. Лица у моих коллег были слегка помятыми. Гвичия, видимо, не успел побриться и теперь напоминал начинающего чеченского террориста. Шах, по-моему, даже умыться забыл, не говоря уж о том, чтобы причесаться. Каширин же выглядел просто невыспавшимся и поминутно пытался подавить зевки.

— Итак, господа расследователи, — торжественно начал Спозаранник, — в настоящий момент на балансе мы имеем четыре старых дела. Плюс одно новое — покушение на президента строительной компании «Стройград»

Александра Виноградова. Расклад такой: все занимаются своими старыми делами. А дело о покушении на господина Виноградова поручаю Железняк и Гвичия. Тем более что много времени оно не займет, мотив лежит на поверхности — разборки в сфере строительного бизнеса. Мне такой подход к проблеме очень не понравился. Что значит — мотив лежит на поверхности?! Мой расследовательский опыт подсказывал мне, что правильные решения прямо так на поверхности не лежат. Но не успела я рот открыть для возражения, как в кабинет без стука — небывалый случай! — заглянула Ксюша. Выглядела она не похожей на себя. На лице у секретарши Обнорского застыло какое-то озадаченно-испуганное выражение.

— Вы попугая не брали? — почему-то шепотом спросила она.

— Какого попугая? — растерянно переспросил Модестов.

— Обыкновенного. Подарочного. Из приемной, — уточнила Ксюша.

— А на фига он нам? — изумился Шаховский.

— Ну не знаю. Я думала — вдруг вы взяли. Выходит, украли нашего попугая, — горестно вздохнула Ксюша, ее голова исчезла.

Мы — все, кто находился в кабинете, включая Спозаранника, — переглянулись. После чего, не сговариваясь, повскакивали со своих мест и бросились в приемную.

Большущая клетка с разными птичьими прибамбасами выглядела до неприличия пустой. Из-за этого казалось, что опустела вся приемная. Попугай, еще вчера радовавший глаз и ласкавший слух, исчез. Причем ему явно кто-то помог: прутья клетки были погнуты в нескольких местах. Очевидно, вор пытался раскурочить клетку, но не смог и тогда взломал аккуратный замочек дверцы. Факт кражи осознавали все. Мысли о том, кто мог это сделать, не возникало ни у кого.

Вскоре на работу явился шеф. Коридоры Агентства встретили его первозданной тишиной. Даже Ксюша из приемной куда-то испарилась. Никто не хотел первым сообщать Обнорскому плохую новость. Однако Обнорского можно упрекнуть в каких угодно недостатках, но не в слепоте. Отсутствие чего-то важного и большого в приемной он отметил моментально. Несколько секунд ему понадобилось, чтобы понять, что пропал его любимый попугай. Осознав, шеф пришел в дикую ярость. Прежде всего он объявил внеплановый сбор. Причем особрать велел всех, гулявших вчера в Агентстве, — как журналистов, так и актеров. На очную, так сказать, ставку.

Таким злым, как в тот день, я Обнорского еще ни разу не видела. Даже его глаза излучали непечатные выражения. А уж что произносил его язык! На бумаге это обычно передают многоточиями.

— Твою мать! На один вечер оставить вас нельзя — сразу попугаи пропадают! (Тут пошли многоточия.) Хорошо хоть все компьютеры не вынесли! Или деньги из бухгалтерии не… (Снова многоточия.) Все проверили — ни у кого больше ничего не пропало?

Мы вразнобой помотали головами. И продолжали подавленно молчать. Это разозлило Обнорского еще больше.

— Что, языки проглотили? А вы, расследователи херовы?! — Это уже адресовалось напрямую к нашему отделу. — Как водку жрать, так это пожалуйста! А как делом заняться, так в кусты?! Кому понадобился попугай, предположения есть?

Предположения были у меня. Но высказывать их я не собиралась.

— Надо поговорить с вахтером. Если в Агентство приходил посторонний, он наверняка его запомнил, — внес несмелое предложение Шах.

Обнорский посмотрел на него мрачно, встал и вышел, не сказав ни слова. Через минуту он вернулся — еще более мрачный, если такое вообще возможно. Сел в кресло и побарабанил зажигалкой по столу.

— Ну вот что, братцы-кролики. Ситуация — хреновей некуда. Вахтер говорит, что никого постороннего вчера вечером в Агентстве не было. Понимаете, что это означает?

Все понимали. Легче от этого не становилось. Это означало только одно — попугая украл кто-то из присутствующих. Но кто? Подозревать никого не хотелось, но было надо. Вне подозрений был только Спозаранник. Обнорский обвел присутствовавших тяжелым взглядом. Всем стало не по себе. Даже Завгородняя вздрогнула и прикрыла коленки своим крошечным ридикюльчиком. Не среагировала на ситуацию только актрисулька, играющая Снежану Прибрежную, то есть Завгороднюю. Лицо красотки сохраняло все то же безмятежное выражение. Оно и понятно — ей с Обнорским бок о бок не работать.

— Слушайте, ведь попугай — не канарейка, — неожиданно заговорил доселе молчавший Повзло. — Его в кармане не унесешь, он же большой. Его только в мешке или в чемодане уместить можно. Ну, на худой конец, в спортивной сумке.

— Ну и что?

— Значит, для начала нужно узнать, у кого вчера при себе была большая сумка или пакет.

Все стали припоминать, кто с какой емкостью прибыл в Агентство и, что еще важнее, убыл из него. Неожиданно тихий гомон нарушил четкий громкий голос. Говорила Татьяна Коробкова:

— У меня была спортивная сумка. Я пришла на встречу сразу после тренировки. В сумке была форма. С ней я пришла, с ней впоследствии и ушла. Ваш попугай в моей сумке вполне мог поместиться. Только я его не брала. Все воззрились на Коробкову. Актриса слегка побледнела, но держалась молодцом. Взгляды, бросаемые на нее, были разного свойства: от недоверчивых и любопытных до сочувственных. Впрочем, некоторые смотрели и с подозрением. Однако вслух высказаться никто не решился.

— Значит, так. Все расходятся и думают, как вычислить и поймать эту сволочь, укравшую моего попугая. У кого появятся мысли — сразу ко мне, — командирским тоном резюмировал Обнорский.

Все послушно разбрелись по рабочим местам.

* * *

Первое, на что я наткнулась, войдя в кабинет, был тяжелый взгляд Спозаранника.

— Нонна, напомните-ка мне, что вы тут недавно говорили насчет кражи попугая и других животных из зоопарка?

— Зачем?

— Я вынужден признать, что ваши бредовые сентенции были не лишены некоторой доли здравого смысла, — пояснил Глеб.

Я сжато изложила то, что уже говорила несколько дней назад. На этот раз Глеб внимательно выслушал меня. После этого он кивнул головой и вышел из кабинета, а вскоре вернулся и потребовал, чтобы я пошла с ним к Обнорскому и повторила все сказанное.

В отличие от Спозаранника, Обнорскому хватило одного раза, чтобы понять, что за попугайской болтовней скрывается серьезное преступление. Он повернулся к Спозараннику.

— А почему я обо всем этом узнаю только сейчас? — зловещим шепотом осведомился шеф.

— Я не счел эту тему достойной расследования.

Далее последовала короткая словесная перепалка, во время которой Спозаранник в основном отмалчивался. Речь Обнорского снова состояла почти из сплошных многоточий и сводилась к следующему: Спозаранник не имеет права пренебрегать информацией, которой располагают его опытные и во всех отношениях замечательные подчиненные.

— Нонна, у тебя есть какие-нибудь соображения? — спросил Обнорский.

— Нет, — честно призналась я. — Мне на ум приходит только Каменкова. Но ведь вахтер говорит, что никого из посторонних в Агентстве в тот день не было. Может, у нее есть сообщники среди актеров или сотрудников Агентства? Бред, конечно…

— Бред-то бред, но проверить не мешает. Нонна, я освобождаю тебя пока от других тем. Иди и расследуй зоопарковые происшествия. Чует мое сердце, что пропажа попугая связана со всей этой историей. Что у тебя там еще на балансе?

— Телефонные террористы и покушение на Виноградова.

— Покушение на Виноградова никуда не денется. А телефонных террористов я поручаю Спозараннику.

Главный расследователь побагровел и хотел что-то сказать. Но Обнорский, кинув на него выразительный взгляд поверх очков, процедил:

— А с вами, Глеб Егорыч, я поговорю отдельно.

И Спозаранник передумал.

* * *

Не успела я войти в свой кабинет, как следом ворвалась Татьяна Коробкова.

— Нонна, я очень прошу вас подключить меня к расследованию этого дела, — выпалила она.

— Зачем? — удивилась я.

— Дело чести, — лаконично отозвалась актриса.

Я предложила ей кофе. Мы сели за стол и уставились друг на друга.

— Ты считаешь, что это дело чести?

— А тебе бы понравилось, если бы тебя прилюдно обвинили в воровстве? — отрезала Татьяна.

— Тебя никто не обвинял, — не очень убедительно запротестовала я.

— Напрямую, конечно, не обвиняли. А что у всех на уме было, это еще вопрос. Вот я и решила найти вора. Точнее, помочь тебе в этом.

— Хорошо. Сейчас я тебе расскажу предысторию, а потом будем думать.

Я снова повторила свой рассказ. После чего мы с Татьяной, как по команде, подняли глаза к потолку и задумались. Не знаю, о чем думала актриса. Лично мне от безысходности в голову лезли самые разнообразные, большей частью дурные мысли. Например, попугая украла Агеева, чтобы никто никогда не узнал о том, что она купила его на рынке…

Тут запиликал пейджер. Чертыхнувшись, я схватила черную коробочку и прочитала вслух: «Продавец на месте. Торгует обезьянами». Без подписи. Но мне подпись и не требовалась. Я вскочила и стала лихорадочно натягивать куртку.

— Ты куда? — всполошилась Татьяна.

— По делу. Может, это все прояснит, — объяснила я.

Актриса, похоже, ничего не поняла, но заявила категорически:

— Я с тобой.

Вообще-то я ничего не имела против. Татьяна производила впечатление энергичной и сообразительной девушки. Плюс вольная борьба…

— Идем, — кивнула я.

Коробкова схватила свою куртку, и мы бросились на улицу.

* * *

На частнике мы домчались до Сытного рынка со скоростью, которой позавидовал бы Шумахер. На месте, которое ранее указывала Агеева, действительно топтался мужик. Смуглый брюнет лет сорока в темной куртке. Из-за ворота его куртки выглядывали две крошечные перепуганные обезьянки. Мы с Татьяной переглянулись и двинулись к нему.

— Почем мартышки? — осведомилась я, поравнявшись с торговцем.

— По стольнику, — с готовностью откликнулся тот. Видно, хотел побыстрее продать животных и слинять.

— А ваши мартышки, случайно, не краденые? Тут по телевизору передавали, что из зоопарка обезьян украли. Уж больно ваши на них похожи! — пошла я напролом.

Мужик заволновался.

— Да нет, девчонки, обезьянки чистые. Их мой приятель из-за границы привез мне в подарок. А мне деньги нужнее, вот и решил продать, — зачастил торговец.

Татьяна тем временем внимательно рассматривала выглядывающую из-за ворота обезьяну.

— Не врите, — вдруг спокойно встряла она в наш разговор. Я даже не успела сделать ей знак, чтобы молчала.

— Не врите, — повторила она. — У одной из ваших обезьянок ушко немного порвано. И у украденной тоже была такая ранка на ухе. Я сама сегодня в новостях видела.

Все-таки хорошо, что у меня профессиональная реакция, — я успела крепко схватить за рукав рванувшегося было в сторону мужика. Обе обезьянки с перепугу выпрыгнули у него из куртки и сиганули на плечи Татьяне. Пока Коробкова управлялась с животными, я свободной рукой выхватила из кармана пиджака агентское удостоверение. Оно было пронзительно-алого цвета, кроме того, запечатано в полиэтилен.

— Агентство «Золотая пуля», отдел расследований! — завопила я так, что у самой заложило уши.

Обезьянки с перепугу спрятались в Татьянин капюшон.

Моя совесть была чиста — я ничуть не погрешила против истины. При этом желаемый эффект был достигнут — мужик увидел только красные «корочки» и услышал «отдел расследований». Он сразу обмяк, решив, что перед ним милиция. Остальное довершили Танины навыки в вольной борьбе. Пока я втолковывала продавцу, что мы не из милиции и выспрашивала его согласия проследовать с нами, куда мы попросим, актриса-спортсменка аккуратно прихватила его за руки. Хотя, в общем, эти меры были уже излишни — мужик и без того был готов на все. Он так обрадовался тому, что мы не из ментовки, что готов был идти с нами куда угодно. Только не в милицию.

* * *

Первой, кто нам попался в Агентстве, была та самая актриса Ася, что играла Прибрежную-Завгороднюю. Она сидела на столе и листала какой-то журнал.

— Привет, Таня. Здравствуйте, Нонна, — мазнув по нам равнодушным взглядом, поздоровалась красотка. Однако ее взгляд стал более заинтересованным, когда она увидела скрученную нами жертву.

— А в чем провинился Спозаранник, что вы его так скрутили и тащите куда-то? — поинтересовалась она.

— При чем тут Спозаранник? Где ты его увидела? — пыхтя и отдуваясь, спросила Коробкова.

— Как это — где?! — изумилась «Прибрежная». — А это кто? — Ее наманикюренный пальчик уперся в нашего «клиента».

Тут в ситуации быстрее сориентировалась я.

— Таня, тащи этого ухаря к нам в кабинет, — скомандовала я. — Я сейчас приду.

Татьяна послушно поволокла уже не упирающегося продавца обезьянок по коридору. Я повернулась к актрисе.

— Почему ты называешь этого человека Спозаранником?

— А разве это не он? — захлопала длинными ресницами Ася.

— Не он. А почему ты решила, что это — он?

История, которую поведала мне красотка, повергла меня в ступор. Оказалось, что в день знакомства сотрудников Агентства с актерами, Ася видела этого мужчину, более того, она открывала ему дверь, так как вахтер куда-то на время отлучился.

— Понимаете, Нонна, мы со Светой очень похожи, поэтому вахтер нас и перепутал. И попросил меня посидеть минутку на вахте, ему отлучиться надо было…

По словам Аси, пришедший мужчина представился Спозаранником и сообщил, что забыл в приемной кое-какие документы. Так как настоящий Спозаранник на вечеринке отсутствовал и Ася его в глаза не видела, то решила, что это и есть легендарный расследователь.

— Я еще подумала тогда, что наш Беляк, ну тот, кто играет Спозаранника-Сладованника, совсем не похож на своего прототипа. Ну он прошел в приемную и через минуту вышел. Да, у него в руках была сумка, но я ведь думала, что расследователю так и полагается…

Актриса была свято уверена, что узрела Спозаранника. Поэтому она об этом инциденте не сказала вахтеру и ни словом не обмолвилась на разборке у Обнорского.

Я смотрела на девицу во все глаза. Следует признать, что актрису на роль Завгородней подобрали что надо — она полностью соответствует своему подлиннику. Не только внешне, но и внутренне. В хорошенькую головку красотки даже не пришла мысль, что ее обманули.

* * *

Я вихрем ворвалась в кабинет, где Татьяна пыталась мило беседовать с нашим пленником.

— Зачем вы украли попугая из нашей приемной?! — в лоб ошарашила я его.

Татьяна уставилась на меня с уважением, мужик — с ужасом.

— Откуда вы знаете? — тихо спросил он.

— Знаю. Я не только это знаю, — отчаянно блефовала я. — Знаю, например, что все кражи из зоопарка были совершены по наводке заместительницы директора Каменковой. Верно?

Мужик кивнул, не сводя с меня перепуганных глаз. Я смягчилась.

— Тебя как зовут, заблудшая душа? — спросила я.

— Жора.

— Слушай, Жора, ты мужик неглупый, поэтому давай с тобой договоримся. Ты сам видишь, что я почти все знаю про кражи из зоопарка. Ты заполнишь пробелы в моих знаниях, а мы с Таней взамен не будем сдавать тебя в милицию. Ты сам понимаешь, что тебе за твои художества светит?

Жора кивнул. Компромисс был достигнут.

Вот какую историю рассказал Жорик. С Каменковой он познакомился в зоопарке, где когда-то работал. Но в прошлом году его уволили. Наш собеседник, разумеется, считал, что увольнение было несправедливым. Однако мы с Татьяной быстро сообразили, что причиной стала чрезмерная любовь к спиртному.

Как выяснилось, Каменкова не потеряла из виду старого знакомого. Через недельку после увольнения она отыскала Жору и предложила ему работенку — воровать животных и продавать на рынках. Жора был на мели, к тому же его разбирала злость на директора зоопарка за несправедливое увольнение. Кроме того, добрая Каменкова разрешила все деньги, вырученные с продажи животных, забирать себе.

— А зачем тогда Каменковой были все эти кражи? — недоуменно перебила Жору Татьяна.

— Понятия не имею, — честно ответил тот.

Возникла необходимость в моих пояснениях.

— Я имею понятие. Каменкова терпеть не может Старкова и всеми фибрами души жаждет его увольнения. Видимо, она таким способом пыталась дать понять, что при нынешнем директоре в зоопарке творится полный беспредел.

В общем, Жора успешно сотрудничал с Каменковой с конца прошлого года. Приблизительно раз в месяц ему звонила Каменкова и сообщала, каких животных нужно украсть и когда.

— А попугая из директорского кабинета тоже ты украл?

— Какого попугая? Какаду? Так он в птичнике был, а не в кабинете.

— Нет, не какаду. Синего, говорящего. Которого ты потом у нас из приемной спер.

— Ах, этого, — протянул Жора. — Этого я не крал. Каменкова мне его сама принесла и сказала, что нужно продать как можно скорее. Попугай в тот же день и «ушел».

— А она не сказала, где она его взяла?

— У Старкова из кабинета, откуда же еще? Этот попугай у него еще при мне появился.

Мои предположения относительно вранья Каменковой подтверждались.

— Ну вот, попугая-то я продал. А два-три дня назад звонит мне Наталья и орет благим матом. Кроет в бога, в душу, в мать. Объясняет, что попугай как-то оказался у журналистов и чего-то там много болтает.

В общем, выкрасть попугая из Агентства Жорику приказала Каменкова. Пообещала хорошо заплатить. В тот же вечер Жора осмотрел место будущего преступления и пришел к выводу, что залезть туда, оставшись незамеченным, проблематично. Тогда он решил последить, кто ходит в «Пулю». И обнаружил, что в Агентство приходят самые разные посетители. Тогда и он решил прикинуться визитером.

— Я, когда первый раз зашел, так меня ваш вахтер не пустил. Сказал, чтобы я завтра приходил, — у вас там какая-то пьянка была. А мне Наталья срок поставила — до сегодняшнего утра. Я подождал полчаса и снова попробовал.

— А почему вы представились Спозаранником?

— От неожиданности брякнул, — повинился Жора. — Мне ваша бабенка — длинноногая такая — в полупьяном состоянии дверь открыла и спрашивает: «Вы кто?». Я и говорю: «Спозаранник». Думал, если спросят, чего соврал, скажу, что баба все перепутала, а я сказал: «К Спозараннику».

— Откуда вы вообще эту фамилию услышали?

— Я пока пережидал на лестнице, из вашей двери какой-то мужик в очках вышел. А за ним следом тетка с трубкой вылетела и заорала: «Спозаранник, тебя к телефону!». Я и запомнил.

А дальше дело было так: красотка впустила Жору, он спокойно прошел в приемную, забрал попугая, сунул его в сумку и отвез к себе домой.

— И где сейчас попугай?

— У меня дома. Я сегодня вечером должен его Каменковой отдать.

* * *

Через полчаса мы уже были в Жориной халупе на окраине города. Попугай был там — живой и невредимый. Меня он встретил как старую знакомую, завопив: «Нонна! Ур-ра! Где дыр-рокол?!» Мы с Татьяной бережно закутали птицу в платок — простудится еще! — и посадили в высокий плотный пакет.

— Каменковой скажешь, что попугай кусался и сопротивлялся. Тебе пришлось его придушить, но неудачно — птичка сдохла, — поучала я Жору. Он согласно кивал.

Вечером в Агентстве был праздник по случаю находки попугая. Птицу вторично вручили Обнорскому. Мы с Татьяной сорвали свою порцию похвал и комплиментов и скромно радовались. Насчет похитителя мы сказали общественности только то, что ни к Агентству, ни к актерской братии он отношения не имеет. Обнорский заявил, что не сомневался в способностях сотрудников и честности всей нашей компании. Однако попугая на этот раз унес домой — от греха подальше.

Все, видимо, решили, что на этом история закончилась, и счастливые разбрелись по домам — отдыхать. Однако я с этим была не согласна. В понедельник я пришла на работу, настроенная весьма решительно.

— Глеб Егорович, я намерена продолжать раскручивать тему зоопарка, — сообщила я, войдя в наконец отремонтированный кабинет начальника.

Спозаранник и находившийся на рабочем месте Зудинцев подняли головы и уставились на меня: первый зло, второй недоуменно. Краем глаза я заметила на столе у Глеба Егорыча карту Заневского района и справочник, открытый на букве «Ш». Спозаранник по велению Обнорского ловил телефонных террористов.

— Нонна, учтите, что расследование покушения на Виноградова с вас тоже никто не снимал, — не преминул напомнить начальник. — Коли я по вашей милости вынужден заниматься всякой, недостойной моего статуса, ерундой, то уделите делу самое пристальное внимание. И знаете, мне кажется, что причина покушения не так проста и вовсе не лежит на поверхности. Так что копайте, Железняк, — мстительно добавил он.

— Буду копать, — пообещала я. — Но сперва закончу с зоопарком.

— А что случилось в зоопарке? — поинтересовался Зудинцев, словно свалившись с Луны. Впрочем, ему простительно — он только сегодня вышел из отпуска.

Я — уже в который раз за последние дни — пересказала историю с попугаем и события дней минувших. Зудинцев задумался.

— Слушайте, ребята из моего бывшего отдела недавно вора задержали. На нем штук десять квартирных эпизодов. Он «раскололся» на все кражи. Но у него при обыске нашли знаете кого? Львенка. Маленького львенка. Он сначала сказал, что себе купил. Но потом с ним поработали, и он признался, что льва украл из зоопарка по просьбе какой-то тетки. Причем крал зверей по просьбе этой тетки не раз. Сейчас я позвоню ребятам и попробую узнать подробности. Вдруг этот мужик еще у них, и мы сможем с ним поговорить.

Зудинцев взял со стола трубку радиотелефона и вышел в коридор. В целях конспирации. Спозаранник вернулся к террористам. Я осталась в растрепанных чувствах. Неужели прихватили Жору? Нет, вор, конечно, должен сидеть в тюрьме. Но все-таки он нам здорово помог… И потом, откуда взялся львенок? По сводкам он не проходил.

Из коридора вернулся сосредоточенный Зудинцев.

— Нам везет, — лаконично сообщил он. — Собирайся, Нонна.

* * *

Через неделю в газете «Явка с повинной» вышла красочная статья. В ней повествовалось о некоей предприимчивой особе, занимающей должность заместителя директора зоопарка. Эта особа, будучи в душе чрезвычайно честолюбивой и жадной, разработала нехитрый способ обогатиться. Пользуясь служебным положением, она занималась воровством «по заказу». Оказалось, что в городе и области просто пруд пруди обеспеченных фантазеров, которые жаждут обзавестись экзотическими животными. И готовы платить за это удовольствие большие деньги. Однако льва или, например, удава просто так в магазине не купишь.

Сметливая барышня (естественно, речь идет о Каменковой) быстро сообразила, как можно на этом сделать деньги. Она находила заказчиков и обеспечивала их животными. Товар она брала из зоопарка. Точнее, не она, а ее подельники, которых она привлекала за небольшую мзду. Один из них — уже известный Жора — похищал обезьянок, попугаев, питона. Второй — его звали Алексей — крал животных посерьезнее: львят, страусят, пингвинят. Дама попросту загребала жар чужими руками. Но загребала осторожно: ведь если бы попались ее «подчиненные», то и ей было бы несдобровать.

Строго говоря, основной доход приносила деятельность Алексея. Жора был нужен для другой цели: совершенные им кражи раздувались через прессу, все негодовали и роптали на директора. Каменкова очень хотела, чтобы Старкова обвинили в халатности и сняли с поста. У заместительницы были вполне реальные шансы занять его место. Ну а став директором, она бы могла завести свои порядки и, в первую очередь, спокойно торговать теми же животными.

Все шло хорошо, пока в администрации не появился попугай. Он откуда-то прилетел прямо в зоопарк. Его поселили в кабинете Старкова, но ему разрешалось летать и по всем административным помещениям. Только на улицу не выпускали — боялись, что улетит.

Сначала Каменкова не придала появлению попугая никакого значения и не обращала на него внимания даже при проведении деловых переговоров. Тем более что птица несколько месяцев молчала — может, не так кормили, может, еще что. Поэтому для заместительницы было подлинным сюрпризом, когда попугай вдруг разговорился и в числе прочей болтовни начал упоминать Жору, продажу животных и кражи. Каменкова с ужасом понимает, что проморгала свидетеля. Не то чтобы попугаю кто-то всерьез поверил. Но услышав эту болтовню, Старков мог заподозрить неладное. И тогда прощай деньги и честолюбивые мечты.

Попугая нужно было срочно ликвидировать. Конечно, проще всего было свернуть ему шею, но у Каменковой дрогнуло сердце — все-таки женщина. Поэтому женщина договаривается с Жорой о продаже попугая, — улучив момент, ловит и передает ему птицу, наказывая продать ее как можно быстрее.

Можно предположить, что далее Каменкова обставляет все так, будто попугай улетел сам — открытая форточка, плохо запертая клетка. В итоге выговор получила ни в чем не повинная уборщица. Именно поэтому никаких сообщений о пропаже из зоопарка попугая и не было — ведь он не был экспонатом, кроме того, считалось, что он улетел сам.

…Все это я узнала от разных источников: от задержанного милиционерами Алексея, от сотрудников зоопарка. Материал получился забойным. А ведь началось все с попугая…

— Короче говоря, наш попка тут сыграл роль хазановского попугая. «Я нигде молчать не буду! Граждане, в зоопарке тигру не докладывают мяса. Спасайте хищника!» — процитировал когда-то популярный юмористический монолог Родион Каширин.

Мы сидели в кафе: Родион, Татьяна Коробкова, Зудинцев и я. С актрисой мы здорово подружились. Теперь я даже не представляю никого другого в роли Норы Молодняк.

— Неужели все это время кражи из зоопарка не могли раскрыть? — спросила Татьяна. — Странно, что никто из этих похитителей не попался.

— Раскрыли ведь в итоге, — вступился за бывших коллег Зудинцев. — И Жору вашего, кстати, задержали. И он, и Алексей на Каменкову кивают. Вчера и ее задержали. Она, правда, пока молчит.

— Наглая все-таки тетка, эта Каменкова, — покачала головой Татьяна. — И денег хотела заработать, и директором стать, и чтоб не поймали ее.

Некоторое время за столом царило молчание — мы отдавали должное десерту и кофе.

— А вы слышали историю о том, как из зоопарка муфлон улетел, — дожевав пирожное, продолжил беседу Зудинцев.

— Улетел?

— Улетел.

— Муфлон?

— Муфлон.

— Георгий, что ты несешь? Как муфлон может улететь? Это ведь такой баран? — подал голос Каширин.

— Это участковый оказался бараном. Тот, которому дело о пропаже муфлона поручили. Он не знал, кто такой муфлон и знать не хотел. И искать его тоже не хотел. Он осмотрел вольер, что-то прикинул и сел справку писать. А из справки следовало, что в пропаже муфлона виноваты сотрудники зоопарка. Так как не подрезали экспонату крылья и содержали его в открытом вольере.

— Крылья? — давясь от хохота, переспросила Татьяна.

— Крылья.

— Муфлону?

— Муфлону. А так как на улице стояла осень, то в небе над зоопарком на юг регулярно пролетали косяки муфлонов. Одинокий зоопарковский муфлон почувствовал тоску, замахал неподрезанными крыльями, взвился в воздух и улетел, присоединившись к стае.

Мы уже не могли смеяться. На нас оборачивались. Официантки и барменша делали нам страшные глаза — своим хохотом мы распугивали посетителей.

— Не могло такого быть, Георгий, — отсмеявшись, заявил Каширин. — Байки это все.

— Может, и байки, — согласился Зудинцев. — А может, и нет. Ну что, по домам? Татьяна, вас проводить?

Коробкова согласилась, и они с Зудинцевым скрылись за поворотом. Каширин отправился на встречу с Лизой, дочкой актрисы Черкасовой, — у них завязался роман.

Я направилась в сторону метро. Внезапно зазвонил мой мобильник.

— Нонночка, — это был Модестов. — Тут меня наши коллеги озадачили. Скоро ведь у Повзло день рождения. Меня назначили ответственным за подарок. Как ты думаешь, что ему купить?

ДЕЛО О ВДОВЕ НЕФТЯНОГО МАГНАТА

Рассказывает Николай Повзло

«Повзло Николай Степанович, 38 лет, первый заместитель директора агентства „Золотая пуля". Закончил заочно философский факультет ЛГУ. С конца 80-х участвовал в политической жизни — примыкал к „Демократическому союзу", Ленинградскому народному фронту, баллотировался в депутаты Ленсовета (неудачно). В Агентстве отвечает за политические расследования. Как руководитель, излишне мягок к подчиненным…»

Из служебной характеристики

Трасса — в легкой дымке горящих торфов — уходила дальше на юг. А я свернул в сторону, на запад. И сразу все переменилось. Упругое гудение шин на асфальте сменилось тихим шепотом — машина, плавно покачиваясь, как ладья по волнам, катила среди сосен и мхов. Плотная грунтовка, усыпанная хвоей, желто-красная, как кожа индейца, обрамленная седоватым мхом, вела меня в страну с названием Отпуск.

В полумифическую страну, до которой всего-то пять часов езды по трассе «М-20» Петербург-Киев. Но на самом деле, ты едешь до нее целый год. Не факт, что доедешь, потому что есть еще и Злой Рок в лице директора Агентства Обнорского А. Д…Потому что в самый последний момент, когда уже уложены в багажник вперемежку с пивом и водкой спиннинги и удочки, может позвонить этот самый Злой Рок и иезуитски-нежным голосом объявить, что отпуск отменяется… временно. До следующей отмены… но временной… разумеется, временной… Ты же понимаешь, Коля, надо… Ага, я понимаю.

Однако в этот раз я всех обставил, объегорил, замутил, развел на понтах и объехал на кривой кобыле. И впереди меня ждет прекрасная страна. Отпуск, где нет расследований, ворюг-бизнесменов, бандюг-депутатов, покладистых таможенников, телефонных звонков, автомобильных пробок на горячем асфальте и даже похмелья здесь нет… вот так! И это определенно нужно отметить!

Я остановил машину, и Ольга с Аленой, дремавшие на заднем сиденье, разом проснулись.

— Пап, мы уже приехали? — просунула голову между спинками передних кресел Алена.

— Еще нет, доча. Но мы вырвались из асфальтово-телефонного ада и находимся на границе со страной Отпуск.

— На гра-а-нице? — протянула Аленка. — Пограничники здесь есть?

— Нет, доча… Ольга, открой-ка баночку пивка… плиз.

Ольга открыла банку пива… ха-арашо!

— А вдруг ГАИ? — неуверенно сказала Ольга.

— Очнись, Оля. Какое, к черту, ГАИ? Здесь проще встретить снежного человека, нежели мента.

Я выпил пива. Я выкурил сигарету. Я послушал, как шумят на ветру сосны… Я был почти счастлив.

…За следующим поворотом я увидел… асфальт, шлагбаум и полосатую будку, около которой скучал человек в милицейской форме. Вдобавок, у меня зазвонил телефон… Хрен с ним!

«…мы вырвались из асфальтово-телефонного ада…»

«А пограничники здесь есть?» — «Нет, доча…»

«Какое, к черту, ГАИ? Здесь проще встретить снежного человека…»

Я совершенно не понимал, что происходит. Ни асфальта, ни шлагбаума, ни мента здесь не должно быть… здесь медвежий угол!

На ближайшие десять километров в любую сторону ни одной живой деревни… есть два или три поселка — пустых, выморочных. Да еще турбаза, куда, собственно, мы и едем…

…А мент тем временем сноровисто поднял шлагбаум и отдал честь! Мама моя родная! Такого не бывает. Такого в принципе не может быть. Либо я брежу, что весьма маловероятно, либо мы заблудились, чего и вовсе быть не может… А машина уже катила по асфальту. Гладкому, ровному — как в какой-нибудь Чухляндии… ни фига не понимаю… Ладно, разберемся. Снова зазвонил телефон.

Хоть обзвонитесь. Имею право. Тем более что я честно предупредил Обнорского: абонент будет находиться вне зоны действия сети, так как технический прогресс еще не дошел до псковских лесов и позвонить можно только с ближайшего холма, вскарабкавшись для гарантии на третий сук высокой елки.

«Хорошо, отдыхай, — сказал Обнорский. — Но помни, что можешь понадобиться в любой момент. Мало ли что случится. Сколько тебе надо, чтобы добраться до Питера? Пять часов. Ну вот, если что — утром сюда, вечером назад. Поэтому будешь звонить два раза в день. С утра и часиков в семь-восемь вечера».

Веселая перспектива. Я представил себя на елке дважды в сутки. Вместо рыбалки и бани с шашлыком и крепкими «прохладительными» напитками. «Ну ладно, — смилостивился Андрей, взглянув на мою кислую физиономию. — Хотя бы раз в день отзванивайся». Обязательно. Я решительно отключил адскую машинку. Показалась развилка. Асфальт ушел налево, а я повернул направо.

Лес расступился, открыв зеркало озера. Листья берез, обступивших берега, уже начали желтеть. Как-никак сентябрь. Через открытые настежь ворота с обшарпанной табличкой «База отдыха» мы подъехали к окруженным кустами черемухи летним домикам, примостившимися на берегу. Я выключил двигатель и открыл дверь. Тишина и покой ощущались почти физически, обволакивали, стирая из памяти расплавленный августовской жарой пыльный город. Алена тут же выскочила из машины, но замерла, увидев, как прямо на нее несется огромный пес.

— Не бойся, это же Цезарь, — успел сказать я.

— Цезарь, свои! — раздался окрик, а затем из-за кустов появился Иван Петрович.

Но Аленка уже трепала Цезаря по мощному загривку и собиралась его оседлать. Здоровенный ротвейлер вилял обрубком хвоста и уже готовился пускать слюни.

— А я и не боюсь!

— И молодец. — Петрович все же на всякий случай придержал собаку за ошейник.

Мы обменялись рукопожатием.

— Всем семейством? Это хорошо. А то два года не ездил. Непорядок, — подытожил Иван Петрович. — Дочка, смотрю, уже выросла. Надолго?

— Хотелось бы на месяц, но кто ему даст, — опередила меня Ольга. — Хотя бы дней десять отдохнуть.

— Ну и отдыхайте на здоровье. — Директор достал ключи из кармана штормовки. — Вот, от вашего домика, как раз свободен. Впрочем, другие тоже — все уже разъехались. Так что база в вашем распоряжении. Располагайтесь.

* * *

«Наш домик» — это, конечно, преувеличение. Просто есть привычка останавливаться из раза в раз в одной и той же щитовой будке, стоящей на отшибе. Чуть в стороне от нагулянной тропы между пляжем, баней и двухочковым туалетом. Почти полное уединение, за которым, собственно, и стоит сюда приезжать, кормить комаров, начисто лишая себя сомнительного удовольствия от времяпрепровождения на диване у телевизора.

Рюкзаки, пакеты, спиннинг и сумка с компьютером быстро перекочевали из багажника на открытую веранду. Ноутбук в лесу — извращение, но я торжественно клялся Обнорскому и всей нашей банде, что на природе обязательно допишу новеллу для последнего сборника «Все в АЖУРЕ». Лукошкина и Марина Борисовна сказали, что мне можно верить. Я не спрашивал, но, по-моему, они тоже испытывали муки творчества, смешанные с угрызением совести по поводу ненаписанных рассказов. Деваться было некуда: в стенах Агентства уже вовсю шли съемки телесериала по нашим опусам и от нас требовали все новых и новых новелл.

Компьютер напомнил о работе, но я сказал себе, что впереди еще достаточно времени. Вот завтра, нет, через день или через два, когда слегка отдохну, обязательно сяду писать. Или не сяду. Не считая этих неприятных размышлений, все вышло, как было задумано: крыльцо, рыба, пиво.

— Знаешь, я до последнего думала, что мы никуда не поедем, потому что у тебя снова найдутся какие-нибудь дела. — Ольга села рядом и выделила из пачки тонкую длинную сигарету. Я промолчал.

А что я мог сказать? Пару лет назад она заявила мне, что у меня работа на первом месте, и предложила выбрать одно из двух, и однажды, вернувшись домой, я обнаружил записку: «Уехала к маме». Беглый осмотр показал: исчезли не только Ольга с Аленкой, что пару раз случалось после размолвок на тему «кто кого не любит». На этот раз уехали многие Ольгины вещи, куча милых женскому сердцу склянок с трюмо и, главное, канарейка. Она была подарена Ольге подругой по институту на день рождения. Исчезновение птицы не оставляло сомнений в серьезности Ольгиных намерений. Аленка часто спрашивала меня по телефону о том, когда я вернусь из командировки. Месяц назад я не выдержал и предложил жене вместе съездить в лес. Уговаривать не пришлось.

— Кто бы говорил, — я посмотрел на Ольгу. — Это у вас дела, а у нас делишки.

Действительно, самостоятельность пошла ей на пользу. Нет, и раньше Ольга иногда мечтала о каком-нибудь своем деле, но фантазии были абсолютно беспочвенны и не простирались дальше небольшого кафе. Тогда она работала рекламным менеджером в фирме, куда я пристроил ее по дружбе с директором. Теперь же на визитке, которую она мне торжественно вручила, помимо ее имени-фамилии значилось загадочное, но весомое «бизнес-консультант». Факультет психологии не прошел даром. А когда она назвала сумму своего гонорара, я подумал, что отстал от жизни.

Гонорар способствовал, в частности, появлению испанского загара и навороченной трубки. В остальном Ольга почти не изменилась. «Я скучала», — сказала она, когда я позвонил…

* * *

— Я на рыбалку. — Я отломил от батона горбушку для наживки.

Широкие низкие мостки уходили в озеро сквозь заросли прибрежного тростника.

На пирсе уже устроились Иван Петрович и Цезарь. При моем приближении собака подняла мощную голову, но, признав своего, лениво опустила ее на вытянутые лапы.

— Клюет?

Петрович положил удилище на помост.

— В рыбалке главное что? Процесс.

Я согласно кивнул. Солнце лениво опускалось за верхушки деревьев. Ветер стих, от темной воды веяло накопленным за день теплом и обманчивым обещанием улова. Было так тихо, что отчетливо слышались быстрые взмахи крыльев пары уток, летящих над озером. Покой разрушил рев мотора, и из-за мыса выскочил желтый скутер.

— Какая тут рыбалка. Видишь, соседи развлекаются, — упредил мой вопрос директор.

Мотоцикл стремительно пересек озеро, развернулся перед пирсом и понесся вдоль берега, оставляя за собой длинную волну, на которой запрыгал поплавок.

— Что за соседи?

— Какой-то крутой купил землю. Вроде из Питера, бизнесмен. Представляешь, за полгода дом отгрохал в три этажа. Все по стандартам. Я пошел познакомиться, но куда там. Охрана. Даже ворота не открыли. Проваливай, говорят, не мешай людям культурно отдыхать.

Скутер летел по озеру, оставляя за собой фонтаны брызг. Впереди гордо сидел амбал в бриджах и черных очках, а в него вцепилась девица, визг которой прорывался даже сквозь шум мотора. При очередном развороте мотоцикл перевернулся, и парочка оказалась в воде, но быстро вскарабкалась на аппарат.

— Так это он дорогу заасфальтировал?

— Кто же еще! До самого дома. А на днях вот притащили катер. Теперь тарахтит с утра до вечера. И ведь не утонут.

Да, выходит и сюда добралась цивилизация. Ничего не поделаешь, процесс необратим. Но если так пойдет дальше, то придется искать другие места.

* * *

— Где ты пропадаешь! Обнорский рвет и мечет, потому что ты не выходишь на связь, — орал мне в трубку Скрипка, когда через пару дней я решил на всякий случай позвонить в контору. — Сейчас я тебе его дам.

— Я же говорил: отзваниваться, — недовольно бурчал Андрей.

— А что случилось?

— Ничего особенного. Как тебе отдыхается? Хорошо? А у нас, между прочим, Зюзин умер.

— Какая неожиданность. У вас — это где? Неужели прямо в Агентстве?

— Ты ведь где-то под Псковом, да? Зюзин как раз где-то там на своей фазенде отдыхал.

Говорят, сердце. Но я что-то сомневаюсь. Парню тридцати пяти еще не было, на здоровье вроде не жаловался. — Я хотел было возразить, но Обнорский меня опередил: — Надо бы попробовать навести справки, но так и быть, не буду тебя дергать. Псковская область все же не маленькая, черт знает, где его здесь искать. Хотя чуйка мне подсказывает, что здесь дело нечистое. Ну да ладно, если что — звони.

* * *

Да, любопытно. Зюзин, между прочим, глава крупной фирмы, которая держит треть городского рынка нефтепродуктов. Бизнес прибыльный, но и народу на этой теме за последнее десятилетие повалило немерено. Вот и теперь наверняка начнется борьба за наследство авторитетного бизнесмена. Впрочем, меня это не интересует. Отдыхаю, имею право. Искать его дачу — все равно что иголку в стоге сена. У меня в Пскове даже контактов нет. Разве что один журналист, которому можно позвонить. Или, может, на «скорую» выйти?

Хотя… В голове вертелось что-то интересное, связанное с Зюзиным, но что именно, я никак не мог вспомнить…

После моего возвращения с сеанса связи с трубкой в руке Ольга почувствовала неладное. Она удивительно легко улавливала малейшие перемены настроения.

— Что, Обнорский сказал возвращаться?

— Не поеду в Петербург, — захныкала услышавшая разговор Аленка.

— «Наша Таня громко плачет», — Ольга продекламировала дочке классику. — Успокойся, никто никуда не собирается.

Таня? Татьяна?… Да, точно, Татьяна Николаева, которая на прошлой неделе просилась на работу менеджером по рекламе в нашу газету «Явка с повинной». Обнорский сказал: для того, чтобы работать в Агентстве, надо выдержать трехмесячный испытательный срок. Она ответила, что уже выдержала все и испытывать ее бесполезно. Девушка оказалась с характером. А характер Обнорского и так известен. Разговора не получилось. Но я успел посмотреть трудовую Николаевой. Последним местом работы там значился «Феникс», референт генерального директора. А «Феникс» — это и есть Зюзин. Визитка Татьяны как раз была с собой.

Я хотел бежать звонить Андрею, но подумал, что пока можно обойтись без него. Вот он, шанс для Николаевой быстро и эффектно пройти испытательный срок. Если она нам поможет, Обнорскому ничего не останется другого, как принять на работу такого ценного сотрудника.

Ольге я решил пока ничего не говорить.

— Пойду узнаю, что творится в мире.

С ноутбуком под мышкой и телефоном в руке я отправился в лес на поиски устойчивой связи. Бред, картина маслом. Однако еще несколько лет назад об этом можно было только мечтать. С другой стороны, когда мечты стали реальностью, мне захотелось вернуться в каменный век. Пришлось поменять несколько точек, таскаясь с холма на холм и проверяя уровень приема трубы, пока наконец я нашел подходящее место.

Кто бы видел со стороны: идиот с мобилой и компьютер на бревне среди леса. «Алекс — Юстасу». Как раз эстонская граница поблизости.

— Татьяна, Обнорский передумал, — нагло врал я по телефону. — Но сперва надо помочь нам в одной теме. Да, касается твоего бывшего шефа. Кстати, ты не знаешь, где находится его псковская резиденция?… Что?! — Я сел на кочку.

Ну конечно, она не могла не знать про новый дом в Псковской области. Знала и место, куда часто отправлялся босс — берег озера Глубокое. И даже один раз успела побывать там на каких-то переговорах. Итак, получается, что «крутой», обосновавшийся по соседству, и есть Зюзин? Получается, так. В жизни часто бывают совпадения, которых не придумаешь в крутом детективе.

Я подумал, что никак нельзя упускать такую удачу. Я понял, что смогу первым добыть какую-то информацию и начал исподволь расспрашивать Татьяну. Сначала она отвечала, потом вдруг умолкла и спросила:

— Что вы хотите сделать — пойти туда?

— Конечно. Грех не сходить.

— Не делайте этого. Ни в коем случае не делайте этого. Оттуда можно не вернуться… Все, все! Не спрашивайте ни о чем.

Она прекратила разговор, а я остался в полном недоумении.

* * *

Правильно говорят, что Интернет — большая помойка. Фамилия Зюзина нашлась на сайте, специализирующемся на сборе всевозможного компромата. Информации было негусто, но хоть что-то. Валерий Иванович стал президентом «Феникса» в 1998 году. Предыдущий глава компании погиб в ДТП. Зюзина связывают с авторитетным бизнесменом Ломакиным (Ломом), у которого свои интересы на нефтяном рынке. В этом году «Феникс» объявил о планах строительства новых заправочных станций в регионе. А еще, по некоторым сведениям, руководство компании пользуется для решения своих проблем связями с высокопоставленными офицерами силовых ведомств. (А кто не пользуется? Еще не известно, кто кого пользует.) Начальником службы безопасности у Зюзина является полковник ФСБ Александр Лунин. Я вспомнил эту фамилию. По-моему, в прошлом году мы знакомились на выставке «Безопасность и охрана».

* * *

Я невольно вздрогнул, когда рядом хрустнула ветка. Метрах в десяти, сбоку, из-за маленькой елки выглядывал мужик с корзинкой в руках. Следовало предположить, что он был озадачен. Увидев, что его заметили, грибник пошагал прочь. Я свернул связь и набрал горсть черничин с ближайшего кустика. А что, неплохо было бы устроить офис прямо здесь. Связь есть. Корм под рукой. Птички, понимаешь, поют, и воздух чистый — чем не работа.

* * *

День выдался пасмурный, и уже начинало смеркаться, но я подумал, что успею обернуться за час.

— Пойдем вместе погуляем, — сказала Ольга, заметив, что я обуваю кроссовки.

— Оставайся с Аленкой, ей уже спать пора.

Я прихватил из холодильника банку пива.

Асфальтовая дорога уперлась в ворота высокого забора, перегородившего берег озера. Ну не уроды ли? Как будто они здесь одни, а озеро — частная собственность. Судя по всему, здесь не ждут незваных гостей. За оградой возвышался краснокирпичный особняк в том специфическом архитектурном стиле, что так мил сердцу нуворишей. Похоже на замок, а не на жилой дом. Пожалуй, во всей округе не сыщешь такого сооружения. Переминаясь с ноги на ногу, я раздумывал, что делать дальше.

Рядом с воротами почти бесшумно открылась калитка, которую я не заметил в сумерках, и навстречу шагнул парень в черной униформе с помповухой в руке. В проеме калитки стали видны кусочек двора с ровным подстриженным газоном и сторожка.

— Добрый вечер, — сказал я первое, что пришло в голову.

Но охранник явно не был расположен разговаривать и продолжал выжидающе смотреть на меня. Не могу сказать, что у него было доброе выражение лица.

— Куда это я попал? — С равным успехом можно было спросить, как пройти в библиотеку. Я глотнул пива.

— А куда надо? — наконец подал голос сторож.

— Да грибы собирал, заблудился. Тут же дорога вроде была в деревню.

— Была, а теперь частная территория. — Охранник утратил ко мне всякий интерес и начал лениво разворачиваться. На рукаве мелькнула нашивка «ЧОП „Беркут"» с раскрывшей крылья когтистой птицей в круге.

Я изобразил неподдельное возмущение:

— То есть как частная? Чья?

— Тебе помочь, Влад? — раздалось из-за ворот.

Ага, значит этого зовут Влад.

— Давай проваливай лесом.

Спасибо на добром слове. Лесом так лесом.

В этот момент из дома раздались звон разбитого стекла и истошный женский крик. «Держи эту дуру!» — крикнул Влад кому-то во дворе и захлопнул калитку.

Лесом так лесом. Почти стемнело, и я продирался сквозь ельник, окружавший забор. Ни подлезть, ни перепрыгнуть, сплошная стена из досок высотой метра в два с половиной. А в придачу камеры наружного наблюдения по углам дома. Страсти за забором, казалось, утихли. Во всяком случае стекол больше не били. Я остановился, прислушиваясь, когда где-то рядом заверещал сверчок. За спиной раздался негромкий свист, я обернулся и зажмурил глаза от луча света, ударившего в глаза.

Фонарь слепил, и разглядеть что-либо было невозможно. Пакостное, доложу я вам ощущение: стоишь слепой и беспомощный. Будто голый.

— Значит, грибы собираешь? — услышал я из ослепительного желтого света голос Влада. — Может, посветить тебе?

Другой голос, тот, что спрашивал «Тебе помочь, Влад?», произнес:

— Грибничок! С компьютером… Что ж ты, сука, здесь шныряешь? Хочешь, чтоб тебе почки отбили, грибничок? Это запросто. Не ты первый. Пойдем-ка потолкуем.

Из электрического марева шагнула темная фигура, сильная рука схватила меня за рукав. Я рванулся, ношеная-переношеная ветровка, выручавшая меня много раз, выручила снова. Рукав затрещал по шву, оставшись в кулаке у охранника. Он растерянно смотрел на кусок ткани, а я, не дожидаясь продолжения, бросился в заросли. Луч скользнул вслед за мной, но запутался в густых ветках. Лапник вовсю хлестал по лицу, но меня подгонял треск валежника за спиной. Я бросился по направлению к озеру, на ходу пытаясь сообразить, куда бежать дальше. На дорогу нельзя — догонят. Как-нибудь обязательно брошу курить и займусь спортом. Завтра. Нет, когда вернусь в город. Остается один путь. Выскочив на берег, я с разбегу вошел в воду и рванул, как торпеда. На груди висел компьютер (тяжелый, гад), в нагрудном кармане лежал телефон. Машинально я подумал: «Ты хотел в каменный век? Получи — компьютера и телефона у тебя больше нет».

По воде забегали лучи фонарей. Я ощущал себя, как диверсант, которого вот-вот «захватят» прожектора… Но именно свет с берега позволил мне обнаружить торчащее из воды бревно. За него-то я и зацепился, за ним спрятался… Блуждали по воде фонари, доносились голоса:

— Где же он, сука?

— Может, буль-буль сделал?

— Хорошо бы… нам же возни меньше.

Я вдруг ощутил холод. Не потому что вода холодна, а потому, что они разговаривали совершенно спокойно… Их не только не волновала моя предполагаемая смерть — им «возни меньше»… Нормально, да?

Они пошлялись по берегу еще две-три минуты и ушли. А я совершенно замерз, пока добирался до берега.

— Папа купался! В одежде! Ах вот ты какой! А мне запрещаешь! — вскочила со стула Аленка, когда я появился на пороге.

Да уж, картина маслом. Явление папы. Вода ручейками стекала на пол, собираясь в лужицу под ногами. Я снял сумку с компьютером, вылил из нее не меньше литра воды… м-да, интересно, возьмут его в ремонт или проще выбросить?

— Лучше принеси полотенце. — Я скорчил Алене страшную рожу.

Аленка захихикала.

— Как тебя угораздило? — расспрашивала Ольга, помогая стаскивать прилипшую к телу одежду.

— Оступился, упал. — Дотянувшись до стола, я схватил бутылку, вытащил пробку и сделал изрядный глоток коньяку. Подарок армянских коллег, приезжавших к нам на стажировку… Потом я разделся, вытерся и забрался под одеяло. Я корчил Алене рожи, она хихикала — ей смешно. А вот мне совсем не смешно. Я помнил абсолютно спокойный голос Влада: «Хорошо бы… нам же возни меньше…» Да, похоже, ребятки-то совсем отмороженные. И странные слова Татьяны я тоже вспомнил: «Не делайте этого. Ни в коем случае не делайте этого. Оттуда можно не вернуться».

М-да, похоже, что-то в этом есть. А если это так, то ситуация может осложниться… Сюда-то, допустим, они не сунутся. Во-первых, потому что считают меня утопленником. Во-вторых, здесь — Петрович с собакой. А лишние осложнения им ни к чему. Но все же… все же лучше связаться с милицией. Навряд ли ментам захочется этим заниматься, но в качестве подстраховки связаться с ними стоит… Стоп! А что я им скажу? Что меня пытались утопить? Не пытались, сам в воду прыгнул. Что меня хотели избить? Так ведь не избили… И вообще, свидетелей нет… В доме кричала женщина? Ну и что? Может, пьяная, ответят мне…

Незаметно для себя я заснул. Видимо, разморило в тепле и от коньяка. Я заснул, и мне приснилось озеро, залитое светом фонарей… и сам я в воде… И мертвый Зюзин, который догоняет меня на водном мотоцикле. Он хохочет, скалит белые зубы и вот-вот настигнет… Я проснулся. Мокрый от пота, всклокоченный.

— Ты кричал, — сказала Ольга. За окном уже рассвело, но я все еще плыл в своем кошмаре. — Ты кричал… Тебе что-то худое снилось?

Господи! Еще какое худое. Я посмотрел на спящую Аленку. Я посмотрел на нее и принял решение.

— Оля, — сказал я. — Оля, вам с Аленой лучше уехать в Питер… ненадолго, на пару дней.

— То есть как? Почему?

— Так надо.

— Интересно! — протянула Ольга. — Ты сбил ребенка с панталыку, наобещал грибы, рыбалку… А теперь что? На меня тебе наплевать. Это-то понятно… Но — Аленка!

— Оля! — перебил я. — Уймись.

— Уймись? Уймись?! Да ты же эгоист законченный. — Ольга уже определенно заводилась. А этот процесс сродни землетрясению — противостоять ему невозможно…

В общем, они уехали. Ольга разбудила дочку, собрала вещи, и они уехали. Алена смотрела на меня глазами захворавшего щенка. Ольга не смотрела вовсе.

Я сказал себе: «Ты же сам хотел, чтобы они уехали… Да, хотел. Но всего лишь на пару дней…» Я побродил по дому, выпил коньяку, посмотрел в зеркало и сам себе (а кому еще?) сказал: «Дурак». Кроме того, я остался без машины и без телефона.

Я пошел искать Ивана Петровича. Но не нашел. И мотоцикла его не обнаружил — усвистал Петрович куда-то.

Тогда я вспомнил про мента у шлагбаума. Шлагбаум и будка, со слов Петровича, появились, когда Зюзин начал строить дом. Поначалу там даже дежурил сторож. Потом сторожа убрали, а мент появился в связи с пожарами. Вот он-то мне и нужен.

Я быстро оделся и вышел из дому. С озера на берег длинными языками полз туман, было отнюдь не жарко. До будки я дошел за десять минут. Рыжеватый и усатенький сержант пил чай в своем «вигваме».

— А что такое? — глубокомысленно спросил он, когда я сообщил, что мне необходимо связаться с милицией. Порочных следов интеллекта на его физиономии не наблюдалось…

Я предъявил удостоверение Агентства и сказал, что очень надо.

— Так че случилось-то?

Я уже начал терять терпение.

— Дом на берегу знаете? — спросил я.

— Ну.

— Там, вероятно, незаконно удерживают женщину. Надо бы связаться с райотделом.

— Оба-на! А выпил много? Шел бы ты спать-то. Ты же с базы?

— Я ведь серьезно, сержант.

Сержант почесал голову и сказал:

— Ну смотри… мое-то дело маленькое. — Он вытащил коробочку сотового (не худо милиция в провинции живет), нажал клавишу. — Але, отдел? Капитана Стасова мне… Здоровеньки булы, товарищ Стасов… Тут такое дело: гражданин подошел с заявлением. На базе отдыхает. Журналист. Говорит, что, мол, есть у него информация о заложниках… Че?… Ага… ага… ну пока.

Сержант выключил телефон, сказал строго:

— Скоро будут. Ты иди к себе на базу, жди.

До базы я не дошел, дошел только до развилки. А там из тумана вынырнул белый «лендкрузер», и «капитан Стасов» показал мне из окна помповушку.

Надели на меня «браслетики», бросили меня на пол… повезли. Да весело, с музыкой… Ай, я лох последний! Всех «обставил, объегорил, замутил и развел на понтах». Ай, я лох…

А Влад весело сказал:

— Мудо ты, журналер… Вчера ушел, а сегодня — хрен. Лучше б ты сам утоп. Нам возни меньше… верно, Костя?

— А в чем дело? — начал я дурковать. — Вы чего, мужики?

— А в том дело, что влез ты, куда влезать тебе не следует, — прорычал Костя. — Теперь придется тебя… того… искупать с камушком на ногах.

Вскоре «лендкрузер» притормозил — видимо, у ворот. Затем джип проехал еще несколько десятков метров и замер. Меня выбросили бесцеремонно — как мешок с картошкой… тьфу!

* * *

Просторный холл… колонны… камин. Над камином — голова лося… кабанья голова.

В стеклянном шкафу — ружья, мечи, арбалеты. Лестница наверх. Кабинет. Строго, достойно, в ретро-стиле… Человек в кресле с сигарой. Он поднимается, и я узнаю полковника Лунина… Сказать, что я совсем не ожидал увидеть его здесь, было бы неправдой. Но тем не менее это все же оказалось неожиданностью.

— Свободны, — сказал полковник моим конвоирам. — Отдыхайте.

Влад протянул ему мои документы: права и удостоверение Агентства, и оба вышли. Лунин некоторое время смотрел на меня, потом сказал:

— А ведь мы с вами встречались, Николай… э-э… — он заглянул в удостоверение, — Степанович.

Лунин положил документы на столик, сигару — в пепельницу.

— Чем обязаны вашему вниманию? — Лунин спрашивал, а я молчал, тянул время, но ничего путного в голову не приходило. — Только не говорите, что исполняете профессиональный долг.

— Это допрос?

— Ну что вы, просто дружеская беседа. — Полковник достал из бара бутылку виски. — Кстати, правду говорят, что «Золотая пуля» получает деньги от Лома?

— Ага, а еще от Склепа, Жоры Армавирского и Васи Пензенского.

— Зря вы так кипятитесь, — почти расстроился Лунин. — Хотите выпить? Ах да…

Он вспомнил про наручники, вытащил из кармана связку ключей. Среди них был и ключик от наручников.

…С грохотом распахнулись створки дверей, и в кабинет вошла женщина… с арбалетом в руках. Такое мне доводилось видеть только в боевиках. Для пущей экзотики на правой руке у нее болтался «браслетик». Такой же, как у меня.

— Руки! — скомандовала она.

Лунин поднял, а я нет. Я просто протянул ручонки вперед: смотри, мол, я тоже невольник этих плохих людей.

— Ты что за конь? — спросила женщина. Она была, несомненно, красива — высокая длинноногая брюнетка в плотно обтягивающих ноги кожаных брюках. Но вот под глазом у нее светился фингал, и я догадался, что это никак не макияж.

— Я — журналист, — ответил я. — Интересуюсь обстоятельствами смерти Валерия Зюзина… А вы кто?

— Журналист? — Она на секунду-другую задумалась. Потом приказала Лунину: — Ну-ка, полкан, сними с журналиста «браслеты».

— Лера! — сказал Лунин. — Лера, ты сейчас совершаешь ошибку. Мы же можем найти общий язык. А этот журналист…

— Заткнись, падла, — ответила Лера. Выражалась она изящно. — Заткнись и делай, что сказано.

Лунин сверкнул глазами, но «браслеты» с меня снял. А я любезно помог ему надеть их. Добавлю, что сделал это с удовольствием. Лера тоже немножко расслабилась.

— Я, — сказала она, — жена… вдова Валерия. Смертью, значит, его интересуешься? — Я кивнул. — Будут тебе материалы, журналист. Будут… если выберемся отсюда. Дай-ка ключики.

Я подал Лере ключи, а она сунула мне арбалет, распорядилась:

— Сунутся два брата-дегенерата — Влад или Костя, — стреляй.

Ошеломленный напором вдовушки, я кивнул. А она освободилась от наручников и пошла в угол кабинета. Там висела картина с каким-то тоскливым зимним пейзажем. А за картиной был, как и положено, сейф… Я стоял как дурак, с арбалетом в руках и поглядывал то на дверь, то на Лунина, то на Леру. Больше всего меня интересовал вопрос: что я буду делать, ежели действительно войдут Влад или Костя? Смогу ли выстрелить?… Горячей любовью к этим уродам я, естественно, не пылал, но стрелять в людей мне еще не доводилось. А стрела арбалетная выглядела очень убедительно, и в напряженном коротком луке чувствовалась мощь…

— Ах вы, суки, — задушевно сказала Лера. — Ах вы, козлы позорные! Акции хотели у меня отобрать? Эмиссию провести? Да вот хуй вам, а не эмиссия.

Она стояла возле сейфа и трясла какими-то бумагами.

— Лера… — начал было Лунин.

— Заткнись, Лунин. Ты в комитетах своих был полковник. А здесь ты мразь. Шестерка ты. Быдло. А я — хозяйка! Понял ты, холоп?

Лунин покраснел как рак, брошенный в кипяток. На Леру он не смотрел, зато обратился ко мне:

— Николай Степанович, вы совершаете большую ошибку. Вы не знаете, с кем связались! Эта женщина…

Договорить он не успел. Лера подскочила к полковнику и врезала ему остроносым сапожком по… в общем, больно. Эта дама определенно производила впечатление.

— Пошли, — сказала она мне, — чего встал. Выберутся быки из подвала — нам пиздец придет. Стволы-то при них остались.

Мы быстро спустились вниз. Сунулись в джип, но ключей в замке не было. Арбалетчица Лера произнесла:

— Жопа нам! Остальные-то тачки в гараже. Но в гараж нам не проникнуть… У тебя, журналер, тачка есть?

— Нет, — ответил я, потому что в данный момент тачки у меня действительно не было.

— Не писай, подарю.

— Мерси, не буду писать, пока не подаришь. Буду терпеть.

— Ну что теперь? — сказала Лера. — Теперь надо когти рвать.

— Надо, — согласился я. Где-то в глубине дома звучали удары. Похоже, это пытались выбраться из подвала быки. Уж не знаю, какая в этом подвале дверь, но, думается, они ее скоро вынесут.

— Пошли, — сказала Лера.

Мы двинулись к воротам, но снаружи раздался рокот двигателя… вот те на! Никак кто-то в гости?

Я приник к щели в воротах — по асфальту стремительно неслась моя «десятка»… Господи, Ольга вернулась!

— Мы спасены, мадам, — сказал я. — Вернулась моя жена, и теперь у нас есть транспорт.

— Жена? — подозрительно спросила арбалетчица.

— Вас, графиня, что-то удивляет? У меня не может быть жены?

Ответа я не дождался и пошел к воротам. А Ольга уже требовательно сигналила… ах ты, лапушка моя! Ведь как кстати ты появилась! Что это я, дурень, тебя выставил? Что бы я без тебя делал?

Я распахнул дверь рядом с воротами и вышел «на волю».

— Это твоя жена? — спросила Лера с издевкой…

Из-за опущенного бокового стекла смотрела… Татьяна Николаевна, смотрела мимо меня — на Леру. А Лера — на Татьяну. Очень выразительно смотрели эти две дамы друг на друга. Как две тигрицы. Или, вернее, две змеи. Или… в общем, «ласково» смотрели они друг на друга.

— Нет, — запоздало ответил я на вопрос. — Это не моя жена.

Тут я понял, что и машина-то не моя — «десятка», цвет «вишня», стекла тонированные, — но не моя.

Я подошел и сказал Татьяне:

— Таня, я, конечно, не ожидал, но вы кстати… разворачивайтесь.

— Зачем? — спросила она, продолжая смотреть мимо меня на Леру.

— Нужно уезжать. В доме весьма опасная команда, и у них есть к нам некоторые претензии…

— Какие? — равнодушно спросила она.

— Пустяковые. Ребятам хочется погулять на наших поминках, а мне эта идея почему-то не нравится.

— Ладно, садитесь… А ведь я вас предупреждала.

Я распахнул заднюю дверцу, галантно показал Лере рукой: прошу. Лера прошествовала и не без грации поставила ногу в салон… тут-то Татьяна и рванула тачку! Лера — совсем без грации — шлепнулась кожаной попой на асфальт… М-да, хорошие у дам отношения.

— Ах! — сказала Татьяна. — Случайно перепутала педали. Извините.

Лера улыбнулась вполне светской улыбкой.

* * *

Мы ехали молча… Господи, если бы мы ехали молча до Питера, то мы и добрались бы без приключений. Но мы ехали молча всего полминуты. Я сам в этом и виноват. Я задал Лере вопрос:

— Вас держали в наручниках?

— Да… вы же сами видели.

— Как же вам удалось освободиться?

Несколько секунд она молчала, потом сказала, морщась:

— Эти два быка захотели «комиссарского тела». А поскольку насиловать прикованную к батарее женщину неудобно, они…

— Вас? — воскликнула Татьяна деланно-изумленно. — Вас — изнасиловать?

— Представьте себе, Таня.

— Не могу. Убей Бог, не могу представить, зачем насиловать сучку, которая сама готова лечь под любого кобеля.

Лучше бы она этого не говорила… ох, лучше бы она не говорила этого! Но она сказала… Лера вцепилась ей в волосы — шикарные белокурые волосы — и закричала:

— Ах ты, блядь! Ах ты, проститутка копеечная! Ты это мне?!

Завизжала Татьяна, завизжали тормоза. «Десятка» вильнула и врезалась в сосну… Слава богу, скоростишка была низкой. Я пытался разнять самок, но, признаюсь честно, не преуспел. Бились они истово, так, как бились в очередях за водкой при Горбачеве…

Я понял, что процесс политического урегулирования невозможен. И принял единственно верное решение:

— Щас рванет бензобак! — заорал я дурным голосом. Сам от себя такой шаляпинской мощи не ожидал… но помогло.

Обе дамочки выскочили из машины. И — вовремя. Вдали на дороге показался белый «лэндкрузер».

— В лес! — скомандовал я.

* * *

Второй раз за последние сутки я дал себе зарок бросить курить и начать заниматься спортом… с завтрашнего дня… или с послезавтрашнего… или с понедельника.

В общем, мы пробежали по лесу с километр. И, кажется, оторвались. А может быть, нет. Но никакого преследования, судя по тишине, не было, да и нам самим хотелось верить, что мы оторвались… Сердце трепыхалось, легким не хватало воздуха, перед глазами плясали разноцветные мухи. Придя в себя, я попросил:

— Девчонки, дайте телефон.

— Нет у меня, — сказала Татьяна. — В машине остался.

— И у меня нет, — сказала Лера. — У быков остался.

Нормально. Нормально, мы без связи, потому что мой после «водных процедур» зачах… Транспорта у нас тоже нет. Где мы сейчас находимся — никто в «цивилизованном мире» не знает. Как не знают и того, что у нас серьезные проблемы с Луниным. А считать, что нас вот так за здорово живешь отпустят, — это, извините, наивно… не отпустят они нас. Это и ежу понятно.

Р-р-романтика… Хорошо, хоть фурии успокоились. Я закурил и спросил:

— Ну и что, подруги, мы будем делать? Влипли-то мы херовенько.

«Подруги» молчали. А вид у обеих был — ой, мама, караул! Но поскольку в женщине мы ценим в первую очередь духовное начало, а не эти буржуазные 90-60-90, то я на мелочи внимания не обращал… Хотя кофточка у Татьяны порвана была весьма пикантно и открывала глазу… ладно, ладно, не будем.

— Надо, — сказала Лера, — в поселок идти.

— Где? Где, деточка, ты видишь поселок? — спросил я.

— Ну… где-нибудь. Где-нибудь есть.

— Где-нибудь — да. Где-нибудь — конечно… До ближайшего жилого поселка как минимум километров двенадцать.

— А до шоссе? — спросила Татьяна.

— До шоссе три-четыре. Но там-то нас как раз и прихватят.

— Что же делать?

— Идти, — сказал я. — В поселок. Но учтите: двенадцать километров по лесу — это не то же самое, что по Невскому. По времени получится как минимум вдвое больше. Да еще не по асфальту — по кочкам, болоту, через кусты, завалы и прочие радости… За мной, мои крошки. Нам нет преград на море и на суше.

* * *

Шутки шутками, но уже через час мои «крошки» притомились. Это ж не грибы возле дома собирать. Обе дамочки, конечно, следят за собой, ходят на шейпинг и все такое… но это больше для поддержания «товарного вида». По болоту тащиться — совсем другое. Плюс (или минус?) стресс.

Привал. Сидим на пеньках. Крошки друг на друга не смотрят. Не зная точно причин их взаимной ненависти, могу все же заявить уверенно — мужик. С вероятностью 99 процентов — покойный Зюзин… так ведь именно что покойный! Теперь-то чего делить? Теперь им бы обняться у гроба, сказать друг другу: прости меня… И ты меня прости, СЕСТРА.

Не катит. Никак не катит. Потому что я опираюсь на мужскую психологию… А бабская — это, бля, ой какие дебри. Беда. Караул. Светопреставление. Все в одном флаконе. Я вот помню случай…

Щелчок! Звонкий, упругий щелчок, смысл которого я сначала не понял. А понял, когда увидел стрелу. Стрела торчала из пня, на котором сидела Татьяна. В двух сантиметрах от ноги. Стрела торчала из пня и тонко вибрировала… А Лера держала арбалет на коленях и недоуменно рассматривала его.

