Андрей Константинов

Гоблины. Жребий брошен

ПРОЛОГ

Невзирая на проклюнувшееся весеннее солнышко и вселяющую оптимизм капель, четверг у Жоры не задался с самого утра. Сначала подруга Люся выкатила ультиматум и ответственно заявила: либо до следующего вторника он находит деньги на микроаборт, либо она всё расскажет папе. К слову — папой у нас был экс-чемпион Петербурга по пауэрлифтингу. Затем вдруг позвонил Сопелка и принялся гнусно сопеть за старинный карточный долг. Долг этот висел на Жоре еще со времён нашумевших гастролей одесского шулера Ваньки-Копчика, а потому он резонно числил его по разряду амнистированных капиталов. А теперь вот Сопелка неприятно убедил в обратном. И, наконец, час назад очередной телефонный шутник сообщил об очередном заминировании. Самое паскудное, что в качестве объекта атаки тЫРРорист выбрал универсам «Смольнинский», в котором Жора небезуспешно трудился вторую неделю. Покупателей, как водится, сразу повыгоняли, а универсам, в ожидании собаки с милицией, закрыли. Так Жора остался без работы. А профессия у него была вполне себе творческая — «тырщик», он же карманник. Между тем, ни денег, ни тем более финансов в карманах у карманника в данный момент не было: ни на аборт, ни даже на американский бутерброд. И тогда, пораскинув мозгой, Жора решил вспомнить молодость и покататься в троллейбусах. Благо на близлежащем Суворовском их водилось в избытке, а наиболее благоприятный час «Х», который «Пик», уже наступил

Пропустив переполненный № 7 — «семёрка» для Жоры никогда не была фартовым числом, — он втиснулся на заднюю площадку подъехавшего следом пятого номера и вдумчивым буравчиком стал врезаться в плотный пассажиропоток, двигаясь в направлении «головы состава». Поток реагировал нервно огрызаясь, но Жора в ответ источал лишь смиренное покорство судьбе.

Отвергнув одну за другой несколько кандидатур, он сделал нелегкий выбор в пользу сумочки, висевшей на плече у брюнетки. Возраст которой, на глазок, Жора определил как «к тридцатнику, но ещё не». Объект преступного посягательства был выбран по двум причинам: во-первых — длина ремешка. Она была столь велика, что сумочка болталась примерно на уровне начала бедра. Во-вторых — компания. Барышня ехала не одна, а с подругой, и в данный момент они увлеченно болтали. Жора сделал еще полшажочка вперед и, невольно прислушиваясь к разговору, потянулся к язычку молнии.

— …Нет, Ольга, всё равно, — настойчиво убеждала брюнетка подругу, — по сравнению с моей литературой, твоя биология — это тихая заводь. Пестики-тычинки, кошечки-собачки… Благодать!.. А у меня?! Рассказываю им сегодня про то, что Анна Каренина погибает, осознав греховность своей «незаконной» любви к Вронскому. А с первой парты Саранская — отличница, к слову, — на голубом глазу мне заявляет, что суицид Карениной был спровоцирован климактерическим синдромом! Каково?

— Если бы ты только знала, Галка, какие ассоциации возникают у моих, когда я рассказываю им о пестиках и тычинках! — улыбаясь, парировала подруга.

«Ё-моё! Обратно не прёт — на училок нарвался», — тоскливо подумал Жора, выуживая двумя пальцами широкоформатный дамский кошелек. Впрочем, «шмель» оказался довольно увесист и специалист по карманной тяге немного повеселел. В конце концов, у нищей училки вполне мог оказаться состоятельный супруг. Он же — хахаль, поскольку обручального кольца у брюнетки не наблюдалось. Ловко пихнув кошель под мышку, Жора, теперь уже без былых сантиментов, стал протискиваться на выход, заслужив от пассажиров очередную порцию негодующего пофыркивания. И только училки перенесли его пропихивание стоически — ну да, на то они и интеллигенция. Жора благополучно добрался до ступеньки передней площадки и принялся, что называется, заблаговременно готовится к выходу

Девушка, я из милиции, — прошептали на ухо Галине. Та испуганно обернулась. — Только тихо! — попросил не то самозванец, не то и взаправду милиционер. На вид, так самый заурядный дядька, с не по возрасту морщинистым лицом и с обильной сединой в волосах. Вместо ожидаемого форменного кителя — потертая, не первой свежести холщовая куртка. Вместо фуражки с красным околышем — потрюханная пролетарская кепочка. Его можно было представить кем угодно, но лишь в меньшей степени милиционером. — У вас сумка расстегнута, — тихо пояснил дядька. — Проверьте, всё ли на месте?

Тихонечко ойкнув, Галина скосила глаза и почувствовала, как внутри у нее всё ухнуло вниз: сумочка действительно была открыта. Она лихорадочно принялась за раскопки, хотя умом уже всё понимала — случилось худшее.

— Кошелек! Кошелек пропал! Там же вся зарплата! — заблажила было Галина, но дядька зыркнул на нее строго и по-прежнему шепотом приказал:

— Тихо, девушка… Сейчас будет остановка… Выходите и, чуть погодя, ступайте за мной. Главное — не шуметь и не привлекать внимания. Вам всё понятно?

— Да.

Дядька начал активно протискиваться к выходу и Галина, крепко схватив за руку подругу, пристроилась за ним. Народ вокруг, как водится, негодующе заворчал

С лихим посвистом «пятерка» долетела до 2-й Советской и, основательно тряхнув внутренностями, встала как вкопанная. Двери нехотя открылись и Жора первым выскочил на волю. Осмотрелся, и, не заметив ничего подозрительного, вслед за уходящим троллейбусом взял курс на светофор. Ему страсть как хотелось узнать: на какую сумму он только что поднялся? Но, будучи человеком благоразумным, и, не побоимся этого слова — профессионалом, он понимал, что нюансы еще могут иметь место быть. А потому он продолжал нести кошель под подмышкой, слегка неестественно прижимая при этом правую руку к телу. Удачно перебежав дорогу под мигающий зеленый, Жора контрольно обернулся, признаков погони не обнаружил и почти окончательно успокоился. Здесь «почти» подразумевало, что и теперь он не стал потрошить трофей, а двинулся дальше, на 1-ю Советскую. В этой части проспекта количество офисных помещений на единицу арендуемой площади превышало все разумные пределы, потому фасады зданий были густо обсажены камерами слежения. Светить потыренный кошель под случайную видеозапись, наученный горьким опытом Жора, не собирался. В этом плане он был уже довольно тёртый — если не калач, то бублик как минимум

Просто каким-то чудом под машину не попали! — сердито проворчала Ольга, безумно страшащаяся всего, что связано с дорожно-транспортными происшествиями. Ведь при ДТП куда не кинь — всё клин: либо тебя задавят и кого-нибудь за это посадят, либо ты кого-нибудь задавишь, и за это посадят тебя. — Неужели трудно было пройти двадцать метров до перехода?!

— Милиционер велел за ним идти! — заговорщицким тоном пояснила Галина. — Раз он там перешел дорогу, значит и нам надо было.

— А ты у него документы видела? У милиционера?! — в голосе подруги сквозило явное недоверие. — А вдруг он наоборот, заодно с этими?…

Галка неприятно задумалась. В самом деле: может, зря она вот так, опрометчиво и безоговорочно, поверила незнакомому мужчине? Сама подорвалась, да еще и Ольгу за собой потянула… Вон он, этот странный тип. Сразу с остановки шустро перескочил на противоположную сторону Суворовского, а теперь идет быстрым, размашистым шагом — попробуй, догони! — а в их сторону даже ни разу не обернулся. Зачем, спрашивается, тогда позвал?…

Между тем, идущий метрах в десяти от них незнакомец, чуть склонил голову к левому плечу и начала что-то бормотать.

«Телефонная гарнитура… Дядька крут!» — решила Галина.

«Радиостанция!.. Дядька все-таки мент!» — подумала Ольга

Из них двоих ближе к истине оказалась Ольга. В данный момент «дядька» действительно общался со своим подчиненным по скрытоносимой радиостанции. Вернее, пытался общаться, поскольку станция, будучи старой и списанной, работала плохо. Несколько комплектов этих станций Золотов — а именно такую, высокопробную фамилию носил «дядька» — получил в подарок от коллег из ОПУ, которым пару лет назад полностью обновили модельный ряд средств радиосвязи. А дарёному коню, как известно, в зубы не смотрят. Разве что… в хвост и в гриву.

— …Стёпа, ответь папе! — в очередной раз настойчиво попросил Золотов.

— На связи, Василь Саныч! — пробился-таки сквозь радиопомехи подчиненный.

— Ваши координаты?

— Рыщем в районе площади Восстания.

— Как это кстати… Я тут иду по Суворовскому в вашем направлении и тащу Жору-спринтера. «Тяжелого».

— Понял. Где встренуть?

— Подтягивайся потихонечку к гостинице и оставайся на связи.

— Есть подтягиваться и оставаться!..

Золотов просканировал цепким взглядом спину идущего по противоположной стороне карманника, пытаясь определить: двинется ли он, дойдя до ближайшего угла, прямо, или свернет на 1-ю Советскую? Второй вариант представлялся более логичным.

В принципе, в силу своего возраста, звания и должности Василий Александрович вовсе не обязан был забивать свою начальственную голову подобного рода пустяками. На то у него в подчинении имелся целый отдел со специально обученными сотрудниками. Однако пару-тройку раз в месяц Золотов любил самолично выходить на линию и дозором обходить свою вотчину, прихватывая по пути «потерявших чуйку» или же просто вконец оборзевших щипачей, трясунов, мойщиков и прочих им подобных деятелей криминальной культуры. Сегодня как раз был один из таких дней. Вот только не успела инспекция, она же личный сыск, начаться, как Золотова дернули в Главк. Причем срочно, так что он подорвался на ковры, даже не успев рассупониться — снять с тела, спрятанную под одеждой радиостанцию. А возвращаясь из ГУВД обратно, в целях экономии времени Василий Александрович решил проскочить пару остановок на троллейбусе. И вот тут-то как раз и развернулось классическое «Про ловца и зверя».

— …Стёпа, мы уходим с Суворовского направо. 1-я Советская. Зафиксировал?

— Понял вас, Василь Саныч. Иду на сближение.

— Иди. Только аккуратнее, не вспугни…

Дождавшись, когда Жора свернет за угол, Золотов стал переходить Суворовский снова. И снова, к неудовольствию Ольги, вне зоны пешеходного перехода

Жора вышел на 1-ю Советскую, и его захлестнула теплая волна воспоминаний. Еще год назад в этом тупичке за гостиницей «Октябрьская» кипела-бурлила настоящая жизнь, а здешняя ларёчно-торговая зона была одним из самых любимых мест работы Жоры. Но когда ее павильоны с киосками пошли под снос, он лишился дополнительного источника доходов, и остались лишь воспоминания.

Прохожих в эту пору было на удивление немного. Так что Жоре не составило труда углядеть в мимике и телодвижениях молодого парня, якобы изучающего ассортимент ларечной шавермы, излишнюю, ничем не оправданную, нервозность. Да и что там вообще можно было с таким интересом изучать? Шаверма, она и в Африке шаверма — бывает на тарелке, а бывает — без… Тем временем нервный парень, сделав вид, что предлагаемый ассортимент его категорически не устроил, тронулся с места, начав сокращать дистанцию. Жора пристально всмотрелся и по тому, как парень поспешно отвел глаза, сделал для себя окончательный вывод — вот они, нюансы и проявились! Специалисту по карманной тяге сделалось кисло. По-прежнему намертво зафиксированный кошель жёг подмышку и требовал экстренного принятия решения: сбрасывать, или все-таки погодИть? И пока решение в панике металось между «хочется» и «колется», расстояние между Жорой и застенчивым парнем из ментуры неминуемо сокращалось.

— Извинит-тэ, ви не подскажэт-тэ как идти близко мэтро?

Окликнувший Жору лохматый интурист, сам того не осознавая, своим неожиданным появлением дарил карманнику пусть невеликий, но шанс. Жора любезно остановился. Он даже сделал пару шагов назад, и теперь гость северной столицы оказался на одной линии между ним и оперативником.

— Близко мэтро? — не удержавшись, передразнил Жора. — Щас, я тебе на пальцах нарисую!

Оперативник был уже в двух шагах от них. «Пора!» — благословил сам себя карманник и двумя руками изо всех сил толкнул интуриста в противоход. А когда тот, не успев удивиться, начал поступательное движение, Жоря придал ему дополнительное ускорение, пнув ногой в область паха. Иностранец, хрюкнув, воткнулся в оперативника и оба, не удержавшись, рухнули на мокрую тротуарную плитку. Кажется, они еще даже не успели коснуться земли, когда Жора — СТАРТАНУЛ!..

Золотов бежал, неуклюже переваливаясь с ноги на ногу, с изнуряющей одышкой заядлого курильщика и с вычурным майорским матерком. Бежал по инерции и сугубо для галочки, поскольку понимал — Жору ему ни за что не догнать! Прозвище «Спринтер», оно ведь не на пустом месте родилось: до того как ступить на скользкую дорожку воровского промысла, Жора на протяжении семи лет осваивал гравиевые дорожки. И преуспел в этом деле настолько, что к двадцати четырем годам имел второй взрослый разряд по легкой атлетике. То бишь на пике своей спортивной карьеры на стометровке выбегал из двенадцати секунд.

В общей сложности Золотова хватило метров на пятьдесят. В боку закололо, а воздуху — так просто перестало хватать. Майор остановился и, натужно работая прокуренными легкими как жабрами, с грустью принялся наблюдать за тем, как заметно прихрамываюший Стёпка безуспешно пытается отыграть у Жоры Спринтера образовавшуюся фору. Но уже в следующую секунду Золотова вдруг обдало ветерком и забрызгало слякотной кашей так, словно бы мимо внезапно пронесся небольшой торнадо. Майор недовольно всмотрелся в источник беспокойства, и его обветренное лицо тут же расплылось в восхищенно-удивленной улыбке: «Ни хрена себе! Девка — натуральная Гриффит-Джойнер!»…

Ольга мчалась… Нет, она почти летела вдогонку за карманником Жорой! Злость и раздражение переполняли ее, но при этом та частичка мозга, что отвечала за отработанный годами тренировок автоматизм в движениях, продолжала расчетливо управлять тактикой бега. Отчаянному на последнем издыхании улепётыванию Жоры Ольга противопоставила монотонно-изнуряющее преследование на крейсерской скорости. И вскоре такая тактика начала приносить плоды — карманник явно стал выдыхаться. Это сделалось очевидным когда он, неуловимым жестом, на бегу взмахнул доселе прижатой к телу правой рукой и все-таки выпустил свою добычу — украденный кошелек шлепнулся оземь. Казалось, здесь бы ей и остановиться, но к тому времени Ольгой окончательно овладел охотничий азарт. Ей уже мало было одного только возвращенного имущества — она жаждала мести! И Ольга, собравшись с последними силами, включила форсаж

Безумная училка налетела на Жору со спины и буквально сшибла его с ног. Падая, он успел выставить руки вперед и тем самым уберег свою физиономию от жестокого столкновения с жёсткой асфальтовой действительностью.

И всё равно получилось больно. Тем более, что девка сама потеряла равновесие и рухнула на него, повторно впечатав его в грязь. Впрочем, училка была вполне себе… мягкая. Особенно — в области груди. Вот только ситуация сейчас складывалась немного не та, при которой можно позволить себе легкое доминирование со стороны партнерши. Поэтому Жора, не без усилия, стряхнул с себя училку и, перекатившись на спину, попытался вскочить на ноги.

Увы, не получилось! Не вовремя подоспевший застенчивый опер на этот раз безо всякого стеснения заехал Жоре ногой в грудь, тем самым, окончательно примирив его с окружающей действительностью. Мгновение, — и браслеты защелкнулись на волосатых жориных руках одновременно со смачным плевком Фортуны. Последняя, возможно, и целилась в душу, однако попала — аккурат в лицо. С-стерва! А навстречу уже накатывалась перепуганная потерпевшая, ведомая майором — век-бы-его-не-видеть, — Золотовым. В свободной руке кончиками пальцев майор держал кошелек и добродушно улыбался во все свои двадцать семь акульих зуба.

— Ну что, Жора, набегался? А ведь я тебя в прошлый раз предупреждал — слишком много куришь. Дыхалка уже не та.

— А я смотрю, Золотов, ты тоже сдавать начал? Раньше по чесноку работал, а теперь на живца ловишь? — Жора с неподдельным интересом посмотрел на Ольгу. — И где вы в ментовке только берёте таких? И смазливая, и шустрая.

— Так я тебе и сказал! — усмехнулся довольно майор. — Мы рыбные места не выдаем… Ну, вставай, хватит валяться… Кстати, шмеля вот своего забери. — Золотов «дружески» протянул Жоре кошелёк. — Это ведь ты обронил?

— Да ты че, Золотов?! Это ж дамский! У меня таких отродясь не водилось. Я ведь натурал, ты же знаешь.

Боязливо прячущаяся за майорской спиной Галина после этих слов возмущенно вышла на авансцену:

— Да как вам не стыдно! Я своими глазами видела как вы его сбросили в тот момент, когда Виола стала вас догонять!

Жора посмотрел на свою преследовательницу с ещё большим интересом:

— Так это ты что ли, Виола?

Судя по тому, как густо залилась краской до сих пор сидящая на земле девка, с именем ей и в самом деле по жизни не повезло.

— Прикольно! — хмыкнул Жора. — Виолу я завсегда уважаю. Вот так бы взял сейчас, да и размазал… по хлебушку.

Наблюдая за тем, как потерпевшая буквально захлёбывается от негодования и возмущенно раздувает ноздри, Жора загоготал как ненормальный. Похоже, у карманника начался пост-стрессовый синдром и его, как говорят в народе, «пробило на хи-хи». Жора вдруг поймал себя на мысли, что всё что ни делается, действительно — к лучшему. Вот, например, теперь ему более не нужно заморачиваться с люськиным абортом — будь у неё папа хоть трижды чемпион по поднятию тяжестей…

— Степан! — недовольно поморщился майор. — Давай-ка ты, бери нашего веселого клиента, потерпевшую и ридикюль. Езжайте в контору. С этого — протокол. С барышни — показания. Со «шмеля» — пальчики.

— Золотов! — встрепенулся Жора. — Достижения научно-технического прогресса достаются нашему государству с неимоверными усилиями. И вовсе не для того, чтобы бездумно тратить их на потрюханный дамский аксессуар… Короче, начальник, может, договоримся, а?

— Обязательно договоримся. Но — чуть позжее. Всё, езжайте с богом.

— А? Как же…? — бросила растерянный взгляд на подругу Галина.

— А мы с вашей подругой скоро подъедем, — успокоил её Золотов. — Вот только маненько в порядок себя приведем

…Ольга, опершись на руку майора, поднялась, кое-как отряхнулась и досадливо осмотрела свои ноги. К слову, ноги у нее были очень даже смотрибельные. Итоги осмотра оказались неутешительны: правая коленка разбита в кровь. Ну да, бог-то с ней с коленкой — порванные колготки было жалко до слёз! Не удержавшись, Ольга жалобно всхлипнула.

— Больно? — неправильно оценил её реакцию Золотов.

— Терпимо.

— Сейчас вылечим. Пойдёмте.

— Куда?

— Здесь рядом. Кстати, а вас действительно зовут Виола?

— Много хуже. По паспорту я — Иоланта.

— Как? Та самая? — улыбнулся Золотов и с ходу затянул: — При-и-му хвалу рабы смире-е-енной…

На удивление, майор оказался обладателем весьма сочного и звучного баритона

— Надо же, — усмехнулась Ольга. — Впервые встречаю человека, который способен процитировать хотя бы строчку из этой оперы. Тем более…

Здесь она невольно запнулась.

— Ну, что же вы перестали? Вы, наверное, хотели сказать: «тем более, мента поганого»?… Да ладно, не смущайтесь. Ход мыслей — вполне правильный… Ну, двинули!

Идти оказалось и правда недалеко. Золотов сопроводил Ольгу до близлежащего кафе с романтическим названием «Музыка крыш» и предупредительно распахнул перед ней двери. Вообще, для милиционера этот майор был необычайно любезен и галантен. Своим поведением он напрочь разрушал стереотипное восприятие «ментов поганых», почерпнутое Ольгой из детективов, сериалов и рассказов мужа. Последнему, по роду своего бизнеса, с этой братией приходилось пересекаться довольно часто.

Посетителей внутри практически не было. «Межсезонье» — время бизнес-ланчей уже прошло, а для вечерних загулов еще не наступило. Заведение Ольге сразу понравилось: и своими неброскими интерьерными изысками, и ненавязчивым музыкальным фоном, в данный момент представленным ее любимой группой The Real Tuesday Weld.

— Костя! — взмахнул рукой милиционер. — Два кофе и сто пятьдесят водки.

— Будет исполнено, господин майор! — шутливо козырнул бармен, исходя из чего Ольга заключила, что в этой кафешке майор был, минимум, завсегдатаем, а максимум — «крышей».

Между тем Золотов усадил ее за столик у окна, словно бы оценивающе скользнул взглядом по ее фигуре, удовлетворенно кивнул и не терпящим возражений тоном приказал:

— Сидите здесь и никуда не уходите. Я сейчас! — с этими словами майор ретировался, оставив Ольгу в растерянном недоумении.

Не прошло и минуты, как шустрый бармен принес немудрёный заказ. Периодически покуривающая Ольга попросила сигарету и Костя, позволив себе ироничное: «Гарсон! Огня и дыму — на все?!» — услужливо угостил своими. Поблагодарив, Ольга затянулась непривычно-крепким мужским «Петром» и, уставившись в окно, принялась размышлять о том, что маленькое приключение, которым сегодня обернулась повседневно-рутинная поездка в троллейбусе, похоже, еще не закончилось. Что само по себе и забавляло, и настораживало одновременно.

Сигарета сгорела примерно наполовину, когда Ольга увидела, как из магазина напротив вышел Золотов с небольшим пакетиком в руках и заторопился обратно в кафе. Отчего-то смутившись, она скоренько затушила сигарету — словно школьница, опасающаяся, что за пагубным занятием ее случайно застукают строгие взрослые

Золотов вторично вошел в «Музыку крыш», с порога всмотрелся и, оставшись доволен оперативностью принесенного заказа, благосклонно кивнул бармену. Дескать: «Молодец, продолжай в том же духе!». Костя шутливо закатил глаза, что в близком к оригиналу переводе означало: «О-о! Господин назначил меня любимой женой!» Василий Александрович прошел к столику, отложил пакет и промокнув салфетку водкой из графинчика, скомандовал:

— Давайте сюда свою коленку!

Ольга подчинилась и с любопытством принялась наблюдать за тем, как Золотов делово, без тени смущения, взялся за ее правую ногу и продезинфицировал ссадину, попутно оттерев запекшуюся кровь. Полюбовавшись проделанной работой, он протянул ей принесенный пакет:

— Держите. Туалет там.

Ольга сунула руку и вытащила из пакета упаковку не самых дешёвых колготок:

— Ну, к чему это? Зачем? — растерянно пробормотала она. — Я бы прекрасно добралась и с голыми ногами.

— Во-первых, еще не та погода, чтобы разгуливать по городу без колготок, — чуть менторским тоном начал Золотов. — Во-вторых, вовсе не обязательно демонстрировать окружающим свои боевые ранения. Я специально купил черные. Надеюсь, с размером не пролетел?

— Напротив, вы очень проницательны. Я действительно ношу «двоечку».

— Профессионализм не пропьешь, — довольный, хохотнул Золотов, наливая себе водочки. — Ваше здоровье!

— Сколько я вам должна?

— Бросьте! Нисколько, — отмахнулся майор. — Считайте, что это вам подарок от ГУВД. За содействие охране окружающего порядка. Вместо командирских часов с гравировкой… Пейте кофе, остывает… Да и примите мои искренние восхищения: догнать Жору на спринтерской дистанции это, я вам скажу, дорогого стоит. У него первый взрослый по бегу.

Ольга послушно отхлебнула кофе и, как бы между прочим, заметила:

— Я, вообще-то, КМС.

— А ведь я сразу понял, что вы — не простая штучка! — восхищенно среагировал на уточнение Золотов. — Чем на хлеб зарабатываете? Если не секрет, конечно?

— Не секрет. Я — учительница в школе. Так что с хлебом это вы в самую точку.

— Надо же — никогда бы не подумал!.. Но ведёте, я так понимаю, физкультуру?

— Корочки, действительно, физкультурника. Но, поскольку свободной вакансии не было, пришлось переквалифицироваться в биологичку.

— С шила на мыло? — понимающе уточнил Василий Александрович.

— В общем-то, да, — согласилась с ним Ольга.

Золотов лихо маханул еще пол-рюмочки и посмотрел на нее с неподдельным интересом:

— Послушайте, Иоланта…

— Лучше зовите меня Ольга, — поморщившись, перебила та. — Просто и без изысков.

— Как скажете. Так вот, Ольга, у меня только что родилась гениальная идея. Вернее, её мне подсказал Жора, когда невпопад шлёпнул про живца… А почему бы вам снова?

— «Снова» что?

— Снова не переквалифицироваться?! На полном серьезе предлагаю вам… Нет, не руку и сердце, но… увлекательную, романтичную и выше-учительско-оплачиваемую работу, — заметив насмешливую улыбку в краешках Ольгиных губ, Золотов эмоционально схватил ее за руку. — Стоп! Только не говорите сразу «нет»! Это предложение из тех, которые следует всесторонне обкашлять

* * *

В своё время небезызвестный автор с портфелем разродился гениальной фразой за «одно неосторожное движение — и вы отец». Так вот применительно к нашей ситуации можно сказать, что одно неосторожное постельное движение мазурика средней руки Жоры повлекло за собой целую цепь событий, в результате которых школьная учительница биологии Ольга Прилепина стала-таки сотрудником «карманного» отдела Милиции Общественной Безопасности питерского ГУВД. Где честно впряглась и за неполные пять лет дотянула служебную лямку опера вплоть до того момента, с которого, собственно, и началась вся эта история.