Татьяна побледнела. Я, признаться, тоже…

— Это что еще такое? — спросил я.

Лера сделала круглые глаза:

— Ах, ах! Сама не понимаю… случайный выстрел.

— Ты что — охренела?

— Но я же не специально.

— Давай сюда арбалет, идиотка, — протянул я руку.

Лера отдала мне «игрушку». Татьяна смотрела на стрелу с ужасом.

— Ты же, журналист, все равно стрелять не умеешь. Зачем тебе?

— Зато ты хорошо умеешь, — пробурчал я.

— Неплохо… с пятидесяти метров ворону гарантированно бью.

— Идиотка. Вильгельмтеллиха недоделанная.

Мне было совершенно очевидно, что выстрел не случаен. Я отлично помню, что тетиву Лера спустила сразу после того, как мы вышли из дому. А при спущенной тетиве выстрел невозможен… Ай да Лера-арбалетчица.

Но по-настоящему мне стало не по себе, когда я попытался вытащить стрелу из пня. Я попытался, но сделать этого не смог. Пень был еловый, крепкий. Я, расшатывая стрелу вверх-вниз, влево-вправо… сломал ее. Стрела вошла в плотную древесину сантиметров на пять-шесть, а может быть, глубже. Я представил, что было бы, если бы она вошла в человеческую плоть.

— Пошли, — бросил я. — Отдохнули.

* * *

Часов в пять вечера появился вертолет. Какой же я был дурак! Ах, какой я был дурак… Я обрадовался «винтокрылому труженику» и начал размахивать над головой курткой. И нас заметили. Сесть вертолету рядом с нами было негде. Он сделал круг, исчез за лесом… Я расстроился. О, какой я был дурак.

— Улетели, — сказал я.

— Нет, — возразила Татьяна, — кажется, они приземлились. Впереди.

— Пошли, — сказала Лера. — Они обязаны нам помочь.

И мы, воодушевленные, поперли через густой подлесок. Как лоси. Слоны. Зайцы, куропатки… как идиоты.

Мы проскочили полосу леса и вышли к болоту. Вдали, за пожухлыми кочками и редкими кривыми березками, стоял вертолет. А через болото, вытянувшись в цепь, к нам шли охотники. Человек пять или шесть. Все с ружьями, в камуфляже… Посредине шел Влад!

Челюсть у меня отвисла. Чего угодно я ожидал. Чего угодно, только не этого. Нас разделяло метров четыреста, и охотнички еще не видели свою дичь. Но скоро увидят.

— …твою мать! — сказала Лера.

Очень правильно сказала. По существу. Я с ней солидарен. Готов голосовать двумя руками.

— Нас убьют? — спросила Татьяна.

— Нет, по головке погладят. Быстро в лес.

Мы ушли в подлесок. Двинулись, изменив направление, в сторону озера. Был шанс, что удастся ускользнуть в сторону, пропустив охотничков мимо. Был, да сплыл.

— Слева, — закричал кто-то. — Слева они.

А дальше началось — Бушков отдыхает.

Нас погнали, как зайцев. Мы бежали, но уйти от здоровых, молодых, тренированных мужиков вряд ли бы сумели… Один я бы еще попробовал оторваться, но с бабами, как с гирей на ногах. И ведь вроде бы никто они мне, но бросить почему-то не мог.

Грохнул выстрел. Совершенно очевидно, что для острастки. Расстояние между нами — метров двести и попасть в человека нереально… но дробь (или картечь) прошелестела по листве над головой. Еще выстрел! Еще один.

Расстояние сокращалось, и было ясно — догонят.

— Лера, — сказал я, — ты говорила, что хорошо стреляешь.

— Ну?

— Гну! Надо их пугануть.

Мы стояли под большой сосной, смотрели друг на друга. Снова грохнул выстрел, сверху посыпались хвоя и мелкие веточки.

— …твою мать! — сказала Лера. — Давай.

Я протянул арбалет. Она уверенно взвела рычаг. Стальной лук изогнулся, напрягся, тетива зафиксировалась. Из держателя на прикладе Лера достала стрелу с хищным блестящим наконечником и ярким пластиковым оперением.

— Всего две стрелы осталось, — сказала Лера. — А так бы я их, блядей, всех перещелкала.

— Убивать нельзя, — напомнил я.

— Поучи жену щи варить. Щас я им впендюрю, дай только отдышусь малость. — Она положила стрелу на направляющую.

Сказать по правде, я почти что любовался этой корыстной, циничной, волевой стервой. Она многим мужикам могла бы дать фору!.. Лера встала на колено, положила цевье арбалета на толстый сук, прильнула к диоптрическому прицелу.

— Убивать нельзя, — снова напомнил я.

— Пошел на хуй.

Среди стволов мелькали камуфлированные фигуры… Тонкий палец с ухоженным ногтем лег на спусковой крючок. Лицо Леры стало жестким, хищным.

Тянулись секунды. Медленно, томительно… Раздался знакомый щелчок и спустя секунду-две громкий крик. Лера снова взвела арбалет.

— Уходим, — сказал я.

— Погоди, еще одному яйца отстрелю.

— Уходим, — приказал я.

Со стороны охотничков несся густой мат…

Я вырвал арбалет у стервы-снайперши, и мы побежали, забирая в сторону. Вовремя — спустя полминуты снова зазвучали выстрелы.

* * *

Мы оторвались. Но ненадолго. Женщины уже выбились из сил, Татьяна захромала. А охотнички, оправившись от шока и, видимо, погрузив раненого в вертолет (вертушка пролетела над нами в сторону Питера), продолжали охоту. Теперь они уже дуриком не перли, передвигались аккуратно. Но их присутствие было все-таки ощутимо — не визуально, но интуитивно.

Нас определенно выдавливали к озеру… А там, на открытом пространстве, спрятаться негде. Вообще, ощущение было паршивое. Это сейчас, по прошествии некоторого времени, я могу писать о тех событиях спокойно… А тогда было не по себе.

* * *

Нас отжали к озеру… День был пасмурный, серая вода выглядела безжизненной, кричали чайки. Где-то рядом шастали охотнички.

— Лодка! — закричала Татьяна. — Люди и лодка!

Действительно, в сотне метров впереди, на песчаной косе, дымил костерок, возле него сидели два мужика, а рядом на берегу лежала резиновая лодка.

* * *

— Извините, но «крейсер» мы конфискуем, — сказал я.

Мужики определенно не понимали, что происходит.

— Э-э! — сказал один, когда мы мимо него прошли к лодочке.

Лера на ходу прихватила бутылку водки, стоявшую на камне. Татьяна — полбуханки хлеба… Грабеж, блин, в чистом виде.

— Э-э-э! — сказал другой. Он даже вскочил и схватился за топорик. По-моему, водка была для него важнее лодки.

— Яйца отстрелю! — сказала Лера таким тоном, что я бы ей поверил…

Мужики тоже поверили. Они так и остались стоять с открытыми ртами и топориком в руке. Не думаю, что мы совершили хороший поступок, но тут уж ничего не поделаешь.

Я греб как заведенный. Надувнушка, да еще и перегруженная, это вам не «Катти Сарк». Когда на берег вышли охотнички, мы были от них всего лишь в пятидесяти метрах. Они запросто могли нас перестрелять. Но не сделали этого, видимо, потому, что тогда пришлось бы зачищать и двух рыбачков… В тот момент я так считал… и ошибся. Ошибка стала очевидна, когда мы отошли метров на триста и ощутили себя в безопасности. Не будут же они, в конце-то концов, вызывать вертолет, чтобы атаковать нас с воздуха. И они действительно не стали… Но с южной части озера послышался ноющий звук, и появилась светлая точка. Она приближалась стремительно, росла на глазах и вскоре превратилась в водный мотоцикл… Теперь уже я сказал:

— …твою мать!

Мотоцикл заложил широкий вираж и обошел нас кругом. За кормой мощно бился бурун. Управлял мотоциклом Лунин, сзади сидел коротко стриженный боец с ружьем в руках. «Вот тут-то, — подумал я, — пришел амбец». Стрелку нет нужды попасть в каждого конкретно — достаточно накрыть лодку. И тогда из баллонов хлынет воздух, а мы окажемся в воде. Доплыть до берега не дадут. Это и к бабке не ходи.

Катер сбросил скорость, сузил круг, и стрелок поднял ружье. Выстрел раскатился над водой, сноп картечи вспорол воду в нескольких метрах от кормы.

— Щас, — сказала Лера, — щас я им врежу.

И мы ей поверили. Лера взвела арбалет, вложила стрелу. Щелчок! Свист стрелы… Нас уже качало на волне — стрела прошла мимо! Осталась одна — последняя.

Стрелок передернул цевье помпы, Лера взвела арбалет. Нас качало. Мотоцикл все время двигался, а мы были неподвижны. Лерка! Лерка, не подведи! От тебя, только от тебя зависит, останемся мы жить или нет… Кричали зловеще чайки, стрелок-наездник целился в лодку. И я видел даже его прищуренный глаз над черным стволом ружья. Мы были беззащитны — совершенно… А лодку качало, качало, и вместе с лодкой ходил вверх-вниз арбалет.

Щелкнула тетива — стрелок со стрелой в плече вскочил… выронил ружье… упал в воду.

Мы закричали: ура! Мы все закричали: ур-ра!

И чайки кричали вместе с нами — радостно и победно.

* * *

Пока доплыли до противоположного берега, а это километра два, я натер на руках неслабые мозоли. Но все равно я был счастлив. Нашим охотничкам придется добираться пешком, ножками по берегу. Гарантированно мы получили три-четыре часа форы… А может, и больше — они тоже не железные, и им тоже нужен привал. Если, конечно, их не перебросят вертолетом. Но уже опускались сумерки, и вероятность авиарейда была не очень высока. Лодку я спрятал в камышах. Мы заслужили право на отдых. Мы устроились под сосной, разложили костерок и выпили водки. И мигом съели весь хлеб… Мои «аристократки» вполне, оказывается, умели пить водку из горлышка и обходиться без ножа — хлеб рвали руками. Дамы, кстати, на время будто забыли о своей вражде и передавали из рук в руки бутылку. Водка — однозначно — была паленой, но разошлась «на ура». Пожалуй, в нашей ситуации и денатурат пошел бы за милую душу.

* * *

К дороге мы выбрались уже в полной темноте. И совсем без сил. У Леры лопнули по шву ее кожаные брючки в обтяжечку… если смотреть сзади — вид открывался достойный. Но после кросса по лесу, визга картечи и военно-морских приключений мне было ни до чего.

Проселочная дорога, на которую мы вышли, вела к трассе, но движение по ней было почти никакое — изредка проезжали легковушки или мотоциклы, выхватывали нас светом фар… и не останавливались. Да я и сам бы шарахнулся от такой троицы, как черт от ладана, — рваные, грязные, с запахом перегара.

После часа мытарств мы таки остановили грузовичок — «уазик» с кузовом и драным брезентовым верхом. Он дребезжал, как ведро с гайками.

Заскорузлый дедок в кепке спросил:

— Это вы откуда же такие вылезли, голуби?

Лера ему объяснила, откуда. Дедок сразу проникся к ней доверием. Я тоже оценил образность ее языка.

— А куда вам надо?

— В Питер, дедушка.

— Эге! А в Москву не надо? Или в Париж?

— Заплатим, отец, — сказал я. — Столько, сколько спросишь.

— Да не доедет моя колымага до Ленинграда-то. Развалится по дороге.

— Дедушка, голубчик, — проникновенно произнесла Татьяна.

— Ишь ты, внучка… сиськи-то прикрой. И что у тебя за девки такие, — обратился дед ко мне, — у одной сиськи наружу, у другой с обратной стороны… вентиляция. Ишь, сверкают принадлежностями.

— Мода теперь такая, отец, — сказал я устало. — Довези, мы заплатим.

Самое смешное, что платить нам было нечем. У меня нашлась в кармане сотня с мелочью. У женщин не было налички вовсе. У Леры имелась, правда, «платиновая» карта «Альфа-банка». Но банкоматов в лесу еще не установили…

— А куда я вас посажу? Одну, конечно, возьму в кабину, а остальным-то места нет… Разве что в кузов?

— В кузов, отец, в кузов.

— А ехать-то в Ленинград?

— В Ленинград, отец.

— Всю ночь ехать будем — моя кобылка больше пятидесяти кэмэ не бежит.

— Лишь бы ехала, — сказала Лера. — А я тебе, дедушка, в Ленинграде «мерседес» подарю.

— «Мерседес», «мерседес»… Мне бы стартер новый да резину поменять… залезайте в кузов. Там ватники есть. Но тыщу рублей возьму. Да за бензин. Эх-х, лошадка!

* * *

Татьяна села в кабину. Мы с Лерой — в кузов. Там припахивало навозцем, сквозь прорехи в брезенте мелькало небо, усыпанное звездами. Мы устроились на сене и накрылись ватниками. Тарахтел движок, трясло неимоверно, но мы были почти счастливы… Через пару минут Лера сказала:

— Коля, у меня очень непростая ситуация сложилась. Ты ведь поможешь девушке, да? — Она схватила меня за руку и посмотрела в глаза. — Я рассчитаюсь.

— А вот этого не надо. Давай ченч: ты мне рассказываешь, что в папке, и мы в расчете.

Лера вдруг разрыдалась. Ненавижу, когда женщины плачут. Я стоял рядом, переминался с ноги на ногу, не зная, как ее успокоить.

— Ну ладно, не надо, сейчас не время.

Она уткнулась мне носом плечо, а я гладил ее по голове. Да, сейчас не время, но в другой ситуации я бы ее, пожалуй, утешил.

— Они убили его, — размазывала слезы по щекам Валерия. — Лунин и эта сучка Татьяна. Она ведь была его любовницей. Я-то знала. Мне Влад рассказывал, что эта тварь постоянно бывала здесь.

Теперь я понял, почему мент у шлагбаума отдал мне честь, — он перепутал две похожие тачки.

— Я все знала, но не вмешивалась. Я даже знала, что эта тварь снабжала его коксом.

— Кокаин? Твой муженек употреблял кокаин?

— Регулярно баловался. Говорил, что таким образом поддерживает работоспособное состояние круглые сутки. А подсадил его на кокс второй любовник этой твари — Зайчиков. Зайчиков вместе с Татьяной приезжали к Валерию «в гости» за день до смерти. Они и наркотики привезли… Валера умер сразу после их отъезда.

— Погоди, погоди, — перебил я. — Зайчиков… это который Зайчиков? Депутат?

— Он. Тварь невероятная — людоед.

— Так это же человек Склепа!

— Не знаю я никакого Склепа. — Лера всхлипнула. — Ты думаешь, Коля, я тварь? Сука циничная?

— Я этого не говорил.

— Но подумал. А я ведь в двадцать шесть вдовой осталась.

Нужно было, видимо, ответить, что я сочувствую, но я промолчал.

— Но теперь, — сказала Лера, — у меня есть документы. Они железно подтверждают, что муж владел блокирующим пакетом акций. А это, Коленька, не меньше двадцати лимонов зелени.

— Ого! Есть за что бороться.

— Еще бы! — Лера затянулась. При свете вспыхнувшей сигареты я разглядел ее лицо — жестокое, хищное. Точно так же она смотрела в арбалетный прицел. — Мне муж рассказывал, что кто-то ведет свою игру — скупает акции. А потом, конечно, они бы провели дополнительную эмиссию и оставили меня нищей. Но не будет этого! Хер им в обе руки.

— А почему Лунин держал тебя под замком? — спросил я.

— Не знаю… возможно, они со Склепом заодно. Ты поможешь мне, Коля?

— Давай-ка спать, миллионерша. Устал я сегодня очень.

Лера еще что-то говорила, но я уже засыпал. Тарахтел двигатель, пахло навозом, «уазик» медленно ехал в Санкт-Петербург.

* * *

Из Луги я смог позвонить Обнорскому. Великий, конечно, еще спал, но когда услышал мой рассказ, сон с него как рукой сняло.

— Я вас встречу, — сказал он.

— Не надо, — ответил я. — Теперь уж доберемся. Тут даже романтично — навозом пахнет.

— Чем-чем?

— Навозом… Тебе, европеец рафинированный, не понять. А встречать не надо. Ты лучше подумай, как сделать так, чтобы нас Лунин не встретил.

* * *

От Луги до Питера мы ехали часа три. Нас обгоняли все. Зато мы чувствовали себя в безопасности… в этом, знаете ли, что-то есть. После «приключений на берегах Онтарио» я это понял очень хорошо.

В городе я сменил деда за рулем. Водителю из глубинки в сумасшедшем городском потоке делать нечего. Тем более на таком рыдване… Так что в северную столицу я въехал не на белом коне, а на старой кляче с запахом навоза. В обществе миллионерши с голой жопой, любовницы (и убийцы) ее мужа и славного дедка в кепке.

По дороге мы закинули домой Татьяну. Она ушла, ни с кем не попрощавшись. Так даже лучше — я не знал, как мне себя вести с ней. Дедок лег спать в кузов, а ко мне села Лера.

А потом поехали на улицу Росси, в Агентство. Я въехал под арку, во двор… и сразу увидел белую «тойоту-лэндкрузер». Вот, значит, как? Достали… А ведь я просил Обнорского. Ведь просил!

На наш рыдван никто из орлов Лунина не обратил внимания — на него вообще никто не обращает внимания. Кого интересует эта развалюха?… Я начал подавать задом под арку, пока лунинские быки не срисовали мою морду лица. А то ведь хрен их знает, что они предпримут — вдруг с ходу начнут стрелять? Я начал подавать назад, но с улицы в арку въехал черный джип — тоже, кстати «лэнд-крузер» — и начал требовательно сигналить… Ну что за баран?

Звук клаксона привлек, видимо, внимание людей в белом джипе. Я не видел их за тонированными стеклами, я только предполагаю. Но — так или иначе — они увидели меня и Леру… и началось. Двери белого джипа распахнулись, оттуда неторопливо вылезли Лунин, Влад и еще двое. Они были без оружия, но настроены решительно.

Мы с Лерой тоже вылезли… А из подъезда Агентства вышел Обнорский. Сунул в рот сигарету и остановился в дверях… Стоит, улыбается, руки в карманах. Он что, не понимает, что происходит? А Лунин со своими отморозками приближается уверенно, не спеша.

Я посмотрел налево, направо… я оглянулся назад, на тот чертов черный джип, что перекрыл мне дорогу. И увидел на его капоте логотип охранной конторы «Бонжур-секьюр». Ею руководит Юра Шипов — друг Обнорского. Двери джипа распахнулись, и оттуда вышли сам Шипов и четверо крепких молодых ребят. Шипов мне подмигнул.

А вот господин Лунин, похоже, не оценил серьезность момента. Нет, не оценил… или ему деньги мозг застили? В общем, «наши» «ихним» дали. С душой… Лунин сполз по стенке. И мне выпала высокая честь надеть на него наручники. Второй раз в течение суток, прошу заметить.

А потом я увидел Ольгу. Я улыбнулся… а она заехала мне по физиономии. Тоже с душой.

— За что?

Обнорский сказал:

— Правильно. Я бы тоже на ее месте тебе заехал. Раскатываешь на крутых тачках с девицей в неглиже… Кстати, где она?

Я обернулся, но Леры не увидел. Я ничего не понял. Все выяснилось позже, когда стали работать с Луниным.

После нокаута он приходил в себя медленно. Мы сидели в кабинете Обнорского, а Лунин тряс головой и говорил как в полусне:

— Лера? Лера уже давно не жила с Валерой… так, поддерживали видимость отношений. Ну и, конечно, Лера деньги из него тянула. Зюзин давал. Помногу давал. Но ей-то хотелось получить все! Вот она и нашла общий язык с Ломакиным — тот тоже давно положил глаз на бизнес своего партнера. Нашли, нашли они общий язык… Вот после этого Лера и подсунула муженьку чистый концентрированный кокаин. Мы нашли у нее пакетик с остатками порошка. Там такая концентрация — слона убить можно. Потом мне удалось — случайно! — подслушать телефонный разговор Леры с Ломакиным: «Все чисто, почил мой благоверный-то… отпразднуем?» Так и спросила: «Отпразднуем?»

— И вы решили ее шантажировать? — спросил Обнорский.

Лунин промолчал. Кажется, он и сам понял, что наговорил лишнего.

— Вы решили ее шантажировать, но вдовушка оказалась тверда, как скала, и вы ее держали взаперти. Так, Лунин?

— Никто ее не держал взаперти, — сказал Лунин.

— Значит, мне показалось? — спросил я. Лунин промолчал. А я продолжил: — Недооценили вы Лерочку, полковник. У нее характер — ой-ей-ей! Но вас уже манили двадцать миллионов баксов. Или, допустим, половина — как договоритесь с вдовой. Но не договорились. И пошли на совсем уж крайние меры. Глупо как-то, полковник, по-голливудски… Признайтесь честно: глупо же?

Лунин усмехнулся:

— С Лерой мы еще найдем общий язык. Теперь — обязательно найдем. И никто ничего никогда не докажет… Ничего и никогда.

* * *

— Ну ты, Николай, извини, что испортил тебе отпуск, — сказал Обнорский.

— Да ладно, — ответил я. — Отпуск продолжается. Мы сегодня же вернемся на озеро.

— Коля, — сказала Ольга тихо.

— Что?

— На чем же мы вернемся? Я ведь машину-то… того… в кювет уронила.

— Аленка? — выдохнул я. — Аленка?

— Да все в порядке. Даже не испугалась. А машина в ремонте.

— Да черт с ней, с машиной. Все равно поедем.

— На чем, Коля?

— Смотри!

Я за локоть подвел Ольгу к окну. Во дворе стоял рыдван, и дедок в кепке колотил по скату сапогом.

ДЕЛО О ВЛЮБЛЕННОЙ КЛЕПТОМАНКЕ

Рассказывает Светлана Завгородняя

«Работает корреспондентом репортерского отдела фактически с момента создания Агентства. До прихода в „Золотую пулю" пять лет была фотомоделью и манекенщицей. Легкость в общении, непосредственность, коммуникабельность в совокупности с привлекательной внешностью дают высокий результат при получении важной для Агентства оперативной информации.

Натура творческая, но увлекающаяся, что сказывается на рабочей дисциплине.

28 лет. Не замужем…»

Из служебной характеристики

Я точно знаю день и час, когда пойму, что сошла с ума. Это будет пятница, восемь вечера. Будет лить дождь, я потеряю заколку от волос, и все прохожие, наверное, будут видеть во мне облезлую кошку. Эту заколку очень не любил один человек: он говорил, что с распущенными волосами под дождем я выгляжу как прекрасная нимфа. Или он говорил — как наяда? Неважно. Этот человек — из прошлой жизни. Он тогда тоже не знал, что однажды со мной начнут происходить поистине мистические события. Вернее, так мне казалось поначалу, что это просто мистика. Я ведь тоже не знала, что однажды в пятницу, в восемь вечера, я окончательно пойму, что сошла с ума.

За двадцать дней ДО ЭТОГО…

— Ну?

И замолчал. Как умер.

Это «ну?» я узнаю из тысячи других невразумительных междометий.

«Ну?» — ласково спрашивал шеф в коридоре, и любой из сотрудников Агентства, случайно попавшийся на пути венценосному «золотопульцу», за секунду должен был сообразить, с какой ноги утром встал Обнорский и является ли это «ну?» просто мимоходным приветствием или потянет за собой выяснение обстоятельств совершенного проступка. Причем о факте проступка на тот момент младший по званию коллега — и это, с учетом ласковости вопроса, было самым ужасным — мог и не подозревать. Дурацкую привычку начинать разговор с междометий переняли у шефа и другие наши сотрудники. Нонна Железняк как-то призналась, что когда после очередных разборов полетов на планерке Спозаранник зависает над ней со зловещим «ну?», ей хочется снова забеременеть и уйти в декрет с четвертым ребенком. Причем, забеременеть тут же, от любого.

— …Ну? — еще сильнее нажал в трубке Обнорский.

— Что — «ну?» — Я пыталась оттянуть время, лихорадочно соображая, что я умудрилась натворить.

Прошедшие два дня я по поручению Соболина наводила контакты с новыми источниками. После того как в июле начальник ГУВД Павлинов ушел в отпуск и не вернулся (в смысле — не вернулся на должность), в Управлении произошли большие изменения. Новый московский начальник провел некоторую чистку кадров, и на разных местах — важных для Агентства с точки зрения получения и проверки информации — оказались новые люди. С двумя из трех нужных людей у меня все получилось сразу. Один через десять минут разговора заверил, что открыт для общения с очаровательными журналистками, только вопросы сотрудничества с прессой удобнее решать не в чиновничьих кабинетах, а где-нибудь на нейтральной территории, например, в баре. Я с ним была абсолютно согласна.

Другой в конце беседы, взяв меня под руку и проводив аж до дежурного на выходе, трепетно вздохнул: я страшно напоминала ему жену, безвременно покинувшую его в молодые годы; с тех пор он очень одинок, все не может встретить новую вторую половинку, а тут я… Я еще никогда в жизни никому не напоминала покойниц, но я помнила о задании Соболина, а главное, о том, что он милостиво разрешил мне после знакомства с новыми источниками не заезжать в Агентство, а проводить остатки рабочего дня по собственному усмотрению. А усматривала я в эти дни поход в парикмахерскую и на массаж.

А вот с третьим источником у меня не вышло ничего. Гееобразный майор Парубок (это ж надо — полная дискредитация фамилии!), в отличие от первого источника, сразу заявил, что с журналистами намерен общаться только через пресс-службу. А с некоторыми журналистками (равнодушный взгляд на мою маечку) и вовсе никак не намерен. С голубыми я общаться не умею — кроме своего парикмахера Жеки (с Женькой Мирзоевым мы — одноклассники, его нестандартную ориентацию я заметила еще в девятом классе: при виде любого красивого парня его азиатские глаза-миндалины становились блудливо-порочными, наполнялись влагой). «Придется, Вовка, эту Дивчину тебе брать на себя», — сказала я сразу запаниковавшему Соболину.

— …Есть проблемы? — вкрадчиво спросил шеф.

Я не помню случая, чтобы Обнорский сам звонил мне домой. Если я была нужна срочно, меня обычно отыскивала его секретарь Ксюша.

А может, вдруг решила я, он из другого города звонит? Ведь я пару дней не заглядывала в приемную и потому не знала, на месте ли Андрей. Последние полгода у нас в Агентстве активно развивались два новых проекта, и Обнорский вместе с Повзло, Кашириным и Кононовым мотались по земному шару: от Киева до Усть-Илимска. А поскольку исчезали они всегда неожиданно, увозя с собой авиабилеты с открытой датой, никогда не было известно, кто в какой момент присутствует в конторе, а кого нет. Может, и сейчас сидит себе шеф где-нибудь в украинском шинке и тоскует: не дозвонился ни до Скрипки, ни до Лукошкиной и хочет хоть чей-то родной голос услышать, узнать, как у нас дела…

— В Агентстве, Андрей, все в порядке. Ты когда будешь?

В моей трубке повисла напряженная тишина. Или это — помехи?

— Андрей! — закричала я в телефон. — Ты когда будешь?

— Где? — в голосе Обнорского мне почудились обескураженные нотки.

— В каком смысле — «где?».

— Это я тебя спрашиваю — где буду?

— А я у тебя хочу узнать — «когда?».

— Что — «когда?».

Андрей, обычно говорящий четко, отрывисто, сейчас странно растягивал слова, делал длинные паузы.

«Батюшки! — вдруг сообразила я. — Да он же пьяный!» Ну конечно, обычно так старательно выговаривают слова Кононов с Кашириным, когда не хотят, чтобы кто-то заметил, что они выпили. Вот это номер! Здесь нам не разрешает, чуть ли не обнюхивает всех по понедельникам, а сам… Хотя, если разобраться… Я ведь не знаю, чем они там занимаются. И если он там уже неделю сидит, а проблемы сложные, то поневоле запьешь.

— Ничего, Андрей, бывает. Ты только не забудь аспирина выпить. Шипучего. Мне Васька говорила — помогает. В смысле — разжижает кровь.

Снова тягостная тишина в трубке.

— Света… — через некоторое время вдруг с каким-то даже облегчением сказал Обнорский. — Ты… выпила?

— Когда? — обалдела я: на часах было девять утра.

— Вчера.

Я прикусила язык. Вчера я вообще не была в офисе. Что он имеет в виду?

А Обнорского вдруг разозлило мое молчание.

— Ты бы уж лучше, Завгородняя, коль решила следить за мной, что-нибудь серенькое надевала, чтобы с сумерками сливаться. А то светишься в красном, как фонарь…

— Что-о? — поперхнулась я кофе, забыв о том, что он только что с плиты.

И он отключился.

* * *

Звонок был ранний. В смысле — ранний для меня. Трудоголик Спозаранник, наверное, уже подруливает к офису. Я не люблю рано вставать, поэтому Соболин не требует от меня приходить в Агентство к десяти, а отправляет обычно на пресс-конференции — они раньше одиннадцати не начинаются: ведь пресс-секретари, в основном, из недоделанных журналистов и тоже спать по утрам любят.

Звонок был странный, и я решила, что надо мной в очередной раз сгущаются тучи. Мысль о пьянстве шефа я отбросила быстро: пьяный Обнорский — это все равно, что плачущий большевик.

Тогда — что?

Честно говоря, в последнее время отношения с шефом у меня не очень-то складывались. После случая в Репино. Тогда Андрей неожиданно появился на пляже в тот самый момент, когда я, абсолютно голая (мои шмотки раздавил чистящий пляж грейдер), требовала — в качестве компенсации — штаны с проштрафившегося тракториста. Я была так зла на этого пропахшего соляркой придурка, да и на этого — зашедшегося в гомерическом хохоте — Обнорского, что чуть не упала, отшвыривая в сторону рваный шелк. И упала бы. Но Андрей поддержал меня почти на уровне песка…

Потом, правда, я искренне решила, что та незатейливая интрижка должна была сблизить нас с Андреем. И потому всячески подчеркивала, что мы с ним — носители маленькой тайны. Но Обнорский от этого почему-то только злился.

Объективности ради надо сказать, что отношения с шефом после этого разладились не только у меня. Чуть не уволилась, разругавшись с шефом, Лукошкина. Периодически дерзила ему Агеева, солидарная со мной и Анной. Часто дулся на шефа Коля Повзло…

А, может, наоборот: все у меня — хорошо, и этот странный утренний звонок — обычный дружеский розыгрыш?

Так, подкрашивая глаза, рассуждала я, собираясь на работу.

* * *

В коридоре меня перехватила Агеева.

— Светуся, золотце, выручай! Просто разрываюсь на части: завалили работой — продыха нет. И все валят и валят, вешают и вешают… Как в теплый Киев ехать, искать под цветущими каштанами голову Горделадзе, так Каширин с Повзло, командировочными в гривнах, а как пропавших синяков по холодным помойкам — так Марина Борисовна со своими девочками. А еще справки, а еще новеллы… Тут не то что постареешь до времени, скоро вперед ногами вынесут… Нет, надо искать спонсора и завязывать с этим Агентством.

Марина нервно закурила и присела на обшарпанный коридорный диван. Но при виде проходившего мимо Князя она лучезарно улыбнулась:

— Гамарджобат, сихварули чеме!

Любит наша Марина все-таки чернявых мужичков.

Гвичия картинно встал на носки, раскинул руки в сторону, как в лезгинке, и таким образом плавно засеменил в буфет.

— Как ты думаешь, — хихикнула Агеева, — Зурик сойдет за спонсора?

— Аск! — одобрительно кивнула я. — У него там, небось, в заначке либо чайная фабрика в Зугдиди, либо цех по переработке мандаринов в Сухуми.

— Сухуми — это Абхазия, — машинально поправила Марина.

— Да? — удивилась я. — Кто бы мог подумать… А это что — не Грузия?

Агеева на секунду задумалась, но я, вспомнив о возможном отпуске в сентябре, снова спросила:

— А Ялта?

— Ялта — уж точно не Россия.

— Ну ничего себе! А мама моя в юности всегда в Ялту ездила и говорила, что это — русский город.

— Ну, это когда было… Еще до Хрущева.

— Ба, девчонки, да вы никак геополитикой увлеклись, — тормознул возле нас Каширин.

— Нет, Родька, ты только подумай: уже на бархатный сезон некуда съездить! — искренне возмутилась я.

— Ничего, я скоро вас всех в Аргентину приглашу на свое ранчо.

Совсем Родька одурел от своего наследства.

— А я — патриотка! — заявила я ему.

— Брось, Светик, небось опять паспорт заграничный просрочила, а в ОВИР лень идти.

В ОВИР действительно идти не хотелось, но и поддаваться Каширину не было настроения. Поэтому я встала, завершая разговор, и направилась к своему кабинету. Но Агеева придержала меня за руку.

— Света, ты же дала согласие помочь…

— Да? — изумилась я: вроде про море и мандарины говорили. — А что случилось?

— Да понимаешь, у меня Соболина заболела, а в Агентство сейчас одна дама едет — кто-то у нее там пропал; она так рыдала по телефону, что я толком ничего не поняла. Может, ты хоть первичную информацию снимешь, а?

— Так у нас же из отдела Горностаева откомандирована с психами работать! — Мне совершенно не светило вытирать слезы какой-то незнакомой даме: небось, мужик бросил, а она — сразу в розыск.

— Да бедную Вальку уже Глеб припахал: она в заповеднике какое-то убийство расследует. Света, ну что ты за человек, выручить не можешь?

— Ладно, только с условием, что эта твоя дама — не из «Китеж-града».

Марина фыркнула, вспомнив недавний скандал в Агентстве, чмокнула меня в щеку, и мы вместе пошли в ее кабинет.

Прием посетителей — самая неприятная нагрузка, но, к сожалению, по воле Обнорского, мы все вынуждены по очереди этим заниматься. Нормальные люди в «Золотую пулю» обращаются крайне редко, но если такое и бывает, то их проблемы решить нашими силами невозможно. Обычно они просят найти какого-нибудь пропавшего без вести родственника — поскольку на милицию у них надежды уже не осталось.

В свое время Анюта Соболина, затосковавшая, видно, в архивно-аналитическом отделе по живой работе с людьми, так активно начала поиски одного пропавшего человека, что сама не заметила, как вляпалась в почти криминальную историю. Оказалось, что исчезнувший человек был убит, причем убит по самой банальной причине — из-за квартиры. А фирма, оформлявшая сделки купли-продажи недвижимости, по сути оказалась фирмой-убийцей; тихой Соболиной каким-то невероятным образом удалось выяснить, что уже не первый раз люди, продавшие свое жилье с помощью риелторов «Китеж-града», потом бесследно исчезают.

В общем, поняв, что журналистка верно идет по следу, руководство риэлтерской конторы приняло решение скомпрометировать Со-болину. И это им удалось. Бедную Соболину обвинили чуть ли не в вымогательстве. Что творилось в Агентстве! Обнорский рвал и метал. Аня ходила как тень. Народ «Пули» разделился на тех, кто верил Соболиной, и на тех, кто считал, что она запятнала «полковое знамя»…

Я, честно говоря, ни секунды не сомневалась в том, что Анюта ни в чем не виновата. А она так убивалась… Я однажды не выдержала и говорю Железняк: «Раз кто-то сомневается, надо просто проверить Соболину на детекторе лжи. Установить датчики на голове, на груди и где там еще их устанавливают?… И не давать пользоваться „Рексоной", подсунуть какой-нибудь другой дез…» Но Нонка рассудила так, что если повести Соболину в милицию подключать к детектору, то Анька, наоборот, решит, что ей уж точно никто не верит: возьмет, мол, еще после этого и повесится. И Нонна придумала другую идею: спрятать Соболину где-нибудь за границей (предварительно инсценировав ее убийство), не сообщив даже мужу…

В общем, в итоге все обошлось, но с тех пор особого энтузиазма в поиске потеряшек за сотрудниками Агентства не наблюдалось. Однако я обещала Марине…

Пришлось отменять поход к Жеке.

— Какая жалость, роднуля, — запричитал Женька. — А я только сегодня хотел тебе одного парнишу показать. У Феклы в мужском зале такой клиент появился: ноги, походка… Хотел с тобой посоветоваться…

— Жека, а не боишься, что отобью?

— Фу на тебя!

— Да ладно, шучу, — рассмеялась я. — Мы с тобой, подружка, никогда не пересечемся. А я завтра забегу.

— Давай, в любое время — без записи. У меня такая кассета с Борей Моисеевым появилась — закачаешься…

* * *

Отрыдав положенное и выпив всю нашу валерьянку, посетительница наконец смогла что-то внятно объяснить.

У нее, Юлии Николаевны, есть в Самаре любимая подруга — однокурсница Алла. После Политеха они виделись всего несколько раз, но постоянно созваниваются, знают все друг о друге. В Самаре Алла вышла замуж, у нее родилась дочка. И вот девочка выросла и решила учиться в Питере. Поскольку Юлия Николаевна не замужем, а квартира, оставшаяся ей от родителей, весьма вместительна, то она сама и предложила Алле: пусть Оленька на время учебы поживет у нее. «Может, и ты тогда скорее ко мне в гости выберешься», — смеясь, сказала она подруге. Порешили. И вот вчера Оля приехала. Оставила вещи и тут же помчалась в свой институт. Из института позвонила и сказала, что обо всем договорилась в деканате: завтра ей нужно сдать деньги на коммерческом отделении и вопрос с зачислением будет решен (экзамены она сдала уже в своем городе — в филиале питерского института).

— После меня она еще перезвонила Алле в Самару, — снова вытерла набежавшие слезы Юлия Николаевна, — и после этого — пропала. Ко мне домой она не вернулась…

Мы помолчали.

— В милиции были? — спросила я.

— Не берут заявление, — сглотнула женщина комок. — Говорят, у этих молоденьких девочек есть такая особенность — исчезать на день-два и появляться, когда сами захотят. Они просто не знают нашу Оленьку…

— Ну вы, извините, ее тоже до этого ни разу не видели, — вставила я.

— Это не важно. Я знаю Аллу. И верю ей. Оля — тихий, домашний ребенок. Она, понимаете, не такая, как вы… — Юлия Николаевна выразительно глянула на разрез моего мини-платья и покраснела. — Извините… Ей ведь нет еще и семнадцати, в октябре только исполнится.

Я пропустила мимо ушей ее реплику. Я представила себе эту Олю — провинциальную тихоню, которая элементарно просто, выбравшись из-за маминой печки, могла забрести с новыми подружками куда-нибудь в ночной клуб, потом — в гости. Хотя… Все могло быть и не так.

— Я не хочу вас обидеть… Она — не наркоманка?

— Ой, что вы! — замахала женщина руками. — Она даже не курит.

Я понимала, что Юлия Николаевна, не знавшая Олю лично, могла завышать ей оценки, но женщину по-человечески было жалко: подруга присылает ей единственного ребенка, а тот исчезает.

— Деньги за учебу были при ней? — уточнила я.

— Да, — кивнула женщина. — Она думала, что в тот же день придется платить. А вы что думаете?…

— Я ничего не думаю. Я пока просто спрашиваю. Здесь каждая деталь может играть важную роль.

Эта фраза успокаивающе подействовала на просительницу. Она уважительно посмотрела на меня, впервые обвела взглядом кабинет. Потом как-то очень долго задержалась взглядом на фотографии в рамочке, стоящей на соседнем столе: Аня и Вовка Соболины с маленьким Антошкой гуляли по дорожкам Павловского парка.

— Кто это? — не к месту спросила женщина.

— Мои коллеги. Главный репортер и главная розыскница Агентства. Семья Соболиных.

От этих высоких титулов, которыми я наградила ребят, Юлия Николаевна еще больше присмирела и даже носом перестала шмыгать.

— Ну, пожалуй, я все у вас спросила. Теперь давайте фотографию вашей Оли.

— Да в том-то и дело, что у меня ее нет, — снова расстроилась женщина.

— Как нет?

— Так получилось, что Алла за эти годы прислала мне всего пару фотографий дочери, но там она еще дошкольница.

— Ну и как же мы будем искать вашу Олю?

— А по приметам — нельзя?

— Может, лучше у матери срочно фото получить?

— Ой, что вы! Алла же ничего еще не знает! Ну как мне, посудите, ей такое сказать?

— Да ведь такое же не скроешь!

— У Аллы, к счастью, нет домашнего телефона, а с работы и от соседей она не может звонить часто. Вот я ей пока и говорю, что Оля либо в институте, либо уже спит, уставшая… Только на вас и надежда, Светлана Аристарховна!

Да, ситуация. Спасибо вам, Марина Борисовна, удружили. Я выразительно глянула на Агееву. Та моментально уткнулась в монитор своего компьютера. Вот уж поистине: кто людям помогает, тот тратит время зря.

Юлия Николаевна, увидев мое недовольное лицо, стала быстро описывать Олю:

— Маленькая такая, худенькая. Темные короткие волосы, темные глаза…

На этом приметы заканчивались. Особых — не было.

— Ну не знаю… — Я закурила. — Полгорода таких девушек. Может, она на кого-нибудь похожа? Ну на певицу, на актрису. На Анжелику Варум, например, или на Зару?

— Похожа, — с готовностью подхватила Юлия Николаевна. — Вот на эту карточку, — и она кивнула на семейное фото Соболиных.

— Что — на всех сразу?

— Нет, — смутилась посетительница. — На девушку. Она, правда, здесь в профиль и старше Оли. Но сходство есть. Такая же незащищенная…

Да, хорошие «особые приметы».

* * *

Посетительница засобиралась. Я за ее спиной показала кулак Агеевой и, простившись, отправилась в свой кабинет за сумочкой: мы договорились пообедать вместе с моей новой подружкой Асей. Но в кабинет в поисках Соболина заглянул Обнорский. Я вспомнила наш утренний разговор, поправила ремень на своем сером платьице и прошлась вокруг Андрея:

— А так — хорошо?

Шеф читал вчерашнюю информационную ленточку и глянул на меня поверх очков.

— И так хорошо, и по-другому. Я же говорил: тебя ничем не испортишь. — И он снова уткнулся в текст.

Я обиделась на такое откровенное равнодушие: сам же просил, чтобы я ходила в сером. Я села за компьютер, но уже через секунду не выдержала и глянула на Обнорского поверх монитора.

— И вовсе я за тобой не слежу.

— А что же ты сейчас делаешь? — рассмеялся Андрей. — Смотришь исподтишка, как я читаю информации, следишь за выражением моего лица, так? Разноса боишься? Зря. Хорошо вчера отработала кражу картин из военно-морского училища, молодец!

Выкрутился, ничего не скажешь. Но я решила не сдаваться:

— А чем тебя мое красное платье не устраивает?

— Да все меня устраивает, — вроде как даже раздраженно сказал шеф. — Ходи ты как сумеречная дива, или светись, как фонарь — лишь бы работала хорошо… Жаль вот только, что с тобой по-хорошему нельзя. Стоит только похвалить, как ты сразу начинаешь капризничать, садиться на голову. Тебя, Света, постоянно нужно держать в узде.

И он, недовольный, вышел из кабинета.

Какой свинтус! Сначала дурилку мне утреннюю устроил, а потом ни с того ни с сего нахамил средь бела дня.

Я не знала тогда, что ТОТ день еще не наступил. Что это пока — цветочки.

[За месяц ДО ЭТОГО…]

Сопля малохольная!

Сначала ее согнуло пополам так, словно подлый хоббит неожиданно воткнул свой деревянный меч прямо ей в солнечное сплетение. Потом она изрыгнула весь свой утренний завтрак — йогурт с вишней, омлет и что там еще едят по утрам пьющие красавицы? А потом уткнулась своей роскошной физиономией прямо в центр белой раковины общественного туалета на «Ленфильме», собираясь, похоже, захлебнуться.

— Где это ты вчера так набралась? — Рядом у соседней раковины я пыталась замыть блузку.

Аська высвободила свою симпатичную мордашку из-под струй хлорной воды, провела рукой по мокрому лицу:

— Спасибо, Светик, уже лучше.

Ну злости у меня на нее не хватает! Сидит себе, зеленая, на корточках, и не соображает, что у нас с Беркутовым только-только все начиналось. Он увидел меня на площадке, махнул рукой в сторону оператора — «стоп, камера!» — и вальяжной походкой героя-любовника первой столицы подплыл к нам с Аськой. «Вы — Света?… Я давно вас ждал, чтобы познакомиться. Я читал сборники „Все в АЖУРе", сценарий и был уверен, что Ася — это не вы! Хоть и режиссер, и Обнорский настаивали. Так вот вы какая — Света… Так вот какая ты — моя красавица-коллега Снежана Прибрежная».

В этот момент актриса Инга Карасева, играющая героиню нашей Анечки Соболиной, закричала: «Ребята, Барчик плохо!»

* * *

Ася Барчик — студентка Театрального института и якобы мой двойник. В последнем меня уверяют все в Агентстве и на съемочной площадке, кто хоть раз видел нас вместе.

Чушь собачья! Я не верю в абсолютное внешнее сходство двух человек (если, конечно, они не однояйцовые близнецы). И лишний раз убедилась в этом, когда нас с Аськой познакомили на совместной пьянке актеров съемочной группы, играющих в новом телесериале журналистов из вымышленного агентства «АЖУР», и их прототипов — нас, сотрудников «Золотой пули».

Встречу эту Обнорский задумал давно, лишь только приступили к съемкам первых серий. Но была одна загвоздка. Уже вовсю шли натурные съемки, а продюсеры с главрежем все никак не могли найти актрису на роль моей Снежаны Прибрежной. И в Москве искали, и в Питере, и по театрам, и по киноинститутам — впустую. Обнорский злился. Ребята на работе меня подкалывали: «Ну, Светка, не родилась, видно, вторая такая красавица в России! По всему, придется тебе самой свою героиню играть…» Я отмахивалась, хотя ситуация интриговала и меня: да что же это такое? Героини, что ли, перевелись?

И вот однажды Обнорский пришел на планерку страшно довольный. Все, говорит, нашлась Прибрежная. И не вторая красавица, а первая.

А через неделю мы познакомились.

…Мы, наверное, целую минуту молча рассматривали друг друга в коридоре Агентства, где происходило братание актеров с прототипами своих киногероев («Зудинцев прибыл?» — выспрашивал через головы наш Георгий Михайлович, а потом долго и доброжелательно жал руку актеру Юрию Птичкину. «А Глеба Спозаранника разве не будет? На задании?…» — расстроенно заглядывал в кабинеты актер Михаил Беляк, играющий в сериале нашего главного расследователя). Потом Соболин скажет, что в тот момент мы с Аськой были похожи на двух породистых собак, принюхивающихся друг к другу при первой встрече. А Агеева еще позже добавит, что на самом деле, говоря о собаках, Вовка подчеркнул их половую принадлежность.

Я заметила в руках Аси букет. Она перехватила мой взгляд и протянула цветы.

— Это — вам… Тебе!.. — И, вздохнув, добавила: — Я так и знала: мне никогда не сыграть такую.

И она чмокнула меня в щеку.

Ася пахла моими духами.

* * *

Барчик оказалась страшной болтушкой. За час я узнала про нее все. Родилась в Ленобласти, в городе Запорожье («Мы, Светочка, с местными девчонками называли себя запарижанками»). Воспитывалась у бабушки (отца не было с рождения, а мама рано умерла). А когда не стало и «бабуси», оказалась в детдоме. Там было весело. Аська хорошо училась, на школьных вечерах пародировала друзей и воспитателей: все считали, что одна ей дорога — в артистки. В общем, была любимицей.

Но еще до Театрального Ася в 17 лет победила в местном конкурсе красавиц и попала «на Россию». А уже там обошла всех «Мисс Тула» и «Мисс Тверь». В Театральном ее заметили еще на первом отборочном туре (в тот год не хватало героинь), и на остальных она уже появлялась формально.

Когда шел отбор актеров для съемки сериала, она была на Кипре со своим другом, поэтому ее так долго не могли отыскать.

— А кто твой бой-френд? — спросила я.

— Да какой «бой»! — фыркнула Ася. — Ему уже полтинник. Жирок, залысины — все как полагается.

— Он, по всему, тебе не очень нравится? — меня удивила ее пренебрежительная интонация. Я не могла вспомнить, чтобы хоть раз в жизни спала с теми, кто мне не нравился.

— Мне очень нравится его счет в банке, — отмахнулась Ася. — Моя новая однокомнатная квартира на Васильевском. Цветы, подарки. За это я могу раз в неделю и потерпеть его худосочный росток. — Аська звонко расхохоталась. — Знаешь, Света, у меня были и женатые, и хромые, и черные, и высокопоставленные. Я давно все про них поняла. И ты запомни: в мужчине важнее не твердая мошонка, а тугая мошна.

С Асей было просто. Ее непосредственность, даже грубоватость, цинизм были милыми, незатейливыми. Мы были во многом схожи. Курили одинаковые сигареты «Вог» и любили шампанское-брют. Обожали раннюю весну и тихо умирали в дождливые октябрь и ноябрь. («Уже даже август, Света, это все равно, что вечер воскресенья»).

И при этом — я настаиваю! — мы были не похожи. Я слушала ее невесомую болтовню и пыталась представить Асю в роли моей Прибрежной. Что-то не складывалось. Ася казалась чуть ростом ниже, чем я. В отличие от меня — любительницы шелковых блузок, туфель на высоком каблуке, — она была «джинсовой девочкой»: носила брюки, куртки, ботинки «барбудос». Но это, несомненно, было не столь важным. Может, меня смущало, что она — стриженая брюнетка? Но для съемок это тоже не имело значения: любой светлый парик исправлял ситуацию (главреж сериала считал, что Прибрежная, как и я, должна быть блондинкой). Тогда что?…

Постоянно мимо нас прохаживались актеры сериала. Я видела, с каким любопытством они посматривали в нашу сторону. Пару раз я сделала попытку ответить на их призывные взгляды, но Ася цепко держала меня в своем узком кругу.

— А Беркутова, что, нет? — невпопад спросила я у Барчик.

— Нет, и слава Богу! Он мне на площадке надоел, москвич выпендрежный. А ты, что, интересуешься? — вроде как даже с ревностью переспросила она.

— Да, в общем-то, любопытно взглянуть на человека, который будет играть Обнорского, — искренне созналась я.

— И смотреть нечего. Во всяком случае… Он тебя не стоит, предупреждаю.

— Да? — изумилась я. — А кто стоит?

— Никто не стоит! — решительно казала Ася. — Ни один мужик! Даже Обнорский, хоть я его сегодня первый раз увидела.

— Ну ты даешь! — развеселилась я. — Что же мне теперь — без мужиков сидеть?

— Знаешь, Света, — вдруг торжественно сказала Ася, — я убеждена, что крепче женской дружбы нет ничего на свете!

Я, конечно, ничего не имела против веселого девичника, но как же…

— А секс?

— Секс? — переспросила Ася. — «Без секса жить нельзя на свете, нет!» — пропела она приятным низким голосом. — Секс, конечно, нужен. Но ведь не со всеми же мужиками секс хороший получается…

«Бедная Ася», — вспомнила я ее спонсора.

— Секс, Света, он разный бывает. И — с разными. И — по-разному…

Странно. Ася не выглядела прожженной потаскушкой. И при этом от нее откровенно тянуло каким-то жизненным опытом, которым даже я не владела.

— У тебя есть подруга? — спросила Ася.

— Есть. Вася. Подруга из детства.

— Все, отбрасываем первую букву и твоей подругой навсегда становится Ася.

Я лишь на секунду почувствовала себя предательницей по отношению к Василиске. Но тут же отбросила эмоцию-иголку в сторону. Хоть Аська и младше меня, тем не менее мы вполне могли бы стать неплохими подругами.

* * *

— И где же это ты все-таки так вчера надралась? — снова спросила я, отряхивая с блузки капли воды.

— Во-первых, не так уж и надралась: посидела с девчонками в баре, сначала — по коньячку, потом — шампанского…

— Да ты ополоумела! Кто же градус понижает? Всем известно, что…

— …Во-вторых, ты же вчера не взяла меня с собой…

— Я ведь тебе объяснила: встреча с «источником». Важную информацию доставала для «Пули». Мне даже Скрипка под это дело денег дал.

— Знаю я этих источников! Небось, с твоей груди глаз не спускал весь вечер.

— Ну и не спускал. А как же? Он же не педик.

— Лучше бы он был педиком, — вдруг зло сказала Ася и, вытерев лицо, направилась к съемочной площадке. — И, пожалуйста, не ходи за мной, — вдруг жалобно сказала она. — Не могу при тебе работать на камеру.

[За восемнадцать дней ДО ЭТОГО…]

Юлия Николаевна звонила по пять раз на дню. Я упросила знакомых розыскников из ее района принять заявление, но дело не продвигалось. Хочешь — не хочешь, а пришлось ехать в Один институт.

К счастью, секретарь приемной комиссии, порывшись в компьютере, вспомнил «некую Рожнову из Самары».

— Да, экзамены она сдала заранее, появилась в назначенный день. Но деньги за первые два семестра не принесла, поэтому в наших списках уже не значится: все зачисленные студенты приступили к учебе.

Секретарь комиссии не вспомнил ничего странного в поведении девушки в тот день: немного волновалась, но ведь и все так.

Как я и предполагала — полный ноль в расследовании.

Скучая, я побрела по институтским коридорам. Первокурсники безошибочно выделялись веселой бесшабашностью, громким гомоном. Нестреляные птицы!

Возле курилки я подошла к пестрой стайке вчерашних школьниц, спросила про Олю.

— Да, я помню ее, — с готовностью откликнулась одна из птах. — Я за ней была в очереди в приемную комиссию, она меня потом еще подождала, и мы вместе вышли из института.

— А потом?

— Потом, возле рынка, она пошла к таксофону: сказала, что надо маме и тете позвонить. И мы попрощались.

— А возле рынка ты больше никого не запомнила?

— Да там разные люди были — рынок все-таки. Один кавказец на старой «пятерке» все к людям цеплялся: предлагал довести недорого в любую точку города; наверное, частным извозом промышляет. Но я на метро пошла… А Оля потом в институте не появилась, передумала, наверное. Дорого у нас все-таки учиться.

Слова про кавказца с «пятеркой» мне совсем не понравились. Но и это ничего не меняло в скудной информации, собранной до этого. По всему, еще одно дело о пропавшей девушке можно отнести в разряд «глухарей».

[За десять дней ДО ЭТОГО…]

С утра из дома позвонил Жека:

— Светка, ты чего не идешь? Я, представляешь, с тем парнем познакомился; ну, который у Феклы подстригается. Не поверишь, мать, он — мент! Никогда не думал, что «наши» в ментовке работают. Класс! Игорь зовут. Чуешь, какое имечко — И-горь! Ну прямо — князь! Зайди хоть глянуть. Он стал раз в неделю к нам в салон заходить, по пятницам. Чувствую, Светик, все у нас получится… Я так хочу вас познакомить. Можно я про тебя ему расскажу, про своего «тайного агента»?

— Не перестарайся, Жека. Еще спугнешь. Вдруг заревнует?

— Что ты, Света, зуб даю, что он — «наш».

— Я рада за тебя, Женька. Только плохо слышу. Что у тебя там за музыка орет?

— «Орет»! — передразнил с обидой Жека. — Это мой любимый гей — Джимми Соммервиль.

— Ладно, не обижайся: у меня же слуха нет. Я забегу на днях.

Этот день был относительно свободный, и я решила навестить свою старинную приятельницу. Четыре года назад мы вместе принимали участие в конкурсе «Мисс Бюст-98»: я победила, а Муза стала вице-мисс. Потом она вышла замуж за какого-то бизнесмена, и он в качестве свадебного подарка преподнес ей некий изначальный капитал для создания собственного бизнеса. Поразительно, но Музка оказалась очень предприимчивым человеком. Она создала модный дом «Афродита», где десятка два специально обученных барышень создавали красивые аксессуары женской одежды. Тончайшие шифоновые шарфики и палантины, вышитые гладью, стоили в разных бутиках города от двухсот до тысячи долларов. Популярность изделий «Афродиты» была настолько велика, что у Музы некоторое время назад даже начались неприятности. В частности, один из известных питерских модельеров подал в Арбитражный суд исковое заявление на «Афродиту»: Муза, мол, со своими мастерицами нарушают исключительные права истца на запатентованный метод вышивки гладью. У моей приятельницы в тот период было много проблем, мы на какое-то время даже перестали вместе пить кофе. Но умница Муза в той конкурентной борьбе победила. А огласка конфликта между двумя модными домами лишь обернулась хорошей рекламой, упрочив Музины позиции. И сегодня, как я слышала, она вовсю собирала новую коллекцию для поездки в Париж — на выставку моды pret-a-porte.

Муза при виде меня закудахтала: — Светуся, как я рада тебя видеть! И как ты вовремя пришла. Я как раз собиралась посылать тебе приглашение на презентацию новой коллекции. Господи, если бы ты знала, как я волнуюсь. Ведь половина работ сделана по моим эскизам. Меня просто колотит всю от страха. Представляешь, жена губернатора обещала быть…

Муза носилась по собственному кабинету как торпеда: одновременно она разливала нам кофе, отдавала распоряжения секретарю, подписывала приглашения. Настоящая деловая женщина. Мы немного поболтали, вспомнили общих знакомых, и я ушла, унося в сумочке красивую открытку — приглашение на два лица.

* * *

Вечером ко мне забежала Аська. Меня уже не удивляла ее манера являться без звонка. «Меня ведь может не оказаться дома», — увещевала я ее поначалу. «А я всегда чувствую: дома ты или нет», — отмахивалась моя новая подружка. И действительно, не было случая, чтобы она ломилась в пустую квартиру.

Я в этот момент перебирала вешалки в шкафу, решая, в чем пойти на презентацию. Аська заглянула в шифоньер через мое плечо и ахнула:

— Света, какое платье!

Еще бы: Аська безошибочно определила мой лучший наряд — красное платье, которое несколько месяцев назад я за бешеные деньги купила в Гостинке на галерее высокой моды.

— От Сони Рикель, единственный экземпляр! — Самодовольства мне не занимать.

— А можно мне померить?

— Пожалуйста, не жалко.

Странно, но Аське это роскошное платье не шло. Может, из-за того, что она была ниже ростом. Она разочарованно смотрела в зеркало.

— Да, как на корове седло…

— Может, украсить чем? — пыталась я подбодрить подругу.

Аська порылась в моих шкатулках и выбрала серебряный гарнитур: браслет, серьги и цепочку с моим знаком зодиака, который мне подарила Агеева.

— Да, так лучше, — похвалила я.

— А что толку? — вдруг окрысилась Аська. — Ты же не берешь меня на эту презентацию.

— Ну, во-первых, на презентацию я сама в этом платье пойду, — наконец сделала я выбор. — А во-вторых, я тебе уже говорила, что иду на выставку с Беркутовым. А потом «Стрелой» мы едем в Москву на выходные: Андрей пригласил меня на свою премьеру в театре.

Аська закурила и молча уставилась в окно. Я только сейчас заметила, какой у нее упрямый лоб — как у молодого бычка.

— Света, он тебя недостоин.

— А тебе-то что? — Моему терпению приходил конец. — Давай я сама буду определять — с кем мне встречаться, а с кем — нет.

— Но я — твоя подруга, — упрямилась Аська. — Я должна тебя предупреждать об опасности.

Я хотела поставить зарывающуюся Аську на место, но в этот момент мне позвонила вернувшаяся из очередной командировки Василиса.

— Светик, ты не заболела? Мама говорит, что ты вчера была очень бледной и голос — хриплый. Спасибо, что не забыла поздравить ее с днем рождения. Твой букет лилий до сих пор как будто только что срезан. Только мама говорит, что ты даже не посидела с ней: она-то специально эклеров напекла. Что, на работе запарка? Или все время Беркутов отнимает?

Я закусила губу. И — не верила своим ушам. Еще за день до дня рождения Нины Дмитриевны я очень хорошо помнила о том, что Васьки нет в городе и нужно непременно поздравить ее маму. А вчера напрочь забыла об этом. И вспомнила только сегодня днем. И даже побаивалась Васькиного звонка, потому что не люблю оправдываться.

— Эй, ты там что — уснула?

— Вася, встретиться бы надо. — Я не готова была тут же сознаться в своем грехе. И уж тем более обсуждать при посторонних здоровье Нины Дмитриевны. А с головой — в этом я была уверена — у Васиной мамы было не все в порядке. Старческая забывчивость — кажется, это называлось болезнью Альцгеймера.

Мы договорились встретиться через пару дней в баре «Антракт».

— Ты что — и в поезде поедешь в этом платье? — снова завела свою шарманку Аська.

— Нет, — отрезала я, давая понять, что разговор о моей поездке в Москву закрыт. — Я переоденусь у Музы — хозяйки выставки. А в поезде поеду в костюме.

[За восемь дней ДО ЭТОГО…]

…Мы выпили уже по три чашки кофе. Васька даже уже перестала горячиться.

— Света, уверяю тебя: у мамы с головой все в порядке. Ну мне-то ты можешь верить? Я же специалист!

— А мне ты поверить можешь? Я не была у Нины Дмитриевны! И уже извинилась перед тобой за это.

— Тогда кто к ней приходил?

— Думаю, что а — к ней никто не приходил; б — приходила какая-нибудь ее подружка, а она в тот день много думала о тебе и обо мне, а потом у нее все в голове перепуталось.

— А цветы кто подарил? Твои любимые — лилии?

— Может, та подружка и принесла? Может, у нее они тоже — любимые?

— Прекрати пороть чушь! Ты на что намекаешь? Ты что считаешь, что я не способна продиагностировать старческое слабоумие?

— Способна. Но — не у собственной матери.

— Света, мы сейчас с тобой поссоримся, — опять закипятилась Василиса.

Безнадежно влюбленный в меня несколько лет бармен Слава, понимая, что у нас с подругой серьезный разговор, никого не пускал к нам в кабинет. И только периодически менял пустые кофейные чашки на полные.

Какое-то время мы сидели молча. Потом Васька поднялась.

— Ты когда в Москву уезжаешь?

— Завтра вечером.

— Ладно, до понедельника. Только знаешь, Света… Ты какая-то странная стала. Не родная. Отодвигаешься как-то…

— Ты как будто… придвигаешься, — вспыхнула я.

Мы вышли на Фонтанку. Над водой ползли туманы от лесных пожаров в области, пахло гарью. Мы шли вдвоем, но чувствовалось, что каждой из нас было одиноко и тоскливо. Как будто мы шли в разных направлениях.

Оставалось всего метров двадцать до Ломоносовского моста, когда сзади мы услышали хриплое прерывистое дыхание, и остановились. В двух шагах от нас стоял запыхавшийся бармен Слава. В руках он держал крошечное блюдце из-под чашки от кофе.

— Вот… — смущенно протянул он мне фарфоровый кружок. — Вы вчера унесли в сумочке из бара чашку. Я подумал — не комплект. Возьмите и блюдечко… — и Слава, ссутулив плечи, поплелся назад к «Антракту».

— Ты начала воровать из баров чашки? — мертвым голосом спросила Василиса.

— Вася, я не была вчера в «Антракте»!

Василиска смерила меня презрительным взглядом и бросилась наперерез машинам.

— Я думаю, что у мамы моей была именно ты. Только почему-то врешь.

Тормознув «девятку», она быстро села в машину, гулко хлопнув дверцей.

Этот звук прозвучал над гнилой водой как выстрел. Кажется, его называют контрольным.

[За семь дней ДО ЭТОГО…]

Выставка-презентация Музиных шарфиков проходила в ее выставочном зале и начиналась поздно — в половине одиннадцатого. Предполагалось, что торжество будет идти всю ночь, и гости разъедутся лишь к утру.

Да, в понятии «бомонд» моя приятельница разбиралась отменно. Светским хроникерам было чем заполнять свои неряшливые пухлые блокноты. Важной персоной из приглашенных явно считался вице-консул по культуре консульства Франции в Петербурге (его Муза обхаживала больше всех). Депутаты разных мастей шумной стаей крутились возле ломящихся столов. Среди гостей были замечены потертый временем рок-музыкант, страшно популярный и не сходивший со страниц музыкальных журналов лет пятнадцать назад; страшно популярные нынче актеры из телесериала «Менты» (некоторые из них оказались знакомы Беркутову, и они радушно обменялись похлопываниями по плечам); модный художник, издающий модный питерский журнал; было много длинноногих девиц — то ли манекенщиц, то ли моделей (мы обменялись с ними лучезарно-фальшивыми улыбками); и еще куча других — известных и не очень — людей…

У нас с Андреем было мало времени до «Красной стрелы», поэтому, обойдя столы стороной, я сразу направилась к экспонатам выставки.

Да, Музе было чем гордиться. Невесомые шифоновые палантины всех цветов радуги и их производных оттенков висели на изящных кронштейнах, были художественно присборены на худощавых пластиковых манекенах, подвешены к специальным легким петлям, кое-где спускающимся с потолка. К тому же по залу кружили «живые манекены»: несколько Музиных девиц на себе демонстрировали изящество и красоту этих изысканных аксессуаров одежды.

Но главным в этих палантинах была все-таки вышивка. Золотошвейки «Афродиты» добились невиданного эффекта: машинная гладь с обеих сторон ткани выглядела абсолютно одинаковой. Уж каким там особым натяжением нитей катушки и шпульки это достигалось, я не знаю, только перспективы вышивки отлетных деталей одежды (воротнички, манжеты, шарфики) подобным методом были невиданными. Молодец, Муза Веселовская, что и говорить!

Запрокинув голову, я невольно залюбовалась одним из палантинов, тихо раскачивающимся в такт шагов скользящих мимо людей. Он был дымчатого цвета — с дымчатыми же букетами цветов. Однако вышивка не сливалась с основным фоном шелкового полотна, а была яркой, выпуклой. Все цветы были вышиты одной и той же серой шелковой нитью, при этом складывалось полное впечатление, что незабудки в букете были голубее, ромашки — белее, а маки и вовсе полыхали всеми возможными производными от красного. Как-то Муза пыталась мне объяснить, что этот эффект достигается разными наклонами и длиной стежков (мол, учились этому у самих владимирских мастериц, вышивающих белым — по белому), и все же я была не готова к подобному. Ай да Муза!

— Примерь! — Хозяйка бала решительно сдернула палантин с воздушной петли. — Только осторожно, — шепнула она мне на ухо, — это — мой лучший образец, единственный экземпляр…

Она виртуозно обмотала мое красное платье дымчатым шелком, осторожно завязав концы палантина на бедре, и отошла в сторону. Стоявшие рядом с нами гости ахнули.

— Муза, продай! — Мне не хотелось расставаться с этим роскошеством.

— Я же тебе русским языком сказала: единственный экземпляр! Девчонки пытались повторить узор на другом палантине — жалкие копии получаются. Это как вдохновение: либо есть, либо нет. Так что это теперь — выставочный экземпляр. Раритет!

— И мне не продадите?

Народ вокруг нас расступился, и Муза расцвела от удовольствия маковым цветом: возле нас стоял сам губернатор. Он как всегда был высок, улыбчив, только, как показалось мне, слегка погрузнел за последнее время. Светские хроникеры тут же выставили диктофоны, защелкали камеры фотоаппаратов.

— И вам… Уж простите, — смущенно сказала Муза. — Любой другой даже подарить могу…

— Тогда я его у тебя украду! — встряла я в их разговор под дружный взрыв смеха окружающих.

Губернатор тоже улыбнулся:

— Берегите шедевры, Муза Гурьевна. Такие красивые молодые женщины уж если поставят перед собой цель — ни перед чем не остановятся.

И губернатор, одобрительно кивнув моему серо-красному изваянию и взяв под локоть хозяйку вечера, пошел здороваться с высокопоставленными гостями. А я, с сожалением сняв палантин и передав его одной из Музиных помощниц, направилась в кабинет Веселовской переодеваться: мы договорились, что я оставлю у нее до понедельника свое платье от Сони Рикель.

На выходе из ночного клуба, где меня поджидал Беркутов, в тени за колонной я заметила чернявого молодого человека. Мне показалось отдаленно знакомым его лицо. Но, заметив, что я всматриваюсь, юноша полностью отошел в тень.

[За пять дней ДО ЭТОГО…]

В понедельник из Москвы я вернулась одна: у Беркутова питерские съемки начинались только в четверг, и он остался в столице на несколько дней утрясать график своих театральных постановок, сказав на прощание, что даже не знает, как дожить ему до этого четверга.

С вокзала я заехала домой и в Агентстве оказалась только к обеду.

Горностаева быстро глянула на меня в коридоре и отвернулась. Как-то очень бледно выглядит Валя в последнее время, подумала я машинально.

А вот Соболин… Соболин посмотрел на меня так, словно у меня на лице была маска из клубники.

— Чего уставился? Соскучился?

Вовка встал от компьютера, обошел вокруг меня, разглядывая с невыразимым изумлением.

— Кол проглотил, я спрашиваю?

— Ты что… газет сегодняшних не читала? Ничего не знаешь?

— А что я должна знать? Я только что с поезда.

Вовка положил передо мной три номера понедельничных газет: «Смену», «Известия» и «Коммерсанть» — последние две были вывернуты питерскими страницами наружу. Три заметки были жирно обведены красным маркером. Я быстро пробежала глазами по заголовкам: «Гладь для дамы бубей», «„Афродита" лишилась своего раритета», «Незабудки исчезают в полночь».

— Что это? — Я почувствовала легкое беспокойство.

— Да ты хоть на снимки посмотри, — печально сказал Соболин.

Две из трех заметок сопровождались фотографиями. На обеих… была я. Только в одном случае я стояла фактически одна (другие гости были скрыты размытым фоном) — упакованная в серый палантин; на другом — я же, в том же палантине, но уже кокетливо поглядывающая на губернатора (задник этого снимка тоже был размыт).

— И что? — успокоилась я. — По-моему, я неплохо получилась.

— Подпись к снимку прочти хотя бы… — Вовка как будто даже устало вернулся к своему столу.

— «„Тогда я его у тебя украду!" — сказала журналистка „Золотой пули" Светлана Завгородняя хозяйке вечера Музе Веселовской… К концу презентации раритетный экземпляр исчез с выставки», — прочитала я вслух. — Вовка, что это значит?

— А то и значит: сначала наша красавица грозит известному модельеру воровством, если та по-хорошему не продаст шарфик, а потом этот шарфик, стоящий немереных зеленых, благополучно исчезает с выставки в неизвестном направлении…

— Ты что хочешь сказать?… — прошептала я.

— …Только то, что сказал. Дело приобрело огласку, сама видишь, фотодокументы налицо. Ты — главная подозреваемая.

— Ты что, действительно считаешь, что это я украла? — я аж поперхнулась.

— Ничего я не считаю! — отмахнулся Соболин. — Только Обнорский уже с утра помчался к Парубку.

— А Парубок-то тут при чем? Это дело районных ментов.

— В том-то и дело, что из-за скандала — сам губер был на выставке! — дело из района городу передали. А Парубок, сама говорила, испытывает к тебе личную неприязнь.

— Зато тебя будет любить долго и крепко, — от злости я воспользовалась запрещенным приемом: Соболин был устойчивым гомофобом.

Вовку передернуло:

— Чем язвить, лучше бы подумала, как отмываться будешь.

— А почему это именно я должна отмываться? Там больше ста человек гостей было. Этот палантин все видели, все руками щупали. Может, его губернатор спер! Муза ведь ему тоже отказала в покупке!

— Совсем чокнулась! — Вовка снова вскочил из-за стола. — Сиди и никуда не двигайся. Скоро шеф вернется.

В кабинет вбежала запыхавшаяся Лукошкина.

— Света, не волнуйся, я все знаю. И — помогу.

— Нет уж, мои дорогие! В нашей «Пуле», похоже, самому себя защищать придется. И подписку о невыезде я еще пока никому не давала…

* * *

В подъезде я чуть не смела с ног Барчик.

— Ты почему трубку отключила? — обиженно спросила она. — Я даже не знаю, вернулась ли ты из Москвы.

— Аська, тут такое творится…

Пока мы ехали в машине, я сбивчиво рассказала ей о том, что произошло на презентации, и о том, что написали, утренние газеты.

— Ну и гады! — Аська даже кулаки сжала. — Я думала, что только в актерской среде бывает такой сволочизм. А Соболин твой — последний гад! Как он вообще посмел так с тобой разговаривать!.. Ты сейчас куда?

— К Музе, конечно. Надо же узнать подробности. Заодно и платье заберу.

— Тогда подбрось меня до «Ленфильма», — засобиралась Аська. Потом немного помолчала и тихо спросила: — Света, а у тебя с Беркутовым уже… было? Ты с ним… спала?

— Нет, я с ним в ладушки в Москве играла, — разозлилась я; нашла время глупые вопросы задавать.

— …Вот не послушалась меня — потащилась с этим Беркутовым сначала на выставку, потом в Москву, вот все так и получилось…

— Да Андрей-то тут при чем? — это я прокричала ей уже в спину.

* * *

— Не строй из меня идиотку! — Муза закуривала очередную сигарету, откладывала ее в пепельницу, забывала об этом и тащила из пачки новую, снова прикуривала. — Я не утверждаю, что ты — воровка. Я просто сказала следователю, что меня удивило, когда ты вдруг еще раз попросила примерить палантин.

— Я не трогала его второй раз!

Муза стала нервно бегать по кабинету.

— Света, ну вспомни, пожалуйста, это поможет следствию… Ты подошла ко мне где-то через час после отъезда губернатора… (Знаешь, я все-таки всучила ему маленький голубой шарфик — в подарок жене…) И попросила еще раз примерить палантин. Я рассмеялась и сказала: бесполезно, все равно не продам.

— А я? — Я не верила своим ушам, но почему-то испытывала мазохистское желание дослушать этот бред до конца.

— Ты? Ты взяла палантин и обернула себя им точно так, как я тебе до этого показала. Я еще тебе сказала: смотри, мол, Светка, как тебя состарило неисполнимое желание…

— Я что — в тот момент старой была? — ахнула я.

— Не старой, а ниже ростом. К старости ведь люди всегда мельчают в параметрах.

— Ниже ростом? С чего бы это?

— Не знаю. Ниже — и ниже.

— Как сейчас? — Я встала.

— Нет, сейчас ты нормальная.

— Значит, тогда это была не я.

— Ну, знаешь… — Муза раздраженно смяла сигарету. — В таком случае, сейчас перед тобой тоже не я, а кто-то другой.

— Не исключено… — хмуро буркнула я.

Какое-то время мы посидели молча. Поразительно, но бред, который несла Муза, меня просто завораживал. До этого я никогда не замечала за собой особой любви к мистике, но сегодня с каким-то непонятным вожделением я хотела знать все новые и новые детали этой невероятной истории: вот я методом телепортации одновременно оказываюсь в разных концах света, вот я на глазах изумленной публики улетаю в окно на метле…

— А мой спутник?… Во второй раз рядом со мной был мой спутник?

— Нет, ты была одна.

— Правильно, потому что он ушел со мной. В первый раз ушел. И не вернулся. Потому что сел в вагон московского поезда. А поскольку телепортировать умею только я, то он сидел со мной в вагоне, а я в это время — туда-сюда, туда-сюда…

— Света… — осторожно спросила Муза, — а ты уверена, что… ездила в Москву?

— Все! С меня хватит! Отдавай мне мое платье, и я ухожу.

Муза, как ужаленная, подскочила с кресла.

— Знаешь что, Света, если у меня украли дорогой палантин (а я, заметь, до этого часа тебя не подозревала), то это не означает, что в отместку лишь за возможную вероятность подозрения можно валить с больной головы на здоровую и начать подозревать в воровстве меня…

Муза так лихо завернула, что я не поняла ни слова из того, что она сказала.

— Что ты несешь?

— У меня нет твоего красного платьица. И ты это прекрасно знаешь. Потому что ты, видно, передумала оставлять его у меня и ушла с выставки именно в нем.

Как-то всего этого было уже много.

Я встала, медленно убрала в сумочку сигареты и взглянула на приятельницу уже только в дверях.

— Запомни, дорогая. Я уходила с твоей идиотской выставки в костюме! Английский такой — пиджачок и юбочка. У пиджака — одна пуговичка, у юбочки — маленькая шличка. Все — темно-оливкового цвета. Знаешь, ягодки такие бывают — оливки. С косточками или с анчоусами. Иногда — с лимоном…

— …Прекрати этот фарс! — взвизгнула Веселовская. — В красном платье!

— …Для тех, кто не понял: в костюме! Темно-олив-ко-вом!

И я шарахнула дверью.

* * *

Напротив Музиного офиса был сквер. Лишь только я выскочила из подъезда, как с одной из лавок поднялся мужчина и пошел мне наперерез. Парубок! Только его мне сейчас и не хватало. Я резко дернулась в сторону, сделав вид, что не узнала его, но Игорь Сергеевич решительно преградил мне дорогу. Тогда я взяла сумочку под мышку и с вызовом протянула ему обе руки:

— Не стесняйтесь! Захлопывайте свои наручники.

Он улыбнулся, взял меня под руку и повел к своей насиженной скамейке.

— Зачем же сразу так? В наручниках ходят преступники. А вы — всего лишь свидетель. Правда, один из самых важных свидетелей.

— Свидетель? — обалдела я. — Не подозреваемая?

— А кто вам сказал, что вас подозревают? Муза Гурьевна? — мягко улыбнулся Парубок.

Я устало откинулась на спинку лавки. Кто бы знал, как я устала за сегодняшний день.

— «Подозревают» — это мягко сказано. Все просто уверены, что этот чертов палантин свистнула я.

— И вы очень расстроились. С Веселовской вот, видно, поссорились…

— А вы бы не расстроились?

— Я бы просто отбросил эмоции и стал рассуждать здраво. К тому же, Светлана, вы, оказывается, совсем не знаете Уголовно-процессуальный кодекс. Надо будет при случае сделать Обнорскому замечание.

— Я — журналист, а не милиционер.

— Во-первых, вы — красивая женщина, а потом уж — журналистка…

Батюшки, с каких это пор геи стали делать комплименты женщинам?

— …Хотя — журналистка «Золотой пули», — продолжил Игорь Сергеевич. — И должны бы знать, что подозреваемым считается человек, которого взяли на месте преступления с поличным. Либо если на него указали другие люди: видели, мол, как он воровал. А вас видели только примеряющей этот палантин.

— …И угрожающей хозяйке выставки украсть его, если не продаст…

— Да, это вы, Светлана, конечно, погорячились, — искренне рассмеялся Парубок, и я впервые обратила внимание на то, какая у него хорошая, открытая улыбка. — Но и это, к счастью, ни о чем не говорит. В смысле — ни о чем плохом. Ведь покинув выставку, вы тут же «Красной стрелой» уехали в Москву: вагон № 3, место № 11. И не исключено, что кто-то из гостей после полуночи еще видел этот палантин на выставке. Главное — найти этого человека. Я бы на вашем месте с этого и начал…

Я поняла, что Парубок не терял время зря — иначе откуда бы ему знать даже номер моего спального места в вагоне. Я облегченно вздохнула: хоть кто-то мне верит.

— Но их там было больше сотни! Все ходили, выходили, жевали, пили. Каждый до утра успел пообщаться друг с другом по многу раз. Попробуй потом вспомнить, когда ты кого видел — до полуночи или после. С одной стороны у всех — коллективное алиби, с другой — все на подозрении.

— Вы разумно рассуждаете, Светлана. И все-таки это шанс. Поговорите с теми, с кем вы успели на выставке пообщаться, кто дольше всех вас видел. Мы со своей стороны тоже работаем, но ваша помощь была бы бесценной.

Я с благодарностью посмотрела на Игоря Сергеевича. В этот момент позвонил мой мобильник. Васька слегка извиняющимся голосом (ведь мы очень плохо расстались в пятницу) спросила:

— Ты поссорилась с Беркутовым?

— С чего ты взяла?

— Тогда почему так быстро вернулась из Москвы?

— Вернулась, как и планировала, сегодня утром.

На том конце провода повисла нехорошая тишина. Васька кашлянула, словно у нее перехватило горло.

— Света… — она говорила медленно, словно подбирала слова, — я боюсь за тебя. По-моему, тебе надо лечиться. Поверь мне, как психологу. Патологическое вранье без выгоды для себя — это болезнь.

— С чего ты взяла, что я вру? — я начинала тихо ненавидеть свою подругу.

— С того, что ты вообще не ездила в Москву!

— Что-о?

— То! Ты физически не смогла бы так быстро обернуться. А в субботу в обед я видела тебя в бутике на Невском. Ты мне даже рукой сквозь витрину махнула. Мне очень жаль, Света, но ты — бессовестная лгунья!..

* * *

Игорь Сергеевич внимательно слушал меня. (Последний звонок Васьки был настолько нелепым, что, даже дав отбой, я еще какое-то время молча сидела на скамье, не умея собраться с мыслями.) Он сам подтолкнул меня к этому разговору: «Новые проблемы?»

Я начала со странного звонка Обнорского, перешла на «тронутую» Нину Дмитриевну, заразившуюся от нее дочь, не забыла даже про чокнутого бармена с его кофейной чашкой…

— Я так и понял, что не все здесь так просто… — задумчиво сказал Парубок. — Поверьте Света, так не бывает: чтобы в одночасье все ваше окружение вдруг… сошло с ума. Я — материалист и в мистику с чертовщиной не верю. Скорее, кому-то очень хочется выбить вас из седла: доказать, что сумасшедшая — вы.

— Но — кому?

— Это нам и предстоит выяснить… А пока рекомендую вам все-таки встретиться с кем-нибудь из участников той презентации.

— …Игорь Сергеевич, а почему вы мне верите? — запоздало спросила я.

— Не знаю. Опыт. Интуиция. Или просто не верю в то, что красивые женщины так глупы: сначала пригрозить воровством, а потом это воровство и совершить. Как-то это очень примитивно.

Он помолчал, затушил сигарету.

— А потом… Знаете, Света, у нас с вами, оказывается, есть общие знакомые. С некоторых пор я тоже подстригаюсь у вашего мастера — у Евгения.

* * *

Поскольку с Музой я уже наобщалась вдоволь, то сразу направилась к знакомому фотокору Тофику Абдуллаеву, чьими фотографиями были украшены криминальные заметки утренних газет.

Тот даже не чувствовал за собой никакой вины.

— Светик — это же мой хлеб. Я отщелкал две пленки, сдал их в наше агентство, а уж купят снимки или нет — дело не мое. Я даже не знаю, вышли ли мои снимки сегодня в газетах.

Я положила перед ним две газетные вырезки.

— Да, моя работа. Особенно горжусь, что успел нажать на камеру, когда к тебе губер подошел. Смотри, как ты улыбаешься хорошо.

Тофик, как выяснилось, до этого ничего не знал о моих проблемах, а выслушав меня, лишь развел руками: извиняйте, мол…

— А негативы у тебя сохранились?

— Зачем тебе?

— Хочу посмотреть, кто на замытом фоне.

— Это я тебе и без негативов покажу, — и Абдуллаев «открыл» фото на компьютере.

Снимки сразу видоизменились. Теперь уже на них кроме нас с губернатором появились другие гости: вот художник-редактор с рюмкой водки в руке, вот — с заискивающей улыбкой — хозяйка Муза… А это кто? На обоих снимках на заднем плане стояла молодая девушка, зачарованно смотрящая прямо в объектив. Лицо ее показалось мне отдаленно знакомым, но — убейте меня! — я не могла вспомнить, кто это.

— А ты укрупнить можешь? — спросила я Тофика.

— Нет проблем. — И он начал виртуозно работать «мышкой». Однако при увеличении задний план расползался, и черты лица той девушки только расплывались. Ничего не получалось.

— Кого хоть идентифицируем? — наконец спросил Тофик.

— Не знаю, — расстроенно ответила я.

— Ну ты даешь, — обиженно сказал Тофик, — целый час ищем того, кого сами не знаем.

Однако мой коллега, видно, вошел в раж охотника и продолжал щелкать другими кадрами пленки.

Так мы проработали еще около часа, пока на одном из кадров не нашли то, что искали. На этом фото я тоже была, но как раз размытой, покидающей зал. Зато девушка, хоть и вполоборота, была видна достаточно четко. Мне хватило одного беглого взгляда… Батюшки!

— Аня! Соболина!

— Которая? — Тофик заглянул мне через плечо.

— Да вот же — Анька! — я ткнула пальцем в экран. — Но откуда она взялась на выставке? Я ее там не видела…

— Она там была всего минут десять, — как-то вдруг смутился Абдуллаев. — А ты так была увлечена собой в палантине…

— А ты знаешь нашу Анюту?

— Это не ваша Анюта, — снова смутился Тофик. — Это моя подружка. Оля. Она попросилась со мной на выставку. Девочка из провинции, ни разу не была на светском рауте.

— А чего так смущаешься, если подруга?

— Да понимаешь… Она еще маленькая. Ей только семнадцать в октябре исполнится. Ну так получилось, она живет у меня…

— Ну ты даешь.

— Да у нас, Света, все серьезно. Я жениться собираюсь. Вот тысячу долларов соберем и выйдем из подполья.

— А зачем вам эта тысяча?

— Тут, понимаешь, такая история вышла. Она приехала учиться в Питер, а у нее сумочку у рынка срезали. А эту тысячу у нее родители чуть ли не пять лет собирали… Я когда ее встретил, она аж сознание от слез теряла. Я ее подвести хотел, а ей и ехать-то некуда: в Питере только подруга матери, а Оля сказала, что, скорее, умрет, чем сознается в пропаже денег…

Смутные сомнения стали закрадываться в мою душу.

— А твоя Оля случайно не из Самары? Не Рожнова?

— Рожнова, — обалдел Тофик.

— А ты, стало быть, тот кавказец с рынка? Частный извозчик?

— Что ты обзываешься? — обиделся Тофик. — Знаешь, как у нас мало платят? Вот и приходится подрабатывать…

— Абдуллаев, да тебя убить мало!.. Из-за этой вашей тысячи долларов две женщины скоро в ящик сыграют. Дурак неумный! Соображать же надо!..

Мы еще минут десять переругивались, и Тофик пообещал мне, что лично, на правах жениха, позвонит Юлии Николаевне и Алле и во всем повинится за двоих.

Уходя, я последний раз глянула на монитор. Как все-таки эта Оля похожа на нашу Соболину. Уже собираясь закрыть файл, я заметила сбоку от Оли-Ани молодого человека, который, как я вспомнила, прятался в конце презентации от меня за колонной. Второй раз у меня возникло ощущение, что лицо его мне знакомо. Но думать над этим мне было уже не интересно. Оля нашлась!

[За два дня ДО ЭТОГО…]

Совет Парубка не дал результатов. Два дня я беспрерывно общалась с теми, кто видел меня на презентации. Я опросила с десяток людей. Все они выражали мне сочувствие по поводу случившегося, но все путались во времени. Одни уверяли, что будто бы им кажется, что я была на празднике с ними до утра («Ну как же, Светочка, мы еще пили с вами часа в три ночи на брудершафт»); другие помнили меня в самом начале праздника, еще до приезда губернатора; как и во сколько я уходила — не помнил никто.

Эти два дня я не появлялась в Агентстве, отключила мобильник, дома попросила маму не звать меня к телефону. Я даже не хотела думать о том, что происходило на работе.

Парубок тоже не объявлялся.

Вечерами я пыталась тщательно разобрать все мистические события минувших дней, но они рассыпались мозаикой, никак не желая складываться в единую логическую картину. Да и какая логика могла быть в том, что кто-то мечтал свести меня с ума…

[В ТОТ день…]

Наступила пятница. Я поняла, что не могу больше находиться в изоляции. Я злилась на Обнорского. Обижалась на бросивших меня Василису и Аську. Не понимала, почему не найдет меня Шах. Я должна была, наконец, выйти из подполья. И пусть меня уволят. Для себя внутренне я уже поняла, что после всего случившегося, после разговора с Соболиным вряд ли смогу работать в «Пуле». Сама не смогу. Но до этого я должна была встретиться и объясниться с Обнорским. Лично встретиться. И — без предупреждения.

С утра пошел мелкий дождь. Наступало самое противное для нас с Аськой время года. Еще торговали бабули у метро последними — до заморозков — георгинами. Еще квартиры и офисы хранили — до включенных батарей — тепло уходящего лета. Но небо уже затянуло обложным дождем. Август — не август, сентябрь — не сентябрь.

Вечером я натянула на себя джинсы, тонкий шотландский пуловер и поехала к дому Обнорского. Я буду стоять у этого подъезда, пока он не выйдет из своего джипа.

Итак, была пятница. Восемь вечера. Лил дождь. Я потеряла заколку от волос, и все прохожие, наверное, видели во мне облезлую кошку. Хотя когда-то один знакомый мне человек говорил, что под дождем я выгляжу, как лесная нимфа. Или — наяда?…

А вдруг он не приедет? А вдруг его вообще нет в городе? Я поняла, что встретиться неожиданно не получалось. Тогда я с сожалением набрала номер его мобильника.

— Андрей? Это Светлана. Нам обязательно нужно поговорить… Сегодня. Сейчас.

Андрей помолчал, а потом устало сказал:

— Ты ведь только что мне звонила: зачем повторяешься, я же все понял. Стой, как и стоишь, возле моего подъезда. Я уже подъезжаю…

Я стояла с мокрыми распущенными волосами возле подъезда шефа и думала о том, что смертельно устала от всей этой мистики.

Сзади меня темнел проем его парадной. Впереди мигнули фары его машины. Я поежилась. Буквально кожей почувствовала приближение смутной угрозы. Я не знала тогда, что в этот миг мистика закончится. Что я действительно пойму, что сошла с ума.

Лампочка у подъезда качнулась на ветру, и я увидела, что навстречу мне шагнула… я.

Я была в красном платье от Сони Рикель. Мои длинные светлые волосы, не любящие заколок, свободно струились по плечам. Я улыбалась мне моей особой улыбкой, которой в одно мгновение могла смести на пути и Зураба, и Бориса-купца, и валаамского аборигена Марэка, и даже самого Обнорского. Я улыбалась сама себе этой улыбкой. Я торжествовала над всем миром. И кровь от этого торжества просто застыла в жилах.

Я не заболела? Я в своем уме?

— Ты заболела, Света. Ты не в своем уме! — сказала я себе своим голосом и, отодвинув меня же самою плечом в темный угол парадной, сделала шаг в сторону первой ступеньки лестницы.

— Хватит уже, Ася! — сказал кто-то из угла голосом Парубка. — Поиграла и — хватит!..

* * *

Мы сидели с Аськой и Игорем Сергеевичем в его машине у подъезда Обнорского. Андрея, оказавшегося в парадной в тот момент, когда я тихо сползала по стене, Парубок отправил домой, обещав через десять минут все объяснить. Обнорский, увидев меня в двух лицах, в состоянии полного раздвоения личности, только махнул рукой:

— Игорь Сергеевич, я так устал от нее! Что бы она ни сказала… Я устал от нее.

…Аська была уже без парика. Ее короткие черные волосы упрямо топорщились крутыми завитками. Прямо при Парубке она начала в машине сдирать с себя мое платье, только из-за тесноты и многочисленных пуговиц это не получалось. Она твердила, как заведенная:

— Забирай! Оно все равно на мне, как на корове седло.

— …Игорь Сергеевич, — помолчав, спросила я. — Вы когда все поняли?

— Заподозрил еще тогда, на лавочке. Меня заинтересовала история, в которой вы, Света, за месяц приобрели новую «верную подругу», рассорившись с той, с которой дружили двадцать лет. Я встречался с Василисой. Она, Света, действительно переживает за вас.

Я сглотнула ком. Прости меня, Васька!

— Потом навел справки про Асю, — продолжал Парубок. (Аська при этих словах дернулась в машине, но тут же застыла). — Ася, оказывается, еще в детдоме… подворовывала. Не корысти ради, спортивного интереса для… Некая разновидность клептомании.

— Я не хотела… Я хотела быть, как Света, — горько вздохнула Барчик.

— Она завидовала вам, Света. Вашей красоте. Удачливости. Легкости.

— Я — легко живу? — вспомнила я весь кошмар минувшего месяца.

— Так Асе казалось. Она хотела побыть в вашей шкуре, что ли… Хотела даже в некотором роде заменить вас в этой жизни. От имени вас поздравлять с днем рождения Васину мать. Пить кофе в вашем любимом баре, выслушивая комплименты бармена. Кокетничать с Обнорским по телефону (Ася ведь хороший голосовой имитатор). Для этого она и придумала весь этот карнавал. К тому же, Света… э-э… вы ей понравились. И она вас ревновала. И к Беркутову, и к Обнорскому… Хотела поссорить с обоими… Поверьте, я в этом кое-что понимаю… — мне показалось, что Парубок покраснел (хоть и было темно). Какое-то время мы сидели молча. Только Аська пыхтела, все еще пытаясь освободиться от платья.

— Значит, тот первый, странный разговор Обнорского…

— Это Ася звонила вам. Поэтому Андрей ничего и не понял, когда вы стали приставать к нему с вопросами о любимых расцветках платья…

Я досадливо поморщилась. Я ведь почувствовала тогда странную растяжку в его словах. Вот что значит — нет слуха.

— А когда вы окончательно поняли? — продолжала я.

— Вчера. Но до этого я — после вас, кстати, Света, — побывал у фотографа Тофика. И он показал мне снимки, которые вы тоже рассматривали. Только вы, Света, заинтересовались девушкой и совсем не обратили внимания на молодого чернявого человека рядом.

— Я обратила внимание.

— Но не узнали в нем… переодетую Асю.

Как же я не догадалась! Те же внимательные глаза, тот же упрямый лоб как у молодого бычка…

— А Ася в тот день все время ходила за вами следом. А потом повторила все те же манипуляции с палантином. И ушла с выставки в вашем платье и в шифоне.

— А дальше?

— А дальше, вчера, я поехал на съемочную площадку, разговаривал с актерами. Рассказал о своих подозрениях Беркутову. Он, кстати, Света, по-моему, не на шутку в вас влюблен, — улыбнулся в темноте Парубок. — И Андрей предложил мне остаться, поскольку съемочная группа праздновала день рождения Барчик.

— Так это вы — «школьный приятель» Беркутова? — удивленно переспросила Ася.

— Да, и тоже с детства люблю маскарады. Андрей порылся в реквизитах и нашел для меня приличную шкиперскую бороду и усы… Так вот. Я увидел, как эта девочка, прожившая много лет в детдоме, со слезами принимала цветы, подарки. Понял, как ей не хватает дома, тепла, подруг… Понял также, что она хочет стать хорошей актрисой и постоянно примеряет на себя разные роли…

— Но как вы убедились… в главном? — снова спросила я.

— Я обратил внимание на то, что на Асе был серебряный гарнитур. В частности, цепочка с тельцом. Это ведь ваш знак зодиака, Света? А у Аси должна быть дева.

* * *

Мы еще какое-то время помолчали в машине. В это время мне позвонила Муза.

— Света, ты не дуешься? Перестань.

— Твой палантин нашелся.

— Да фиг с ним! Тут такие дела!.. Мне из Парижа факс пришел. До них как-то дошли твои снимки из газет. Ну где ты и губернатор рядом. Текст они, наверное, не читали… Ну извини… В общем, администрация парижской выставки дает мне льготные условия по аренде стендов, а также предлагает помощь в знакомстве с возможными партнерами. Но… При одном условии: что именно ты будешь вживую демонстрировать палантины на выставке. Света! Это такая удача для нас обеих. Контракт на год! Соглашайся! Выручай! Хоть сейчас сразу не отказывай. У нас на раздумье — сутки. А дальше — Париж, Канны, Бретань… Белые пароходы…

* * *

— Новые проблемы? — второй раз за эти дни спросил Парубок.

— Да нет. Нет проблем.

Как я все-таки устала за эти дни.

— У меня предложение, — сказал Парубок. — Дело — к ночи. Я развезу вас по домам. Утром вы, Ася, возвращаете палантин Музе Гурьевне. А вы, Света, должны хорошенько выспаться и — в «Золотую пулю». Разговор с Обнорским я беру на себя.

— Спасибо, Игорь.

* * *

…Возле дома меня ждала… Аня Соболина. Она, рыдая, бросилась мне на шею.

— Света, ты такое для меня сделала! Ты даже сама не знаешь, что ты сделала для меня…

— Аня, да что произошло? — у меня не было сил даже удивляться.

— Света, ведь ты же Олю Рожнову нашла?

— Да, а при чем тут ты?

— Ой, Света! Мама ведь мне никогда ничего не рассказывала. Она развелась с моим отцом, когда я была маленькая (она говорила, что мой отец умер). А отец, оказывается, уехал в другой город, на Волгу. Там женился, у него родилась дочь… Два месяца назад, ты знаешь, у меня умерла мама. Я думала, что у меня теперь кроме Вовки и Антошки больше никого нет на свете. А как оказалось, есть отец и сестра Оля. Ты ведь, наверное, не знаешь, я до замужества была Рожновой. Света, ты для меня такое сделала! Я только сегодня все узнала…

И Аня снова заплакала. Теперь, как я уже понимала, от счастья.

— Света, я побегу машину ловить: у меня мужики одни дома остались. Они знают, что я, не дозвонившись, к тебе поехала. Завтра Алла Михайловна прилетает, Юлия Николаевна будет, Тофик с Олей. Ты придешь?

Я подняла голову и взглянула в светящиеся окна своей квартиры. Я знала, что в черной августовской ночи этого города мерцают сейчас и другие светлые квадраты: окна Соболиных, Парубка, Аськи, окна Обнорского. Выстраиваясь в теплую желтую вереницу, они представились мне огнями красивого уходящего вдаль белого парохода. Уходящего в моря с теплыми течениями к далеким новым берегам…

«Картинка» с этим морем была настолько реальной, что я просто физически ощутила соленую влагу на щеках и губах. Брызги волн? Соленый ветер?… Вот только я не могла рассмотреть в этом ярком видении… себя. Я — где? С кем? С веселыми, но незнакомыми людьми на палубе этого парохода или — на берегу с родными мне Шахом, Анютой, Родькой, Князем? Те, с палубы, улыбались и манили: «Давай с нами!» Эти, на берегу, стояли с грустными лицами: «Останься!» Нонка таращила глаза, пытаясь вглядеться вдаль. Обнорский виновато хмурился.

Где же я-то?

— …Света! Ты — что? Ты придешь? — Анюта поежилась на холодном ветру.

Я увидела ее словно уже со стороны.

— Беги, Аня, замерзнешь. Я очень за тебя рада. И обязательно приду. — Я еще раз взглянула на окна-иллюминаторы. — Как только вернусь из ОВИРа…

ДЕЛО О ТРУПАХ САНИТАРОВ

Рассказывает Георгий Зудинцев

«Зудинцев Георгий Михайлович, 44 года, корреспондент отдела расследований. Бывший сотрудник органов внутренних дел, подполковник милиции запаса. Имеет большой опыт оперативно-розыскной работы.

После увольнения в запас в 1998 году поступил на работу в только что созданное Агентство. К настоящему времени полностью овладел навыками работы журналиста. Умело использует опыт оперативника при проведении сложных расследований.

По характеру целеустремленен и упрям. Непримирим к преступникам. Физически развит, владеет приемами боевого самбо.

Неоднократно поощрялся руководством Агентства. За успешное журналистское расследование по делу Андрея Удаленького награжден пистолетом ПБ-4 „Оса"…»

Из служебной характеристики

— Посмотри, Глеб Егорович, на каких шикарных тачках ездят санитары. — Я оторвался от экрана монитора, увидев входящего в кабинет начальника отдела расследований Спозаранника. — «Тойота Ленд Крузер-100». Такой джип на полсотни тонн баксов потянет…

Спозаранник посмотрел на экран, быстро пробежал глазами текст сообщения и хмыкнул.

— Действительно странно. Санитар морга — и такая машина… Вот что, Георгий Михайлович, надо бы найти полный текст сводки ГУВД по этому эпизоду. Наши репортеры могли напутать.

Оказалось, все правильно, ничего не напутали:

«Убийство. Левобережное РУВД.

3 сентября 2002 года около 24 часов возле здания городского морга (Елизаветинская, 11) с огнестрельным ранением головы обнаружен труп Умнова В. А., 1957 г. р., санитара указанного морга, прож. ул. Новаторов, 8-2-… Труп находился на водительском сиденье автомобиля марки „Тойота Ленд Крузер-100", госномер…, принадлежащего покойному…

КП — 1091 по 62 о/м, уг. дело по ст. 105 ч. 1 УК РФ. Сообщено: ст. наряда УУР Грабко».

Из этой же сводки я узнал, что Умнов однажды имел терки с законом и более того, откинулся, то бишь освободился, совсем недавно — в 2001-м, отмотав три полновесных года по хулиганке. Вообще-то, для сорокалетнего мужчины в таком возрасте сесть по хулиганке как-то несолидно. Руководствуясь исключительно этими соображениями, я позвонил в УУР, дабы выяснить, чем был знаменит покойный. Увы, мне не повезло. Трубку взял совершенно не знакомый мне новичок-опер, который решительно отказывался давать какую-либо информацию. Лишь после перечисления мною нескольких фамилий главковских начальников он все-таки слил, что это дело вел мой бывший подчиненный Мишка Лякин, который, к сожалению, полгода как ушел на гражданку.

Еще один старый боевой товарищ, Вадик Резаков из УБОП, говорил со мной сухо и кратко, из чего я заключил, что в данный момент он находится в кабинете не один. Вадим пообещал перезвонить и отключился, не попрощавшись. Я же испытал чувство некоторой досады: ну вот, блин, нормальные мужики занимаются нормальным делом, а я тут…

После этого мне ничего не оставалось, как сунуть сводку в ящик стола. «Займусь этим делом при случае», — подумал я и неторопливо направился в буфет…

* * *

Случай не заставил себя ждать. Процесс поглощения пищи был бесцеремонно прерван Спозаранником, который деликатно, но твердо согнал примостившуюся было рядом со мной Железняк, и занял ее место. Признаюсь, прежнее соседство радовало меня гораздо больше.

— Ну что там с этим санитаром? — спросил Глеб.

— Тачка действительно его, — ответил я, судорожно проглатывая кусок котлеты. — У моих, — я мысленно отметил, что до сих пор называю ребят своими, — пока глухо.

— Что ж, вы, Георгий Михайлович, опытный оперативник и разбираетесь в «убойных» делах лучше меня. — Спозаранник снял очки и протер стекла безупречно чистым носовым платком. — Вам, как говорится, и карты в руки. Начинайте работу.

— Глеб Егорыч, может, чуть повременим? — Я почесал затылок. — Честно говоря, никак не могу закончить эту долбанную новеллу. Не идет — и все тут! А сроки сдачи поджимают…

— Георгий Михайлович, это ваши проблемы. — Спозаранник, давно убедивший шефа в своей неспособности к художественному творчеству и поэтому не участвующий в проекте сборника «Все в АЖУРе», был неумолим. — Об этом и речи быть не может. Насколько я знаю, все пишут свои дурацкие новеллы в свободное от основной работы время.

— Но, Егорыч… Шеф сказал, чтобы кровь из носу, но новеллы сдать в срок. Вон, уже телесериал вовсю снимают.

Спозаранник поморщился:

— Возможно, для определенной части населения до сих пор из всех видов искусств важнейшим является кино, но для нас с вами главное, чтобы газета вышла в срок и ее номер был интересен для читателя… Ладно, — смилостивился он, приметив мое душевное смятение. — Даю вам один день на завершение новеллы. Но параллельно все-таки начните зондировать морговскую тему.

Обед, естественно, был испорчен напрочь. Я вернулся к себе в кабинет, однако приступать к расследованию сегодня мне не хотелось. Я с ненавистью посмотрел на открытый файл со своей незавершенной нетленкой. «Твою мать, чем я занимаюсь? Ну поработал журналистом, худо-бедно освоил другую специальность. Может, хватит? Порой так не хватает ментовской ксивы и Макарова в наплечной кобуре. Вот тогда бы я весь этот морг на уши поставил. Как говорится: и живые позавидовали б мертвым».

* * *

Я дозвонился до Мишки Лякина, и на следующий день с утра мы пересеклись в центре. Впрочем, ничего существенного о санитарах он мне поведать не смог. Правда, все же припомнил этого самого покойного с умной фамилией. Оказывается, Умнов проходил по делу о землекопах с Южного кладбища, которые во второй половине 90-х здорово бились с «казанскими» за место под солнцем. Апофеозом этой войны стала разборка 1997 года, на которой было убито по несколько человек с каждой стороны, включая бригадира землекопов, некоего Кулыгина. По словам Михаила, участвовал в этой разборке и Умнов. Ему тогда светила реальная «незаконка с оружием», однако благодаря вмешательству неких высших сил дело до суда дошло исключительно по «хулиганке».

— Где вы болтаетесь, Георгий Михайлович? — посмотрев на часы, строго спросил меня Спозаранник, едва я вошел в свой кабинет. И не дожидаясь ответа, протянул лист бумаги. — Читайте. Опять санитар. Они там, похоже, вконец озверели…

Я пробежал глазами сообщение. В нем говорилось, что ночью в подсобке городского морга покончил с собой санитар Твердохлебов. Орудие самоубийства — пистолет ПМ — валялся рядом с трупом.

— В общем, так, Георгий Михайлович, бросайте свою беллетристику и срочно занимайтесь этими санитарами. Кстати, удалось что-нибудь дополнительно узнать по Умнову?

— Да пока немного. Мой человек сказал, что Умнов в середине девяностых работал в бригаде землекопов на Южном кладбище. Ну а наша «похоронка», Егорыч, сам знаешь — сицилийская мафия просто отдыхает.

Спозаранник заметно оживился.

— Отлично. Дело, похоже, вырисовывается интересное. Вот что, Георгий Михайлович, подключайте к этой теме Шаховского. Пусть по своим старым связям пройдется, может, кто-то что и слышал. Да, и еще, я распорядился — сегодня к вечеру Агеева должна собрать досье на обоих санитаров. Родственники, фирмы, машины — все по полной программе… Словом, Георгий Михайлович, активизируйтесь. В конце концов, два трупа за три дня — это интересно. Тем более в морге. Что у них там — своих покойников не хватает?

Спозаранник отправился на выход, но у самой двери остановился, обернулся и назидательно произнес:

— Только я вас очень прошу, не забывайте о штабной культуре. Все справки оформите, как положено, в отделе. Срочно — не означает кое-как…

* * *

Шах врубился в тему с ходу, достал свой сотовый и вышел в коридор, как он выразился, «перетереть тему». Конфиденс продолжался недолго. Через некоторое время он довольный вошел в кабинет и, улыбаясь, процитировал:

— Давай, однако, Михалыч, десятку. Керосинку покупать будем.

По интонации я понял, что Шаховский сумел найти нужного человека и теперь требует денег на оперрасходы. Надо сказать, что Шах постоянно встречался со своими источниками в кабаках, причем умудрялся выбирать наиболее дорогие и навороченные.

Я безропотно направился к Скрипке выбивать деньги и, слава богу, у меня хватило ума слукавить, что на встречу пойдет Спозаранник, славящийся своей практичностью. Посему Алексей Львович, немного попричитав и поохав, выдал-таки мне пятьсот рублей, напомнив об обязательном предоставлении счета, заверенного старшим смены общепита, и кассового чека. Шах брезгливо взял у меня пятисотенную, пробурчав, что «с такими деньгами приличные люди ходят только в „Макдоналдс"» и испарился.

Мне же ничего не оставалось, как нанести визит в морг. С сожалением отметив, что придется тащиться к черту на кулички, я выключил компьютер, предварительно сохранив файл с недописанной новеллой. «…Мы шли по следам убийцы, и он об этом догадывался. Вычислив, наконец, адрес его любовницы, решили устроить там засаду…» Елки-палки, о чем я пишу? Ну какую засаду могут устроить журналисты?

* * *

В том, что сегодня я привезу из морга пустышку, сомнений у меня практически не было. И действительно, на момент моего визита работники морга, подвергнутые уже второму перекрестному допросу за два дня, пребывали в состоянии безнадежного пессимизма и на контакты с прессой шли, мягко говоря, неохотно.

Я выяснил, что убиенный Умнов в морге работал относительно недавно, ни с кем по работе особо не сходился, и толком охарактеризовать его никто не смог. Впрочем, о том, что ранее он был судим, знали многие. Что же касается Твердохлебова, то тут и вовсе ничего не ясно. Работал он в морге уже пятый год, причем последние три года — старшим санитаром. Человек в высшей степени интеллигентный, бесконфликтный. Между прочим, кандидат наук. Какого черта ему вдруг вздумалось стреляться, к тому же еще на работе, и откуда у него вообще ствол — непонятно.

Всю эту информацию я получил от медперсонала и морговской обслуги, а вот толкового разговора со здешним начальством не получилось. Директриса от всех этих потрясений ушла на больничный сразу же после того, как последняя оперативная машина отъехала от ворот морга. С главным же патологоанатомом — профессором Румянцевым, седовласым стариканом, сцена разыгралась и вовсе неприличная. Когда я упомянул в разговоре Твердохлебова, Румянцев моментально озверел и, выкрикнув что-то типа «туда ему и дорога», вызвал в кабинет двух дюжих мужиков-санитаров. Я счел благоразумным удалиться самостоятельно, второй раз за день пожалев об отсутствии на руках ксивы и табельного оружия.

Вернувшись обратно в Агентство, я бегло просмотрел подготовленные Агеевой материалы по морговским покойникам, но что-либо дельное почерпнуть из них не смог. По Умнову вообще был полный голяк, а биография Твердохлебова изобиловала сплошными «не»: не состоял, не привлекался, не участвовал, не учреждал. Разве что тачка у него тоже была неплохая — «БМВ» 1998 года выпуска.

От этих размышлений меня отвлек звонок жены.

— Привет, журналюга. Ты не забыл? В восемь мы встречаемся у Базилевича.

— Да-да, Галюша, — запоздало сообразил я. — Конечно, помню. Уже еду.

Сергей Базилевич — наш с Галкой германский знакомый. В Европе он оказался еще в детстве, по воле родителей. Несколько лет назад Базилевич, уйдя на свою немецкую пенсию, решил заняться в Питере совместным бизнесом с нашими доморощенными предпринимателями. Парочка таких экземпляров капитально запудрила ему мозги и попыталась кинуть на весьма приличную сумму. В ОБЭПе это дело расписали в Галкин отдел, она довольно быстро раскрыла преступление, и баксы благополучно вернулись к Базилевичу. С тех пор немец испытывает самые добрые чувства к Галине, регулярно шлет красочные поздравительные открытки, а когда прилетает в Питер, непременно приглашает нас обоих в ресторан.

* * *

Ужин в «Тройке» начался замечательно. Пили «Русский стандарт», закусывали красной икрой, креветками, осетриной. Кутили напропалую. Принесли горячее. Лично мне уже есть не хотелось, но когда еще в нашей скромной жизни появится возможность посидеть в хорошем ресторане и не думать о том, во сколько это обойдется? «Кушайте, Марфа Васильевна, за все уплачено».

В самый разгар застолья к нам подошел официант и торжественно водрузил на стол бутылку шампанского. «Вот, просили передать, — с пафосом произнес он, обращаясь к Галине. — С наилучшими, так сказать, пожеланиями». Он неопределенно махнул рукой куда-то в глубь зала и церемонно удалился. Я с ревнивой укоризной посмотрел на жену, которая зарделась и смущенно опустила глаза в тарелку. Базилевича же эта сцена, наоборот, весьма восхитила: «Браво, Галина! Похоже, не я один здесь, в этом зале, готов отдать дань восхищения вашей красоте!»

Я же этого самого восхищения отнюдь не разделял, а потому пристально всмотрелся в обозначенном официантом направлении. Несмотря на полумрак и плотную завесу табачного дыма, я сумел различить в самом дальнем сидящих за столиком трех мужиков, в одном из которых узнал… Шаховского. Извинившись перед своими спутниками, я демонстративно направился в сторону сортира и боковым зрением заметил, что Шах последовал за мной.

— Вот так вот, Георгий Михайлович! Я тут вкалываю на благо Агентства, а вы, извиняюсь, в свободное от работы время благородные напитки кушаете…

— Витька, ты-то что здесь делаешь?

— Между прочим, выполняю ваше поручение. Работаю с источником с Южного кладбища. Кстати, прошу вас завтра в свидетели. Вы уже ознакомились со здешним прейскурантом? За пятьсот рэ тут можно разве что от пуза поесть мороженого.

— Ладно, Шах, не парь мне мозги. Лучше скажи, есть что-нибудь по нашей теме? Что это за люди с тобой?

— Михалыч, ты же меня знаешь, если за дело берется Шаховский…

— Погоди, в нашем деле главное — конспирация, — пробормотал я и решительно затащил его в кабинку, после чего закрыл дверь на" щеколду.

— Удалось что-нибудь узнать по санитарам?

Включившись в нашу шпионскую игру, Шах тихо сообщил:

— В общем, тот мужик, что покрупнее, — это Винт. У него сейчас собственный бизнес, а когда-то он от «тамбовских» курировал куст кладбищ, в который входило и Южное. Второго мужика я не знаю, его привел Винт и представил как Севу. Этот самый Сева рассказал, что примерно за неделю до убийства Умнова он кирял с ним в одной компании, и тот рассказывал про какую-то серьезную запутку со старшим санитаром морга.

«Нет, все-таки Шаховский — человек абсолютно незаменимый в нашей бездарной (в оперативно-розыскном смысле) организации», — подумал я.

— А еще что-нибудь у этого Севы есть?

— Да хрен его знает, — признался Шах. — Говорит, что Умнов на пьянке трепался про морг. Мол, там творятся совершенно отвязные вещи, — на покойниках стригут бешеные бабки, и в этой теме Твердохлебов вроде как один из центровых… Да, еще что-то про профессора, якобы тот тоже в доле…

— Фамилия профессора случайно не Румянцев?

Шах задумался.

— Слушай, Михалыч, я тебе завтра притараню диктофонную кассету, и ты все сам послушаешь. Ладно? А сейчас давай уже разбежимся: а то боюсь, как бы нас с тобой здесь, — Шах кивнул в сторону двери кабинки, — за гомиков не приняли.

Я утвердительно кивнул, и мы молча разошлись. Конспиративно: сначала Шах, а где-то через минуту — я.

Я вернулся к нашему столику и застал Галину в одиночестве. Она рассказала, что уже порядком поднабравшийся Базилевич заказал бутылку виски и направился к собеседникам Шаха с ответным алаверды. Вскорости вернулся и сам Сергей. Выглядел он несколько обескураженным.

— Ты знаешь, Георгий, я где-то уже видел этого человека.

— Какого из них? — попытался уточнить я.

— Того, который пониже. Светловолосого.

— Его зовут Сева. Это имя тебе ничего не говорит?

Базилевич задумался.

— Нет. Но я точно помню, что где-то его видел. Знаешь, Георгий, у меня очень хорошая память на лица…

— А ты его самого не спрашивал?

— Да я как-то постеснялся. И потом… у них, у обоих — такие лица…

— Какие?

— Ну такие, что спрашивать о чем-либо почему-то расхотелось.

— Понятно… Ладно, не переживай, Сережа. Давай-ка я лучше покажу тебе, как готовится коктейль «Белая медведица». Будешь там у себя в Германии знакомых бюргеров шокировать…

Завершение вечера помню смутно. Пели песни. Запомнились «Москва златоглавая» и «По долинам и по взгорьям». Вторую песню бог весть откуда взявшиеся и подсевшие к нам за столик русские эмигранты знали как «Марш дроздовцев», правда, с незнакомыми словами. «Из Румынии с походом шел дроздовский славный полк», — подпевал Базилевич эмигрантам. «Чтобы с боем взять Приморье, белой армии оплот», — дружно подхватывали остальные.

Получалось здорово. Главное — громко…

* * *

На следующий день я смог добрести до Агентства лишь во втором часу дня. Голова болела неимоверно. Я медленно перемещал свое тело по улице Зодчего Росси и явственно ощущал, как сзади нагоняет меня моя смерть. Как ни странно — ласковая и добрая, шепчущая на ухо: «Ну что, устал, Жора? Так отдохни, поспи. Хочешь — вот прямо здесь, на тротуарчике?» Как мог, я пытался сопротивляться этим сладостным искушениям и упорно волочил тело к заветной цели. Помнится, в последний раз я так напивался аж пять лет назад, когда в ментовке мы обмывали мои подполковничьи звезды.

У финишной арки я наткнулся на худокормовских киношников. Они тащили на себе свое барахло и загружали его в чрево стоящего неподалеку автобуса. «Слава Богу! — подумал я. — Хоть одной проблемой меньше. Никто уже сегодня не будет громыхать в коридоре, хлопать дверьми и ругаться матом в мегафон».

Актер Юра Птичкин, играющий в сериале роль журналиста Олега Дудинцева (по замыслу Обнорского, прототипом Олега Дудинцева выступал именно я), увидев меня, поставил на землю какую-то коробку и полез в карман за папиросами.

— Гению сыска, привет! Вот видишь, Георгий Михайлович, вживаюсь потихоньку в твой образ. — Он смял в руках «Беломорину». — Боюсь, как бы язву не нажить… Ты чего такой мрачный?

— Да нет, Юра, все нормально, — ответил я, стараясь не дышать в его сторону. — Просто вчера у меня был тяжелый день…

— Понимаю, — гоготнул догадливый Птичкин.

Я предпочел не реагировать на его иронию и сменил тему:

— Смотрю, на сегодня уже закончили?

— Да, теперь только через пару деньков у вас нарисуемся. Будем снимать сцену убийства. Кстати, не хочешь поработать консультантом?

— Нет, Юра, спасибо. Я вообще-то на раскрытии убийств специализировался, а вот по части их организации, признаться, полный дилетант.

— Ладно, Михалыч, еще увидимся. — Мы пожали друг другу руки, и Птичкин, подхватив коробку, побежал догонять своих.

«Блин, мне бы вашим заботы», — подумал я, посмотрев вслед своему, скрывшемуся в автобусе, высокохудожественному воплощению и печально вздохнув, поднялся в контору.

* * *

Шаха на месте не было. Что ж, возможно, сегодня ему было еще хуже, чем мне. Я добрел до своего кабинета, плюхнулся в кресло и разложил перед собой все имеющиеся в настоящий момент материалы по моргу. В любой момент мог нагрянуть Спозаранник и поинтересоваться тем, как идет расследование по санитарам.

Еще раз ознакомившись с содержимым всех имеющихся документов, я вынужден был признать, что до сих пор ничего существенного нарыть не удалось. Была одна более-менее реальная зацепка: какая-то «терка» между Умновым и Твердохлебовым. Я еще раз набрал местный Шаха — у репортеров никто не отвечал. Помедитировав в течение десяти минут над холодной чашкой кофе, я принял решение поговорить с сыном Твердохлебова. Во-первых, других близких родственников у покойного не было; во-вторых, я чувствовал, что мне крайне необходимо проветриться, и, наконец, в-третьих, мне очень не хотелось, чтобы в моем нынешнем состоянии меня застукал кто-то из наших.

Володя Твердохлебов, симпатичный парнишка семнадцати лет, похоже, еще до конца не оправился от шока. Ему было крайне необходимо выговориться, и — не стану скрывать — в моем лице он нашел весьма благодарного слушателя.

Из Володиного рассказа мне удалось выяснить, что Александр Твердохлебов попал на работу в морг по приглашению своего бывшего научного руководителя — профессора Румянцева. Должность была не бог весть какой, но отец согласился. Возможно, из-за денег. И действительно, получать он стал гораздо больше. Некоторое время спустя Твердохлебов уже занял должность старшего санитара, купил машину, а впоследствии обменял ее на более престижную «БМВ».

Карьерный рост покойного, конечно, интересовал меня, но гораздо в меньшей степени. Поэтому я ненавязчиво пытался склонить Володю к более приземленным морговским делам. Однако тот, казалось, уже не слышал моих вопросов. Он достал из шкафа альбом, и мы стали внимательно рассматривать семейные фотографии. На одном из групповых снимков я без труда узнал и своего давешнего знакомого — экспрессивного профессора Румянцева. Надо признать, в то время он выглядел весьма импозантно. Неподалеку от него стояла улыбающаяся, обалденно красивая девушка с роскошной темной гривой, которая держала за руку скромного белобрысого паренька в мешковато сидевшем на нем пиджаке.

Володя уловил мой заинтересованный взгляд и пояснил:

— Это Ира Михайлова. Отец мне иногда рассказывал про нее. Она была его первой любовью и, как мне кажется, он любил ее всегда. Она потом стала женой профессора Румянцева. Не представляю, как можно выйти замуж за человека, который старше, как минимум, лет на двадцать…

Я снова попытался направить наш разговор к более грустным, нынешним вещам, но тут Володя, устав сдерживаться, заплакал. Я сочувственно потрепал парня по плечу (по-моему, получилось немного фальшиво) и торопливо попрощался. Однако ж оперское начало взяло свое: прощаясь, я попросил Володю дать мне на время ту самую групповую фотку… И удалился, кляня себя за наглость и неприкрытый цинизм.

Нет, все-таки в ментовке подобные вещи можно было объяснить хотя бы возможностью реально помочь попавшим в беду людям. А здесь… Жора, ради чего ты все это делаешь? Ради двухполосного материала в очередном номере газеты? Для того, чтобы, как сказал Спозаранник, этот номер был интересен читателям? Как ни верти, Георгий Михайлович, а определение всему этому только одно — блядство.

* * *

Когда вечером я снова объявился в Агентстве — Шаховского на месте все еще не было. Я решительно отправился на его поиски по кабинетам и от вездесущей Агеевой узнал, что Шах, оказывается, какое-то время сегодня был в конторе (видимо, мы с ним разминулись), но потом уехал. И не просто уехал, а внезапно отбыл в отпуск. Причем в неизвестном направлении. Это уже была подлянка! В сердцах я плюнул на все и поехал домой.

Сразу же с порога Галина объявила, что в течение всего вечера мне названивал Базилевич. Час назад он улетел обратно на родину и напоследок просил передать, что вспомнил-таки, где мог видеть вчерашнего Витькиного собеседника. Со слов Сергея, блондин из «Тройки» был автором недавно вышедшего в Германии бестселлера «Кости для Запада». По крайней мере именно его фотография якобы была помещена на задней обложке этой книги, речь в которой идет о русских, занимающихся контрабандой из России на Запад человеческих органов для пересадки. Как сказал Базилевич, эта книга, написанная в жанре документального детектива, произвела большой фурор в Германии.

Слова Сергея я не воспринял всерьез, прекрасно представляя, что там за границей пишут о «русской мафии». Опять же, несмотря на свою хваленую фотографическую память на лица, Базилевич, будучи вчера здорово пьян, в данном случае мог и ошибиться. Но с другой стороны, как версия, объясняющая происхождение крутых бабок, делаемых в морге, это тема выглядит вполне логично. А ведь, как не устает повторять живой классик Обнорский, почти за каждым убийством, не считая бытовухи, лежат большие или не очень, но — деньги.

* * *

Утро началось с небольшого облома, который мне преподнес Вадик Резаков. Он позвонил мне на трубу и, узнав, что я хотел поговорить с ним о деле санитаров, исключительно по старой дружбе слил мне конфиденциальную информацию.

Оказывается, экспертизой установлено, что Твердохлебов застрелился из того самого ствола, из которого днем раньше замочили санитара Умнова. Милицейское начальство жутко обрадовалось, распорядилось объединить эти два дела в одно и поскорее прекратить их на хрен. Мол, картина ясная: старший поссорился с подчиненным, шмальнул в него, а потом, по причине тонкой душевной конституции, пошел и застрелился. Не вынесла душа поэта…

Я, признаться, даже расстроился. В принципе, сказанное Вадимом отчасти соотносилось с информацией источников Шаха из «Тройки». Но ведь у меня вчера вечером только-только стала вычерчиваться эдакая изящная схема контрабанды трансплантатов, в которой нашлось бы место и давешним покойникам, и вспыльчивому профессору. А теперь получается, все пошло прахом?

Вадим куда-то торопился по своим ментовским делам, и мы договорились пересечься вечерком, чтобы поговорить в менее суетливой обстановке.

Избежать встречи с вышестоящим начальством мне уже не удалось. Я вкратце доложил о том, что мне удалось собрать. Приговор оказался скор и суров.

Спозаранник высказался в том духе, что последние несколько дней его подчиненными (то бишь мной) были отработаны вхолостую. Скрипка потребовал вычесть из зарплаты Шаховского пятьсот рублей, которые были истрачены им на личные нужды, а именно — на распитие спиртных напитков. В общем, почти все присутствовавшие на совещании посчитали резонным морговскую тему закрыть.

Словом, в «Пуле» уже никто из начальства не верил в то, что смерти в морге могут быть подняты и раскручены. Не скрою, что таким образом мое ментовское самолюбие было здорово задето, потому я решил продолжить свое расследование, что называется, в частном порядке и, вернувшись в свой кабинет, полез во всемирную паутину.

Нет, что бы ни говорили, Интернет — убойная штука. Меньше чем через час в ходе моих дилетантских поисков Николай Гаврилович Румянцев превратился из незначимой было фигуры в главного подозреваемого. На медицинских сайтах я прочел, что Румянцев получил докторскую степень за труды именно по трансплантологии. При этом в нескольких работах Румянцева, суть которых постигнуть мне было не дано, давались сноски на монографии и господина Твердохлебова. На нескольких страницах проскочило и упоминание книги «Кости для Запада». В свете полученной информации эта книга интересовала меня все больше. Поэтому я нанес визит Агеевой и буквально вымолил у нее согласие поискать этот фолиант в недрах иностранного фонда главной городской библиотеки.

Ну а ближе к вечеру снова объявился Резаков. Место встречи было традиционным — пивная, где мы когда-то коротали вечера.

— Слыхал, Михалыч, последние недели доживаем в этом здании, — сказал Резаков, пожав мне руку и качнув головой в сторону старинного особняка, где размещался УБОП, — выселяют нас к едрене фене.

— Кто выселяет?

— Ты что, правда не в курсе? Теперь здесь будет Главное управление МВД по Северо-Западу, а нам нашли какое-то аварийное здание на Римского-Корсакова. Ты бы видел эту развалюху времен царя Гороха! Ну, что там у тебя, Жора? — Резаков поднял бокал с пивом и посмотрел его на свет.

— Меня, признаться, больше интересует, что там у вас, Вадим? Как ты понимаешь, я имею в виду санитаров морга. И, естественно, версию кулуарную, а не официальную, про которую ты мне рассказал утром.

Резаков тяжело вздохнул:

— Знаешь, Михалыч. Будь сейчас на твоем месте любой другой журналюга, я бы его откровенно послал. И ты сам знаешь куда…

— Во-первых, я не журналюга. Я опером был, опером и остался… Ну не томи, выкладывай. Я же по глазам вижу, что сам-то ты не больно веришь в эту бредятину с самоубийством на почве убийства. Вот скажи мне, откуда у этого ботаника в очках мог быть ПМ?

— Ну чего ты цепляешься, Михалыч? По мне — так нормальный расклад. Да, дело явно шитое, явно белыми, но с другой стороны — сейчас этих убиенных по десять штук на дню. Работать некому, а показатели требуют такие же, как и в старые добрые комсомольские времена. Ты вон, я так понимаю, этими санитарами исключительно из любознательности занимаешься? Эксклюзива ищешь? Ну потратишь неделю-другую, не раскопаешь ничего — да и фиг-то с ним. За новенькое что-нибудь возьмешься?…

Хреновый у нас получился с Вадимом разговор: он ответил — я вспылил. Хорошо еще, не подрались, та еще была бы картина. Однако минут через пять все устаканилось. Взяли мы еще по кружечке пивка, раскурили по «Беломорине». Да и что нам в сущности с Вадькой делить? Уж с кем-с кем, а с ним мы всегда понимали друг друга. Но, если честно, задели меня слова его. Ох, как задели! К тому же он и еще мне соли на хвост подсыпал: сказал, что в Главке сейчас усиленно человека ищут на должность начальника убойного в УУР. Мол, по слухам, и меня в связи с этим вспоминали.

В общем, разбередил душу по самое некуда. Что же касается морга, то кое-что интересное он мне все ж таки подбросил.

— Ладно, вот тебе для сведения… Только я этого не говорил! Из ствола этого, который рядом с Твердохлебовым нашли, стреляли в 97-м на Южном, когда местная братва с «казанскими» разбиралась. Одного татарчонка тогда завалили, а вот сам ствол так и не нашли. Только на днях в морге он и объявился, а откуда… хуй знает. Словом, тут ты прав, Михалыч. Логичнее было бы, если б этот ствол Умнову принадлежал.

— Слушай, это была та самая разборка, где еще главного землекопа убили?

— Та самая. Я, между прочим, в свое время Кулыгина плотно отрабатывал, интересный был человек…

— Верю. Вот только действительно — был…

Надо сказать, что после разговора с Мишкой Лякиным я заинтересовался этим бывшим начальником Умнова, но, пробив его по ЦАБу, выяснил, что он действительно был убит в 1997 году. (Вернее, говоря официальным языком: убыл из адреса прописки по причине смерти.)

— He, Михалыч, тут все не так просто, — покачал головой Резаков. — Пару лет назад мне один человечек при случае нашептал, что тогда Кулыгин якобы живой остался.

— Это как?

— А вот так. То, что стреляли, — это факт. Стреляли, да, говорят, недострелили. Ну а с официальной регистрацией смерти… Жора, тебе ли не знать, что такие вопросы решаются элементарно. В общем, это, конечно, слухи, к делу их не подошьешь, но говорят, что успели тогда Кулыгина куда-то за границу переправить раны зализывать.

— И кто же это о его здоровье так пекся? Что-то я не припомню случаев столь трогательной заботы о каком-то там землекопе. Пусть даже и старшем бригадире.

— Я ж тебе говорю, Михалыч, Кулыгин очень непростым парнем был. С одной стороны, к быкам он никакого отношения не имел, однако у братвы явно в почете ходил. Шибко умный был, между прочим, высшее медицинское образование имел. Видать, нужен он был местным авторитетам, потому и берегли его… Ты о чем задумался, Жора?

— Да так, размышляю о превратностях человеческих судеб. Был человек аспирантом — стал землекопом. Был вроде мертвым, а теперь — вроде как и живой.

— Да какие там превратности, обычное дело — бабки. Молодой парень, стипендия, как водится, небольшая, помнится, жена у него была молодая. Ну и пошел человек подхалтурить, а там… затянуло, засосало…

Вадик засобирался. Это мне сегодня уже на работе можно не появляться, а у ребят в ментовке вечером самая служба начинается.

Пожали мы друг другу лапы. Резаков ушел, а я заказал себе еще кружечку и в ожидании заказа полез в карман за очередной «Беломориной». Ну вот, теперь еще и некто «восставший из ада» объявился. Не хреновая подобралась компания: кладбище, морг, мертвые с косами стоят и… тишина. В смысле — ну ни одной толковой идеи.

* * *

Марина Борисовна совершила настоящий гражданский подвиг, сумев-таки достать мне экземпляр книги «Кости для Запада». Правда, в оригинале и всего на один день. И хотя языками я не владею еще со школы, разве такая малость теперь могла служить для меня препятствием? Кстати, Базилевич не ошибся — на обложке действительно была помещена фотография автора, некоего Ивана Дьякова. (Что ж, фамилия вполне созвучная морговской тематике.)

Нет, все-таки Галка у меня — мировая жена! А умная… Жуть! Конечно, когда я попросил ее взять отгулы, чтобы заняться переводом с немецкого, Галина сказала мне пару ласковых. Естественно, по-русски. И все же… Жена моя — мент, причем мент не по странному стечению обстоятельств, а так же, как и я, — по жизни. Ведь только такой мент способен пойти на подобную авантюру: посвятить несколько дней переводу со словарем трехсотстраничного немецкого текста.

С каждой, с трудом переводимой страницей моя версия о контрабанде трансплантатов получала все большее подтверждение. Фамилии персонажей книги оказались лишь слегка измененными, и я без труда узнавал некоторых героев нашего морговского расследования.

Главным действующим лицом был профессор Ротвангиг (нем. Rotwangig — румяный), непосредственно руководивший санитарами и организовывавший отправку человеческих органов в Западную Европу. Схема нелегального бизнеса была расписана довольно подробно. Переправка трансплантатов осуществлялась в специальных контейнерах, обложенных льдом, из порта Прибалтийск на берегу Финского залива в Германию. Только туда, ибо срок консервации этих материалов не превышал двух суток.

Несмотря на то, что книга была художественной, содержащаяся в ней информация красноречиво указывала на возможную причастность профессора Румянцева к этим преступлением. А отсюда цепочка напрямую вела уже и к недавним убийствам санитаров морга. Что ж, мои титанические усилия следовало вознаградить рюмочкой-другой чего-нибудь благородно-вкусного.

Галка же всерьез увлеклась этой книгой. С чисто женским любопытством она занялась переводом тех мест, где была прописана сквозная любовная история. На мой взгляд, эта линия была нужна автору исключительно для внешнего антуража и не несла в себе никакой смысловой нагрузки. Или хотя бы эротической.

Я удобно устроился на кухне, включил видик и погрузился в любимую всеми мужчинами триединую нирвану — «на бочок — коньячок — боевичок». Однако от этого занятия меня вскоре оторвала жена, настойчиво штудировавшая книжицу.

— Послушай, Жора, это же интересно, — она ткнула меня носом в книгу, — вот здесь. Престарелый профессор Ротвангиг, его молодая жена и ее любовник, симпатичный врач-эксперт. Если перевести на русский, его фамилия будет звучать как Сухарников. Или Сухариков.

Занятно! Кто мог быть прототипом Сухарникова? Без вариантов — Твердохлебов. Что ж, теперь у меня появился хороший повод подкатиться к Ирине Сергеевне Румянцевой.

* * *

Салон мадам Румянцевой размещался на первом этаже «сталинского» дома неподалеку от станции метро «Парк Победы». Я расплатился с водителем, поднялся по мраморным ступенькам к входной двери и нажал на кнопку звонка. Где-то вдалеке послышалось традиционное для наших дней бездарное треньканье «а-ля Моцарт», и некоторое время спустя стройная ухоженная блондинка открыла мне дверь и томно спросила о цели моего визита. Я назвал свою фамилию и сказал, что мне нужно к Ирине Сергеевне и что мне назначено. Блондинка утвердительно кивнула и поманила меня за собой на второй этаж. (Я не лукавил — мне действительно было назначено: примерно два часа назад я позвонил в салон и, представившись эдаким нуворишем, затребовал личную аудиенцию у хозяйки на предмет консультации по вопросам стоимости мероприятий по превращению своей жены-лягушки — прости, родная! — в Василису Прекрасную.)

В просторном представительском помещении, где за большим столом восседала Ирина Сергеевна, была еще одна дверь, которая вела в соседнюю комнату. Судя по всему, там хозяйка принимала исключительно VIP-персон, либо просто отдыхала от трудов своих праведных. В любом случае меня туда не пригласили.

Надо сказать, что Румянцева совсем не производила впечатление бизнес-леди. Маленькая, смуглая, с короткой стрижкой, в очках без оправы, она больше походила на школьную учительницу. Однако после того как в ответ на мое приветствие Ирина Сергеевна улыбнулась, сравнение с училкой улетучилось. Улыбка была потрясающей. Хотя… Все женщины, как известно, прирожденные актрисы.

Я присел в любезно указанное мне кресло:

— Прошу прощения, Ирина Сергеевна! Я вынужден сразу же признаться вам в маленькой лжи: я не являюсь потенциальным клиентом вашего салона. Я всего лишь журналист, — с этими словами я вытащил из кармана красную книжицу удостоверения, — и мне крайне необходимо побеседовать с вами. Еще раз прошу прощения, просто во время нашего телефонного разговора у меня не было полной уверенности в том, что вы захотите пообщаться с прессой.

— Что ж, вы не ошиблись, Георгий Михайлович, такого желания у меня действительно не было, — произнесла Румянцева после того, как внимательно изучила мою ксиву. — Согласитесь, вы повели себя не слишком достойно. Как журналист и… как мужчина. Поэтому мне ничего не остается, как попросить вас удалиться. Тем более что у меня сейчас должна состоятся очень важная встреча.

— То есть, как понимаю, если бы я был вашим потенциальным клиентом, пару минут вы все-таки смогли бы мне уделить.

— Ну хорошо… Я готова уступить вашей настойчивости и уделить вам немного времени. Но не более пяти минут. Что вас интересует?

«Отлично, — подумал я, пряча удостоверение. — По крайней мере не придется снова, как в морге, разбираться с местными вышибалами. И это уже радует».

— Спасибо. Я хотел бы побеседовать с вами о вашем муже, а также об Алексее Твердохлебове. Вы в курсе, что недавно с ним случилось, э… несчастье?

Она машинально кивнула и, заметно побледнев, взяла со стола пачку легкого «Винстона». Прикурила, при этом пальцы ее предательски дрожали.

— И что же вы хотели узнать?

— Вы знакомы с содержанием книги «Кости для Запада»? Какие из фактов, изложенных в ней, соответствуют действительности?

Румянцева не ответила, однако я понял, что о книге она, безусловно, знает. Я достал из папки фотографию институтского выпуска и положил ее на стол перед ней.

— Ирина Сергеевна, скажите, Александр Твердохлебов действительно был вашим… другом?

Она злобно посмотрела на меня и машинально стала щелкать зажигалкой. Красный огонек появился лишь на пятый раз, после чего она все-таки решилась:

— Где вы взяли эту фотографию? Впрочем, объяснять не нужно. Я так понимаю, что вы почерпнули эти… сведения исключительно из грязной немецкой книжонки?

Тут я, признаться, сблефовал, намекнув ей, что в тайну ее взаимоотношений с Твердохлебовым меня посвятили также некоторые работники морга. Она поморщилась:

— Скоты… Да, Саша был моим другом. Больше чем другом. Если хотите — любовником, хотя это слово звучит весьма вульгарно… Словом, он был единственным мужчиной в моей жизни, которого я по-настоящему любила. Это-то вы можете понять?

Теперь уже наступила очередь кивать мне.

— И все-таки, чего вы хотите? Все равно Сашу уже не вернуть…

— Понимаете, Ирина Сергеевна, я не верю, что Твердохлебов покончил с жизнью сам. У меня есть подозрение, что его убили.

Она вздрогнула:

— Ну что ж… Саша влюбился в меня сразу, еще на первом курсе. А я… Я была глупая, взбалмошная, непутевая девчонка. Уже на пятом курсе я вышла за его друга, за Лешку… Это был такой удар для него. Саша очень переживал, хотел даже бросить институт, а потом, назло мне, взял и женился на моей подруге Светке.

— А я думал, что вы сразу вышли замуж за Румянцева…

— Нет, это у меня второй брак. Мой первый муж тоже учился с нами в одной группе. Вот он, — она показала пальцем на белобрысого паренька, который на фотографии держал ее за руку. — Леша был очень умный мальчик, ему предрекали блестящую медицинскую карьеру…

— А почему был?

— Потому что его уже нет в живых. Он умер.