История, за которую не жалко угостить постороннего рассказчика хорошим двойным виски.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

РАЗВОД СО СЛУЖБОЙ И ДЕВИЧЬЯ ФАМИЛИЯ

Санкт-Петербург,

1 июня 2009 года,

понедельник, 12:26 мск

В кои-то веки лето установилось строго по календарю — первого числа. А ведь буквально накануне ничто не предвещало такого расклада — всё было сыро, серо и блёкло. Короче, как всегда. И вот, на тебе — лето выскочило как «Бог из машины», подняв столбы пыли и притащив за собой полновесные +18. Которые, вкупе с извечной питерской влажностью, по ощущениям тянули на все 25.

Окно и дверь были распахнуты настежь. Закрытые жалюзи лениво шевелились, свидетельствуя о том, что какая-никакая тяга присутствует, а так как кондишена в кабинете не водилось, даже сей легкомысленный ветерок можно было смело относить к предметам роскоши. Мешок сидел в своем зам-начальственном кресле, закинув ноги на подоконник, и лениво листал страницы подготовленного к сдаче в архив дела. Содержимое страниц было не менее душным, чем поступающий с улицы воздух, так что Мешок с трудом подавлял зевоту. О том, чтобы серьезно вникать в содержимое, речи не шло.

На столе требовательно запищал сигнал стационарного переговорного устройства. Не меняя позы, Мешок попытался было дотянуться до тумблера, однако даже с его ростом сделать этого не удалось. Пришлось подниматься.

— Андрей Иванович! — Вслед за щелчком ворвался в кабинет возбужденный голос стажёра Коли Лоскуткова. — Извицкая на связи! Утверждает, что Монах в Питере и что в данный момент он идет за ней по Невскому.

— А, чёрт! Этим оэрбэшникам надо головы поотрывать! Контролируют они ситуацию… мать их!

Сонливость как рукой сняло. Мешок подорвался к стоящей в углу кабинета стойке-вешалке, на ходу схватил висящие здесь кобуру и пиджак и кинулся в соседнюю комнату, в которой располагалась общая оперская

Нечастых гостей и частых проверяющих в оперской подразделения «гоблинов» всегда неизменно поражали две вещи: размеры самой комнаты и занимающая полстены электронная карта города. И то сказать: для домов старого фонда с их коммунальными клетушками и норками, большию частию выходящими окнами на загаженные внутренние дворики, тридцатипятиметровая комната с панорамным видом на Фонтанку смотрелась слишком вызывающе. Так, что всё это великолепие немедля хотелось взять — да и приватизировать. После чего либо устроить здесь достойный евроремонт, либо быстренько скинуть по цене неплохого пентхауса где-нибудь в Центральной Европе.

К слову, ремонт помещениям, обжитым «гоблинами», действительно не помешал бы. Вот только денег на него категорически не осталось — большая часть выделенного на год бюджета была вбухана в покупку компьютерной и оргтехники, а также ушла на разработку вышеупомянутой электронной карты. Впрочем, последняя того стоила и затраченные на себя деньги потихонечку отбивала.

Коля Лоскутков сидел за диспетчерским пультом и безуспешно пытался разбудить электронное чудо — маячок Извицкой на карте города признаков жизни не подавал. Между тем, судя по прижатой левым плечом к уху трубке радиотелефона, клиентка в данный момент по-прежнему находилась на связи.

— Где конкретно на Невском?! — с порога уточнил Мешок.

— Не знаю, — по-детски грустно пояснил стажер. — Сигнал почему-то не проходит.

Мешок, укоризненно взглянув на Тараса, тщетно пытавшегося свернуть страничку «Вконтакте», подскочил к Лоскуткову и, выхватив у него трубку одной рукой, другой принялся нахлобучивать на себя подмышечную кобуру.

— Алла Валерьевна… Да-да, извините, Валерьяновна… Во-первых, успокойтесь. Да. Во-вторых, нажмите кнопочку на вашем брелочке. Вернее: сначала нажмите, а уже потом…

Через пару секунд на электронной карте города вспыхнула-таки и медленно поползла вбок красная точка. Стажер Лоскутков победно вскинул руки:

— Есть контакт! Невский, 19, в сторону Казанского!

— Прекрасно, Алла Валерьяновна, вы у нас просто молодчина, — в голосе Мешка преобладали успокаивающие интонации. — А теперь идите себе спокойненько дальше, словно бы ничего не заметили. Только, ради Бога, никуда с Невского не сворачивайте. А мы заберем вас оттуда буквально через десять-пятнадцать минут…

Прикрыв трубку ладонью, Мешок принялся отдавать распоряжения:

— Коля, скомануй Сергеичу, чтобы срочно выводил на исходную пепелац. Тарас, возьми стволы, браслеты и мухой в машину. А где остальные?

— Не знаю, — в очередной раз расписался в некомпетентности стажер. — Они все… на заданиях… наверное.

— Что значит «не знаю»?! Ты — ответственный дежурный по подразделению или хвост собачий?

— Андрюх, да ты это… ты не шебутись, — вступился за молодого Тарас. — Народ весь как один…Короче, все в полях…

— Что, и Северова тоже? «В полях»? — закипел Мешок и Тарас поспешил ретироваться в сторону оружейки.

— Андрей Иванович, Наташа, она…

Это в оперскую вошла Анечка — молоденькая миниатюрная девушка с огромным, тянущим на все девять месяцев, животом. В руках она держала стратегически важные для предстоящего материнства предметы — пакет с бифидоком и надкушенную ватрушку.

— А ты вообще что здесь делаешь? — «закипел в квадрате» Мешок. — Сейчас ты должна быть дома и готовиться стать матерью. Когда срок?

— Еще целых две недели!.. Просто муж опять уехал на гастроли. А одной дома — скуШно.

— Ску-у-шно, — передразнил начальник. — Так что Северова?

— Наташа с утра документы в Главк понесла. По делам зашифровки.

— Я в курсе, что с утра понесла! Одна — на сносях, другая — понесла…На часах, между прочим, половина третьего! Ну, я вам устрою… поля… усеянные костями!

Спохватившись, он вслушался в трубку:

— Что?! Аллочка Валерь… яновна! Нет, это я не вам… Да… Не бойтесь, на Невском он вас не тронет… Идите не спеша, спокойно, уверенно. Купите мороженое. Вы какое больше любите?… Трубочку? Вот и замечательно, купите себе большую-пребольшую трубочку. Всё, через десять минут мы будем рядом и я сразу отзвонюсь.

Мешок отключил трубку и перебросил ее Лоскуткову. Тот, как водится, не поймал, и японский аппарат получил очередной скол пластмассового корпуса.

— Всё, Коля, мы уехали. Настроечки давать чётко, ежеминутно. А не как обычно — тыр-пыр, плюс-минус два квартала… В паузах постарайся дозвониться до оэрбэшников и поведай, как они обосрались с Монахом. В выражениях можешь не стесняться.

Мешок выскочил из кабинета, на ходу надевая пиджак, а маленькая красная точка на электронной карте города продолжала медленно двигаться на юго-восток…

Во внутреннем дворике дома, в котором размещалась конспиративная квартира, под разведёнными парами стояла с виду самая обыкновенная маршрутка. Сиречь, базовый микроавтобус ГАЗ-3221. Обыкновенная маршрутка, да не совсем: большая часть окон в салона была не только густо тонирована, но еще и занавешена глухими шторками; табличка с маршрутом на традиционном месте отсутствовала. Это и был он — пепелац. Сиречь, служебная машина «гоблинов».

Мешок заскочил в салон, громыхнул тяжелой дверью и дал команду выдвигаться. Водитель Сергеич невозмутимо повернул ключ зажигания, но тут Тарас отчаянно замахал руками:

— Подождите! Вон, Анька чего-то к нам бежит.

Мешок недовольно рванул дверь навстречу нелепо семенящей, на ходу поддерживающей двумя руками гигантский живот, Анечке:

— Ну, что там еще стряслось?!

— Я с вами!

— Сдурела?! Куда тебе, с твоим-то пузом?!

Игнорируя возражения начальства, Анечка отважно забралась в салон.

— Это вы сами сдурели, — обиженно фыркнула она. — Пустая маршрутка в час пик на Невском! Да уж, вершина конспирации, ничего не скажешь!

— Ладно, воспитывать она меня еще будет, — проворчал Мешок. — Лучше кефир на моське вытри… Всё, Сергеич, погнали наши городских. Только постарайся без необязательных жертв.

— Вот еще. Без жертв, как говорит наша Анечка, — скуШно, — усмехнулся водитель, выруливая на набережную

До Садовой долетели без проблем, а вот дальше сплошняком пошли мини-пробочки. Воспользовавшись одной из вынужденных пауз, Сергеич на пару секунд обернулся в салон и обвел критическим взглядом ведомый экипаж:

— М-да, с таким куцым оперсоставом лучше бы я вас на своей «ласточке» довез. Всяко быстрее, чем на этой колымаге.

— А задержанного куда девать будем? — поинтересовался Мешок. — Снова в багажник?

— Мы что, опять кого-то рубить собрались?

— Нет, блин, отпустим на все четыре стороны. И пускай его оэрбэшники еще полгода майками ловят.

— Тарас! — попросил Сергеич. — Ты только это… Давай как-то поаккуратнее, что ли. Чтобы не как в прошлый раз.

— А как в прошлый было? — запамятовал Тарас.

— Да так, что мне потом три чехла пришлось в химчистку нести, кровищу замывать. За свои кровные, между прочим.

— У тебя, Сергеич, прям каламбур получился.

— Угу, ты бы видел, какими глазами на меня приемщица смотрела, когда я ей этот каламбур сдавал. Однако ж в ментовку так и не застучала… Э-эх, и откуда в нынешних людях столько равнодушия?

— Андрей Иванович!

Мешок обернулся на голос — Анечка, распластавшаяся на заднем сидении, была невероятно бледна. С немалым трудом, из последних сил она удерживалась в кресле всякий раз, когда маршрутка подпрыгивала на ухабах и выбоинах. А подпрыгивала она почти всё время, потому как дороги в центре Питера — они как девушки. В смысле, оставляют желать лучших.

— Что, Анюта, совсем худо?… Сергеич, ты бы в самом деле того… полегче на виражах. Дети в салоне!

— Ничего, терпимо, — благодарно улыбнулась Анечка и показала глазами: — Табличку…

— Что?… А, черт! Слышь, ты, поэт-песенник! Где табличка с маршрутом? — Так я же не знаю какую ставить, — развел руками Тарас.

— Русским языком было сказано — едем на Невский. У-у, понарожает земля хохляцкая…

Тарас с мрачным видом полез под сидение и извлёк оттуда грязную дорожную сумку, доверху набитую стандартными табличками всевозможных маршрутов. Покопавшись, он выудил на свет подходящую и, согнувшись в пояснице, не без труда укрепил табличку на боковое стекло. Теперь маршрутка окончательно стала похожа на… маршрутку.

— Невский так Невский, — сварливо проворчал Тарас, усаживаясь обратно. — И нечего великорусский шовинизм разводить. Тем более, когда у самого фамилия на «-ко» заканчивается.

— Сумку не убирай, кинь к Сергеичу на сиденье. Толерантный ты наш.

— На фига?

— О, Господи, держите меня семеро! Делай, что тебе говорят! — страдальчески поморщился Мешок и тут же, вскинувшись, изобразил предупредительный жест, означающий полную тишину. После чего напряженно вслушался в гарнитуру передатчика, прикрепленную к уху.

— Да, Коля, на приеме!.. Где?… Принято: Публичка. На подходе — Катькин садик… Сергеич, всё понял?

— Понять-то понял, — не отрывая взгляда от дороги, кивнул водитель. — Вот только… Нам бы сейчас направо уйти, а здесь поворот запрещен.

— Старый, ты меня пугаешь. Разве не ты всегда учил, что тормоза придумали трусы, а дорожные знаки — коррумпированные гаишники?

— Вот они там и стоят. Под знаком.

Мешок всмотрелся: действительно, впереди, у перекрестка Садовой с Невским отчетливо маячила парочка ДПС-ников.

— Да-а, похоже, это я накаркал. Ладно, чего уж теперь: нарушать — так с музыкой. Давай, трави помалу.

Приказы начальства, как известно, обсуждению не подлежат. Поэтому прямо на глазах у изумленных сотрудников ДПС служебная маршрутка нахально ушла под запрещающий знак и спокойно вырулила на Невский.

— Судя по охреневшим лицам, гайцы слегка удивлены, — прокомментировал манёвр Сергеич.

— Как бы они за нами не подорвались. Испортят, черти, всю малину. — Не бери в голову. У нас сегодня алиби железобетонное. Ежели чего, скажем: беременную экстренно в роддом везем.

Мешок снова тревожно посмотрел в сторону Анечки — похоже, той было совсем худо.

— Типун тебе на язык! — пробормотал Мешок, отводя виноватый взгляд. «Идиот! Надо было настоять и в приказном порядке отстегнуть девчонку от поездки», — мысленно укорил он себя, но уже в следующую секунду с лирического лада переключился на рабочий:

— Так, народ, собрались! На горизонте — госпожа Извицкая.

— Где? — подавшись вперед, напрягся Тарас.

— Вон, справа по борту, видишь: баба — зеленый верх, белый низ? С мороженым?… Ага, а вот и наш красавец… Загорел, похоже, даже поправился… Так, Сергеич, давай аккуратненько перестраивайся. И постарайся попасть под красный, -

Мешок достал из кармана мобильник и принялся тыкать в кнопки телефона, приговаривая при этом:

— Потерпи еще немножечко, Анюта, ладно? Теперь уже совсем скоро приедем.

И трудно было понять, кого он сейчас в большей степени успокаивал — беременную девушку или самого себя?…

Алла Извицкая медленно шла по запруженному Невскому в близком к истерике состоянии. Послушно купленное по совету Мешка мороженое обильно капало с рук на сумочку и асфальт, но Алла этого не замечала. Ей было страшно. Не рискуя оборачиваться, она тем не менее чувствовала, что Монах продолжает неотступно следовать за ней — его невидимый ненавидящий взгляд холодил ей лопатки, отчего тело покрывалось липкой гусиной кожей.

В недрах сумочки заверещал мобильный телефон. Подрагивающими пальцами Извицкая достала трубку и испуганно ответила:

— Слушаю.

— Алла Валерь…Валерьяновна! Все в порядке, мы на месте. Теперь внимательно: сейчас, немного не доходя до Аничкова моста, вы остановитесь и проголосуете маршрутке номер… секундочку… номер 283-К. Когда она притормозит, сразу садитесь. Но! Обязательно на сидение рядом с водителем! Далее расплачиваемся, не оборачиваемся и спокойненько едем. Вам всё понятно?

— Да, — прошептала Алла, нервно сглотнув подступивший к горлу ком, и отключила трубку.

Она тут же подошла к краю тротуара и принялась растерянно крутить головой в поисках спасительной маршрутки, стараясь не встречаться глазами со своим преследователем. Выхватив, наконец, в потоке машин заветный номер, Извицкая отчаянно замахала рукой. Всё это время держащийся метрах в тридцати от нее Монах невольно ускорил шаг.

Маршрутка притормозила, и Алла рванула на себя дверцу с такой силой, что сломала ноготь на указательном пальце. Но тут уже было не до маникюра! Усевшись рядом с водителем, так и не выпуская из рук окончательное потёкшее мороженое, она попыталась закрыть дверь, но словно бы наткнулась на невидимую преграду. Извицкая скосила глаза, и — сердце со свистом ухнуло в пятки: глумливо ухмылясь, возле «Газели» стоял Монах с явным намерением устроиться рядом. Аллу откровенно затрясло, она беспомощно обернулась к водителю и умница Сергеич сходу сообразил, как разрулить эту непростую ситуацию:

— Слышь, браток, — беспечно обратился он к Монаху. — У меня тут сумка с инструментами. Лезь в салон — местов полно.

Монах недовольно отступил. Толкнув в сторону массивную дверь, ведущую в салон, он цепким взглядом обвёл сидящих внутри «пассажиров». И если индифферентные морды двух мужиков ему решительно не понравились, то вот наличие беременной Анечки немного успокоило. Так что, секундно поколебавшись, Монах все-таки залез в салон и уселся на диванчик сидения — затылком к Извицкой, а к «гоблинам», соответственно, лицом. Нехорошо сел. Для оперов — крайне неудобно.

— …Вы ведь до Ладожского вокзала едете? — сунулась в салон запыхавшаяся тётка с огромным букетом цветов. Вот только её здесь сейчас и не хватало!

— Нет-нет, — поспешно замотал головой Тарас.

— Как это нет? — возмутилась тётка. — Это же 283-я?

В воздухе подвисла «качаловская пауза».

Монах насторожился.

— Едем-едем, дверь закрывайте, — в очередной раз выкрутился Сергеич, понимая, что вслед за тёткой в маршрутку могут набиться и другие случайные товарищи. — Поживее, тут стоянка запрещена.

— У меня у дочки поезд через двадцать минут. Как думаете, успеем? — уточнила тётка, усаживаясь.

— Успеем. Повсюду успеем, — буркнул Сергеич и дал по газам

Теперь исходная позиция сделалась совсем уж дрянной — усевшаяся впереди тётка со своим букетом не просто перекрыла обзор, но и максимально ограничила доступ к телу Монаха. Глянув в зеркало салона, Сергеич увидел, как Мешок незаметно переглянулся с Тарасом, давая понять, что при такой партитуре первым вступать будет он. Выждав несколько секунд, водитель снова подыграл своим:

— Оплата при входе. За проезд передаем!

Извицкая вздрогнула и принялась суетливо рыться в сумочке в поисках денег — с тающим мороженым в руках сделать это было совсем непросто. Тем временем Монах достал из внутреннего кармана смятый полтинник, привстал, согнувшись, и протянул Сергеичу купюру.

— Держи, шеф. За двоих — меня и даму, — усмехнулся он, адресуя насмешку мгновенно съежившейся при звуках его голоса Алле.

— Если за двоих, тогда еще два рубля. Проезд — 26, - прокомментировал Сергеич, не поворачивая головы.

Монах, не меняя согнутой позы, свободной рукой сунулся в задний карман джинсов за мелочью и в этот момент Мешок прыгнул ему на спину, пытаясь сходу заломить кисть руки на болевой.

Получилось. Почти. Если бы маршрутку в очередной раз не тряхнуло и оба, сцепившись, не рухнули в проход между кресел, сопровождаемые истошным бельканто обалдевшей тётки с букетом. Свободной рукой с так и зажатой в кулаке пятидесятирублевкой Монаху удалось перевалить через себя Мешка, но закрепить этот временный успех он не смог — мощным ударом с ноги в лицо Тарас отправил его в глубокий нокаут. После чего шустро вынул браслеты и отлаженным движением приковал Монаха к ножке кресла.

— Ну, как там у вас? Всё? — поинтересовался Сергеич.

— Ага, — бодро отрапортовал Тарас. — Клиент упакован.

— Очень вовремя.

— В каком смысле? — буркнул Мешок, поднимаясь с пола и отряхивая брюки.

— Гайцы все-таки обиделись. Беспощадно требуют остановиться.

— Ну, раз беспощадно, тогда тормози.

Маршрутка прижалась к тротуару. Мешок вылез из салона и двинулся в сторону машины ДПС, провожаемый взглядом беззвучно рыдающей Извицкой. Мороженое у неё окончательно растаяло большой лужицей на белых брючках, а его вафельная оболочка рассыпалась мелкой крошкой

Гайцов было двое. Тот, что постарше, явно страдал от ожирения, а потому, по причине жары, беспрерывно прикладывался к бутылке с минералкой. Другой — совсем еще салабон — смотрел на Мешка строго, почти испепеляюще. Было видно, что игры в крутых гаишников ему всё ещё доставляют истинное наслаждение.

— Парни, тысяча извинений! Вот честное слово: по-другому не вытанцовывалось, — сходу начал извиняться Мешок и помахал перед носом молодого удостоверением. — Старший оперуполномоченный по особо важным делам майор Мешечко.

СтаршОй отреагировал на это объявление хмурым кивком головы — скорее всего, чего-то подобного от столь борзых маршруточников он и ожидал. А вот молодой всмотрелся в ксиву с неподдельным интересом:

— Ну, ГУВД это понятно… А вот Г-О-Б-Л-П-Г-С… Это что ж за зверь такой?

— Группа по обеспечению безопасности лиц, подлежащих государственной защите, — пояснил Мешок. — Сокращенно, «гоблины».

— Оно и видно, что гоблины, — недовольно буркнул старшОй. — Что, думаете, если ксива на руках, можно просто так по городу без правил ездить?

— Просто так нельзя, — покладисто согласился Мешок. — Но так мы и не в кино торопились… У меня там, в салоне, хрюн, объявленный в федеральный розыск. За двойное убийство, к слову сказать.

— Ну, тады извиняй, майор. Сам понимаешь, не часто встретишь ментов, рассекающих по Питеру на маршрутке. Что ж вам, на задержание, нормальной машины не выделили?

— Мы и этот-то пепелац с боем выбили… Слушай, дружище, водичкой не угостишь? А то упрел на ухабах, от вас убегаючи.

— Не вопрос. Приобщись, — старшОй протянул Мешку бутылку и опер сделал парочку жадных глотков.

— Уф-ф, ляпота!

— Андрей! Сюда! Скорее! — взволнованно прокричал высунувшийся из маршрутки Тарас.

— Блин, что там у них еще стряслось? Извиняйте, парни, пойду поинтересуюсь.

Мешок торопливо направился к своим, забыв вернуть старшОму его бутылку

Анечка лежала на диванчике переднего сидения и тихонечко постанывала. Вокруг нее, причитая, хлопотали Извицкая, тётка с букетом и Сергеич. Последний в данный момент сосредоточенно рвал на части какие-то тряпки, которые тётка заботливо подкладывала под девушку. Рядом, всем мешая, беспомощно суетился Тарас. И лишь Монах не принимал участия во всей этой кутерьме — свободной рукой он размазывал кровь на лице и сквозь зубы матерился.

— Анюта, укачало, да? Может, водички? — Мешок встревоженно протянул девушке бутылку экспроприированной у гайцов воды.

— Не надо, — отводя его руку, сурово приказала тётка. — Водички у нас здесь и так достаточно.

— Это вы о чём?

— Воды у нее отходят, вот о чем! И надо же было додуматься: девку в таком состоянии по жаре, да еще в этой консервной банке, за преступником таскать!

— А вы… вы уверены? Вы что, врач?

— Я — мать, — сказала как отрезала тётка и недовольно обернулась к остолбеневшему от происходящего Тарасу: — Ну, что стоишь пялишься?! «Скорую» вызывай быстрее!

— Погодите! — только сейчас дошло до Мешка. — Какая на фиг скорая?! Да пока она доедет… Здесь же Снигиревка рядом… А ну-ка, пропустите…

Мешок осторожно поднял обоих (Анечку и её, рвущегося на свободу первенца) на руки и понёс к машине ДПС, крича на ходу:

— Парни, разворачивайтесь. Нам на Маяковского нужно! Срочно! И мигалку, мигалку включите!

Обалдевший молодой гаишник кинулся к служебной машине и, распугивая прохожих, развернулся, зарулив на тротуар. Его старшОй распахнул дверь и помог разместить Анечку на заднем сидении. Туда же забрался и Мешок: устроив голову девушки у себя на коленях, он судорожно принялся опускать стекло, чтобы хоть немного проветрить насквозь прокуренную гайцами машину.

— Ну, с Богом, девонька! — сунулась в окошко тётка и пихнула в салон свой роскошный букет. — Езжай, рожай своего богатыря!

Анечка, с заметным усилием, благодарно улыбнулась. СтаршОй включил мигалку и гаишная машина, остановив встречный поток, подорвалась в направлении Снигирёвки.

— А откуда вы знаете, что у нее мальчик будет? — поинтересовался у тётки подошедший Тарас.

— От верблюда, — огрызнулась та. — Ох, до чего же вы все мужики тупые! Ладно, пошла я на метро. Всё равно на вокзал опоздала.

— Может, вас подвезти?

— Нет уж, спасибо. С вашей помощью я теперь еще долго ни в одну маршрутку не сяду.

Махнув рукой, «пассажирка поневоле» двинулась в сторону площади Восстания, а Тарас возвратился к нервно курящему рядом с пепелацем Сергеичу.

— Ну чего, рулим в контору?

— Погоди, сейчас оэрбэшники подскочат. Я им, на всякий случай, наши координаты продублировал. А то, боюсь, молодой опять не сообразил… Вот заберут смежники своего красавца — тогда и поедем… Ты мне лучше скажи: за фига ты 283-й маршрут нацепил? Невский от Заневского отличить не можешь?

— Да там, как назло, перенос был, — взялся оправдываться Тарас. — «За», потом «черточка», а уже потом «Невский», на следующей строчке. Не заметил.

— Не заметил! Хорошо тетка с крепкими нервами попалась. А то бы еще одну клиентку пришлось в больничку везти…

Помолчали.

— …Ну что, Тарасик, осиротела наша контора по женской части, а? Теперь Анютка к нам только годика через два вернется. Да и то, если вернется еще.

— Думаешь, возможен летальный исход?