— Извините…

— Ничего страшного, — Румянцева снова потянулась за сигаретой. — Но, по-моему, мы несколько отошли от интересующей вас темы. Вы сказали, что считаете, что Сашу убили? У вас есть какие-то доказательства?

Я, естественно, ничего не стал говорить ей о своих умозаключениях и информации, скинутой мне Резаковым, и попытался перевести наш разговор в несколько иную плоскость.

— Скажите, Ирина Сергеевна, то, что писалось в книге о злодеяниях профессора Ротвангига, — насколько это все правдоподобно? Я имею в виду: ваш муж, он действительно может быть причастен к контрабанде человеческих органов?… Хотя вы вправе не отвечать на этот вопрос…

— Нет, отчего же, — перебила меня Румянцева. — Я отвечу вам честно: теперь я уже ничего не могу знать наверняка. Сначала, когда я прочитала эту книгу, я подумала, что все это полный бред. Но потом, по реакции мужа… Словом, мне стало казаться, что какая-то доля правды во всем этом может быть. Вы удивлены моей откровенностью?

Я неопределенно пожал плечами, и она продолжила:

— Знаете, сейчас, после смерти Саши, мне уже все равно.

— Я очень благодарен вам, Ирина Сергеевна, за то, что вы со мной столь откровенны. Тогда еще один вопрос: как вы думаете, кто мог быть автором этой самой книги?

На этот раз Румянцева задумалась надолго. Глядя на нее, мне показалось, что она и сама уже не раз задавалась подобным вопросом. Но тут неожиданно у нее на столе зазвонил телефон. Она взяла трубку:

— Слушаю… Это вы?… Да-да, конечно… — (Я отметил, что Ирина Сергеевна была чрезмерно взволнована). — Хорошо… только у меня здесь посетитель. Подождите, мы сейчас закончим разговор…

Она положила трубку, снова потянулась за сигаретой и с явной растерянностью в голосе произнесла:

— Прошу прощения, Георгий Михайлович, но я вынуждена просить вас удалиться. Ко мне сейчас придет очень важный клиент. К тому же, — она посмотрела на часы, — мы, кажется, и так уже чрезмерно превысили нашу с вами первоначальную договоренность.

Мне ничего не оставалось, как распрощаться. Я закрыл за собой дверь кабинета, отметив, что за какие-то полчаса получил возможность наблюдать эту странную женщину в совершенно разных, непохожих друг на друга ипостасях. Она была ранимой, беспомощной, злой, решительной, циничной, кокетливой… Словом, разной. Вот только улыбку напоследок она мне все-таки не подарила.

Да и ладно, как-нибудь обойдусь.

В полутемном коридоре я неожиданно столкнулся с мужчиной, который явно чего-то ожидал здесь. Завидев меня, он стремительно шагнул в сторону, куда рассеянный неоновый свет не попадал совсем, и я лишь на долю секунды успел увидеть его лицо, которое показалось мне знакомым.

Мужчина без стука вошел в кабинет Ирины Сергеевны и закрыл за собою дверь. Видимо, это и был тот самый, напугавший Румянцеву, посетитель, из-за визита которого она столь внезапно прервала нашу задушевную беседу. Я прислушался — звука защелкиваемого замка не последовало. Любопытство распирало меня, и под надуманным предлогом («Ох, извините, не у вас ли я случайно, оставил свои перчатки?»), я решил вернуться и тихонько открыл дверь. В кабинете никого не было. Дверь в соседнюю комнату была закрыта, и это означало, что данный посетитель, в отличие от меня, под статус супер-VIP, безусловно, подпадал. Я на цыпочках пересек кабинет и прильнул ухом к двери.

«Н-да, дожил, Георгий Михайлович! Седина, блин, в бороду… Ну а бес, соответственно, в табло».

— Я так понимаю, Ирина Сергеевна, после произошедших событий заказ подлежит аннулированию? Но поскольку договором форс-мажор предумотрен не был, я имею право не возвращать полученный аванс… Ну что вы молчите?

После долгой паузы голос мадам Румянцевой решительно произнес:

— Заказ остается в силе.

— Я вас правильно понял?

— Вы меня правильно поняли. Когда? Вы затянули уже на целых два дня.

— Согласитесь, что при сложившихся обстоятельствах спешить было бы неразумно. Впрочем, завтра, я думаю, это будет реально… Вы можете гарантировать, что к трем часам дня клиент будет вести себя согласно оговоренного распорядка?

— Да. Я постараюсь. А вы подготовили все необходимое?

— Об этом можете не беспокоиться. Что касается вашего алиби, то у вас будет две минуты. Пожалуйста, заранее продумайте причину своего возвращения. Не суетитесь, но и особо не медлите. Две минуты я вам гарантирую твердо.

— Вы уверены в результате?

— Уверен. И вы сами сможете в этом убедиться. Завтра мы с вами опровергнем тезис о том, что люди не летают. Еще как летают. Да и «мерседесы» тоже. Причем очень высоко. Хотя недолго.

— Перестаньте, это не смешно.

— Полностью согласен с вами, Ирина Сергеевна, какой уж тут смех…

Невидимый собеседник Румянцевой слишком близко подошел к двери, поэтому я счел разумным от греха подальше незамедлительно ретироваться. По-моему, я и так уже услышал слишком много.

«Аи да Ирина Сергеевна! Вот это баба! Это кого же она решила отправить в полет? Никак своего уважаемого супруга?» Я быстренько спустился в холл. Давешняя блондинка проводила меня до дверей и выпустила на свет божий… Вернее, в темень божью.

Я приехал домой и сразу же собрался залечь спать, решив переварить свалившуюся информацию на свежую голову. В любом случае немного форы у меня есть — «акция» запланирована на завтра на 15.00. Самое дурацкое, что я до сих пор не могу нащупать главного — мотива. На хрена Ирине убивать своего мужа?… Ладно, все — завтра. А сейчас спать.

Около двенадцати ночи меня разбудил телефонный звонок. Рассыпавшийся в извинениях дежурный по Главку сослался на то, что не смог найти меня в течение дня, и передал просьбу своего начальства послезавтра подъехать для важного разговора на Суворовский. Затем он доверительно и под большим секретом сообщил, что, по циркулирующим в УУРе слухам, мне будет предложено восстановиться в органах в должности начальника «убойного» отдела. Стоит ли говорить, что после такого, с позволения сказать, «секрета», я не смог уснуть, проведя всю ночь на кухне в компании кофейника и «Беломора». К утру я уже точно знал, что сегодня отвечу большому генеральскому хуралу и совершенно не представлял, что после этого скажу Обнорскому.

* * *

Румянцев, к счастью, был в своем кабинете, что-то писал. Он недовольно посмотрел на меня и отложил ручку.

— Это опять вы? Я ведь, кажется, еще в прошлый раз вам все доступно объяснил. Вы сами уйдете или мне снова просить, чтобы вас вывели? — И он потянулся к телефону.

— Николай Гаврилович, похоже, вы немного недооцениваете нашу контору. Нам известно все, чем вы занимались с Умновым и Твердохлебовым. — Лицо Румянцева побагровело. — Может, вам стоит оформить явку с повинной? Могу адрес подсказать…

— Пошел вон, мудак! — заорал Румянцев, схватил меня за куртку на груди и стал тащить к выходу из кабинета. — Сейчас позову кого нужно! Мальчишка! Он еще советы мне будет давать!

«Это же злостное неповиновение без пяти минут будущему сотруднику правоохранительных органов! Надо пресекать», — подумал я, резким движением обеих рук освободился от профессорского захвата и втолкнул его обратно в кресло.

— Да успокойтесь же, наконец, вздорный вы старик! Объясняю последний раз: я пришел сюда единственно для того, чтобы спасти вашу грешную душу. Вы не понимаете?… Хорошо. В свое время вам, профессор, наставили большущие рога. Но это дело банальное, с кем не бывает (тем более в вашем почтенном возрасте). Однако же сегодня эти самые рога вам попытаются обломать, причем довольно садистским способом. Вы верите в левитацию, профессор? Нет? А я со вчерашнего вечера, представьте себе, верю…

Николай Гаврилович неожиданно охнул и схватился за сердце. Мне ничего не оставалось, как броситься оказывать первую медицинскую помощь. Не хватало еще, чтобы он тут на моих глазах окочурился.

Нет, все-таки зря я на него так откровенно наехал. Грубить старичкам — последнее дело. Тем более невиновным.

После того как нашатырь, валидол и пятьдесят граммов спирта вернули Николая Гавриловича в этот мир, преисполненный, как выяснилось, лжи и обмана, мы с ним очень мило побеседовали о рабочих и семейных делах. Причем о последних я расспрашивал с особым пристрастием. Надломленный профессор рассказал мне все без утайки, и я понял, что выстроенная мною версия есть не что иное, как полное дерьмо. Таким образом, я лишний раз убедился, что особое журналистское «фантазийное» мышление очень часто способно завести в такие дебри, лезть в которые обычному оперативнику и в голову бы не пришло.

Моя главная ошибка заключалась в том, что я не удосужился установить предыдущую фамилию Ирины Сергеевны. В девичестве она была Михайловой, в настоящее время — Румянцевой, а вот во времена первого замужества носила фамилию… Кулыгина!

Оказывается, Леша Кулыгин действительно был весьма толковым студентом, а впоследствии подающим надежды аспирантом. Он работал над своей кандидатской по патологоанатомии, параллельно зарабатывая деньги для молодой семьи в качестве землекопа на Южном кладбище. Молодая супруга в отсутствие мужа откровенно скучала, чем не замедлил воспользоваться еще бодрый тогда господин профессор, который фактически увел юную красавицу у ничего не подозревающего мужа. В довершение к этой напасти неожиданно блестяще защитил кандидатскую лучший друг Кулыгина — Саша Твердохлебов, до этого особых звезд с неба не хватавший. Причем несколько идей из его диссертации сразу же легли в основу серьезных научных разработок в области трансплантологии.

Порадоваться за своего друга Кулыгин не мог по одной причине — материал своей диссертации Твердохлебов попросту нагло свистнул у него, Кулыгина! И самое главное — похоже, в этом деле не обошлось без участия Ирины Сергеевны, которая, будучи профессорской женой, успела закрутить роман с Твердохлебовым. Профессор, правда, в то время об этом еще не знал наверняка — лишь подозревал.

Лишившись в одночасье и жены, и друга, Кулыгин сломался окончательно: ушел из аспирантуры, связался с кладбищенской мафией, а вскорости стало известно о его смерти. Когда же некие злопыхатели подсунули профессору злополучную книгу «Кости для Запада», он понял, что написать ее мог только один человек — Кулыгин. Видимо, обиженный на профессора, он решил таким образом отомстить Румянцеву, выставив научное светило в глазах медицинских бонз циничным бандюганом и законченным мошенником.

Румянцев не стал никому говорить о своих догадках, но, прочитав в книге о романе жены профессора Ротвангига с Сухарниковым, начал присматривать за Ириной Сергеевной с удвоенной энергией. Ведь именно она настояла на том, чтобы Румянцев взял Твердохлебова на работу старшим санитаром.

Дальше — больше: оказалось, новенький «БМВ» Твердохлебова есть не что иное, как подарок мадам Румянцевой на сорокалетие своему возлюбленному. Этого Николай Гаврилович вынести уже не мог и потому однозначно указал своей супруге на дверь. Но тут как раз случилось это непонятное убийство Умнова, а еще через день застрелился и Твердохлебов. Отныне им с женой вроде как делить стало нечего. Тем более что она со слезами вымолила у него прощение. Да и сам профессор уже не слишком настаивал на разрыве — остаться на старости лет одному, это, знаете ли, не очень-то приятно.

Теперь мне все было более-менее понятно: этот самый злосчастный ствол времен «казанских» войн, который не давал покоя Резакову, всплыл по причине возвращения своего законного владельца. Кулыгин замочил из него своего бывшего соратника по лопате Умнова, а потом из этого же ствола грохнул и Твердохлебова, изящно инсценировав самоубийство последнего. Непонятным оставалось только одно: почему Ирина все-таки решила избавиться от профессора (раз уж он ее простил)?

Где я мог видеть этого мужика из салона? И вообще, правильно ли я понял суть их разговора?

Румянцев рассказал, что сегодня Ирина действительно к трем часам собирается приехать к профессору в морг, после чего они на его «мерсе» должны поехать на дачу. Так что, в принципе, все сходится. Однако Николай Гаврилович категорически отказывался верить тому, что его машина должна взлететь. Я даже предложил профессору вызвать парочку своих знакомых экспертов, дабы они пощупали машину на предмет наличия взрывных устройств, но он категорически был против. Устав убеждать Румянцева, я понял, что проверить мои догадки можно было лишь одним способом — практическим.

— Николай Гаврилович, ваша машина застрахована?

— Да, а почему вы спрашиваете? — профессор еще не догадывался, к чему я клоню.

— Знаете, иногда для того, чтобы убедиться в истинности тех или иных фактов, следует заплатить. Причем достаточно высокой ценой. Впрочем, простите, я немного увлекаюсь. Николай Гаврилович, подскажите, где у вас находится дача?… В Комарове? Отлично. У меня к вам большая просьба: не могли бы вы с супругой подбросить меня до Черной Речки? Кстати, Ирине Сергеевне вы можете представить меня, ну, скажем, как старого знакомого. Договорились?

Явно ничего не понимающий профессор лишь молча кивнул.

Насколько я смог понять, взрывное устройство должно было привестись в действие после поворота ключа зажигания. После этого у Ирины Сергеевны было две минуты на то, чтобы удалиться на безопасное расстояние, сославшись на некую женскую рассеянность. Ну что-нибудь типа «прости, милый, я забыла сходить по-маленькому, сейчас вернусь, а ты пока прогревай машину».

Слава богу, сегодня машина профессора покоилась на служебной стоянке одна. Когда профессор с женой подошли, я уже поджидал их рядом с машиной.

— Вот, Ириночка, познакомься. Это мой знакомый, Георгий Михайлович, журналист, — заученно произнес Румянцев. Голос его немного дрожал, но в целом со своей ролью он справился. — Подбросим его на Черную Речку, нам ведь все равно по пути.

Ирина Сергеевна испуганно посмотрела на меня, молча протянула руку и, обращаясь к мужу, вопросительно спросила:

— Милый, мы же с тобой сначала собирались поехать по магазинам. Холодильник на даче совершенно пустой. Удобно ли будет Георгию Михайловичу делать такой круг?

— Что вы, Ирина Сергеевна, — любезно встрял я. — Я ни в коей мере не хочу быть для вас обузой. Бог с ней, с Черной Речкой, просто выбросьте меня где-нибудь у ближайшей станции метро.

Румянцева злобно сверкнула глазами, на мгновение задумалась, после чего решительно тряхнула головой.

— Хорошо, если вы так хотите, поехали.

Она пискнула брелком сигнализации, открыла салон и уселась на водительское сиденье. Рядом пристроился профессор, я, соответственно, разместился сзади. Сердце предательски колотилось. Неужели я ошибся? А если нет? Такие эксперименты, Жора, могут ой как хреново закончиться. Ирина вставила ключ в замок зажигания и повернула его. Мотор затарахтел — обратный отсчет пошел. Ну и?…

— Ой, любимый, — повернулась Румянцева к не менее напряженному профессору. — Я забыла у тебя в кабинете свою сумочку. Дай, пожалуйста, ключ — я сбегаю. Извините, Георгий Михайлович, — это она уже обратилась ко мне. — Я быстро.

С этими словами она стремительно выпорхнула из машины.

— Милый, не выключай, пусть салон немного прогреется — сегодня так холодно.

Вот сука! А я, признаться, надеялся, что присутствие постороннего человека послужит уважительной причиной для отсрочки приведения приговора в исполнение.

— Выключайте зажигание, — рявкнул я профессору.

Однако тот сидел «как статуй».

— Да выключайте же, мать вашу. — Я с трудом сумел дотянуться до передней панели и повернул ключ. Виртуальный обратный отсчет, надеюсь, прекратился.

Но тут все испортил Румянцев, который, как обиженный капризный ребенок, которого постоянно шпыняют родители, решил взбунтоваться и обозначить свою независимость.

— В конце концов, что вы себе позволяете? — с негодованием взревел профессор и вернул ключ зажигания в прежнее положение.

Я снова явственно ощутил, как застучали невидимые часы, отсчитывая заданные две минуты.

Вот ведь придурок! Я выскочил из салона, распахнул дверцу и за шиворот выволок Румянцева из машины. Он упирался — тогда я вырубил его несильным ударом в бок и, подхватив обмякшее, довольно грузное тело, потащил его в безопасное место. Мы успели добежать до здания и свернули за угол. И в это время раздался взрыв…

Я осторожно выглянул из-за угла — черт, а ведь и правда — «мерседесы» действительно летают. Интересно, сколько Ирина Сергеевна заплатила за то, чтобы испытать подобное ощущение? За спиной раздался приглушенный вскрик — профессор Румянцев медленно оседал, снова схватившись руками за сердце. Я присел на корточки и стал массировать старику область груди. Н-да, сегодня явно был не его день…

* * *

«Что случилось? Георгий Михайлович, что случилось?» — это над нами склонилась госпожа Румянцева. Надо отдать ей должное — держалась она молодцом.

— Нашлась сумочка?

— Да, — Ирина Сергеевна продолжала демонстрировать полнейшую неосведомленность по поводу произошедшего. — Объясните же наконец, что происходит?…

— Нитроглицерин, валидол, что там еще — есть?

Румянцева порылась в сумке и протянула мне пластиковую коробочку. Я достал таблетку и сунул профессору под язык. Румянцев рефлекторно зашевелил губами. «Да, ты еще крепкий старик, Розенбом!» — подумал я, поднялся и достал папиросу.

— Огоньку не найдется, Ирина Сергеевна? А то я, похоже, оставил зажигалку в вашей машине, — и я кивнул в сторону красиво полыхающего «мерса».

Вокруг уже вовсю сновали высыпавшие из здания морга люди в белых халатах и случайные прохожие. Кто-то кричал «Пожар!», кто-то звал милицию. Словом, царила обычная в таких случаях суматоха.

Между тем Ирина Сергеевна, не сводя с меня пылающих ненавистью глаз, молча протянула мне позолоченную «зиппо». Я с наслаждением сделал пару затяжек и взял ее под локоток.

— Нам надо поговорить. Думаю, несколько минут у нас с вами еще есть.

Она покорно дала отвести себя в сторону, подальше от активно делающего сосательные движения профессора, и вопросительно взглянула на меня.

— Значит так, Ирина Сергеевна. Мне известно, что вы заказали убийство своего мужа… Прошу вас, не перебивайте. Ваше счастье, что профессор не пострадал. (Кстати, можете за это поблагодарить меня… Не хотите? Не надо.) Теперь у вас есть два варианта: первый — вы немедленно сдаете мне киллера, то есть адреса, явки, пароли. А также удовлетворяете мое любопытство по части того, зачем вы вообще решились на такой, мягко говоря, некрасивый поступок. В этом случае я оставляю вас в покое, вы забираете своего мужа и окружаете его заботой и вниманием. В которых он, — я посмотрел на привалившегося к стене профессора, — в настоящее время остро нуждается.

— А второй? — нервно перебила меня Ирина.

— Второй вариант очень простой. Сейчас сюда приедет милиция, и я сдам вас как предполагаемого заказчика убийства. Возможно, впоследствии каким-то образом вы и сумеете выкрутиться, но длительную экскурсию в изолятор временного содержания с питанием и проживанием я вам гарантирую твердо.

— Дайте сигарету!

— К сожалению, у меня только «Беломор».

— Все равно. — Она схватила папиросу и дрожащими пальцами стала щелкать зажигалкой. — Хорошо, я все расскажу. Но поверьте, я… действительно его не знаю…

До приезда милиции Румянцева успела рассказать мне, что частное расследование, которое профессор провел после прочтения небезызвестного бестселлера, действительно увенчалось уличением Ирины Сергеевны в супружеской неверности. Испугавшись перспективы остаться на бобах и лишиться не только статуса профессорской жены, но и собственного салона, она решила организовать убийство мужа.

К разработке способа и деталей убийства Ирина подключила Твердохлебова, заявив, что хватит тому сидеть на шее любовницы — пора что-то сделать своими руками. Для общего, так сказать, счастья.

Твердохлебов, естественно, поначалу испугался, но Ирина была неумолима. Поскольку совершить убийство самостоятельно Саша был не в состоянии («кишка тонка»), он обратился за советом к единственному среди его подчиненных судимому — санитару Умнову. Тот пообещал помочь и через некоторое время свел Твердохлебова с человеком, с которым был знаком еще со времен работы на Южном кладбище. Этот человек, имени которого Ирина не знает, взялся за решение проблемы, пообещав взорвать машину профессора. Все контакты проходили через Твердохлебова. Именно через него Ирина передала аванс на исполнение заказа — десять тысяч долларов. Заказ должен был быть исполнен еще позавчера, однако неожиданно застрелили Умнова, а на следующий день погиб Саша. Ирина была в шоке, она не знала, что подумать и что делать дальше. Но этот самый человек неожиданно появился вчера у нее в салоне, и она… дала согласие на доведение первоначального замысла до конца.

Твою мать! То, над чем я столь долго и безуспешно ломал голову, объяснялось до идиотизма банально и просто: в сложившейся ситуации ее в большей степени устраивала роль богатой вдовы, нежели перспектива в скором будущем стать женой-сиделкой (профессору-то ведь было уже далеко за шестьдесят).

В этот момент почти одновременно показались пожарные, «скорая» и милиция. «Что-то мои сегодня на удивление оперативно подъехали», — подумал я, поймав себя на мысли, что снова называю ментов «своими».

* * *

Поскольку на место происшествия прибыла в том числе и группа Резакова, со всеми положенными в таких случаях ментовскими формальностями я расправился довольно быстро. Правда, все равно с меня взяли расписку о том, что я обязуюсь прибыть «куда надо» по первому зову доблестных правоохранительных органов. Покидая кабинет профессора, на время превратившийся в штаб проведения первоначальных оперативно-розыскных мероприятий, я поймал благодарный взгляд Ирины Сергеевны. Что ж, я действительно умолчал о ее роли во всей этой истории. Однако уверенности в том, что ей гарантировано счастливое и безоблачное будущее, у меня, честно говоря, не было.

Наверняка Винт (а теперь я понял, что это именно его разговор с Румянцевой я вчера подслушивал) или сам Кулыгин были где-то неподалеку и видели, что «мерседес» отправился в полет без пассажиров. Какие выводы они сделают и что предпримут, оставалось только гадать. Я вспомнил вечер в «Тройке»: нет, только Шах мог словить такой «фарт» — договориться о встрече с двумя убийцами и целый вечер жрать с ними водку ни о чем не догадываясь. Хорошо еще, что тогда мы только начинали влезать в тему. Не удивлюсь, что владей Витька чуть большей информацией, его могла бы постигнуть участь тех же Умнова и Твердохлебова. Но версию они ему подкинули красивую — разборки санитаров, большие бабки, замешан профессор. «Н-да, но ты-то, старый опер, куда смотрел? Купился, как последний придурок».

* * *

Во внутреннем дворике перед входом в Агентство царила та особая суета и неразбериха, которую умеют создавать исключительно киношники. Многочисленная толпа зевак наблюдала за тем, как Ян Геннадьевич Худокормов совершал спринтерские рывки от камеры к ассистентам, от ассистентов к звукооператору, от звукооператора к осветителям, сопровождая свои перемещения потоками красноречивой брани. Полностью отвести душу Худокормову, скорее всего, мешали лишь наблюдающие за съемкой зрители.

Сгрудившаяся под аркой группа поголовно куривших актеров наблюдала за этим с неприкрытой иронией. Мол, «папа сегодня опять не в духе». Я потянул за рукав Юру Птичкина, оживленно болтающего с Мишей Беляком, на чьи плечи был возложен тяжкий груз увековечить светлый образ самого Спозаранника.

— Здорово, Юра! Как продвигается ваше убийство?

— А, Георгий Михайлович! Привет! Да вот сам видишь — никак не продвигается. Третий час не можем снять пустяковую сцену: Худокормов ждет каких-то особенных, зловещих сумерек, а они все никак не наступают. Осветители ему говорят: погода не та сегодня, пасмурно, а он, видишь, тучи руками разгоняет.

Действительно, глядя со стороны на жестикуляцию режиссера, можно было усмотреть нечто подобное. Но в этот момент Худокормов поймал, наконец, нужный свет.

— Так. Все по местам. Начинаем работать. И побыстрее — времени мало, скоро совсем стемнеет. Олечка, — обратился он к миловидной ассистентке, — ну, и где у нас покойник?… Я же просил вас… Нет, все, что вы мне до этого показывали, — это тихий ужас. Неужели нельзя найти достойный типаж?

Неожиданно Птичкин подбежал к режиссеру, что-то пошептал ему на ухо, и они уже вдвоем подошли ко мне.

— А что, очень даже недурно. Только вот куртку надо снять и заменить на плащ. Такой, знаете ли, бежевый. — Худокормов повертел по сторонам и взглядом выхватил из группы статистов нужный предмет гардероба. — Вот этот… Олечка, распорядитесь!

Подскочила находившаяся поблизости Олечка, стащила с бедолаги-статиста плащ и решительно направилась ко мне.

— Юра, какого черта! Что здесь происходит?

— Михалыч, выручай! — затараторил Птичкин. — Мы все уже здесь просто закоченели… Ну чего тебе стоит? Сыграешь маленькую роль, в ней и слов-то почти нет. Подойдет киллер, стрельнет в тебя — и ты упадешь. Ничего сложного. Вот и плащ тебе несут, так что даже куртку свою не запачкаешь. Опять же, жена по телевизору тебя увидит. Да и гонорар заплатят.

— Да идите вы со своим гонораром, знаете куда! — рявкнул я, но было уже поздно.

Заботливые, но настойчивые женские руки меня сначала раздели, затем приодели, а потом бог весть откуда подскочившая старуха принялась пудрить мне нос и расчесывать металлическим гребешком.

Рядом стояла вездесущая Олечка со сценарной папкой и бубнила:

— Значит так. Выходите из подъезда. Неторопливо. К вам подходит человек, спрашивает: «Узнал?» Вы вздрагиваете. Испуганно спрашиваете в ответ: «Кто вы?» Человек отвечает: «Я — смерть твоя» и достает пистолет. Камера отъезжает. Крупный план. Вы что-то говорите ему, он отвечает (что говорить — не важно, план идет со спины). Затем вы поворачиваетесь и бежите. В вас стреляют. Вы падаете. Всё. Запомнили, или еще раз повторить?

— Запомнил, — проскрипел я, и старуха умудрилась сыпануть пудры мне на язык. Видимо, чтобы не говорил лишнего.

Между тем проблемы киношников одним покойником явно не ограничивались.

— Где киллер? — носился по площадке разъяренный Худокормов. — Где этот чертов Хозиков? Опять в пивной? Уволю, уволю к едрене-фене! Ну что вы все стоите? Ищите его!

Актеры, ассистенты, статисты и прочие разом пришли в движение, изображая активный поиск. Однако желанные сумерки сгущались, а неведомый мне актер Хозиков не находился.

— Все, хватит! — раздался властный голос Худокормова. — Ждать больше нельзя. Киллером будет… киллером будет… — он обвел глазами толпу заворожено следящих за происходящими на съемке событиями зевак, — киллером будете… вот вы, — и он ткнул пальцем в стоящего несколько позади остальных блондина в темной куртке. В отличие от меня, не испытывавшего ни малейшего желания участвовать во всей этой лабуде, приглянувшийся режиссеру мужик весьма охотно стал пробираться сквозь толпу на съемочную площадку. К нему тотчас же подбежали Ирочка со старухой и потащили под прожектора.

— Гримировать и переодевать не будем, так сойдет! — прокричал им вдогонку Ян Геннадьевич. — И не забудьте дать ему револьвер… Так, всем готовность — пять минут…

…Мотор, хлопушка — начали!

Выждав пару секунд (как учили), я вышел из родного агентского подъезда и побрел (опять же как учили) в сторону арки. Откуда-то из-за спины вынырнул блондин-киллер.

— Узнал?

Я обернулся. Нагло ухмыляясь, на меня смотрел… человек из «Тройки» — тот самый Сева, который сидел за столиком с Винтом и Шахом. Человек с обложки книги «Кости для Запада». Человек, убитый в 1997 году во время разборок на Южном кладбище. Сам Кулыгин — собственной персоной…

— Как же, узнал, Алексей Владимирович, — ответил я.

— Я — смерть твоя, — ерничая и явно входя в образ киллера, произнес Кулыгин.

— Да, вижу, — в тон ему ответил я, скосив взгляд на оружие, которое он держал в руке. Однако это был не бутафорский револьвер.

Чего-чего, а боевого оружия я в своей жизни перевидал немало. Это был настоящий ТТ.

— Объясни мне, Алексей, зачем ты все это делал? На тебе два трупа и две искалеченные жизни? Не слишком ли много для банальной мести?

— Три.

— Что три? — не понял я.

— Три трупа, — нагло ухмыляясь, пояснил Кулыгин.

— Я так понимаю, третий — это Винт. Господи, его-то за что? Допустим, Умнова ты убрал как нежелательного свидетеля, чтобы зачистить следы. Твердохлебова ты ненавидел уже давно, и тому были причины. С Румянцевыми тоже вроде бы понятно. Но Винт? Это ведь он помог тебе тогда выкарабкаться и остаться в живых?

— Вот за это я его и убил, — ответил Алексей, бешено сверкнув глазами. — Лучше бы я умер тогда, чем такая жизнь, как сейчас. Ты знаешь, сколько мне пришлось перенести, пока эти тут развлекались, сорили бабками, жрали водку и трахались?… Я хотел убежать от себя. Я провел год в клиниках — сменил внешность. На мне нет ничего своего — все, что ты видишь, пересажено с чужих задниц…

«Да он просто спятил, — догадался я. — Он же самый натуральный псих… Сейчас он застрелит меня, а потом продолжит выслеживать профессора и его жену. И уж на этот раз он не станет выдумывать изощренные хитроумные комбинации. Просто подкараулит и прихлопнет обоих».

— Ты болен, Алексей. Тебе надо в больницу.

— Это вы все тут больные, понял? — Ствол пистолета уткнулся мне в живот. — А теперь давай. Поворачивайся и беги. Тебе же прочли сценарий — классный получится кадр. Ну, быстро…

— Олечка, ну где вы набрали таких дилетантов! — это к нам подлетал разъяренный Худокормов. — Вам же все русским языком объяснили: встретились, две-три фразы, повернулся, стрельнул, упал. Все. Неужели так трудно запомнить? Что вы мне тут устраиваете диалог Чацкого с Фамусовым?… И позвольте, — обратился он к Кулыгину, — где вы взяли эту игрушку? Где нормальный револьвер, который вам выдали?

— Пошел на хер отсюда, — коротко бросил Кулыгин и на мгновение повернулся к режиссеру.

Этого самого мгновения мне было достаточно, чтобы рубануть его по руке, в которой он держал ствол. Вторым ударом, в который я вложил всю свою ненависть к маньяку, я отправил его в глубокий нокдаун. Кулыгин медленно завалился на асфальт.

— Объясните мне, что здесь, в конце концов, происходит? — вскипел Худокормов. — Это не съемки, это какой-то цирковой балаган. Черт меня дернул связаться с этой «Пулей», здесь же все сумасшедшие.

«Ну все не все, а один-то точно», — про себя отметил я и попросил подбежавшего к нам Юру Птичкина:

— Вызови, пожалуйста, милицию.

И тут раздался выстрел. «Ствол! Какой же я идиот, я же не подобрал ствол!», — сверкнула в мозгу догадка, и я понял, что сейчас умру.

Однако прошла секунда, другая… Я обернулся и увидел, как вокруг головы Кулыгина расплывается темно-красное, отвратительного вида, пятно.

— Юра, и «скорую», пожалуйста, тоже, — произнес я и устало опустился на холодную землю.

* * *

После нескольких часов переговоров, заслушиваний и собеседований моя кандидатура получила благословение высшего руководства Главка.

Я ехал в «Пулю» со смешанным чувством радости и отчаяния. Я все-таки сделал шаг, о котором так долго и тайно мечтал. Но теперь мне предстоит расстаться с людьми, с которыми я без малого четыре года проработал бок о бок и спина к спине. Зураб, Каширин, Безумный Макс, Спозаранник с его штабной культурой, даже Шах, будь он неладен… А еще… Еще я очень боялся разговора с Обнорским. Я не представлял, как смогу сейчас подойти к нему и, глядя в глаза, сказать: «Извини, Андрей, я наконец решился». Я боялся даже не самой этой фразы, а того, что он может вдруг расценить этот мой поступок как предательство. Ну в самом деле, не буду же я, оправдываясь, объяснять, что все эти годы тосковал по ментовке?

Андрей протянул мне руку и по выражению лица я понял, что ему уже все известно.

— Ну что ж, Михалыч, поздравляю. Как говорится, большому кораблю…

— Знаю — большая торпеда, — попытался сострить я. Получилось плоско, отчего на душе стало еще гаже.

— Надеюсь, теперь у Агентства будет прямой устойчивый выход на ИЦ ГУВД и гаишную базу, а также ежеквартальные распечатки с паролями в ЦАБ?

— Насчет этого, Андрей, обещать не могу. Но бессрочная аккредитация в пресс-службе УУР всем репортерам «Пули» будет обеспечена. Это я гарантирую.

— Ну и на том спасибо, — устало сказал Обнорский, достал из стола початую бутылку коньяка и две рюмки. После этого он выглянул за дверь: — Ксюш, если будут спрашивать — сегодня меня уже не будет.

— Андрей, уже два раза звонил Худокормов, он хотел с тобой срочно встретиться, что-то обсудить по поводу сценария, — донеслось в ответ из приемной.

— А ты пошли его, пожалуйста, от моего имени в жопу… Хотя нет, переключи его на меня. Я сделаю это лично.

И тут я расхохотался. Обнорский обернулся и удивленно посмотрел на меня:

— Ты чего, Михалыч?

— Андрей, знаешь, какими словами заканчивается моя последняя новелла?

— Ну?

Я на секунду зажмурился, мысленно представил себе компьютер, на котором вчера вечером допечатал последние строчки своего многострадального творения, и на память процитировал:

— «Собравшись с духом, Олег Дудинцев сжал кулаки и, не отводя глаз от проникающего в душу взгляда Болконского, твердо произнес: „Я ухожу. Ухожу обратно в милицию. Так мне велят мой долг и моя совесть". — „Да иди ты хоть в жопу!" — рявкнул Болконский и вышел, хлопнув дверью. Так мною окончательно были сожжены все мосты».

Андрей улыбнулся:

— Вот что я тебе скажу, Жора. Ты был отличным расследователем и мог стать неплохим репортером. Но вот писатель из тебя — дерьмовый.

Он разлил коньяк, и мы чокнулись за удачное будущее.

Причем в этот раз, как это ни печально, каждый за свое.

ДЕЛО О КАРТИНЕ ПИКАССО

Рассказывает Анна Лукошкина

«Лукошкина Анна Яковлевна, 34 года, закончила юрфак СПб ГУ, работала судьей, член Городской коллегии адвокатов. Работает юристом в агентстве „Золотая пуля". Осуществляет юридическую экспертизу материалов перед публикацией и представляет интересы Агентства в судах.

Разведена. С бывшим мужем — сотрудником УБОП Сергеем Лукошкиным — поддерживает приятельские отношения. Воспитывает сына-школьника.

Экспрессивна, но справедлива… К начальству относится без должного пиетета».

Из служебной характеристики

1

— Аня! Котомкина! Котомкина, тьфу, Лукошкина! — председатель городского суда Петербурга Полуночников рисковал сорвать голосовые связки. Услышав свою фамилию, я, наконец, оглянулась.

— Не дозваться тебя. Ладно я, человек пожилой, плохо слышу, ну а ты-то?! — Виктор Петрович был явно раздосадован тем, что так долго гнался за мной по коридорам горсуда и что происходило это на глазах у коллег, подсудимых и адвокатов.

— Сами виноваты, Виктор Петрович. Зовете меня каким-то несуществующим именем.

Если честно, то, заслышав фамилию «Котомкина», я, конечно, поняла, что окликают меня. Но отождествление меня и моей литературной героини, приключения которой я вынуждена была описывать по требованию Обнорского для наших сборников «Все в АЖУРе», порядком мне осточертело. В общем-то Котомкина, выходившая из-под моего пера, имела, конечно, некоторое портретное и жизненное сходство со мной. Но не до такой же степени, чтобы перипетии ее судьбы воспринимались как мои собственные! Между тем, даже хорошие знакомые, прекрасно осведомленные о том, что я воспитываю сына Петра, то и дело, зачитавшись сборниками «Все в АЖУРе», интересовались, как поживает моя прелестная дочурка. Первое время подобные вопросы ставили меня в тупик — я лихорадочно начинала соображать, какая дочь и как именно она поживает. Но это еще цветочки. В УБОПе и в суде, где я по-прежнему была частым гостем и где меня знали как облупленную, всерьез недоумевали, как это факты и детали жизнеописания Котомкиной, изложенные в пресловутых сборниках, доселе оставались неизвестными. Подруги даже ставили мне это в укор — мол, скрытная ты какая, Котом… Лукошкина!

Хуже всего было то, что я и сама потихоньку начинала страдать раздвоением личности. Придя домой, я несколько минут раздумывала, кого окликнуть — «дочь» Катюшу или сына Петрушу. Я ждала звонков от несуществующих людей и жутко злилась, что они не звонят. Я путала Нонну Железняк с Норой Молодняк, тем более, что и та, и другая (актриса Таня Коробкова, играющая героиню Нонки в телесериале по нашим новеллам) попеременно бродили по коридорам Агентства и обращались ко мне с разными вопросами. Я впадала в замешательство, встречая в кабинете Обнорского популярного киноактера Андрея Беркутова, воплощавшего в том же сериале образ нашего Классика, и подчас даже пыталась высказывать ему претензии, предназначавшиеся Обнорскому…

Короче, жизнь моя превратилась в кошмар, который усугублялся тем, что актриса, игравшая Котомкину, — Алена Каракоз, совершенно не соответствовала образу моей героини. Она скорее напоминала Светку Завгороднюю. Этакая надменная секс-бомба. Каракоз ни во что не ставила меня как автора новелл и всячески старалась дать мне понять, что если книжную Котомкину с реальной Лукошкиной путают, то уж киношная будет сама по себе. Никаких прототипов! Только в одном Каракоз совпадала с Котомкиной и в конечном счете с Лукошкиной — она претендовала на благосклонность Обнорского. Причем не в исполнении Беркутова.

С другой стороны, этот кошмар меня просто спасал. В захлестнувшей меня круговерти я была почти лишена возможности предаться воспоминаниям о Хуго, который со времени нашего расставания позвонил мне только один раз — с тем, чтобы сообщить, что остается с беременной женой, и уверить меня в совершеннейшем своем почтении. Нет, конечно, я утрирую — Хуго много и долго, проникновенно и очень искренне. Просто на результате это никак не сказалось… Мне оставалось только повторять за модной певицей Ализе, которую мы с Хуго слушали в Гааге: «Je ne sais pas ce que se passe. Mais je sais pourquoi on m'appelle „mademoiselle pas de chance"» — «Я не знаю, что происходит. Но я знаю, почему меня называют „девушка-неудачница"»…

Если бы я еще и ушла из Агентства, как собиралась сперва по возвращении из Гааги, то следующим местом моего жительства стала бы клиника неврозов. Но я дала себе слово, что переживу всю эту несостоявшуюся любовь. Более того, я решила, что останусь в «Пуле» — с набившими оскомину Обнорским, Спозаранником, с приторной Завгородней и другими персонажами Агентства. Я буду править их тексты, буду до хрипоты спорить с Глебом, буду ходить на дурацкие летучки и, черт возьми, буду писать новеллы, как того хочет Обнорский!

— Анечка! — Голос Полуночникова вернул меня в действительность. — Ваша «Явка с повинной» пользуется популярностью. Я бы хотел опубликовать в ней свои мысли по поводу нового УПК. Ты могла бы составить мне протекцию?

Я вспомнила всю нецензурщину, которую употребляли в связи с новым УПК знакомые оперативники и следователи, и поспешила уточнить:

— Надеюсь, мысли будут выражены в корректной форме?

Полуночников усмехнулся и заверил меня:

— Несмотря на сложность задачи, я постараюсь избежать ненормативной лексики.

2

С предложением Полуночникова я пошла в кабинет к Обнорскому. Распахнув дверь, увидела уже ставшую привычной картину — Андрей Беркутов, точь-в-точь как Обнорский, возлежал на диване и что-то вещал в потолок. Я в замешательстве осмотрелась, но, кроме меня, только что вошедшей, в кабинете никого не было.

— Простите! — Я поняла, что помешала творческому процессу вхождения в образ.

Беркутов легко (в отличие от Обнорского) поднялся с дивана и галантно поцеловал мне руку.

— Вы мне ничуть не помешали. Даже напротив. Говорят, вы хорошо знаете Обнорского с неформальной, так сказать, стороны. Давайте поговорим об этом. Мне для образа пригодится.

— Ну судя по тому, что вы так непринужденно употребили слова-паразиты, которыми грешит Обнорский, вы уже почти вошли в образ. Даже вжились.

— А… Это вы насчет «так сказать»? — Похоже, Беркутов был наиболее адекватным из всей съемочной группы и совершенно не обижался на мои выпады.

— Верно.

В этот момент в кабинет влетел возбужденный Повзло. По-моему, он отождествил Беркутова с Обнорским, потому что обратился сразу к нему. Похохатывая, он рассказал потрясающую по своему идиотизму историю.

— Зайчиков допрыгался! Такой прыгучий оказался, что от оперов в окно выпрыгнул и был таков! Ха-ха-ха! — Видя, что Беркутов не разделяет его бурного восторга, а лишь вежливо улыбается, Повзло, наконец, понял, что Обнорского в кабинете нет, а потому оценить важность новости для города могу лишь я, да и то весьма приблизительно.

А новость действительно была важной. В отношении депутата Зайчикова возбудили уголовное дело. Повод, на мой взгляд, был бредовый: некий коллекционер, имя которого следствие держит в строгом секрете, якобы передал Зайчикову на реализацию картину Пабло Пикассо, а тот ее присвоил. Вот в поисках этой картины следствие и нагрянуло на днях к Зайчикову в офис и домой с обысками. Не знаю, действительно ли Геннадий Петрович присвоил картину, но от следствия он убежал. Причем так, что теперь над следственной бригадой смеется весь город — Зайчиков просто выпрыгнул в окно, благо офис у него находится на первом этаже. Беглеца тут же объявили в розыск. И опять курам на смех, потому как в то время, когда Зайчикова, якобы сбившись с ног, искала вся петербургская милиция, депутат спокойно завтракал, обедал и ужинал в разных ресторациях города. Причем совершенно этого не скрывая. Завидев знакомого, Геннадий Петрович не только не натягивал шляпу на глаза, чтобы не быть узнанным, но, напротив, приветливо окликал и помахивал пухлой ручкой.

Соболин и Спозаранник уже спорили между собой, определяя, что можно давать в Ленту оперативной информации, а что лучше приберечь для публикации в «Явке с повинной». Я попыталась охладить пыл Володи.

— Во-первых, у тебя нет подтверждения тому, что картина действительно принадлежит Пикассо. Кроме того, пока не увижу копии заявления потерпевшего или хотя бы постановления о возбуждении уголовного дела, информацию давать не разрешаю. Имей это в виду.

Мои слова произвели явно благоприятное впечатление на Спозаранника, который торжествующе улыбнулся и отправился разрабатывать тактику и стратегию обработки источников информации, чтобы получить все о «деле Зайчикова». Соболин, напротив, тихо выругался, сказав что-то вроде «есть люди, от которых другим нет никакой пользы, только вред». «Ну это ты, Володя, напрасно», — мстительно подумала я. Если раньше я сама предлагала варианты исправления юридически ущербных фрагментов в соболинских творениях, то теперь палец о палец не ударю. Пусть сам додумывается, а материалы пока полежат, дойдут до кондиции.

3

Очередная летучка началась, как ни странно, вовремя. По всей видимости, в кабинете Обнорского с утра состоялось какое-то совещание, потому что накурено было так, что хоть топор вешай. Это не мешало собравшимся оживленно обсуждать новость последних нескольких дней — дело Зайчикова. Обнорский слушал и хмыкал, потом не выдержал:

— Короче, руководством Агентства принято решение заняться этим делом.

Спозаранник ехидно заметил, что расследовательский отдел уже занялся делом Зайчикова, не дожидаясь санкции руководства. Шефа такое замечание задело за живое.

— Ну тогда что вы скажете на это?! — с этими словами Обнорский достал из-под стола картину.

— Надеюсь, это не та картина, которую ищут правоохранительные органы? — холодея, спросила я. Хватит того, что Агентству и так всякие ужасы приписывают — то сюда невинных отроков в наручниках приводят, то кого-то заставляют напиться вусмерть и рассказать всю правду. Если на картине обнаружат «пальчики» Обнорского, трудно ему будет убедить прокурора в своей непричастности к пропаже картины.

— Дай посмотреть! — с этими словами Повзло и Спозаранник одновременно схватили полотно. И тоже — голыми руками. Я смирилась с тем, что придется оформлять соглашения с тремя указанными лицами для защиты их в суде. — Это что, та самая?

— Фиг ее знает. Просто вчера ко мне пришел знакомый вам гражданин Леха Склеп, известный в Петербурге предприниматель, как теперь принято говорить. Собственно, он и презентовал нам эту живопись, чтобы мы взялись доказать непричастность к скандалу его лучшего друга и братана Геннадия Зайчикова.

Я усмехнулась. Господи, вот доказывай потом знакомым и друзьям, что Агентство, с которым я сотрудничаю, белое и пушистое. Только кого-нибудь объявляют в розыск, а он уже у нас сидит, со Спозаранником чай-кофе пьет и про перипетии своей судьбы рассказывает. Или не успеют чернила высохнуть на постановлении о возбуждении уголовного дела, как фигурант оного уже дает показания по давней дружбе все тому же Спозараннику или Шаховскому. Я уж не говорю о том, что конкурирующие фирмы взяли привычку обращаться к услугам Агентства как к посреднику для разрешения их терок. Нет, я понимаю, что иначе, наверное, не проникнуться духом криминальной среды, не узнать всех тонкостей и нюансов. Но у меня, как у человека законопослушного, такое положение дел вызывает определенные сомнения…

Словом, Леха Склеп тоже не придумал ничего нового — он просто взял картину под мышку и пришел к Обнорскому. Таким образом известный петербургский авторитет предполагал убить двух зайцев сразу. Во-первых, он был более-менее уверен, что Обнорский ему не откажет. Какие-никакие, а все-таки приятели. Во-вторых, Склеп абсолютно точно знал, почему именно шеф «Пули» ему не откажет. Такой информационный повод на дороге не валяется! И, надо сказать, интуиция Склепа не подвела. Обнорский ухватился за картину, в смысле, за историю с ней. А история, по версии Лехи Склепа, была такова.

Некий коллекционер по фамилии Кауфман еще в незапамятные времена обратился к Зайчикову, водившему знакомства среди любителей антиквариата, с просьбой продать картину. Причем не какую-нибудь, а кисти самого Пабло Пикассо. Сейчас уже и не вспомнить, по какой причине Зайчиков передал полотно Склепу. То ли дел было много, то ли еще из каких соображений. Короче, отдал и отдал Зайчиков вверенное ему имущество своему приятелю. Тот сунулся к искусствоведам, а те в один голос принялись его разочаровывать. Де, никакой это не Пикассо, а всего лишь удачная его имитация. Склеп поменял искусствоведов, но и другие тоже придерживались мнения, что кисть Пикассо полотна близко не касалась. Кауфман, узнав о том, что картина представляет собой подделку, до того расстроился, что даже забирать ее не стал — махнул рукой. А Леха Склеп повесил лже-Пикассо на даче и в редкие минуты отдыха, которые в наши дни выпадают авторитету и предпринимателю в одном лице, созерцал написанное.

И вдруг такой конфуз — его другу Геннадию Зайчикову, человеку широкой души, вменяют присвоение этого Пикассо. Да вот она, ваша подделка, берите ее на здоровье (не сомневаюсь, что именно с такими словами картина и была передана Обнорскому)!

Леха-Склеп был абсолютно убежден, что бодяга вокруг картины имеет явно заказной характер и поднята с целью нейтрализации его братана Зайчикова со стороны политических конкурентов. И он, Склеп, живота своего не пожалеет, чтобы найти того, кто эту заказуху организовал. А помочь дойти до истины в этом деле, по мнению Склепа, могут только журналисты «Пули», которые известны своей неангажированностью и неподкупностью. Представляю, какой бальзам пролился на сердце Обнорского, когда он слушал эти дифирамбы!

Как бы то ни было, Спозараннику было дано официальное поручение заняться историей с Пикассо. Саму картину по моему настоятельному требованию, Обнорский «предложил» забрать из помещения Агентства в присутствии понятых руководителю следственной бригады, которая расследовала «дело Зайчикова». Ситуация получилась неоднозначная. Обнорский разговаривал со следователем по громкой связи — с тем, чтобы я, как юрист Агентства, слышала весь разговор и контролировала сказанное. Поэтому удивление следователя, последовавшее в ответ на предложение забрать картину, я расценила как недобрый знак.

— Пикассо? Который по делу Зайчикова проходит? А он точно у вас? — Казалось, гражданин начальник с немыслимой скоростью переваривает услышанное.

— Ну да, тот самый Пикассо, — терпеливо объяснял ему Обнорский.

— Так как же, ведь мы его… То есть конечно, сейчас мы приедем за картиной.

Приехавший в «Золотую пулю» начальник одного из отделов Главного следственного управления оформил протокол выдачи картины, предварительно исследовав ее, по-моему, до фактуры самого холста. Только потом мы узнаем, что следствие изъяло во время обыска у Зайчикова какую-то картину и до последнего момента было убеждено, что она-то и есть Пикассо. Второе полотно явно не вписывалось в планы расследования. Этим, очевидно, и объяснялось некоторое замешательство следователя. Кстати, официальная экспертиза, проведенная специалистами Эрмитажа, потом подтвердит, что переданная Обнорским картина действительно не принадлежит кисти мастера.

4

Заходя в подъезд, я чертыхнулась — здесь было темно, как у негра… Ну сами понимаете, где. В общем-то, я не трусиха. Но и не любительница приключений на свою пятую точку. Поэтому, прежде чем войти, я оглянулась в поисках какого-нибудь попутчика из числа соседей. Тщетно. Открыв скрипучую дверь, я вошла в подъезд — и тут что-то склизкое мазнуло меня по лицу и с диким мяуканьем шмякнулось под ноги. От неожиданности и испуга я заорала во все горло. Крик мой прервался внезапно. Я еще пыталась издавать какие-то звуки, способные привлечь внимание, но они больше походили на сипение, которое вряд ли кто услышит. Раз уж на мой ор никто не отреагировал (кроме 75-летней бабы Сони, да и та прошаркала к двери из любопытства, а не из желания помочь)… Спотыкаясь на каждой ступеньке, я добралась до лифта, доехала до своего 8-го этажа и начала шарить в сумке в поисках ключей. Их там не было. Я перерыла все содержимое моей немаленькой сумки — опять же в темноте. Но металлический холод ключей так и не ощутила. Тут я вспомнила, что демонстрировала сегодня Агеевой брелок, присланный приятелем из Праги, — дом в стеклянном шаре, в котором кружится снег при малейшем движении брелока. Очевидно, забыла на столе в Агентстве. Благо, сын должен быть дома. Я нажала на кнопку звонка.

— Кто там? — прилежно спросил подошедший к двери Петр.

— Это я, — шепнула я ему.

Естественно, сын меня не услышал. Я попыталась повторить свои слова еще раз, в полный голос, но лишь хватала воздух. Спросив для профилактики «Кто там?» еще пару раз, Петр удалился. Решив поискать удачи у соседей, которые открыли бы мне дверь, не спрашивая, я обзвонила две лестничные клетки. Не тут-то было. Все, как один, напуганные ежевечерними криминальными телерепортажами, спрашивали меня через дверь: «Кто там?» и, не услышав ответа, уходили. Я устало прислонилась к стене. Даже если позвонить кому-нибудь на мобильник, меня все равно не услышат — голос не появился, я по-прежнему сипела. Я слышала, как за дверью моей квартиры сын общался с кем-то по телефону, слышала звуки телевизора и музыкального центра, втягивала носом запах еды. Меня потихоньку стало клонить в сон, когда зазвонил мобильник — на экране высветился мой домашний номер. Я, как рыба, беззвучно говорила: «Алло!» Сын меня не слышал. Телефон звонил снова и снова, когда вдруг открылась дверь — это Петр из квартиры услышал, как голосит на лестничной площадке мой мобильник. Я ввалилась в квартиру, чем перепугала своего сына.

— Мама, что с тобой?! — пронзительно закричал Петр.

Я подумала, что сейчас и он останется без голоса. Видя, что мать не произносит ни слова, а лишь хватает воздух ртом, Петр перепугался еще больше и кинулся к телефону. Наверное, звонить отцу. Я протестующе подняла руку и, вырвав из ежедневника страничку, написала: «Сорвала голос. Все в порядке». Однако сын уже разговаривал с Лукошкиным. Прочитав краем глаза записку, он успокоил Сергея.

— Папа обещал завтра заехать. — Я выдавила из себя улыбку. — Но меня с утра не будет — мы с классом едем на экскурсию в Кронштадт.

5

Все, что связано с «Золотой пулей» — лекции в университете, семинары, новеллы, а также консультации, которые я вынуждена давать бесчисленным друзьям Агентства — как-то постепенно заставило меня почувствовать, что мои физические и психические силы не бесконечны. Поэтому выходных я ждала с особым чувством. Нормальные люди обычно планируют, что они будут делать в эти святые для каждого советского человека дни. Я же планировала, чего я делать НЕ БУДУ. Не буду отвечать на телефонные звонки, читать статьи в «Явку», готовиться к очередному делу. Не буду краситься, даже если придется садиться за руль. Не буду обедать в забегаловках — за неделю в них так желудок испортишь! Когда я перечисляла себе все, чего я не буду делать, жизнь представлялась мне прекрасной и удивительной.

В эти планы не был забит пункт о том, чтобы не открывать дверь тем, кто в нее звонит. Я посмотрела на часы — около полудня. Да, даже не попенять непрошеному гостю, что приперся в несусветную рань, да еще в выходной день. Поплотнее закутавшись в махровый халат (осень уже наступила, а отопление включать и не думали), я с мыслями о судьбинушке своей горькой поплелась открывать дверь. На пороге стоял Лукошкин. Что характерно, один. Я как-то намекнула ему, что по-человечески правильнее было бы познакомить меня с новой семьей, чтобы расставить все точки над «i». Но Лукошкин оберегал новую благоверную с маниакальностью оперативника, соблюдающего конфиденциальность своего агента. Я-то абсолютно точно знала, что Лариса (так звали мадам Лукошкину-2) еще долго будет ревновать — даже при отсутствии всяких на то причин — Сергея ко мне. Я сама ненавидела это чувство и старалась (как мне кажется) ни в ком его не вызывать. Что, признаюсь, не всегда мне удавалось. Нынешний визит Сергея это подтвердил.

Лукошкин был мрачнее тучи. Отодвинув меня в сторону, он без приглашения вошел в квартиру. Снял обувь, убрав кроссовки на полку! Такого я не могла добиться за многие годы нашего с ним супружества.

Все еще оставаясь безголосой, я даже не смогла выразить своего удивления. А также сказать Сергею что-нибудь в знак приветствия.

— Могла бы и поздороваться.

Я кивнула.

— Что, уже сказать нечего? — Голос бывшего мужа был полон сарказма.

Я пожала плечами. Начало дня обещало быть увлекательным.

— Весь город, весь УБОП знает, а она прикидывается santa simpli… sipmli…

«Simplisitas» — нацарапала я на листке, теряясь в догадках, о чем же это таком интересном знает не только «весь УБОП», но и весь город.

— Вот именно! Святой простотой! — Сергей, казалось, вот-вот захлебнется от злости.

Шумно вдохнув воздух, он рванулся в сторону кухни, без спросу залез в холодильник, достал подаренную мне благодарной клиенткой-директрисой ликеро-водочного завода полуторалитровую бутылку водки «Убойная сила» и, налив в чашку из чешского сервиза, залпом выпил. Поняв, что в ближайшие полчаса ничего внятного не услышу, я залезла на антресоли и достала огурчики, которые недавно сама мариновала.

«Закусывай», — на стол легла моя очередная записка. Сев рядом с Лукошкиным и подперев рукой щеку, я мысленно прощалась с выходным днем. Если Лукошкин пришел в таком состоянии, значит, это надолго. В общем-то ничто не мешало мне послать его подальше. Пусть истерики устраивает своей новой супруге, я свою миссию уже выполнила. Но какой-то червячок внутри — я даже знаю, что он называется «любопытством» — удержал меня от этого шага.

Наконец Лукошкин созрел для того, чтобы начать свою обличительную речь. Суть ее сводилась к тому, что весь город (Сергей всегда претендовал на то, чтобы мыслить масштабно) уже иначе и не упоминает мою фамилию, как в связи с Обнорским.

— Тебе, может быть, и все равно, — почти дошедший до кондиции подполковник УБОП перешел на шепот. — А мне нет! — Это признание было подкреплено ударом кулаком по столу.

«Тебе-то что? Блюсти меня собираешься? Так тебе есть на ком сосредоточиться». Написала я в ответ почти что претензионное письмо. Признаться, я не могла понять, радоваться ли тому, что все еще не безразлична бывшему мужу, или злиться на то, что он по-прежнему, как собственник, предъявляет мне какие-то претензии.

— Ты, Анька, всегда отличалась хорошим вкусом. Но здесь он тебе изменил, это точно. Обнорский, он же, как этот, как его? Ну который сам на себя налюбоваться не мог?

«Нарцисс», — «подсказала» я.

— Он самый. Нарцисс, бабник и книжки дурацкие пишет. Расследователь хренов. И с бандитами якшается. Вот!

Я тихо вздохнула. Одно из двух — либо у Сергея нелады в новой семье, либо его достал кто-то из наших общих знакомых с расспросами о моем мнимом романе с Обнорским. Лукошкин всегда очень трепетно относился как к моей, так и к своей репутации. А поскольку Обнорского он на дух не переносил, то разговоры обо мне и Андрее воспринимал как личное оскорбление.

— Что с голосом-то? — наконец спросил Лукошкин. — Хотя подожди, пойду куртку хоть сброшу.

Сергей действительно сидел на кухне в верхней одежде, которую в запале забыл снять. Из прихожей послышалось звяканье ключей, потом что-то упало на пол. Я усмехнулась: бывший муж по многолетней привычке выкладывал из карманов куртки все, что там находилось, иначе вешалка просто не выдерживала и обрывалась.

— Ну вот и я. — Экс-супруг вернулся в кухню. — В общем, Ань, репутацию потерять легко. И так в ваших идиотских новеллах вы прописаны — ты и Обнорский, или как он там, Вронский («Болконский» — поправила я). Народ-то все за чистую монету принимает.

Лукошкин посидел еще немного, поплакался на то, что работать не дают — в их ведомстве до сих пор переживают прошлогоднюю реорганизацию, — и так и не объяснив, зачем, собственно, приходил, распрощался. Я даже смогла шепнуть ему на прощание что-то внятное.

6

После ухода Сергея я решала, приниматься ли мне за уборку или квартира переживет еще неделю. Взгляд мой зафиксировался на полке шкафа, стоящего в прихожей. Видеокассета в яркой упаковке еще вчера отсутствовала. Так и есть, наверное, Петька взял у кого-нибудь посмотреть мультик и, опаздывая сегодня утром, забыл отдать кассету. «Атлантида. Затерянный мир» — гласила надпись на упаковке, где были изображены мультяшные герои. Я сделала себе кофе, вставила кассету в магнитофон и приготовилась к просмотру мультика. Однако первые же кадры заставили меня усомниться в том, что речь идет о пропавшей цивилизации. Лицо человека, возникшее в кадре, мне было явно знакомо. Да это же Владимир Астров, депутат городского парламента и заместитель спикера! Что-то он в явно неподобающей компании — коротко стриженные люди, чем-то неуловимо похожие друг на друга, были явно из правоохранительных органов. Еще один человек стоял спиной к камере, поэтому лица его я не видела. До последней минуты я не вслушивалась в разговор, записанный на кассете, когда вдруг прозвучала фамилия Зайчикова. Учитывая шумиху, поднятую вокруг Зайчикова, а также интерес, который вызвало это дело у сотрудников «Пули», я стала смотреть на экран с особым вниманием.

Я напрягла слух:

— У меня есть абсолютно достоверная информация о том, что Зайчиков присвоил себе картину Пикассо, которую ему еще несколько лет назад передал для реализации Кауфман. — Коллега Зайчикова по депутатской деятельности Астров многозначительно посмотрел на своих собеседников.

— Пока не будет заявления от потерпевшего, ничего не выйдет, — ответил один из них. — С этим коллекционером еще нужно работать.

— Неужто у вашего ведомства проблемы с методами работы? Подкиньте ему что-нибудь. Мы за ценой не постоим, господа, слово депутата, — убеждал собеседников Астров. — Марк Кауфман, как всякий еврей, терпеть не может насилия, в том числе психологического. Так что надавить на него будет нетрудно. Просто обозначьте коллекционеру его перспективы. И подскажите выход. Он вряд ли будет упрямиться, уверяю вас.

— Можно, например, рассмотреть вопрос о наркотиках. — Человек-спина вдруг повернулся лицом к камере (думаю, он не подозревал о ее наличии), и я вскрикнула от неожиданности — это был Юрий Шипов, «лепший кореш» Обнорского и одновременно директор одиозного охранного агентства «Бонжур-секьюр». Вот уж действительно, совет в Филях!

Так-так, если опер сказал, что дело не возбуждено, значит, это события недавнего прошлого. Очевидно, придуманная депутатом комбинация была в точности реализована оперативниками, следствием чего и стало появление уголовного дела. В его рамках и был проведен обыск в офисе Зайчикова, когда тот свинтил от следователей через окно. Ничего себе борьба за депутатский мандат!

Геннадий Зайчиков в последнее время не скрывал, что не только вновь собирается в городской парламент, но еще и метит в кресло его председателя. Надо сказать, что финансовые ресурсы Зайчикова, а также его бизнес позволяли ему вести себя подобным образом.

Многих коллег Зайчикова такое его поведение раздражало. Поэтому с недавнего времени у него начались неприятности. Причем самого разного рода. Сначала от его имени доброжелатели распространяли в округе «учебное пособие» для школьников под названием «Аксиомы безопасности жизни». Родители, нашедшие в своих почтовых ящиках книжку, предназначенную для их дитятей, и случайно заглянувшие в упомянутое пособие, ужаснулись. Самое невинное, о чем писал автор (а на обложке значилось «составлено Геннадием Зайчиковым»), сводилось к тому, как без последствий соблазнить соседку по парте или же опустошить родительский кошелек. Я собственными глазами читала эту дрянь.

На следующий день Зайчиков выступил в телеэфире с опровержением того, что «АБЖ» — его рук дело, и даже провел акцию — все, кто принес в его офис дрянную книжку, получали денежное вознаграждение.

Теперь вот — картина Пикассо. Еще не до конца досмотрев забытую Сергеем кассету, я поняла, что в руках у меня запись, которую (очевидно подстраховываясь) вели оперативники УБОП (иначе откуда она появилась у Лукошкина?). Признаюсь, гражданин Зайчиков не вызывал у меня симпатии — ни как мужчина, ни в каком-либо другом качестве. Однако то, что замыслили его оппоненты, показалось мне делом некрасивым и грязным.

На какое-то время мне показалось, что я снова стала судьей. В руках которого, не побоюсь этого слова, судьба человека. Причем не одного. Однако теперь у меня началось даже не раздвоение, а растроение личности — на судью Лукошкину, адвоката Лукошкину и Лукошкину, которую то и дело подмывает поиграть в расследователя. В конце концов, я решила не мудрствовать в одиночку. То есть возобладал инстинкт самосохранения. Осталось еще придумать, что сказать Сергею, который наверняка будет искать компромат-кассету.

7

Моя версия, изложенная Спозараннику и Повзло, на первого не произвела никакого впечатления — в ходе своих расследовательских изысканий он уже пришел к выводу (что характерно, подкрепленному доказательствами, правда, не такими убийственными, как мое) о том, что это дело — заказное, и даже установил возможных его «авторов»…

— Мне кажется, Анна Яковлевна, вы несколько превысили свои полномочия. У меня вообще складывается впечатление, что вы — двойной агент. То вы оказываетесь рядом с человеком, который способен помочь завалить Аллоева, то вдруг при вас обнаруживается кассета, за которую конкретные физические лица дорого бы дали. — Глеб говорил абсолютно серьезно. Настолько серьезно, что даже Повзло посмотрел на меня с подозрением.

Дать отповедь Спозараннику мне помешал режиссер Худокормов.

— Анечка, птица моя! Я вас везде ищу! — Худокормов, не обращая внимания на то, что без стука вошел в святая святых — кабинет главного расследователя, ринулся ко мне.

В другое время я бы указала ему на его бесцеремонность, но злость на Спозаранника, который заподозрил меня в предательстве, затмила все остальное. Забрав кассету, я с гордо поднятой головой вышла вместе с режиссером из помещения.

Вообще, фамильярность Худокормова, который был совершенно не в моем вкусе, но пребывал в уверенности, что он абсолютно неотразим, выводила меня из себя. Если бы не этот совместный проект, я бы давно разъяснила мужику, чтобы он искал овощ на другой грядке. Но сложные деловые отношения, тонкая душевная организация творческих работников и т. п. и т. д. не позволяли мне сделать это сразу. Была от Худокормова и маленькая, но польза. Его крики «Анечка! Птица моя!» слышали все вокруг, в том числе и Обнорский, которому, как я подозревала, Аленушка Каракоз нашептала о нашем «романе» с Худокормовым. Обнорский даже поднял вопрос о том, чтобы перенести съемки из Агентства, где они создавали атмосферу филиала дурдома «Ромашка», куда-нибудь на природу, на улицы — чтобы режиссеры не пересекались с юристами, а артисты с журналистами и особенно с посетителями, которые принимали за чистую монету все, что творилось в стенах «Пули» во время съемок.

Помню, как дама, пришедшая за справедливостью в Агентство, с открытым ртом наблюдала, как двое наших «сотрудников» вели по ступенькам молодого человека в наручниках.

— Куда вы его? — рискнула спросить она.

— Справедливость вершить! — ответил Миша Беляк, исполнитель роли Спозаранника, и для пущей убедительности заехал «задержанному» в глаз.

Несмотря на эту сцену, дама все же вошла в Агентство. Но когда в коридоре появился Болконский-Беркутов с пулеметом в руках (такой сюжет, посвященный операции по добровольной сдаче оружия, в свое время крутили по НТВ), разом побелела лицом и кинулась к выходу. Так мы и не узнали, чем могли оказаться полезными бедной женщине…

Пока я сидела в кабинете и крутила в руках злосчастную кассету, Спозаранник доложил об имеющемся у меня материале Обнорскому. Красный от злости оттого, что его первого не посвятили в курс дела, Андрей без каких-либо предисловий потребовал у меня кассету. Вчетвером мы отсмотрели то, с чем я познакомилась еще в субботу. Повзло, любитель сенсаций, злорадно потирал руки и приговаривал:

— Ну, теперь мы покажем всем кузькину мать! Предлагаю сбагрить эту кассету «энтэвэшникам». Только чтобы они указали, что информационную поддержку им обеспечило Агентство.

Обнорский радость Повзло не разделял:

— Ты с катушек съехал, что ли? Там же Шипов светится! Мы потом в такой заднице окажемся…

Свои сомнения выразила и я:

— Эта запись не имеет никакой доказательственной силы, так как явно сделана скрытой камерой. Ее даже никто во внимание принимать не станет. Я имею в виду судебные органы.

Во мне, конечно, говорил юрист. Который, как я уже заметила, чрезвычайно портил мне мою репутацию в Агентстве. И с этим юристом сейчас спорил просто человек, которому очень не хотелось видеть в качестве законотворцев ни Зайчикова, ни Астрова, попытавшегося так грязно подставить Геннадия Петровича и тем самым расчистить себе путь к депутатскому креслу.

Компромисс предложил Спозаранник, которому, с одной стороны, не хотелось ссориться с Шиповым, с другой — упускать сенсацию.

— Давайте опишем все, происходящее на кассете, в «Явке» — с упоминанием того, что у нас имеется видео в качестве доказательства. Только про Шилова ничего говорить не будем.

Ближайший номер «Явки» выходил через несколько дней, а вряд ли кто из конкурентов «Золотой пули» обладал такой же, как мы, информацией о заговоре против Зайчикова, поэтому с предложением Спозаранника вожди согласились. Я же стала подумывать о том, чтобы сделать копию с кассеты: на лекциях по безопасности журналистской деятельности мы учим студентов тому, чтобы важная информация была надежно закреплена и продублирована на случай утраты.

На кофейном столе в кабинете Обнорского лежали кучи кассет с отснятыми сериями «Все в АЖУРе». Худокормов вместе с Андреем имел привычку по вечерам просматривать материал, обсуждать удачные и неудачные моменты. Участвовать в этом тонком и важном процессе больше никто не допускался. Я вышла в приемную.

— Оксана, будь добра, сделай мне дубликат этой кассеты.

Ксюша в ответ на мою просьбу фыркнула, но кассету взяла.

Тут в приемную вплыла, гордо неся свое бренное тело, Алена Каракоз. То обстоятельство, что в последнее время она слишком часто (равно как и Завгородняя) бывает в приемной, а также в кабинете шефа, определенно портило мне настроение. Ослепительно улыбнувшись Ксюше и небрежно кивнув мне, Каракоз заметила кассету на столе и спросила:

— Анна Яковлевна, и вы тоже в кино снимаетесь?

— Что ты, Алена! — поспешила опровергнуть эту крамольную, с ее точки зрения, мысль Ксюша. — Анна Яковлевна у нас юрист, а не актриса. Она все больше в расследователей играет.

— И что расследуем на этот раз, коллега? — Алена сделала ударение на последнем слове, словно давая мне понять, что тамбовский волк мне коллега.

Я выразительно посмотрела на Ксюшу:

— Обнорский велел все держать в строгом секрете. — И направилась в свой кабинет. Следом за мной, загибаясь от смеха, вошел Соболин.

— Нет, Аня, ты почитай, какие резюме нам соискательницы присылают! — Володя протянул мне факсимильный листок.

В репортерском отделе в последнее время наблюдался стабильный кадровый дефицит. Мы напечатали объявление в «Явке» о том, что открыты вакансии «для молодых и энергичных». При этом какие-либо другие качества потенциальных репортеров указать не посчитали нужным. А практика показала, что молодыми и энергичными себя воспринимают люди самых разных возрастов и профессий — дворники, специалисты по Бунину, майоры ФСБ, кулинары и даже санитары морга. То и дело раздавались звонки от желающих попробовать себя на репортерской стезе. Более того, эти люди то и дело шастали в Агентство. Соболин стонал и прятался от соискателей. На сей раз его реакция была даже для меня неожиданной. Я взяла листок и прочитала:

— «Из личных качеств: Добра. Желательна». — Я прыснула. — Сдается мне, Володя, от такого предложения отказываться не стоит.

Соболин побежал рассказывать о доброй и желательной девушке дальше, а я схватила мобильный, в течение минуты уже надрывавшийся у меня в кармане.

— Ань, это я. Я у тебя того, ну, короче, ничего не оставлял? — Сергей явно не знал, как замаскировать свой интерес к пресловутой кассете.

— Кассету оставил. С каких это пор ты на мультики перешел? — Похоже, в этом Агентстве я научусь врать, как заправская обманщица.

— Да так, сказали «хороший фильм», — в голосе Сергея слышалась неприкрытая радость оттого, что я оказалась нелюбопытной и не стала смотреть содержимое кассеты. — Заеду к тебе сегодня вечером?

— Приезжай на Росси, я ее с собой прихватила. Думала, буду рядом, отдам. — Я была само великодушие, потому что искренне надеялась на расторопность Ксюши. К счастью, она моих ожиданий не обманула. Переписав и вернув мне кассету в мультяшной упаковке, копию положила на стол к Обнорскому, сунув ее для пущей «маскировки» в обыкновенную коробку — таких на столе лежало около десятка. Лукошкин примчался так скоро, будто участвовал в очередном заезде «Формулы-1». Нет, с учетом качества наших дорог, скорее, в ралли Париж-Дакар. Подозрительно посмотрев мне в глаза и не увидев там ничего, кроме безмятежности, Сергей взял кассету, послал мне воздушный поцелуй и умчался докладывать начальству, что все обошлось.

8

В кабинете репортеров разговаривали на повышенных тонах.

— Нет, я не написала новеллу! — с истерикой в голосе говорила Соболину Завгородняя. — И нечего мне грозить какими-то штрафами. Я, между прочим, не плюшками баловалась. Я все выходные Витькин труп искала.

Услышав эту фразу, я встала в коридоре как вкопанная. Потом заглянула к репортерам.

— Чей труп ты искала? — медленно спросила я.

— Витьки Шаховского. Всех на уши подняла, начальника отдела уголовного розыска даже ночью от супружеской кровати оторвала — нет трупа, хоть ты тресни! — Завгородняя распалялась все больше. — А Обнорский и Шаховский говорят, что был!

— Минуточку, девушка, вы путаетесь в показаниях. Как Шаховский может что-либо утверждать, если он труп? — Мне казалось, что я схожу с ума, потому что все остальные на высказывания Завгородней реагировали вполне спокойно.

— Как труп?! — разом спросили Соболин и Светка.

— Что значит «как?». Завгородняя сама сказала, что все выходные искала Витькин труп. Я, собственно, поэтому и зашла сюда. Что случилось?

— Ты, Лукошкина, людей до инфаркта довести можешь. Нет, ну надо же такое сморозить: Шаховский — труп. Да он живее всех живых. И всем живым, между прочим, выходные дни испоганил. — Завгородняя принялась обмахиваться блокнотом. — Объясняю популярно: Шаховский позвонил Обнорскому и сказал, что скинхеды насмерть забили человека. Обнорский напряг выпускающих, выпускающие — меня, потому как это мой район. И за выходные там ни одного забитого насмерть не было! Не было! Но поскольку Обнорскому сказал Шаховский…

Дальше Светка могла бы не продолжать. Дело в том, что информация, которую поставлял Шаховский, как правило, была достоверной. Не то, что у Обнорского. Тот однажды позвонил Соболину и сказал:

— Володя! Не знаю, где точно — то ли в гостинце «Москва», то ли на Московском проспекте, то ли на Московском вокзале, то ли в Москве вообще, — короче, захвачен автобус с иностранными туристами. Нужно информацию срочно отработать, пока никто другой ее не дал.

С такими вводными, сами понимаете, работать сложно. Когда Соболин изложил эту фабулу дежурному по УФСБ, тот, наверное, поседел. Доложил куда следует. Наверху, очевидно, подумали, что дежурный напился до чертиков и с несуществующими террористами воюет. Потому что ни у одной оперативной службы — ни в ГУВД, ни в УБОП, ни в УФСБ информации о заложниках не было. Все это Володьке дежурный потом популярно объяснил. Настолько популярно, что никаких вопросов у Соболина не осталось. Когда он позвонил мне, чтобы я через Лукошкина выяснила, имел место такой факт или нет, голос его был полон сомнений в том, что Обнорский ему все это рассказывал. Лукошкин меня, конечно, тоже послал: «Вам там в „Пуле" только бы преступников ловить!» А Обнорский на следующий день бурно выражал недовольство по поводу того, что информация о заложниках так и не появилась.

— Мой источник утверждает, что такой факт имел место. Просто правоохранительным органам, видимо, дали установку об этом молчать! — заявил он безапелляционно Соболину и мне. Переубедить его в это было равносильно самоубийству.

В эти дни вопросы написания новеллы являлись головной болью всех сотрудников. Дело в том, что подходили сроки сдачи очередной книги, а большинство художественных произведений до сих пор оставались в головах у авторов.

Ко мне с видом заговорщика подошла Марина Борисовна Агеева.

— Ну как дела, Анечка? Ты пишешь свою новеллу? А у меня ничего не выходит, столько работы. То Спозаранник заявками душит, то учебник нужно писать. Да и вообще, устала я. Героиня моя, какая-то блядь перезревшая получается. — Похоже, Агеева настроилась на длинный разговор. — И уж если на то пошло, на фига нам эти романы писать? У нас тут своих достаточно, правда?

— Что вы имеете в виду? — невинно поинтересовалась я.

— Ну как же, вы с Обнорским, как голубки… Хотя нет, я уже все путаю, это твоя Котомкина с Беркутовым… Или все-таки с Обнорским? — Агеевой бы самой играть на сцене, равных бы не было. — А знаешь, — Марина Борисовна понизила голос, — Валька Горностаева уходит.

Об этом я слышала впервые, поэтому заинтересовалась причиной ухода Горностаевой.

Правда, мне всегда казалось странным, что Валентина, нисколько не вписывающаяся в интерьер Агентства, разве что только в паре со Скрипкой, продолжает работать в «Пуле». Агеева оказалась не только актрисой, но и телепатом.

— Так а что ей остается делать? Они со Скрипкой наследника ждут! — выпалив это, Агеева выжидающе уставилась на меня.

Надо сказать, что новость оказалась действительно поразительной. Нет, я замечала, конечно, какие-то изменения в облике Горностаевой — мне казалось, что она чуть располнела, но полнота была ей к лицу… Чудны дела твои, Господи! Еще больше меня порадовала мысль, что Скрипка все-таки настроился на нужный лад, извините за каламбур. Валька, конечно, девушка с гонором, но с Лешей они хорошая пара.

Из приемной и кабинета Обнорского донесся дружный хохот с ясно различимым рокотанием шефа и звонким смехом Каракоз. Что там Агеева говорила про романы? Настроение, поднятое известием о беременности Горностаевой, стало возвращаться на прежнюю, нулевую отметку. Чтобы притормозить этот процесс, я схватила тексты, которые нужно было завизировать, и, не прощаясь с Обнорским, который, кстати, очень просил меня зайти к нему, села в машину и поехала в бильярд-клуб. Катая в одиночку шары в тщетной надежде загнать хоть один из них в скромную по сравнению с размерами шара лузу («американку» я не любила, а в русский бильярд играть толком пока не научилась) и попивая безалкогольное пиво (гадость редкостная!), я в тот вечер была, наверное, главной достопримечательностью клуба. Ибо ко мне с разного рода советами и предложениями подходила масса людей. Надо сказать, что предложения были на редкость приличными. Последнее из них озвучил молодой человек, наблюдающий за порядком в клубе. Пряча глаза, юноша предложил мне:

— Может, вам в другой день попробовать? А то уж не везет, так не везет… Выпейте безалкогольного коктейля за счет заведения!

Признав, что в словах моего собеседника есть резон, я отложила кий и благосклонно приняла бокал с какой-то гремучей смесью, залпом выпила ее и поехала домой. Петька остался ночевать у школьного приятеля. Телевизор смотреть не хотелось, к видеокассетам я с некоторых пор испытывала отвращение. Решив устроить себе праздник моей «маленькой, но все-таки души», я занавесила окна, застелила кофейный столик салфеткой теплого песочного цвета, открыла банку с оливками, откупорила «Мартини». Ананасовый сок был вынут из холодильника, ароматизированные свечи на сделанном по заказу напольном подсвечнике зажжены. Я приготовилась, как говорит моя подруга Лера, к разврату. Однако только мое тело было помещено в мягкое кресло, а рука протянута к треугольному фужеру с «мартини», как предвкушение праздника прервал звонок в дверь. Вообще я ничего не имела против фуги Баха, мелодия которой была запрограммирована в наш звонок. Но сейчас она прозвучала как-то особенно торжественно. Я бы даже сказала, судьбоносно. Решив не прятать мини-праздничный стол от посторонних глаз (если гость нежелательный — посмотрит, поймет, что пришел некстати, и поскорее уйдет, а если кто-то из друзей — просто присоединится), я пошла открывать дверь, гадая, кого же принесла нелегкая. Удивлению моему не было предела. За дверью стоял Обнорский. С цветами и шампанским. Зрелище не для слабонервных.

Признаться, в начальную пору работы в Агентстве, когда Обнорского я знала еще очень приблизительно, я поддавалась на его мужское обаяние. Окруженный ореолом героизма, о котором в определенный период года напоминала полученная им контузия, известный писатель, прославившийся к тому же своими журналистскими расследованиями, слыл еще и отъявленным сердцеедом. Вокруг постоянно судачили о его романах. Однако мне казалось, что ни к одной женщине он не испытывал серьезного чувства — такого, которое бы и мучило, и радовало, и уничтожало, и поднимало до небес. Была ли причина этого скрыта в его прошлом или же он просто был не способен на такое, я не знала. Иногда я думала, что он просто несчастный человек. Может, он, сильный мужчина, боится такого чувства, считая его проявлением слабости? Или из гуманных соображений не подпускает к себе женщину близко — вечно занятый работой он не может дать ей того душевного тепла, о котором мечтают большинство из нас? Впрочем, Обнорский был настолько неоднозначен, что эти предположения могли быть на следующий день опровергнуты.

Не скрою, что в пору полувлюбленности в Обнорского я даже иногда представляла себе картину, которая явилась мне в этот вечер. Мне казалось, что все его казарменные идиотские шутки, глумливые улыбочки и скабрезные высказывания по поводу женщин — наносное и показное. Сильные мужчины не позволяют себе плохо думать о женщинах. А он был сильным. Иногда Обнорский позволял себе расслабиться — и становился умным рассказчиком, с тонким чувством юмора, восприимчивым к движениям души. Но стоило собеседнику, вернее, собеседнице, повести себя точно так же — Андрей тут же закрывался и становился таким, каким был обычно: властным, безапелляционным, солдафоном и мужланом. Одна девушка, до смерти влюбленная в Обнорского и признавшаяся ему в этом, когда он подвозил ее до дома, в ответ на его глумливое: «Ну тогда раздевайся!», сказала ему: «Ты ходишь по моей душе, не снимая обуви…» По-моему, это отражало суть взаимоотношений Обнорского с женщинами.

Подобным образом он пытался вести себя и со мной. То с кнутом, то с пряником он настойчиво проникал в мою душу. Но, хотя вот уже столько времени самые разные люди болтали о нашей близости с Обнорским, между нами не было ничего интимного. Сальные шуточки, фамильярные поглаживания и похлопывания, даже поцелуи в щечку или лоб — да. Ничего большего. Я не могла позволить человеку, которого, в общем-то, уважала, но чьи манеры и способ общения мне претили, проникнуть в мою душу, чтобы он топтался там, не снимая обуви. Я подозревала, что Андрей знал об этих моих установках. В нашей с ним ситуации, что называется, нашла коса на камень. Я — человек уступчивый, но у меня есть свои принципы.

Обнорский недоумевал: с какими-то рубоповцами-рецидивистами и голландскими адвокатами я могу переспать через несколько дней после знакомства, а с ним, спустя столько лет, — нет. Это и задевало его, и разжигало «спортивный интерес», и даже подчас заставляло мучиться в поисках ответа на вопрос «почему?». Наши с ним отношения напоминали поединок. Укол в его пользу, укол — в мою. Сдаваться на милость Обнорского не имело смысла. Я уже давно отказалась от мысли, что, отдавшись душой и телом Обнорскому, смогу этой жертвой — а для меня такой шаг был бы жертвой — заставить его навсегда стать таким, каким он бывает очень нечасто…

Но сейчас, когда я увидела Андрея стоящим в дверях и обеспокоенно вглядывающимся в глубину моей квартиры, в голове моей мелькнуло: «А вдруг?» Ведь не просто же так он притащился сюда, на окраину города, ближе к ночи? Не для того же, чтобы бросить к моим ногам цветы и распить со мной шампанское? Период «букетно-конфетных» отношений у нас уже давно миновал.

Видя смятение в моих глазах, Обнорский нерешительно (что для него не характерно) спросил:

— Ты не одна? — И застыл в ожидании ответа. Я видела, как заходили желваки на его скулах, как в нетерпении он сжал в руках несчастный букет.

— Одна. — Я посторонилась. — Проходи.

Андрей вошел в квартиру, заглянул в гостиную. Увидев одинокий фужер с так и не пригубленным «мартини», спросил, без обычного своего подкалывания:

— Выпиваешь? Одна? Случилось чего? Потом, не дожидаясь ответа, сел в кресло.

Осматриваясь вокруг, заметил:

— Уютно у тебя. Не по-мещански уютно. И ты в домашнем халате тоже уютная. Жаль, что ты на работу так не ходишь. — Обнорский говорил мягко, но не вкрадчиво — без желания спровоцировать.

Моя настороженность стала куда-то уходить. Видеть Андрея в этом кресле, в доме, где давно нет любимых мужчин (Петрушу я в расчет не беру), было как-то странно. Но мне эта картина явно пришлась по душе. Хотя, наверное, еще сегодня утром я бы себе такое и представить не могла — не только как возможность, но и как желаемое.

То, что Обнорский не делает никаких телодвижений по отношению ко мне, тоже было странным. Чтобы разобраться со своими мыслями, я направилась на кухню:

— Нарежу лимона.

Солнечные кружочки аккуратно ложились на доску под моим ножом. Внезапно я почувствовала прикосновение его губ к своей шее. Оно было таким бережным, что у меня перехватило дыхание. Повернув меня за плечи, Обнорский прижал мое лицо к своей широкой груди, терпко пахнущей туалетной водой «King». Я казалась себе маленькой в кольце его сильных рук. Мне было хорошо. Я готова была так стоять хоть до скончания века. Мои слабые возражения вроде «Воспользовался беспомощным состоянием потерпевшей» были мною же отметены. Внезапно дыхание Обнорского стало учащенным. Мышцы напряглись, руки стали блуждать по моему телу…

* * *

Мое забытье прервал звонок телефона. Я долго не открывала глаза — звонок предназначался не мне, у моего мобильного другая «пищалка». В темноте раздался хриплый — то ли от избытка чувств, то ли ото сна — голос Обнорского:

— Я не могу сейчас, папа. Нет. Я не один. Что с мамой? Еду.

Андрей тронул меня за плечо.

— Нюша! — Обнорский первый раз позволил себе такую роскошь — назвать меня ласково по имени. — Матери плохо, нужно срочно ехать.

Я открыла глаза и потянулась. Указательным пальцем Андрей медленно и с чувством обводил линии моего тела.

— Красавица. Если бы не твой характер… — Потом, словно спохватившись, Обнорский зарылся лицом в мои распущенные волосы. То, что он сам себя одернул, показалось мне хорошим знаком.

Я порывисто обняла его, и он тоже прильнул ко мне, будто наслаждаясь нашим единением.

— Увидимся завтра!

Мне казалось, что до завтра — целая вечность, хотя оставалось всего несколько часов…

После ухода Обнорского я отключила все средства связи, выпила «Реланиум» и провалилась в сон. Мне, после долгого перерыва, снова снился Хуго. Только с лицом артиста Беркутова. Он кружил меня по комнате и шептал:

— Я самый счастливый мужчина на свете, Аленушка!

— Какая Аленушка, я же Аня! — чуть не плача сказала я.

— Так это он не тебе и говорит! — захохотала невесть откуда появившаяся Каракоз. — Это я Аленушка, а ты — дурочка…

И, взявшись за руки, Хуго-Беркутов и Каракоз пошли навстречу радуге. А я проснулась оттого, что горячая слезинка от повторного разочарования и обиды обожгла мою щеку.

9

Горностаева была первой, кого я встретила, придя утром в Агентство. Она пытливо посмотрела мне в глаза и спросила:

— Ты уже слышала?

Я почувствовала неприятный холодок в груди.

— Что именно?

Узнать, что я должна была услышать, мне помешал Обнорский. Как он из своего кабинета, расположенного в удалении от входной двери, узнал, что я пришла в Агентство, остается для меня загадкой. Наверное, сработала интуиция. Но Андрей вылетел из кабинета, как пуля:

— А вы, Анна Яковлевна, оказывается мастер подковерных игр! — Голос Обнорского не предвещал ничего хорошего.

Следом за Обнорским вышли с довольными лицами Зайчиков и Леха Склеп. Они поспешили подойти ко мне, поочередно приложившись к моей ручке:

— Разлюбезнейшая Анна Яковлевна! Мы очень признательны вам за то, что вы не стали молчать! Благодаря вам все козни депутатов-оборотней вышли наружу, теперь их будут судить не только правоохранительные органы, но и, что самое страшное, их собственные избиратели!

Я слабо понимала смысл этих медоточивых слов. Гости что-то говорили про правовое сознание, про русскую женщину, которая не только в горящую избу войдет, и прочее… Раскланявшись с Обнорским, авторитет и муниципальный депутат покинули нашу скромную обитель, оставив меня наедине с Обнорским, который невероятным усилием воли сдерживал свой гнев.

— Какого хрена?! Кто тебе разрешил отдавать кассету телевизионщикам? Ты знаешь, что было вчера вечером? Ты знаешь, чем все это может закончиться? — Обнорский с пулеметной скоростью задавал вопросы и не давал мне ответить ни на один из них.

Я смотрела на него в тщетной надежде увидеть хоть что-то от того Андрея, который был у меня сегодня ночью. Каждое его слово было для меня словно гвоздь, вбиваемый в гроб с моими надеждами и чаяниями. Я мчалась в Агентство на белом коне, но конь вдруг споткнулся на ровном месте и сбросил меня в грязь.

Отгоняя видения прошлого, я нашла в себе силы сказать:

— Успокойся ты, истеричка! Скажи толком, куда я отдала кассету и что вообще здесь происходит? — В Агентстве и в самом деле была странная тишина.

Куда-то исчезли артисты, сотрудники тихо сидели в своих кабинетах. Даже Горностаева и Агеева не нарушали установленный Скрипкой порядок и не курили в коридоре. Ну Горностаева-то в ее положении — это понятно. Но Агеева!

— Ты что, прикидываешься, что ли, Лукошкина? Мы договорились, что не показываем кассету по телевидению?

— Ну?!

— Что «ну»? «Энтэвэшники» ее вчера в основном выпуске показали. — Лицо Обнорского исказилось, как от сильной головной боли.

— А я-то тут при чем? — ситуация стала меня раздражать.

— Ты? Ксюша сказала, что она вчера делала тебе дубликат кассеты. И ты этот дубликат забрала с собой. Вторая кассета лежит у меня на столе нетронутая. И ты… вчера… ни словом… — Андрей словно сдулся. Он говорил усталым, почти больным голосом, в котором, однако, явно чувствовались нотки ненависти ко мне.

— Да я Лукошкину эту вторую кассету отдала, она его, понимаешь? — И мне вдруг расхотелось объяснять Обнорскому, что я не верблюд.

Похоже, уже всему Агентству известно, что эта сволочь Лукошкина отдала кассету телевизионщикам. Зачем? А затем, что господа Зайчиков и Склеп давно предлагают ей солидный гонорар за юридическое консультирование их лесопромышленной группы. И на фиг ей наше Агентство сдалось. Вот почему и Валя Горностаева, с которой мы были в дружеских отношениях, при встрече даже не улыбнулась мне…

— Да пошел ты… — Так грубо я не позволяла себе разговаривать уже много лет. Я знала: то обстоятельство, что я не стала оправдываться и приводить неопровержимые доказательства своей невиновности, Обнорский истолкует по-своему, даже если сам будет уверен, что я не виновата. Однако стерпеть обиду было выше моих сил. Так легко поверить в мое предательство — после всего, что между нами было сегодня ночью! Я с ужасом и отчаянием поняла, что для Обнорского ничего между нами не было. Ничего такого, что могло бы изменить его. Я проиграла этот поединок. Последний укол оказался настолько болезненным, что невидимый мне судья решил остановить бой.

— Держи, Лукошкина! — рядом возникла Оксана со второй кассетой.

— Да, можешь теперь использовать ее, как тебе вздумается. — Ни тени улыбки на лицах, только озлобление и — на Ксюшином — злорадство.

Я взяла кассету, сунула ее в сумку. Молча повернулась и вышла. Железная дверь тяжело ухнула за моей спиной. Как будто в последний раз. Я села за руль и невидящими глазами долго смотрела на девчонок и мальчишек, выходящих из Вагановской академии, на машины, снующие по улице Росси. Я даже не заметила, как застыла моя машина, и еще с полчаса сидела в страшном холоде. Потом, замерзнув, пришла, наконец, в себя и поехала прямиком домой. Достала из бара начатую вчера бутылку «Мартини», хлебнула прямо из горлышка. Вставила кассету в магнитофон и, не раздеваясь, плюхнулась в кресло. Прикрыла глаза, готовясь услышать знакомый голос депутата Астрова.

— Ты, Котомкина, иногда такие вещи говоришь, как будто первый раз замужем. — Я резко открыла глаза.

С экрана на меня смотрел Беркутов. Потом в кадре появилось лицо Каракоз. С интонациями, совершенно не характерными для меня, она игриво ответила:

— А я и была первый раз замужем.

Ксюша почему-то отдала мне рабочую версию съемок «Все в АЖУРе». Могла перепутать — в том бардаке, который царил в кабинете Обнорского. Но я же помню, что вчера она положила копию кассеты рядом с другими, но не вперемешку с ними! Мне казалось, что пока я сидела в машине на Росси, пока ехала домой, я окончательно примирилась с мыслью, что не вернусь в Агентство. Да наверное, и не желание вернуться, а стремление выяснить, что же произошло на самом деле, заставило меня вскочить с кресла, вытащить кассету и снова помчаться в «Пулю». Я ехала, не видя дороги, машинально останавливаясь на светофорах и пропуская пешеходов. Мысли в моей голове напоминали рой пчел. Резко притормозив у арки на Зодчего Росси, я уже хотела выйти из машины, как вдруг заметила хорошо знакомый мне «лендкрузер» Лехи Склепа. «Что еще ему нужно?» — в сердцах подумала я. Однако придумать ничего по этому поводу не успела — из арки выпорхнула Алена Каракоз. Не желая встречаться со своей «героиней», я решила переждать ее дефиле в машине. Внезапно сердце мое забилось птицей: Каракоз шла прямиком к «лендкрузеру» Склепа. Авторитет радостно распахнул дверь, и звезда будущего сериала прильнула к нему в порыве нежности. Автомобиль Склепа стоял рядом с фонарем, поэтому мне было хорошо видно, как Склеп и Каракоз ворковали, будто голубки.

Ничего криминального, конечно. Если не учитывать некоторых совпадений. Например, присутствия Каракоз в тот момент, когда я говорила Ксюше о секретности кассеты. Оксанка любит напустить туману, представляя себя важной шишкой в «Пуле» (ну, не без этого, конечно). Очевидно, она проболталась актрисе о содержании пленки. Каракоз фифа-фифой, но далеко не дура. Особенно, если она имеет какие-то дела со Склепом. Сразу могла сообразить, в чем ценность кассеты. Но как она до нее добралась, ведь пленка была в кабинете у Обнорского? Тут я вспомнила смех в кабинете шефа…

10

В машине было тепло и уютно. Я люблю водить машину. Даже несмотря на то, что в последнее время идиотов на дороге стало великое множество. Я уже молчу о пешеходах. Обычно я езжу с максимальной скоростью. Радио «Русский шансон» настраивало на лирический лад: «Я сегодня ночевал с женщиной любимою…» Кошка, внезапно выбежавшая из-за стоящей на обочине машины, вдруг остановилась прямо перед моей летящей «ласточкой». Я не успела притормозить, и тут же раздался глухой звук. Крутанув руль к обочине, я остановила машину и выскочила на улицу. На пустом мокром асфальте, в свете неона, недвижимо лежал рыжий комочек. Почувствовав приступ дурноты, я вернулась в машину. Руки у меня дрожали, и я никак не могла попасть ключом в замок зажигания. «Без которой дальше жить просто не могу…»

ДЕЛО О СЛУЖБЕ НОВОСТЕЙ

Рассказывает Максим Кононов

«Кононов Максим Викторович, 34 года, образование — три курса филфака СПбГУ. До прихода в „Золотую пулю" занимался мелким бизнесом, был соучредителем и гендиректором ОАО „Глория". После дефолта 1998 года лишился бизнеса, начал пробовать себя в журналистике и добился успехов. Склонен к нестандартному мышлению, неплохо владеет словом, правда, в материалах присутствует некий крен в „желтизну". Жена и дочь в последние годы проживают отдельно. Иногда злоупотребляет спиртными напитками, однако на рабочей дисциплине это серьезно не отражалось…»

Из служебной характеристики

— Самое сложное в семейной жизни, — радостно тараторила в камеру чернокожая телезвезда Ханга, — это отдавать себе отчет в том, что за годы, проведенные вместе, в людях мало что меняется…

— И иногда, ссорясь с супругом или супругой, — подхватила ее соведущая, — не забудьте сказать себе: я полюбил этого человека со всеми его недостатками. Стоит ли удивляться, что они сохранились?

И они стали шумно прощаться и раздавать автографы. А я, приглушив звук, первый раз в жизни задумался над тем, что сказали мне по телевизору. Юлька торчала у меня в голове, как ржавый загнутый гвоздь в размокшей доске. Вспоминая наши с ней ссоры, я словно раскачивал его клещами и никак не мог вытащить. И вот только что две модные телевизионные тети сказали мне: сам ты, Кононов, дурак, тебя что, заставляли на ней жениться? Ты не знал, что от ее задницы все окружающие мужики рискуют получить сотрясение мозга, вызванное внезапной эрекцией (как выражается Шах)? А может, ты не знал, как она любит в запале зацепить тебя за самое больное и всем своим видом показать, что ты для нее никакая не надежда-опора, а так — паразитирующая бактерия?… Что она вовсе не считает секс таким уж важным делом и обожает что-нибудь сказануть в самый ответственный момент, а потом еще и обвинить тебя в импотенции? Ах, знал? Так какого хрена ты сначала женился на ней, а потом вдруг стал обвинять ее в этом и дообвинялся-таки до развода?

Мне стало тошно, и я привычным жестом опрокинул в себя полстакана. А потом сделал погромче — на НТВ начинались местные новости.

— Добрый день, — сказала голубоглазая девчушка тоном, не допускающим даже мысли о том, что этот день для кого-то может оказаться добрым. — В эфире новости, которые вам предлагает петербургская информационная служба телекомпании НТВ. В студии Ирина Виноградова. И в начале выпуска — сенсационный материал, который удалось снять нашим корреспондентам…

Она скосила глаза куда-то вниз, что предполагало готовность к подаче сенсационного материала. Мелькнула какая-то картинка и тут же померкла. После нескольких секунд абсолютной черноты на экране вновь появилась ведущая.

Несколько секунд она так и сидела, скосив глаза и, видимо, чувствуя себя полной идиоткой. Потом выражение ее лица стало меняться наверное, в наушнике раздавались какие-то команды. Она снова посмотрела в объектив и, нервно улыбнувшись, заявила:

— Съемочная группа нашей телекомпании сумела запечатлеть сцену убийства известного предпринимателя Козлова, буквально полчаса назад произошедшего в нашем городе…

Снова повисла неловкая пауза. Я подумал, что увильнуть от работы мне сегодня не удастся. Бизнесмен Козлов, имевший неожиданную кличку Цуцик, был явно «моим клиентом». Тем временем измывательство «энтэвешников» над своей ведущей продолжалось. Бедняжка вздыхала и долго трогала наушник.

— Через несколько секунд вы увидите этот материал… — как заклинание, сказала она беспомощно. Но прошло гораздо больше, чем несколько секунд, и она, наконец, выпалила с натянутой полуулыбкой: — Пока он готовится к эфиру, о других новостях…

Никакого сюжета об убийстве Козлова так и не было показано, поэтому я досмотрел выпуск без всякого интереса. «Любопытно было бы узнать, в каких выражениях эта воспитанная девочка обратится к своим коллегам», — подумал я и выключил телевизор.

В окне ярко сияло осеннее солнышко, и в черном экране телевизоре я разглядел свое отражение.

— А что, Макс, — дружелюбно сказал я ему, — спорим на стакан, что не пройдет и пяти минут, как тебе позвонит Спозаранник и отменит отгул?

Отражение кивнуло, и в ту же секунду на журнальном столике запрыгал пейджер, поставленный на вибросигнал. На дисплее высветилось первое слово: «Немедленно». Я удовлетворенно допил остатки водки. Спор я, по крайней мере, выиграл.

* * *

В Агентство я входил твердым, выработанным долгими тренировками, шагом. Под языком прохладно болтались две таблетки «Антиполицая», в глазах светилось служебное рвение, а на гимнастическом (по выражению все того же Шаха) торсе похрустывала свежая рубашка. Мало того, я всерьез собирался поразить коллег новехоньким вельветовым костюмом, подаренным на день рождения моим отчимом, а также замшевыми финскими ботинками, приобретенными в кредит у пижона Соболина. Вовка, которого шеф взял с собой в Финляндию на какой-то семинар, так влюбился в эти щегольские шузы, что купил последнюю пару. То, что они были ему велики как минимум на полтора размера, его не смутило. Зато Анюта, увидев, как он набивает ботинки газетами, решительно запретила ему «портить хорошую вещь» и великодушно предложила их мне. Впрочем, по стервозности своей, она заявила, что готова на такую жертву, лишь бы не видеть моих «вонючих древних кроссовок»…

Короче, я был уверен в себе с головы до ног. И войдя в коридор, рассчитывал по меньшей мере на продолжительные овации. Вместо этого в глаза ударил мощнейший прожектор, в луче которого ко мне шла совершенно обнаженная девица.

— Бедрами качай! — послышался голос из-за прожектора, и я узнал бас режиссера Худокормова.

Девица приблизилась, и я разобрал на ней некоторые намеки на одежду — что-то обтягивающее и такое короткое, что блузка казалась шарфиком, а юбка — поясом. Так мощный талант Худокормова рисовал ему образ Завгородней.

Съемки сериала докатились до фазы павильонных, и все мы узнали на своей шкуре, что такое кино. Все, включая Спозаранника, старались как можно реже появляться на работе, поскольку заниматься делом в присутствии съемочной группы было решительно невозможно.

— Стоп, нормально! — прогудел Худокормов. — Ася, еще чуть-чуть блядовитей! Посторонних прошу из кадра, будем снимать!

Красавица-модель Ася Барчик, играющая Прибрежную — альтер-эго Завгородней, тут же ущипнула меня за задницу, когда я попытался проскользнуть в щель между стеной и ее охренительным бюстом, но я отнес этот жест к ее вживанию в образ и протиснулся в арьергард съемочной группы. Переступая через бесконечные провода и спотыкаясь о рельсы, я направился к родному отделу.

У дверей его возмущенно размахивал руками Вася Клушин, игравший меня (о Боже, меня!). Чтобы не мешать съемкам, он возмущенно шипел прямо в ухо художницы по костюмам:

— Почему я должен носить эти отвратительные тряпки? Неужели драные джинсы и это подобие пиджака будут нормально смотреться на экране?

— Потому что твой прототип Кононов так и ходит! — невозмутимо парировала художница Люся. Она-то как никто другой имела возможность изучить мой туалет — после знакомства съемочной группы с прототипами, плавно перешедшего в такую пьянку, что съемки пришлось отложить на пару дней, Люся проснулась в моей берлоге…

Однако я счел нужным обидеться и демонстративно кашлянул. Чтобы меня узнать, киношникам понадобилось пару минут. Но никакого смущения не было и в помине — Люся цокнула языком и подмигнула, а Клушин с еще большим жаром забубнил:

— Ну что я говорил! Нормально одевается парень, а ты!..

— Да уж, заночевал у друга в Доме колхозника, не успел переодеться, — сказал я, чтобы что-то сказать, и зашел в настежь открытую дверь кабинета.

Никакого фурора своим прикидом я не произвел, поскольку кроме Спозаранника в кабинете никого не было. Он же посмотрел на меня недовольно и заявил:

— Когда женщина говорит, что ей нечего надеть, — это значит, что у нее нет ничего нового. А когда то же самое говорит мужчина — это значит, что у него нет ничего чистого. В курсе насчет Козлова?

Я кивнул.

— Начали! — заорал Худокормов в коридоре, и кто-то с грохотом закрыл дверь в наш кабинет.

Спозаранник втянул голову в плечи и сжал губы, чтобы не сказать чего-нибудь нецензурного. После паузы он продолжил:

— Раз в курсе — за дело! Репортеры сейчас забивают в ленту всю свежую информацию. Возьми у них все, что есть, и позвони Зудинцеву — он на месте преступления.

— Где? — по понятным причинам я старался говорить как можно меньше и короче.

— На мес-те прес-туп-ле-ни-я, — раздельно проговорил Глеб, глядя на меня, как на душевнобольного.

— Географически… — уточнил я.

— А… На Петровской набережной. У самой «Авроры».

— Во как… — трудно было представить, что Козлова завалили в самом центре города, средь бела дня, да еще в месте, где постоянно толкутся туристы и практически «дежурят» продавцы сувениров. Ну да ладно, по крайней мере свидетелей у Михалыча будет хоть отбавляй.

— Пошел… — сказал я и направился к дверям.

Попытка открыть их не увенчалась успехом — кто-то из киношников держал ее с той стороны. Видимо, в этот самый момент мимо дверей проезжала операторская тележка. Оставаться в опасной близости со Спозаранником мне не хотелось, и я изо всех сил дернул дверь на себя. Никакого эффекта!

— В другую сторону! — сказал Спозаранник. И в ответ на мой недоуменный взгляд, добавил: — Киношники перевесили. Им надо, чтобы она открывалась в коридор. Так что толкай.

Налицо был редкий случай, когда я разделял раздражение своего шефа и подумал, что пора уходить. Уходить из Агентства, совсем. И эта мысль так меня поразила, что я налетел на Обнорского, даже не заметив его хищной улыбки.

— Два по двести, мускатный орех, «Антиполицай», — сказал он, придержав меня за рукав и принюхавшись.

— У меня отгул, — с достоинством ответил я.

— Был, — злорадно усмехнулся Обнорский. — Пойдем-ка ко мне.

И он потянул меня через полосу препятствий, раскинутую киношниками в нашем коридоре.

В кабинете Обнорского нервно курил Илья Шилькин — главный режиссер питерского НТВ. В Агентстве его недолюбливали — он писал сценарий к этому окаянному телесериалу. И не то чтобы сценарий нам не понравился, просто ему пришлось переделывать все наши новеллы, и в нас играло оскорбленное авторское самолюбие. Обнорский, руководивший сценарными разработками, огрызался на наши язвительные замечания так: вы же сами писали из-под палки, левой ногой! Это же не только для сценария — для газеты в туалете не подходит!

Но несмотря на то, что это была чистая правда, — всем было обидно. Особенно Агеевой, которая по-настоящему увлеклась этой писаниной и даже, тайком от Обнорского, писала новеллы и за других. Например, за меня.

Из корпоративной солидарности я едва кивнул Шилькину, чего он не заметил, поскольку был явно не в себе. Обнорский показал мне на стул, а сам растянулся на диванчике.

— А скажи мне, друг Илюша, — с сарказмом сказал он, продолжая какой-то разговор, — прав ли я был, когда говорил, что все телевизионщики конченные мудаки и что…

— Знаешь что, Обнорский… — вскинулся Илья.

— Спокойно, шучу я. — Обнорский сладко потянулся и подмигнул мне. — Слыхал, чего на НТВ стряслось?

— Скорее, видал, — кивнул я.

— Давай, Илья, рассказывай все сначала, только подробно.

Шилькин нервно почесал бородку и кашлянул.

— Ребята снимали обыкновенные видовые планы на «перебивки»…

— На пере… что? — не понял Обнорский.

— На «перебивки». Ну… чтобы перекрывать склейки… неважно. Денис, оператор, «поднаехал» и…

— Поближе, что ли, подъехал? Они из машины снимали?

— Да нет! — Илья сломал сигарету. — «Наехал» — то есть укрупнился, приблизил картинку, что ли… — Он подозрительно посмотрел на Обнорского. — Ты издеваешься?

— Ни-ни…

— Короче, фокус навел… — произнес Шилькин и остановился, явно ожидая вопроса Обнорского про Игоря Кио, например, но тот невозмутимо кивнул. — «Опель» стартует, а на набережной — труп.

— Козлова, — уточнил для меня Обнорский. — Надеюсь, съемочная группа бросилась оказывать первую помощь?

— Она бросилась в редакцию, — раздраженно сказал режиссер. — А туда послали другую группу, чтоб снимали, как милиция работает. Они и сообщили, что убитый — Козлов.

Обнорский снова многозначительно подмигнул мне. Я надеялся, что он не рассчитывает на то, что я что-либо понимаю, и тупо кивнул.

— До эфира было минут пятнадцать, — продолжал Шилькин, — поэтому материал понеслись монтировать — и бегом на пульт. А дальше…

— И что ты хочешь от меня? — перебил его шеф.

— В идеале — вернуть материал. А по минимуму — найти того, кто это сделал, потому что… Ну мы должны знать, кто из нас… Ты поможешь?

Обнорский смотрел на меня. Как-то задумчиво и нежно. Из чего я сделал вывод: добром это дело не кончится. И на всякий случай сказал, вставая:

— Андрей Викторович, пойду я. Мне еще к репортерам надо, и Зудинцев…

— Сидеть! — рявкнул шеф. — Слушай, Илья, а есть у вас такая должность, которая не требует никаких специальных навыков, но везде дает доступ?

* * *

Голова у меня болела не так чтобы очень сильно, зато настойчиво. К тому же меня заметно поташнивало. Думаю, это было вызвано двумя факторами — полной бессмыслицей, услышанной у Обнорского, и непривычно мягким ходом машины Шилькина — пафосной и напичканной всякими штучками вроде бортового компьютера и климат-контроля.

Ехали мы, естественно, на НТВ, где я должен был приступить к обязанностям администратора, о чем мне полчаса назад, радостно потирая руки, сообщил Обнорский.

— Буфет у вас там есть? — осведомился я.

— Есть, — неприязненно покосился на меня Илья. — Только «этого» там не подают, и вообще бухать на службе не советую. С этим у нас строго.

Я кивнул. Плевал я на вашу строгость.

Машина уткнулась в хвост длиннющей пробки на Фонтанке. Я достал сигарету и вопросительно взглянул на режиссера. Он махнул рукой и нажал на какую-то кнопочку, в результате чего из панели плавно выехала пепельница. Порядком, кстати, загаженная, что вызвало у меня неожиданную симпатию. Я решил навести мосты и дружески поинтересовался:

— Слушай, старик, а что случилось-то? Я так и не понял.

Шилькин прямо-таки вонзил в губы сигарету и принялся со смаком материться, как человек, который на время забыл о какой-то неприятности и вдруг о ней вспомнил. Я с интересом прислушивался, запоминая по ходу дела новые для себя обороты, среди которых встречались даже узкоспециальные, например, «ёб твою, телевизор, мать!». Закончив ругаться, Илья перевел дыхание и, к моему удивлению, довольно быстро и внятно обрисовал ситуацию.

Сегодняшним утром съемочная группа снимала видовые планы для архива. В объектив, кроме красот родного города, время от времени попадали и его жители. И вот, в частности, когда камера двигалась вдоль парапета набережной, в кадре оказалась сценка оживленного разговора троих мужчин. Оператор не придал этому значения, и только когда завизжали шины автомобиля — инстинктивно повернул объектив. С набережной резко уходил черный «опель», а там, где только что было трое — остался лишь один, причем в весьма неловкой позе. Какая-то сердобольная бабуся, выгуливающая собачку, тронула его за плечо, и мужик тут же сполз на землю, имея в районе солнечного сплетения большое кровяное пятно. Опытные новостийщики тут же смекнули, что они умудрились запечатлеть сцену убийства и, вызвав «скорую», понеслись в редакцию.

Материал попал на студию перед самым эфиром. Пока его наскоро монтировали, вторая бригада сообщила, что убитый — Козлов. Это была сенсация вдвойне. И когда ведущая «подвела» к сюжету — всю выпускающую бригаду разбил паралич. Поскольку оказалось, что от материала остался лишь один крохотный кадрик на секунду. А дальше — все стерто.

Илья довольно подробно передал мне содержание последующего разговора с ведущей, и я был вынужден мысленно признать, что такого, конечно, я от нее не ожидал. Хотя, возможно, Шилькин цитировал ее неточно. Учитывая наше предстоящее с ней знакомство, я даже разволновался, отчего сразу же захотел пива.

Тем временем Шилькин повторил, как важно для всей редакции узнать, кто же подкинул ей такую подлянку, и посмотрел на меня с такой надеждой, что мне захотелось пива еще больше, и я стал думать о Юльке, чтобы отвлечься. Стоит ли говорить, что жажда стала просто нестерпимой…

* * *

На студии мне почти понравилось. Она напоминала уютный, хорошо оснащенный сумасшедший дом. Как в этом бедламе не пропало вообще все, было непонятно.

Картина была следующая: большая светлая комната, по периметру уставленная компьютерами, гудела как пчелиный улей — обрывки каких-то звуковых дорожек, перекрикивание людей, работающий телевизор и беспрерывные телефонные звонки создавали такую какофонию, что мне сразу стало не по себе. За компьютерами сидели журналисты — их я распознал без труда. Хотя «сидели» — это определение было очень условным: какой-то щуплый субъект в кожаном пиджаке печатал стоя. Стриженая девица в чем-то красно-сине-цикламеновом забралась с ногами на крошечный стульчик и подпрыгивала от восторга, глядя в стоящий рядом монитор. Рядом южного вида здоровяк смачно колотил по клавиатуре, нимало не смущаясь тем, что прямо перед ним на столе расположились практически обнаженные бедра жгучей брюнетки с огромными глазищами. Она, впрочем, тоже не особенно смущалась — внимание ее было приковано к тексту, выползающему на экран синхронно с движениями толстых пальцев здоровяка. Из чего я сделал вывод, что он — редактор (в чем впоследствии с гордостью убедился). Картину дополняли кипы газет и исписанных бумаг, чашки с недопитым кофе и разбросанные по всем столам личные вещи работников редакции — от мобильников до пудрениц.

В центре всей этой чайханы (которую все называли по западному — «ньюс-рум») стоял небольшой столик с компьютером, за которым сидела сероглазая красавица с отсутствующим и потому теплым взглядом. В каждой руке она держала по две телефонные трубки. Попеременно прижимая их к плечу, она разговаривала то с одной, то с другой и умудрялась, к тому же, отдавать какие-то указания проходящим, а, вернее сказать, пролетающим мимо людям. Время от времени через ньюс-рум пробегал некто с огромной стопкой кассет, закрывающих его целиком и тем самым не позволяющих определить его пол. Существо вопило странные слова, вроде:

— Брилев!!! Тебе осеннюю развязку?! Пончева! Хватай «досьешного» Крамарева и дуй во вторую, к Норвежцеву!!!

После этого существо улетало, оставив после себя легкое дуновение ветерка и шелест разбросанной по столам бумаги.

К этому нужно добавить, что Шилькин, только войдя, тут же вписался в эту гонку и, едва успев бросить на ходу той сероглазой и многорукой у компьютера, что я — новый администратор Макс, исчез за какой-то дверью.

Я стоял, вжавшись в стену, и гадал о том, что сказал бы Спозаранник, глядя на такую «штабную культуру». И с чего же я начну свои поиски, если в том, что тут кто делает — нет решительно никакой возможности разобраться… Неожиданно под самым моим ухом раздался вопль, заставивший меня вздрогнуть.

— Сколько до эфира?! Ларис! — Я осторожно опустил глаза и увидел рядом с собой ту самую Ирину Виноградову. Узнать в ней ведущую было непросто — в бигуди и парикмахерской накидке она напоминала мамашу, проспавшую молоко на плите.

Сероглазая Шива — Лариса умудрилась высвободить руку и два раза энергично растопырить кисть, что, вероятно, означало «десять минут».

Из-за угла выглянул Шилькин и, проревев: «Нисколько! Марш в гримерку!!!», подмигнул мне и исчез.

Виноградова побежала куда-то по коридору, едва не сбив с ног черноглазого паренька в теплом свитере, держащего над головой кассету, как Чапай — винтовку при форсировании Урала. Не обратив на ее силовой прием никакого внимания, он подскочил к Ларисе и что-то горячо зашептал. Лариса болезненно поморщилась и кивнула на меня. Паренек с сомнением взглянул в мою сторону, и я приветливо ему улыбнулся, отчего парнишка стал испуганно оглядываться, — видимо, улыбаться друг другу тут было не принято. Все же он подошел ко мне.

— Ты новый администратор?

— Скорее, стажер, — осторожно сказал я.

— Давай, закажи перегон на Москву через… — он посмотрел на часы, потом на меня, — минут через сорок.

— А… — начал я уточнять, но юноша испарился, сунув мне в руки кассету.

Зато вместо него материализовалась девушка с обиженным лицом и по последней моде торчащими из джинсов трусиками. На голове ее были наушники, провод от них она держала в руке. Глядя куда-то в сторону, но явно обращаясь ко мне, она громко сказала:

— У меня плеер не работает! Где инженер?

Я не без удовольствия принялся разглядывать ее талию и, ничего не обнаружив, спросил:

— А где у вас плеер?

— Чего? — спросила она, вглядываясь в мои губы.

Я приподнял один из наушников и повторил:

— Ну плеер-то где?

— Да вон же! — раздраженно проговорила она и махнула рукой в сторону огромного видеомагнитофона у окна.

— Понял. А…

Но девушка уже ушла. И я пошел к Ларисе. Дождавшись секундной паузы, во время которой она меняла телефонные трубки, я сказал:

— Девушка… Тут меня просили насчет Москвы и плеер у девушки…

— Да пошли ты ее! — ласково сказала Лариса, поднимая очередную трубку. — Алло, НТВ, минуту… Москва — это дело режиссеров. — Она неожиданно набрала воздуха в легкие и завопила: — Петров!!!

Я снова вздрогнул от неожиданности. Тут же появился флегматичный молодой человек и поинтересовался:

— Чего надо?

— У просмотрового поста голова забилась.

— Сейчас.

Явно обессилев от этого долгого диалога, он поплелся в указанном направлении, бесцеремонно отодвинул девушку в наушниках вместе со стулом и стал ковыряться отверткой в панели плеера. Я подумал, что у меня тоже основательно «забилась голова». И если бы кто-нибудь сердобольный поковырялся бы в ней отверткой, то… Но тут снова раздался вопль. Кричал низкорослый всклокоченный репортер в крохотных очках, сильно смахивающий на маньяка, чей портрет недавно прикрепил к своей «Доске почета» Каширин:

— Пожар на Вознесенском!

— Жертвы есть? — поинтересовался редактор Махмуд.

— Будут, — радостно пообещал «маньяк».

— Поезжай, — распорядилась Лариса и придвинула локтем рацию. — Денис, Слава! На выезд!

Репортер помчался на выход. Лариса мученически посмотрела на меня и сказала:

— Догони. Дай ему кассету.

— Где взять?

— В видеотеке, Господи! — И она быстро зашептала что-то в трубку.

— А где она? — не обращаясь ни к кому, тихо спросил я.

— Пошли, покажу. Кстати, меня зовут Аня.

Это была та самая брюнетка, чьи ослепительные колени ничуть не трогали черствую душу редактора Махмуда.

— Макс… — представился я и едва успел увернуться от группы стайеров, несущихся в дверь, над которой зажглась красная лампочка «On air!».

Впереди, срывая с себя накидку, неслась Виноградова в полной боевой раскраске, за ней поспешала хрупкая девушка с охапкой каких-то кисточек и расчесок. Замыкал группу огромный Махмуд, крепко держа в руках кипу листочков. Дверь, в которую они влетели, медленно стала закрываться, и я услышал истерический вопль Шилькина:

— Тело — в кадр!!! Тишина! Внимание, первый!.. Мотор!!!

Аня потянула меня за рукав. Совершенно обалдев от всего увиденного, я крикнул Ларисе:

— Можно я на пожар съезжу? А то я все равно тут пока…

— Давай, давай! — милостиво сказала Шива, швырнув все трубки на стол и делая погромче телевизор. — Похрустеть чего-нибудь привези.

И я побежал в видеотеку, дабы съемочная группа НТВ не уехала на съемку без кассеты. Видел бы это все Спозаранник…

Видеотекой в этой психушке называлась маленькая комнатка, уставленная стеллажами с кассетами. Между ними чудом умещался столик с ноутбуком. За ним, в свою очередь, совсем уж непонятно как, ютилась крохотная женщина, которую я узнал по голосу — она и была тем загадочным существом, которого не было видно из-под кассет.

— Ленусь, две кассеты этому парню дай! Для Полтешка… — загадочно сказала ей Аня. Я вопросительно посмотрел на нее и на всякий случай щелкнул пальцем по горлу. Та хихикнула и помотала головой: — Полтешок — фамилия корреспондента, с которым ты едешь. Запомни.

— Распишись, — подвинула ко мне журнал Ленуся и протянула две кассеты. — Кто таков?

— Кононов, новенький администратор, — сказал я с легким поклоном.

— Воробьева моя фамилия, — кивнула она.

— Как вы тут разбираетесь, где чего?

— Строгий учет. И никаких проблем!.. До сегодняшнего дня… — Она всхлипнула и посмотрела на меня с раздражением.

— Воробьева!!! — неожиданно донеслось из коридора.

— А-а! — заорала она так, что я снова подскочил.

— Адресные планы Смольного и вчерашний синхрон губера — на пульт!!!

— Несу!!!

С невообразимой скоростью она схватила со стеллажа кассету и умчалась, что-то бормоча. Аня снова подергала меня за рукав.

— Макс, ты чего тормозишь-то? Беги!

— А что, пожар, что ли? — вяло поинтересовался я и тут же вскинулся. — А, ну да, пожар ведь!

Догнать группу мне удалось уже у ближайшего светофора — спасла пробка на Каменноостровском.

— Я с вами… — задыхаясь, крикнул я и шлепнулся на заднее сиденье рядом с оператором, на всякий случай прижавшим к себе камеру. — Кассеты вот… Забыли…

Оператор выматерился, а Полтешок невинно пожал плечами.

— Денис! — протянул мне руку оператор и показал на водителя. — Это Слава Шляпников. А это… — он скривился в сторону Полтешка, — Павлик. Наше Золотое Перо.

— Макс… — выдохнул я и прикусил язык, поскольку водитель Слава, устав ждать, резко вывернул руль и помчался прямо по тротуару, объезжая затор. Гаишник только покосился в нашу сторону и сплюнул. Наверное, понял, что мы — на пожар.

* * *

Наша «четверка» была припаркована рядом с пожарной машиной. Самого пожара я почти не видел, да и фиг ли там смотреть — мне не впервой. Но вот работа телевизионной бригады меня, честно сказать, заворожила.

Пришло на ум, что мы — пишущая братия, редко зависим от кого-то, кроме себя. Ручка да бумага — вот и все необходимые условия для «выхлопа». А эти ребята так крепко завязаны друг на друга, что дай кто-то из них сбой — все пропало, не будет материала. Глядя на то, как грациозно двигался Денис, всматриваясь в видоискатель и нисколько не заботясь о том, куда он идет, что впереди, что сзади — я поражался его спокойствию. А потом понял, что так погрузиться в работу ему позволяет присутствие безмолвной тени за спиной — Славы Шляпникова, видеоинженера. Слава двигался за оператором неотступно — невозмутимый, сосредоточенный, оберегая его от толчков зевак и неверного шага. При этом за Славиной спиной болтался тяжеленный штатив, да еще, как я понял, в его обязанности входило следить за тем, чтобы наматывающий круги Полтешок не запутал микрофонный кабель. Короче, эти двое заставили меня любоваться ими.

И я опять невольно вспомнил Юльку. Ну не хотелось мне быть при ней такой вот оберегающей тенью! И кто же в этом виноват?… Шляпников смотал микрофонный кабель и положил его в багажник. Я стал помогать ему собирать штатив и, когда подошел Денис, неожиданно вспомнил слова Шилькина в кабинете Обнорского: «Денис, оператор, поднаехал…»

«Вряд ли на студии есть еще один Денис-оператор, — подумал я и, решив наконец заняться тем, ради чего я тут оказался, спросил самым невинным тоном:

— Говорят, ты вчера эксклюзив по убийству снял?

— Снял, а толку? — помрачнел он.

— А я никак не пойму — неужели они, мужика этого убивая, по сторонам не смотрели. Как можно камеру не заметить?

— Да я там такую нетленку затеял, — грустно улыбнулся Денис, — под деревом встал. Хотел сквозь ветки Летний сад снять через расфокус. К тому же далеко до них было… И все коту под хвост. И Летний сад не снял, и убийство не вышло.

Шляпников с шумом захлопнул багажник и подошел к нам. Молча сунул в рот сигарету и показал жестом, чтобы Денис дал ему огня.

— Сам-то не подозреваешь, кто спер пленку? — спросил я.

— Да никто ее не пер! — Первый раз за все время подал голос Шляпников. — Монтажеры, уроды, стерли, как всегда! И валят теперь на воров. Еще бы спецслужбы приплели!

После того как я посмотрел на их работу, мне был очень понятен его тон — усталый и раздраженный. Мы помолчали, Я подумал, как бы попроще поинтересоваться — кто такие монтажеры, но тут подбежал довольный Полтешок.

— Поехали, на восемнадцатичасовой поспеем! — радостно сказало Золотое Перо, и мы стали загружаться в машину.

* * *

Как ни странно, но вопреки усилиям городских властей, полностью перекрывших воздух всем водителям Петербурга в преддверии его юбилея, на «восемнадцатичасовой» мы успели. В редакции творился еще более страшный кавардак, и я даже толком не понял, как отснятый материал появился в эфире.

Не успели мы влететь в студию (а эфир уже шел), вечерний ведущий Градин солидным баском сообщил зрителям, что несколько минут назад был потушен серьезный пожар и что, мол, все подробности зрители смогут узнать из материала Павла Полтешка. А дальше все они, то есть зрители, увидели подробный репортаж с того самого пожара, с которого мы ввалились четверть часа назад, источая запах несвежего шашлыка. За кадром звучал голос Полтешка — спокойный, размеренный, он сопровождал необыкновенно красивые и жестокие кадры, снятые Денисом. И я почувствовал что-то вроде гордости, потому что не представлял, как же это все можно было успеть.

Перед телевизором сидел удовлетворенный Полтешок и шумно жевал «городской» батон, запивая его кефиром.

— Паш, — спросил я его, когда сюжет кончился. — А кто наш пожар… это… монтажировал?

— Монтировал! Деревня… — Полтешок посмотрел на меня снисходительно и кивнул в сторону привалившегося к стене парня. — Вон! Колян Норвежцев! Супер! Сегодня только из отпуска вышел…

— Утром или вечером? — машинально спросил я.

— Вечером… — удивленно ответил Полтешок. — А какая, на хрен, разница?

— Да так… — отозвался я. — А кто тогда убийство монтировал?

— А хрен его знает… — пожал плечами Паша. — У Шилькина спроси.

— Спрошу, — пообещал я и погрузился в просмотр сюжета о развенчании Мисс Галактики, а если по-простому: Оксанки Федорчук — бывшей курсантки милицейской школы.

Ничего неожиданного, для меня по крайней мере, с ней не случилось. История была довольно банальной. По слухам, в Оксанку влюбился один крутой мужик по кличке Ка-рабас. Мой, кстати, клиент, как выражается Спозаранник. Взял он, значит, да и вложил в нее денежку. Причем чужую. Стала Оксанка мисс Вселенной, поездила по городам далекой Американщины, да тут Карабаса и вычислили. Зачем, говорят, ты, сука, такую большую денежку на лейтенанта милиции тратишь, нехорошо! Ну он, натурально, к ней: хорош, говорит, покатались. Пора, моя дорогая, лыжи отсюда смазывать… Уехали. А корону вместе с мантией, стало быть, другой девочке отдали. Вот и вся любовь.

Но в сюжете история выглядела до предела романтичной и мне в общем понравилась. Ну ее, Оксанку эту — один грех с ней…

Тем временем красная лампочка погасла. Из эфирной аппаратной вывалилась выпускающая бригада во главе с Шилькиным, который выглядел как грузчик, только что в одиночку таскавший корабельные контейнеры.

Я подошел к нему и осторожно спросил:

— Илья, кто монтировал убийство утром?

— Майкл, — безучастно ответил он.

— Где искать?

— Там…

И он обессиленно махнул рукой в сторону. Я пошел в указанном направлении, изумляясь перемене, произошедшей в редакции после эфира. Главное, было тихо. Люди двигались по ньюс-руму медленно, негромко переговаривались, улыбались друг другу и вообще наслаждались спокойствием. До последнего выпуска оставалось три часа, и я уже знал, что это затишье — перед бурей, но все равно было приятно.

Дойдя до монтажной аппаратной, на дверях которой красовалась надпись: «Осторожно — Майкл!», я заглянул внутрь. Никого. Надо бы позвонить Обнорскому, пока есть время…

* * *

Обнорский был «временно недоступен». Спозаранник перманентно занят, Шах на минутку вышел, Модестов говорил по другому телефону, а Железняк пошла в женскую консультацию. Поэтому, сделав несколько пустых звонков и наговорив Ксюше кучу любезностей, я связался с Зудинцевым и выяснил, что он находится в архивном отделе, поэтому прямо сейчас мы устроим «конференц-холл» с присутствующими там же Обнорским и Агеевой.

— Где ты набрался этих буржуазных штучек, Михалыч? — спросил я.

В трубке щелкнуло, и голос Обнорского гордо сказал:

— Где надо, там и набрался. Сейчас не каменный век.

Конференц-холл двадцать первого века, в понимании Обнорского, состоял в том, что они включили телефон на громкую связь, дабы меня было всем слышно, а я, в свою очередь, не слышал бы почти ни хрена, кроме звяканья кофейных чашек да простуженного покашливания Агеевой. Судя по звуку, Обнорский по обыкновению расшагивал по кабинету, поэтому голос его то удалялся, то приближался.

— Давай, Михалыч! — торжественно сказал он.

— Мне кажется, — начал Зудинцев, — Козлова не собирались убивать, во всяком случае, это можно было бы сделать проще. Но они, видимо, не договорились. Убивали уголовники, это точно.

— Что у нас есть на Козлова, Марина Борисовна?

— По моей части немного, — просипела Агеева. — Поднялся на черном металле, потом исчез на несколько лет. Есть сведения, что у него был какой-то нефтяной бизнес в Ингушетии, потом прогорел, вернулся. Стал заниматься здесь строительством и сумел подняться. Фирма «Спешиал Билдинг компани» — в основном долевое строительство. Женат, взрослый сын.

— Скандалы, судимости?…

— Да так, ничего существенного, — послышался шорох бумаг. — Жалобы обманутых дольщиков — впоследствии удовлетворены… Проходил свидетелем по антикварному делу Крагина, но там все чисто. В политику он не лез. Так что…

— Нужно поплотней заняться его семьей… — подал голос Зудинцев.

— Георгий Михайлович, как всегда, за бытовую версию. — Простуда не мешала Марине Борисовне говорить с предельно ядовитой интонацией.

— А ты меня не подкалывай, Марина, — привычно обиделся Зудинцев. — Я, между прочим…

— Брек! — прервал бой Обнорский. — Дал же Бог характер… Есть зацепка — эта несчастная видеокассета.

— Прямо «Блоу ап»! — блеснула образованностью Агеева.

— Какой еще «ап»? — не выдержал я. — «Рыжий», что ли? Чем вы там вообще занимаетесь, коллеги? Вот я, например, на пожар съездил…

На том конце провода повисла пауза. Видимо, обо мне они забыли.

— На пожар? — голосом, не предвещающим ничего хорошего, поинтересовался Обнорский. — Ну и как там, на пожаре?

— Попахивает… — сказал я.

— А что с кассетой?

— С какой кассетой? — невинно переспросил я. — Ах, с кассетой… Пока ничего.

Говорить о том, что я вообще пока что смутно представляю, о какой кассете идет речь, я не стал.

— Ничего, значит, — протянул Обнорский. — А скоро будет «чего»?

— Вот-вот! — пообещал я. — Мне тут не очень удобно разговаривать…

— Ну и заткнись! — оборвал меня шеф. — Так вот… По крайней мере кому-то понадобилось ее выкрасть. И этого «кого-то» необходимо вычислить… Решаем так: Михалыч, проверяй семью, вы, Марина Борисовна, все-таки покопайте, что там с дольщиками, и подождем новостей от Кононова.

— Из вытрезвителя… — пробурчала Агеева. Я мудро промолчал.

— Из новостей! — поправил ее Обнорский. — Слышь, Макс? Новостей из «новостей». Завтра в десять жду тебя в Агентстве с подробным отчетом. И не идиотничай! Я за тебя поручился.

— Не подведу, вашество! — сказал я. — Извините, дела…

Повесив трубку, я побрел в буфет — нужно было подумать. И начать хоть что-нибудь делать по этой истории.

* * *

Прежде всего нужно было выяснить, о какой кассете все они говорят — ведь насколько я понял, здесь ее стерли. Получалось, что сама кассета никому уже не нужна. Тогда что же они, собственно, ищут? Интересно, конечно, вычислить, кто это сделал, но мало ли какие мотивы были у человека? Да и потом, в таком бардаке вполне возможно стереть материал случайно. Для начала нам нужен Майкл…

Кофе безнадежно остыл. «Вот так ты всегда, Кононов, — сказал я себе. — Вместо того, чтобы встать и что-нибудь сделать, играешь в Спозаранника — думу думаешь… А ну встал и пошел искать Майкла!»

И я встал. И заказал себе еще кофе. Потому что торопиться было все еще выше моих сил. Но о моих силах никто тут, похоже, не заботился, поэтому горячего кофе я так и не попил. Влетевший в буфет Махмуд отправил меня принимать какой-то материал из Москвы. Не успел я с грехом пополам записать все, что меня просили, субтильный корреспондент Лыжков потребовал, чтобы я договорился о какой-то срочной съемке в Эрмитаже. Потом я полчаса носился по редакции, выясняя, где может быть спрятана бумага для факса, а затем составил график ночной развозки для такси, попутно умудрившись продиктовать нескольким операторам, во сколько и с кем у них завтра выезд.

Башка у меня трещала — будь здоров, и я уже серьезно подумывал потребовать от Обнорского компенсации за вредную работу. Но тут примчалась со съемки очередная бригада, и давешняя брюнетка Аня напихала мне в руки кучу кассет, отправив на монтаж к тому самому Майклу. В редакции к этому времени снова начался девятибалльный шторм, и мне ничего не оставалось, как мчаться рысцой в монтажную, подстраиваясь под общий темп.

Влетев в аппаратную, я увидел, что за магнитофонами колдует толстенький, небритый человечек. Дымчатые очки двигались на его носу как живые, а руки мелькали с такой скоростью, что у меня зарябило в глазах.

— Вторая аппаратная тут? Вы Миша? — пытаясь отдышаться, выпалил я.

— Падай! Будешь кассеты подавать. Давай триста восьмую!

— Меня Макс зовут, — сказал я, пихая ему кассету.

— Меня — Майкл. — Кассета исчезла в чреве магнитофона и зажужжала. — Кретин…

— Кто? — обиделся я.

— Да оператор! Ни одного живого плана! Давай двести девятнадцатую!

Протягивая кассету, я завороженно следил за тем, как быстро мелькали руки Майкла, то нажимая какие-то кнопочки, то крутя какое-то колесико. На экране менялись картинки, и наконец что-то начало складываться.

— Красиво… — попробовал я «влиться в процесс».

— Говно! — отрезал Майкл. — Не срастается…

Из висящего на стене динамика раздался голос Шилькина:

— Полторы минуты до эфира!

— Иди в жопу! — отозвался Майкл, не переставая «клеить».

— На себя посмотри! — парировал динамик.

— Он нас слышит? — удивился я.

— Нет. Но и так знает…

— Ты вчера убийство клеил? — ни с того ни с сего бухнул я.

Майкл бросил на меня быстрый взгляд.

— Допустим. И чего?

В аппаратную заглянула рыжая девушка и взвизгнула:

— Майкл, финальный код!

— Две — тридцать три! — отозвался Майкл. — Так в чем дело?

Момент для разговора был явно неподходящий, но деваться было некуда.

— Да вот, некоторые говорят, что ты случайно… — замямлил я.

— Материал затер? — криво усмехнулся Майкл. Нажав какую-то кнопку, он вскочил, выхватил кассету из магнитофона и побежал к выходу. — Здесь сиди, я сейчас!

Из открытой двери послышались уже знакомые команды: «Внимание, первый… Мотор!!! Внимание третий… Видео „Смольный" со второго! Третий, мотор!»

Вернулся Майкл и прикрыл дверь. Сев на свое кресло, он что-то пробормотал, потом повернулся ко мне.

— Объясняю для тупых. — Он вставил в магнитофон кассету. — Вот кассета, которая пошла на эфир. Чтобы стереть материал так, как он был стерт, нужно было вот так… — он показал на экран, где появилась утренняя картинка с набережной, — промотать первый кадр, поставить метку входа… вот так… и нажать на запись. То есть сделать это специально! А на хрена мне это делать специально?

— Да вроде и ни к чему, — пожал плечами я. — А вот ты говоришь: «Кассета, которая пошла на эфир». А что, была еще какая-то кассета?

— Конечно. Кассета-исходник, которую записывает камера, а мастер-кассета — та, на которую материал монтируется.

— Но тогда в чем проблема? — совсем запутался я. — Взяли бы этот самый исходник и смонтировали бы еще раз!

— Правильно мыслишь. Но в том-то и подлость, что эта сука затерла не весь материал, а оставила первый кадр — он вновь отмотался на самое начало.

— Зачем?

— А затем, чтобы никто до самого последнего момента не понял, что сюжет стерт. Режиссер, перед тем как выдать материал, всегда видит его первый кадр. И только убедившись в том, что это именно он, дает команду «Мотор!».

— И что?

— А то, что когда все поняли, что мастер-кассета затерта, исходника на студии уже не было.

У меня в голове что-то стало проясняться. Так вот какую кассету нужно найти! Значит, убийство на видеопленке до сих пор существует… Я взял след, и меня понесло.

— А когда ты видел исходник в последний раз?

Майкл моего энтузиазма не разделял и встал.

— Слушай, а тебе не кажется, что это не твое собачье дело?

— Просто помочь хочу, — сказал я, понимая, что разговор уже закончен.

— Обойдусь. — Майкл пошел к дверям. — А сперли его во время эфира.

— А кто же тогда затер мастер? — затараторил я вдогонку. Майкл задержался в дверях. — Главное, когда успел?

— Ты, по-моему, не очень-то администратор, — сказал он, внимательно меня разглядывая. — И неспроста тут появился. Так?

— Неспроста, — согласился я. — Работы нет совсем.