— Тьфу на тебя, идиот, — досадливо сплюнул Сергеич. — Ты чего городишь-то?! Я имел в виду, что пока в декрете сидит, сто раз подумает, возвращаться ли обратно. В наше… шоу долгоносиков.

— А-а…Так у нас ведь еще Наташка есть.

— Ну, с этой-то немного проку. Себе на уме девка.

— Зато красивая.

— Разве что. Вот только на нее, на красивую, где сядешь, там и слезешь… Э-эх, нам бы такую как наша Анечка найти. Вот только, где ж ее найдешь такую?

— Это точно, — вздохнув, согласился Тарас.

Метрах в десяти от маршрутки с особым шиком остановилась навороченная «ауди». Сергеич внимательно всмотрелся:

— О, кажись, смежники подъехали… Точно, они… Ну всё, иди, выгружай дрова. Ты его там как, не слишком уделал?

Вопрос сей был задан далеко не праздно — малороссийская природа наградила Тараса косой саженью в плечах и здоровенными кулачищами. По этой причине его мощная фигура «семь на восемь» неизменно внушала уважение и опаску у субтильных мужчин, равно как восторг и желание у легкомысленных женщин.

— Да нет. В самый раз, — мотнул головой Тарас и полез в пепелац за трофеем…

Санкт-Петербург,

3 июня 2009 года,

среда, 08:32

На сковороде зычно шкворчала яичница, призывно сияя в пять маленьких жёлтых лун. Супруга подполковника Золотова мелко рубила острым ножом пряную зелень, готовя нехитрый завтрак для мужа.

— Лидк, — донёсся из трехкомнатных кулуаров командирский басок благоверного. — Ты не помнишь, куда я вчера засунул ключи от машины?

— Прихожая. Зеркало. Верхний ящик, — не поворачивая головы, проложила азимут супруга.

— Там я уже смотрел.

— Значит плохо смотрел.

Через пару секунд из прихожей донеслись звуки археологических раскопок и вскоре на пороге кухни возник счастливый обладатель потерянных и вновь обретенных ключей. Безупречно выбритый, с благородной сединой на висках, в идеально отглаженных брюках и в безукоризненно белой рубашке, подполковник Золотов сейчас походил на собирательный образ киношного голивудского полисмена. В ранге не ниже начальника полиции округа, а то и штата. Многочисленные давние шрамы от порезов бритв и скальпелей карманников на кистях обеих рук лишь добавляли этому образу должной брутальности.

— Странно, и как это я их сразу там не нашел? — задумчиво проговорил Золотов и пихнул ключи в карман брюк.

— Ничего странного, — пожала плечами супруга. — Типичный случай похмельной заторможенности реакций организма.

— Да ладно тебе. Я был как стеклышко.

— Ага, как стеклышко в нашей спальне. Которое ты уже два месяца как обещаешься помыть.

— Лидк, веришь-нет, вот буквально завтра и займусь. Слово офицера!

— Ты хотел сказать: «слово пенсионера»?

— Спокойствие, только спокойствие! До перехода в новый социальный статус у меня еще осталось, — Василий Александрович посмотрел на часы, — …осталось 8 часов и 46 минут… Ну, всё, я полетел.

— Сто-о-ять! — моментально встала в позу «руки в боки» супруга. — Кру-у-гом! Марш за стол!

— Лидк, да не хочу я есть! — взмолился Золотов. — Вчера с нашими бонзами на неделю вперед брюхо набил. Китайским, будь он неладен, фаст-фудом… Представь, ресторан — четыре звезды — обыкновенного соленого огурца принести не могут! А деньжищ угрохал — у-у!

— Сам виноват. Нет, чтобы уйти на пенсию как все, по-человечески…

— А по-человечески — это как? С общим собранием, с зачитыванием дарственного адреса, торжественным приемом в совет ветеранов и вручением ценного подарка «лыжи беговые»?! Нет уж, увольте. Я вчера последнюю повинность перед «генералами» отбыл, проставился. А сегодня хочу спокойно посидеть со своими… В своем, пока еще, отделе.

— И с соленым огурцом, — ехидно докончила Лида.

— В том числе. Скажешь, не имею право?

— Имеешь. Но только после того, как съешь хотя бы яичницу!

— Лидк, но ведь я действительно горю! А у меня привычка, она же — одиннадцатая заповедь: не опаздывай.

— Ничего страшного. Это как раз та привычка, от которой можно начинать потихонечку избавляться.

— А знаешь, что говорили по поводу привычек арабские мудрецы? «Тот, кто меняет свои привычки, уменьшает свое счастье». Вот ты думаешь почему я двадцать… двадцать с гаком лет не меняю спутницу жизни? Да потому что привык. И не хочу уменьшать своего счастья. Философия!

— Золотов, я тебя сейчас прибью! А ну-ка быстро сел и приступил к приему пищи!

— Яволь, мон женераль! — вздохнув, уселся за стол Золотов. В следующий миг перед ним была выставлена сковородка с дымящейся яичницей, щедро приправленной салом, сыром и зеленью. Василий Александрович покорно взялся за вилку и нож.

— Вот так-то лучше. Тоже мне, философ огуречный… Ольга-то будет сегодня?

— А як же! — с набитым ртом подтвердил Золотов.

— Привет ей передавай, что-то давненько она к нам не заглядывала. Как там у неё дела?

— На днях Дениску в лагерь пионерский… или как они сейчас называются?… отправляет. Сегодня с утра должны были на медосмотр поехать.

— А на личном фронте?

— Да, похоже, всё по-старому. Как на Западном, без перемен. Другое худо: настроение у нее в последнее время какое-то…

— Какое?

— Такое, знаешь… — задумался Золотов, — …словно бы чемоданное.

— Вот и слава богу! Наконец, и до нее дошло!

— Чего дошло?

— А то, что не гоже молодой, здоровой, образованной, симпатичной девке, да еще и с ребенком на руках, с твоими архаровцами хороводиться. Ладно сам, черт старый, всю жизнь по чердакам, подвалам, подворотням. Ширмачи, щипачи, форточники… Блатные, цветные… Тьфу, пакость… Но ей-то сколько можно голову дурить этой вашей «романтикой улиц»?!

— Ну, началось! — недовольно поморщился Василий Александрович. — Старые песни о главном… Я тебе сто раз говорил: Ольга — она настоящий опер. У нее — прирожденный талант к сыскному делу, способна ты это понять, или нет?!

— Нет, не способна. У женщины есть только один прирожденный талант — быть женой, быть матерью. А целыми днями по рынкам, по трамваям, да по помойкам за карманниками рыскать — это не талант. Это… это… самая натуральная дурь и блажь. И, кстати сказать, ее бывший муж… Володя, кажется?… такие вещи очень хорошо понимал.

— Потому и сбежал от них. Так, что ли?

— Не сбежал, а ушел! — уточнила Лида. — А ушёл, потому что ему нужна была женщина! А не баба с яйцами, в которую твоя Ольга обязательно превратится, если задержится в вашем богоносном заведении еще хотя бы на пару лет… И, к слову, это еще большой вопрос: кто от кого ушел. Лично у меня по этому поводу имеется несколько иная версия событий.

— Всё сказала? — слегка повысив голос, резковато поинтересовался Золотов. — Тогда теперь я скажу. Во-первых, мне неважно: кто в данном случае был инициатором развода. Но я твердо знаю, что этот ее Володя в первую очередь всегда думал о себе любимом, затем — о своем бизнесе, о своей маме, о Дениске и только где-то ближе к концу списка — о жене. Во-вторых, этой молодой, как ты говоришь, девке месяц назад стукнуло тридцать два. Думается, в этом возрасте человек вправе сам за себя решать — за кем в этой жизни таскаться и с кем хороводиться. И, наконец, последнее: в нашей стране, где сплошь и рядом бал правят исключительно пидоры, баба с яйцами — это далеко не худший вариант. Равно как и образ жизни… У меня всё…

С этим словами подполковник отодвинул от себя пустую сковороду и, уже расслабленно, сменив интонацию на примирительную, попросил:

— Лидк, будь человеком — кваску плесни, пожалуйста…

* * * * *

…На Юго-Западе Петербурга, кварталы которого ортодоксальные старожилы и за Питер-то не считают, троллейбус — весьма востребованный вид транспорта. После маршруток, конечно. Все дороги отсюда, так или иначе, ведут лишь в одну сторону — к метро. Вот именно туда сейчас и направлялись оперуполномоченный «карманного» отдела Ольга Прилепина и ее восьмилетний сын Денис.

В переполненном, утрамбованном под самое немогу телами троллейбусе места им, как водится, никто не уступил. Восемь лет — это вам не грудничок какой, своими ножками вполне постоит. Вот сплющенный со всех сторон Денис стоически и стоял. Устав смотреть в окно, пейзажи за которым были давно изучены вдоль и поперёк, он сосредоточился на сидящей перед ним дородной матроне и в какой-то момент, довольно громко, выдал:

— Тётя, у вас сумочка открыта. А карманники не дремлют.

Смутившись, Ольга недовольно шикнула на сына: мол, прекрати немедленно, стой спокойно. Однако матрона, спохватившись, закрыла сумку и с приторным умилением посмотрела на Дениса. Порывшись в стоящей на коленях сетке, она выудила пакет с сушками и приветливо протянула со словами:

— Спасибо, мальчик. На вот, возьми сушечек, угощайся.

Дениска смело цапнул пару сушек и деловито убрал их в карман.

— Вот и умница. Дома, с чаем попьешь. Любишь чай пить? — просюсюкала матрона.

— Чай не водка, много не выпьешь, — авторитетно прокомментировал восьмилетка.

Окружающие посмотрели на них с явным интересом, и Ольга, смутившись еще больше, назидательно прошипела:

— Денис, прекрати говорить всякую ерунду.

— Ма, а мы скоро придем? Я писать хочу, — не убавляя громкости, заявил дитёныш.

— Скоро. Терпи!

— А я не хочу терпеть.

— Что значит «не хочу»? Почему?

— Потому что терпила — хуже мента.

Окружающий народ уже откровенно похохатывал и теперь с любопытством смотрел не столько на ребенка, сколько на непутёвую мамашу, продукт воспитания которой отмачивает такие занятные корки. Злая раскрасневшаяся Ольга молча потянула сынишку-болтунишку на выход. Благо до метро они уже почти дотряслись.

* * * * *

Золотов приткнул свою «Шкоду» на милицейской парковочке на Захарьевской и, козырнув знакомому гаишнику, прошел к подъезду, рядом с которым красовалась внушительных размеров табличка «Милиция общественной безопасности ГУВД Санкт-Петербурга и Ленинградской области».

На входе, у «вертушки» постового, в ожидании разовых пропусков, как всегда, толпилось несколько человек. Заступившая на сутки прапорщица Татьяна, завидев Золотова, быстро разогнала страждущих и, приветливо улыбнувшись, вытянулась во фрунт.

— Здравия желаю, господин подполковник!

— Вольно! — подыграв, скомандовал Золотов. — Вот только господа, Танечка, они в Париже. А лично меня отныне устраивает обращение «дядя Вася» — скромно, категорично, и со вкусом.

— С дембелем вас, Василий Александрович. Если честно, завидую завистью лютой.

— Брось, чему тут завидовать?

— Как чему? Я, когда подумаю, что мне до двадцати календарей еще тринадцать лет и семь месяцев, так просто дурно делается.

— Знаешь, Танюш, лучше тринадцать и семь до пенсии, чем столько же — до собственных похорон.

— Да ладно вам, прибедняться-кокетничать. Вы у нас еще мужчина в самом соку.

— Тогда, скорее уж в собственном соку, — усмехнулся Золотов. — Ты сегодня во сколько меняешься? Заглянешь к нам, часиков в шесть?

— Посидим, поохаем?

— Вроде того.

— Обязательно загляну, — пообещала Татьяна. — В шесть не смогу, но вот часиков в девять…Чур, за мной — белый танец.

— В таком случае за мной — белое вино.

— Ну у вас и память, Василий Александрович, — искренне изумилась прапорщица.

— Да пока, слава богу, не жалуюсь…

Золотов миновал вертушку и направился к лестнице. Дождавшись, когда он минует первый пролет и скроется за поворотом, дежурная сняла трубку внутреннего телефона и набрала три цифры:

— Это постовая. Золотов приехал. Поднимается к вам. Встречайте

Василий Александрович привычно толкнул дверь кабинета и… от неожиданности застыл на пороге. Нет, конечно, в этот день он ожидал от своих подопечных какого-то сюрприза с подвохом. Но чтобы такого!

Народу в кабинете набилось человек пятнадцать. Выстроившиеся полукругом сотрудники на открытие двери отреагировали дружным гулом, восторженным свистом и аплодисментами. Посредине комнаты, на охапке накачанных гелием воздушных шариков, в подвешенном состоянии парил новенький кожаный рюкзак, стилизованный под «старорежимный кошелек» с застежкой сверху «крест-накрест». На спинке рюкзака золотой ниткой была вышита надпись: «Не все те Золотов, что блестят».

Степан дал отмашку, и народ — а-капельно и нестройно — затянул куплет самопальной песню на популярный мотив глубоко почитаемого Золотовым покойного Юрия Визбора.

Товарищ Золотов к Захарьевской шагает

И предвкушает, и предвкушает.

Немного пива ему щас не помешает.

У генерала пива вряд ли подадут…

Василий Александрович растроганно слушал песню, чуть привалившись к дверному косяку. Сердце предательски сжималось, а к горлу подступал ком. «Не хватало еще расплакаться при всех!» — поймал себя на мысли Золотов и стиснул волю в кулак. А народ продолжал выводить душевно:

То — в хвост, а то — в гриву,

То — в цвет, то — не в масть.

«Шмели» и «терпилы»,

Дежурная часть.

Прощается с ксивой

Наш мент золотой…

Уходишь — счастливо!

Кондуктор — постой!..

Степан взмахнул рукой, делая знак собравшимся затихнуть и, выдвинувшись вперед, начал «толкать речугу». Он вообще был большой мастак на такие штуки. Не зря сотрудники «карманного» за глаза называли его «наш Цицерон»:

— Господин-товарищ-барин! Позвольте мне, по поручению коллектива работников депо по эксплуатации и ремонту карманной тяги, вручить вам этот скромный, но очень полезный подарок. В него можно класть — всё что хочешь. Но особенно сей предмет станет незаменим при поездках на дачный участок, от которых вам отныне уже не отвертеться, прикрывшись срочным вызовом в Главк, а также при походах в собес за пенсией. Которая, смеем надеяться, будет столь же велика, как и любовь к вам всех, собравшихся в этой зале… Подполковнику Золотову, виват!

По этой команде несколько сотрудников оглушительно выстрелили заранее приготовленным шампанским и далее начались характерные подобным моментам суета и сумбур. Народ полез обниматься-целоваться с «именинником», у наиболее сентиментальных барышень на глазах выступили слезинки. Впрочем, Золотов и сам еле сдерживался. С трудом перекрикивая гомон и гул, слово взял заместитель по личному составу Игорь:

— Ша, народ!.. Да дайте же сказать!.. Я хочу поднять этот хрупкий, пластиковый бокал за Василь Саныча. Человека…

— …и парохода! — насмешливо подсказали из народа.

— Попрошу не перебивать! — огрызнулся Игорь. — И, к вашему, сведению, подполковник Золотов — это не пароход. Это — линкор, эсминец…

— …ракетонесущий крейсер!

— Во! Крейсер — самое правильное слово. Ведь что такое есть, к примеру, крейсер «Аврора»? Это — часть истории. Здесь — истории с большой буквы «И»… Кто-то из великих сказал: «В истории остается не человек, а легенды о нем». Так вот, в нашем славном подразделении о подполковнике Золотове сложено столько легенд, что место в истории с большой буквы «И» ему давно и прочно забронировано. Вот за это я и предлагаю выпить. Ура!

Народ одобрительно загудел и кинулся чокаться.

— И еще!

Игорь взял со стола свою рабочую папку из кожзама и вытащил из нее нечто, свободно уместившееся в кулаке. Сжав локтем папку под мышкой, он подошел к Золотову и, таинственно улыбаясь, произнес:

— А это, Василь Саныч, тебе мой персональный подарок.

С этими словами он разжал кулак, демонстрируя Золотову и окружающим девственно-новую, запечатанную пачку старых советских бритвенных лезвий.

— Мать моя женщина! «Спутник»?! — ахнул Василий Александрович, аккуратно вскрывая пачку и извлекая на свет раритетное стальное лезвие. — Откуда?! Я думал, таких уже и на свете нет.

— Вещь действительно антикварная, — подтвердил Игорь, улыбаясь. — В общем, Василь Саныч, если ментовской пенсии тебе все-таки будет не хватать — ты знаешь, что надо делать.

Под одобрительные аплодисменты Золотов сжал замполича в крепких объятиях, которые, как успели отметить многие, затянулись чуть дольше положенного в таких случаях церемониала. Наконец, Василий Александрович выпустил Игоря и, обращаясь к народу, жульмански прищурившись, объявил:

— Помнят, руки-то! Помнят, родимые! Эх, какая сталь была! Разве с нынешними «жилетами» сравнишь?!

Эта золотовская реплика осталась не вполне понятой, так что народ недоуменно воззрился на своего начальника. И тогда Золотов, продолжая держать в правой руке лезвие, левой вынул из кармана брюк записную книжку, торжествующе протянул ее Игорю и молча показал глазами на папку, которую тот по-прежнему продолжал сжимать под мышкой. Только теперь осознав произошедшее, народ дружно зашелся в припадочном смехе: одна из стенок папки была классически взрезана по всей длине. «Спутник» действительно оказался хорош. Но и Золотов-то каков!

— Вы что же это, господин без четверти минут пенсионер, творите, а? — слегка обидевшись, досадливо протянул Игорь. — Бли-ин, такую вещь испортил! На кошках надо тренироваться, на кошках! А не на добропорядочных коллегах!

— Не переживай, Игореха, я тебе свою отдам, — похлопал его по плечу Василий Александрович. — Мне теперь всё едино без надобности. Вон, с рюкзачком буду ходить. Как тинейджер… Всё, народ. Сейчас ничего говорить не буду: благодарности, слезы-сопли оставляю на вечер. Напоминаю: в 18–00 — чтоб как штыки. А сейчас, все в сад — по коням и по карманам. Разбежались.

Народ, на ходу допивая шампанское, шумно потянулся к выходу. А делегированный личным составом Степан, подошел к Золотову с мучающим всех вопросом:

— Василий Александрович! Из ставки Гитлера доходят слухи, что вчера вы имели возможность лицезреть своего таинственного преемника на капитанском мостике нашего непотопляемого «Титаника». Мимолетными впечатлениями не поделитесь?

— Преемник есть лицо, принявшее что-либо от кого-либо. Поскольку ни в какие бартерные отношения с вашим новым начальником я не вступал, термин «преемник» в данном случае не вполне уместен.

— И все-таки, что он за фрукт, этот Маклаков? — отвязаться от Степана было не так-то просто. — А то в народе разное гутарят. Но тональность всё больше — минорная.

— Стёпа, без комментариев, — поморщился Золотов. — О начальстве — либо хорошо, либо ничего. Тем более, сегодня есть отличная возможность составить собственное впечатление — Антон Николаевич собирался наведаться на нашу скромную пьянку.

— А зачем нам кузнец?

— «Кузнец», позиционируя себя как либерал, желает начать знакомство со вверенным ему коллективом в неформальной дружеской обстановке. Без галстуков.

Догадавшись по выражению лица Золотова, что с новым начальником не всё так просто, Степан пробурчал досадливое: «Ну-ну, поглядим», — и потянулся вслед за остальными.

— Олька! — выцепив взглядом, притормозил свою крестницу Василий Александрович. — Слушай, тут на днях моя старуха на Кондратьевский рынок моталась. Говорит, на 14-м маршруте вроде как Эсмеральду видела.

— Исключено! Эсмеральде, минимум, три года должны были присудить. У нее ведь на момент задержания еще прежнее условное не было снято.

— То, что должны были, — это факт. Но ты же знаешь, как у нас любят либеральничать с многодетными мамашами. Словом, посмотри при случае. Если все-таки встретишь, передай, что если она снова возьмется последние десятки у стариков по авоськам шакалить, я ей лично коробок с героином подброшу. Невзирая на статус матери-героини.

— Хорошо, Василий Александрович, — улыбнулась Ольга. — Если увижу — обязательно передам.

— Да, и еще одно, — чуть замялся Золотов.

— Что?

— Ладно, иди, работай. Потом, вечером поговорим…

* * * * *

— …сказать по совести, там — в чистом виде обоюдка. Рыночным ведь тоже наваляли будь здоров. У одного челюсть сломана, а рёбер — так вообще никто не считал. Но у Лелюка черепно-мозговая с обширным кровоизлиянием в мозг. Вторую неделю в коме, и чем всё это закончится, никто из врачей пока сказать не берется.

— Что, так мощно заслали? — поинтересовался Мешок. Для служебных, не требующих массовости разъездов, он предпочитал пользоваться своей машиной и в данный момент вёз следователя прокуратуры Олега Викула в адрес клиентки, которую им было предписано взять под контроль и опеку. На заднем сиденье вольготно развалился оперативник «гоблинов» Ильдар Джамалов. Не принимая участия в разговоре начальства, он лениво гонял шарики на дисплейчике мобильного телефона. Вот уже несколько месяцев кряду то было любимое его времяпровождение.

— Да нет, просто упал неудачно, — пояснил Викул. — Шарахнулся затылком о поребрик, и — всё: приплыли тапочки к обрыву. Я думаю, чебуреки сами такого не ожидали…

— Слышь, земляк! — неожиданно среагировал на обидное Джамалов. — Я тебе не как коллега, а чисто как чебурек, очень советую: в компании с малознакомыми людьми — следи за базаром. Иначе — хлопоты лишние могут быть. А они тебе надо?

— Извини, машинально вырвалось, — спохватился виновато Викул.

— Это плохо что машинально. Машинальность в мыслях и действиях… э-э… притупляет остроту и свежесть восприятия жизни.

Пережевав услышанное, следователь потрясенно обернулся сначала на Джамалова, а затем перевел удивленный взгляд на Мешка:

— Ни фига се у тебя кадры служат!

— А ты как думал?! У Ильдара отец — кандидат исторических наук, в Этнографическом музее работает. А у него самого, между прочим, четыре курса востфака. Тюркские народы изучал.

— Обладеть!.. А чего доучиваться не стал? Всего-то один год дотянуть оставалось?

— Э-э… скучно стало, — отмахнулся Ильдар. — А ты, наверное, думал, что чебуреки только на рынке торговать могут, да?

— Слушай, я ведь уже принес свои извинения!

— Парни, кончайте свои пикировки, — вклинился Мешок. — Ты мне, Олег, лучше вот что скажи: ну, драка; ну, допустим, некий националистический окрас присутствует; ну, тяжкие телесные. Только… мы-то здесь с какого боку?

— Я ж тебе говорил: дело — на контроле МВД.

— Ну, таких потасовок по городу, как правило, на день по десятку эпизодов. Устанешь контролировать.

— А «как правило» и не нужно контролировать. Контролируют исключения.

— Хочешь сказать, что не за каждого избитого мальчика «велосипеды дают»?

— Во-во. В самый корень.

— И кто у нас в таком разе потерпевший?

— Племянник депутата городского парламента Свистунова… Так, Андрей, сейчас давай налево и во второй двор, до конца.

Мешок послушно завернул под арку.

— Всё, капец чебурекам, — подводя итог услышанному, мрачно констатировал Джамалов. — Теперь точно политику, экстремизм пришьют. Разжигание розни к социальной группе «родственники членов».

Машина въехала в нужный двор и, потыкавшись туда-сюда, зачалилась на единственном свободном асфальтовом пятнышке.

— Ильдар, ты как, с нами поднимешься? — спросил Мешок.

— Не, я вас лучше тут подожду, шарики погоняю. Вам же только подписать, туда-сюда-обратно?

— А с объектом охраны лично познакомиться не желаешь?

— Сколько лет? — уточнил Джамалов.

— Тридцать девятого года рождения, — объявил следователь.

— Не, не мой контингент. С дамочками а-ля матюр — это к Тарасу.

Мешечко демонстративно развел руками (дескать, «видишь, Олег, с каким борзым коллективом приходится работать»?) и они с Викулом вылезли из машины. А Ильдар, не испытывая ни малейших угрызений совести, устроился поудобнее и запустил на мобильнике новую игру…

* * * * *

…Звонить пришлось трижды. Наконец, из-за едва ли не картонной, держащейся на честном слове двери, послышалось приглушенное старческое: «Кто?» — и Олег, поднеся раскрытое удостоверение к дверному глазку, доложился:

— Александра Яковлевна, это следователь прокуратуры Викул. -

После чего уточнил, успокаивая:

— Я был у вас на прошлой неделе, помните?… Откройте, пожалуйста. Нам с коллегой необходимо с вами поговорить.

Замок скрипуче щелкнул, дверь приоткрылась, и показавшаяся на пороге старуха Демичева, смерив подозрительным взглядом Мешка, нехотя пригласила:

— Ну заходите, раз пришли. Только обувь снимайте — полы за вами мыть некому…

Из следов былой роскоши в двухкомнатной квартире Демичевой сохранились разве что высокие потолки. Да и те со временем, казалось, немного просели под тяжестью копоти прожитых и много чего повидавших лет. А то и столетий. Вокруг и во всём царили запустение и обветшалость, свойственные жилищам, в которых доживают свой век одинокие старики с мизерной пенсией. Шаркая ревматическими ногами, старуха провела гостей на кухню, где сиплым свистком вовсю надрывался засаленный чайник. Демичева дежурно предложила присоединиться к чайной церемонии и, когда Викул и Мешечко единогласно отказались, взялась заваривать не первой свежести пакетик для себя.