Хотя работы-то как раз было навалом.

* * *

Окончание последнего эфира сопровождалось такой же умиротворенной расслабухой. Первым из аппаратной вышел Градин. Оказалось, что элегантность его была, как бы это выразиться, половинчатой, что ли. Поскольку пиджак, рубашка и галстук резко контрастировали с разбитными шортами и видавшими виды кроссовками. Перехватив мой удивленный взгляд, он ухмыльнулся и пошел в гримерку.

Потом появился обессилевший Шилькин, за ним потянулись ассистенты,

— Пи-ива… — томно протянул главный режиссер, и сопровождающие его лица согласно закивали. У меня, как у собаки Павлова, немедленно проснулся условный рефлекс, и я сглотнул слюну, что не укрылось от Шилькина, который поманил меня жестом и шепнул:

— Пошли с нами в «Пушкаря». Этот кровавый денек надо запить…

Я мысленно нарисовал себе картину активного сбора информации за кружечкой-другой пивка и остался ей удовлетворен. О том, что завтра утром скажет мне Обнорский, я старался не думать.

В баре на Большой Пушкарской было пустынно. Официанты, похоже, уже привыкли к телевизионщикам и не обращали особого внимания на громогласное обсуждение местных звезд эфира и тонкостей телевизионной технологии.

Сам я после третьей кружки перестал вздрагивать от словосочетаний типа «склейка в стык» и «немонтажный переход». Пора было переходить к делу, пока я еще был в состоянии шевелить мозгами.

Майкл сидел строго напротив и делал вид, что абсолютно не замечает моего присутствия. Зато Шилькин, заметно охмелев, постоянно обращался ко мне, вновь и вновь возвращаясь к утреннему происшествию.

— Макс, да ты пойми, — страдальчески гудел он, — кто-то ведь предал нас, просто предал! А ведь среди наших — некому! А кто-то все-таки предал… И раз уж ты с нами, то…

— Да брось ты, Илья, — перебил я его, опасаясь, что он сболтнет про меня лишнего. — Сколько народу эту пленку видело — соблазн перепродать конкурентам, тем же бандитам, ментам, в конце концов… Думаешь, у вас никто не может быть завербован?

— Никто, — он пристукнул кружкой по столу. — Ручаюсь. За своих ребят — за всех ручаюсь.

— За всех, за всех?

Неожиданно встрепенулся Майкл:

— Точно! Вертелся же этот… Стажер! Коль, ну помнишь, такой худенький!

— А разве он на этой неделе приходил? — с сомнением отозвался Норвежцев, отвлекаясь от пространного объяснения Полтешку, как надо и как не надо монтировать.

— Был, — настаивал Майкл. — Точно был! Возле монтажной крутился…

— Кто такой? — меня очень смущала горячность Майкла.

— А хрен его знает, студент какой-то.

— Их к нам толпами присылают… — неожиданно поддержал его Шилькин. — Да у нас такое творится — себя не помнишь!

— Да уж, у вас шумновато, — согласился я.

— А ты-то где раньше работал? — поинтересовался Норвежцев.

— Я-то? — мне вспомнились последние полчаса перед эфиром. — Практически в самом тихом и спокойном месте на земле.

* * *

Я сидел на любимом диванчике шефа, потирая виски. Обнорский смотрел на меня без сострадания.

— Налаживаешь личные контакты? — язвительно принюхался он. — Молодец…

— Сами просили шифроваться, Андрей Викторович, — буркнул я. — Объявили бы на НТВ честно, так, мол, и так, вот вам великий сыщик Кононов Макс. А то — «новый адми-нистра-а-атор…»

— Ладно, не ной. Есть результаты?

Я многозначительно посмотрел в потолок и поморщился — двигать глазами было больно. «Нет у меня никаких результатов, дорогой шеф», — подумал я. И сказал:

— Есть один след. Стажер. Никто его не запомнил. Возможно, профессионал. Буду разрабатывать. Кассету найду.

— Послушай, великий сыщик, — Обнорский присел передо мной на корточки, как воспитательница в детском саду перед клопом, кидающимся камнями на прогулке. — Ты как думаешь, зачем тебя в эти новости послали?

— Кассету искать, — послушно промямлил я.

Обнорский посмотрел на меня брезгливо.

— Кассету?… И для чего же нам, по-твоему, кассета?

— Так это… Коллегам помогаем. И вообще… — я очень старался на него не дышать.

— Да ты, Кононов, вконец все мозги пропил! — взорвался Обнорский и, встав, шваркнул кулаком по столу. — Ты хоть помнишь, что на кассете этой — убийство! Резонансное, настоящее! Тебе вообще кто-нибудь говорил, чем занимается Агентство, в котором ты работаешь?!

— А… — Плохо мне было, плохо. — Это вы… намекаете, что я должен… То есть, мы убийство раскручиваем… Короче, мне надо…

— Если короче, — процедил шеф, — дело это, Макс, твой последний шанс. Вышибу за пьянку из Агентства к чертовой матери. Пойдешь «администра-а-атором», там такие нужны.

Я собрал последние силы и бодро, как мне показалось, встал.

— Так бы и сказали. Убийство, значит убийство. Формулировать же надо…

Я потихоньку пополз к выходу, но инквизитор не собирался меня отпускать.

— Погоди. Ты этот «первый кадр» внимательно посмотрел?

Я кивнул и поморщился: резких движений моя голова не одобряла.

— Пусто. Козлов и два мужика на общем плане. Ничего не разглядеть. И черный «опель».

— Номер?

— Хрена с два.

— Пустой?

— Номер-то? — не понял я.

— «Опель»!!! — заревел шеф, и я физически почувствовал, как моя бедная голова трещит по швам.

— Вроде пустой…

— Вро-о-оде… — передразнил Обнорский. — Вроде — у бабки на огороде: то ли сморчок, то ли дедок без порток! Катись! И запомни, нам нужна не только кассета, а тот, кому она понадобилась.

Я побрел к дверям, мысленно умоляя кого-нибудь позвонить Обнорскому и отвлечь его от моей жалкой фигуры. С бухлом надо завязывать. Это была моя самая частая мысль за последние несколько лет.

* * *

На НТВ все было так же, как накануне — народ сидел за компьютерами и ожесточенно печатал, Лариса тарахтела по телефонам, Петров ломал принтер. Придумав какую-то дурацкую байку, я осторожно расспросил их о стажере — никто его не вспомнил. При этом оказалось, что в данный момент на студии стажировалось несколько человек. После непродолжительной консультации с Ларисой выяснилось, что все они — студентки журфака.

Я подошел к Шилькину, яростно ругающемуся о чем-то с Махмудом, и, дождавшись бурного финала, поздоровался:

— А, ты… — Илья явно чувствовал себя не лучше меня. — Привет.

— Материал еще нигде не всплывал? Ну у конкурентов каких-нибудь?

— Нет. А у тебя как успехи?

— Пока никак. Илья, что за стажер здесь крутился в день убийства? Вчера был разговор.

— Стажер? Вчера? — Ему не очень хотелось вспоминать про «вчера». — Не помню… А что, напал на след?

— Есть одна версия… — солидно обронил я, хотя все это пока было чепухой.

Я поинтересовался у присутствующих, не нужны ли кому мои услуги, был отпущен до поры до времени и поплелся в видеотеку.

— Помощь не нужна? — спросил я у Воробьевой.

— Угу, — неопределенно отозвалась она, что-то помечая в блокноте…

— «Угу» в смысле «нет» или «угу» в смысле «да»?

— «Угу» в смысле «чего надо»? — Она посмотрела на меня как на кретина.

— Консультация, — мирно сказал я.

— Легко! — Она подошла к компьютеру и, что-то пролистав, нажала на кнопку. Из принтера вылез листок, который она тут же сунула мне.

— Это что? — спросил я.

— Как что? — Она сверилась с информацией на мониторе. — Сюжет «Консультация» Андрея Фурцева. Мастер 311, код 14.35. Что не так?

Мне потребовалось некоторое время, чтобы оценить ее профессионализм и не разоржаться.

— Да нет, я не то имел в виду. У меня пара вопросов.

— А. Ну давай. Только побыстрее.

— Все, работающие тут, могут держать в руках кассету, не вызывая вопросов?

Она немного подумала.

— Да нет. Кассеты в руках может держать либо монтажер, либо оператор, либо корреспондент. Остальным они вроде без надобности. Хотя и редактор может что-то отсмотреть, да и режиссер. С другой стороны — перед самым эфиром? Не знаю. Выходит, что все…

— Может, стажер какой-нибудь? — ужасно мне хотелось, чтобы хоть кто-то вспомнил этого стажера. — Просто я вот думаю: человек взял кассету перед выпуском и пошел с ней в аппаратную, перемонтировать. Туда мог зайти в этот момент кто угодно. И спросить, чего это ты, мол, тут делаешь?

— Если это не монтажер. Или не оператор, который может сказать, что отсматривает снятый материал.

— Значит, все-таки монтажер или оператор… — Понятно, что из двух подозреваемых — Майкла и Дениса — мне меньше нравился Майкл. — А вот стажер, тот, худенький. До меня здесь был…

Воробьева прищурилась.

— Не нравится мне этот разговор. Ты что — сыщик, что ли?

— Я хочу найти кассету. А вы?

— Я тоже, — сказала она, вздохнув.

— Тогда дайте мне еще разок посмотреть то, что осталось на пленке. Ну тот «первый кадр».

Воробьева сняла с полки кассету и протянула мне:

— На, — и убежденно добавила: — Сыщик! По дороге в аппаратную я разыскал Шилькина и заставил его оторваться от увлекательного просмотра выпуска новостей конкурентов. Мне нужен был список всех стажеров, которые могли находиться на студии вчера утром, охранник послал меня куда подальше, и мне уже порядком надоело «работать под прикрытием». Илья долго не мог понять, о чем идет речь, поскольку все время косился на экран и то и дело вскрикивал: «Хрен вам!», «А мы это три дня назад дали!», «Тухляк!» и что-то еще в том же духе. После чего, вникнув, наконец, в суть дела, потащил меня к охраннику и так наорал на бедного старика, что через полминуты у меня на руках был листок с четырьмя фамилиями. Ни одной мужской среди них не было. Нужно было идти к Майклу.

Лично я от предстоящей с ним встречи никакой радости не испытывал, да и он, увидев, что я вхожу в монтажку, помрачнел.

— Чего еще? — вежливо спросил он.

— Нужно найти этого стажера, — сказал я.

— Какого стажера?

— Ты вчера говорил…

Майкл помолчал. Выглядел он свежим, как огурец, что вызывало у меня тихую, но злобную зависть.

— Ну говорил, — неохотно согласился он. — И чего? Где ж его найдешь? Толпами ходят…

— Ну ладно, с кассетой поможешь? — я решил сменить тему.

— Могу, — неохотно протянул Майкл. — Пока не началось.

Я протянул ему кассету, и он вставил ее в магнитофон. На экране появилась та самая злополучная картинка. Через секунду она погасла.

— Эх, растянуть бы эту секунду… — сказал я, вглядываясь в монитор.

— Говно вопрос… — небрежно бросил Майкл и, медленно поворачивая круглый джойстик, стал показывать материал по кадрам, надолго задерживаясь на каждой фазе движения камеры.

— Стоп! — крикнул я. — Ты можешь определить — есть кто-то в машине или нет?

Майкл придвинулся к монитору, и очки его зашевелились.

— Стекла тонированные, фиг разглядишь. Хотя… Кажется, там окно приоткрыто. Так… Вот! Есть там водила.

— Из чего следует? — спросил я, так как абсолютно ничего не увидел.

— Да вот, — Майкл ткнул в экран, — смотри: видишь, дымок из окна? Курит кто-то.

— Точно! — заорал я радостно.

— А что это дает? — Майкл покосился на меня недоуменно.

— А фиг его знает, — беззаботно сказал я. — Все-таки теперь известно, что их было трое. Теперь разберемся с номером…

— Хрен! Он грязью заляпан, да еще снято в движении — ни фига не видно…

— Слушай, но ты же профи! — заныл я. — Ну хоть буковку, хоть цифирку, а?

Майкл беззвучно выругался и стал снова мотать пленку.

— Ну… — неуверенно сказал он. — Возможно, последние буквы «КУ» или «ХУ». Но это так, предположение…

— А модель «опеля» не знаешь случайно?

— Случайно знаю, — буркнул он. — «Вектра», девяносто второго, скорее всего, года. — Переходный кузов — видишь шильдик на радиаторе?

— Ну ты мастер! — с искренним восхищением сказал я.

— Благодарю… — зло отрезал Майкл, и мне в голову пришла одна идея.

Не откладывая в долгий ящик ее воплощение, я положил руку ему на плечо и проникновенно спросил:

— На кого обиженный?

Реакция на это была более чем ожидаемой. Майкл резко сбросил мою руку и замороженным голосом молвил:

— Обиженных опускают…

Я даже невольно расссмеялся — до того все было просто.

— Где сидел? — спросил я, мысленно расхваливая себя за внимание к урокам Зудинцева. Давным-давно Михалыч учил нас особенностям речи и повадкам осужденных. «Например, — поучал он нас, — бывший сиделец чаще всего скажет „благодарю", а не „спасибо". А также выдаст себя отношением к слову „обиженный" — синонимом слова „опущенный"», ну и так далее. Ай да Макс, ай да сукин сын!

Майкл тем временем смотрел на меня с ненавистью и сопел:

— Я же говорил — мент.

И я подумал, что навряд ли пленку потер он. Хотя бы потому, что при детальной разработке все равно всплыла бы его судимость. Следовательно, он все равно стал бы главным подозреваемым и, будь он виноват, доказать это не составило бы труда. На идиота он был не похож, а вот на человека, который обреченно ждет, когда его обвинят — даже очень.

— Не было никакого стажера, — констатировал я. — Дурак ты, Майкл. А я — никакой не мент. И вешать на тебя всех собак я совершенно не собираюсь. Мне бы «опель» вычислить… Бедный Родик…

— Какой еще Родик? — спросил ничего не понимающий Майкл.

— Да так, ты его не знаешь… — сказал я, уже репетируя разговор с Кашириным.

Распахнулась дверь, и в нее влетел взлохмаченный репортер Фурцев.

— Майкл!!! Три минуты до перегона — горю!!! — заорал он, ломая руки.

— Чтоб ты уже сгорел поскорее! — заворчал Майкл и отдал мне кассету. — Слабонервных просят покинуть зал.

Я не стал возражать и смылся.

* * *

— Ты что, офонарел, Макс? — орал в трубку Каширин. — Да этих «опелей» по Питеру — тысячи три, не меньше! А если он вообще не питерский?! Регион-то ты не знаешь!

Стоя в центре ньюс-рума, наорать на него в ответ я не мог и сказал как можно спокойней:

— Не вопи. Пока единственная зацепка — этот «опель». К тому же меня интересуют только черные, определенного года. Ну плюс-минус… И еще, на всякий случай запиши: Низинин Майкл… тьфу ты, Михаил Вадимович, семидесятого года рождения, судимый. Шли мне все, что найдешь… Вдруг выгорит.

Мне пришлось подождать минуточку, пока Каширин выговорит весь свой фирменный «малый матросский загиб», в котором самым цензурным было слово «хрен». Улучив секунду, я вставил:

— А если — хрен, то Обнорский с тебя семь шкур снимет, понял?

В ответ Каширин разразился еще более цветистыми фразами, и я не удержался.

— Телевизор! — сказал я.

— Что «телевизор?» — не понял Родик.

— Между «твою» и «мать» вставь «телевизор». Вчера научился. Ну все, жду информации.

Повесив трубку, я увидел Аню Пончеву, сидевшую в углу перед просмотровым плеером. На ее безупречном лице застыло выражение такой скорби, что я был убежден — она только что потеряла близкого человека.

— Привет, — безразлично сказала она, когда я подошел. — Как себя чувствуешь на новом месте?

— Привыкаю, — сказал я. — Сегодня уже один раз договорился насчет съемки в морге и целых два раза дозвонился до фан-клуба «Зенита».

— Молодец… — загробным голосом сказала Аня. — А у меня… У меня… — Я вытащил платок и приготовился к потоку слез. — Текст не срастается с видео у меня! Привезли полкассеты в браке!

— А кто виноват? — спросил я, сдерживаясь.

— Славка Шляпников. Видеоинженер, помнишь? Какой-то он опущенный в последнее время. Тормозит на каждом выезде. — Аня поджала губы.

— Ну а как он-то мог набраковать? — не понял я. — Он ведь только оператора страхует да машину водит, разве не так?

— Ну в первую очередь они за камерой следят и вообще — технари! А Славка вообще — ас. Но сегодня вот за балансом не уследил. Все зеленое получилось. Главное, я смотрю… — Распаляясь, она становилась еще красивее, но в данном случае это было не ко времени, и я ее перебил:

— Подожди. А монтировать они умеют?

— Видеоинженеры-то? Ну не как Майкл, конечно, но на элементарном уровне — еще бы! А Славка как-то раз из монтажеров…

— Интересно, — сказал я… — Извини, я отойду.

Идя по коридору, я почувствовал, что утихшая, было, голова вновь заныла. И на кой хрен Шляпникову было стирать этот материал, если это действительно сделал он? И кого мне теперь проверять первым, скажите на милость, его или все-таки Дениса?

Когда я зашел в операторскую, там были оба. Что сразу навело меня на мысль о возможном сговоре. Хотя через минуту я понял, что это — бред: если бы они договорились, на кой черт нужно было вообще везти эту пленку в редакцию?

Денис мирно разговаривал по телефону, а Шляпников, спиной к входу, возился с камерой. Я решил немножко «побутафорить» и громко сказал:

— Ребят, там из милиции звонили, просили список свидетелей вчерашнего убийства…

Плечи Шляпникова вздрогнули, но он не обернулся:

— Лично я не видел ни фига. И ни в какую милицию не пойду.

— Я так им и сказал. — Мне нужно было посмотреть на его лицо, но он все не оборачивался. — Просто, если вызовут, чтоб вы не удивлялись…

— Ну, бли-ин, — протянул Денис. Шляпников швырнул отвертку и пошел к выходу. — Нам только этого не хватало! Славка, ты куда, у нас же выезд!

— Покурить успею, — буркнул инженер и, смерив меня взглядом, вышел.

Физиономия его ровным счетом ничего не выражала. «Ломброзо отдыхает», — подумал я и спросил у Дениса:

— Чего это он?

— Переживает, — вздохнул тот. — Мы же вместе все это снимали. Славка так на студию несся… И все впустую.

— Да. Новости — это сплошной драйв, — сказал я и пошел звонить Обнорскому.

Тем временем драйв усиливался прямо пропорционально приближению эфира. Сумасшедший дом настигало очередное обострение, и я волей-неволей включился в процесс. Рассовав по монтажкам десяток кассет, дозвонившись в сто контор и распечатав триста пресс-релизов, я даже удостоился похвалы редактора, сменившего Махмуда. Редактора звали Марианной, и она была роскошной белозубой и загорелой красоткой, которая, как я успел услышать, вышла на работу после скромного средиземноморского круиза. Она источала прямо-таки сокрушительные улыбки всем и каждому, и когда я, мысленно помирая со смеху, ознакомил ее с несколькими срочными сообщениями из «Золотой пули» (явно высосанными из пальца беременной Горностаевой), она одарила этой улыбкой и меня. Улыбнувшись ей в ответ, я побежал в эфирную аппаратную и услышал за спиной: «Не такой кретин, как кажется». Обернувшись, я увидел на лице Марианны такое невинное выражение, что сомнений в том, что это сказала именно она, у меня не осталось. «Ну ладно, красавица, я тебе покажу кретина», — мысленно пообещал я, быстренько подсчитав, когда у меня последний раз ночевала женщина. Но возбуждение тут же сменилось злостью — перед глазами всплыла Юлька, да еще в таком виде, что я чуть не зашатался. «Вот она какая, белая-то горячка», — подумалось мне…

— Минутку подождите. Макс!!! — оторвалась от трубки Лариса, выдернув меня из опасных грез. — Тебе там почта пришла из «Золотой пули», я запустила на печать сдуру, а там сорок страниц!!!

— Ты это, завязывай с такими объемами, — тут же подключились все присутствующие. — Нам бумагу и так под завязку выдают!

От огромного принтера, выплевывающего листок за листком, уже кричала Марианна:

— Ну кто запустил на печать такую кучу мусора? У меня еще папка для ведущего не прошла!!!

— Пардон! — заорал я. — Это мне почта пришла.

— Никаких распечаток перед выпуском — это закон! — забыв улыбнуться, кричала Марианна, и на лице ее ясно читалось, что она отказывается от только что произнесенного «комплимента» в мой адрес.

Напряжение нарастало. Из гримерки уже несколько раз высунулась Виноградова в одном лифчике, рядом чуть ли не подпрыгивал Шилькин, и вообще, никто не работал, глядя на то, как принтер выплевывает листок за листком.

— Блин!!! — закричала Марианна, взглянув на часы. — Ларка, донесешь, когда допечатается! Воробьева!!! Где планы Пулково?

— Несу!!! — издалека донесся вопль архивариуса.

Из-за поворота вылетел очкастый ассистент Шилькина. Взвизгнув подметками, он затормозил у гримерки и заорал:

— Пять минут до эфира!!! Какого хрена тело еще не в кадре?!!

Словно по команде, из двери выскочила Виноградова, на ходу сдирая с себя парикмахерский фартук, за ней неслась гримерша, пытаясь на ходу поправить ей прическу.

Шилькин подпрыгнул и, проревев что-то нечленораздельное, умчался следом.

Я готов был провалиться сквозь землю и, как только вылез последний лист, отскочил от принтера, как ошпаренный кот.

— Больше не буду, чесслово! — крикнул я подбежавшей Ларисе, хватающей тексты.

— Бог простит, — бросила она и, подхватив листы, унеслась в эфирную.

На стене загорелась красная лампочка, и ньюс-рум опустел.

Я рухнул на стул и перевел дыхание. Но тут из дверей аппаратной вылезла кудлатая голова звукорежиссера Лукоморьева и, оглядев пустое пространство, заорала не своим голосом:

— Эй! Пулей сюда! Ну, быстро!!!

Проклиная все на свете, я помчался в студию. Там стоял такой гам, что с непривычки мне захотелось заткнуть уши.

— Сколько до конца рекламы?!

— На каком посту шапка?

— Две-семнадцать!!!

— На первом стоит!

— Убери сквозняк с третьего!

— Секундомер обнулили?!!

— Губер на пульте!!!

И все это звучало одновременно, да еще сопровождалось монотонным тарахтением «пробегающей тексты» ведущей. Я успел заметить, что сидит она на фоне синей тряпочки, хотя в мониторах за ней волшебным образом менялись декорации.

— Макс! — перекрыл общий хор голос Шилькина. — Садись на суфлер, у нас аврал!!!

— На что?! — попытался я уточнить, но железная рука Лукоморьева схватила меня за шиворот и швырнула в кресло рядом с Шилькиным.

Слева возник Петров и ткнул в стоящий передо мной компьютер, в мониторе которого на черном фоне светились огромные белые буквы: «Здравствуйте, в эфире работает петербургская…».

— Это — суфлер, — спокойно сказал мне в ухо Петров. — Берешь эту ручку и крутишь ее.

Он повернул круглое колесико, и буквы поползли вверх, а снизу выплыло продолжение: «…информационная служба телекомпании…».

— Тишина, внимание!!! — заорал как резаный Шилькин, и меня прошиб холодный пот. — Мотор!!!

И в пятнадцати мониторах передо мной закрутилась начальная шапка новостей.

* * *

Через пятнадцать минут, опираясь на Шилькина, я выполз из студии. Ноги были ватными, а рубашка — мокрая насквозь. Передо мной все крутились какие-то буквы и даже дружеское «спасибо» Иры Виноградовой не возвращало меня к жизни. Так вот что такое прямой эфир… Так вот что такое драйв… В голове у меня стучал молот, и я присел на заботливо подставленный Шилькиным стул.

Постепенно меня наполняла гордость и сознание того, что несколько минут назад я совершил настоящий подвиг. Из этой нирваны меня вырвал насмешливый голос режиссера. — Слушай, Кононов, а чего ты так перетрусил? Эту работу у нас стажеры делают… Просто студентка в пробке застряла.

Я открыл глаза и с недоверием посмотрел на него. Илья кивнул и пожал плечами. Чувство подвига растворилось. Я подобрал разбросанные распечатки и поплелся в буфет.

Как я и думал, Каширин прислал мне списки всех «опелей», хоть как-то подходивших под мое описание. Читать их можно было всю жизнь, и я по привычке начал с конца. И чтоб я сдох, если мои глаза в ту же секунду не наткнулись на строчку, увидев которую, я подскочил метра на три и заорал как ненормальный:

— Ну конечно!!!

Буфетчица Света выглянула из окошка раздачи и покрутила пальцем у виска. Теперь можно было звонить Обнорскому!

* * *

Застрявшая в маршрутке студентка так и не появилась, поэтому мне пришлось досидеть «на суфлере» до позднего вечера. Страшно мне уже не было, тем более что завтра я рассчитывал вернуться в свое уютное кресло в Агентстве. По сравнению с этими ненормальными телевизионщиками безумный Спозаранник выглядел самым уравновешенным человеком на свете. К тому же я мысленно вертел в пиджаке дырочку для ордена, поскольку задание Обнорского я практически выполнил.

После окончания вечернего эфира вся бригада вывалила на улицу для прощального перекура. Промозглый осенний ветерок холодил наши лица. Возбужденно обсуждая прошедший выпуск, личный состав горячо поприветствовал паркующуюся «четверку», из которой вышел грустный Полтешок.

— Не успели… — обреченно проронил он и поплелся на ковер к Градину.

За ним вылез уставший Денис, вытащил с заднего сиденья камеру и, махнув рукой, присоединился к курящим. Последним из машины вышел Шляпников. Глядя на его унылую фигуру, я сказал себе: брось, Кононов, не обязательно делать это сейчас. И, конечно же, пошел к нему.

Шляпников вынимал из багажника штатив и сумку с аппаратурой. Лицо его по-прежнему оставалось непроницаемым.

— Слава, — тихо позвал его я.

— Чего тебе? — Он обернулся и прищурился.

— Где исходник с убийством? — так же тихо спросил я.

— А я откуда знаю?

— Ты не знаешь, куда ты его дел? — Я почувствовал, что очень устал и мне уже ничего не хочется.

— Так и знал, что ты — мент, — сказал Шляпников.

— Никакой я не мент, — разозлился я. — Просто я умею искать то, что хочу найти. Там, в «опеле», был твой брат?

— Отвали! — сказал он громко, почти крикнул, и все, кто курил на лестнице, вдруг замолчали.

Шляпников взвалил на плечо штатив, взял сумку и, отодвинув меня плечом, пошел ко входу. Я не препятствовал ему. В конце концов, это была уже не моя работа…

Но, дойдя до недоуменно молчащих коллег, Шляпников почему-то остановился. С этими ребятами он был знаком гораздо ближе, чем со мной… Видно было, как ежится на осеннем ветру маленькая Ира Виноградова, как качает головой забавный архивариус Воробьева… Скрестив руки на груди, на Шляпникова устало смотрел Илья, а рядом с ним жадно затягивался сигаретой Майкл, глядя на инженера исподлобья. Полтора десятка безумных телевизионщиков, похоже, поняли все и без моих объяснений, а я ведь и не собирался их никому давать.

Немая сцена продолжалась с минуту, пока из группы курильщиков на шаг не выступил Денис. Смерив взглядом приятеля, он сплюнул и, растолкав остальных, ушел внутрь.

Шляпников снял с плеча штатив и положил его на сумку, лежащую рядом. Потом достал из кармана ключи от машины и аккуратно положил их сверху. Потом поднял воротник куртки и пошел к Неве. А я, естественно, потащился за ним следом.

* * *

Наверное, я выглядел комично, расхаживая взад и вперед по кабинету шефа, как комиссар Мегрэ в момент истины. Во всяком случае Обнорский следил за моими передвижениями откровенно смеющимися глазами. Но я предпочитал воспринимать это как гордость за меня, поэтому с каждым словом чувствовал себя все уверенней. На диванчике сидели братья Шляпниковы — Слава и младший Сергей, совсем юный, коротко стриженный парнишка. Под левым глазом у него светился довольно яркий фингал, то и дело трогая который, он затравленно поглядывал на старшего брата. Рядом на диване уютно расположился Каширин, явно рассчитывающий на часть лаврового венка, которым Обнорский должен был меня увенчать.

— Не было на кассету никакого заказа, — вещал я. — Все дело в человеке за рулем «опеля»! Каширин (Родион встал и картинно поклонился) пробил по гаишным базам, послал мне (Каширин скромно прокашлялся). Я читаю и натыкаюсь на фамилию Шляпников… Проверил — оказалось родной младший брат Славы Шляпникова нарушал правила на похожей машине несколько раз. Дальше — дело техники.

— И куда же ты, Слава, дел кассету? — спросил Обнорский у Шляпникова.

— Спрятал, — пожал плечами инженер. — Подумал, что лучше сам отметелю, чем его в тюряге опустят.

При этих словах младший Шляпников снова потрогал фингал и поморщился.

— Логично, — согласился Каширин, сочувственно поглядывая на Сергея. — Только от тюряги ты его не спас. Соучастие в убийстве — это все-таки…

Шляпников кивнул на меня:

— Он сказал, что вы поможете. Если мы сами сюда придем…

На лице Обнорского отразилось сомнение, и я поспешно сказал:

— Слава его с трех лет воспитывал один. Не хватало времени на парня, вот он и попал, как говорится, в дурную компанию…

— Ну ладно, это все для женских романов, — оборвал он меня. — Рассказывай, Сергей, как дело было. Только честно.

Младший Шляпников совсем по-детски всхлипнул и заговорил:

— Да как было… Год назад взял я машину как бы по доверенности. И стал калымить, ну чисто извозом подрабатывать. Ну и как-то раз, зимой еще, заехали с пацанами в бильярд поиграть на Гражданке. Познакомили с одним, говорят, из крутых, звать Аликом. А пару недель назад в том же клубе подходит он ко мне, говорит, привет, Серега, есть разговор…

Поскольку в общих чертах я уже слышал эту историю, то мог бы пересказать ее гораздо короче, чем напуганный и раскисший пацан. Этот самый Алик поймал его на дурацком мальчишеском апломбе и, намекнув на некую секретную романтическую миссию, за сто баксов договорился с ним, что он встретит в аэропорту двух мужиков и, покатав их по городу, отвезет обратно, к самолету.

Обнорский терпеливо слушал запинающегося на каждом слове Шляпникова, и, зная его отнюдь не терпеливый характер, я сразу предположил, что думает он о чем-то своем. Скорее всего — просчитывает варианты.

— Ну и все, — канючил тем временем Сережа. — Взял я их в Пулково, они номер как бы знали, сами подошли. Отвез на Петровскую, короче, набережную, сказали, встреча у них. Там знак был, стоять нельзя, я проехал чуть вперед. Подождал минут десять. Сели они и — опять в аэропорт. Ни фига я не видел, ни мужика этого убитого, ни их самих толком, честное слово!

— Номер, говоришь, «как бы знали»? — насмешливо передразнил его Обнорский. — Ну а описать их можешь?

— Не, — мотнул головой Сергей. — Только что черные они, кавказцы какие-то. Один с усами. Одеты обычно… Не…

— А с какого рейса ты их встречал? — спросил Каширин.

— Да хрен его знает. Я как бы в машине сидел, они сами вышли. Мне Алик сказал ждать с четырнадцати до шестнадцати часов. Короче, где-то в полтретьего они и сели ко мне. А обратно — тем более не знаю. Привез я их около шести вечера, а уж когда они улетели…

Обнорский выразительно посмотрел на Каширина, тот кивнул и вышел. Ну прямо артист Ножкин из «Судьбы резидента».

— И что ты сделал, когда узнал, что это снимали? — продолжил допрос Обнорский.

Сережа покосился на брата и потер скулу.

— Поехал Алика искать…

Пока он рассказывал, я очень явно представлял, как талантливо эту сцену снял бы Худокормов: Сергей, держась за подбитую скулу, пробирается между столами и встает напротив Алика — зловещего типа в кожаном пиджаке, чем-то похожего на брата-близнеца нашего Шаха. Злодейски прищурившись, Алик целится в боковую лузу, боковым зрением замечает Сережу, забивает шар и подходит к нему. Сергей произносит несколько слов. Лицо Алика становится настороженным, он кивает Сергею, чтобы тот шел за ним. Они садятся за угловой столик, спрятавшийся за стойкой бара. Звучит тревожная музыка…

АЛИК (играя желваками):

— Ты че, сынок, белены объелся? Какие кавказцы, какое убийство, я что-то не пойму?

СЕРЕЖА:

— Те, кого ты просил встретить. Они замочили того мужика… Ты меня подставил!

АЛИК:

— Какого мужика?! Кого я просил встретить? Да ты че, накурился, что ли? Глюки у тебя, парень. Ничего я тебя не просил, понял? И катись отсюда, пока тебе глаза на жопу не натянули, наркота паскудная!

Сергей смотрит на него недоуменно, потом встает и уходит. Алик зловеще смотрит ему вслед. Тревожная музыка усиливается…

— Макс! — оборвал мой творческий полет Обнорский. — Ты что, спишь, что ли?

— Я? Да вы что? Нет, конечно.

— Так что мне теперь терять нечего… — обреченно закончил рассказ Шляпников-младший и шмыгнул носом. Старший брат погладил его по голове, и я бы прослезился, если бы не скептическое замечание Обнорского насчет женских романов.

Зашел Каширин и покачал головой.

— Ни одного кавказского рейса в это время. Да может, они не прилетали и не улетали…

— Значит, нам нужен Алик, — мудро сказал Обнорский.

— Вы поможете? — поднял голову Слава Шляпников.

— Сейчас мы позвоним в УБОП… — сказал Обнорский.

Сережа подскочил как ужаленный, но железная рука брата посадила его на место.

— Так вот, — невозмутимо продолжил шеф, — сейчас мы позвоним в УБОП, и Сергей расскажет им все, что рассказал нам. Ну а потом, как говорится: помоги себе сам. Есть у меня одно предложение…

* * *

Я сидел за столом и прикидывал, кому бы потом рассказать, как я, Макс Кононов, вместе с Обнорским проводил время в самом настоящем кабаке, да еще и чокался с ним хрустальной рюмочкой! Нет, никто мне не поверит, а тем не менее все было именно так: мы сидели в кабаке и чокались. К сожалению, и только. Дальше дело не шло, поскольку стоило мне поднести указанную рюмку ко рту — Обнорский гипнотизировал меня не хуже Кашпировского, и моя жажда пропадала сама собой.

Мы очень мило проводили время. Каширин развлекал нас рассказом о том, что они с Михалычем нарыли по убийству Козлова, пока я (по его выражению) «тискал телезвезд на НТВ». Как оказалось, с дольщиками, вложившимися в строительство последнего дома, которое осуществляла фирма покойного, было не все гладко. Что сильно расстроило Зудинцева, так и не накопавшего ничего конкретного по «любимой бытовой версии». Строительство было заморожено уже на нулевом цикле, поскольку неожиданно вскрылись махинации с землей. С мелкими вкладчиками, успевшими оплатить первые взносы, пирамида Козлова, коей, безусловно, являлась «Спешиал Билдинг компани», довольно быстро расплатилась. Зато с одним из крупных клиентов, выкупившим чуть ли не полдома, Козлов расплатиться никак не мог. Он повел себя грубо и невоспитанно, возможно, так до самой гибели и не поняв, с кем он имеет дело.

А дело он имел, как торжественно сообщил нам Каширин, с одной очень крупной охранной фирмой, собиравшейся поселить в новом доме своих лучших сотрудников. Список этих сотрудников, между прочим, сделал бы честь любой образцовой колонии строгого режима, ну а вклады были гарантированы одним из самых надежных финансовых институтов нашей родины — то есть «общаком».

Стоит ли говорить, что в кабинетах начальников этой охранной структуры нет-нет да и попадался парадный портрет господина Ломакина…

Однако доказать все это, как всегда, было практически невозможно. Или почти невозможно, поскольку Слава Шляпников свистнул очень ценную кассету, сохранив для потомства не только ее, но и ценного свидетеля — своего братца.

Братья Шляпниковы, кстати, сидели совсем недалеко от нашего столика. И по какой-то роковой случайности мы слышали абсолютно все, о чем они разговаривали. Разговор у них был невеселый и даже суровый, учитывая, что говорил в основном старший. Вообще же в баре было много знакомого мне народа. Знакомого, потому что несколько последних вечеров я не выползал отсюда, размножая новые знакомства, как кролик — потомков. Надо сказать, что вел я себя, как последний идиот — нажирался (вернее делал вид, что нажирался до поросячьих хрящиков, что выглядело еще более идиотским поступком), рассказывал о себе всякие небылицы и между прочим сливал каждому встречному-поперечному страшную историю про очень важную кассету, которую хотят продать братья Шляпниковы — рвачи и стяжатели в шестом поколении.

В то же самое время, в соответствии с генеральным планом маршала Обнорского, почти такую же информацию распространял младший Шляпников среди своих недоразвитых знакомых. И когда в результате наших совместных усилий вчера братьям позвонил Алик и предложил встретиться, — я вздохнул облегченно. В основном потому, что в этот вонючий бильярдный бар я должен был пойти в последний раз.

Алик подошел через пару минут. И оказался он совсем не таким, как я себе его представлял, — по крайней мере, ничего зловещего в его внешности не было. Обычный прибандиченный шизик, нос которого зачем-то украшали очки в золотой оправе. Шли они ему, как левретка Обнорскому, но Алику, видимо, казалось, что они делают его интеллигентнее.

— Привет, Серега! — радостно сказал он, присаживаясь за стол к братьям.

— Никак вспомнил? — злорадно сказал младший Шляпников. — Знакомься, это Слава, мой брат.

— Слышал, слышал. Алик! — еще радостней сказал Алик и нервно отхлебнул минералки из стакана старшего Шляпникова.

— Зачем звал? — спросил Слава, брезгливо двигая ему всю бутылку.

— Да вот, вспомнил я наш последний разговор, — виновато шептал Алик. — Нехорошо как-то получилось. Да еще ребята сказали, будто ты про какую-то кассету рассказывал. Продать, мол, хочешь…

— Выражайся яснее. Зачем звал? — сурово повторил Слава.

— Ну хорошо. Как я понимаю, кто-то снимал моих гостей. — Алик понизил голос до минимума, но японская техника Обнорского не подвела. — Хочу иметь кассету на память.

— А то, что эти твои «гости» человека убили, что ты моего брата в это вписал, с этим как?

— Я надеюсь компенсировать этот ущерб, заплатив за кассету. — Алик похлопал себя по карману и постарался улыбнуться как можно приветливей. Получилось у него плохо. — Со своей стороны надеюсь, что копий не существует?

— На пленке есть Серега, — отрезал Шляпников. — Других гарантий быть не может.

Пока совершалась сделка, пока все трое старательно распихивали добычу по карманам, я вновь немного отвлекся. Я думал о том, что если бы Худокормов знал об этой истории, то непременно захотел бы ее экранизировать. А я бы предложил ему в роли Шляпникова снять самого Шляпникова. Слава был вылитым Клинтом Иствудом, а его финальная фраза «других гарантий быть не может» вообще звучала как с экрана и не требовала никаких редакций.

Дальше было не очень интересно, потому что пришли люди в камуфляже и испортили настроение всем присутствующим.

Недостаток театральной школы (на который не раз указывал Вадику Резакову Вовка Соболин, на полном серьезе предлагавший провести в УБОПе курс сценического мастерства на общественных началах) не позволил ребятам из группы захвата насладиться этим моментом. Половина из них, завидев Обнорского, заухмылялась под масками, и в результате никто не стал возить нас мордами по столам и заламывать руки, на что я втайне надеялся в качестве мести шефу за трезвый вечер. Алика, правда, приложили неслабо — но он был сам виноват, поскольку попытался сбросить кассету за барную стойку. Шляпниковых забрали тоже, о чем я их, кстати, сразу предупреждал. И надежды на то, что выйдут они оттуда вместе, не было никакой. Что и подтвердил позвонивший на следующий день Слава.

* * *

Обнорский компенсировал мне отгул после забавного происшествия: во время очередной выволочки за не сданную в срок статью про убиенного Козлова в его кабинет заглянула Ксюша и потребовала включить телевизор. Объяснения ее были маловразумительными. Обнорский включил, и в этот самый момент как никогда прелестная Ирочка Виноградова сказала ему с экрана:

— Только что сотрудниками УБОП были задержаны двое подозреваемых в убийстве бизнесмена Козлова. Мы имеем возможность показать вам уникальные кадры этой трагедии. Репортаж Максима Кононова, Дениса Иванова и Вячеслава Шляпникова…

Пока шел сюжет, мне оставалось скромно улыбаться. А по его окончании выслушать несколько теплых слов от шефа.

— Ну что, Максим Викторович, отгул вы заслужили. Как я понимаю — это для вас очередной повод. Из какого вытрезвителя вас завтра извлекать?

Я повернулся к нему с негодующим видом.

— Чтоб вы знали, Андрей Викторович, я эту гадость в рот не беру. Завязал!

Обнорский смотрел на меня без всякого выражения. А я вдруг почувствовал, что сказал правду. И мне стало так страшно, что очень захотелось выпить. Хорошо, шеф стоял рядом все с тем же зацементированным лицом.

— Обещаю, Андрей, — зачем-то сказал я. И он улыбнулся.

* * *

На следующей неделе Спозаранник исчез из Агентства. Нет, он иногда отвечал по мобильному телефону и даже пытался чем-то руководить, но его не было с нами. Раньше, когда он куда-то уезжал в командировку, мы все равно чувствовали его присутствие и даже иногда устраивали ритуальное изгнание Духа Спозаранника, чтоб не мешал нормально сачковать. А теперь мы учились жить без него.

Обнорский на все вопросы о Глебе рычал так, что мы очень быстро перестали о нем спрашивать. Повзло пожимал плечами, Скрипка дышал полной грудью… В пятницу по Агентству пронесся слух, что Спозаранник увольняется. Много было по этому поводу шума, но я в нем не участвовал. Потому что неожиданно понял — я и сам ухожу.

Всю эту чертову неделю я тосковал по сумасшедшему телевизионному бардаку, только очень боялся себе в этом признаться. Мне казалось, что скажи я только об этом ребятам — стоять мне перед строем, как некогда Славке Шляпникову. И я был совсем не уверен, что пройду через это спокойно.

Но вот теперь, после ухода Спозаранника, я решился. Не стесняясь ребят, я позвонил Шилькину прямо из отдела. Вопрос был решен в пять минут. И я поплелся к Обнорскому.

— Куда?… — только и спросил Обнорский, подписывая заявление.

— На НТВ, — смущенно ответил я. — По вашей же, простите, рекомендации…

Реакция Обнорского меня изумила — он неожиданно расхохотался.

— На НТВ?… — сквозь смех стонал он. — Ой, не могу! Ха-ха-ха…

Я подумал, что это истерика, и пошел прощаться с ребятами.

* * *

На студии никто меня ни о чем не спрашивал, не было ни приветственных речей, ни торжественных встреч. Меня просто взяли завалили работой по самые уши, лишь только я переступил порог этого сумасшедшего дома. До позднего вечера было не продохнуть. И когда мы по обыкновению вывалились на улицу покурить после выпуска — выглянул Градин и позвал всех в ньюс-рум.

— Небольшое собрание, — сказал он.

И когда все собрались, мне в первый раз за весь день стало немного не по себе. Потому что собрание было посвящено представлению нового заместителя главного редактора информационной службы… Глеба Егоровича Спозаранника.

…Мне нужно было что-то срочно предпринять. Возможно, что-то такое, о чем я впоследствии пожалел бы. И поскольку пить мне совсем не хотелось, я зачем-то взял и позвонил Юльке.

А она зачем-то взяла и сказала:

— Господи, Макс, как же я по тебе соскучилась!..

ДЕЛО О КЕШЕ-КРАСАВЧИКЕ

Рассказывает Марина Агеева

«Агеева Марина Борисовна — заведует архивно-аналитическим отделом Агентства. Муж, Агеев Роман Игоревич, гендиректор ООО МонолитСтройСервис". Двое детей — дочь Мария, студентка юрфака СПб ГУ, сын Сергей, учащийся средней школы. В последнее время Агеева самостоятельно провела ряд успешных расследований, не имеющих, правда, прямого отношения к деятельности „Золотой пули". Руководством Агентства рассматривался вопрос о переводе ее в отдел расследований. Но из-за импульсивного характера Агеевой и ее склонности к авантюрам директор Агентства Андрей Обнорский отложил решение этого вопроса на неопределенный срок».

Из служебной характеристики

В тот вечер я включила электрический плед — господин Хохмачев из «Ленэнерго», претендующий на губернаторское место, несмотря на нулевые температуры окружающей среды, не позаботился о том, чтобы в домах будущих избирателей было тепло, — и смотрела любимый фильм «Однажды в Америке», который весь вечер с перерывом на девятичасовые новости крутил Первый канал. И вот когда Роберт Де Ниро вышел из тюрьмы и я окончательно поняла, что за таким мужчиной я бы отправилась в огонь и в воду, в дверь позвонили. «Опять Агеев ключи забыл», — я раздраженно нашаривала тапочки в прикроватном пространстве, с трудом отрывая восторженный взгляд от экрана телевизора.

— Мам, откроешь? — донеслось из комнаты сына. Как будто, если я не открою, он соизволит приостановить виртуальный захват внеземной цивилизации.

Я сменила выражение лица на более благожелательное, потому что за дверью стоял не муж, а Лена Черкасова. Прима Комиссаржев-ки играла в телесериале «Все в АЖУРе» героиню моих новелл Марину Ольхину. Выглядела она ужасно. Это стало еще более очевидным, когда я перестала разглядывать ее в глазок и открыла дверь.

— Леночка, да на вас лица нет! — встревоженно воскликнула я.

Между актерами, снимающимися в сериале, и сотрудниками нашего Агентства завязались трогательные дружеские отношения после вечера знакомств, организованного Обнорским. Он считал, что для вхождения в образ лицедеям следует непременно познакомиться с прототипами своих героев. Надо сказать, что я и здесь утерла нос коллегам. Актриса, которую выбрали на роль Марины Ольхиной, солировала не только на сцене Комиссаржевки, но и на съемочной площадке сериала. Леночка Черкасова была чудо как хороша — глазастая, с высокой грудью, ногами, как у Марлен Дитрих, и непревзойденным талантом перевоплощения. Лена пришла на вечеринку с дочкой Лизой, прехорошенькой восемнадцатилетней особой, очень похожей на мать. Лиза училась на первом курсе Академии театрального искусства и, надо сказать, виртуозно пользовалась как своими внешними данными, так и азами профессионального мастерства, полученными в институте. Представители сильной половины «Золотой пули», к всеобщему неудовольствию женщин Агентства, наперебой оказывали Лизе знаки внимания. Особенно в этом преуспел Каширин. Наше знакомство с Леной не ограничилось одним вечером — я посмотрела все спектакли с ее участием, а однажды мы распили с ней бутылочку французского вина у меня на кухне и засиделись до утра, болтая о разных женских глупостях.

— Марина, мне нужна ваша помощь, — с порога начала Черкасова. — Я не знаю никого, к кому бы еще могла обратиться. Что делать? Кого вызывать — «скорую» или милицию? Мне кажется, он не дышит. — Лена судорожно всхлипнула и уткнулась носом в пестрый шейный платок, который сжимала в руках.

— Кто?!

— Иннокентий. Я пришла, а он лежит на полу и не дышит. У него вот здесь, — Лена постучала наманикюренным пальчиком по затылку, — кровь запеклась.

— На себе не показывай, примета плохая, — немедленно отреагировала я. — Иннокентий, он кто?

— Он знакомый… близкий… или, как сейчас говорят, бой-френд моей дочери, — выдавливала Лена одно слово за другим. — Мы должны были сегодня встретиться. Он живет здесь рядом, через мост. Марина, я одна боюсь возвращаться в квартиру. Пожалуйста, побудь со мной рядом до приезда милиции.

— Постой, а зачем тебе понадобилось встречаться с этим Иннокентием?

— Понимаешь, я стала замечать, что у них с Лизой не все гладко. Последнее время они стали часто ссориться. Лиза ходила как в воду опущенная, часто плакала, но со мной не откровенничала. Вот я и хотела с ним поговорить, выяснить, в чем дело. Пришла, дверь не заперта, и он там лежит… А ведь они собирались пожениться…

— Лена, про их ссоры — милиции ни слова! Учти, ты мне ничего не говорила, а я ничего не слышала. Поняла?

— Как скажешь, — вздохнула Лена. — Никогда не думала, что попаду в такой переплет. Одна надежда на тебя.

Перспектива лицезреть труп на ночь глядя, надо сказать, мало меня порадовала. Я с детства боюсь покойников. Вид человека, покинувшего этот мир, вызывает у меня почти мистический ужас. И сколько я себя ни убеждала, что это всего лишь отжившая плоть, от которой теперь уже столько же вреда, сколько и проку, брезгливость и страх не проходят. Но Лена, начитавшись наших новелл, похоже и вправду поверила в мой детективный талант. Ударить перед ней в грязь лицом я не имела права.

— Подожди, я только предупрежу сына, — покорно сказала я.

* * *

Иннокентий лежал в прихожей рядом с расставленной стремянкой, на верхней ступеньке которой я заметила электрическую лампочку. «Все понятно, — подумала я, — менял лампочку, упал и не очнулся». Молодой человек, а бой-френду Лизы Черкасовой на вид можно было дать не больше 25 лет, лежал в такой неестественной позе, что помощь врача совершенно очевидно ему была уже не нужна.

Лена, оказавшись в квартире, немедленно рухнула на стул и зарыдала в голос:

— Кешенька, что же это такое?! Как же мы без тебя теперь… А ведь какой красавчик был…

«Ох уж эти мне актрисы, — подумала я. — У них никогда не поймешь, когда они играют, а когда живут реальной жизнью…» Впрочем, слушая Ленины причитания, я не могла отделаться от ощущения, что самую малость она все же переигрывает.

Кеша и впрямь был необыкновенно хорош собой. Рослый, крепкий, с прямым носом, большим, ярко очерченным ртом. На шее поблескивала золотая цепь. Я пододвинула к себе консоль с телефоном и набрала «02».

До приезда милиции я успела уложить Лену в кровать, напоив ее валерьянкой, и провести первичный осмотр места происшествия. Руководствуясь исключительно соображениями профессионального долга, я заглянула в карман Кешиной кожаной куртки, висевшей в прихожей, и раскрыла стоявшую на консоли рядом с телефоном барсетку. В сумочке я обнаружила толстую пачку зеленых банкнот. Я уже хотела было засунуть ее обратно, как вдруг заметила, что держу в руках купюры по одному доллару.

— Он всегда крутым хотел казаться, — послышался у меня за спиной жалобный Ленин голос.

Мне стало неудобно оттого, что она застала меня роющейся в вещах ее несостоявшегося родственника.

— Лиза говорила, что у него никогда не было много денег. Он брал сто долларов и разменивал по одному, чтобы впечатление производить. Доставай, что там у него еще? — ободрила меня Лена, заметив мое замешательство. — Может, поймем, кто его так невзлюбил… смертельно.

В барсетке, помимо документов и денег, я нашла упаковку презервативов.

— Я точно знаю, что с Лизой он этими штучками никогда не пользовался, — всхлипнув, заметила Лена. — Он говорил, что хочет ребенка.

Из потайного кармашка барсетки я извлекла несколько фотографий молодых красивых женщин.

— Знаешь кого-нибудь из них? — спросила я у Лены.

Черкасова отрицательно качала головой, один за другим откладывая снимки.

— Знаю только ее, — с горькой усмешкой сказала Лена, протягивая мне фотографию собственной дочери. — Я догадывалась, что она у него не единственная.

— А теперь, Лена, пока не приехала милиция, посмотри, не пропало ли что-нибудь из квартиры, — скомандовала я, на минуточку вообразив себя Анастасией Каменской.

— Я уже посмотрела, все на месте. Вот только галстучного зажима нет, а след на рубашке остался. Мы с Лизой привезли его из Лондона. Не бог весть что, но все-таки — голова дракона с двумя маленькими брюликами-глазами.

Я решила, что зажим мог отскочить и завалиться куда-нибудь, когда Кеша падал со стремянки. Тщательно обследовав все закутки в поисках дорогой Лениному сердцу вещицы, мы столкнулись с необходимостью передвинуть труп, чтобы выяснить, не придавил ли Иннокентий собой ювелирное изделие. Превозмогая брезгливость и страх, мы перекантовали окоченевшее тело. Зажима так и не нашли, зато извлекли из-под правой Кешиной ноги красную женскую перчатку-крагу.

— Твоя? — спросила я Лену. Актриса отрицательно покачала головой. — Может, Лиза забыла?

— Нет, это исключено, — испуганно сказала Лена. — Елизавета терпеть не может красный цвет. Она считает его вульгарным.

В дверь позвонили. Лена бросила на меня затравленный взгляд и пошла открывать милиции. Я последовала за ней, и, пока она возилась с замками, незаметно спрятала красную перчатку в карман своей меховой курточки от Стефании Сарье, висевшей в прихожей.

Оперативников было трое — молодые, симпатичные, циничные, Один из них узнал Елену Черкасову, правда, не по театральной сцене. Он вспомнил, что видел ее в рекламных роликах, где задорная блондинка с потрясающей фигурой при помощи бульонных кубиков делает счастливой семью из трех человек и одной собаки породы фокстерьер. Опознание актрисы сопровождалось комплиментами и восторженными улыбками. Присутствие остывающего Кешиного тела поклонников таланта актрисы ничуть не смутило, несмотря на то, что Леночка, давая показания, не стала скрывать, что погибший, выражаясь языком протокола, был сожителем ее дочери. Она прекрасно знала, что у нее и у Лизы железное алиби — в сегодняшнем спектакле Лена играла главную роль, а Лиза участвовала в массовках. Мать и дочь весь вечер были на сцене, где их могли видеть сотни зрителей.

Разглядывая меня, оперативники напрасно морщили лбы и почесывали коротко стриженные затылки.

— Расслабьтесь ребята, — просто сказала я им. — Я в кино не снимаюсь, я Ленина приятельница и сотрудник Агентства журналистских расследований.

Последнюю фразу я произнесла с особым пафосом, пусть мальчики взбодрятся и не абы как отнесутся к расследованию преступления.

* * *

Как ни странно, вечер, проведенный в обществе актрисы, оперативников и криминального трупа — сотрудники убойного отдела ничуть не сомневались, что рана на Кешиной голове нанесена тупым тяжелым предметом — не отразился на состоянии моей нервной системы. Я не мучилась бессонницей и кошмарами, и на следующий день, отдохнувшая и преисполненная оптимизма, появилась в родном Агентстве. Охранник сказал, что ключи от кабинета забрала Горностаева. Я поспешила к ней, гадая, что заставило вечно опаздывающую Валентину прийти ни свет ни заря. Горностаева сидела в гостевом кресле и с завидным аппетитом один за другим поглощала из литровой банки пупырчатые корнишоны. Ах вот оно что! Мои подозрения нашли наконец-то вещественные доказательства!

— Сидишь беременная, бледная, как ты переменилась, бедная, — процитировала я кумира своего поколения, запуская процессор.

— Я, Марина Борисовна, пожалуй, на УЗИ не буду разоряться, чтобы определить пол будущего ребенка. Зачем, когда вы меня насквозь видите. Хотите огурчик?

— Скрипку угостишь, — отказалась я и уточнила: — Рассольчиком. Он, наверное, обмывает радостную весть. Третий день на работе не появляется.

— Скрипка ничего не знает, — помрачнев, промолвила Валентина. — И неизвестно, когда узнает. В отпуск сбежал, как будто чувствует, что допрыгался.

— На первых месяцах, Валюша, у малыша формируется нервная система. Если ты будешь ворчать и неуважительно отзываться об отце ребенка, он родится похожим на тебя. Разве ты этого хочешь?

— Нет, не хочу. — Беременная Горностаева проявляла поразительную покладистость. — Скоро из нашего Агентства все мужики разбегутся. Про Спозаранника слышали?

— Нет! — Я всплеснула руками. — Неужели кто-то из сотрудниц агентства носит под сердцем его ребенка?!

— Ну что вы, Марина Борисовна! Разве вы не знаете, что Глеб никому из наших не доверит носить ничего своего. Он уходит на телевидение. Ему предложили вести аналитическую программу. Он молчал из суеверия, не был уверен в том, что спонсорам понравится пилотный выпуск. А спонсорам так понравилось, что они чуть ли не удвоили финансирование проекта и предложили нашему Глебушке зарплату, от которой он не смог отказаться.

Посовещавшись, мы с Валентиной решили без необходимости не высовываться из своего кабинета, чтобы не попасть под горячую руку Обнорского. А горячился он страшно, когда люди из Агентства уходили не по его высочайшему соизволению.

К вечеру глаза у меня слезились от компьютерного сияния, поясницу ломило, ноги сводило. Пластическая операция, на которую я согласилась год назад, сыграла со мной злую шутку — начальники теперь требовали с меня как с молоденькой. Но на сегодня я покончила со всеми аналитическими справками, досье и мониторингами и начала собираться домой. Я уже погасила монитор, когда в кабинет робко протиснулся Родион Каширин.

— Марина Борисовна, у вас на доктора Зарицина ничего нет? — спросил он, стараясь дышать в сторону, но сивушный выхлоп долетел до меня, несмотря на все его старания. Последнее время Каширин гулял напропалую. Он мог не появиться на работе, даже не удосужившись придумать благовидный предлог, объясняющий его отсутствие. Поговаривали, что виной всему — большие деньги, полученные им в наследство от какой-то аргентинской тетушки.

— Ты, Родион, на часы смотришь? — поинтересовалась я очень неласково. — Заявку оформи по всей форме, и завтра с утра милости просим. А на сегодня лавочка закрыта.

— Можно я прямо сейчас заявку напишу и на столе у вас оставлю, чтобы вы утром пришли и это… сразу бы мне… побыстрее?

— Как только — так сразу, но учти, что наш отдел утром мониторит прессу, а потом, по личной просьбе Андрея Викторовича, готовит досье на кандидатов в депутаты от СПС. Ты будешь следующим, обещаю, — добавила я ободряюще, заметив плаксивое выражение на опухшем Родином лице.

Тяжело вздохнув, Каширин сел за мой стол и начал оформлять заявку. Заглянув через плечо расследователя, я увидела, что в левой руке он держит премилую вещицу. Я ее никогда раньше не видела, но кое-что о ней слышала. Формулируя текст заявки, Каширин, словно врач-мозговед из маленькой психиатрической больницы, нервно вертел в пальцах зажим от галстука в виде головы дракона.

Я поняла, что еще не скоро попаду домой…

— Родион, откуда у тебя эта вещь? — строго спросила я.

— Это брошь досталась мне по наследству от бабушки, — не глядя мне в глаза, пробубнил Родион. — Девятнадцатый век, старинная работа, хотел прицениться в антикварном — сколько за нее могут дать.

— Какое наследство? Какой век?! — воскликнула я. — Это не брошь, Родион, а зажим, который еще вчера красовался на галстуке молодого, жизнерадостного и любвеобильного мужчины. Теперь этот мужчина труп, а принадлежащую убитому тяжелым предметом по голове вещь я вижу у своего коллеги! Или ты говоришь правду, или мы идем к Обнорскому!

Родион уронил голову на грудь и с минуту сидел, уставившись невидящим взглядом в недописанную заявку.

— Я его не убивал, — слабым голосом произнес он. — Я только слегка придушил. Но когда я уходил, он был живой, очень даже живой.

— Откуда ты знаешь убитого? — спросила я, направив свет настольной лампы прямо Родиону в лицо.

— Я решил посмотреть на него, хотел понять, что она в нем нашла, — умная, красивая, талантливая. Я посмотрел, но так ничего и не понял.

Из сбивчивых и обрывочных фраз, которые выдавливал из себя Каширин, я поняла, что он по уши влюбился в Лизу Черкасову, с которой познакомился на нашем совместном вечере журналистов и актеров. Стал добиваться взаимности и — натолкнулся на жесткий отпор. Обожаемая Лизочка не хотела даже смотреть в его сторону, она любила другого — прощелыгу, самца, дешевого пижона и коварного изменника.

— Я бы смирился, если бы он был достойным такой девушки человеком, но он оказался негодяем.

Применив на практике методы расследовательской деятельности, Каширин выследил соперника и установил за Кешей круглосуточное наблюдение.

— Он встречается одновременно как минимум с четырьмя женщинами! — кричал Родион, войдя в раж.

— Две из них — это его бабушка и мама?

— В том то и дело, что нет! Они все его любовницы — брюнетки, блондинки, малолетки, взрослые женщины. И ее он включил в свою коллекцию! Я все выяснил. Одна бизнес-леди, директор торгово-закупочной фирмы, его содержит, купила ему квартиру, в которую он водит других, по доверенности отписала ему машину. Другая — ждет от него ребенка! Еще с двумя он делает это одновременно!

Выяснив столь пикантные подробности из жизни возлюбленного своей Елизаветы, Каширин отправился к Кеше домой, чтобы сказать ему, что он подлец и должен отказаться от Черкасовой. В ходе перепалки Родион пару раз брал Иннокентия за грудки и встряхивал. Уже оказавшись на улице, Каширин заметил, что держит в руке какую-то железку, безделушку. Он сунул ее в карман, даже не разглядев толком.

— Больше между нами ничего не было, — заключил Родион. — Я рассказал все, как было. Прошу вас, Марина Борисовна, не рассказывайте ничего Обнорскому. Мне и так хреново.

Я конфисковала у Каширина зажим, чтобы передать его Лене или Лизе, и пообещала никому ничего не говорить. До выяснения всех обстоятельств.

* * *

Иннокентия Сергеевича Хвостова хоронили на Южном кладбище. Тащиться на эти похороны мне страшно не хотелось. Но, во-первых, Лена Черкасова просила не бросать их с Лизой среди совершенно чужих людей, которые придут на кладбище проводить Кешу в последний путь.

— Мы же никого не знаем, ни родственников, ни друзей его, — жалобно говорила мне Лена.

А во-вторых, как гласит известная детективная примета, убийца непременно должен присутствовать на похоронах своей жертвы. Почему бы мне не разгадать, кто он? Нужно же развивать дедуктивные способности и запасаться новыми сюжетами для написания очередной новеллы для сборника «Волосатая дуля» — так я окрестила нашу книжную серию «Все в АЖУРе».

Короче, через весь город я тащилась на это кладбище, чтобы стоять на холодном, пронизывающем ветру и утирать слезы, которые текли ручьями вовсе не от горя, а от погоды. Со стороны я вполне могла сойти за еще одну безутешную Кешину пассию. Помимо Лизы Черкасовой в скорбной похоронной процессии их было еще как минимум три. Причем одна беременная. Об этом мне шепотом поведал Кешин брат Володя — шустрый молодой человек, отдававший распоряжения и наличные рубли могильщикам.

— Вы знали моего брата? — прошептал он мне на ухо заговорщицким шепотом.

— Вашего брата я видела всего лишь раз, и то мертвым.

— Так я и думал. Иначе я бы вас запомнил. Иннокентий рассказывал мне обо всех своих женщинах. Я знал, что он плохо кончит. Нельзя играть с огнем. Разве можно жить одновременно с четырьмя во всех отношениях приятными дамами и при этом не допускать мысли о том, что какой-нибудь из них это может не понравиться? Вон, видите бизнес-вумен в норковой накидке? Она лет на пятнадцать старше Иннокентия. Генеральный директор торгово-закупочной фирмы. Это она купила для него квартиру в престижном районе, по доверенности машину отписала, деньги на карманные расходы выдавала. Думаете, он ее за это на руках носил? Как бы не так. На руках он носил вон ту, в черном берете. Когда он с ней связался, девушке еще восемнадцати не было — под статьей ходил! Теперь она тоже носит. Под сердцем его ребенка. Вы думаете, его это вразумило? Ничего подобного. Как только он об этом узнал, тут же сделал предложение одной из тех двух — точно не скажу, так похожи, все время путаю.

У края могилы, тесно прижавшись друг к другу, стояли две экстравагантные особы лет под тридцать. Правая — точная копия левой, одним словом, близнецы.

— Свадьба сорвалась, потому что невеста узнала, что суженый спит с ее родной сестрой, как две капли воды на нее похожей. Перепутал, думаете? Вовсе нет. Пребывал в здравом уме и твердой памяти. Но та, первая, его простила. И сестру простила. И уже очень скоро они любили его вдвоем. Потом появилась эта маленькая студенточка-актрисулька. — Володя пренебрежительно кивнул в сторону Лизы.

Слушая Кешиного брата, я в буквальном смысле остолбенела. Надо было бы прервать эту возмутительную откровенность, но я не смогла. Похоже, братцы стоили друг друга. Один развлекался, другой подсматривал в замочную скважину. Вряд ли у Вовы есть шанс унаследовать кого-нибудь из Кешиных подруг.

Как говорится, не вышел ростом и лицом. Кладбищенские хлопоты отвлекли Владимира Хвостова, его призвали произнести речь. Пока он говорил траурные фразы загробным голосом, я разглядывала присутствующих женщин. Когда очередь дошла до близняшек, я невольно встрепенулась. Одеты они были совершенно одинаково, но руки одной из девушек облегали ярко-красные перчатки — краги. Поразительно похожие на ту, что мы с актрисой Черкасовой обнаружили на месте преступления! А вот на другой перчатки были обыкновенные, черные. Я с нетерпением ждала, пока брат Вова закончит говорить, чтобы задать ему интересующий меня вопрос.

— Скажите, вы знакомы с девушками-близняшками?

— Нет, — немедленно отозвался Хвостов. — Брат сам посвятил меня в подробности своей частной жизни. Проиллюстрировал наглядно. Фотографии любимых носил с собой. Иногда мне казалось, что все эти хитросплетения он организует только для того, чтобы вызвать мое возмущение. Согласитесь, у нормального человека иной реакции на Кешины авантюры быть не может? Но я его любил и, если хотите, жалел.

Дальше брат Владимир излил мне все свои нравственные страдания, вызванные недостойным поведением брата Кеши, перечислил, загибая пальцы с черными ободками под ногтями, попытки его образумить.

— А как зовут сестер, вы знаете? — прервала я Хвостова.

— Регина и Карина. Фамилия армянская… Мирзоян, что ли? Точно, Мирзоян. А вам зачем?

Я решила отблагодарить болтливого родственника за ценные сведения.

— Есть все основания предполагать, что одна из них, а может быть, обе были на месте преступления.

— Да?!! — Мне показалось, что Владимир, услышав об этом, испытал невероятный душевный подъем. — Я же говорил, что когда-нибудь одна из них узнает про остальных, и Кеше не поздоровится. Так и есть! Ах, если бы я был в городе в день убийства! Но ведь меня не было. Я, знаете ли, торговый агент, коммивояжер. Все в разъездах да в командировках. Про Кешу узнал только на следующий день, когда вернулся из Пскова. Да, дела! Милиция знает?

— Пока нет, но Агентство журналистских расследований, которое я представляю, работает в тесном сотрудничестве с правоохранительными органами. Вы слышали про Малявку, убийцу Переселенцева? Так вот, его вы-. следили и поймали наши ребята и сдали в милицию. — Я не могла удержаться от того, чтобы не похвастаться заслугами родной организации.

Польщенный знакомством, Владимир пожал мне на прощание руку и оставил домашний телефон, попросив держать его в курсе расследования.

* * *

На следующий день я озадачила Каширина поисками в адресной базе сестер Мирзоян. Двадцатидевятилетние Карина и Регина жили на Каменноостровском проспекте и держали небольшую и, похоже, не очень прибыльную дизайн-студию. По моей просьбе Каширин позвонил девушкам и попросил их о встрече, объяснив, что ему есть что рассказать им о смерти Иннокентия Хвостова. Близнецы согласились, назначив встречу в ресторане «Токио».

— Вы как хотите, Марина Борисовна, а я там в рот ничего возьму за такой ценник. Скажете, что я ваш телохранитель. Охране трапезничать не положено. Недавно в ресторане на площади Островского небезызвестный вам господин Енотов осуществлял прием граждан по личным вопросам. К нему по очереди и казанские приезжали, и чеченские. Несколько часов кряду заседали. А охранники все это время столики занимали аккурат на линии огня и ни крошки в рот не брали.

«Какого черта этот Каширин ломает комедию, — подумала я. — Все Агентство знает, что денег у него теперь, как у дурака фантиков. Бедная Лукошкина целый месяц таскалась в Инюрколлегию, оформляла документы на право его вступление в наследство. Может, не привык еще парень к большим деньгам, а может, и в деле с Кешей водит меня за нос. Надо держать с ним ухо востро».

Минут через десять к ресторану подъехали девочки Мирзоян. Я, представившись, заняла с сестрами один столик, Каширин занял другой, заказав себе жасминовый чай.

— Больше ничего, — пресек он попытки принятой в заведение на роль японки прехорошенькой казашки навязать ему деликатесы японской кухни. — Чайник побольше принесите, я здесь у вас долго сидеть буду.

Сестры, испуганно переглядываясь, расселись напротив меня и приготовились слушать. Я достала из сумочки красную перчатку, которую прихватила из квартиры убитого Кеши, и протянула ее Регине и Кристине.

— Это ваша?

— Моя, — робко кивнула одна из девушек. Они назвали себя, но я уже через минуту забыла, кто есть кто. Поразительное сходство.