Олег опасливо присел на покосившуюся табуретку, достал из портфеля казенные бумаги и чуть брезгливо принялся раскладывать их на столе, по-хозяйски перед этим расчистив сантиметры места от нехитрой старухиной снеди. Мешок маячил в дверном проеме, не зная куда себя приткнуть, поскольку табуретов на кухне было всего два, а садиться на погрызенный грибком подоконник было явно небезопасно.

— Александра Яковлевна, — официальным тоном затянул Викул, — мною выписано определение о применении мер безопасности в отношении вас, как свидетеля, проходящего по уголовному делу № 26785 о нанесении тяжких телесных повреждений гражданину Лелюку. В соответствии с этим документом, специальное подразделение при ГУВД Санкт-Петербурга и Ленинградской области, которое представляет Андрей Иванович… прошу любить и жаловать… должно разработать и обеспечить меры вашей безопасности, предусмотренные Федеральным законом о защите свидетелей, — Викул протянул старухе бумаги. — Вот, внимательно прочитайте и распишитесь. Там, где галочка.

Демичева достала из кармана халата — свидетеля хрущевской оттепели — покоцанные очки, взяла в руки бумагу и попыталась вчитаться. Но уже через пару-тройку секунд недовольно отвела взгляд от текста и сварливо пробурчала:

— А что, чистописанию в нынешних школах больше не учат? Почерк — как кура лапой. Рецепты, и те разборчивей выписывают… Нормальным, человеческим языком можешь сказать, чего тут накарябано?

— Я ведь только что объяснил, — терпеливо пояснил Викул и запустил пластинку сначала: — В целях вашей безопасности…

— Это я поняла, что в целях, — перебила старуха. — Слава богу, еще не совсем из ума выжила. Так это что, охрану ко мне приставят, или как?

— Андрей Иванович, будьте любезны, поясните гражданке.

— Нет, — выдохнул Мешок. — Охрану к вам приставлять не будут. Пока — не будут.

— Это почему так?

— Физическая охрана свидетеля предусмотрена лишь в тех случаях, когда органам следствия становится доподлинно известно о подготавливаемом в отношении защищаемого лица противоправном деянии, — скучно-казенным принялся объяснять Мешок. — В вашем случае, подобного рода информацией мы не располагаем. Поэтому, в отсутствии реальных угроз, мы пока ограничимся стандартными в таких случаях превентивными мерами. Как то…

— А то, что мне его дружки-чучмеки на рынке теперь прохода не дают, — это по-вашему не угроза?!

Мешок посмотрел на Викула, удивленно вскинув брови. В ответ на лице у следователя прочиталось: «Я ж тебе говорил — вздорная старуха. Ну, держись, щас начнется…»

— …Давеча на рынке, у Алика этого, честь по чести спрашиваю…

— На каком рынке? Кто такой Алик?

— Алекпер Магерранов, — пояснил Олег. — Торгует фруктами на Кузнечном рынке. Тоже участвовал в той драке. В настоящее время — на подписке.

— Безопасность, ты меня слушаешь, или как? — напомнила о себе старуха.

— Я буквально весь обратился в слух, — изобразил неподдельный интерес Мешок.

— Вот я, значит, его спрашиваю: «Почём черешня?» А он: «Вали отсюда, бабка. Какая тебе черешня? Да я теперь тебе помидора гнилого не продам. Ты моего брата посадить хочешь, так вот пусть менты паршивые тебя черешней и угощают»… Это по-вашему не деяние? Или деяние, это если бы он мне гирькой своей подпиленной в лоб засандалил?

— Ну, на самом деле вы не далеки от истины, — вполголоса пробормотал следователь.

— Хорошо, мы проверим эту информацию, — примирительно сказал Мешок. — В случае подтверждения, проведем профилактическую работу.

— Ага, а пока вы будете проверять, меня эти чучмеки прирежут. А что? Им это на раз-два! Вон, телевизор включите — каждый день в Дагестане кого-нить взрывают, насилуют…

— Александра Яковлевна, ну что вы такое говорите?! — взвился, не выдержав, Викул. — Во-первых, мы с вами все-таки не в Дагестане живем. Во-вторых, подозреваемыми по делу проходят азербайджанцы. Причем, не какие-нибудь залетные, а официально зарегистрированные в нашем городе…

— Это еще надо проверить, кто их тут официально регистрирует. А то понаехали, понимаешь. Не европейский город, а кишлак какой-то. Впору снова переименовывать — в Путинобад, — продолжала гнуть свою линию Демичева.

Викул демонстративно проигнорировал явную крамолу и попытался продолжить отсчёт:

— И, наконец, в-третьих…

— А ты мне тут пальцы не загибай. Первых-вторых-третьих! Раз по закону положено меня охранять — так охраняйте.

— Ну так мы за этим к вам и пришли!!!

Похоже, следователь был уже близок к тому, чтобы взорваться, и Мешок поспешил перевести огонь на себя:

— Александра Яковлевна, поймите…

— Я уже 70 лет Александра Яковлевна!.. Безопасность! Вы бы лучше на улицах безопасность обеспечили! Тогда бы и охранять никого не пришлось.

— Александра Яковлевна, у вас есть мобильный телефон?

— Сроду не было. У меня, думаешь, что, пенсия сто тысяч? Мне и за обыкновенный-то, городской, такие деньжищи выкладывать приходится… Чтоб их там всех черти к себе прибрали, чубайсов этих!

— Понял, мобильного не имеется. В таком случае, мы поступим следующим образом, — Мешок достал из кармана визитку и брелок с КТС. — Вот здесь телефон нашего дежурного. В случае необходимости… Ну, скажем, при возникновении экстренной либо просто какой-то нестандартной, скажем так, ситуации, сразу звоните — в любое время дня и ночи ваш звонок будет принят. А вот это… брелок тревожной сигнализации. С этой минуты, всякий раз когда будете куда-то выходить из дома, обязательно берите его с собой. Достаточно нажать красненькую кнопочку… вот здесь… и мои сотрудники примут сигнал и оперативно прибудут туда, где вы находитесь.

Старуха недоверчиво повертела брелок в руках и замотала головой:

— Не, не возьму.

— Почему?

— А вдруг где оброню-потеряю? Мне ж потом до конца жизни не рассчитаться.

— Александра Яковлевна! Ну что вы, в самом деле?! — страдальчески запричитал Мешок. — Потеряете — и черт с ним! Выпишем вам новый, такой же.

— Что, тоже бесплатно?

— Абсолютно.

— Ну-ну, — скептически глянула на него старуха. — У нас, вон, медицина для блокадников тоже, говорят, бесплатная. А как пойдешь в поликлинику: за то — плати, за сё — обратно плати…Да ладно, ты особо-то брови не гни. Я ж не дура, понимаю каково тебе, молодому, красивому, стоять тут и со вздорной старухой разговоры разговаривать.

— Ну, зачем вы так? Напротив, вы мне весьма…

— Не юли. Не люблю… Ладно, давай сюда свою штуковину. Какую, говоришь, тут кнопку нажимать?…

Ай спасибо тебе, Олежек! Вот удружил, так удружил! — саркастически усмехнулся Мешок, выходя вместе со следователем из провонявшего кошками подъезда.

— А что я? Я ж не сам эту хреновину замутил, — виновато пожал плечами Викул. — Во избежание ненужных эксцессов приказали обеспечить, привлечь вас.

— Опять же, дабы задницу свою в случае чего прикрыть…

— Ну, и это само собой. Понимаешь, Андрюх, Демичева, она ведь, по сути, единственный свидетель. Все остальные в полный отказ пошли: либо — типа, вообще ничего не видели, либо — что-то такое видели, но кто конкретно ударил Лелюка, опознать не берутся. Дескать, все горцы на одно лицо, как тут запомнишь. Ясен пень — кому нынче охота заморачиваться?… В общем, если вдруг и старуха в отказ пойдет — глухо дело. Ибрагимов вполне соскочить может…

Они подошли к машине и Мешок требовательно побарабанил пальцами по стеклу. Задняя дверь приоткрылась и из нее высунулась голова Джамалова:

— Чего-то вы долго. Всё? Едем?

— Кто едет, а кто и пешочком, на своих двоих.

— Не понял? Это вы, часом, не на меня намекаете?

— В чем в чем, а в интуиции тебе не откажешь, — усмехнулся Мешок. — Двинешься сейчас на Кузнечный… Да ладно, не криви морду, тут рядом… Пойдешь на фруктовый ряд, отыщешь там Алкпера Магерранова.

— На фига?

— Проведешь профилактическую беседу на предмет нашей героической старушки. Чтоб больше не обижали. А заодно, поводи жалом: что там, к чему и как… Всё, Ильдар, давай, сворачивай свои игрушечки. А то уже в глазах шарики бегают…

* * * * *

Отдельческий банкет по случаю проводов на пенсию начальника «карманного» отдела подполковника Золотова клонился к закату. Была та стадия вечеринки, когда народ неминуемо распадается на кружки по интересам: кто-то продолжает звероподобно напиваться, кто-то ударился в пьяные дискуссии «за державу и профессию обидно». Немногочисленные, в основном пришлые, женщины (канцелярия, секретариат, бухгалтерия) все до единой были мобилизованы под медленный танец. Под грустнейшую балладу Тома Уэйтса именинник танцевал с Ольгой. И за весь вечер то был едва ли не единственный шанс поговорить по душам.

— …Олька, до меня доходят крайне странные сигналы. Вроде как ты рывок совершить задумала, а?

— Что, Ирка нашептала? — недовольно оглянулась Ольга на танцующую в паре с Игорем секретчицу отдела.

— Ты же знаешь — я своих источников не сдаю… И тем не менее: что ты имеешь мне сказать? По вышеозначенному поводу?

— Есть такие мысли, Василь Саныч. Пока лишь в форме протокола о намерениях. Но есть.

— А с кем протокол?

— С самой собой.

— Это хужее. Поделишься?

— Не сегодня. Обстановка — немножечко не та.

— Э-эх, вечно у нас так, — вздохнул Золотов. — За жизнь поговорить — времени нет, обстановка не та. А вот как выпить за нее, окаянную, — это всегда пожалуйста. В любой обстановке. Не считаясь со временем.

Золотов обвёл взглядом гуляющий народ: помимо замполича и Ирины рядышком топтались еще две танцующие пары. У этих, судя по интимной тесноте объятий, сегодня ночью явно намечалось «романтическое продолжение». Не рассчитав свои силы, на диванчике кемарили оперуполномоченные Андреев и Якивчук. Остальная публика продолжала кочегарить: либо шумно и просто так, либо — тоже шумно, но с «философским подтекстом». Среди последних заметно выделялись Степан и новый начальник «карманников» Антон Николаевич Маклаков. В данный момент оба были заметно выпивши. Но если Маклаков вполне себе держался (что даже странно, при его-то субтильности), то вот Степана заметно штормило. Василий Александрович невольно прислушался к их диалогу

Ещё принц Фроли…Флериз… короче, какой-то там «…зель» говорил: беря на себя миссию правосудия, где-нить да нарушишь закон! — рубанул ладонью воздух Степан.

— Вот! Это-то меня в вас… здесь я в общем, так сказать, плане…в вас, в оперативных работниках, и пугает. Никогда не надо брать на себя чужих миссий. Ты опер?

— Я? — чуть оскорбившись уставился на Маклакова Степан. — Я — да!

— Вот и оперируй! И никаких лишних миссий на себя не бери. Тем более, миссий чужих. Иначе — недолго и надорваться.

— То есть, ты по жизни не надрываешься?

— Руководству, Стёпа, надо говорить «вы», — назидательно произнес новый босс. — Сегодня можно, но если услышу подобное завтра — накажу.

— Премного благодарен за предупреждение. Надо будет перед сном «Кодекс профессиональной этики сотрудника милиции» перелистать. Освежить ключевые моменты…

— Не передергивай! — поморщился Маклаков. — А что касается «миссии правосудия», она, также как и миссия Тома Круза, в принципе невыполнима. Улавливаешь почему?

— Не-а, — честно признался Степан.

— Вот поэтому ты — простой опер, а я — твой начальник… Диалектика! Это тебе не наркотов с трамваев ссаживать…

— А ты сам-то хоть одного ссадил?

— А я, брат, не для того Академию МВД заканчивал, чтобы на трамваях кататься. Кесарю — кесарево. Такая вот, опять-таки, диалектика!

Степан обновил стакан и недовольно парировал:

— Мы диалектику учили не по Гегелю!

— Глубоко! Но все равно — мелко плаваешь, Стёпа.

— И почему же это мелко?

Маклаков отставил рюмку, с некоторым усилием поднялся и покровительственно-снисходительно потрепал опера по плечу:

— Думай! Тебе же голова дана не только для того, чтобы в свисток свистеть. Я вот сейчас пойду, отолью. А ты — думай. Вернусь — доложишь свои соображения…

Чуть покачиваясь, новая метла вышла из кабинета, а рассерженный Степан рывком маханул стакан и вполголоса выругался

…Оказалось, что не один только Золотов исподволь наблюдал за этим теологическим спором. Василий Александрович невольно заглянул Ольге в глаза и прочитал в них примерно следующее: «Вот с такими животными мне придется работать дальше. Причем один из них — мой новый начальник. Так, какие еще у вас, могут быть вопросы относительно моего рывка?»

— Можешь ничего не объяснять, — нахмурился Золотов, — я знаю, о чем ты сейчас думаешь.

— Я думаю о том, что с Антоном Николаевичем мы, похоже, не сработаемся.

— Здесь ты, пожалуй, права. Человек явно страдает воинствующей неадекватностью… Но, знаешь, Олька, как раз именно такие вот люди Системой самые востребованные. Так что он у вас долго не задержится — попрёт наверх. Главное, чтобы после его ухода от отдела не осталось дымящихся руин.

Том Уэйтс распелся не на шутку — его хриплая баллада длилась уже больше пяти минут, так что Ольга и Золотов все еще продолжали танцевать. Боковым зрением Золотов увидел, как Степан, опрокинув еще один стакан, с трудом поднялся и, бубня себе что-то под нос, вышел из кабинета.

— Что-то дядя Стёпа сегодня совсем не в форме. Давненько я его таким не видел, — обеспокоился Василий Александрович.

— Ему ребята задание дали — Маклакова напоить, — пояснила Ольга.

— Зачем?

— Чтоб в подпитии прокачать нового шефа на предмет внутренней вшивости.

— Прокачать и накачать — все ж таки вещи немного разные. Тем более, что это еще вопрос — кто кого прокачал… Слушай, Олька, я что хотел тебе сказать: мне тут на днях Мешок звонил.

— Кто звонил?

— Андрей Мешечко. Хороший парень, в прошлой жизни у меня в стажерах ходил. Большая умница, к слову. Его недавно зампоопером в новое подразделение поставили. По защите свидетелей. Так вот он интересовался: нет ли у меня на примете барышни какой толковой? У них там вакансия образовалась… Не хочешь присмотреться? Мне кажется, у тебя могло бы получиться. Опять же — смена обстановки. Да и оклады у них повыше.

— Даже не знаю, — пожала плечами Ольга. — Я, конечно, ныне девушка безмужняя, любой лишней копеечке рада.

— А что, Вовка твой совсем не помогает?

— На сына выделяет. Причем — немало и регулярно. Ну, а нам с мамой приходится самим крутиться. Это для меня, скажем так, вопрос принципиальный.

— Тогда тем более подумай, приниципиальная ты наша.

— Вообще, я про эту службу лишь краем уха что-то такое слышала. Только всё равно не очень понимаю: как устроен этот зверь и зачем он нужен? До сих пор мне казалось, что у нас защита свидетелей — дело рук самих свидетелей.

— Примерно так и было. Но в последнее время тема сделалась безумно модной. Мы ж, всё пыжимся европам соответствовать. Правда, пока все больше по Чехову получается: «Самолюбие и самомнение у нас европейские, а развитие и поступки — азиатские.»…

В этот момент дверь в кабинет распахнулась. В дверном проеме возникла давешняя дежурная прапорщица Татьяна и прогромыхала:

— Господа карманные! Уймите своих охламонов! Пока дело не дошло ни до греха, ни до руководства!

Весь находящийся в кабинете народ недоуменно повернул головы на сей странный призыв.

— Что стряслось?! — вопросил Золотов, выпуская из объятий Ольгу.

— На втором этаже, около мужского туалета дядя Стёпа трясет за грудки вашего нового начальника. Чую, с секунды на секунду начнется кровопролитие.

— Вот, о чем и толкую — азиатские! Скифы, бля!!!!

Всё мужское население кабинета с шумом-грохотом-ругательствами вслед за Золотовым выскочило из кабинета. Один лишь заморский Том Уэйтс, как ни в чем не бывало, продолжал спокойно хрипеть.

— Что и требовалось доказать, — обреченно прошептала Ольга. — Паноптикум негуманоидов!.. Ой, мамочки, и что я тут делаю?!

Она взяла со стола первый подвернувшийся под руку недопитый стакан и залпом выпила содержимое. «Ф-фу, водка с пивом! Га-адость!!!»

Санкт-Петербург,

4 июня 2009 года,

четверг, 10:04

В утренний час пик в салоне трамвая 14-го маршрута было не то чтоб под завязку, но многолюдно. Ольга работала: в данный момент, морщась от перегарного амбре повисшего на ручке-петле слева по борту мужика, она внимательно наблюдала за телодвижениями женщины южной национальности. Та ехала в вагоне с дочкой, которой сердобольная старушка с тяжелой сумкой уступила свое место. Девочка была совсем маленькая, а потому, не дотягиваясь до пола, смешно болтала в воздухе спичками-ножками в полосатых гольфиках. Заботливая «южанка» периодически наклонялась к девочке: то спросит о чем-то, то поправит сползающие гольфики, то проверит плотность застежки на туфельках в пол-золушкиного размера. Входящие-выходящие пассажиры поглядывали на эту парочку с умилением. Все — кроме Ольги. Ибо «южанка» эта проходила по отдельческим картотекам как знаменитая воровка Эсмеральда. А один из ее фирменных воровских приемов заключался в использовании собственных детей для отвода глаз. Поймать Эсмеральду всегда было делом архисложным, но сегодня у Ольги, похоже, клевало вовсю. Сейчас она отчетливо видела, как с каждым наклоном «южанка» все теснее прижималась к стоящей рядом той самой старушке. («Вот и делай людям после этого добро!») Очередной наклон — и Эсмеральда расстегнула замок сумки. Ольга начала пододвигаться ближе, но в этот момент у нее предательски запиликала мелодия мобильного. «Вот ведь нерпа глупая! Забыла выключить!» — пронеслось в мозгу раздраженно-досадливое. Она попыталась сделать вид, что не слышит звонка в надежде на то, что неведомый абонент окажется не столь назойливым и догадается включить сброс. Но мобильник, будто специально, звучал всё настойчивее. На Ольгу вовсю косились пассажиры, вот уже обернулась и сама Эсмеральда. Охотница и потенциальная жертва встретились глазами, и — естественно, та обо всем догадалась. «Сорвалось! Загрызла!» — досадливо констатировала Ольга.

Трамвай тем временем остановился, и Эсмеральда, шустро схватив девочку, выскочила из вагона. Ольга ринулась вдогонку, сметая и расталкивая уже входящих в трамвай новых пассажиров, и получив в лицо и в спину изрядную долю хамства, выкатилась на улицу. Вслед за ней, запоздало прочухавшись, на выход подорвался и перегарный мужик.

Ольга осмотрелась: трамвайные пути тянулись посередине проезжей части, и поток машин, затормозивший перед высадкой-посадкой «безлошадной» публики, нетерпеливо переминаясь с колеса на колесо, готовился стартовать. Рискуя не успеть, Эсмеральда, подхватила девочку на руки, но Ольга решительно кинулась к ним и цепко схватила воровку за плечо.

Далее события развивались стремительно и словно в детском калейдоскопе:

Р-раз! Оборот первый: откуда-то из-за спины вдруг возник перегарный мужик и… Ольга, вскрикнув от боли, выпустила Эсмеральду. Та пустилась наутек.

Оборот второй: Ольга удивленно скосила глаза на свою правую кисть и увидела неглубокий порез на рукаве летнего пиджака. Через него по льняной ткани цвета кофе с молоком безжалостно расползалось бурое кровавое пятно. Рядом что-то звякнуло, ударившись об асфальт. Это перегарный мужик отбросил скальпель, с помощью которого секундой раньше он даровал Эсмеральде возможность соскочить.

Оборот третий: разъяренная Ольга, только теперь сообразив, что мужик работал в связке с воровкой, обеспечивая ей «силовое прикрытие», набросилась на злодея. Обида и гнев переполняли её. Обида на то, что не сумела распознать в мужике подельника Эсмеральды, и гнев за испорченный, привезенный из Чухни пиджак.

Оборот четвертый: поток машин, взревел моторами, трогаясь с места.

Оборот пятый: мужик, в которого вцепилась было Ольга, легко и бесцеремонно отшвырнул ее в сторону. Оперуполномоченный Прилепина впечаталась в стоявшую на остановке женщину, и та, не удержавшись, вылетела на проезжую часть.

Оборот шестой: душераздирающий визг тормозов, сопровождаемый дружным выдохом зевак — это в последнюю долю секунды успел вильнуть в сторону водила «Жигулей», в результате чего удар по женщине — слава богу! — пришелся по касательной.

Оборот седьмой: мужик, демонстрируя удивительную для пост-похмельного состояния сноровку, перебежал дорогу, петляя между пришедшими в движениями машинами…

Всё, аттракцион завершился. С наихудшим для Ольги результатом…

Вокруг пострадавшей женщиной вовсю хлопотали сострадательные прохожие и белее белого водитель. Кто-то пытался дозваниваться до «Скорой», а мобильник Ольги, меж тем, продолжал, как ни в чем не бывало, надрываться. Ругнувшись, левой рукой (правая по-прежнему обильно кровоточила) она достала аппарат из сумочки и, всмотревшись в номер абонента, раздраженно ответила:

— Димка, какого черта?! Неужели трудно сообразить, что если я не ответила сразу, значит я работаю?! По твоей милости, меня только что загрызла Эсмеральда!

— Ну, извини!

— Слушай, ты часом не в конторе?

— В ней. Я тебе чего звоню-то…

— Димка, будь другом, спустись в дежурку, — не дала договорить коллеге Ольга. — Вызовите «Скорую» на Кондратьевский. А то, боюсь, по обычному телефону до них фиг дозвонишься… Пусть срочно выдвигаются к «Конти». Здесь по моей вине женщина под машину попала.

— Какая «Скорая»?!! Какая еще женщина?!! — изумлению Димы не было предела. — Давай, сама бери ноги в руки и срочно приезжай. В конторе объявлен общий сбор — первый за последний «-дцать» лет! Поэтому — бегом! Пока тебя не загрызли снова, но уже не по-детски.

— А что случилось?

— Господин Маклаков явился на Захарьевскую к 9-30 и был несказанно удивлен полным отсутствием личного состава в умытых кровью стенах. И если с утра он жаждал исключительно крови дяди Стёпы, то теперь намерен выпить ее у всех… Звероподобно объявлено, что тех, кто уложится в норматив и прибудет в контору в течение часа, ждет устный выговор. Соответственно, тех, кто опоздает хотя бы на минуту — выговор в приказе.

— Да пошел он! Пусть объявляет. Что я ему, девочка по вызову?

— Ну, как знаешь. А вот я для себя решил, что уж лучше буду мальчиком по вызову, чем мальчиком без квартальной премии. Бедность, конечно, не позор. Но и не большая честь. Меня и так после каждой получки Нинка грозится из дома выставить.

— Поступай как знаешь. Ты мне главное «Скорую» вызови. Слышишь?

Получив утвердительный ответ, Ольга отключила трубку и обреченно двинулась к народу, продолжавшему хлопотать вокруг безвинно пострадавшей женщины…

* * * * *

Для экстренного разбора полетов новый начальник «карманного» отдела Антон Николаевич Маклаков арендовал малый актовый зал на пятьдесят посадочных мест. По древней как мир традиции большая часть рядового состава обосновалась на галёрке. В первом ряду вынужденно сидели трое: заместитель по личному составу Игорь, зам. по оперативной работе Петр Ильич (по прозвищу, естественно, «Чайковский») и секретчица отдела Ирина. Последняя была единственной из всех, собравшихся в этом зале, кто чувствовал себя сейчас вполне уверенно. Дело в том, что на службу Ирина всегда приходила в одно и тоже время, а потому в этот день невольно оказалась единственной «отличившейся». Закинув ногу на ногу, Ирина вела протокол и ее, притягивающие взор, сверкающие загорелые коленки мешали сосредоточиться в одиночестве восседающему на подиуме Маклакову.

— …Согласно действующих должностных инструкций, — казенно вещал Антон Николаевич, — рабочий день у сотрудников отдела, за исключением дежурной части, должен начинаться в 9-30.

— О как! — негромко прокомментировал из зала голос № 1.

— …Однако сегодня, в вышеозначенное время в отделе находилась одна лишь Ирина Борисовна.

— К ордену, однозначно! — предложил голос № 1 и его немедленно поддержал голос № 2:

— Ага, с закруткой на груди.

— Не на груди, а на грудях, — поправил № 1.

— Соответственно, лишь в 10–20 в отделе появился оперуполномоченный Чистов, — продолжил Маклаков, стоически игнорируя реплики с мест.

— Не велите казнить, братцы! Просто за гарнитурой заезжал! — немедленно попытался оправдаться Чистов.

— На орден всё одно не тянет, — рассудил голос № 1. — Максимум — на красные революционные шаровары.

— …наконец, без четверти одиннадцать соизволил появиться Игорь Анатольевич, — сидящий в первом ряду замполич изобразил на лице страдание, — которому я приказал объявить общий сбор личного состава. Так как доводы, которые он попытался привести, показались мне абсолютно несостоятельными. Тем страннее их было слышать от своего заместителя по работе с личным составом.

— Антон Николаевич, позвольте я…

— Игорь Анатольевич, я уже принял к сведению вашу позицию. А теперь хочу услышать объяснения от заместителя по оперативной работе. Петр Ильич, прошу. Только не с места, пожалуйста.

«Чайковский», кряхтя, поднялся, встав в пол-оборота к новому начальнику и к собравшимся.

— Видите ли, Антон Николаевич, специфика работы нашего подразделения заключается в том, что…

— Я, представьте себе, немного в курсе того: в чем заключается специфика работы НАШЕГО подразделения! — болезненно отреагировала на сей зачин «новая метла».

— Ключевое слово — «немного»! — отметил голос № 2.

— Поэтому давайте обойдемся без этих ваших словесных вывертов. Коротко — и по существу! Время идет. Между прочим, рабочее время.

— Ну, если коротко и по существу тогда так, — «Чайковский» прокашлялся. — «Карманному оперу» в кабинете делать нечего! И если бы я сам в 10–20 застал оперуполномоченного Чистова в кабинете, а еще и, упаси Господь, за компУтером, я бы задался единственным вопросом: какого хрена?! Мы — коты помойные. А в кабинетах пущай Старовойтову раскрывают. У меня всё. Доклад окончен, — и Петр Ильич уселся на место под аплодисменты галёрки.

— Прекратите балаган! — скривился Маклаков и укоризненно посмотрел на своего зама. — Уж от кого, от кого, но от вас, Петр Ильич, я столь дешевого фрондёрства не ожидал. — «Чайковский» как бы виновато пожал плечами. — Итак! Мною подготовлен проект приказа по отделу. Первое: с завтрашнего дня рабочий день в подразделении будет начинаться в 9-30 с обязательной поверки личного состава и проведения инструктажа перед выходом на линии. Неявка на поверку будет означать прогул. Второе…

— Вопросик можно? — поинтересовался голос № 2.

— Можно. Только встаньте и представьтесь как положено.

— Само собой, — ответил голос № 2 и, вытянувшись, материализовался в образе оперуполномоченного Димы Якивчука. — Оперуполномоченный Якивчук. Антон Николаевич, скажите: а вот лично вы сколько минут за троллейбусом удержитесь?

— Я не понял вопроса. Поясните.

— Спасибо. Я понял ответ! — подчеркнуто вежливо произнес Якивчук.

— …Второе! — раздраженно продолжил начальник.

В этот момент дверь тихонечко приоткрылась и в зал проскользнула Ольга. Рукава ее пиджака были закатаны до локтей, что, вкупе с перебинтованной правой рукой, придавало ей лихой, пацанский вид.

— Извините, Антон Николаевич. Можно?

— Проходите. Вы как раз вовремя, — саркастически улыбнулся Маклаков и Ольга быстренько уселась на свободное место. — Объявляется устный выговор оперуполномоченным Андрееву, Якивчуку, Семененко, Чистову, старшим оперуполномоченным Захарову, Грицалюку, Джанаеву, Сахно — за несоблюдение должностных инструкций, выразившемся в несвоевременном приходе на службу. Оперуполномоченным Штанько, Гербееву, Силину и Прилепиной…

Антон Николаевич подчеркнуто-выразительно посмотрел на Ольгу, но та в ответ изобразила полнейшее равнодушие.

— …и Прилепиной — выговор с занесением в личное дело…

— Трындец! Накрылась премия в квартал! — горько констатировал голос № 1, принадлежащий, как теперь стало понятно, пострадавшему от репрессий оперуполномоченному Гербееву.

— Ирина Борисовна! — обратился Маклаков к коленкам секретчицы. — Прошу вас проследить, чтобы завтра, после инструктажа каждый сотрудник расписался в книге приказов. Я потом лично проверю.

— Хорошо, Антон Николаевич.

— Смотри, Ирка, пойдешь по статье за пособничество оккупационном режиму, — предупредил отделавшийся малой кровью Якивчук.

— Дядя Степа, кажись тебе амнистия вышла, — искренне удивился Гербеев.

— На этом — пока всё. Идите, работайте, — подвел черту Маклаков и народ, шумно вставая, двинулся к выходу. — Я попрошу Петра Ильича, Игоря Сергеевича и оперуполномоченного Савкина пройти в мой кабинет.

— Амнистия отменяется! Дядя Степа, какой гроб заказывать будем? С глазетом или с кистями?

— Мне все равно, — мрачно отмахнулся Степан. — Главное, чтоб не цинковый.

— Иоланта Николаевна, задержитесь на минутку, — окликнул Ольгу с высоты подиума начальник. Та недоуменно притормозила и под сочувственные взгляды коллег, направилась к Маклакову

Что у вас с рукой? Вчера ведь этого не было? — вкрадчиво поинтересовался новый начальник, дождавшись, когда последний из сотрудников покинет актовый зал.

— Вы очень наблюдательны, Антон Николаевич. Это я сегодня утром порезалась. Неудачно консервы открывала.

— Да? Странно. А вот мне доложили несколько иную интерпретацию.

— Ну, докладчиков у нас здесь хватает.

— Иоланта Николаевна, вам известно, что согласно должностной инструкции сотрудникам подразделения строго запрещается производить задержания в одиночку? — сменил вкрадчивость на металл в голосе начальник.

— Правда? Не может быть! — оперуполномоченный Прилепина сделала удивленные глаза. — А номерочек не подскажете?

— Какой номерочек? — не понял Маклаков.

— Соответствующей инструкции.

— Вы что, глумитесь?!

— Ни в коем разе. А вам известно, Антон Николаевич, что карманный опер не признает инструкций?

— Это еще что за бред? Почему?

— Да хотя бы потому, что сами Инструкции никогда не признают его за своего.

— Вы мне эту софистику, она же словоблудие, бросьте! — поморщился Маклаков. — Мало того что вы грубейшим образом нарушили правила безопасности, предусмотренные соответствующими служебными документами. Мало того что вы упустили опасных преступников и по собственной безалаберности пострадали сами. Так еще и по вашей милости пострадал случайный человек. Ну, что вы молчите? Нечем

крыть?

— Это пусть бык кроет, — дерзко парировала Ольга. — А я просто внимательно слушаю. Ваше…словоблудие.

— Через час подробный рапорт мне на стол! — взвился шеф. — Со всеми обстоятельствами утреннего инцидента. И чтоб не врать мне! У прибывших на место происшествия сотрудников ДПС имеются свидетели!

— Хорошо. Будет вам рапорт. Только не через час, а вечером.

— А это еще почему?!

— Мне сейчас работать нужно, — устало вздохнула Ольга и, развернувшись, двинулась на выход. Давая понять, что разговор окончен. У Маклакова глаза на лоб полезли. Когда к нему вернулся дар речи, всё, что он сумел выдавить из себя — это хриплое и негодующее:

— Сто-ять! А ну немедленно вернитесь! Между прочим, я вас еще не отпускал!

Ольга обернулась:

— А не пошли бы вы, Антон Николаевич… в анальное отверстие.

— ЧТО?!!!!

— Экий вы непонятливый. Я говорю — в жопу идите.

Быстрыми шагами она вышла из опустевшего актового зала. Тем самым лишив себя удовольствия пронаблюдать за тем, как Маклаков, задыхаясь от негодования, безумно вращал своими красными навыкате начальственными глазками

…Злая, раздраженная Ольга вышла из здания Управления и двинулась в сторону Литейного. Внутри всё клокотало, душа бунтовала и требовала принятия немедленного решения. Пускай даже и абсолютно неверного, но — немедленного! Из разряда — окончательно и бесповоротно. «Ноги моей здесь!.. Ни единого лишнего дня!.. К чёрту! Хоть чучелом, хоть тушкой!.. Куда угодно, с кем угодно!.. Хотя бы даже обратно в школу! А что такого? Уж лучше малолетние, нежели половозрелые дебилы!!!»

Ольга достала мобильник и набрала номер Золотова.

— Василий Александрович! Это Ольга. Не отвлекаю?

— Не отвлекаются любя. Категорически тебя приветствую!

— У меня к вам просьба — огромная-преогромная. Вернее, к вашим многочисленным связям.

— К каким именно: к служебным, дружеским, коррумпированным?

— Ко всем сразу. В частности, по поводу нашего с вами вчерашнего разговора. Я морально готова. Готова встретиться и поговорить с этим вашим Мешком касательно перевода.

— Я так понимаю, что новое помело с места в карьер взялось за дело?

— Вроде того.

— Больно слышать. В общем так: сегодня вечером Андрюха как раз должен заехать к нам — чутка отметить мой пенсион, и всё такое. Дабы не откладывать в долгий ящик, давай-ка, ты тоже подруливай, часикам к семи. Я вас познакомлю и вы там уже сами всё обсудите. Устраивает такой вариант?

— Вполне. Вот только: ничего, если я с Дениской приеду? Я его последние дни практически не вижу. А у него совсем скоро в лагерь заезд.

— О чем разговор! Конечно, привози. Моя старуха только рада будет.

— Спасибо вам…

Сворачивая на Литейный, Ольга заметила остановившийся на светофоре троллейбус. Засим, свернув разговор и скоренько распрощавшись с Золотовым, она торопливо направилась к остановке — на работу.

* * * * *

— …По официальной статистике ежегодно до десяти миллионов россиян выступают свидетелями на уголовных процессах, — горячечно вещал Мешок. — Примерно половина из них получает угрозы в свой адрес. От этих десяти миллионов на Питер приходится… ну, допустим, тысяч пятьдесят. Ну, пускай даже сорок. Соответственно, двадцать тысяч теоретически могут стать нашими потенциальными клиентами. И это — только свидетели! Добавьте сюда еще тринадцать категорий слуг государевых. У-у!.. А у нас в отделе по штатному расписанию, помимо начальника, предусмотрено всего двенадцать рыл. Двое из которых — замы. Вот вам и вся арифметика.

На уже знакомой нам кухне Золотовых, за накрытым столом в данный момент сидели трое — сам хозяин, Андрей и Ольга. Беседа, она же застолье, была в полном разгаре. Маленький, установленный на холодильнике телевизор фоном вещал новости. Но к нему давно никто не прислушивался. Настоящие, жизненно важные для этой троицы новости, создавались здесь и сейчас. В режиме он-лайн.

— Что, неужто и правда двенадцать? — удивился Золотов. — Даже в нашей карманной тяге — штыков в два раз больше.

— Да если бы просто «штыки» — это еще полбеды. А так — не отдел, а сборище каких-то моральных обормотов. Фильм «Грязная дюжина» помните? Вот, и у нас что-то похожее. Когда восемь месяцев назад начали лепить структуру, разослали по всем подразделениям бумагу с требованием отобрать кандидатуры самых достойных. Ну, и что в итоге нам откомандировали — пояснять нужно? Либо — трудных, либо — залётных, либо — никаких. Но и первые, и вторые, и третьи — со… скажем так… нюансами.

— Как говорит мой Денисыч: «Самурай-самурай, кого хочешь выбирай»? — улыбнулась Ольга.

— Во-во. Что ни кадр, так прямо хоть сейчас бери — и харакири себе делай. Один — запойный; другой — малолетний дебил; третий, по причине своей абрековской внешности, постоянно влетает в истории с пэпээсниками; у четвертого- вечно стоит на все, что движется… прошу пардона… Ну, и так далее, по списку, — Андрей хрустнул кусочком яблока и, чуть успокоившись, докончил: — Нет, так-то ничего плохого сказать не могу — народ большей частию лихой. Но у каждого второго амбиции, гонор. Не побоюсь этого слова — апломб!.. Короче, «гоблины», они и в Африке гоблины.

— Сдается мне, Олька, что Андрей взялся тебя запугать, — усмехнулся Василий Александрович.

— Запугать? Меня? Это после нашего-то лепрозория? Не дождется!

— То есть, я могу расценивать ваши слова как принципиальное согласие? — немедленно уточнил Мешок.

— Можете! — подтвердила Ольга. — Будем считать, что меня подкупила ваша честность. А главное — ваши оклады.

— В таком разе, предлагаю немедленно выпить. За согласие. За этот продукт непротивления сторон.

— Решительно поддерживаю, — согласился Золотов, обновляя рюмки.

Чокнулись, выпили, закусили.

— Ма! А я у бабушки Лиды сорок рублей в «пьяницу» выиграл! — ворвался на кухню сияющий от удовольствия Прилепин-младший.

— Денис, сколько раз я тебе говорила, что играть на деньги это… В общем, это плохо.

— Почему? Я ведь не жульничал. Всё по-честному было.

— Золотые слова! — деланно умилился Василий Александрович. — Настоящие джентльмены зарабатывают исключительно честным, интеллектуальным трудом.

— Денис, вынь палец изо рта. Тоже мне, джентльмен. До кончиков обгрызаных ногтей.

— Деда Вася, а у тебя есть двадцать рублей? — хитровански поинтересовался малолетний шулер, пропустив замечание мимо ушей.

— В принципе, могу наскрести.

— Пойдем, я с тобой тоже сыграю. Мне как раз двадцати рублей не хватает, чтобы ножик купить. Для лагеря.

— Слушай, как тебе не стыдно? — возмутилась Ольга. — Люди подумают, словно бы тебе мать с бабушкой никогда карманных денег не дают. И вообще — зачем тебе в лагере ножик?

— Ольга, ну что ты в самом деле? — вступился за ребенка Золотов. — В лагерь — и вдруг без ножа?! Нет, это совсем не дело, — он поднялся из-за стола. — Ну, пошли. Только уговор: по-честному, так по-честному. Если проиграешь, чур, не реветь. Замётано?

— Замётано! — радостно согласился Денис, и старый и малый заговорщицки удалились в комнату. К ломберному, надо полагать, столику.

— Шантропа растет! — вздохнула Ольга.

— А, по-моему, славный парень. Общительный, незакомплексованный, — не согласился с ней Мешок.

— Это-то меня и пугает… Андрей, а может, пойдем покурим? Пока все при делах? Чтобы потом лишний раз Саныча не смущать.

— С удовольствием. Кстати, забыл поинтересоваться: как давно он бросил. Это после инфаркта, наверное?

— Нет. Всего лишь нынешним утром. После начала новой жизни.

Начальник и его будущая подчиненная вышли на балкон, плотно прикрыв за собой дверь

Ольга и Андрей стояли на балкончике и молча курили. В какой-то момент Мешок, не выдержав, снова, на этот раз куда более внимательно, чем некоторое время назад за столом, всмотрелся в лицо новой знакомой. Что ж — лицо как лицо, вполне миловидное, приятное. Пожалуй, что и доброе. Но вот глаза! Вернее, обрамленные маленькими лучистыми морщинками глазища. Уж такую вселенскую усталость и печаль они излучали, что поневоле начинало казаться, будто бы их обладательница напрочь, самой природой лишена способности улыбаться и радоваться жизни.

Затяжной, бесцеремонно-изучающий взгляд Прилепина стоически выдержала. Впрочем, это еще большой вопрос — кто кого в данную минуту изучал? По крайней мере сейчас Ольгу переполняли примерно схожие мысли и эмоции. Итак, Андрей Иванович Мешечко. Он же — Мешок. Чуть за 175. Крепко сбитый, в просторной рубашке на выпуск, которая могла скрывать либо пивной животик, либо отсутствие такового. Возраст в районе от 34-х до 38-ми. Определить точнее было сложно. Мешали: в волосах — седина, а в глазах — лукавые чертики. Женат (кольцо). Помимо прочего у Мешечко также наличествовали длинный нос и аккуратные руки — то, что в восприятии Ольги всегда считалось принадлежностью мужчины почти идеального…

Как ни странно, но в игре в «гляделки», первым отведя взгляд, проиграл Мешок:

— Ольга, если не секрет, конечно: почему вы с такой легкостью согласились на перевод? Все-таки без малого пять лет в карманной тяге? В отделе на хорошем счету, Саныч о вас исключительно с придыхательной интонацией рассказывает?

— Много причин. И все вроде как друг дружки стоят… Вот, хотя бы эта, — Ольга вытянула руки, демонстрируя Андрею внешние стороны ладоней.

— Не понял? Руки как руки. Вроде бы не дрожат.

— У вас, у мужиков вечно одна пьянка на уме… Посмотрите на ногти! Это же просто кошмар! Я забыла, когда в этой жизни последний раз делала маникюр!

— Почему?

— Да потому что яркий, красивый маникюр бросается в глаза. Он запоминается, понимаете? Так же как запоминаются стильная кофточка, короткая юбка, прическа из недешевого салона! Когда я работаю — я должна выглядеть серой мышью. А работаю я всегда. Понимаете?… Но это так, сугубо наши, бабские штучки. Конечно, не в этом дело. Вернее, далеко не только в этом. Вы до перехода в «гоблины», где служили?

— Сначала в РУВД, затем — в уголовном розыске, в убойном.

— О, белая кость! Но нашу работу в общих чертах представляете?

— Именно что в общих. В основном, по байкам и хохмочкам Саныча.

— Да уж, работенка — обхохочешься. А знаете, что такое карманный опер? Это значит поздно ложиться и поздно вставать. Это больные, стертые в кровь, с отвратительными подушками мозолей ноги. Это прогрессирующая интеллектуальная деградация. Это каждодневный стресс от того, что в любую минуту ты можешь в лучшем случае получить по физиономии кулаком, а в худшем — в печень шилом. Это субкультура а-ля «Русский шансон», только в вывернутом наизнанку, в зазеркальном его отображении… В общем, это такое дерьмовое дело, которым может заниматься только тот, кто любит запах и вкуса дерьма.

— Зачем же вы в таком случае пошли в милицию? Мне показалось, что в отсутствии вкуса вам не откажешь.

— Мерси за комплимент, — грустно улыбнулась Ольга. — Вообще-то, я по образованию педагог. Училась на физрука, но поскольку свободных вакансий не было, пришлось стать биологичкой. И знаете, за исключением шила, в современной школе практически всё то же самое. Поэтому, когда подвернулся шанс стать опером, решила рискнуть и попробовать… Думала, что именно в милиции узнаю и пойму жизнь, как она есть.

— Ну и как, узнали?

— Узнала. И ужаснулась еще больше.

— Я слышал, вас чуть ли не сам Саныч лично в карманные вербанул?

— Да, было дело.

— Расскажете эту леденящую кровь историю?

— Как-нибудь в другой раз. Поздно уже. Пока еще мы к себе, на Юго-Запад доберемся.

— Так давайте я вас отвезу.

— А как же? — Ольга изобразила характерный жест, щелкнув пальцами по горлу. — Гаишников не боитесь?

— Не боюсь. У меня «непроверяйка».

— Шикарно живете!

— Не «живёте», а «живём»! — поправил ее Мешок. — Надеюсь, за пару недель я смогу уладить все формальности, и вы станете полноправным членом нашего героического экипажа.

Скрипнула балконная дверь, и в дверном проеме показалась взлохмаченная голова Дениски. Судя по страдальчески-несчастному выражению лица, ребенок сдерживался из последних сил чтобы не зарыдать.

— Ма, поехали домой, а?!

— Сейчас едем… А ты чего такой кислый? Опять живот болит?

— У меня деда Вася все деньги, все сорок рублей выиграл! Жу-улик! — трагически поведал Денис.

— Черт старый! Ты зачем ребенка обижаешь? — донесся с кухни возмущенной голос супруги Золотова. — А ну, немедленно верни ему денежки!

— Ничего не знаю! Уговор дороже денег! У нас, пенсионеров, теперь каждый рублик на счету!

Ольга и Андрей переглянулись и…расхохотались в голос. И этим абсолютно непедагогическим поступком окончательно испортили настроение в одночасье ставшему нищим ребенку…

* * * * *

Машина Андрея остановилась у крайнего подъезда казавшегося бескрайним дома-корабля на улице Маршала Захарова. Денис первым выбрался из машины и тут же заканючил, указывая в сторону детской площадки:

— Ма, можно я немного покачаюсь?

— Денис, поздно уже.

— Ма, я буквально десять качков и всё. Можно?

— Хорошо, если «буквально десять качков», то можно.

Денис радостно ускакал на качели. А Ольга и Андрей вышли из машины и с удовольствием вдохнули бодрящего невского воздуха. Здесь, в юго-западной глухомани, упирающейся непосредственно в Финский залив, ветродуй был, пожалуй, единственной фишкой-достопримечательностью.

Постояли. Помолчали.

— А правда, что вас по паспорту Иолантой зовут? — неожиданно спросил Мешок.

— Правда. Ненавижу это имя. Я из-за него в школе столько натерпелась: и когда сама училась, и когда после уже сама учить стала. Папочка мой был без ума от Чайковского, вот и… сподобил. Хорошо еще так. А то, вполне могла быть, к примеру, Ундиной. Или Одеттой.

— А мне нравится. На слух весьма непривычно, но, по мне так очень красиво.

— Да ладно вам, врать-то… Денис, десять качков уже было. Давай домой… Ну, рада была знакомству, Андрей! — Ольга протянула ладошку. — Спасибо, что подвезли. И вообще: за сегодняшнее предложение, за будущие хлопоты…

Мешок чуть задержал ее руку в своей ладони:

— Ольга, пока могу обещать одно: стильная кофточка, короткая юбка и наманикюренные ногти приказом по подразделению будут утверждены к обязательному ношению в служебное время. Всё остальное — увы, сугубо по обстоятельствам. К сожалению, дерьма в нашей работе тоже хватает.

— Не терзайтесь так, Андрей. Я — девочка взрослая, и прекрасно понимаю, что выбирая из двух зол меньшее, тем не менее, ты всё равно выбираешь зло.

Возвратившийся Денис решительно разбил рукопожатие матери и малознакомого дяденьки и потащил Ольгу к подъезду. Они уже почти дошли до дверей, когда вдруг Мешок, неожиданно вспомнив, окликнул:

— Денис! На секундочку!

Проигравшийся в пух и прах ребенок безо всякого энтузиазма вернулся и с молчаливым недоумением стал наблюдать за тем, как Андрей, расстегивает висящую на поясе маленькую кожаную сумочку и извлекает из нее… шикарный складной нож! «О-ох!»

— Держи! — потрепал Дениса по вихрам Мешок и протянул самое сокровищное из всех сокровищ на земле. — Деда Вася был прав: в лагере без ножа никуда!..

Санкт-Петербург,

10 июня 2009 года,

среда, 13:20

В нескольких кварталах от вечно гомонящего выхлопного Невского, в тихом уютном дворике Кузнечного переулка неспешно текла разительно-отличная, почти патриархальная, жизнь. На миниатюрной детской площадке с чахлыми кустиками зелени, раздолбанной песочницей и условно-целой горкой, под присмотром бдительных мамаш, копошилась ребятня. Единственная не сломанная скамейка была плотно оккупирована старушками — сейчас их законное время. Оно продлится вплоть до самых сумерек, с наступлением которых сюда потянутся гопники, алкаши, наркоманы и прочая маргинальная публика. Ибо место это, с одной стороны глухое, а с другой — находящееся в непосредственной близости от самых обжитых и модных питерских караванных путей.

В данный момент на лавочке разместился сразу целый квартет старушек. Если двигаться слева направо, здесь присутствовали: Александра Яковлевна Демичева, ее соседка по подъезду — Эвелина Иосифовна Штамм, плюс — ещё две их почти ровесницы, установочные данные которых история для нас, к сожалению, не сохранила. Для удобства восприятия присвоим этим имярекам порядковые номера и будем называть беззатейливо — «старушка № 1» и «старушка № 2».

— Яковлевна, видала я, как вчера к тебе снова молодой захаживал. Новый, не тот что в прошлый раз, — язвительно подкинула дровишек в костер светской беседы «старушка № 1».

— Во-во! — немедля включилась в интонацию «старушка № 2». — Нам-то всё скрипит-жалится: здесь болит, там печёт. А сама, на старости лет, ухажеров меняет как перчатки.

— Мелите-мелите! Языки как помело! — сердито отозвался объект насмешек. — А если что случится, первые прибежите: Яковлевна помоги, Яковлевна выручай. Вон, третьего дня, когда в семнадцатой квартире Витька опять за женой с топором гонялся, участкового вызвали, и что? Так и не явился! А стоило мне только кнопочку нажать — Виталик через десять минут примчался.

— Это который Виталик? Который вчера приходил?

— Да нет. Вчера был Тарас. А Виталик — это который Витьку тогда скрутил и уму-разуму поучил. И поделом!

— И все равно — ох, и смелая ты у нас, Шура! — подобострастно протянула старуха Штамм. — Я бы ни за какие коврижки в свидетели не записалась. Очень уж я всех этих бандитов опасаюсь. Жуть!

— Вот потому у нас и преступность такая большая — никто в свидетели идти не хочет, — безапелляционно заявила Демичева. — Опасается она… А чего опасаться, если теперь, по закону, милиция всех свидетелей защищает? Я вон, вчера эту самую кнопочку нажала. Безо всякой надобности, просто случайно. Ну, думаю, сейчас будет мне — дуре старой — на орехи. А Тарас приехал, расспросил, выслушал… Ничего страшного, говорит, со всеми случится может…

— Смотри, Ёосифовна, — прищурилась «старушка № 1», — опять к тебе социальная помощница.

— Где? — встрепенулась Штамм. — Ой, и правда, Людочка моя идет! — вынырнув из-под арки, к группе старушек через двор направлялась симпатичная молодая девушка с увесистыми пакетами в обеих руках. — Господи, и есть же еще на свете добрые люди! А всё у нас молодежь ругают.