— Эта перчатка, — начала я ледяным тоном, — была найдена на месте убийства Иннокентия Хвостова. Если быть точной, ее извлекли из-под правой ноги его окоченевшего трупа.

Девушки ахнули в один голос и с отвращением посмотрели на роллы с тунцом, которые поставила перед ними официантка. Памятуя о том, что вину преступника устанавливает суд, я предоставила близняшкам возможность реабилитировать себя, не доводя дело до крайностей.

— Вы можете объяснить, как перчатка там оказалась?

Регина и Карина с виноватым видом покачали головами.

— Нельзя ли поподробнее? — попросила я.

— Мы не видели Кешу уже… — Девушки уставились друг на друга и беззвучно шевелили губами, подсчитывая дни, когда они не видели Иннокентия. Дни сложились в месяц. Серьезная заявка на непричастность к убийству.

— Что вы можете сказать про перчатку?

— Да ничего особенного, — сказала одна.

— Кроме того, что раньше их было две пары, — добавила другая.

— Когда это раньше, и что теперь? — почти теряя терпение, спросила я.

— До похорон мы красные перчатки не надевали, — сказала одна.

— Мы достали обе пары из шкафа, потому что обещали похолодание, — сказала другая.

— Ну и что с ними случилось дальше?

— Одна перчатка пропала, — сказала одна.

— Мы ее искали, но не нашли, — добавила другая.

— Вы можете предположить, куда она подевалась? — спросила я.

Девушки переглянулись и синхронно пожали плечами.

Какое-то время мы сидели молча. Я обдумывала, каким вопросом вывести сестер на чистую воду. Ничего дедуктивного в голову не приходило.

— Вы знакомы с братом Иннокентия Владимиром Хвостовым?

Девушки синхронно закивали головами. Положительно эти девицы сделали бы блистательную карьеру в театре кабуки. Жаль, что туда принимают только мужчин.

— Вы познакомились с ним на кладбище?

На этот раз сестры затрясли головами.

— То есть вы познакомились с ним раньше?

Если они снова закивают, я взорвусь. Должна же я удостовериться, что у прелестниц не нервный тик!

— Мы познакомились с Владимиром год назад, — заговорила, по-моему, Регина, хотя нельзя исключать, что это была Карина. — Он пришел к нам в дом и пытался нас воспитывать. Это он рассказал сестре перед свадьбой, что мы с Иннокентием встречаемся.

Я подобралась на стуле, как тигрица, учуявшая добычу.

— Когда вы виделись с Владимиром Хвостовым в последний раз?

Девушки снова переглянулись, словно беззвучно обменялись информацией.

— Он приезжал к нам двадцать второго сентября, — сказала одна.

— Он пришел, чтобы рассказать о какой-то девушке, которая ждет от Кеши ребенка, — продолжила другая.

— Вот урод! — не выдержала я. А про себя подумала, что в этой странной истории все хороши, но преступник только один.

— Ну ладно, девоньки, вы тут доедайте, а мне пора. Верить вам или нет, я еще не решила. Надо кое-что предпринять.

Сестры совершенно одинаковым сосредоточенным взглядом проводили красную перчатку, которую я небрежно засунула обратно в сумочку.

— Нам не нужны неприятности, — сказала одна.

— Мы готовы заплатить вам пять тысяч долларов, если вы отдадите нам перчатку обратно, — добавила вторая.

Я склонила голову набок, выражая смутные сомнения.

— Восемь, — сказала одна.

— Десять, — добавила другая.

— Подумаю, — кивнула я обеим и вышла из-за стола.

* * *

— Кто-то из них врет. Это очевидно, — меряя шагами собственный маломерный кабинет, рассуждала я. Родион Каширин внимательно отслеживал мои перемещения от одной свежеоштукатуренной стенки до другой. — Наиболее вероятно, что врет Вова Хвостов. Хотя есть вероятность, что Володя не врет, а недоговаривает, а сестры на него наговаривают. Но вообще я больше склонна не верить мужикам.

— Да что вы, Марина Борисовна, мучаетесь, проверить надо, где находился на момент смерти Иннокентия Хвостова его старший брат Хвостов Владимир.

— В том-то и дело, что Хвостова-старшего в городе не было. Он коммивояжер. Слыхал про таких? В командировке он был.

Родион тяжело вздохнул и больше версий выдвигать не стал.

— Сам подумай, Родя, какой у простого российского коммивояжера может быть мотив для убийства собственного брата? — горячилась я оттого, что не могла найти ответы на собственные вопросы. — Хотя постой-ка… Завтра же, Каширин, узнай, на кого оформлена квартира, в которой жил покойный Хвостов. Неужели эта бизнес-вумен в норковой накидке, которую мне показал Владимир на кладбище, обалдела настолько, что купила стопятидесятиметровую квартиру, стоимостью как минимум сто тысяч баксов, на имя ветреного любовника?

На следующий день выяснилось, что бизнес-вумен не опозорила честь отечественного предпринимательства и квартиру зарегистрировала на себя.

— Но Кеше она сказала, что это подарок, — говорил Каширин, к полудню вернувшийся с передовой. — У мальчика, как сказала мне эта Лариса Павловна, были понты. «Я, — сказала мне эта далеко не молодая женщина, — понимала, что удержать Иннокентия могу только при помощи денег. Но отписать ему квартиру и машину, чтобы он сделал мне ручкой?! Я еще не выжила из ума. Я всего лишь обещала ему это сделать за хорошее поведение. Что не мешало Кеше хвастаться направо и налево, что он стал законным владельцем крутой недвижимости».

— А в заключение нашей беседы, — отчего-то порозовел Каширин, — она сказала, что вообще-то устала от общения с этим глупым мальчиком и… пригласила меня в ресторан.

— Ты согласился?

— Нет, я ведь умный, — скромно потупился Каширина.

— Ну и дурак, — неожиданно подала реплику Горностаева из-за своего крайнего правого стола. — Кто от халявной жрачки отказывается? Поел бы от пуза, а потом бы умничал.

Родион обиделся на «дурака» и, гордо вскинув умную голову, отправился в свой отдел.

Итак, последняя возможность заподозрить Вову Хвостова пропала. Наследовать брату после Кеши было нечего. Теперь подозревать с одинаковой долей вероятности можно и бизнес-вумен, и близняшек, и даже Родиона Каширина. И зачем я ввязалась в это дело? Как будто мне больше всех надо?

* * *

В Агентстве начались повальные увольнения. Разругавшись с Обнорским в пух и прах, хлопнула дверью Лукошкина. Начал сниматься в сериале по нашим книгам Володя Соболин и, кажется, не собирался возвращаться к журналистике. Светке Завгородней предложили выгодный модельный контракт… Шаги немногих остававшихся гулко звучали в пустых коридорах. С уходом Спозаранника работы у меня заметно поубавилось. Закрыв окно наскучившего пасьянса, я решила прогуляться и заглянула в репортерский отдел, где круглые сутки работал телевизор, подстраховывая составителей сводок — вдруг что-то важное пропустят. Как ни странно, все репортеры куда-то разбежались, даже Ани Соболиной, редактировавшей в этот день сводку, на месте не оказалось. На экране мелькала заставка аналитической программы петербургского телевидения «Город за неделю». Страна готовилась к общенациональному празднику — Дню рождения президента. Молоденькая корреспондентка на улице совала под нос прохожим микрофон с гигантской поролоновой насадкой и спрашивала, что бы они бы подарили Путину на день рождения, если бы получили приглашение в гости. Во Владимире Владимировиче, надо сказать, есть что-то такое неуловимое, благодаря чему он нравится женщинам. Я не стала переключать программу. И вдруг на экране появилось знакомое лицо.

— Я бы подарил президенту собаку — щенка спаниеля, — говорил Владимир Хвостов, застигнутый камерой на пересечении Каменно-островского и Большой Пушкарской. — Почему? Ну, во-первых, собака — это лучший друг человека, а во-вторых, Путин любит собак. Это ничего, что у него две уже есть. Прокормит и третью на президентскую-то зарплату.

В правом нижнем углу кадра стояла дата: 20 сентября 2002 года. Я вдруг вспомнила, что именно вечером этого дня в дверь моей квартиры позвонила актриса Елена Черкасова. Это был последний день жизни Иннокентия Хвостова.

Мне повезло, девочка-корреспондентка, делавшая уличный опрос для программы «Город за неделю», только что вернулась с выезда и почти сразу смогла подойти к телефону.

— Агеева Марина Борисовна, агентство «Золотая пуля» — представилась я. — Скажите Оксана, когда вы снимали уличный опрос, который только что прошел в эфир?

— Двадцатого сентября. А что?

— Вы уверены, что все синхроны были отсняты именно в этот день?

— Ну конечно.

— И тот, где мужчина на Петроградской говорит о том, что подарил бы Путину собаку?

— Да в чем проблема-то? — в тоне девушки появилось раздражение. — Что-то не так?

— Вы не волнуйтесь, у вас все получилось замечательно, — сказала я и зачем-то соврала: — Просто этот мужчина, который попал к вам в кадр, находится в федеральном розыске.

— Ну да?! — Оксана немедленно сменила гнев на милость. — Мы можем предоставить вам видеозапись. А что он совершил?

— Подозревается в убийстве, — многозначительно ответила я. — Я вас очень прошу, Оксаночка, я пришлю к вам молодого человека, а вы перегоните ему, пожалуйста, всю сегодняшнюю передачу на «VHS».

Ну и дела, подумала я, повесив трубку, и потянулась за сумочкой, где в потайном кармашке лежал обрывок блокнотного листа с домашним телефоном Владимира Хвостова.

— Здравствуйте, Володя, это Марина Борисовна Агеева из Агентства журналистских расследований. Помните меня? Мы встречались при весьма печальных обстоятельствах.

Может быть, мне показалось, но особой радости в голосе Кешиного старшего брата я не услышала.

— Да-да, конечно, я припоминаю.

— Я хочу, Владимир, попросить вас о встрече, — как можно доверительнее сказала я. — Дело в том, что мы совершенно запутались в этих женщинах, которые проводили время с вашим братом. У нас есть основания подозревать как минимум двоих из них в его смерти.

— Но я не понимаю, чем я могу помочь?

— Знаете, тогда на кладбище я была в таком невменяемом состоянии, хотя, конечно, эта смерть меня почти не касается. Мне бы хотелось еще раз услышать от вас, что Иннокентий рассказывал о каждой из них.

— Ну хорошо, где вы хотите встретиться и когда?

— Давайте на Старо-Невском. Там есть такое тихое местечко, называется «Распутин»…

— Знаю, — неласково оборвал меня Владимир, — я буду там в пять часов.

* * *

Прикрепляя миниатюрный микрофон к вороту моего свитера от Унгаро, неловкий Каширин сделал зацепку. Но я так была сосредоточена на предстоящем разговоре с предполагаемым преступником, что ограничилась одним грозным взглядом.

Для свидания с Владимиром Хвостовым я увесила себя фамильными драгоценностями, как новогодняя елка. По моим расчетам, этого молодого человека должен был прельстить блеск бриллиантов и изумрудов. Я решила заставить его поверить в то, что он унаследовал после смерти брата способность без памяти влюблять в себя состоятельных женщин. Это по моим расчетам должно было отвлечь его от сути моих расспросов. Первые минут пятнадцать Хвостов вел себя крайне нелюбезно. Пока мы пили чай. Потом я поинтересовалась, не голоден ли он.

— Я чувствую себя неловко оттого, что вытащила вас сюда, нарушила какие-то планы. Вы наверняка еще сегодня не обедали. Я никогда не прощу себе, если не возмещу вам моральный ущерб. Здесь очень неплохая кухня. Как вы относитесь к карпаччо из лосося? Рекомендую.

Хвостов ломался недолго. Отведав карпаччо, он стал куда более любезным и опрометчивым. Я старалась, как могла, испепеляя собеседника тигриными взглядами.

— Я понимаю, что он ваш близкий родственник, но нельзя так изводить себя… Вы корите себя за то, что не смогли уберечь младшего брата от беды. Вы такие с ним разные. Не понимаю, куда смотрели эти женщины… Разве может быть в мужчине что-нибудь более ценное, чем надежность, верность и целеустремленность? Мне кажется, Владимир, что вы именно такой… цельный и надежный мужчина. Именно этого так не хватает порой нам, женщинам.

Бормоча всю эту ахинею, я думала о том, как бы Родион Каширин, сидевший ко мне спиной на другой половине ресторанного зала с наушником в ухе, не подавился пастой с морепродуктами. Если бы только мой муж Роман Игоревич Агеев знал, во имя чего его жена оплачивает ресторанные счета совершенно незнакомого мужчины! Возможно, он обозвал бы меня старой проказницей мисс Марпл и на неделю посадил бы всю семью в наказание за такие шутки на казенные пельмени. Хотя кто его знает, где и с кем мой муж обедает в рабочий полдень?

От моих тошнотворно льстивых речей, призывного блеска бриллиантов и сытной пищи Владимир разомлел настолько, что не заметил, как проговорился.

— Да, я до сих пор не могу прийти в себя после смерти брата. О покойниках либо все, либо ничего, но иногда меня зло берет. Он же был форменным вертопрахом и балаболом, мой братец. Деньги у него сквозь пальцы утекали. Он же ничего после себя не оставил, никогда не помогал престарелой матери, царство ей небесное, не говоря уже обо мне. А воображал-то! Доллары в карманах пачками. В милиции мне вернули эту пачку — в ней купюры по одному доллару! Это ж надо до такого додуматься. О том, что квартиру ему одна из женщин подарила, тоже врал. Я проверил через жилконтору и ГБР. Не так уж она его безумно любила, как он говорил. Обыкновенный второразрядный жиголо! Еще неизвестно кто кого имел — он их или они его. Вот что я думаю!

Так значит, Вова был уверен, что после смерти брата останется квартира! Кеша и ему соврал — и тем самым подписал себе смертный приговор.

— Вас вызывали в милицию?

— Вызывали. А что толку меня опрашивать?! Меня и в городе-то не было в день убийства. Менты Псков запрашивали, свидетели подтвердили, что работал я там целую неделю и никуда не отлучался. А брата я, наверное, месяц не видел до этого. Какой от меня прок? Пусть лучше баб его трясут.

Собственно говоря, больше мне ничего от этого типа было не нужно. Я уже с трудом вписывалась в выбранную на время встречи роль, когда Владимир Хвостов вознамерился назначить мне свидание.

— Я позвоню вам сама. По вполне определенным причинам я не могу оставить свой телефон, — говорила я, теребя на пальце обручальное кольцо. — Но я непременно позвоню и очень скоро.

* * *

Очень скоро Владимиру Хвостову было предъявлено обвинение в убийстве собственного брата — в том числе, на основании справки, видеоматериалов и диктофонной записи, поступивших из агентства «Золотая Пуля» в убойный отдел Каменноостровского РУВД. Опера тоже не бездельничали все это время — в мусоропроводе престижного Кешиного дома они обнаружили кусок стальной арматуры со следами запекшейся крови и сохранившимися отпечатками пальцев преступника.

* * *

— Не люблю дилетантов, — презрительно говорил мне Каширин. — Все свое «железное» алиби этот Хвостов построил лишь на показаниях какого-то псковского «баклажана», которого заранее задобрил двумя бутылками дешевой водки! Менты говорят, его и колоть особенно не пришлось. Сам через пять минут все рассказал. Мол, попросил хороший человек подтвердить, что был он во Пскове, го ворил, что баба у него шибко ревнивая. Ему не жалко, он и подтверждал, пока к стенке не приперли.

Каширин несколько минут в нерешительности топтался на месте.

— Спасибо вам, Марина Борисовна, что не заложили меня Обнорскому. Поступил я, конечно, как последний придурок, мог бы и сам в историю влипнуть, и Агентство подставить. Вроде бы все закончилось, а сердце у меня не на месте… — Каширин протянул мне сложенный вдвое листок. — Вот, подаю сегодня заявление об увольнении.

— Господи, Родька, и ты уходишь, — всплеснула я руками. — Но у тебя хоть есть наследство от аргентинской тетушки! А что делать нам?

— А я вас всех скоро приглашу на свое ранчо! — воскликнул Родька и исполнил на прощание дикий темпераментный танец. Вероятно, латиноамериканский.

ДЕЛО О КРАДУЩЕМСЯ ЧАБАНЕ

Рассказывает Зураб Гвичия

«Гвичия Зураб Иосифович, 41 год. Бывший офицер-десантник, выпускник Высшего Рязанского десантного училища, участник боевых действий в Афганистане в 1983-86 гг. После увольнения в запас работал в службе безопасности фирмы „ТрансБизнесЛимитед". В „Золотой пуле" — с 1998 года. Сотрудник отдела расследований. Овладел необходимыми навыками журналистской работы. Не раз обеспечивал силовое прикрытие сотрудников Агентства. Дисциплинирован, коммуникабелен, дружелюбен, отношения в коллективе со всеми без исключения хорошие. Женат четвертым браком…»

Из служебной характеристики

…И вот тут начался спектакль. — Подсудимый Усманов, у вас есть ходатайства? — седовласый судья Жданько равнодушно глянул поверх очков туда, где за решеткой сидели скованные одной цепью семеро членов «банды Скоморохова».

Мой бывший боевой товарищ поднялся, обвел зал мутным взглядом и пророкотал:

— Мин урысча белмим! Минга переводчик киряк!

По залу пронесся гул недоумения. «Скомороховцы» во главе с главарем-депутатом оскалили зубы.

Мгновенно подскочил с места вертлявый адвокатишко:

— Ваша честь, мой подзащитный Марат Усманов по паспорту — татарин, он недостаточно хорошо владеет русским языком, ему требуется переводчик…

Слова его потонули в раскатах хохота. Я тоже не смог сдержать улыбки — Марат в своем репертуаре. Своими розыгрышами он доводил до белого каления весь полк. Как-то перед Новым годом позвонил в штаб и объяснил пропойце-замполиту на ломаном русском, что Баграм занят воинами Аллаха, все командование дивизии приняло ислам, остался только один неверный — он, замполит… За эту шутку Марата едва не отдали под трибунал. И то правда — шути, да знай меру.

— Ага, — устало-иронично посмотрел в зал судья Жданько. — Выходит, господин Усманов, закончив Высшее Рязанское десантное училище и отслужив десять лет в советских вооруженных силах, так и не выучил русский язык? Как же вы получили звание майора, Усманов?… Вы, видимо, надеетесь затянуть процесс до бесконечности… Скажу сразу — не выйдет.

Марат приложил руку к груди и пламенно воскликнул:

— Хаерле судьялар! Менин сезге аитасе бергенэ бар: сектэм мин сезнэ аузэне!

В зале ни один человек не знал татарского, но каждый понял, что подсудимый послал судью с заседателями куда-то очень-очень далеко.

Наконец Марат увидел меня. В глазах его вспыхнули молнии…

* * *

Я не хотел с ним встречаться. Я знал, что тот Марат — отчаянный жизнелюб и весельчак — остался где-то далеко, в чужой стране. В Питере нас было полтора десятка. Благодаря Киру — Кириллу Потапову — мы изредка собирались вместе. Два года назад нас стало еще меньше, погиб Костя Пирогов, парень, которого я когда-то вытащил из горящего Ми-8. Пропал без вести в Псковской области Вася Сомов. Поехал проведать семью — и не вернулся… Марат ни разу не участвовал в наших застольях. У него была другая жизнь. Услышав о том, чем он занимается, я сперва не поверил. Но как-то увидел Марата в «Астории» вместе с депутатом Юрием Скомороховым, в окружении быковатых молодцев. Марат заметил меня, но не подошел. Я тоже сделал вид, что мы не знакомы. Из газет я узнал, что Марат стал помощником Скоморохова, а потом вместе со своим боссом оказался в «Крестах»… Вот тогда я поверил. Окончательно поверил.

У меня и в мыслях не было с ним встречаться. Но нашей «Явке с повинной» в очередной раз потребовалась сенсация. И Спозараннику пришла в голову гениальная идея: «А пусть Зураб Иосифович сделает интервью со своим однополчанином!»

Прокурорская следачка долго и недоуменно изучала бумагу, подписанную Обнорским, расспрашивала — кто я да зачем мне это надо, выбегала советоваться с начальством… И наконец с улыбкой извинилась: мол, никак, Зураб Иосифович, невозможно! Тогда я обратился к адвокатам Марата и передал свою просьбу. Марат захотел увидеть меня лично.

* * *

В глазах его вспыхнули молнии.

И Марат закричал:

— Амира, магара буру ва чапан-о пайда ку. Вей хамрайят кумак хагад кярд!

Я готов был поклясться: ни один человек не понял, что Марат перешел с родного татарского на чужой дарийский. Ни один, кроме меня. Собственно, только ко мне, ко мне одному, он и обращался.

«Князь, пойди в пещеру и найди там чабана. Он тебе поможет», — вот что сказал мне Марат.

Все, Усманов, хватит паясничать, — поморщился судья Жданько. — Заседание перенесем на ноябрь. Будем надеяться, что подсудимый вспомнит к тому времени родной язык. — Амира! Магара! Чапан-о! — крикнул Марат, прежде чем его увели. А я сидел как контуженный… как будто рядом разорвалась мина. Осколки прошелестели, но в голове остался назойливый однообразный звон.

* * *

Увы, мой боевой товарищ все-таки тронулся. Марат не разыгрывал спектакль — у него действительно поехала крыша. Как он сказал? «Пойди в пещеру и найди чабана…» Ага. И скажи чабану, что его заблудшая овца уже никогда не вернется в стадо — она совсем-совсем плохая стала… Вах! Бред какой-то.

— Зураб Иосифович. — Строгий голос бесшумно вошедшего в кабинет Спозаранника отвлек меня от грустных мыслей. — Как у нас движется дело с поиском пропавшего Чижика-Пыжика?

— Плохо движется, Глеб Егорович, — вздохнул я. — Тридцать скупок цветного металла обошел — нет нашей птички! Птичка-птичка, птичка-невеличка…

— А что с интервью?

— Не будет интервью, Глеб Егорович.

В нескольких словах я пересказал Спозараннику то, что случилось с моим товарищем. Детали и эмоции я опустил.

Спозаранник задумался.

— Вы уверены, что правильно его поняли, Зураб Иосифович?

— Да куда уж правильней…

— Печально, — вздохнул Глеб, покидая кабинет.

В курилке весело болтали Завгородняя и Железняк. Обе улыбнулись мне, не прерывая свою трепотню.

— В «Фишке» — там гопота одна, — увлеченно рассказывала Света, — андеграунд, злачное место. Я ему говорю: куда угодно, только не в «Фишку»! Уж лучше в «Мани-хани» или в «Пещеру»…

Я так и застыл с зажигалкой. Огонек зажигалки трепетал как душа грешника.

— Вах, Светик, что ты сказала, да?

Обе девушки уставились на меня с изумлением и некоторой опаской. Зажигалка нагрелась, обожгла руку… Я чертыхнулся и повторил вопрос:

— Ты сказала — «Пещера»? «Пещера» — да?

— Ну да, Зураб, — усмехнулась Завгородняя. — Странно, что ты не знаешь об этом клубе — очень прикольное место, тусовочное.

— Света, — приложил я руку к сердцу, — обещай, что ты сегодня же разделишь со мной радость от посещения этого замечательного клуба!

Завгородняя фыркнула.

— Князь, извини, не могу разделить твою радость — иду в другое место. Но показать тебе, где «Пещера» — запросто… Что это ты вдруг заинтересовался?

— Спецзадание, — уклончиво ответил я.

* * *

Без Светы я бы и правда не нашел эту «Пещеру». Вроде бы она в центре города, недалеко от Лиговки. Но попробуй догадайся, что этот фешенебельный модный клуб находится за железной дверью внутри поросшего сорняками земляного холма. Кажется, там было когда-то бомбоубежище… Потом — бомжеубежище, потом — клуб. Все логично и исторически корректно.

Я выпил уже вторую бутылочку пива «Миллер» и сел от барной стойки ближе к танцполу, за свободный столик.

— Дай мобильник, пожалуйста, маме позвонить, — подбежала ко мне фигуристая красноволосая девочка лет пятнадцати с пирсингом в носу. Подняла на меня глаза и восхищенно присвистнула: — Баскетболист?

— Почти, — улыбнулся я, протягивая свой «Эрикссон».

— Я Настя, — сказала девочка.

— Я Зураб.

— Можно, с тобой посижу? Я сейчас, мигом.

Крошка убежала с моим мобильником.

Я вдруг подумал, что всегда испытывал неприязнь к герою набоковской «Лолиты». Но, наверное, наступает возраст, когда этот парень становится тебе как никогда понятен.

— Спасибо, — прыгнула в кресло рядом со мной Настя. И вновь уставилась на меня восхищенным взглядом.

Стоп…

При виде тебя, детка, я вспоминаю свою дочь Лауру и ее подруг…

— Ты откуда приехал, Зураб?

— Из Грузии.

— А почему один?

Я пожал плечами.

— Возьми мне «мартини».

Я подумал, что не разорюсь…

Настя, покачиваясь под музыку, прислонилась головой к моей груди. Малышка, хоть я и вспоминаю про свою дочь, но ведь ты — не она, правда? Ты, с маленькими упругими грудками, с узкими плечиками, с маленьким крепким тельцем, с дурацким пирсингом в носу — о, как дядя Зураб разволновался, да? А это что? Видеокамера, возле прожектора, над танцполом. Еще одна…

— Кацо! — скомандовал кто-то.

Я повернул голову.

Два круглолицых румяных крепыша в черных костюмах, похожие, как близнецы. Чуть поодаль — смуглый худой брюнет с вдавленными глазами.

— Наш клуб — частная территория, и вам может быть отказано в праве присутствовать здесь без объяснения причин, — отчеканил один крепыш.

— Так что съебывай, — добавил другой.

Я помог Насте сойти с танцпола и внимательно вгляделся в охранников.

— Если нетрудно, назовите хоть одну причину…

— Здесь не место журналистам, особенно тем, кто работает в «Золотой пуле».

— Почему вы решили, что я оттуда?

— Догадайся.

Мобильник — позвонить маме… Пробивка через GSM — «Эрикссон» зарегистрирован на «Золотую пулю».

Неплохо у них дело поставлено. Я оглянулся — Насти рядом уже не было… Да, совсем неплохо дело у них поставлено.

— Правильно мыслите, — подтвердил первый крепыш. — Рекомендуем вам освободить помещение.

— Иначе говоря, пиздуй отсюда, — добавил второй.

Смуглый и худой молчал. Я осторожно кивнул, приподнял руки и повернулся ко второму крепышу:

— Извините, да?

— Ну что еще? — презрительно скривил губы тот.

— У вас соринка…

Сжав двумя пальцами нос охранника, я произвел еле заметный финт. Крепыш влетел лбом в барную стойку и огласил помещение визгливыми матюгами. Его товарищ быстро сунул руку под пиджак… Определенно, не за сигаретами или визиткой. В принципе, у меня была целая секунда или полторы, чтобы его уработать. Но не за этим же я сюда пришел.

— Мне нужен Чабан, — сказал я. — А меня зовут Князь.

— Так бы сразу и говорил, — еле заметно улыбнулся третий, тот, что с вдавленными глазами.

* * *

— Почему ты сразу не сказал мне, что пришел от Марата? — спросил меня Чабан в своем кабинете.

Я пожал плечами:

— Хотел сперва присмотреться.

Чабан на первый взгляд казался тщедушным — килограммов пятьдесят живого веса. Но я-то видел, что он свит из одних узлов и жил. Я подумал, что в драке он опасен. Очень опасен.

А выправка военная… Наверняка за течами — ГРУ. Алжир, Йемен, Афган, Абхазия? Скулы азиатские. Смуглый до черноты. Но по-русски говорит без акцента.

Чабан поймал мой взгляд и усмехнулся:

— Пойдешь к нам на службу? Поучишь для начала уму-разуму бестолочей-охранников. Рекомендация Марата для меня много значит. Материальные вопросы решим вмиг.

Я покачал головой:

— Нет, дорогой. У меня совсем другая работа.

Чабан кивнул: понимаю, мол, и не настаиваю.

Стена его кабинета была уставлена мониторами.

Чабан пощелкал одним из пультов. На самом большом мониторе я увидел верзилу в расстегнутой белой рубахе, с цепью на мохнатой груди. Рядом с ним — юная смазливая девица. Бог мой, это же мы с Настей! Вот мы танцуем, вот ко мне подходят два крепыша, чуть поодаль стоит Чабан…

Он улыбнулся (опять едва-едва):

— Завтра Марата переводят в больницу Газа. Приходи в полночь к Александро-Невской Лавре. Тебя будет ждать черный джип «мицубиси». Не бери с собой никаких документов. И оружия тоже не бери, не надо.

— А диктофон можно?

Подумав, он кивнул.

Охранники проводили меня настороженными взглядами… Почему-то я им не понравился. Странно. Охранники — люди нежные и ранимые. Но и я тоже — беззащитный и трепетный, как юный тюльпан под порывами ветра. Почему же я им не понравился? Нехорошо, да?

* * *

В джипе сидели двое. Разговаривать со мной они не стали. Без лишних слов протянули «корочки» на имя некоего Хасанова, члена городской коллегии адвокатов. Когда мы подъехали к больнице, я сунул эти «корочки» в окошко на КПП. Наверное, то была перестраховка, потому что паспорт у меня никто не спрашивал.

Я шагнул в темный коридор больницы, и дверь сзади меня захлопнулась. Вдали еле-еле мигала лампочка. Стоило мне сделать несколько осторожных шагов вдоль стены, как вдруг что-то твердое ткнулось в мою спину. Я медленно поднял руки. Меня затолкали в дверь кабинета. Зажглась настольная лампа, и я услышал чей-то хохот. Марат, одетый в спортивный костюм, держал в руке шариковую ручку, которой только что тыкал мне в спину, и хохотал громко и раскатисто. В кабинете не было никого, кроме нас двоих. На столе — раздолбанный компьютер и куча папок, в углу сейф, на стене портрет Путина. Неплохо живут зеки — распоряжаются начальственными кабинетами…

Мы обнялись… мы обнялись, и что-то между нами произошло.

— Князь, старый черт! Совсем не изменился…

— Да и тебя, старина, годы не берут. Что делаешь в больнице?

— Отдыхаю от «Крестов». Хотя и там тоже на условия грех жаловаться. Хочешь чаю?

Он набрал на телефоне три цифры, распорядился — и тут же в кабинете неслышно появился цирик с электрочайником.

Марат шумно прихлебывал из жестяной кружки, хитро поглядывая на меня.

— Что тебя привело ко мне, Князь?

— Работа… Тебе передали, что мне нужно интервью?

— Передали. Один только вопрос, Зураб. Почему ты не нашел меня раньше? Два, три, пять лет назад? Почему ты не подошел ко мне тогда, в «Астории»?

Я медленно закурил. А почему, действительно, я не подошел тогда?

— Ты не обращался ко мне, потому что мы были по разные стороны баррикад, да? Ведь ваша контора — ментовская?

Я молчал.

— А что сейчас изменилось, Князь? — Марат по-прежнему улыбался, но во взгляде его было что-то холодно-жутковатое. — Ты решил, Князь, что я уже не жилец, что меня можно использовать по полной программе? Слепить матерьяльчик на стоху баксов?

Я не знаю, как это произошло, но… что-то щелкнуло в голове, как щелкает ударник задетой растяжки, и я бросился на Марата. Мы опрокинули чайник, рассыпали стопку бумаг, уронили лампу. Я почувствовал на своем горле стальные пальцы. Видимо, придется ответить тем же… После моего ответного захвата глаза Марата налились кровью.

В кабинет вбежал цирик, но Марат прохрипел ему: «Вон!» — и тот моментально исчез. Сквозняк гнал по полу листы бумаги.

Я ослабил хватку. Марат откашлялся, глотнул чаю и усмехнулся:

— Ты в хорошей форме, Зураб!.. А вот я уже не тот.

Я повернулся к окну. Больничный двор был едва-едва освещен одиноким фонарем. Где-то лаяли собаки.

— Презираешь меня, Зураб? — В голосе его звучала укоризна. — Презираешь криминальных авторитетов, урок, бандосов? Забыл, как нам с тобой приходилось убивать? Или ты считаешь, что на войне — можно? А какая, в сущности, разница…

— Я пойду, да?

— Подожди, Князь. Прости меня. Я не дам тебе сейчас интервью, но я скажу тебе одну очень интересную вещь. К убийству Каценельсона никто из нас не имеет отношения. Ни Скоморохов, ни я, ни все остальные члены нашей так называемой ОПГ.

Я не смог сдержать удивления:

— А как насчет остальных девяти убийств и пяти покушений?

— Не хочу о них говорить. Я говорю только о Каценельсоне. Помнишь? Он был застрелен на улице. Глухарь. Насколько я знаю, ребята из УБОПа кое-что распутали. Обычный разбой. Вроде вышли на след. Но почему-то дело застопорилось. Мало того, следачку Петриченко уволили из прокуратуры. И присоединили это убийство к нашему делу. Оказывается, у покойного Каценельсона и Юрия Палыча Скоморохова был конфликт бизнес-интересов. На одежде Каценельсона обнаружили — представь себе! — мои отпечатки. И отпечатки Лазуткина. Можешь поверить, чтобы мы вдвоем его пристрелили из одной «тэтэхи» и оставили там свои пальцы? И чтобы Скоморохов это организовал? А ствол, кстати, так и не нашли.

— Ты хочешь, чтобы я об этом написал, Марат?

— Я хочу, чтобы ты выяснил, кому и зачем понадобилось на нас вешать лишний труп. А после этого я дам тебе интервью. Любое. Какое хочешь.

* * *

Прямо в коридоре Агентства на шею мне бросилась незнакомая юная блондинка и в тихом ужасе закричала:

— Зачем ты сюда пришел?

Господи, кого только не заносит в нашу «Золотую пулю»! А девочка, кстати, ничего…

— Зачем пришел? Соскучился, если ты меня ни с кем не перепутала, родная, — улыбнулся я и попытался чуть отстранить ее.

Но незнакомка силой затащила меня в бухгалтерию.

— Тебе не надо сюда приходить, понимаешь? — со слезами прокричала она. — Не надо!.. — И вдруг припала прямо к моим губам. Обалдев, я машинально ответил на поцелуй… Господи, как мне избавиться от этой нимфоманки?

— Стоп, снято! — воскликнул из угла усатый здоровяк в очках, в котором я узнал режиссера Худокормова. Только сейчас я заметил, что свет в бухгалтерии слишком яркий, что прямо у окна — камера, возле которой суетится оператор.

Худокормов хлопнул меня по плечу:

— Отлично, Ашот! Только будь пораскованней. Ведь Жора Армавирский — хозяин жизни, он считает, что ему все дозволено. Захотел — явился прямо на работу к своей девушке, без предупреждения. Жлоб такой, интеллигентствующий жлоб! И при озвучании добавь немного южного акцента.

Я едва не задохнулся от такой наглости.

— Какого акцента, да? Какой я вам Ашот? — Я, конечно, мог бы сказать больше, но — женщины кругом.

— Вот-вот, отлично! — захлопал режиссер в ладоши.

— Ой! — всплеснула руками девушка. — Ян Геннадьевич, это ведь не Капланян! Это Зураб — он здесь работает, в Агентстве!

— Вы смерти моей хотите! — вздохнул здоровяк. — А куда запропастился Капланян? Извините, батенька, — снова похлопал он меня по плечу. — Если не найдем Ашота — вас будем снимать в роли Армавирского.

…В свое время я был расстроен, когда Обнорский забраковал мою новеллу. Моего героя — журналиста Резо — вообще пришлось вычеркнуть из сценария. Но, оказывается, я вполне могу сойти за Армавирского! Может, податься в актеры? Вот Соболин уже вовсю у них снимается…

Обнорский и Спозаранник внимательно выслушали мой рассказ о встрече с Усмановым.

— Завязываем, — нахмурился шеф. — Даже если все правда, даже если повесили на них лишний глухарь, что с того? Трупом больше, трупом меньше… Почему мы должны из-за этого рыть землю? Согласен, Зураб?

Я молча кивнул. Я думал точно так же, как Обнорский. Вот только для него Марат Усманов был одним из многочисленных героев криминальной хроники. А для меня… Я ничего не сказал, я просто кивнул.

Я выслушал очередную порцию наставлений педанта Спозаранника. Я договорился с кем-то о встрече. Я бегал по коридору, натыкался на съемочную группу, шутил, познакомился с Капланяном и еще с несколькими актерами. А поздно вечером зачем-то залез в архив наших сводок и нашел через «ищейку» все, что у нас было про убийство Юрия Каценельсона — генерального директора НПО «Водопад».

Труп бизнесмена обнаружили полтора года назад, возле его дома. По первоначальной версии, Каценельсон оказал сопротивление уличным грабителям и получил две пули — в легкое и в живот. На месте происшествия преступники обронили мобильник. Но почему-то дело забуксовало. Дважды прекращалось, потом снова возобновлялось. А полгода назад обвинение в убийстве Каценельсона предъявили членам банды Скоморохова, уже давно арестованным по другим делам.

Почему бы и нет? Поработали с распечаткой мобильника, вышли на «скомороховцев», собрали доказательную базу… Скорее всего, так и было. У Марата поехала крыша. От пролитой крови.

Я вышел из Агентства, зашел в бистро и взял сто граммов коньяку. Потом повторил дважды. Легче не стало.

* * *

…Карабанов промокнул лысину платком и вздохнул:

— Что, Гвичия? Пришел просить за дружка своего?

— Так точно, товарищ полковник. Пожалуйста, выслушайте меня…

Мне было что рассказать. О том, как Марат своими руками демонтировал люк, чтобы вызволить из БТРа закрывшегося изнутри механика. Этот парень-таджик решил не даться «духам» живым и зажал в обеих руках гранаты с выдернутыми чеками, но «духи» почему-то не тронули БТР… О том, как Марат разжимал механику сведенные судорогой пальцы… А еще я видел, как он, Марат, нещадно матерясь, под огнем вытащил ножом осколок из ноги солдата, прижег рану горящим порохом и остановил кровь…

— Все знаю без тебя, Гвичия, — остановил меня Карабанов. И вдруг рявкнул: — А оружием торговать — это достойно советского офицера?

— Так ведь не «духам» продал же — своим, из соседней части, товарищ полковник. Ребята попросили выручить — он и пошел навстречу…

Карабанов помолчал минуту. Достал из-под стола грязную бутыль, порвал на клочки бумагу, плеснул в жестянку спирт и завороженно смотрел, как сгорает его последний шанс подвести Усманова под трибунал. Вылив остатки спирта в кружку и заглотив их, он устало произнес:

— Иди, Гвичия. Пусть твой дружок тебе спасибо скажет…

Это было в другой жизни. Мы были наивными. Мы были еще совсем наивными. Мы думали, что самое паскудное — это война…

* * *

— Зураб! — услышал я нежный, но испуганный голос жены.

Я стремительно сел в кровати и встряхнул головой.

— Опять кричал, да? Извини, родная… Спи.

На кухне налил холодного чаю, закурил. Нервы. Возраст. Уже пятый десяток. Но у меня есть теплая квартира. Есть любимая жена. Есть интересная работа. У Марата в ближайшие годы ничего подобного не будет.

Но ведь он сам все это выбрал. Разве кто-то его заставлял?

Хорошо бы посоветоваться с Шахом, но он запропал в Москве — рванул туда к своей зазнобе Тане. Счастливый… Влюбленный дурак.

Я тихо оделся, накинул куртку, бесшумно покинул квартиру. Час ночи. Сырость, ветер, листопад… Остановил ржавую «шестерку». Молодой человек в очках за полтинник довез меня до «Пещеры».

Сам не знаю, зачем я туда поехал. Ночные молодежные забавы — не для меня. Я вовсе не мечтал еще раз помериться силами с тамошними охранниками. Мне не нужен был Чабан. У меня не было никакого желания еще раз просить его о встрече с Маратом.

Тебе просто нужна та рыжая малолетка, Зураб…

Охранники были новые, незнакомые. Они не подали виду, что удивились хмурому высокому кавказцу, пришедшему с дождя. Вроде бы глубокая ночь — а молодежь веселится, танцует, хохочет… Я взял у стойки виски со льдом, присел на высокий стул — это место не просматривается видеокамерой. Сделать успел только пару глотков…

— Зураб, — дернула меня за рукав Настя. — Ты не обижайся на меня!

— Как можно? — улыбнулся я.

— Ну вот и хорошо. У тебя есть презервативы?

— А тебе есть восемнадцать?

— Какой ты душный, — поморщилась девочка.

— Чабан — твой отец?

— Нет, он мой любовник. Бывший. Тебя это волнует? Дай сигарету.

Мы вышли на улицу. Зашли под козырек, чтобы спрятаться от дождика. Сигареты вспыхивали как стоп-сигналы.

— Тебе нужна помощь, Зураб?

Я пожал плечами. Нужна ли мне помощь? Наверное…

— Наверное. Но я не знаю, чем ты можешь мне помочь…

— Зато я знаю. Рядом аптека, купим что надо… И зайдем к подруге.

— Не говори глупости, девочка.

— Смотри, Зураб, я пожалуюсь знакомым скинам! Они ненавидят хачиков.

— Разве я хачик?

— Конечно, хачик. Другого прозвища ты не заслуживаешь.

— Тебя давно не пороли?

— Давно!

— Хочешь?

— Хочу.

— В другой раз.

— Дурак…

Вздохнув, я посмотрел вслед Насте и выбросил окурок.

* * *

Домашний телефон бывшей следачки Ольги Петриченко найти оказалось несложно.

Голос у нее был хриплый, прокуренный и нетрезвый, несмотря на утренний час.

— Знаю ваше Агентство, — рассмеялась она в трубку. — Что-то вы совсем перестали ловить мышей… Вот раньше читала вашу «Явку с повинной» от корки до корки…

— Ольга Михайловна, — мягко произнес я, — говорят, что последним вашим делом в прокуратуре было убийство Каценельсона…

— Ой-ой-о-о-ой! — издевательски протянула следачка. — Ой, куда вы забрались, ребята… Думаете, вы сильнее, чем Кроха? Наивные… Пинкертоны хреновы… Кроха всех переживет — и нас… И вас вместе с вашим Обнорским…

— Какая кроха? — обалдел я. Следачка хрипло захохотала:

— Мальчики… Девочки… Спите спокойно. И счастливых вам снов…

Я ничего не понял и отправился покурить.

— Жора, — обратился я к Зудинцеву. — Что за авторитет такой — Кроха, не слышал?

— Ну ты даешь, Князь! — присвистнул опер. — Ха-ха! Кто ж не знает Михаила Никитича Крохоняткина!

— А что он контролирует?

— Он контролирует, к твоему сведению, областное управление юстиции. Первый зам начальника! Таких людей надо знать, Князь…

Зудинцев ушел, а я почесал в затылке… таких людей надо знать!

* * *

Еще пару недель назад за уличными столиками возле пивной на Чайковского к вечеру не найти было места — здесь вовсю оттягивался личный состав УБОПа. А теперь столики пусты. Дышать осенним воздухом за кружкой пива предпочитают лишь несколько чудаков. Среди них — пенсионер, молодая парочка да мы с Шиллером. Шиллер — не поэт, а полковник УБОП.

В наши кружки с «Невским» так и норовили залететь опавшие листья. Полковник был усат, мордат и грозен. Он тушил бычки мимо пепельницы, стучал кружкой по столу и кричал:

— «Убойный» отдел главка — дети против нас, салаги! Сравни их раскрываемость и нашу! А, Зураб? Ты мне нравишься… Так закрыть всех «скомороховцев», как это мы сделали — у них кишка тонка…

— Я возьму еще пива, полковник, да?

— Сиди! Сам возьму. Так вот, насчет Каценельсона. Ты почему заинтересовался, Зураб? Не хитри со мной! Я тебе так скажу — суд разберется, они это совершили или не они. На Скоморохове столько трупов, что им всем на три пожизненных хватит…

— А кто все-таки на самом деле убил Каценельсона, полковник?

Шиллер на миг застыл.

— У тебя дети есть, Зураб?

— Четверо.

— А у меня один. Балбес! И вот представь — приходит ко мне человек, которого я давно знаю по службе. И говорит мне: спасай! Сына моего, говорит, подставили! Влипнуть может серьезно. Я прошу тебя, говорит, как отец отца — дай ему шанс…

Незаметно я нащупал диктофон в барсетке, но… Нет, не могу записывать втихаря.

Шиллер побагровел от пива. Он схватил за задницу девушку, убирающую столы. Та взвизгнула. Шиллер передразнил ее.

— Чертова шлюшка… но попка как орех.

— Успокойся, полковник, — произнес я как можно внушительней.

— Есть! — собрался Шиллер. — Все в порядке, командир, — показал он свои ментовские «корочки» подошедшему охраннику. И снова повернулся ко мне. — Понимаешь? У меня ведь тоже сын, с которым завтра то же самое может случиться. Потеряет где-то свой мобильник, а его к какому-нибудь убийству привяжут…

Так, Зураб, теплее, еще теплее.

— Крохоняткин? — обронил я наугад.

Шиллер на мгновение протрезвел. Я видел, как он с ужасом прокручивает в памяти всю нашу беседу.

— Такой раскрываемости, как у нас, в главке никогда не будет! — выкрикнул он, но как-то не очень уверенно. И для пущей убедительности добавил: — Давить бандюков, давить, на хуй!

Пепельница разлетелась под его кулаком, и к нам вновь поспешил охранник…

* * *

Мы с Зудинцевым грелись на лавочке под последними лучами осеннего солнца, когда Родя Каширин выскочил из подъезда, давясь от хохота:

— Бабушка Крохоняткина-младшего послала меня в таких непарламентских выражениях, что я потерял дар речи! Сказала, что ее внука уже искал один черножопый… Извини, Зураб, но она имела в виду тебя!

Я вздохнул. Врезать бы Роде, да не солидно как-то, без пяти минут миллионер, наследник заокеанской тетки… если не врет, конечно. Но, кажется, не врет. Сияет как медный котелок и пьян каждый день.

— И все-таки бабуля, надо отдать ей должное, — торжествующе продолжил Родион, — посоветовала зайти к приятелю внука, Лехе Бычкову.

— А адрес? — спросил Зудинцев, меланхолически щурясь на солнце.

— Адрес у нас в кармане, — усмехнулся Каширин. — По странной случайности гражданин Бычков регулярно задерживался в нетрезвом виде на старушке-«мазде», принадлежащей Виктору Крохоняткину.

Кореш Вити обитал в соседнем доме-«корабле». Обоссанный лифт доставил нас прямо к дверям его квартиры.

— Кто там? — раздался женский голос.

— Пэрэпись населения! — почему-то выпалил я со злостью.

Ребята захохотали, и Каширин зычно добавил:

— Впиши себя в историю России!

Дама в атласном халате и в бигудях выглядела эффектно, ничего не скажешь. Слегка напоминала нашу Агееву. Со столь же кокетливой, как и у Марины, интонацией она заметила:

— Что-то не очень похожи вы на переписчиков! Да и до переписи еще две недели.

— Мы пошутили, — признался Каширин. — Нам нужен наш товарищ Алексей Бычков.

— А-а… — Дама была разочарована. — Ищите его в ближайших разливухах… А сюда больше не являйтесь… переписчики.

Дверь перед нами захлопнули.

— Надо было с ней познакомиться поближе, — мечтательно произнес Зудинцев. — Может, узнали бы что…

— Мы и так узнали достаточно, — махнул рукой Каширин. — Жаль только, фотки Бычкова у нас нет. Зато Крохоняткин присутствует. — Он гордо продемонстрировал ксерокопию «несгибайки», добытую в паспортном столе за коробку конфет.

— Кроха-сын к отцу пришел, — продекламировал Зудинцев.

— И сказала Кроха, — подхватил Родион. — «Я на зону не хочу, мне и здесь неплохо»… А в Аргентине еще лучше.

В первой же рюмочной мы взяли по сотке, по пиву и по паре бутербродов.

— А я, ребята, скоро ухожу из Агентства, — вздохнул Зудинцев, разминая «Беломорину». — В угрозыск возвращаюсь…

— Обнорский в курсе? — спросил я.

— Не-ет… Пока не знаю, как ему сообщить.

— Ну, Жора, ты даешь, — присвистнул Каширин. — Неужели по ментовской зарплате истосковался?

— Значит, так, — рубанул рукой Зудинцев. Видно, эта тема была ему не очень приятна. — Во-первых, я начальником отдела иду — там деньги неплохие.

— А во-вторых, не в них счастье, — подколол его Родион.

Мы взяли еще по сотке.

— Пора работать, — напомнил нам Георгий и подозвал пожилого буфетчика…

Конечно, парня на «несгибайке» он не признал.

— Мы не менты, не думай, — попытался я успокоить мужика. Но тот лишь криво усмехнулся.

Осенний воздух после смрадной разливухи опьянил нас еще больше.

— Неохота мне уходить, ребята, — рассуждал Зудинцев, пыхтя «Беломориной», когда мы переместились в следующее подвальное кафе. — Ведь Агентство для меня — та же ментовка. Вот ради чего мы сейчас пашем в выходной день?

— Ради меня, Георгий, — ответил я. — А если тебе понадобится — я буду пахать ради тебя.

— Не в этом дело. — Зудинцев досадливо махнул рукой. — Мы пашем и не задаем себе вопрос: что нам за это будет?

— Потому что для нас важен процесс! — приподнял я палец.

— Верно, Зураб! — воскликнул окосевший Каширин, — Для нас как для настоящих самураев важнее всего путь, а не результат! И мы обязаны его пройти до конца… Сколько там еще осталось разливух?

— У меня и в ментовке выходных почти не было, — продолжал рассуждать Зудинцев. — Вот только разница в том, что будучи опером я мог этого Крохоняткина закрыть на трое суток. И никакой бы папаша меня не остановил…

— Не заливай, Жора, — пьяно усмехнулся Каширин.

— Да пошел ты! — Георгий не на шутку разозлился.

Чтобы успокоить ребят, я взял еще водки. И показал «несгибайку» буфетчице. С тем же результатом.

Повезло нам лишь в пятой разливухе. Усатый служитель барной стойки, посмотрев на фото, перевел взгляд на нас. Купюра в пятьсот рублей моментально исчезла в его кармане.

— Это Слайдер, — сказал усатый. — Бывает частенько, но в последние дни куда-то запропал.

Вздохнув, я достал сто баксов. Повертел купюрой перед жадными глазами буфетчика, затем убрал ее в карман и написал на клочке номер своего мобильника.

— Знаешь, что надо сделать?

Тот кивнул.

— Князь, ты соришь деньгами! — укоризненно воскликнул Родион, когда мы шли, пошатываясь, по вечерней набережной.

— Не в них счастье, сам же сказал, — хохотнул Зудинцев.

— Ты думаешь, я из-за наследства? — ощетинился Родя. — Плевать я хотел. Но Аргентина — это же… это же море, солнце, танго…

— Футбол, — подсказал Жора.

— Да, и футбол.

— Да брось ты, Родя, какой футбол? Вот в октябре наши будут грызунов иметь. Прямо, между прочим, в Тбилиси. А, Зураб? Как думаешь, вставят наши вашим?

— Не вставят.

— Это почему же, генацвале?

— А мы свет отключим, — ответил я.

Родя и Жора захохотали.

Я затянул «Сулико», ребята подхватили. Редкие прохожие испуганно обходили трех пьяных самураев стороной.

* * *

На здоровье я никогда не жаловался и не знал, что такое похмелье. Но в это утро почувствовал вдруг, что расследование обходится мне слишком дорого — оно бьет не только по карману, но и по печени. К счастью, мне удалось убедить Обнорского, что в результате мы можем получить сразу две сенсации. Во-первых, найти истинных убийц Каценельсона… А во-вторых — взять наконец интервью у Марата. Хотя, честно говоря, я не жаждал с ним новых встреч.

— Ага! — радостно воскликнул мне в лицо невысокий лысоватый бугай в кожанке, едва я шагнул на порог Агентства.

— Ну наконец-то, — подхватил другой, долговязый, махнув перед моим лицом красными «корочками» с золотой тисненой надписью «МВД России».

— Послушайте! — возмутился я. — Вы задолбали меня с вашим сериалом! Я не снимаюсь у вас, я здесь работаю, понимаете, да?

— Да кто ж в этом сомневается, Зураб Иосифович? — ласково произнес лысый. — И мы, с позволения сказать, не актеры, «корочки» у нас самые настоящие — проверьте!

— Пройдемте, господин Гвичия, побеседуем, — пригласил долговязый. Мне показалось, он почему-то смущался. — Кстати, Обнорский дал добро на нашу с вами встречу.

Мы расположились в кабинете отсутствующего шефа. Ксюша моментально принесла нам кофе.

— Нас интересует ваш знакомый Усманов, — с усмешкой начал лысый.

Я улыбнулся в ответ:

— Да, у меня есть такой знакомый. Что дальше?

Долговязый достал из папки бумажку и монотонно зачитал:

— Вы в один год с ним закончили Рязанское высшее десантное училище и вместе принимали участие в боевых действиях в составе ограниченного контингента Советских вооруженных сил в Афганистане…

— Ну да, более того — мы три года служили в одном и том же полку. А в чем дело?

— А в том, что Марат Хусаинович вчера ночью скончался в тюремной больнице имени Газа от сердечной недостаточности, — произнеся эту фразу, лысый пристально посмотрел мне в глаза.

Моя вежливая улыбка медленно таяла. Я не видел нужды в том, чтобы это скрывать. Я вспомнил, как сквознячок нес над полом листы бумаги. И голос Карабанова: «Иди, Гвичия. Пусть твой дружок тебе спасибо скажет…» И голос Марата: «Ты решил, Князь, что я уже не жилец?»

Я все это вспомнил мгновенно. И стало мне худо.

А дальше начался классический спектакль — со злым и добрым следователем. Ребята хотели узнать, не встречался ли я каким-то образом с Усмановым в последние дни. Я вполне резонно отвечал, что прокуратура мне в такой встрече отказала, и, значит, никаких иных возможностей повидать своего товарища у меня не было.

Опера, видать по всему, были тертые и вскоре поняли, что выжать из меня ничего не удастся.

— Я одно не могу понять, — заметил я на прощание. — Если Усманов умер от сердечной недостаточности, то почему УБОП занимается этой смертью?

— Зураб Иосифович, — укоризненно протянул лысый. — Вы же опытный человек! И знаете, наверное, что в последнее время почему-то многих интересных людей настигают инсульты и инфаркты. Причем внезапно! Вспомните хотя бы Зюзина…

— А телефончик наш не выбрасывайте, — сказал мне, пожимая руку, долговязый.

Когда они ушли, я щелчком направил визитку в корзину для бумаг… попал. Тошно мне было — край.

* * *

Земляной холм, в котором размещалась «Пещера», был покрыт опавшими листьями.

Охранники на этот раз попались знакомые — те самые крепыши, которых я недавно поучил вежливости. Один из них при моем появлении тут же снял со стены трубку телефона, негромко сказал несколько слов, дождался ответа и, не глядя на меня, произнес: «Проходите!»

Чабан в дорогущем шелковом костюме, при галстуке, ароматно дымил трубкой. Внешне он был сама любезность. Но в его сухом рукопожатии я ощутил скрытую угрозу… Впрочем, это могло мне показаться.

— Виски, коньяк, джин?

— Виски, если не шутишь…

— Вижу, у тебя есть вопросы, Князь? — улыбнулся Чабан, наливая «Red Label» в пузатый бокал.

— Есть. Почему умер Марат?

Чабан осклабился еще больше. Я вгляделся в бездну его глаз. Я увидел десятки оборванных жизней.

— Хочешь анаши, Князь?

Я помотал головой. Чабан неторопливо забил косяк, затянулся. Знакомый запах вскружил мне голову. Я зажмурился. Передо мной сияла белая гора. Вился дымок костра. Раздавался орлиный клекот. Откуда-то издали мне приветливо помахал рукой Марат.

— Беда Марата в том, что он почему-то считал себя одиноким волком. Так же, как и ты, Князь. Мне кажется, ты тоже плохо кончишь. Нельзя отрываться от коллектива, нельзя! Я говорил ему об этом много раз. Коллектив решил — Марат должен взять на себя то, что он не совершал. За это и Марату, и всем нашим товарищам по несчастью дали бы минимальные сроки.

Слова Чабана катились замедленным камнепадом с вершины горы.

— А упрямец Марат почему-то решил все делать по-своему. Зачем-то выдал наши корпоративные тайны тебе. Ты начал копать там, где не следует. И по неопытности сразу засветился… Самым лучшим для тебя будет забыть обо всех покойниках — и о своем друге, которого не вернешь, и о Каценельсоне… Которого, к слову, тоже не вернешь. Я очень надеюсь, Князь, что ты последуешь моему совету.

— А если нет?

Чабан сокрушенно покачал головой:

— Мне кажется, ты благоразумный человек…

* * *

Ветер швырял в лицо дождь.

Машины проносились, не обращая внимания на мою поднятую руку. Наконец притормозил «Рафик». Стряхнув с себя воду, я сел рядом с водителем, и тут же сзади в машину запрыгнула девушка в черном кожаном плаще. Холодные ладони закрыли мои глаза.

— Настя?

— Молчи! Едем прямо, поворачиваем на Растанную и до первого перекрестка…

В квартире громыхала музыка. Какая-то металлическая дребедень. То здесь, то там мы натыкались на чьи-то обкурившиеся тела.

— Кто тут? — заглянула за ширму, где мы уединились, заспанная девица с распущенными волосами. — Настюха, ты? О, какого дядю привела…

— Брысь! — рассмеялась Настя. Ее ледяные ладошки скользили по моему телу, было щекотно и приятно…

— Какой ты классный, Зураб!

— Ты тоже, девочка. Только зачем тебе этот пирсинг в носу?

— Тебе что, не нравится? Просто ты отстал от жизни…

— Наверное… А тебя устраивает твоя жизнь?

— Какой ты душный…

— Я же классный.

— А иногда очень душный.

Мы пили шампанское из горла. К нам за ширму регулярно кто-то забредал — то ли по ошибке, то ли намеренно. Мне даже пришлось громко выругаться. После этого визиты непрошеных гостей прекратились.

Квартира затихла. Дым рассеялся. Я осторожно отодвинул спящую Настю и оделся.

— Оставь мне свой телефон, Зураб, — вдруг сказала Настя.

Я написал номер на бумажке и наклонился к ней. Поцелуй длился минут пять… или десять… или час. Я не помню.

Пошатываясь, я поднялся до своей квартиры и присел у двери. Видеть спящую жену я сейчас не хотел.

* * *

Осень наступала как белогвардейцы в психической атаке. Скоро облетят все листья, потом пойдет снег. Он надолго покроет этот город. Наверное, месяцев на семь.

Пусть он скроет под собой все то, о чем вспоминать мне не хочется. Чабан, «Пещера», Марат, «скомороховцы», полковник Шиллер, красноволосая Настя… Просто перелистнута еще одна страница в книге жизни… Ты перелистываешь страницу. Потом еще одну… потом еще. Какая-то из них может оказаться последней. И может случиться, что не успеешь дочитать ее до конца.

Ты стал сентиментален, Зураб. А все — годы…

Я давно переключился на другие расследования и забыл об истории с моим боевым товарищем. Я стал приходить домой вовремя, и жена прекратила дуться.

А в Агентстве продолжали сновать киношники во главе с неугомонным и громогласным Худокормовым. Сегодня у нас был двойной праздник — съемочная группа отмечала свой 500-й кадр, а мы провожали Зудинцева в угрозыск. Если, конечно, проводы можно назвать праздником.

Журналисты и актеры слились в едином веселье. Шум, тосты, звон бокалов не смолкали. Гитара кочевала из рук в руки. Зудинцев и актер Юрий Птичкин, обнявшись, нестройно выводили: «А волны и стонут, и плачут…»

На моем плече лежала голова Агеевой. Прижавшись ко мне, она жаловалась на Обнорского, Спозаранника, Повзло, на дочку Машу…

— Марина, все переживем, какие наши годы, да? — подмигнул я.

— Ах вы, восточные мужчины, такие неверные, — кокетливо произнесла Агеева и прижалась ко мне еще сильнее.

Зазвонивший мобильник я достал из пиджака левой рукой, поскольку правой обнимал Агееву.

— Это Настя. Пожалуйста, Зураб, будь осторожен…

Я не успел ничего спросить — она повесила трубку. Я нахмурился. Все, что я хотел забыть, внезапно снова о себе напомнило.

Я шутил, смеялся, травил анекдоты, отвешивал Агеевой витиеватые комплименты. И поднимал один бокал за другим…

Но мобильник зазвонил снова.

— Слайдер здесь, — сказал мужской голос.

— Не понял, да?

— Вам звонят из кафе на Новочеркасском. Спайдер здесь.

— Теперь понял, — ответил я. — Еду.

Поймав мой взгляд, Зудинцев мгновенно протрезвел и вопросительно посмотрел в сторону коридора. Я кивнул. Георгий приподнялся, Птичкин, оставшись без поддержки, икнул и сразу же упал лицом в холодец, приготовленный нашей Тамарой Петровной. Я ему даже завидовал.

Каширин ни за что не хотел расставаться с дочкой актрисы Лены Черкасовой — красоткой Лизой. Его пришлось вытаскивать в курилку едва ли не силой, но корректно — миллионер все-таки.

— Что будем делать? — спросил я.

— А что ты предлагаешь, Князь?

Я вздохнул:

— Дайте мне в долг сто долларов — и я поеду.

— Уверен? — осторожно спросил Зудинцев.

— Дело чести, — ответил я.

— Деньги у меня есть. — Георгий хлопнул себя по внутреннему карману. — Получил сегодня последнюю зарплату в нашей «Золотой пуле»… Но одного мы тебя не отпустим. Правда, Родион?

Тот после паузы кивнул. Видно было, что расставаться со своей Лизой ему не хотелось.

Мы спустились и подошли к служебной «четверке».

— Я самый трезвый, ребята, — сказал Родион, садясь на водительское место.

Вот так. Доживу до старости — буду рассказывать внукам, что в извозчиках у меня миллионер был.

* * *

Худой, как макаронина, бритоголовый Спайдер, он же Крохоняткин-младший, настороженно озирался по сторонам. Он начал подозревать, что его привезли вовсе не в милицию.

— Твой папа тебя уже не отмажет, — медленно произнес Зудинцев, разминая «Беломорину». — Потому что дело об убийстве бизнесмена Каценельсона передано специальной бригаде Генпрокуратуры…

Георгий отчаянно блефовал, но перепуганный юнец верил этому бреду.

— Между прочим, гражданин Крохоняткин, я забыл представиться — начальник отдела городского управления уголовного розыска полковник Зудинцев! — И Георгий достал из кармана новенькие «корочки». — А беседуем мы не в моем рабочем кабинете, а на нейтральной территории только потому, что сейчас у нас встреча, так сказать, неформальная, без протокола.

— Жора-а, — спотыкаясь, влетел в кабинет в дупель пьяный Юрий Птичкин, размахивая ополовиненной бутылкой «Флагмана». — Мы еще не спели одну песню…

Подхватив служителя муз и отобрав бутылку, Каширин аккуратно вывел его.

— Вот, между прочим, следак из Генпрокуратуры, — моментально сориентировался Зудинцев. — Празднует успех предстоящего дела. Видишь, какие у нас коллеги, — у них сплошной праздник! Так что, Крохоняткин, будем говорить?

Тот кивнул.

— Только налейте водки…

Каширин плеснул Слайдеру «Флагмана» в пластиковый стаканчик: пей, сучонок…

— Черт-те что, — задумчиво сказал Георгий, рассматривая вынутую из сейфа портативную видеокамеру. — Я с этой хреновиной никогда в жизни дела не имел. А ты, Князь? Ты, Родион?

Мы честно признались, что и наш опыт общения с заграничной техникой невелик.

— Железнячка умеет! — воскликнул вдруг Каширин. — Позвать?

Нонна Железняк, которую только что оторвали от праздничной компании, все поняла правильно. Сделав воздушный поцелуй Спайдеру, уставившемуся на ее бесстыдно открытые ноги, она села напротив и включила камеру.

Крохоняткин-младший, допив водку, произнес дрожащим голосом:

— Это не я… Это все Фосген…

— Какой еще Фосген? — возмутился Каширин.

— Леха Бычков, у него прозвище такое. И пистолет его…

Как рассказал нам Виктор Крохоняткин, именно Фосген подбил его заняться уличными разбоями. Две попытки были успешными, только навар оказался небольшим — мобильник да мелкие суммы денег. А Каценельсона они пасли несколько дней. Знали, что тот от автостоянки до дома идет пешком. Тачка у него навороченная, денег при себе наверняка немало. Только вот молодые люди не рассчитали, что господин Каценельсон одного вида пистолета не испугается, и мужиком он окажется слишком здоровым… А Крохоняткин умудрится потерять на месте убийства свой мобильник.

— И кто же из вас двоих стрелял? — спросил Зудинцев.

— Он… Фосген…

— Иного ответа мы и не ждали, — захохотал Каширин. — Вот только ты все равно пойдешь как соучастник…

— Не пугай парня, Родион! — одернул его Зудинцев. — Нонна, у тебя камера работает? Так… Скажи-ка нам, Виктор Михайлович, ты сразу обо всем отцу рассказал?

Спайдер кивнул.

— Он меня чуть не убил… А потом отправил нас с Фосгеном к нашим родственникам в Крым на три месяца. Сказал, чтобы мы сидели тихо и не высовывались. Когда мы вернулись, оказалось, что это убийство уже повесили на каких-то бандитов…

— Пусть скажет, куда пистолет дели! — не выдержал я.

— Так… — успокоил меня жестом Зудинцев. — Слышал вопрос?

— Его Фосген спрятал. В котловане у станции Сортировочная. Могу нарисовать.

— Рисуй, — приказал Зудинцев. — Зачтется.

Руки пацана дрожали. Мне нисколько не было жалко молодого подонка.

— Нет, — покачал головой Зудинцев, глянув на каракули. — Так мы ни черта не найдем. Как ты со своим Фосгеном связь держишь?

Спайдер вздохнул:

— Трубы у него нет, дома почти не бывает — боится. Мы обычно через чат общаемся — я с домашнего компа, а он в Интернет-кафе тусуется…

Зудинцев посмотрел на нас озадаченно:

— Коллеги, переведите!

— Серость ты, Жора! — рассмеялась Нонна и включила компьютер. — В это время твой Фосген бывает в Инете?

Спайдер кивнул:

— Как раз только в это время и бывает…

— Диктуй адрес чата. И перестань пялиться на мои колени.

Спайдер сглотнул слюну и попросил еще водки.

Мы с Зудинцевым и Кашириным наблюдали за экраном.

* * *

Сейчас в чате: Муртало, Кайзер, Lala, qqq, Ledi Di, Папа Римский, Fosgen…

— Давай заходи, — приказала Нонна. Пожалуй, только она одна из всех нас сохраняла невозмутимость. Даже Жора был несколько возбужден.

Крохоняткин постучал по клавишам, в окошке «пароль» появилось несколько звездочек, а в строчке участников добавился Spider.

Столпившись, мы уставились на экран. Разноцветные строчки сменяли друг друга стремительно — мы с трудом успевали их прочитывать.

Fosgen: Салют, Spider! — )))

Ledi Di: Ме-э…

Муртало: Чиво-чиво?

Папа Римский: Месячные у нее — шо тут непонятно?

— Скажи ему, что у тебя серьезная проблема, — распорядился Зудинцев.

Spider: Привет, Fosgen. Дела очень херовые (((

Lala: А кто обещал меня тра-а-ахнуть? qqq: He я. Наверно Спайдер обещал… Fosgen: А чо случилось-то?

— Стой! — закричал я. — Скажи ему вот что… Нет, я сам скажу!

Я сел за компьютер вместо Слайдера и начал стучать по клавишам.

Муртало: Я щас РАМШТАЙН слушаю — абалдеть!!!

Spider: Нашу игрушку надо перепрятать.

Lala: Муртало, ну и дерьмо ты слушаешь! — ))

Fosgen: Spider, ты ничо не перепутал?

Spider: He, не перепутал! Срочно надо забрать ее оттуда. Если мы это не сделаем — будет пиздец…

Ledi Di: Spider, ты грубый и ни хуя не женственный…

Fosgen: Понял. Встречаемся там через сорок минут.

Spider: ОК. Конец связи.

— Молодец, Князь! — весело посмотрел на меня Зудинцев, раскуривая очередную «Беломорину». — И ты, Спайдер, тоже молодец. Твоя помощь следствию непременно зачтется. Если все было так, как говоришь, то вообще обойдешься условным сроком… В общем, мужики, берем камеру и едем на ночные съемки.

— Ребята, а вы не забыли, что с техникой обращаться только я умею? — осведомилась Нонна.

— Ты нам все покажешь и останешься здесь, — распорядился Зудинцев.

Но Нонна охладила его пыл:

— Не слишком ли раскомандовался, подполковник? Ты пока еще не в угрозыске.

— Ребята, не ссорьтесь, да? — взмолился я. — Нонна, я считаю, что тебе не надо ехать. Не женское это дело.

Я до сих пор не мог себе простить историю с «Успехом», в которую мы с Шахом втравили Нонку.

— И я думаю, что мы справимся без тебя, Нонна, — присоединился Каширин.

Но правнучка матроса Железняка решила идти до победного…

— Тогда ищите себе другого технического консультанта! Вон, вся съемочная группа гуляет — они будут рады ночным съемкам…

В распахнувшуюся дверь ввалился Юрий Птичкин с возгласом:

— Ночные съемки! Дубль пятый… Жора, дай я тебя обниму…

И тут же рухнул на пол.