— А хорошенькая какая! Чисто фотомодель! — вынесла свой вердикт Демичева.

Что есть, то есть: Людмила — высокая, стройная, с широко расставленными зелеными глазами и длинными пышными темными волосами, была самой настоящей красавицей. Такой не пакеты с продуктами — её бы саму на руках носить.

— Здравствуйте! — приветливо поздоровалась девушка. — Эвелина Иосифовна, извините, что без предупреждения. У меня с утра два вызова и как раз в ваших краях. Вот я и решила заодно к вам заскочить-проведать.

— Вот и умница, что заскочила, — разулыбалась старуха Штамм. — Пойдем, я как раз щец из свежего щавеля наварила. Уж я тебя теперь не отпущу, пока не попробуешь.

— Ух ты, здорово! Сто лет щавелевого не ела!

— Вот и хорошо. А то знаю я, как вы, молодые, питаетесь — всё на бегу, всё в сухомятку, — старуха Штамм, кряхтя, поднялась со скамейки. — Давай, помогу. Небось, за день все руки пообрывала: одному то подай, другому — то принеси?

— Нечего, я девушка сильная. Справлюсь, — улыбнулась Людмила и вслед за подопечной пенсионеркой вошла в знакомый подъезд.

— Э-эх, живут же люди! — проводив их взглядом, завистливо вздохнула «старушка № 2». — Кажную неделю — по полной сумке продуктов приносят. В аптеку, укольчик там — всегда пожалуйста. А ведь я, не в пример этой эвакуированной, всю блокаду в Ленинграде прожила! Но мне почему-то никаких социальных работников не полагается.

— Не завидуй, балаболка! — строго посмотрела на нее Демичева. — У тебя, вон, и дети, и внуки есть. Забоятся о тебе, живешь, как сыр в масле. А мы, с Иосифовной, одни как перст — почитай всю старость в одиночку, сами свой крест волокём. Не сегодня завтра помрем, так и не заплачет никто. Панихидки, самой плохонькой, не закажет.

— Это да-а! — согласилась «старушка № 1». — Хуже нет — на старости лет одной остаться

Одними только щавелевыми щами дело не обошлось. На кухне у запасливой Эвелины Иосифовны отыскались и домашние биточки на второе, и прянички на третье. В данный момент Людмила из последних сил допивала чай, тяжело отдуваясь, словно после непосильной физической работы. Старуха Штамм сидела напротив, смотрела на девушку преданными собачьими глазами и радостно щебетала:

— Ох, Людмилочка, дай бог тебе счастья, здоровья и жениха — богатого-пребогатого! Уж там мне полегчало, так полегчало. Ты бы мне записала на бумажечке, как лекарство называется. А я с пенсии схожу, прикуплю, а то ведь порой так прихватит — просто мочи нет терпеть.

— Этого лекарства в наших аптеках не достать. Будет возможность, я вам сама его куплю, а вы мне потом деньги отдадите, — спохватившись, девушка отставила чашку и вытащила из своей сумочки «казенные» бумаги. — Ой, чуть не забыла! Эвелина Иосифовна, распишитесь, пожалуйста… Это мне для отчета в собесе, за деньги на продукты.

— Да-да, конечно, — засуетилась пенсионерка в поисках очков. — Ох, что-то совсем перед глазами все расплывается… Ты покажи мне, где подписать-то?

— Вот здесь, — показала Людмила. — И здесь… Всё верно. Спасибо.

— Это вам спасибо. Тебе и начальству твоему. Спасибо, что не забываете меня, старую. И покушать-то принесут, и лекарства-какие — пожалуйста.

— Только, Эвелина Иосифовна! — девушка покосилась на лежащие на столе использованные лекарственные ампулы и обертку от одноразового шприца. — Про наш с вами уговор не забыли? О том, что я на дому уколы делаю — никому ни слова! А то меня в два счета с работы погонят. Нам, социальным работникам, это строго-настрого запрещается. Уколы — только через поликлинику… А вот я так не могу: когда вижу, как люди мучаются — буквально сердце кровью обливается.

— Что ты, что ты, Людочка, как можно! Я никому, ни-ни! Могила!.. Сами бы, ироды, попробовали в очередях в поликлинику потолкаться, уж я бы тогда на них поглядела… Ты не переживай так, девонька, мы тебя в обиду не дадим. Если тебя кто по работе, или еще где обижать станет, ты мне только шепни. У моей подруги, у Шуры из 23-й квартиры, теперь уж такие знакомства завелись!.. Как же это сейчас молодые говорят?… Крупные? Нет…

— Крутые? — улыбнувшись, подсказала Людмила.

— Во-во! Крутые! Самые главные в милиции люди! Стоит ей теперь только полсловечка сказать, тут же приезжают: что случилось? кого приструнить?

— Надо же! — печально усмехнулась социальный работник. — А вот у меня, как ни стараюсь, такие волшебные знакомства отчего-то не заводятся. А ведь тоже нередко бывает именно что… «приструнить».

— А это всё потому что Шурка у нас теперь очень важный свидетель. Ее милиция охраняет, что твоего Путина.

— Свидетель чего? — удивилась Людмила.

— Ой, да ведь ты же ничего про наши дела не знаешь! — всплеснула руками старуха Штамм. — Тут назад недели три… или две… ну, не важно… у нас во дворе такую драку, такой мордобой учудили — прямо как в кино американском… И руками друг дружку, и ногами, и палками… Наши, значит, молодые охламоны с азербайджанцами… с рынка которые… уж не знаю, чего они там не поделили… Тебе еще чайку плеснуть?

— Нет, спасибо, больше не могу. Закормили вы меня совсем, Эвелина Иосифовна, прямо не вздохнуть… Да, и что же драка?…

А пока в квартире Эвелины Иосифовны завершалось таинство бизнес-ланча, временно превратившийся в трио квартет старушек продолжал вести неспешные разговоры. Сначала они вяло пообсуждали события последних серий «Кармелиты», однако киношные рефлексии представителей цыганской дисапоры были настолько блёклы в сравнении с окружающей действительностью, что разговоры снова переместились в более привычную плоскость «за жизнь»:

— …Я вот думаю, может и мне тоже походить, справочки пособирать, да и выхлопотать себе социального работника? — вслух задумалась Демичева, на душу которой недавние слова «старушки № 2» о несправедливости этого мира пали благодатным зерном.

— Тут и думать нечего! С твоим-то трудовым стажем! Плюс блокадница. Конечно, займись… А еще лучше дождись, когда деваха от Ёосифовны выйдет и сама с ней переговори.

— Вот это правильно, — соглашаясь, закивала головой «старушка № 1», — эта Людмила, она, по всему — с понятием девка. Обязательно должна помочь…

Во двор, распугивая вальяжно прогуливающихся жирных голубей, неожиданно зарулила маршрутка и, обогнув полукруг, притормозила у самой лавочки. Старухи с молчаливым интересом проследили за тем, как ушла в сторону тяжелая массивная дверь и из салона выпрыгнул относительно молодой парень с сердитым лицом.

— Что опять стряслось? — безо всяких «здрасьте» хмуро обратился он к Демичевой. — Снова требуется соседа побить? Какого именно? Показывайте!

— Ой, Виталик! Здравствуй, мой хороший, — всплеснув руками, радостно запричитала Александра Яковлевна. — А я, сослепу, сразу и не признала.

— Я кажется задал вопрос: что у вас на этот раз случилось?

— Ничего не случилось.

— Брелок где?

— В сумке.

— В этой? — уточнил Виталик, указывая на стоящую у ног Демичевой сумку с продукта.

— Да, — недоуменно подтвердила старуха.

Парень присел на корточки и бесцеремонно принялся рыться в сумке, выкладывая из нее хлеб, помидоры, сметану, пакет молока…

— Александра Яковлевна! Ну ёкарный бабай! Ну зачем вы его на самое дно кладете? — раздраженно спросил Виталик, извлекая искомое.

— А чтоб не потерялся, — пояснила Демичева. — А что?

— Вы на него молоко поставили. Вот, под его тяжестью кнопка сама и включилась!

— Ой, Виталичек, ты уж прости меня, дуру старую.

Парень, совершив какую-то манипуляцию с брелком, возвратил его временной владелице со словами:

— Держите. И больше так не делайте. До свидания.

Крайне раздосадованный, он развернулся и пошел к маршрутке, бормоча под нос ругательства.

— Виталик, а может поднимешься? Чайку попьем? А? — чуя за собой вину, крикнула ему вдогонку Демичева. Но тот лишь отмахнулся…

* * * * *

— Что, опять ложный вызов?

— Я эту старуху когда-нибудь своими руками придушу!

— Брось, тут уж ничего не поделаешь: старость не радость. Ну, куда теперь? Обратно в контору?

— В контору, — вздохнул Виталий. — Но! Только через гастроном.

— Понял. Сделаем…

ГЛАВА ВТОРАЯ

СОЦИАЛЬНАЯ ПОМОЩНИЦА

Санкт-Петербург,

22 июня 2009 года,

понедельник, 10:16 мск

Ольга неторопливо прохаживалась возле памятника Фёдору Михайловичу. «Задумчивому Достоевскому», как она его сама для себя окрестила. С некоторых пор небольшая площадка вокруг этого, напрочь лишенного помпезности монумента, сделалась традиционным местом паломничества питерских бомжей и бездомных псин. К слову, последние были еще и «набожными». По крайней мере Ольга неоднократно была свидетельницей того, как местные дворняги начинали истово завывать при первых звуках колоколов церкви Владимирской иконы Божьей Матери. Словом, Федор Михайлович, даже в бронзовом своем облачении, продолжал, словно магнитом, притягивать к себе униженных и оскорбленных.

Нынешний понедельник в определенном смысле являлся судьбоносно-поворотным, будучи первым днем ее работы в подразделении «гоблинов». Андрей сдержал слово и на официальный перевод из «карманного» ушло ровно две недели. Для столь неповоротливой конторы, коей являлся питерский Главк, то было поистине сверхзвуковой скоростью. Правда мстительный Антон Николаевич успел-таки приказом наложить на Прилепину обещанное взыскание. Так что теперь с этим волчьим не билетом, но талоном предложенной должности старшего оперуполномоченного придётся ждать, минимум, полгода. Эта, в принципе сущая ерунда в терминологии составляла однако весьма солидную разницу в должностных окладах. Но падать в ноги к Маклакову и, унижаясь, молить о прощении Ольга, естественно, не стала. Оно конечно: «дух мудрит, а деньга велит». И все-таки то был немного не тот случАй, когда из-за денег можно наступить на горло собственной песне.

Мешок запаздывал. Не лучшая для рядового мужчины черта, но для руководящего состава простительная. Опять же, в милиции всё равно как в армии: опер стоит (сидит, курит, пьет) — служба идет. Памятуя о запальчиво вброшенном Андреем обещании «гардеробной вольницы», в наряде Ольге ныне угадывались элементы небрежной раскованности. Не то чтобы он смотрелся откровенно- вызывающе, но был решён в строгом соответствии с установившейся жаркой погодой. Проходящие мимо неё мужчины, невольно сдерживали шаг, заглядываясь, и подобная реакция льстила Ольге необычайно. Работая в карманной тяге, на такой неподдельный интерес к своей особе рассчитывать не приходилось.

— …Тысяча извинений! — невесть откуда возник Андрей и клятвенно приложил руку к груди. — Никак не мог найти место, где приткнуться.

— Ничего страшного, — великодушно простила Ольга. — Тем более что погода сегодня — загляденье!

— Есть такое дело. Ну что, поехали?

— А разве у нас есть альтернатива?

— Увы, нет, — вздыхая, подтвердил начальник. И, исподволь глянув, добавил: — Но, если честно, жаль.

Они свернули в Щербаков переулок и, пройдя метров пятьдесят, загрузились в машину.

— М-да, боюсь, сегодня работа нашего трудового коллектива будет парализована, — усмехнулся Андрей, выруливая на Загородный. — Или деморализована. Что почти одно и то же.

— Это почему?

— Все будут перетирать и обсуждать вас.

— Вот уж не думала, что работу элитного спецподразделения столь легко парализовать, — улыбнулась Ольга.

— А как вы хотите? Мои штрафники истосковались по женскому обществу.

— Но, помнится, вы говорили, что в отделе служит еще какая-то дама-аналитик?

— О, Натаха — это особый случай! Если сказать по-армейски грубо и кратко: эта маркитантка — пассажир не из нашего обоза.

— Ах, так вот какую должность вы собираетесь на меня примерить? Прелестно, всю жизнь мечтала о карьере маркитантки. А какая разновидность будет предложена мне — кантиньерка или вивандьерка?

— Извините, я не вполне правильно выразился.

— Извиняться перед подчиненным есть признак слабости и малодушия. Кстати, а почему мне до сих пор не завязали глаза?

— Зачем?

— А вдруг я не выдержу испытательного срока? Но при этом буду знать месторасположение конспиративной квартиры. Что на этот счет говорит приказ с двумя нулями?

— А приказ с двумя нулями гласит, — подыграл ей Андрей, — что в таком случае сотрудник подлежит обязательной ликвидации.

— Ну, тогда считайте, что у меня появился дополнительный стимул к работе, — рассмеялась Ольга, и в этот момент мобильник Мешка разродился Корнелюком из «Бандитского Петербурга».

— Слушаю тебя, Гриша… Уже закончили? Что-то они быстро сегодня… Вы служебным ушли? Без эксцессов?… Молодца! Всё, дуйте с ним в аэропорт и обязательно дождитесь, пока клиент пройдет регистрацию… После сразу отзвонитесь Тарасу, сегодня он дежурный…

Андрей отключил трубку и весело глянул на Ольгу:

— Гипс, слава богу, снимают. А клиент, соответственно, улетает.

— А что за клиент?

— Сложный…

* * * * *

…В это же самое время сложный клиент Виктор Самвелович Айрапетян, трясясь в салоне маршрутки «гоблинов», раздраженно причитал, взывая к совести конвоиров — Ильдара Джамалова и Григория Холина:

— Нет, я решительно не понимаю, как такое возможно? Хотя бы накануне меня можно было поставить в известность?! Что значит: «срочно отправляем вас в Нижний Новгород»? Я вам что, посылка? бандероль? А если у меня на сегодня планы? В конце концов, я просто не желаю!

Однако совесть у оперативников категорически не взывалась. Ильдар, делегировав Холину, как старшему, все полномочия по ведению переговоров с клиентом, продолжал сосредоточенно «гонять шарики». А Гриша, стойко игнорируя стенания подопечного, продолжал отфыркиваться:

— Виктор Самвелович, это делается исключительно в целях вашей безопасности. Уголовным розыском получена информация, что на вас готовится покушение. Пока вы сейчас давали показания, камеры наружного наблюдения зафиксировали неких подозрительных субъектов. Не исключено, что они поджидали вас на выходе из Управления. Именно поэтому нам пришлось покинуть здание через служебный вход.

— А что, просто задержать их было нельзя?

— А на каком основании? В данный момент проводятся мероприятия по установлению их личностей. Но даже если это пустышка, всегда лучше перестраховаться… В Нижнем вас встретят, разместят в гостинице. Отель «Волна», четыре звезды, все удобства… Думаю, что дней через пять-семь будет получена санкция на арест Литвина, и после это вы спокойно сможете вернуться обратно.

— Но не могу же я лететь к черту на рога совершенно без ничего! Гол как сокол! Мне нужно собрать хотя бы элементарный минимум: пасту, щетку, бритву… Смену белья в конце концов!

— Подумаешь, трагедия. Купите в аэропорту, — не отрываясь от игрушки, прокомментировал Ильдар.

— А что, в «Пулково» теперь стали носками и трусами торговать?! — взвился Айрапетян. — В общем так: или мы сейчас заезжаем ко мне домой, или я никуда не лечу! Не будете же вы меня силой запихивать в самолет? Я в этом уголовном деле фигурирую исключительно как свидетель. И ограничивать меня в моих действиях вы не имеете права!

Холин, скривившись, обернулся к водителю:

— Сергеич, если мы по дороге минут на десять в адрес заскочим, успеем к посадке?

— А где клиент обитает?

— На Тамбасова.

— В принципе, если оттуда с Дачного уйти на кольцевую… Должны успеть.

— Ладно, давай тогда в адрес. Только по-быстрому.

— Даю. В адрес. По-быстрому, — не отрывая взгляда от дороги продублировал приказ Сергеич и втопил по газам…

* * * * *

…Два с половиной века назад на территории нынешней улицы Тамбасова размещалась слобода немецких колонистов, коих указом Екатерины II пригласили в Россию для подъема расейского сельского хозяйства. Местные старожилы уверяют, что в неглубоком овраге, по которому и тогда, и сейчас протекает речка-невеличка Ивановка, до сих пор сохранились остатки свай мельниц, на которых немецкие пейзане мололи муку для окрестных жителей. Так что нельзя исключать, что небольшой, торчащий из земли пенёк, который Бугаец только что пометил, облегчаясь, теоретически мог представлять собой некую археологическую ценность.

Застегнув ширинку, Бугаец вскарабкался по щедро усеянному мусором и собачьими приветами склону оврага. Здесь возле припаркованной машины, покуривая, его дожидался Зеча. В неизменном накинутом на плечи «зенитовском» шарфике.

— Простата хуже воровства! — прокомментировал восхождение Зеча.

— Чего-чего?

— Медики предупреждают, что мочиться на улице вредно для мужчин. Особенно в твоем возрасте.

— Ни фига подобного! — возразил Бугаец. — Акт писанья на улице позволяет мужчине вспомнить о тех приснопамятных временах, когда не было ни туалетов, ни писсуаров и он жил дикой, настоящей жизнью, сливаясь в полной гармонии с природой.

— Помню-помню, как ты ночью под Бачи-Юртом пошел сливаться с природой. И навалил кучу аккурат на поставленную чехами растяжку. Народ тогда был в полном ахуе.

— Большая нужда и нужда малая — это две большие разницы.

— Крыть нечем! Слушай, только что звонил человечек от Литвы. Они настоятельно просят ускориться.

— Знаешь, дружище, порой так хочется, чтобы нежно любили твою душу, а между тем тебя ежедневно грубо имеют в мозг.

— Ты в последнее время как-то слишком философски настроен. Я усматриваю в этом последствия оседлой семейной жизни, — усмехнулся Зеча.

— Семейной — да, согласен. А вот для оседлой еще придется малость покочевать. Вот когда окончательно переберемся за речку…

— Ты решил вербануться в талибы?

— Я не за ту речку гутарю. Здесь я имею в виду Дунай.

— Ах вот как? Что ж, вынужден признать: у вас с Катериной отменный вкус.

— А ты тоже женись. Может, тогда и у тебя, наконец, вкус появится.

— Издеваешься? Хотя… если ты мне свою Катюху уступишь, могу подумать. Только, чур, ваши спиногрызы останутся с тобой.

— Ни хрена подобного — уступлю только в полной комплектации.

— Тогда на фиг! Буду и дальше обходиться юными блядями. Тем более что жёны имеют привычку стареть, а вот юные бляди, они, вечно юны… Ладно, чегой-то мы с тобой куда-то не в те горы полезли… Пойду я, пожалуй. Пора, — с этими словами Зеча нацепил солнечные очки и, сунувшись в салон, извлек на свет тяжелую сумку с инструментами.

— Может, все-таки пособить?

— Обижаешь! По-твоему, я уже не в состоянии в одиночку справиться с домашним сейфом? В конце концов, на крайняк у меня есть граната.

— Ну, тады я за тебя спокоен. Я так понимаю, что при таких раскладах в Нижний мы вылетаем завтра?

— Точно так… Ты это… дислокацию поменяй. Давай-ка, встань во-он там, у общаги.

— Будет исполнено, мессир…

Зеча двинулся в сторону панельной девятиэтажки, а Бугаец сел за руль, лихо развернулся и, проехав метров двести, зачалился в указанном месте…

* * * * *

…Ольга и Андрей поднялись на маленькое крылечко и остановились перед неприметной покрытой ражавчиной, словно патиной, дверью. На уровне высоты человеческого роста на ней виднелись следы краски, которой явно замазали и явно недавно какую-то надпись.

— Вот он, заветный вход в нашу каморку. Нарисованного очага, правда, нет, зато ещё неделю назад здесь было написано «Менты-козлы».

— И это конспиративная квартира? — усмехнулась Ольга. — Забавно. Выяснили, и кто же это вас расшиб?

— Бывшая клиентка. Она почему-то была уверена, что в целях обеспечения безопасности мы оплатим ей пластические операции. Словно бы увеличив бюст и придав носу классическую греческую форму, маньяк её ни за что не опознает. — Мешок открыл дверь своим ключом. Сразу за ней оказалась другая, на этот раз с двумя магнитными замками. — Запоминайте, Ольга: верхний код — 1410. Год, в который состоялась битва при Грюнвальде. Помните такую?

— Что-то припоминаю. Это когда поляки намяли бока рыцарям Тевтонского ордена?

— Именно так всё и было. Ну, а нижний — это совсем просто: 1975.

— А какая битва случилась тогда?

— Вроде бы никакой. Просто в 1975-м родился я.

— Да, от скромности вы не умрете, — усмехнулась Ольга.

— Да я вроде пока и не собираюсь. Умирать. — Мешок набрал оба кода и распахнул дверь, пропуская Ольгу вперед: — Милости прошу к нашему шалашу!

Подъезд, в который они вошли, оказался частной вотчиной «гоблинов». Огромная расселенная коммуналка, переделанная в конспиративную квартиру, располагалась на последнем, четвертом этаже. Соответственно, двери былых квартир, выходившие на лестничные площадки второго и третьего этажей, оказались заложены кирпичами. Судя по всему, для их обитателей прорубили новые входы-выходы

Конспиративная квартира представляла собой гигантский, даже по старорежимным меркам коридор, по правой стороне которого шла глухая стена, а по левой выстроились шесть дверей подряд. Все они были без опознавательных табличек-знаков. И все в данный момент были закрыты.

— Идем по порядку, — начал мини-экскурсию Андрей, ведя Ольгу в конец коридора. — Здесь кабинет начальника. Это серверная. Далее оружейка и «секретка». Кабинет, который я делю с Олегом Семеновичем. Кладовка, она же гардеробная. Общая оперская.

Сразу за оперской коридор делал правый поворот на девяносто градусов.

— Соответственно, там, в конце коридора, комната отдыха, — пояснил Андрей. — Она же кухня, она же курилка. Там же отхожие места и душ.

— Ого! Даже душ имеется?

— Имеется. Правда с горячей водой у нас вечная напряженка: она как бы и есть, но ее почему-то постоянно нет… Итак, Ольга, вы готовы начать знакомство с личным составом?

— Вроде да.

— Тогда вперёд! — скомандовал Андрей и, толкнув ногой дверь, зычно скомандовал: — Господа офицеры!..

…В уже знакомой нам комнате в этот час находились четверо сотрудников. Двое из них — Наташа Северова и Тарас, — сидели за компьютерами, но при этом занимались вещами перпендикулярными. Если Наташа, ожесточенно колотя по клавиатуре, явно фиксировала нечто служебное, то вот Тарас, пользуясь отсутствием начальства, беззастенчиво вёл переписку с многочисленными подругами из социальных сетей. Вучетич в своём углу колдовал над разобранной радиостанцией. Женя Крутов сосредоточенно «работал иглой», сшивая материалы архивного дела.

На возглас Андрея все четверо дружно повернули головы и уже в следующую секунду Вучетич и Тарас подскочили с мест, шутливо вытягиваясь во фрунт. При этом Тарас, реагируя на появление Ольги, произнес растянуто-восхищенное «Вау!», рефлекторно пытаясь свернуть страничку на экране монитора. Крутов нехотя поднялся вслед за ними, но при этом смотрел на Ольгу также с интересом. Одна лишь Наташа осталась сидеть, с места буравя новенькую оценивающим взглядом.

— Прошу знакомиться: капитан милиции Ольга Николаевна Прилепина. Будет стажироваться на должность старшего оперуполномоченного… Тарас, будь любезен, верни нижнюю челюсть в исходное положение, а то у тебя сейчас слишком идиотский вид. И перестань насиловать «мышку», я и так знаю, что у тебя там открыто.

— Здравствуйте! — коротко поздоровалась Ольга, бегло оглядывая народ и окружающие декорации.

— Здрасьте-здрасьте, — фыркнула с места Северова.

Новенькая не понравилась ей сразу — уже одним лишь тем, как преувеличенно-заинтригованно вперились в неё все, без исключения, «гоблины-самцы». Хотя смотреть там, по мнению Натальи, особо было и не на что: не лишённая приятности («но не более того!») мордашка, абсолютно неуместное каре («обычная коротая стрижка, — с её-то глазищами! — смотрелась бы куда более эффектно»), не самая выдающаяся грудь («у меня побольше будет!»). Плюс — самоуверенный («чересчур самоуверенный для первого появления на новом месте!»), даже где-то дерзкий взгляд. «А ногти! Это же просто кошмар! — с презрением профессионала заключила Северова. — Ей что, вообще неизвестно о существовании педикюра?»

Между тем Вучетич, приветливо улыбаясь, подошел к Ольге и протянул ей руку:

— Виталий Алексеевич. Можно просто Виталий. Э…э… язычок. Вы позволите?

— Что?

— У вас на сумочке язычок от молнии отломался, — показал глазами Вучетич. — Давайте починю. У меня, кажется, было что-то похожее.

— Ой, и правда! А с утра еще на месте был, — подрастерялась Ольга. — Это, наверное, в метро…

— Виталя у нас в отделе навроде Левши, — пояснил ей Мешок. — Ремонтирует, рационализирует, выводит из строя и вводит обратно. Починяет примуса и подержанные иномарки. Паяет всё, что паяется, лудит всё, что лудится…

Очухавшись, к новенькой подскочил Тарас и, среагировав на автоматически протянутую руку, не пожал оную, а неожиданно чмокнул в запястье.

— Тарас! Шевченко! Чертовски приятно!

— Мудит, всё, что мудится. Тупит, всё, что тупится, — пояснил Вучетич с предыдущей интонацией начальника.

Шевченко бросил на него недовольный взгляд:

— А вы, молодой человек, попридержали бы язык! И, в самом деле, займитесь-ка лучше язычком.

Виталий, усмехнувшись, возвратился на свое место, положил Ольгину сумку на стол и принялся рыться в ящиках в поисках «чего-то похожего».

— Безумно рад! — снова обратился Шевченко к Ольге. — По первости, пока не обзаведетесь полноценным рабочим местом, готов разделить с вами служебный стол. Будем, так сказать, работать в тандеме.

— А «Шевченко» — это что, прозвище такое?

— Обижаете, я на самом деле Тарас Шевченко. Поэт-песенник. Хотите, могу служебное удостоверение показать?

— Ты мне лучше сопроводиловку по Айрапетяну покажи, — вмешался Андрей. — Шеф лютует. Говорит, ему в убойном всю плешь проели…

— Ну, начинается! — скривился досадливо Тарас и, усевшись за компьютер, принялся нарочито громко стучать по клавиатуре.

— А это — ум, честь и совесть нашего подразделения, преподобный Евгений Александрович Крутов. Некоторым он представляется излишне угрюмым, но здесь, скорее, аскетичность философа, нежели безнадежие пессимиста, — Крутов, чуть поморщившись от озвученной Мешком характеристики, молча пожал Ольге руке. — Ну, и наконец, из присутствующих представляю нашего аналитика. Она же — секретчик. Она же — делопроизводитель. Она же — очаровательная, хотя и не без вредности, женщина…

— А, так вы уже здесь! Прибыли?! — это в оперскую шумно ввалился начальник подразделения «гоблинов», полковник милиции Павел Андреевич Жмых.

— Так точно, Павел Андреевич. Вот, представляю коллективу нового сотрудника.

— А непосредственному руководителю, по нынешним временам, что, представляться необязательно? — с ноткой ревности в голосе поинтересовался шеф, и Мешок, якобы виновато, пожал плечами. — Ольга Николаевна, прошу вас в мой кабинет. Андрей, ты тоже зайди… Да, а что у нас с сопроводиловкой по Айрапетяну? — после этих слов Тарас смешно втянул голову в плечи. — А то мне в убойном…

— …всю плешь проели, — в полголоса докончил фразу Вучетич.

Жмых, тем не менее, услышал и обернувшись, многозначительно зыркнул на подчиненного:

— Вот именно!

— Почти закончена, Пал Андреич, — обреченно подал голос Тарас. — Через двадцать минут отправим.

— Вот-вот, сделайте одолжение. Пойдемте, Ольга Николаевна…

Троица вышла из кабинета, и Шевченко облегченно выдохнул:

— Ффу-у, кажись, пронесло… Натах, скинь мне, плиз, файл сопроводиловки. А то я, похоже, потер его у себя нечаянно.

— Не нечаянно, а нарочно.

— Почему это нарочно?

— А потому что фотки с бабами уже на жесткий диск не помещаются!

— Ты чего такая злая-то?

— Кто злая? Я злая? — фальшиво возмутилась Северова. — Да я сама доброта!

Она подхватила со стола сигареты и, сердито стуча каблучками, вышла из оперской…

* * * * *

…В дребезжащем, разрисованном наскальной графикой лифте Ильдар и Айрапетян доползли до шестого этажа. Какое-то время створки мучительно размышляли — выпускать пассажиров или погодить? — но вот, наконец, они нехотя раскрылись и Ильдар, выйдя первым, быстро осмотрелся: на лестничной площадке было пусто. На ходу доставая ключи, Айрапетян направился к двери и заметив, что его конвоир идет следом, бросил досадливо-раздражительное:

— Может, вы все-таки позволите мне собраться без помощи правоохранительных органов? Терпеть не могу, когда за спиной постоянно кто-то маячит. Или вы полагаете, что я собираюсь дать от вас дёру? С шестого-то этажа?

Провозившись с замками, хозяин распахнул дверь. Игнорируя возражения, Ильдар первым вошел в прихожую и огляделся — внешне всё выглядело тихо и пусто.

— Десять минут, не больше. Я вас… короче, здесь подожду, — Джамалов опустился уселся на стоящую в прихожей табуретку.

Айрапетян обжёг его укоряющим за бестактность взглядом, но оперативник лишь вальяжно закинул ногу на ногу и, выудив мобильник, запустил игрушку. Засим клиенту ничего не оставалось кроме как, чертыхнувшись, достать с антресолей дорожную сумку и приняться за сборы. Для начала Виктор Самвелович выгреб из ванной щетку, бритву и прочие скобляще-чистящие гигиенические принадлежности. Затем он прошел на кухню и закинул в сумку банку кофе, складной нож, несколько баночек икры и бутылку коньяка. Всё это были предметы, безусловно, важные, но все-таки вторичные. Самое главное хранилось у Айрапетяна в дальней комнате. И сейчас ему очень не хотелось, чтобы это главное случайно попалось менту на глаза.

Придав лицу оттенок полнейшего равнодушия и предпоходной деловитости, Виктор Самвелович прошествовал коридором в спальню и, как бы ненароком, прикрыл за собой дверь. Увлеченный «шариками» Ильдар на такую его вольность никак не отреагировал, и Айрапетян облегченно выдохнул. Для пущей осторожности на цыпочках он подошел к тумбочке, на которой громоздился гигантский 32-дюймовый телевизор и тихонечко потянул дверцу, за которой оказался спрятан небольшой домашний сейф. Виктор Самвелович набрал код. Через несколько секунд, показавшиеся вечностью, электронный замок переварил введенные данные и допустил хозяина к содержимому, коим оказались папки с документами (их Айрапетян оставил без внимания) и пачки денежных купюр, несомненно поразившие бы своим количеством воображение человека неискушенного. Виктор Самвелович, продолжая пугливо озираться на неплотно прикрытую дверь, распихал три пачки банкнот по карманам. Поразмышляв, присовокупил к ним четвертую и в этот момент зеркальная дверь шкафа-купе, простирающегося до самого потолка, медленно поехала в сторону. Айрапетян вздрогнул и изумленно воззрился на такое вот чудо, несомненно вызванное либо сквозняком, либо, на худой конец, полтергейстом. Но всё оказалось много «худее»: из-под заполненных строгими «двойками» и «тройками» вешалок послышалось шевеление и из шкафа появился… нет, не скелет, человек. Весь в черном, включая темные очки, но при этом с диссонирующим демоническому облику «зенитовском» шарфе вокруг шеи.

Виктор Самвелович попытался закричать, но к ужасу своему осознал, что не в состоянии даже открыть рта от страха. А в следующую секунду человек в черном окончательно нагнал жути: сначала приложив палец к губам — «т-с-с!», а затем изобразив характерный жест, проведя рукой по горлу. Иначе, мол, прирежу.

— Никак, собрался куда? А, Виктор Самвелович? — Зеча бросил беглый взгляд на раскрытый сейф, на дорожную сумку.

— Я… мне… Да… На дачу. В Репино.

— Странно, а мне говорили, что в Нижний Новгород. Есть там такая славная гостиница, «Волна» называется. Не доводилось бывать?

— Н-нет, — отчаянно замотал головой Айрапетян.

— Вот и мне, похоже, не доведется.

— Я… я клянусь вам! Я никому ничего…

— «Ни головою твоею не клянись, ибо не можешь ни одного волоса сделать белым или черным…». Это от Матфея. Не читал? Я тоже.

Дверь распахнулась и на пороге возник изумленный Ильдар, подорвавшийся на внезапно донёсшиеся голоса.

— Не понял? — недоуменно воззрился на незнакомца оперативник. — Бухгалтер, это что тут у тебя за чертила? Родственник?

Молниеносно выхватив пистолет Зеча, почти не целясь, нажал на спуск. Раздался негромкий хлопок-выстрел и Джамалов, схватившись за правое предплечье, медленно сполз на пол. Побелевший от ужаса Айрапетян инстинктивно вжался в стену. На его брюках в области ширинки, стремительно разрастаясь, образовалось темное пятно.

В комнате сделалось невыносимо тихо. Правда, всего на пару секунд, так как в секунду следующую у Зечи, неуместно весело и задорно, запиликал мобильник:

— Бугай, я сейчас немножечко занят, — огрызнулся он, отвечая. — Что?… Блин, а раньше нельзя было позвонить?… Хорошо… Понял… Через шесть минут буду… Нет, не понадобилась — само открылось… Ты пока тачку за дом перегони… Да…

Зеча убрал телефон, бросил брезгливый взгляд на Айрапетяна и подошел к сейфу. Присев в пол-оборота, так, чтобы держать в поле зрения Ильдара, он принялся делово опустошать сейф, выгребая содержимое в свою сумку: сначала документы, а затем деньги. Все это время Виктор Самвелович продолжал находится в позе «Чжан-Чжуан», что в переводе на общедоступный означает «стоять столбом».

Завершив процедуру экспроприации, Зеча выпрямился и, подхватив сумку, вроде как направился на выход. Айрапетян с легким присвистом выдохнул. Однако шанса на хотя бы такое завершение дневного кошмара ему, увы, было не дано — почти не глядя человек в черном, безо всяких словесных прелюдий, как-то очень буднично выстрелил Виктору Самвеловичу в голову. После чего перешагнул через распластавшегося у порога Ильдара и, опустившись на корточки, вполголоса пояснил:

— Повезло тебе сегодня. За тебя очень вовремя похлопотала одна добрая милицейская фея… Бывай. И больше не подставляйся.

Через пару секунд в прихожей громко хлопнула входная дверь. Только теперь Джамалов до конца осознал, что приходивший к нему ангел смерти Азраил лишь в самый последний момент подкорректировал списки нынешних визитов. И от осознания сего оперативнику сделалось невыносимо жутко…

* * * * *

…Тарас достучал на клавиатуре последние несколько слов, поставил финальную точку, заслал «сопроводиловку» на общий принтер и с облегчением откинулся в кресле. Сидящий в створе напротив Вучетич уже починил сумочку Ольги и теперь снова колдовал над радиостанцией.

— Нет, но какая женщина эта Ольга Николаевна! — предался воспоминаниям Тарас. — Как только она вошла, я сразу почувствовал, что мое сердце забилось в два раза чаще.

— Где оно у тебя забилось? В области паха?

— Виталя, юмор — это совсем не твой конёк. Рожденный паять, острить не может… Во, хотя б ты подтверди, Женька! — переключился любвеобильный опер на вернувшегося вместе с Наташей из курилки Крутова. — Правда ведь новенькая — баба на пять баллов?

— Я бы не спешил с выводами. Первое впечатление часто бывает обманчивым, — пожал плечами Евгений.

— Да ну вас, блин. Вечно норовят весь кайф обломать… Натах, а тебе она как показалась?

Та в ответ чуть скривилась и, капризно надув губки, удосужила-таки коллегу ответом:

— На мой взгляд, чересчур простовата. Хотя… Трудно было ожидать чего-то иного. Школа, она как казарма, ею тоже за версту разит.

— А причем тут школа?

— Так она в ментовку прямиком из школы подалась, — пояснила Северова, возвращаясь за свой стол и принимаясь за маникюрно-косметические манипуляции. — У этой Прилепиной высокоинтеллектуальный диплом учителя физкультуры. Допускаю, что для карманного отдела это самое то. Но вот чего в ней так вцепился наш Мешок — решительно не понимаю.

— Я завсегда поражаюсь на тебя, Наталья. И откуда ты всегда всё про всех знаешь?

— Здрасьте-приехали!. Через меня ее личное дело проходило. И вообще: у меня работа такая. Всё про вас знать.

— Она замужем? — продолжил зондировать почву Тарас.

— Кто о чем, а вшивый — о бане! — презрительно поморщилась Северова. — Формально — да, замужем. Но на самом деле последние полгода они с мужем живут порознь.

— Нет, я просто фигею! А это-то ты откуда?!

— От верблюда. Но ты ноздри особо не раздувай — там дитёныш восьми лет на руках.

— И что такого? Я люблю детей.

— Он у нас еще и педофил, — хмыкнул из своего угла Вучетич.

— Виталя, лудить твою мать! Ты меня уже достал своими подколочками!

— Мужчины, а вы в курсе, что на самом деле ее вовсе и не Ольгой зовут? — в очередной раз проявила свою глубочайшую осведомленность Наташа.

— Не понял? Это как? — удивился Крутов.

— А так, что по паспорту она — Иоланта Николаевна Прилепина. Ну да, в данном случае я ее очень хорошо понимаю: если бы у меня было такое имя, я бы просто удавилась. Или ушла в монастырь.

— В мужской? — хохотнул Вучетич.

— Очень смешно.

— А по-моему, Наташ, ты просто ревнуешь, — рассудительно заметил Виталий.

— Чего? — возмущённо округлила глаза Северова. Крайне раздосадованная тем, что Вучетич сходу оценил ее состояние и угодил аккурат в самую болевую точку. Действительно, до сегодняшнего появления новенькой, Наташа царствовала в подразделении единолично и безраздельно. Здесь милая и славная девочка Анечка, разумеется, не в счёт. Так как при всей своей очаровательности, в «гоблины» она перешла, уже имея за плечами девять полновесных недель беременности.

— Я говорю: опасаешься появления соперницы на доселе полностью монополизированной тобой территории.

— Дурак ты, Виталя. И не лечишься!

— Есть такое дело. Так ведь мне платное — не по карману, а в госпитале ГУВД — опасаюсь. Но ты не переживай, Наташ! Всё равно ты для нас была и будешь единственной и неповторимой.

— Ну, знаешь ли! — не выдержав, сорвалась Северова.

Что именно должен был знать Вучетич так и осталось загадкой для остальных. Поскольку в следующую секунду загудела-завибрировала тревожная кнопка диспетчерского пульта и на электронной карте города вспыхнула красная точка. Шевченко, будучи сегодня «дежурным по аэродрому», кинулся к пульту и, сверившись с записями, в отчаянии схватился за голову:

— Мать моя женщина! Нет, только не это!

— Что там?

— Опять она! — простонал Тарас. — Старуха! — он рывком пододвинул к себе телефонный аппарат, с остервенением потыкался в кнопки и вслушался. — Ни фига! Не отвечает, старая грымза. То ли у нее телефон не работает, то ли…

— Лучше без «то ли», — заметил Вучетич. — Просто не работает телефон. Может, забыла оплатить и временно отключили?

— Вот съездил бы и проверил. Заодно и телефон починишь.

— А вот хренушки вам! Я в прошлый раз ездил, теперь — Жекина очередь.

— Мужики, я никак не могу! Мне дело по Тюменеву в архив отправлять. Все сроки вышли. И вообще — я по этой старухе не в теме. Это ваша с Тарасом креатура.

— Уж скорее тогда «ебатура», — пробурчал Шевченко.

— А мне надо срочно станцию починить, — ушёл в несознанку Виталий. — Между прочим, для замполича. А за тему ты, Жека, не опасайся — с полтычка врубишься. Похоже, там сосед из нижней квартиры опять учит жену щи варить. Так ты ему пару раз ткни в ухо, он и успокоится.

— И все-таки странно. Сигнал явно из дома, а телефон почему-то молчит. Может, там действительно какая запутка приключилась?

— Да какая на фиг запутка? Бабка, по ходу, развлекается. У меня такое ощущение, что там уже весь двор знает о том, что мы ее обороняем. Вот она и пользует нас в качестве бесплатной юридической консультации и грубой физической силы.

— Она подписку о неразглашении давала? — возмутилась Северова. — Давала! А раз так, привлечь ее к ответственности, и все дела. В миг перестанет названивать.

— Наташа, какая ответственность, побойся бога! Старухе глубоко за семьдесят.

— Да хоть за сто! Заманали меня уже эти потерпевшие!.. Вам-то что, вы съездили и забыли. А мне по каждому вызову отписываться. Отдельную карточку заводить.

— Блии-н, и ведь именно в мое дежурство! — заныл Тарас. — Слушайте, вы давайте, как-то определяйтесь! Если там в натуре что случилось, меня первого взгреют.

— А где у нас молодой? — лениво поинтересовалась Северова. — Самая его работа. Практически пионерская.

— С утра звонил, попросил отгул. Говорит, отравился чем-то. Юный дристун…

Дверь распахнулась так, словно бы её вышибли и в оперскую ворвался Мешок, с близким к очумевшему выражением лица:

— Виталя, давай в машину к шефу. Живо! Едем!

— А что за движуха такая? — подскочил Вучетич.

— Офоршмачились мы, вот что! Айрапетян убит, Ильдар ранен!!!

Последовавшие на это сообщение реакции присутствующих в кабинете были следующими: Северова: «О, Господи!»; Шевченко: «Ни хрена себе, сходили за хлебушком. И ведь именно в мое дежурство!»; Крутов (решительно поднимаясь): «Андрей, я с вами!».

— Нет, у нас больше нет свободных мест, надо ещё замполича по дороге подхватить… Всё, мы уехали, подробности письмом. Жека, Тарас, новенькую, Ольгу, займите чем-нибудь.

Андрей и Виталий выскочили из кабинета.

— Ужас какой! — голос Наташи звучал потрясенно и больше чем, просто испуганно. — Ильдара ранили! А Гриша? Почему он ничего не сказал про Гришу?

В оперскую тихонечко возвратилась растерянная и потерянная Ольга. Оно и понятно: столь трагических событий в первый день своей службы на новом месте она, ну никак, не ожидала.

— Извините. Андрей Иванович сказал, что я поступаю в распоряжение ответственного дежурного по отдела.

Шевченко задумчиво посмотрел на продолжающую мигать красным статичную точку на карте города:

— Жека, — скомандовал он глухо, — давайте, прокатитесь-ка вы с Ольгой Николаевной к нашей чертовой бабушке. Все равно кроме вас за Клинским бежать некому…

* * * * *

…Просторная, поражающая высотой потолков приемная начальника криминальной милиции питерского ГУВД была обставлена с нарочито дорогой простотой. Прикидочно оценивая, счёт здесь шёл явно не на один десяток… спонсоров. На кожаном диване для посетителей, где при желании можно было рассадить целый взвод, этим вечером томились трое — Гриша Холин, Мешок и заместитель начальника «гоблинов» по личному составу Олег Семенович Кульчицкий. Выражения лиц у всех троих были напряженно застывшими. А в глазах Холина, помимо общего напряжения, читалось еще и отчаяние.

Рядом с дверью, ведущей в кабинет Самого, располагалось рабочее место секретарши Илоны. Миловидная девушка в лейтенантской форме со скоростью Анки-пулеметчицы стрекотала на клавиатуре, с искренним сочувствием бросая короткие взгляды на троицу потерпевших. В очередной раз поймав на себе такой вот взгляд, Григорий не выдержал:

— Барышня, а может вы еще раз наберете?

— В приемном покое сказали: через час. А пока прошло всего, — она сверилась с записью на перекидном календаре, — всего двадцать пять минут. Да вы не переживайте так: я с мамой переговорила, она у меня хирург…

— И что сказала мама? — перебивая, поинтересовался Мешок.

— Вот, у меня тут записано: «огнестрельное ранение нижней трети левого предплечья с дефектом ткани, многооскольчатыми переломами лучевой кости и частичным размозжением мышц».

— М-да…Звучит оптимистично.

— Да нет же, напротив, ничего страшного! — разулыбалась Илона. — Такие операции в ВМА влёт делаются. Вот если бы пуля прошла чуть ниже, тогда…

Чтобы такого страшного случилось тогда, секретарша пояснить не успела, поскольку в следующую секунду из начальственного кабинета вышел раскрасневшийся, мокрый, как после бани, полковник Жмых. Он плотно прикрыл за собой дверь и обвел тяжелым, усталым взглядом своих подчиненных. Три пары глаз смотрели на него не мигая и вопрошая одно и тоже: «Ну, как там?»

— Пошли… Элитное, блин, спецподразделение… Счастливо, Илоночка.

— Всего доброго, Павел Андреевич. Не волнуйтесь, все будет хорошо, — прощебетала секретарша и слегка панибратски подмигнула Мешку. Дескать, мол: не бойтесь, раз криков-воплей из кабинета не доносилось, то может оно и обойдется.

Жмых вышел и вслед за ним, понурив головы, потянулась гуськом троица «гоблинов»…

Покинув здание ГУВД, «залётчики» двинулись по Суворовскому в сторону служебной автостоянки.

— Андрей, будь другом, угости папиросочкой.

Мешок молча достал сигареты, зажигалку и вслед за начальником закурил сам. Дурному примеру руководства незамедлительно последовал Холин, а вот следящий за своим здоровьем замполич довольствовался подушечкой «Дирола».

Остановились, дабы не на ходу.

— Сейчас все на взводе и на эмоциях, поэтому разбор полетов отложим, — после нескольких молчаливых затяжек подал голос Жмых. — Значит так, Григорий: на завтра ставлю тебе отсыпной-отходной. Но чтоб в среду, к 9:00 был как штык. И не вздумай забухать! — Григорий виновато втянул голову в плечи. — Выпить — да, можно. Даже нужно. Но не уходить в запой! Улавливаешь разницу? Всё. Свободен.

Холин молча пожал командирам руки и, понурившись, двинул в сторону Кирочной. К ближайшей в этих краях станции метро.

— Андрей, учти! — строго предупредил Жмых. — Гришка — твой протеже. Если он снова уйдет в запой, на этот раз первым виноватить буду не его — тебя… Ты сейчас куда, кстати?

— Да надо бы еще в контору заскочить.

— Хорошо, я тебя закину. А вы, Олег Семенович?

— Ну, если я вам сегодня больше не нужен, — замялся Кульчицкий. — Вообще-то у меня через полчаса тренинг начинается…

— Олег, я безмерно уважаю право человека на самосовершенствование, — начал слегка раздражаться Жмых. — Однако в последнее время у меня начинает складываться впечатление, что реализация твоего права начинает идти в ущерб службе.

— Павел Андреевич! Вот честное слово! Всего четыре занятия осталось. После получу сертификат психолога и постараюсь применить полученные знания при организации работы с личным составом. Вы же знаете, какое внимание этому вопросу сейчас уделяют в Министерстве. После всех этих Евсюковых.

— Знаешь, еще парочка косяков, подобных сегодняшнему, и лично мне понадобятся услуги не психолога, а психиатра. Ладно, ступай с богом… Идем, Андрей.

Жмых и Мешок продолжили движение в сторону стоянки, однако через пару секунд их снова нагнал ушедший было Кульчицкий.

— Павел Андреевич, прошу прощения! За этой суматохой совсем из головы вылетело!

— Ну, что там еще?

— Нам на отдел разнарядка из управления кадров пришла. В среду — второй этап Спартакиады ГУВД.

— Я в восхищении!

— Королева в восхищении! — спародировал кота Бегемота Мешок.

— Мы должны выставить трех человек.

Жмых посмотрел на своего зама бесконечно усталым взглядом. По всему было видно, что сейчас он прилагает немалые усилия к тому, чтобы не взорваться:

— Бери молодого. И новенькую. Она как раз с физкультурного, — с нарастающим раздражением распорядился шеф.

— А третий кто?

— Ну и Северову. Пусть немного задницу растрясет. Ей на пользу.

— Северова может не согласиться.

— Значит сам побежишь! Всё, Олег, уйди от греха!

Кульчицкий все-таки не зря учился на психолога — если верить «Мистеру Языку Телодвижений», в выражении лица начальства сейчас читалась явная угроза. А потому Олег Семенович скоренько сообразил, что самое лучшее для него — это испариться. Что он и сделал.

А Павел Андреевич и Мешок, не поспешая, добрели до служебной машины Жмыха. Водитель Главковского автохозяйства Водитель Дима Голубович, заметив их, убрал в бардачок книжицу с кроссвордами и предупредительно распахнул дверцу:

— Погнали, Дима, — усаживаясь, скомандовал Жмых. — Сначала Андрея Ивановича в контору закинем, а потом меня домой отвезешь. — Он обернулся к Мешку: — Приеду, махану, как Холин, стакан водки и спать завалюсь. Хотя… Разве тут уснешь?

— Как там прошло, Пал Андреич? — выруливая, поинтересовался Голубович.

— Лучше не спрашивай. А то я точно взорвусь. Как триста грамм тротила. А оно тебе надо?…

* * * * *

…По причине позднего времени в данный момент в «логове гоблинов» находились всего два человека — заступивший на сутки Шевченко и Ольга. Тарас привычно «вконтачил», а Ольга, без аппетита, но из вежливости, пила чай с тортом. На ввалившегося в оперскую Мешка оба посмотрели тревожно-вопросительно.

— О, Андрюха! Ну, как там?

— Только что мне звонили из ВМА — операция прошла нормально. Обещают, что дней через десять выпишут.

— Нормалёк! А на Суворовском?

— Тарас, пока без комментариев, — отмахнулся Андрей и перевел взгляд на Ольгу: — Ух ты, тортик! Откель у нас такое богатство?

— Днем Веник забегал — вот, принес, — пояснил за новенькую Шевченко. — Они сегодня с Анечкой своего пацана в Загсе зарегистрировали, официальный тугамент получили. А по нашим временам это гораздо важнее биологического рождения: пособия там всякие, выплаты. — без бумажки никуды

— Ах чёрт! Совсем из головы вылетело! Надо ж было чего-то от нас подарить.

— Да там Натаха подсуетилась. Купила упакову памперсов. Полпуда, не меньше.

— Молодчина!