— Готов, — вздохнул Зудинцев. И обвел нас испытующим взглядом. — Зураб, вы с Нонной едете на машине Модестова. Мы с Родионом и с этим хлопцем — на «четверке».

— Только, чур, Модестову ни слова! — приказала Нонна.

* * *

Мы гнали сквозь дождь, пролетали перекрестки на желтый свет. Я старался вести дряхлый модестовский «гольф» осторожно, но мне надо было не отстать от Каширина, поскольку дорогу я знал смутно.

Замигал светофор, «четверка» с ребятами попыталась объехать притормозивший КамАЗ, чтобы успеть проскочить перекресток… Но, «затанцевав» на скользкой дороге, машина со скрежетом впилилась правым боком прямо в подножку КамАЗа. Я затормозил и прижался к тротуару.

Морщась от боли и прижимая к себе руку, из раскореженной машины вывалился Зудинцев.

— Твою мать! — орал он на водителя КамАЗа, хотя тот явно был не виноват. — Князь, Родька грудью треснулся, нужно в травму везти. Езжайте без нас. А я еще за хлопцем послежу… Э-э, где он? Стой!..

Тень Спайдера метнулась через дорогу и скрылась в черной подворотне. Ну это ты зря. Теперь уже твой папочка тебе не поможет.

Я быстро сел за руль и, махнув Георгию рукой, рванул вперед. Минут через двадцать мы были возле станции.

— Включи свет, Зураб, — сказала Нонна, разворачивая план местности, нарисованный Спайдером. — Кажется, вот он — котлован. Оставь машину в кустах, пойдем пешком.

Мы пробирались мимо товарных составов. Ветер со свистом рвал листву и хлестал нас по щекам. Гудели проходящие поезда, летели цепочки освещенных окон электричек, вибрировали рельсы.

— Князь, хочешь согреться? — Нонна достала из плаща фляжку с коньяком.

Мы отхлебнули по глотку.

— Зачем ты здесь, Нонна? — с улыбкой спросил я. — Почему не дома, не с детьми? Почему на холодном ветру?

— А мне казалось, Князь, что ты хорошо разбираешься в женщинах, — усмехнулась Нонна. — А ты… эх, ты.

Я не стал уточнять, что она имела в виду.

Мы стояли на краю котлована. Нонна снова развернула бумажку с каракулями Спайдера, и я посветил ей зажигалкой.

— Вон та бетонная плита, напротив, — показала Нонна. — Под ней тайник.

— Тогда готовь камеру…

— А она готова. И уже настроена на ночной режим.

— Ты удивительная девушка, Нонна.

Мы присели под кустами на мою расстеленную куртку.

— Тихо, Нонна. Смотри!

Невысокая тень в плаще-дождевике крадущейся походкой приближалась к бетонной плите.

Нонна подняла камеру и бесшумно включила ее. Я замер. Но и тень замерла тоже. Между нами было меньше десяти метров.

И вдруг я растерялся. Что делать дальше? Сейчас Фосген достанет «тэтэху» и спокойно уйдет. И мы уже никогда не докажем, что они со Спайдером причастны к убийству. Но пока он не достал оружия, брать его тоже нельзя — у нас не будет доказательства. Выходит, надо дождаться, пока у него в руках появится пистолет… И выйти с ним один на один? Я бы сделал это, если б рядом не было Нонны. Господи, будь опер Зудинцев — он бы сообразил, как с нами действовать… Но нет Зудинцева, нет. И рассчитывать я могу только на себя.

Прошли секунды — и тень в дождевике начала стремительно удаляться от серой плиты. За сеткой дождя она выглядела почти бесплотной. Еще пять-десять секунд — и она совсем растворится в темени и дожде.

Я пригнул Нонну к земле и крикнул, что есть мочи:

— Фосген! Не двигаться! Уголовный розыск!

Тень обернулась, вскинула руку, и мое плечо обожгло болью…

Улыбка Чабана была укоризненной. Белые зубы светили сквозь ночь. Я не мог этого видеть, но я видел все четко, в деталях.

Снова полыхнула вспышка в темноте, и я непонятно как ощутил, что пуля, выпущенная из ТТ с глушителем, летит прямо в объектив видеокамеры, к которому припала Нонна. Взметнувшись телом навстречу Чабану, я принял эту пулю, затем еще две… но одну так и не успел. Я физически ощущал ее полет, но ничего не мог сделать.

А открыв глаза, я увидел сияющий караван хребтов. Клекотали орлы, дымились костры, гуляли отары овец. Сидели за длинными столами люди, пили чачу и вино, закусывали дымящейся бараниной и горячим хлебом, испеченном на тамдыре. Я увидел своих родителей, своего дедушку-чекиста, с которым никогда в жизни не встречался. Я увидел своих однополчан, с которыми попрощался еще пятнадцать лет назад. Я увидел сгоревшего год назад в своей квартире Костю Пирогова. И услышал радостный крик «Амира!» — Марат Усманов махал мне рукой с рогом, наполненным до краев грузинским вином.

Мир был искрящимся и прекрасным…

…искрящимся…

…и прекрасным…

ДЕЛО О ЧАСАХ РЕЖИССЕРА

Часть вторая

Рассказывает Андрей Обнорский

Сентябрь зашелестел оранжевыми, желтыми, красными крыльями… Сентябрь прошелестел потерями. Всего месяц назад я был легок и беспечен. Легок и беспечен.

Сегодня — тридцатое сентября. Мой день рождения. Раньше я любил этот праздник. Любил принимать поздравления и получать подарки. Любил легкий ажиотаж внутри себя… Сегодня — тридцатое сентября. И пустота внутри. До ощущения вакуума в голове. До звона. До хруста. До скрежета.

А еще месяц назад все было по-другому…

…Я приехал к Худокормову и рассказал ему, что нашел тех уродов, которые напали на него. И часы, подаренные неизвестным мне Б. К., скоро к Яну Геннадьевичу вернутся. Деньги — уже нет, но это, как говорится, селяви.

Худокормова на следующий день выписали, и в помещениях Агентства снова зазвучал его голос: «Мотор!»… Тогда, помнится, меня слегка раздражала вся эта суета. Теперь мне ее не хватает.

Он повернулся и двинулся к дверям кафе. Я пошел следом. Я еще ничего не понимал, но уже догадывался…

Беркутов сидел на диване около гардероба. Он сидел, запрокинув голову, с закрытыми глазами и мокрой салфеткой на нижней части лица. На салфетке расплывалась кровавое пятно. На сорочке Беркутова тоже была кровь.

— Ну, — сказал Петренко, — как все это понимать?

Вопрос был обращен ко мне, но сформулирован неконкретно. Я пожал плечами:

— Не знаю… Что, собственно, произошло?

Андрея уже увезли на «скорой», мы с Петренко сидели за столиком, и мне сквозь стеклянную дверь хорошо был виден холл и диван, на котором еще пять минут назад сидел Беркутов. Гардеробщик стирал со светлой кожи дивана капли крови. Петренко сделал глоток пива и сказал:

— Вы собирались поужинать?

— Да, мы еще утром об этом договорились.

— А потом ваши планы изменились?

— Почему?

— Я не знаю почему. Я вас спрашиваю: почему вы решили изменить место встречи?

— Да что за бред? Вы сами видите: я приехал именно сюда. Опоздал немного, но тем не менее приехал.

— Вижу, что приехали… Если б вы не позвонили Беркутову и не перенесли место встречи в «Коралл», ничего бы с ним не случилось.

— Да что за бред? Какой, к черту, «Коралл»? Какой звонок?

Петренко снова внимательно — очень внимательно! — посмотрел на меня. Кажется, хотел что-то сказать, но ничего не сказал, а поманил пальцем бармена. Бармен — рожа масляная — подскочил. В глазах преданность.

— Расскажи-ка, дружок, — сказал Петренко, — что и как.

— Ну что рассказать? Беркутов пришел около восьми. Я-то сначала его не узнал, но Инга… Инга — это официантка… Инга его сразу узнала. Да я уже вам все рассказывал…

— А ты не мне. Ты господину Обнорскому расскажи, — Петренко кивнул на меня.

Бармен спросил:

— Вы — Обнорский?

Я не ответил. Глупый вопрос, и отвечать на него не стоит.

— Ага, — сказал бармен. — Ага… Понял. Ну, в общем, он заказал кофе и пятьдесят капель «Хеннесси». Сказал Инге: основной заказ потом. Я, мол, друга жду. Вас, значит… А потом, когда вы позвонили…

— Я позвонил? — спросил я. — Я позвонил Беркутову?

— Нет, — ответил бармен, — мне.

Час от часу не легче. Я позвонил бармену! Я сидел, молчал, пытался понять, что происходит. А бармен и Петренко смотрели на меня. Бармен — удивленно, Петренко — ехидно, неодобрительно. Я тряхнул головой и сказал:

— Хорошо. Допустим, я позвонил. И что же я вам сказал?

Бармен растерянно посмотрел на Петренко. Тот усмехнулся.

— Так что же я вам сказал, молодой человек? — повторил я.

— Вы забыли?

— Начисто, друг мой, начисто. Так что же я вам сказал?

— Э-э… Вы сказали, что вы Обнорский… Андрей… Что у нас сейчас должен сидеть известный артист Андрей Беркутов. Я ответил, что да, мол, сидит такой. А вы сказали, что нужно ему передать: в силу, мол, обстоятельств, встреча переносится в «Коралл». И что, мол, вы его просите прийти в «Коралл». Тут ходьбы-то пять минут. — Бармен пожал плечами и замолчал.

— А дальше что? — спросил я.

— Дальше? Дальше ничего. Я передал Беркутову ваши слова. Он допил кофе, расплатился и ушел… А спустя три минуты вернулся. Весь в крови, на ногах не стоит, говорить не может. Ну мы, конечно, сразу вызвали «скорую» и ментов… извините, милицию… А вы совсем все забыли?

Я закурил, посмотрел на бармена:

— Послушайте, как вас зовут, молодой человек?

— Антон.

— Очень приятно. Скажите мне, Антон: вы уверены, что слышали по телефону именно мой голос?

— Э-э… простите?

— Я говорю: мой голос и голос человека, который вам звонил — один и тот же голос?

Бармен растерялся.

— Ну вообще-то… — сказал он. — Вообще-то, трудно сказать наверняка. Да и слышно было плохо.

— Понятно. А все-таки: похож голос или нет?

— Н-ну… похож.

— Спасибо, Антон, — сказал я.

— Свободен, — сказал бармену Петренко. — Иди трудись дальше… Пока ОБЭП не прихватит.

Бармен скривился, но тут же преодолел себя, улыбнулся и ушел. Петренко сделал еще глоток пива… Мне тоже хотелось пива, а еще лучше — водки, но пить я не стал.

— Слушай, капитан, — сказал я Петренко, — я не звонил бармену. Я и телефона-то этого кафе не знаю.

— Конечно, — ответил Петренко. — Что же я, не понимаю?

В его голосе звучала издевка.

— Что вы понимаете?

— Что какой-то подлый злодей позвонил от твоего, Андрей Викторович, имени… А ты — нет. Ты не звонил. Ты и номера телефона не знаешь. Номер вообще засекречен, узнать его невозможно.

Петренко откровенно издевался, он как будто говорил мне в лицо: говнюк ты, Обнорский, и врешь неумело… Ай-яй-яй!

— Так, — сказал я, пытаясь сосредоточиться, — так… Ты мне не веришь, капитан. Но объясни мне, пожалуйста: какой смысл мне врать? Если бы я позвонил Андрею… или бармену… зачем мне скрывать это?

— Действительно, — с ухмылкой произнес Петренко, — зачем?

— Не подкалывай, капитан. Объясни.

— Объяснить?

— Объясни.

Петренко с силой вдавил сигарету в пепельницу, так, как будто давил врага, и поднял на меня глаза. Злые глаза, злые.

— Я тебе объясню, Обнорский. Я тебе все сейчас объясню, звезда ты наша. Борец с преступностью и ментовской коррупцией. Журналист! Расследователь! Весь в ореоле собственной неподкупности, порядочности и честности… Почти святой!.. А от звоночка ты открещиваешься по очень простой причине: не хочется, чтобы тебя хоть как-то, хоть боком связали с разбойным нападением на Беркутова. А, Андрей Викторович?

— Бред несешь, капитан.

— Конечно. Конечно, я несу бред. Я мент, я только протоколы строчить умею… Я в грязи ковыряюсь. А ты на Олимпах паришь. И пачкаться тебе не с руки. Завтра все газеты расскажут, что Беркутова на гоп-стоп взяли. А попал он в эту ситуацию из-за раздолбайства господина Обнорского, который своим дурным звонком актеришку из кафушки аккурат под разбойника выманил… Вот ты и обделался, журналист.

Я молчал. Я был подавлен. Я совершенно не знал, что сказать Петренко в ответ на его очевидную глупость.

— Да ладно, — сказал Петренко, — не ссы. Никто ничего не узнает. Я бармену скажу, чтоб помалкивал. А уж со своим Беркутовым сам договаривайся.

— Спасибо, — сказал я язвительно. — Большое спасибо.

* * *

Признаться, мне было не по себе. Здорово не по себе. Потому что в отличие от Петренко я точно знал: я не звонил бармену. Я не сумасшедший. Я здоровый, трезвомыслящий человек. Я не страдаю провалами памяти, практически не употребляю спиртного… Из этого следует вывод: либо бармен лжет, либо кто-то действительно позвонил от моего имени.

Врать бармену вроде бы нет никакого смысла. Тогда — что? Тогда остается допустить, что кто-то (Кто? Кто?! Кто?!!) позвонил в кафе «Скорлупа».

Зачем? Затем, чтобы выманить Беркутова на улицу… Но зачем выманивать Беркутова на улицу? Для того, чтобы отобрать бумажник? Глупость явная — не такие уж большие деньги человек носит с собой. Тем более что почти наверняка Андрей пользуется «электронными деньгами» — картой. Не зная индивидуального кода, денег с нее не снимешь… Часы? Телефон? Тоже ерунда. Не такие это огромные ценности.

Я остановил «хонду» на набережной, вышел. Ветер гнал по Неве волнишку, сыпал дождь. На левом берегу вздымался Медный Всадник, тускло светился купол Исаакия. Туристы со всего мира специально приезжают сюда, чтобы увидеть эту полумистическую красоту… Я думал совсем о другом.

Месяц назад произошло разбойное нападение на Яна Геннадиевича Худокормова… Там все было худо. Но — понятно. Разбой. Классический разбой. И два наркомана, которые напали на режиссера, уже в СИЗО. На свободе они окажутся не скоро.

Случай с Беркутовым тоже похож на разбой. Собственно, Петренко так и считает: актер вышел отсюда и пошел в сторону другого кафе, неподалеку. Но прошел всего лишь пятьдесят метров. Выскочивший из подворотни человек нанес ему удар в лицо… вероятно, кастетом. Дальше — провал. Спустя минуту (две? три?) Беркутов кое-как пришел в себя и вернулся в кафе. Пока он был в нокауте, его элементарно ошмонали и забрали все, что было. Набор стандартный: бумажник, часы, телефон… Нападавшего он не помнит — слишком неожиданно и быстро все произошло.

В общем, разбой. Фактически повторилась история с Худокормовым… Вот только в случае с Худокормовым не было странного телефонного звонка. А это кое-что меняет. Не так ли?

* * *

Вся группа гудела, как растревоженный улей. К ним присоединился голос Соболина — Володя начал-таки сниматься в сериале. И, говорят, успешно. Худокормов был хмур. Он-то как раз молчал, не возмущался, но я видел, что Ян Геннадьевич возмущен до предела.

— Да что же это такое? — говорил ассистент оператора. — Это ж действительно: криминальная столица! За месяц — три нападения на членов нашего коллектива.

Я сказал:

— Успокойтесь, господа… Не надо нагнетать. Почему три нападения? По-моему, два.

Ассистент оператора подергал себя за мочку уха и ответил:

— Два, конечно… Это я брата своего посчитал, Алексея. Ему тоже недавно лицо разбили, куртку сняли.

— Господи! — сказала гримерша. — Ну при чем здесь ваш брат, Владик? Брат, видите ли… «Брат-2»! Может, пьяный ваш брат был, вот и подрался.

— Леха не пьет, — оскорбленно ответил ассистент…

На какое-то время все притихли. Потом оператор сказал:

— Вообще-то ерунда получается. За короткий срок — два нападения на членов маленького коллектива. Если бы мы были коллективом «Кировского завода», где народу хренова туча, тогда — ничего удивительного… Но нас-то — два десятка человек.

— Что вы хотите этим сказать? — спросил я.

Оператор пожал плечами и ответил:

— То и хочу: не похоже это на совпадение, Андрей Викторович. Зато очень похоже, что целенаправленно нас мочат, как нынче принято говорить… Невольно встает вопрос: кто следующий?

И снова господа киношники притихли.

— Успокойтесь, господа, — снова попросил я. — Мне понятна ваша обеспокоенность. Но хочу вас заверить: нет никакой связи между нападением на Яна Геннадьевича и Андрея. Это совпадение и повода для беспокойства нет.

— Как уверенно вы говорите, — произнесла гримерша.

— Да, уверенно говорю. Совершенно не вижу никакой связи. Обычные разбои. Тем более что преступники, напавшие на Яна Геннадьевича, уже, как вы знаете, отдыхают в СИЗО. Да и почерк разный… Драматизировать не нужно. Нет тут никакого масонского заговора, есть обыкновенная уголовщина. От этого, конечно, не легче ни Яну Геннадьевичу, ни Андрею. Но я вынужден констатировать факт: имеет место простое совпадение.

Я говорил спокойно и уверенно, хотя уверенности-то никакой у меня не было… А Худокормов сказал:

— Вот вы, Андрей Викторович, блестяще вычислили тех супостатов, что на меня напали… А за злодеев, которые на Андрюшу Беркутова, — возьметесь?

Хороший вопрос! Очень хороший и своевременный вопрос. После истории с «моим» звонком я был просто обречен взяться за это дело… Но про звонок я никому и ничего не сказал. И Беркутова попросил молчать.

— Обязательно, — сказал я, — обязательно возьмусь. И сделаю все возможное, чтобы дело раскрыть.

Перед обедом мне позвонил Шах. Позвонил из Москвы. Мялся, что на него не очень похоже… Мялся-мялся, а потом сказал, что уходит из Агентства.

— Почему? — спросил я.

Он снова помялся. И наконец выдал, что вот, мол, та самая женщина в Москве, из-за которой он отпросился в отпуск, Таня, тележурналистка… Ну типа любовь… И он типа в Москву теперь переедет.

— Типа конкретно? — спросил я.

— Ну! Чисто конкретно, — заверил Шах.

— Ну типа давай. Теперь все в Москву. Путин, Миронов… Теперь вот ты. Лучшие питерцы — все в Москву. Давай, Витя, давай.

Я не знал, что Шахом дело не кончится.

* * *

Мне было понятно, что одному поднимать это дело нереально. Или по крайней мере, сложно. Я позвонил домой Звереву и выяснил, что Сашка ловит рыбку в Карелии. Зудинцев был сильно занят делом о санитарах… Родя все еще не мог приостановить свой бесконечный праздник. Он только позвонил мне как-то в три часа ночи и, нетвердо выговаривая слова, спросил: какого архитектора я хотел бы привлечь для проектирования Центра? Я ответил: Ле Корбюзье. На меньшее я не согласен. Родя легко пообещал: сделаем.

В общем, я сидел в кабинете один, курил и думал, что же делать. Пришел Ян… Сел напротив меня, закурил. Так мы и сидели молча, глядя в окно.

— Что делать-то будем, Андрей? — спросил Худокормов.

— Работать, — бодро ответил я.

— Ты-то можешь работать, — произнес режиссер. — А мне вот не с кем. Андрюха как минимум на неделю из игры нашей выбыл… Да и шрамы эти!

— Сильные шрамы останутся?

— А хрен его знает. Врачи говорят, что не очень. Но «очень — не очень» понятие растяжимое. Вот ведь подонок какой — изуродовал лицо. А актер лицом работает. Лицом! Ну, что делать будем?

— Может, подгримировать? — осторожно спросил я.

— Придется… А чего хорошего? Мне крупные планы нужны. Ведь как специально!

— М-да… Ну шрамы-то можно обосновать.

— Как? Как, голубь ты мой, можно обосновать то, что в одной сцене шрамов у главного героя нет, а в следующей появились?

— Легко, Ян, легко… Допишем в сценарий эпизод, по которому главный герой в неравной схватке с бандитами получил удар кастетом в лицо. Мужчину шрамы украшают.

Худокормов застыл на несколько секунд, потом озарился лучезарно… Ох и странные люди эти кинематографисты.

* * *

Главный вопрос в криминальной практике: кому выгодно? В случае с Худокормовым все было ясно — разбойникам выгодно.

В случае с Беркутовым такой ясности не было — все карты перемешал звонок от моего имени… Это очень скверно, но это же и хорошо. Человек, который позвонил бармену, точно знал, что в восемь вечера мы с Андреем встречаемся в кафе.

А знали об этом только мы с Беркутовым… И еще половина съемочной группы. Разговор-то на виду у всех происходил. То есть списочек вытанцовывается на десяток имен. Чтобы всех проверить, нужно год только этим заниматься… Да и с какого-такого перепугу подозревать коллег Беркутова? Где мотив? А ведь чтобы организовать всю эту бодягу, обязательно должен быть мотив.

Мотив? Мотив, мотивчик… должен быть. Ну, Обнорский, давай думать. Давай соображать, кому было выгодно? О, тут есть простор для фантазии: месть, ревность, зависть, заказуха… И еще сто причин или хотя бы поводов. Жизнь иногда преподносит такие сюрпризы, что и вообразить себе трудно. Но я реалист, считаю, что исходить нужно из наиболее вероятного.

Итак, месть. Месть, собственно, за что? На этот вопрос без помощи самого Беркутова ответить совершенно невозможно. Мало ли кому он мог насолить или перейти дорогу. Актерское ремесло содержит в себе массу нюансов. Ну, например, на роль пробовался другой актер, а Худокормов отдал предпочтение Беркутову. Мог соперник затаить злость? Теоретически, мог… Нужно будет справиться у Яна, как проходил кастинг, и кто еще, кроме Беркутова, претендовал на роль.

Ревность? Тут тоже поле для фантазии. Андрей Беркутов не только талантлив, но и чертовски красив… Бабы, по крайней мере, тащатся. Поклонниц у него море. Нужно, конечно, с Андреем на эту тему тактично потолковать. Вообще у людей публичных профессий, часто появляющихся на экране, всегда есть поклонники. Или — хуже того — фанаты. И это порой создает массу проблем. Достаточно вспомнить судьбу Леннона…

Зависть? Ну тут тоже все не просто. Тем более что зависть перекликается с понятиями ревность и месть. Даже если ты не сделал никому ничего худого — завистники у успешного человека есть всегда. А учитывая, что завистник, как правило, обременен комплексами…

В общем, есть сотни вариантов. Публичный, популярный и красивый человек легко может стать жертвой… Стоп. Стоп! Худокормов сказал: «Вот ведь подонок какой — изуродовал лицо. А актер лицом работает».

Так, так, так… А что, если нападение преследовало именно эту цель? Актер работает лицом — значит, надо изувечить лицо. Того же Худокормова ударили по затылку, а Беркутова — в лицо… Футболисту важно переломать ноги, пианисту — пальцы, а художника лишить зрения. А актеру — изувечить лицо. Есть в этом логика? Есть. Сволочная логика, мерзкая, но есть.

А кто жаждет обезобразить лицо звезды? А все те же. Ревнивая бабенка, по принципу: раз мне не достался — так чтобы другие бабы не любили. Завистник или «мститель» — чтобы в кино не снимался, квазимодо этакий.

…Но это все мотивы личного плана, так сказать, «бескорыстного». А что с корыстными мотивами?… Разбой сразу отметаем — ограбили Беркутова для маскировки. А если не разбой — то что? Какая корысть в том, чтобы изуродовать лицо актеру? На первый взгляд, нет в этом корысти. Но если предположить, что кто-то хочет приостановить производство фильма? Например, конкурент. Пожалуй, лучшей фигуры, чем главный герой, не сыщешь… А впрочем, сыщешь, — режиссер! Режиссер — первое и главное лицо на площадке. И если вывести из строя режиссера… Стоп! А ведь режиссера-то уже пытались вывести из строя.

Я вскочил. Я заходил по кабинету, аки лев алчущий. Я понял, что зацепился. Еще не нашел, но зацепился. Два нападения на ключевые фигуры. Оба замаскированы под разбой. Оба совершены на Васильевском. Исполнители — разные, но это не имеет никакого значения.

Я набрал номер капитана Петренко и он, к счастью, оказался на месте. Я сказал, что у меня есть убойная информация и нужно пообщаться.

— Убойная? — переспросил Петренко. — Ну приезжайте.

* * *

Петренко выслушал меня скептически.

— Несерьезно, Андрей Викторович, — сказал он.

— Почему?

— А фактов нет. Одни предположения.

— Нет, капитан, извините. Это не предположение, это, практически, версия.

Петренко поковырял в ухе спичкой, извлек ее и внимательно изучил. Потом скучно посмотрел на меня.

— Версия-то она версия. Но хлипкая. Даже если предположить, что кто-то действительно захотел мочкануть вашего режиссера… Если только предположить, хотя я в это не верю… Так вот, нормальный заказчик никогда не обратится к наркоманам — ненадежный народ.

Это был, конечно, аргумент. Серьезный человек к несовершеннолетним наркоманам не обратится. Если он не идиот. Я ответил:

— Сермяга в этом есть. А что, кстати, сами Скандал и Хитрый говорят?

— Дуркуют оба. Но это не беда — дожмем.

— А все-таки — что говорят-то? Петренко снова запустил спичку в волосатое ухо.

— Вам это надо? — спросил он.

— Надо.

— Ну что ж. Вы на них нас вывели — имеете, так сказать, право на информацию. Сначала они вообще пошли в полный отказ: никакого режиссера не знаем, никаких часов не знаем и никакой бабы Вали не знаем… А мы им — очняк с бабой Валей. Куда деваться? Признали, что — да, продали ей часы Худокормова. Но сами никакого Худокормова не видели, на гоп-стоп не брали, а, дескать, купили у какого-то жлоба около метро с рук. Но — врут. Врут, бакланы. Даже договориться между собой толком не могут — в показаниях полный разнобой… Дожмем, куда денутся?

Я подумал, что, пожалуй, дожмут. Как в милиции «дожимают», я знаю. А если одного уговорят дать показания на второго (запросто уговорят — пообещают пустить по делу свидетелем), то он начнет топить подельника… Вот дело-то и сшито.

— Со следаком можно поговорить? — спросил я.

— Пошли, поговоришь.

Мы вместе прошли к следователю. Следак был совсем молодой, но весь какой-то дерганый. Он сидел в прокуренном кабинете и строчил бумажки.

— А, эти, — сказал следак, когда я изложил ему свое дело. — Да какая, к черту, заказуха? Я бы таким не доверил даже бутылку пива открыть — любое дело облажают.

— А сами-то что говорят?

— Один в отказе полном.

— Это который?

— Скандал. Пытается блатного играть. А Хитрый помягче. Толкует, что — да, было дело: прихватили мужика. На берегу Смоленки, в ста метрах от метро. Он там бухал, дескать. Но он сам, Хитрый-то, мужика не бил, а только на стреме стоял. А бил Скандал. Вот у того-то мужика они и отобрали часы… В общем, пургу гонит, не хочет на себя ни режиссера, ни остальные эпизоды брать. Это уж адвокат, сучонок, настропалил. А если не расколем на режиссера — труба, от того мифического мужика заявы-то нет.

Мы помолчали. А потом я спросил:

— Не хотите поколоть их на заказ?

Петренко и следак переглянулись.

— Не верю я ни в какие заказы, Андрей Викторович. Разбой, блин. Обычный разбой. У нас таких каждый день — десяток. Вы себе голову не заморачивайте… А этих уродов мы дожмем.

* * *

Вот так, уродов они дожмут. Я в этом нисколько не сомневаюсь. Методы известны, технологии отработаны. Я вернулся в Агентство, потолковал с Худокормовым:

— Скажите, Ян, у вас есть реальные конкуренты?

— Любопытный вопрос, Андрей. Что вы имеете в виду?

— Я имею в виду: реальна ли в мире телеиндустрии такая ситуация, когда некие конкуренты хотят притормозить выход вашего фильма?

Худокормов задумался. Через некоторое время сказал:

— Вы же знаете, сколько сериалов сейчас в производстве — десятки! Так что я не думаю, что кому-то эта кость поперек горла. А вы почему спросили?

— Да так, — солгал я. — Кстати, как кастинг проходил? Проблемы были?

— Ну кастинг — это всегда проблемы. Но в этот раз как-то, знаете ли, гладко, без лишней нервотрепки.

— А на главную роль кто, кроме Беркутова, пробовался?

— А никто. Я сразу понял, что эта роль — Беркутова. Так что здесь проблем вообще не было. Я без раздумий Андрюшу пригласил, а он сразу согласился.

Вот так, все гладко. Без проблем и нервотрепки. А два нападения все-таки есть. Это факт, и никуда от него не денешься. Второй факт — телефонный звонок «от меня» бармену. А ведь человек, который знал, что я буду встречаться с Беркутовым в кафе, где-то рядом. Где-то среди тех, кто крутится сейчас в Агентстве…

К Худокормову подошел ассистент режиссера, остановился возле нас.

— А вы, Андрей, — сказал Худокормов, — почему про кастинг спросили? Это как-то может быть связано с нашими проблемами?

— Нет, — ответил я. Ассистент поинтересовался:

— А вообще-то у вас, Андрей Викторович, свои версии есть?

— Есть, — сказал я.

— А какие? Не секрет?

— Секрет.

— Но вы считаете, что сможете раскрыть это дело?

До чего не люблю глупых вопросов! Не люблю — не то слово — ненавижу. Я подмигнул ассистенту и сказал:

— А как же? Обязательно раскрою.

Лучше бы я этого не говорил.

* * *

А сюрпризы следовали один за другим. Пришла Светка и, мило смущаясь, объявила, что ей предложили контракт. В Париже. На год. Палантины демонстрировать… А я слово палантин уже слышать не могу. Меня от него коробит. Я так Светке и сказал: давай. Давай, Светлана Аристарховна, валяй в свой Париж… Опалантинь их, лягушатников.

На другой день позвонил Зверев.

— О, Санек! — сказал я. — Ты же в отпуску у нас.

— Позвонил вчера домой, мать сказала, что ты меня искал.

— Было дело.

— Ну так что такое?

Я быстро объяснил. Сашка молчал несколько секунд, а потом сказал:

— Ладно, завтра приеду.

Ур-ра! Мой Дядя Федор приехал! А я-то думал: с кем же я буду картошку копать?… И уродов сажать.

Меня одолевали сомнения: а вдруг я не прав? Вдруг я преувеличиваю?… Но — звонок! Звонок бармену.

Я все рассказал Сашке, как на духу. Он потер заросший щетиной подбородок и сказал:

— Интересно. Ну давай мерковать, что тут можно придумать.

И мы стали мерковать.

Мы опросили Беркутова. И — ничего. У него не было долгов. И сам он никому ничего не был должен…У него не было завистников, он ни у кого не отбивал женщин, не играл в карты и вообще умел ладить с людьми. Врагов — по крайней мере серьезных врагов — почти не имел. Даже в Москве, а уж в Санкт-Петербурге тем паче. С поклонницами всегда расставался по-джентльменски… Рассказу бармена он склонен верить: он, собственно, даже видел, как бармен разговаривал по телефону и даже посмотрел несколько раз в его, Беркутова, сторону. Хотя, конечно, неувязочка в этом есть: если бы я (Обнорский) хотел сообщить что-то ему (Беркутову), то какого черта я стал бы звонить бармену, а не на трубу Беркутова? Объяснение у этой странности было: бармен мой голос не знает, а Беркутов знает.

Мы дважды опросили самого бармена. А заодно пробили его по учетам ГУВД. Бармен был чист как стеклышко — не судился, не привлекался. Так что даже теоретическое предположение о возможной причастности бармена к разбою или наводке на Беркутова не подтверждалось ничем.

Потом бедолага бармен по нашей просьбе звонил всем мужчинам из съемочной группы, но ни одного знакомого голоса не признал.

Потом мы по Сашкиным связям добыли распечатки всех телефонных контактов всех членов группы Худокормова. Их анализ ничего нам не дал… Я каждый день подолгу общался с господами артистами, пытаясь проникнуть в скрытые отношения внутри коллектива. Наслушался сплетен, но ничего путного не узнал, кроме, пожалуй, того, что у миллионера Роди назревает романчик с Лизой — дочерью актрисы Черкасовой. Может, слава Богу, остепенит нашего миллионера.

* * *

Прошла неделя. Выписался из больницы Беркутов. Выглядел он неважно. Шрамы, впрочем, бросались в глаза не очень, но полноценно играть он еще не мог — требовалось вставить два верхних зуба.

Периодически звонил Родя. Конечно, пьяный. Первый раз он сообщил, что насчет вертолета уже договорился: в одном вертолетном полку вполне можно взять. Если с неснятым вооружением, то подороже… Я сказал, что, конечно, с вооружением. Зачем мне без вооружения? Как я реально буду с преступностью бороться, если у меня не будет хотя бы пушки на борту? Родя согласился: да, без пушки не в кайф. Совсем западло без пушки. Что это за вертолет без пушки?! Пушка будет.

Я с полканом уже ящик водки сожрал, готов сожрать и другой, но выбью еще и ракеты.

Второй раз Родя позвонил печальный, сказал, что Ле Корбюзье не будет. Этот старый козел, оказывается, откинул копыта. Не соглашусь ли я на Церетели?

— Но, — возразил я, — Церетели не архитектор, он скульптор… Зачем Церетели?

Все это было совсем не смешно. Агентство пустело на глазах — один за другим уходили мои сотрудники. Один за другим, один за другим. Я не понимал, что происходит. Я был растерян.

А добила меня Анька Лукошкина. Добила тогда, когда мне более всего нужна была ее помощь.

Анька, Анька! Я даже предположить не мог, что ты будешь так по-бабски мстительна. Хотя, очевидно, я не прав. Да, пожалуй, я не прав, и твой поступок имеет более глубокие корни… Но… но и ревность тоже присутствует. В общем, это долго объяснять, но и Лукошкина решила покинуть Агентство. Я пытался ее уговорить. Я объяснял, что эта долбаная «Онега», куда ее пригласили, контора чисто бандитская…

— Ну и что? — спросила она.

— То есть как это «что»? — удивился я. — Тебе непонятно?

— Я понимаю одно: в Агентстве мне больше делать нечего.

Вот так! Ей делать нечего… А мне совсем нечем было крыть это заявление.

Сюрпризы не кончались. Зудинцеву предложили работу в УУР. Причем начальником отдела. Михалыч зашел ко мне, как он сказал, посоветоваться. Но я-то видел, что на самом деле решение им уже принято. В Михалыче давно уже борются опер и журналист… В общем, это не палантин.

— Решай сам, Михалыч, — сказал я. А он ответил:

— Ну… спасибо…

Я понял, что потерял еще одного сотрудника.

* * *

Пошла вторая половина сентября. Вместо бабьего лета навалились холода с дождем и ветром. Отправились в полет первые листья. Вечером мы с Сашкой Зверевым сидели в Агентстве. Было очевидно, что мы зашли в тупик. Все, что мы могли предпринять, мы уже предприняли. Настроение было… так себе. Дерьмовенькое было настроение. Мы уже собрались расходиться, когда зазвонил телефон. Я даже не хотел брать трубку, но по привычке (бороться надо с вредными привычками) взял. И услышал голос Петренко… Вот уж кого я меньше всего хотел бы слышать, так это капитана Петренко.

— Да, — сказал я, когда опер представился. Голос у него был подозрительно веселый.

— Все еще ищете заговор, господин Обнорский?

— Заговор? Ищу, товарищ оперуполномоченный.

— Не ищите попусту. Нашли мы уже разбойничка, что отоварил вашего Беркутова.

Вот тебе и раз. Вот тебе и Петренко.

— Задержали? — спросил я быстро.

— Чего его задерживать? Сам кони двинул. Наркоман. Передоз. В общем, все в цвет. Пусть ваш киногерой подъедет к нам. Нужно опознать часы и бумажник. У меня-то сомнений нет, все сходится по описаниям, но опознать надо…

Наутро мы поехали вместе — Беркутов и я. Бумажник свой он опознал сразу. С часами было сложней — ярких индивидуальных признаков у «Омеги» не было. Но и этот вопрос решили легко — Беркутов позвонил в Москву и жена нашла паспорт на «Омегу». Номер сошелся.

— Вот так, — сказал довольный следак. — Дело скоро в архив положим.

— А кто же все-таки преступник? — спросил я.

— Нарк один, — махнул рукой следак. — Три дня назад обнаружили в подвале. Хорошо, что обратили внимание на часы. Не соответствуют они нарку. Сам, понимаешь, — рвань, а хронометр на руке — о-го-го! Петренко сразу вспомнил, что у терпилы… пардон, у Беркутова сняли аккурат «Омегу»… Ну а уж телефон ваш, деньги и магнитные карты — тю-тю, уплыли. Мудрено, что он часы не проторчал.

— Мудрено, — согласился я. Андрей подписал протоколы, и мы уехали.

* * *

Я могу понять Шаха — любовь. Я могу понять Завгороднюю — палантины и Париж. Зудинцева я тем более понимаю — он мент. Ему без розыска, как без кислорода… Но Глебушка! Глебушка! Причем он даже не пришел ко мне поговорить. Он накатал заявление об уходе на трех страницах, в коем подробно и пространно объяснил, что ТВ… что приглашение… что хочется самостоятельности. А я психанул, позвонил ему и спросил: в чем дело, Глеб? Он ответил: ты должен меня понять, Андрей. Ты можешь меня понять? — Могу. Я всех могу понять… Мне бы еще себя понять…

Меня не отпускало ощущение какой-то ошибки. Какой-то нелепицы. Я позвонил Сашке. Сашка согласился, что — да, нет большей глупости, чем носить на руке часы с разбоя. Тем более — наркоману. Надо бы разобраться.

Спустя час мы знали, что погибшего от передозировки наркомана зовут Лепешкин Владимир Владимирович, 1972 года рождения, проживает (в морге он теперь проживает) на улице Карпинского, дом 36… А тело было обнаружено в подъезде дома № 3 по улице Наличной. Нашли его жильцы Семенихина и Козлов вечером 15 сентября. Решили, что пьяный, и вызвали милицию. Слава Богу, менты не сняли часы с руки покойника — прецеденты бывали.

Мы с Сашкой поехали к Лепешкину домой, на Гражданку. Райончик, куда мы приехали, был застроен однообразными блочными коробками, видимо, еще в брежневские времена. Но по-своему он был уютен… Дверь нам открыла немолодая, сухонькая женщина с потухшими глазами. У всех матерей наркоманов глаза одинаковые.

Она уже знала о смерти сына. Собственно, мать наркомана знает о смерти своего сына тогда, когда он еще жив в биологическом понимании. Сначала они надеются, таскают своих детей по врачам, лечебницам, экстрасенсам. Потом надежда тает. Растворяется, как деньги, потраченные на врачей и экстрасенсов. Потом… Потом некоторые начинают ждать смерти сына и дочери как избавления. Кто их осудит?

Мать Владимира Лепешкина смотрела на нас молча. Она ничего не спрашивала, она проигнорировала наши удостоверения. Кажется, ей было все равно, кто мы и зачем пришли. И я ощущал себя последней сволочью…

Нас пригласили пройти в крохотную пятиметровую кухню и предложили чаю. В квартире царила откровенная бедность, и мы, разумеется, отказались. А впереди у этой женщины были еще совершенно непомерные для нее расходы на похороны.

Она смотрела в скатерть и говорила:

— …Вова всегда был хороший мальчик. Очень хороший. Он очень любил животных и рисовать… У нас был кот Грека и черепаха Настя, и рыбки… Когда был жив отец, тоже Владимир Владимирович — он умер год назад от инфаркта… Когда был жив муж, мне все-таки было легче. Ах, извините, извините! Не могу…

Мне трудно и не хочется передавать этот рассказ. Я смотрел на женщину с потухшими глазами, из которых текли слезы, и думал о бабе Вале… Она тоже мать. Мать, которая убивает чужих детей. И наша машина правосудия позволяет ей это делать. Сегодня и ежедневно. Сегодня. И ежедневно.

Евгения Антоновна немного успокоилась, снова предложила нам чаю. На этот раз мы согласились — мы поняли, что так ей легче, что так она может чем-то себя занять… Мы пили жиденький чаек без сахара и расспрашивали мать наркомана.

— Когда последний раз вы видели Володю?

— Пятнадцатого. Это воскресенье было. Он весь день дома пролежал — худо ему было… А к вечеру позвонил Леша.

— Кто этот Леша?

— Не знаю. Слышала, как Володя по телефону говорил. Называл человека Лешей. Был когда-то давно у него приятель — Леша. Они поговорили, Володя как-то повеселел даже и стал собираться. Я говорю: куда ты? Куда ты, лежи уж. Нет, собрался и ушел. Взял у меня десять рублей.

— А фамилию этого Леши вы помните?

— Нет, не помню… Помнила, да забыла.

— Понятно. Скажите, у вашего сына появлялись иногда вдруг деньги? Он ведь не работал?

— Он иногда халтурил. Он ведь все-таки художник. Тогда, конечно, появлялись. Случалось даже, что и мне давал. Но это редко, все деньги уходили на наркотики. Он в долги влезал, из дому тащил. Было, что и били его за долги. Он же сдачи дать не мог. Тюха он у меня. Отец, бывало, ему говорил: будь ты мужиком, Вовка, научись драться. Но он мягкий очень и безвольный.

— А когда последний раз у Володи появлялись какие-то деньги?

— Давно. Где-то в середине августа, что ли. Он даже долги какие-то отдал, говорил, что купит кисти, краски. Я-то знала, что ничего он не купит. Четыре года на героине. Какие уж краски!

— Понятно. А пятого сентября где он был, не помните?

— Дома.

— Это точно?

— Точно. Где ж ему быть? Друзей у него не осталось. Женщина была одна, да бросила его. Намучилась… Я ее не сужу. С наркоманом жить — никому не пожелаю.

Мы задали Евгении Антоновне еще несколько вопросов. Она отвечала просто, искренне… Она даже не задумывалась, зачем нам это надо. Впрочем, она, видимо, говорила не с нами — с собой.

Спустя сорок минут мы покинули квартиру Евгении Антоновны Лепешкиной.

— Ну что скажешь? — спросил Зверев, когда мы сели в «хонду».

— Да ты сам все понял, — ответил я. — Никакого отношения к нападению на Беркутова Лепешкин не имеет. Не тот случай, не тот человек. Да еще и алиби.

— Да еще и физические кондиции. Он ведь фактически доходяга. Ему хоть три кастета дай — он не сможет так ударить, чтобы выбить зубы… И атаковать внезапно не сможет. А Беркутов говорил, что атака была молниеносной. Выводы, журналёр?

— Элементарно. Пятнадцатого сентября некий Леша выманил Лепешкина из дому. Скорее всего, предложил раскумарить.

— Почему ты так думаешь? — спросил Сашка.

— Потому что мать сказала: он даже повеселел. А чем можно развеселить наркомана? Только предложением раскумарить. Есть возражения?

— Нет, — кивнул Сашка.

— Итак, наш Лепешкин выклянчил у матери десять рублей и помчался на встречу с Лешей. Денег на наркоту у него нет… А спустя всего три часа его находят мертвым. От передоза. С часами и бумажником Беркутова. — Я посмотрел на Зверева и в свою очередь спросил: — Выводы?

— Элементарно. Кто-то, скорее всего, этот самый Леша, хочет представить Лепешкина разбойничком. Тем самым разбойничком, который напал на Беркутова. Поэтому он помог Лепешкину сделать смертельную инъекцию и «подарил» часы и бумажник Беркутова… Ход, конечно, не бог весть какой умный, но официальное следствие вполне устраивает. Лишние заморочки им не нужны.

Мы закурили, я крутанул стартер, движок «хонды» заурчал.

— Теперь, — сказал я, — остается совсем пустяк: установить этого Лешу и понять, что связывает нападение на Худокормова с нападением на Беркутова.

— Пустяк, — согласился Зверев.

* * *

У меня было чувство, что разгадка близка. Что она где-то совсем рядом, и мне недостает какого-то звена, штришка, пустяка… но его не было.

Двадцать пятого сентября у киношников был последний съемочный день в помещении Агентства. Признаться, меня это радовало. Как радует загостившийся дальний родственник, к которому ты расположен, но уже устал от его общества… А он вдруг объявляет: ну, нагостился я у вас. Завтра уезжаю.

А был еще повод — Жора Зудинцев решил устроить нам всем отвальную по поводу своего ухода в угрозыск. Единственный, кто решил уйти красиво. Молодец. Он по-прежнему чувствовал себя виноватым, хотя я его ни в чем не винил.

Итак, было двадцать пятое сентября. До обеда группа еще поработала, а потом они начали сворачивать свою аппаратуру. Слава тебе, Господи! Они свернулись и затеяли маленький фуршет. В знак благодарности хозяевам: шампанское, фрукты, то да се. Откуда-то появился конфискованный у Каширина коньяк, и фуршет приобрел новое качество… А скоро и сам Каширин нарисовался со своей Лизой, дочкой актрисы Черкасовой… И пошло-поехало. Разумеется, в разговорах не могли не коснуться темы нападений на Худокормова и Беркутова. И наркоманов. И борьбы с наркотиками. Аккурат вчера наш президент на заседании правительства заявил, что наркотики угрожают безопасности страны. Я слушал общий разговор не очень внимательно. Меня занимало совсем другое…

— Давить их надо, — сказала строгая гримерша. — Проходу нормальным людям от них нет.

Актер Миша Беляк возразил:

— Давить надо торговцев. А сами-то наркоманы — больные люди. Их лечить надо, по сути — спасать.

— Кого можно еще спасти, — сказал ассистент оператора, — а кого уж и не спасешь. Вот у моего брата недавно приятель от передозировки умер. А ведь талантливый был художник…

Меня как по голове стукнули. Вокруг звучали голоса, но я их не слышал. Открывались и закрывались рты, шевелились губы… Что-то весело говорил мне Ян, я кивал и, кажется, улыбался даже. «Вот у моего брата недавно приятель от передозировки умер. А ведь талантливый был художник». Я повернулся к ассистенту:

— Кстати, вы говорили, что на вашего брата тоже нападение было?

— Было. Совсем, сволочи, распоясались. Ударили по голове, куртку сняли.

— Как его самочувствие?

— Ничего, он мужик здоровый, молодой.

— А как зовут брата-то?

— Алексей. Горячий, кстати, ваш поклонник, Андрей.

— Спасибо.

— Несколько раз мне говорил: «Ты же Обнорского знаешь. Познакомь. Я хоть автограф возьму».

— Так в чем проблема? — спросил я как можно небрежнее.

— Неудобно как-то. Стоит ли из-за автографа?

— Да бросьте вы. Пусть заходит в любое время, будет ему автограф.

* * *

И — пришла катастрофа. Я уже чувствовал, что она придет. Вот только не знал, с какой стороны. Так, в общем-то, всегда и бывает. Утром стало известно, что расстреляли Нонну и Князя. С Нонной, сказали врачи, все будет в порядке — пуля попала в легкое, но страшного ничего нет, на ноги ее поставят. А вот Зураб… С Зурабом беда. Лежит в реанимации, в состоянии комы.

Я поехал в хирургию ВМА. Там столкнулся с Модестовым и Аней Соболиной. Аня была бледна, прижимала к глазам платочек. Модестов ходил из угла в угол… взъерошенный, бордовый. Меня он обжег взглядом, но сначала ничего не сказал.

Я подошел и спросил:

— Как?

— Плохо, — сказал он.

Испуганно посмотрела Анна. Я положил руку на плечо Модестову, но он руку сбросил и почти выкрикнул:

— Все! Все, хватит в детективов играть, дорогой Шеф. Наигрались и доигрались. Нонка больше работать в Агентстве не будет… Понял? Я не позволю, понял?

— Понял, — ответил я.

Модестов хотел еще что-то сказать, но не сказал, а только махнул рукой и отвернулся к окну. Я сел на диван рядом с Анькой. Хотелось выть.

* * *

Алексей Кириллов был здорово похож на брата, только моложе и без усов. Он несколько смущался, и это выглядело даже как-то мило… Если не думать о том, что он хладнокровно вкатил своему приятелю Владимиру Лепешкину смертельную дозу героина.

Мы сидели против друг друга, а Зверев устроился неподалеку от двери — блокировал выход. В ящике письменного стола крутился диктофон. Микрофон, направленный на Алексея, я замаскировал бумагами. Партизанщина и самодеятельность, но других вариантов не было…

Алексей говорил быстро, сбиваясь:

— Понимаете ли, Андрей Викторович, я, собственно, давно хотел с вами познакомиться… Я — поклонник ваш… И, собственно, сам пишу… пытался писать… но, понимаете ли…

— Не печатают? — спросил я.

— Нет, — вздохнул он, — не печатают. Я… вот… принес кое-что. Может быть, вы посмотрите? — Он положил на стол «кое-что». Это были четыре толстые тетради по девяносто шесть листов, исписанные плотно, разборчиво, практически без помарок и исправлений, которыми обычно изобилуют рукописи.

Я взял одну из тетрадей — верхнюю. Открыл и прочитал название: «ПРОКУРОР — FOREVER»… Вот это номер! Я поднял на Алексея взгляд.

— Извините, — произнес он, — я позволил себе использовать название вашего романа.

— Ничего, — сказал я. Я уже начал догадываться, что передо мной больной человек. Степень его болезни должны определить психиатры — не мое это дело, но мне кажется, что болезнь зашла далеко.

— Вы посмотрите? — спросил он

— Конечно. — Я прочитал первую страницу текста и нисколько не удивился, что Алексея не печатают… Я бы, вероятно, не смог прочитать даже десяток страниц такой «литературы». А он принес четыре тетради по девяносто шесть листов!

Я закрыл «ПРОКУРОРА — FOREVER», отложил в сторону. Зверев кашлянул и спросил:

— А вы кем работаете, Алексей?

— А? Что? Я, собственно, сейчас не работаю… временно.

— А по специальности вы кто? — спросил Зверев.

— Я — медик… Работал фельдшером.

— Понятно, — кивнул Зверев. — Полезная профессия.

— Да, да, конечно… Фельдшер — это еще не врач, но…

Сашка снова кивнул:

— Но тем не менее. Рану обработать, капельницу поставить, укол сделать — это ведь тоже необходимо. Можете?

— А как же? А как же? — суетливо произнec Алексей. — Но меня, знаете ли, больше привлекает литература.

Я посмотрел на Сашку, Сашка прикрыл глаза.

— Литература, друг мой, — обратился я к Алексею, — требует огромной самоотдачи… Как, например, спорт. Вы спортом занимаетесь?

— Э-э, последние годы — нет. Но раньше занимался — легкой атлетикой, волейболом… немного — боксом.

— Это хорошо, — похвалил я. — Так вот, литература требует самоотдачи. Но не только. Она требует гораздо большего: глубины чувств, искренности, внутреннего наполнения. Это все необходимо культивировать в себе, тренировать. Очень полезно в этом отношении вести дневники. Вы пишете дневник?

— Э-э… дневник? Нет, не пишу… Я, собственно, никогда об этом не думал.

— Зря, — сказал я. — Зря, Алексей Васильевич. Если бы вы вели дневник, нам было бы легче понять, что привело вас к убийству.

И — тишина. В лице — ни кровинки… Глаза… Испарина на лбу… Пальчики, пальчики задрожали. «Когда ты, фельдшер-литератор, вводил героин в вену Лепешкина, пальчики не дрожали?» — подумал я. А потом произнес это вслух.

— Нет, — тихо сказал убийца, — не дрожали.

Я на убийцу не смотрел. Я смотрел в окно. За окном летели листья, и воздух был прозрачен. А убийца продолжал свой нескончаемый рассказ:

— Я никому не хотел зла. Понимаете, никому! Я хотел справедливости! Я хотел помочь. Вам хотел помочь, Андрей. Я ваш поклонник, фанат. Я даже хотел организовать фан-клуб «Обнорский — FOREVER»… Мне для себя ничего не надо. И я очень обрадовался, когда узнал, что будет сниматься фильм. И что мой брат будет работать на этом фильме. Я мечтал сняться в этом фильме. На втором плане, в эпизоде, в массовке. А потом я узнал, что вас… Вас!.. Будет играть этот слащавый урод Беркутов! Я сразу понял, что это беда, что это катастрофа. Что фильм будет испорчен. А брат сказал, что так решил режиссер. Бесповоротно. Но я все равно никому не хотел зла. Я просто хотел помочь… Начались съемки. Я почти каждый день расспрашивал брата о съемках, актерах, о вас и об Агентстве. Я понял, что все плохо. Совсем все плохо. Никуда не годится. Актеры — дрянь. Оператор — дерьмо. Старый мудак Худокормов неправильно понимает образ Обнорского… Вообще ничего не понимает. Брат тоже говорил, что Худокормов ничего не понимает, а оператор совсем говно… И — люди в Агентстве! Очень странные люди. Все бегают, суетятся, интригуют, пьянствуют… Я понял, что вы одиноки. Что вам трудно безмерно, а эти вокруг — им же не понять вас! А еще — Худокормов. Беркутов — актеришка! Оператор… Я просил брата, чтобы он устроил мне встречу с вами. Вы думаете, из-за автографа? Нет, Андрей Викторович, автограф не главное. Я хотел поговорить с вами, открыть вам глаза. На Худокормова, на Беркутова… И на вас самого, в конце концов. Вы же топчетесь на месте. Люди в Агентстве — чужие вам. С ними вы никуда не придете. Агентство, как Римская империя, движется к распаду. Неужели вы этого не видите?… Я хотел помочь. Я просто хотел помочь! Но совершенно не знал — как? А тут еще Худокормов! Да ему только агитки снимать. Смехопанорамы. Кавээны! Я понял, что обязан вмешаться. Никто другой этого не сделает. Я рассудил, что главное лицо в кино — режиссер. И именно в нем корень зла. Я понял, что нужно вывести из игры режиссера… И ему я не хотел зла, но он был помехой. Если бы пришел другой режиссер, то пришел бы и другой оператор, и, возможно, все переменилось бы… Я не хотел убивать Худокормова. Именно поэтому обмотал кусок трубы толстым слоем резины и изоленты. Фактически я сберег ему жизнь! Я его СПАС… Двадцать восьмого августа я был готов — я уже знал адрес Худокормова и приехал туда, дождался его. Для маскировки я ошмонал тело, забрал часы, деньги, телефон. Я пошел пешком к метро. По дороге выбросил телефон и «дубинку». А у метро «Приморская» купил водки и двинулся к Смоленке… Меня колотило. Я первый раз в жизни ограбил человека. Я хотел выпить… Я вообще-то не пью, но в тот вечер я хотел выпить и снять стресс. Утопить в реке улику — часы. Но — вот анекдот! — на берегу Смоленки меня ограбили. Двое каких-то шакалов. Наверное, от метро за мной шли… Впрочем, это не так уж важно. Важно то, что я сделал дело. Я думал, что я сделал дело. Но — я не сделал его как надо. Я пощадил этого мудака Худокормова, я ударил вполсилы. И уже через три дня, нет — через четыре, он снова пакостил в Агентстве. Он снова снимал мерзкую свою порнуху! Я был взбешен… А тут брат рассказал, что из Москвы прилетел пидорас Беркутов. И ходит там по Агентству павлином. «Вот, — подумал я. — Вот кого надо было валить!» А брат обмолвился, что сегодня в восемь вы ужинаете с этим козлом в «Скорлупе». Я закипел. Я закипел и потому совершил ошибку… Но даже и Беркутову я не хотел зла. Я мог бы его просто убить. Но я же его не убил — я просто попортил ему морду. Актеришка сраный ебалом своим торгует — хрясь ему в ебало!.. Я мог бы убить, но не убил. Может — зря? Впрочем, неважно. На меня после этого навалилась тоска какая-то. Я даже боялся сойти с ума. Но не сошел. Я не имею на это права. Я — писатель и крест свой нести обязан. А брат сказал, что вы поклялись найти того, кто напал на Беркутова. Я ничего не боялся. Меня никто не видел. У меня железное алиби: даже жена не знала, что в тот вечер я выходил из дому. Я ушел и вернулся через окно. Кастет я выбросил, телефон выбросил… А вот часы и бумажник оставил. Не знаю, зачем, но интуиция подсказывала: еще пригодятся. Но часы и бумажник спрятаны надежно… Так что я совсем ничего не боялся. А вот когда брат сказал, что вы гарантировали: налетчик будет найден, — я понял, что так оно и будет. Милиция не найдет, ФСБ не найдет — Обнорский найдет! Найдет, найдет… Обязательно найдет… Я не боюсь тюрьмы. Но кто понесет мой крест, если я сяду?! Во мне бурлят ненаписанные книги. Во мне бушует великая сила… Я вспомнил про Лепеху… Вы спрашиваете: не дрожали руки? Нет, не дрожали. Вовку убил не я — его убил героин. Если бы не этот укол, то следующий убил бы его. Он, Вовка, был уже совсем не человек. Я, пока еще работал фельдшером, выручал его несколько раз. Он приползал ко мне никакой. Совсем никакой. Просил: вколи хоть чего. Я ему помогал. А у него и вен уже нет — сгорели вены. А я все равно помогал… Пришло время, когда он должен был помочь мне. Он обязан был мне помочь! Я позвонил и сказал: есть, Вовка, кайф. Много. Бесплатно. Приезжай на Васильевский… Я его не убивал. Он сам себя убил… Что вы смотрите? Что вы так смотрите на меня? ЧТО, ОБНОРСКИЙ, ТЫ ТАК СМОТРИШЬ?

* * *

Вот на этом можно было бы поставить точку. Толстую и вялую, как осенняя муха… Но рано ставить точку, рано.

Нам не удалось закрыть Алексея Кириллова. Не удалось! Ни одного факта, ни одной улики против него не было. От слов своих он открестился начисто… А диктофон? А диктофон — сволочь такая! — записал только начало разговора. Потом у него батарейки сдохли… Но даже если бы они не сдохли, запись навряд ли послужила бы основанием для привлечения Алексея к ответственности. Тем более что он оказался шизофреником, уже много лет состоящим на учете в ПНД.

Ситуация сложилась патовая: есть реальный убийца, которого нельзя закрыть. И есть два мнимых разбойника, которые почти наверняка огребут срок за чужие дела…

Я пошел к следаку и рассказал ему всю эту историю. Он выслушал внимательно и с интересом. Потом спросил:

— Ну и чего вы хотите?

— Скандала и Хитрого надо освобождать.

— Конечно, — сказал следак. — Обязательно. И заодно уж к награде их представить.

— Я серьезно, — ответил я. — Не нападали они на Худокормова.

Следак смотрел на меня внимательно, с прищуром. Как Ленин на буржуазию. Я тоже смотрел на него внимательно.

— Они уже дали признательные показания, — сказал следак.

— Вот так?

— Именно так.

— Их нужно освободить.

— Обнорский! — сказал следак. — Они разбойники. Даже если они в глаза не видели Худокормова, то на них куча других дел.

— Вот за другие и привлекайте.

— Да нет на них ничего по другим эпизодам. Нет! Вы понимаете это?

— Да, понимаю.

— Так какого ж хрена? На часах Худокормова мы их реально закрыть можем. И закроем. Обязательно. И в городе станет чище.

Я долго молчал. Я, наверно, очень долго молчал… Следак не выдержал и спросил:

— Что вы молчите?

— Вспомнил… Вспомнил кошелек, который Жеглов опустил в карман Кирпича.

— Ну если вы сравниваете нашу ситуацию с той, жегловской, то ведь это вы, Обнорский, «опустили кошелек» в карман Скандалу и Хитрому. Так?

— Не так, гражданин следователь, не так. Я ошибся. Я не знал в тот момент правды. Теперь я знаю, что Скандал и Хитрый не грабили Худокормова. Да, они подонки, они, видимо, не раз грабили людей. Но за чужие грехи они платить не должны.

— Слова! — брезгливо бросил следак.

— За словом следует дело. Если вы не предпримете мер к освобождению Скандала и Хитрого, я буду вынужден собрать пресс-конференцию и рассказать об этом деле.

Теперь онемел следак… Я посидел, подождал, что же он скажет, но он молчал. Я встал, двинулся к двери.

— Послушайте, Андрей Викторович, — окликнул меня следователь, когда я уже взялся за дверную ручку. Я остановился. — Послушайте, ведь вы сами себя выставите в идиотском виде. Получается, что сначала вы вывели милицию на людей, которые не совершали преступления. И люди в результате оказались за решеткой. А потом вы же с пеной у рта начинаете доказывать их невиновность… Что о вас скажут ваши же коллеги, господин расследователь?

— Я думаю, они разберутся, — ответил я и вышел вон.

* * *

Сегодня — тридцатое сентября. Мой день рождения. Раньше я любил этот праздник. Любил принимать поздравления и получать подарки… Сегодня в Агентстве тихо. Пусто. Ушел Зудинцев… Ушла Завгородняя. Мадам Горностаева тоже ушла — в декрет. А вместе с ней — Скрипка, он как будущий отец должен приносить в семью много денег. И он нашел такое место. Я его понимаю. Нонка в больнице. И Зураб… Нонка к нам уже не вернется. И ее верный Паганель Самуилович, наверное, тоже — ему предложили снова играть на виолончели в оркестре. Соболин теперь кинозвезда — вовсю снимается у Худокормова, и ему уже пообещали роль в следующем сериале. Соболина из больницы не вылезает, сиделкой там пашет, ухаживает за Нонкой и Зурабом. Соболин сказал, что и Анютка скоро тоже уйдет — будет сидеть дома, а он на сериалах достаточно заработает. Безумный Макс ушел на телевидение — администратором, и Спозаранник туда же — делать свою передачу. Шах ушел… Родя стал миллионщиком и ушел в запой… Лукошкина! Ах, Лукошкина. И ты оставила меня…

Сегодня мой день рождения, а в Агентстве пусто. Агеева и Повзло смотрят на меня так, как будто это не день рождения, а поминки. Впрочем, так оно и есть. Так оно и есть, дорогие мои. Что, вы еще этого не поняли?

— Ну брось ты, Андрей, — говорит Агеева. Она сидит на столе, качает красивой ногой и стряхивает пепел с сигареты прямо на пол. — Ну брось ты, Андрей. Бывало и хуже. Наберем мы людей. По Питеру бродят в поисках работы стаи толковых, умных мальчиков и девочек. У них глаза горят. А мы их работать научим. Мы еще — о-го-го!

И Коля Повзло ей подпевает:

— Ага! Мы еще пройдем с развернутыми знаменами и под барабанный бой! Ошеломленный мир ляжет у наших ног.

— А как же? — говорит Агеева. — Мы еще спляшем канкан. Верно, мальчишки?

— Да, — киваю я. — Канкан мы запросто сбацаем… Но по площадям с развернутыми знаменами пройдем навряд ли.

— Почему?

— Потому, драгоценная моя Марина Борисовна, что я чего-то упустил. Я что-то прошляпил. И вот — в коридорах тишина. Бессмысленно строить новое здание на старом фундаменте. Да и вообще — вся эта киносуета в Агентстве показала, насколько все условно. Меня не покидает ощущение, что кино стало реальностью, а мы провалились в некий виртуальный мир…

Повзло сказал:

— Зачем так пессимистично, шеф?

— Реалистично, Николай. Не более того. Да еще этот фанат-шизофреник помог мне взглянуть на некоторые вещи отстраненно, с иной точки зрения.

— С шизофренической? — подкузьмила Агеева.

— Если угодно. Кстати, шизофреники часто обладают способностью видеть нечто новое там, где обычный человек ничего разглядеть не может. Есть даже предложение включать шизофреников в экипажи инопланетных экспедиций. Люди с парадоксальным мышлением могут делать удивительно верные выводы там, где «здоровые» бессильны.

Коля крякнул и спросил:

— Так что же тебе подсказал шизофреник?

Я собрался ответить, но в коридоре вдруг раздались шаги. Быстрые, уверенные, они приближались. Мы сидели молча. Ждали… Гадали: кого это черт несет?

Черт принес Сашку Зверева. Он застыл в дверях, осмотрел нас и сказал:

— А чего это вы как на похоронах?

— Ты, Зверев, забыл, что у меня сегодня день варенья, — грозно сказал я.

— Не надейся, Андрюхин, не забыл. Я аккурат по этому поводу. На предмет выпить…

— А подарок? — воскликнули разом Повзло и Агеева.

А Сашка засмеялся и сказал:

— Вот! — и вытащил из-за спины бильярдный кий.

А я сказал:

— О-о!

И мы сели праздновать мой день рождения. Вчетвером, в пустом Агентстве… Без барабанного боя и развернутых знамен. Мы только наполнили бокалы, как в коридоре раздались шаги.

— Кого там черт несет? — воскликнули мы.

— Меня, — ответил Родя. Он встал в дверях — трезвый и грустный.

— А ты чего это как на поминках, миллионер? — спросили мы.

А Родя сел на стул, махнул рукой и сказал:

— Какой я, к черту, миллионер!?

— Как это — какой? Владелец заводов, газет, пароходов.

— Фиг! — воскликнул Родя. — Фиг! Сегодня бумагу из Аргентины получил — все накрылось!

— Ах! — сказала Агеева. — Нашлись другие наследники, Родион?

— Если бы, — с тоской произнес Родя. — Если бы это!

— А что?

— Эта старая стерва, тетушка, семь лет укрывала доходы. Налоги не платила. Все имущество описало налоговое министерство. Все — фабрику! Дом! Счета! Яхту!.. Все!

И тут мы стали хохотать. Мы стали хохотать так, что коньяк выплескивался из бокалов…

Мы хохотали, а Родя смотрел на нас, как смотрят на сумасшедших. Летели за окном просвечивающие на солнце листья, янтарно светился в бокалах коньяк. Мы хохотали.

Родя улыбнулся. Неуверенно. Почти робко. Потом — смелее. Потом — весело. А потом он засмеялся… У Родьки все еще болели ребра после аварии, и он держался руками за грудь. Так мы стояли впятером и хохотали. Наверно, со стороны мы действительно были похожи на сумасшедших. Мы расплескали коньяк. И когда собрались выпить, благородного напитка осталось совсем на донышке.

Мы выпили. И вдруг зажужжал поставленный на автомат факс.

— Кого это черт несет? — сказали мы.

Коля встал, оторвал полоску бумаги с текстом по-английски. Он долго морщил лоб, шевелил губами и, наконец, прочитал:

— Дорогие друзья, рады сообщить вам, что Шведская ассоциация независимой прессы планирует в самое ближайшее время осуществить новый проект. Он именуется Международная школа журналистских расследований… учитывая высокую репутацию вашего Агентства… огромный накопленный вами опыт журналистских расследований… — Коля прекратил читать, обвел нас всех растерянным взглядом.

— Читай дальше, — сказал я.

Коля уткнулся взглядом в бумагу:

— Для реализации проекта, рассчитанного на один год, требуются как минимум четыре журналиста-расследователя… Если вас, господа, заинтересует наше предложение, мы просим дать ответ на факс… Президент Шведской ассоциации независимой прессы Ханс Энгстремер.

Агеева налила себе коньяку, быстро хлопнула и сказала на выдохе:

— Ну вы, блин, даете, господин Энгстремер… А че мы ему будем отвечать? Надо, я думаю, соглашаться. Подзаработаем — так, может, Князю сумеем помочь с лекарствами. Да и Нонке тоже… Надо соглашаться.

А я сказал:

— Мариша, куда вы гоните? Господину Энгстремеру мы ответим завтра. А сегодня мы гуляем… Мы еще канкан будем плясать! Наливай, Родя!

Родя налил. Я вздохнул и подумал: мы еще вернемся. Мы пройдем по площадям под барабанный бой и с развернутыми знаменами. Я собрался толкануть речугу, но Коля спросил под руку:

— Послушай, шеф… а на какую-такую парадоксальную мысль тебя натолкнул этот шизофреник?

— Интересно?

— Интересно.

— «Золотая пуля» — FOREVER!

Content

Андрей Константинов
Агентство «Золотая пуля-3». Дело о вдове нефтяного магната

ДЕЛО О ЧАСАХ РЕЖИССЕРА Часть первая

ДЕЛО О ЗАБРОШЕННОЙ ДАЧЕ

ДЕЛО О СМЕРТИ НА ПРЕЗЕНТАЦИИ

ДЕЛО ОБ ЭКЗАЛЬТИРОВАННЫХ БАРЫШНЯХ

ДЕЛО О СПАСЕНИИ ТЕЛЕЗВЕЗДЫ

ДЕЛО О БОЛТЛИВОМ ПОПУГАЕ

ДЕЛО О ВДОВЕ НЕФТЯНОГО МАГНАТА

ДЕЛО О ВЛЮБЛЕННОЙ КЛЕПТОМАНКЕ

ДЕЛО О ТРУПАХ САНИТАРОВ

ДЕЛО О КАРТИНЕ ПИКАССО

ДЕЛО О СЛУЖБЕ НОВОСТЕЙ

ДЕЛО О КЕШЕ-КРАСАВЧИКЕ

ДЕЛО О КРАДУЩЕМСЯ ЧАБАНЕ

ДЕЛО О ЧАСАХ РЕЖИССЕРА Часть вторая