— В принципе — да. Если не учитывать, что в итоге она выгребла всю «девятку» оперативных расходов за этот месяц, — наябедничал Тарас.

— Ольга, а вы почему домой не идете? Времени десятый час?

— Я хотела вас дождаться. Чтобы доложиться по Демичевой.

— Не понял? А что у нас с Демичевой?

— Днем снова был вызов, — пояснил Шевченко. — И снова из квартиры. А телефон почему-то не работает. Вот я их и отправил, с Жекой проверить чего там.

— А Крутову что, одному западло было метнуться?

— Андрей, ты же сам сказал, что Ольгу Николаевну надо чем-то занять.

— Ладно. Отправил и отправил. Хотя, на такие вызовы двоих высылать — роскошь неоправданная. Особенно по нынешним временам. Ну, и что там старуха? Снова чудит?

— Знаете, Андрей Иванович: и да, и нет, — отчего-то погрустнела Ольга.

— Это как? Поясни… Только, погоди секундочку… Поэт-песенник, у тебя сигареты есть? А то у меня Холин все расстрелял.

— Лови, — метнул пачку Тарас.

— Я парочку возьму.

— Да хоть все забирай. У меня еще есть.

— Премного… Слушайте, Ольга, а пойдемте-ка покурим? И вы мне, заодно, всё и расскажете

Комната отдыха, она же курилка, представляла собой небольшое, но весьма уютное помещение. Здесь наличествовали: диван, стол, пара старых продавленных кресел, холодильник с микроволновкой, маленький телевизор и навесной шкафчик с кухонными причиндалами. По стенам, помимо традиционных офисных картинок-приколов, были развешаны ручной работы шаржи на коллег и парочка весьма и весьма сносных пейзажных акварелек. Художества эти принадлежали кисти оперативного водителя Сергеича, коего бог наградил не только ремеслом возничего, но и талантом живописца.

Войдя, Мешок сразу включил вытяжку, поскольку окна в комнате отсутствовали, и, с наслаждением задымив, уселся в одно из кресел.

— Шикарно живете! — оценила великолепие Ольга. — Мы у себя в «карманном» о подобной роскоши и мечтать не могли.

— Виталя называет эту комнату «привратницкая-развратницкая». Действительно, уютное местечко. Идеальное лежбище для медитаций и случаев, когда тебя выставляют из дома.

— А что, бывало?

— Пока нет. А далее — как знать.

Мешок произнес последнюю фразу таким тоном и посмотрел на Ольгу так, что та даже немного смутилась. Сообразив, что перебарщивает, замначальника поспешил возвратиться к казенно-деловой интонации:

— Так что Демичева?

— Приехали мы с Евгением Владимировичем, поднялись, — начала рассказывать Ольга. — Поначалу долго пускать не хотела: удостоверения рассматривала через цепочку, чуть ли не под микроскопом. Но потом всё нормально прошло. Славная такая старушка оказалась.

— Угу. Славная — не то слово.

— А телефон действительно не работает. Говорит, с сегодняшнего утра. А почему — непонятно. Я проверила квитанции: все счета оплачены.

— Так старуха вас что, из-за телефона дёрнула?

— Не только. Александра Яковлевна рассказала, что сегодня утром, когда она возвращалась из магазина, за нею увязались трое кавказцев. Сопроводили вплоть до самого подъезда. А после еще и сидели на детской площадке около часа. Уверяет, что следили за ее окнами. Представляете, как она перепугалась?

— А как вам показалось: у нее вообще с головой как, все нормально?

Ольга задумалась.

— Мне кажется, да. На самом деле, она очень интересный человек и собеседник. Евгений Александрович, он ведь почти сразу уехал, а я еще часа полтора с ней просидела-проболтала. По-моему, ей просто не хватает общения. Очень несчастный, очень одинокий такой, старый человечек.

— Это, конечно, всё безумно трогательно, — поморщился Андрей. — Вот только к нашему делу не имеет ни малейшего отношения.

— Ну, не знаю. Раз уж она, пусть и временно, оказалась под нашей опекой…

— Не опекой, а защитой. Опекой занимаются специальные социальные службы.

— Всё равно! Уж насколько я в «карманном» горя слез насмотрелась. Когда у стариков последние копейки, пенсии, даже сумки с продуктами уводили. А здесь… Смотрю на неё и, кажется, сама разреветься готова… Ненужность, одиночество — это все очень страшные вещи, Андрей Иванович. Хотя, — отрешенно докончила Ольга, — может это оттого, что и у меня самой почти тоже самое…

— Здрасьте приехали! Молодая, красивая. Сын уже такой самостоятельный

— Да, сын. И мама. Но… Не знаю как объяснить… А, ладно, проехали… Кстати, в эту среду у Александры Яковлевны день рождения. Она всех приглашает. И Виталия, и Тараса, и вас.

— Вы, естественно, пообещали?

— А что тут такого? Лично я — пойду.

— Ваше право. В таком случае попрошу подарить ей от моего имени сборник детских рассказов Льва Николаевича. Помните, там есть про мальчика, который все время кричал: «волки! волки!» А когда волки действительно появились, ему никто не поверил.

— Думаете, она все это придумала? С кавказцами?

— Исходя из составленного вами психологического портрета — конечно. Более того, сегодня в вашем лице Демичева нашла благодарного слушателя, а потому, боюсь, что теперь вызовы от нее пойдут еще чаще.

— Тогда надо попросить Виталия, чтобы он завтра подъехал и посмотрел, что там у нее с телефоном.

— Ольга, вы же видите какая у нас ситуация! Народа в конторе с гулькин, извините, хрен… В конце концов, пусть она сама обратится на телефонную станцию.

— Но ведь это в наших же интересах!

— Ладно, придумаем что-нибудь, — проворчал Андрей, туша окурок и поднимаясь. — Всё, давайте по домам. Хотите, я вас до метро подброшу?

— Нет, спасибо. Погода сегодня отличная, прогуляюсь. Все равно мне спешить некуда, Дениска в лагере.

— Как он там? Еще никого не зарезал? — улыбнулся Мешок.

— Типун вам на язык! — негодующе вспыхнула Ольга…

Санкт-Петербург,

23 июня 2009 года,

вторник, 11:27

…Питерская Военно-Медицинская Академия всегда считалась одним из наиболее престижных медицинских учреждений в стране. Так было и при царях-императорах, так было и при Советской власти, так стало и в нынешние времена смутной демократии. Для не обладающего должными привилегиями либо неформальными связями homo vulgaris попасть сюда на починку-заштопку представлялось невероятной удачей. Посему, ничего удивительного, что «героически- подстреленного» преступником оперативника Джамалова поместили именно сюда.

В просторной, полу-виповской палате на троих Ильдар возлежал на самом козырном месте у окна. Правая рука, загипсованная от плеча до локтя безучастно болталась на бинтовой перевязке через шею. По этой причине гонять свои любимые шарики приходилось левой. С непривычки получалось плохо и Джамалов, раздражаясь, периодически бормотал под нос ругательства на русско-азербайджанском суржике.

Скрипнула дверь и в палату, в наброшенных на плечи синих госпитальных халатах, неожиданно вошли «верховные гоблины» — начальник и зам-по-опер.

— Здравия желаю, товарищ полковник! — вытягиваясь на койке, просиял польщенный таким вниманием Ильдар. — Привет, Андрей!

— Да нет, это мы тебе желаем. Здравия! — уточнил Павел Андреевич, подхватывая единственный свободный стул. — Ну, как ты тут? — поинтересовался он, усаживаясь напротив.

— Почти курорт. Вот только на курорте шашлык подают, а здесь овсянку.

— Раз шарики гоняет, значит — всё путем, — усмехнулся Мешок.

— Андрей, а ты мне зарядку от «Нокии» принес?

— Не суетитесь, больной, вам вредно волноваться! — Мешок осторожно поставил на прикроватную тумбочку увесистый пакет. — Всё здесь. Включая кое-какие продукты, фрукты, минералку. Извини, шашлыка не подогнали. Зато фляжечка «Наири» имеется. Только припрячь получше.

Ильдар отмахнулся: дескать, это-то как раз пустяки, не стоило и заморачиваться. После чего тревожно всмотрелся в начальство:

— Что там Гришка? Пал Андреич, вы его того… не сильно ругайте. Клянусь, чисто мой косяк. Он здесь не при делах.

— Гляди, Андрей Иванович, еще один благородный выискался. Холин вчера тоже весь вечер на мозги капал: «Я был старший! Я отвечаю за всё!». Как тот мужик, из анекдота, помнишь? Который, уходя, поступил благородно: грех взял на себя, а ей достался только ребенок…

— Ну, все мы виновны в смерти Лоры Палмер, — пожал плечами Мешок.

— Ты, Ильдар, давай сначала поправляйся. Вот когда выпишут, тогда и будем по-серьезному разбираться: кто был ху и чьи в лесу шишки. Завтра к тебе парни из УРа подскачут, покажут свою фототеку. Ты это черта как, хорошо запомнил?

Джамалов резко изменился в лице. Очень нехороший, зловещий огонек вспыхнул в его с восточным разрезом глазах:

— Я этого шакала очень хорошо запомнил. Он теперь — мой кровник. Я его сам лично возьму, без всякого УРа-шмура! Без этих… оборотней в погонах.

— Ну, началось! — недовольно выдохнул Жмых. — Выезд с джигитовкой. И откуда, спрашивается, у парня бакинская грусть?

— Я что-то не догнал за оборотней? — удивился Мешок.

— Тут такое дело, — оглянувшись на соседей по палате, понизил голос до полушепота Ильдар. — Я ведь поначалу вроде как сознание потерял, а когда Гришка стал названивать, очухался немного. Ну, я дал ему раскладочку, а сам до клиента дополз. Смотрю — живой еще. Видно, что не жилец, кончается, но все равно. Дышит. Я ему: «Потерпи, браток, сейчас вместе в больничку поедем». А он мне, дословно: «Волна… Он всё знал…Волна… Четыре звезды…» И всё — спекся.

— Что за чертовщина? Какая волна? Причем здесь волна?

— «Волна» — это название гостиницы, — мрачно пояснил Мешок. — В которую должен был заселиться Айрапетян по прилету в Нижний Новгород.

— И ещё одно, — продолжил Ильдар. — Когда этот урод уходил, он возле меня притормозил. Мне еще подумалось тогда: «Всё, сейчас контрольным кончит». А он мне вместо этого с издёвочкой: живи, мол, за тебя добрая милицейская фея похлопотала.

— Как-как? Кто похлопотал? Дословно?

— Дословно: добрая милицейская фея.

— Твою дивизию! Это что же, получается в уголовке крот завелся?! — распалился Жмых. — Черт! До этого была ситуация — дерьмо. А теперь — дерьмо в квадрате!.. Ты вот что, Ильдар, об этом пока — ни гу-ну! Ни нашим, ни уровским!

— Вы уж меня совсем за идиота не считайте: я ведь не на голову, а всего лишь в плечо контуженный.

— Ладно, всё, давай лежи поправляйся. А мы с Андреем Ивановичем пойдем, пожалуй. После дров, которые вы с Холиным наломали, сам понимаешь, проблем — выше крыши.

Начальник «гоблинов» поднялся и, пожав Джамалову рабочую левую, двинулся к двери. Вслед за ним, козырнув двумя пальцами, потянулся Андрей.

— За «дачку» спасибо, — спохватился напоследок Ильдар. — Только скажите ребятам, чтобы больше не суетились. Это ж я просто так, смеха ради, про шашлык шлепнул. На самом деле мне родня столько всего натащила — всей палатой не сожрать. Короче, пусть не тратятся. А то неудобно, честно слово.

— Брось, — отмахнулся Мешок. — Не бери в голову, а бери в рот

…«Верховные гоблины» шли на выход длинными запутанно-переплетёнными коридорами и пролётами ВМА. С непривычки заблудиться внутри этого памятника архитектуры, построенного более двух столетий назад, было проще простого. И, как уверяют, прецеденты случались. Даже с работающим здесь медицинским персоналом.

— …Ну, и каковы будут твои соображения?

— А какие тут могут быть соображения? Жизнь — дерьмо, но мы с лопатой. Будем разбираться. Вот только… Почему это вы, Павел Андреевич, сразу на угро грешить взялись?

— Что ты этим хочешь сказать?

— А если это не у них, а у нас течёт? — осторожно предположил Мешок.

Реакция Жмыха на это предположение оказалась вполне себе предсказуемой:

— Ты что, офонарел?!

— Просто мне кажется, такой вариант тоже нельзя сбрасывать со счетов.

— Ну спасибо, утешил. Может, ты уже и подозреваешь кого?

— Я никого не подозреваю. Но сугубо гипотетически…

«Гоблины» наконец нашли спасительную дверь, сразу за которой на них обрушились извечные грохот и выхлопы Выборгской Стороны. Хоть питерские риелтеры и уверяют, что по престижности Выборгский район почти сравнялся со всегда элитным Московским, здесь, в районе Финбана, выживать могли только сильнейшие, то бишь коренные питерские старожилы, коих в этих каменных мешках хоть дустом посыпай — всё нипочём. Одни засушились, другие — проспиртовались.

— Господи, да дайте же вы мне спокойно дожить до пенсии! — страдальчески отмахнулся от Андрея начальник, нервно высматривая на проспекте свою служебную машину. — Всё! Не хочу больше ничего слушать! Я — в Главк. А ты дуй в контору и начинай сочинять подробную объяснительную по вчерашнему эпизоду. И не гипотетически, а сугубо практически… И детективу, непременно детективу добавь. В духе Дарьи Донцовой. Начальник КМ её просто обожает…

Санкт-Петербург,

24 июня 2009 года,

среда, 13:32

…Теперь уже мало кто вспомнит, что изначально «спартакиадами» именовались массовые спортивные соревнования, проводившиеся рабочими организациями (здесь, естественно, организациями коммунистическими и прокоммунистическими) в СССР, Германии и Чехии. Где теперь те коммунисты и их спартакиады, наверное, объяснять не нужно. И лишь в структуре МВД России дело предводителя восстания римских рабов, именем которого названо сие зрелищное мероприятие, по-прежнему живёт и по-прежнему почитаемо. С той лишь разницей, что если в войска Спартака угнетенный народ вливался сам, то вот на одноименные состязания, проводимые под эгидой милицейского Главка, сотрудников, как правило, набирают в добровольно-принудительном порядке.

Впрочем, имелись у подобного мероприятия и несомненные плюсы. К примеру, сегодняшний этап спартакиады, в ходе которого милиционеры соревновались в искусстве беговой выносливости и турниковой подтягиваемости, прошел на удивление скоротечно. Уже в половине второго всех участников согнали на футбольное поле на церемонию торжественного награждения победителей. Это означало, что через каких-то десять — максимум двадцать минут — исполнивший свой долг служивый народ сможет спокойно приступить к водочным процедурам в близлежащих садах, скверах и забегаловках. Дабы поскорее забыть весь этот ужас.

— …Второе место занял старший лейтенант Анисимов, хозяйственное управление штаба ГУВД, — зычным голосом объявил выдвинувшийся в центр милицейского полукаре представитель Управления кадров, курирующий физкультурный сектор. — Он награждается почетной грамотой и ценным подарком «наручные часы».

Под жидкие аплодисменты и глумливые комментарии из общего строя вышел поджарый, как борзая, старлей Анисимов и с виноватой улыбкой забрал причитающееся ему богатство.

— И, наконец, первое место в дисциплине «Пятикилометровый кросс» занял… А вернее, заняла… Что особенно приятно… Капитан Прилепина! ГОБП… ЛБ… ГП, — физкультурник запнулся, будучи не в состоянии с первого раза озвучить громоздкую аббревиатуру относительно нового подразделения. — …Короче, отдел по защите свидетелей. Капитан Прилепина также награждается грамотой и ценным подарком — электрокофеваркой.

Ольга, заметно смущаясь, направилась в сторону благодетелей. Аплодисменты на сей раз прозвучали на порядок громче и слаженней. Правда, посвящены они были, как не трудно догадаться, ладной фигурке капитанши. В коротких шортиках, выгодно подчеркивающих гладкие длинные ноги со спортивными икрами, и в легкомысленной маечке без рукавов Прилепина, что и говорить, была хороша. Как следствие, физкультурник неприлично долго тряс, а затем еще и поцеловал ее руку под всеобщие свист и улюлюкание. Ольга поспешила ретироваться, после чего физкультурник, попросив полной тишины, торжественно погасил виртуальный олимпийский огонь словами:

— На этом всё, товарищи! Всем спасибо, все свободны! Прошу всех вернуться к исполнению своих служебных обязанностей!

«Ага, щас! Наивный человечек!» Более идиотское напутствие в данной ситуации, казалось, придумать сложно. Впрочем, это хорошо понимал и сам физкультурник, однако озвучить данную положняковую фразу он был просто обязан. Дабы, в случае чего, снять с себя ответственность за последующее недостойное поведение своих «спартаковцев».

Народ с шумом выдвинулся в двух направлениях: спортсмены — в раздевалки, а их болелы — в ларьки и в гастрономы. В следующий момент из отдельно тусующейся кучки функционеров среднего и высшего звена отделился Олег Семенович Кульчицкий. С распростертыми объятиями он бросился к Ольге:

— Ну, Иоланта Николаевна! Супер, просто супер! Вы… Мы… Мы всех сделали! Это просто феноменально!

Постепенно объятия становились какими-то уже совсем не дружескими, а, скорее, эротическими. Посему Ольга предприняла активную попытку высвободиться и нехотя Кульчицкий все-таки её отпустил.

— Вот как надо кроссы бегать! Учись, студент! — назидательно изрёк он, обращаясь к пасущемуся рядышком стажеру Лоскуткову.

— Я, между прочим, во второй десятке пришел, — насупился Николай.

— Во-во. Что называется, почувствуй разницу! Послушайте, Иоланта Николаевна, а как у вас обстоят дела со стрельбой? Через пару недель намечаются соревнования.

— Боюсь, здесь я не смогу быть вам полезна. Выбиваю 0,5 из пятидесяти, — соврала Ольга, опасаясь, что в противном случае замполич с неё так просто не слезет и все грядущие спартакиады будут принадлежать ей.

— Жаль, очень жаль, — искренне расстроился Кульчицкий. — Ну что ж: Павел Андреевич разрешил вам после соревнований на работу не приезжать, поэтому всех отпускаю. Еще раз, спасибо, Ольга Николаевна, за победу. А тебе, Николай, пока только лишь за участие. Надо поработать над собой.

В ответ Лоскутков недовольно пробурчал себе что-то под нос: то ли недобро позавидовал чемпионке, то ли это в нём огрызнулось мужское самолюбие. Уязвленное тем, что «баба всех сделала».

— Олег Семенович, вы не могли бы отвезти эти ценные подарки в отдел? — попросила Ольга и Кульчицкий с удовольствием взвалил на себя столь приятную миссию. После чего с немалым эстетическим наслаждением проводил взглядом направившуюся в раздевалку новую подчиненную. А точнее — ее шортики, которые при движении откровенно обтягивали весьма и весьма недурную попку.

Господи, укрепи без пяти минут обладателя сертификата психолога! Инженера душ человеческих!..

* * * * *

…Александра Яковлевна Демичева ненароком посмотрела на кухонные часы и, запричитав, всплеснула руками. За хлопотами, связанными с приготовлениями немудрёного праздничного ужина, она совсем перестала следить за временем и теперь уже опаздывала на целых десять минут. А ведь надо было еще и собраться!

Повыключав конфорки в надежде, что на горячей плите солянка самостоятельно дойдет до нужной кондиции, она сняла передник, вымыла руки и, на всякий случай задернув занавеску, раздвинула столешницу. Здесь у Демичевой была припрятана небольшая заначка — по чуть-чуть от грошёвых пенсий за последние пять месяцев. Отсчитав несколько сотен, старуха тщательно спрятала их на дно латанной-перелатанной сумки, прошуршала в прихожую, где переобулась из шлепанцев в туфли и, продолжая костерить самою себя за рассеянность, торопливо вышла из квартиры.

В этот час во дворе, слава богу, никого из подруг-соседок не оказалось. Иначе, как пить дать, вцепились бы как клещи: Яковлевна куда? Яковлевна зачем? Яковлевна почём? Еще, чего доброго, примутся напрашиваться в попутчицы. Знаем мы эти штучки: дай только на воз лапку положить, а вся-то я и сама влезу

Демичева прошмыгнула под арку и выйдя из сумрака подворотни, болезненно сощурилась на солнце. Когда глаза более-менее привыкли к ослепляющему свету, она принялась близоруко осматриваться по сторонам. «Неужто, опоздала? Уехала, не дождалась?» Но нет: из припаркованной на тротуаре серебристой «Пежо», улыбаясь, выбиралась Людмила, приветливо помахивая Демичевой рукой:

— Александра Яковлевна, мы здесь!

Старуха, благодарно кивая, засеменила к машине:

— Ох, Людочка, а я уж думала ты меня не дождалась. Совсем завертелась у плиты, а про время-то и забыла. Обернулась: четвертый час! С этими праздниками-готовками вот всегда так.

— Ничего страшного. Сейчас быстренько всё необходимое докупим и такой день рождения закатим! Вот, знакомьтесь, это Сережа, — социальная работница представила Демичевой сидящего за рулем крепко сбитого парня приятной наружности. — Он взялся отвезти нас в какой-то новый, а потому пока еще безумно дешевый гипермаркет. Да, а вы паспорт не забыли? Сережа уверяет, там у них есть дополнительные скидки для именинников.

Подтвердив, что паспорт на месте, Александра Яковлевна внимательно всмотрелась в благодетеля Сережу и заговорщицким шёпотом поинтересовалась у Людмилы:

— Жених твой?

— Вроде того, — смущенно улыбнулась та. — Ну, садитесь, поехали. Время дорого.

Демичева проворно забралась на заднее сидение. Рядом с нею, предпочтя компанию пенсионерки соседству с видным кавалером, разместилась сердобольная Людмила. Чихнув мотором, серебристый «Пежо» с народом внутри отправился на шоппинг…

* * * * *

…Нагруженная цветами и праздничным тортом Ольга появилась в адресе Демичевой в начале пятого. Долго и настойчиво звонилась в квартиру, но дверь ей так и не открыли. Попробовала набрать номер на мобильнике — тишина, телефон в квартире старухи по-прежнему не работал. Всё это было очень и очень странно.

«А вдруг ей там, в квартире, стало плохо? Или… того хуже?», — тревожно думала Ольга, спускаясь вниз по лестнице. На площадке между вторым и третьим этажами было невообразимо грязно — гора окурков, смятые жестяные банки и пластиковые стаканчики. Даже не вполне сочетающаяся с трапезой выпивох банановая кожура. Ольга брезгливо ступала по заплеванному бетонному полу и лишний раз благодарила судьбу за то, что в подъезде ее родительского дома с некоторых пор завелся пост консьержа. Засим, подобное свинство у них отныне окончательно и, хочется верить бесповоротно, изжилось.

Ольга вышла во двор и заприметив лавочку, двинулась туда, где в одиночестве, подставив лицо солнышку, грелась какая-то старушка. Присоседившись, она высвободила руки от подарочного джентльменского набора, и сделав по домашним шлёпанцам старушки вывод о её аборигенистости, вежливо спросила:

— Извините, а вы случайно не из этого подъезда?

— Из этого. А что? — с интересом отозвалась явно скучающая старушка.

— Вы сегодня случайно Александру Яковлевну из 22-й квартиры не видели?

— Э-э, милая, да я сама сижу — ее жду. Ума не приложу: куда она могла подеваться? А ведь вчера просила: приходи, подруга, часикам к четырем, поможешь мне стол накрыть… Ты ведь, я так понимаю, тоже на день рождения пришла?

— Да.

— Во-во. «Приходите в гости к нам, когда нас дома нет». Точно и я так: ровно в четыре стучусь — никого. А главное — и не позвонишь. У нее ить телефон третий день как не работает… Сколько сейчас времени?

— Двадцать минут пятого.

— Вот я, почитай, уже минут двадцать на лавочке сижу — именинницу караулю. Даже задремала маленько. У нас ведь в доме по ночам людям спать не дают.

— Кто не дает?

— А кажную ночь разные: то наркоманы какие-нить собираются, то пьянчуги. Этой вот, азербайджанцы в подъезде гудели-шумели…

— Какие азербайджанцы? — насторожилась Ольга.

— Рыночные, какие еще? Здесь ведь у нас рынок рядом. У меня глазок на двери как раз на площадку выходит — так уж я насмотрелась ни них, на паразитов. Мало того, что полночи галдели как черти, так еще и всю лестницу загадили. Сама, небось, видела, когда поднималась.

— Видела, — растерянно кивнула Ольга.

Она поднялась со скамейки, отошла в сторону и, напряженно вспоминая, набрала на мобильном свой, пока еще непривычно-новый, рабочий номер:

— Алло! Наташа? Здравствуйте, это Ольга Прилепина… Сегодня вы дежурите?… Понятно. А скажите, за последние несколько часов никаких вызовов не поступало?… А кроме вас в конторе есть кто-нибудь?… Ой, а позовите пожалуйста… Виталий, здравствуйте. Это Ольга… Тут такое дело: не могли бы вы прямо сейчас подъехать в адрес к Демичевой? Может быть, я напрасно поднимаю панику, но у меня такое чувство, что она пропала… Да… Я вам на месте всё объясню… Да… Спасибо огромное… Буду ждать вас во дворе…

Выборгское шоссе

в районе пос. Агалатово,

24 июня 2009 года,

среда, 16:25

…Напрочь разбитый шестикилометровый участок Выборгского шоссе серебристая «Пежо» с грехом пополам преодолела минут за пятнадцать. Подвеска у этой модели была настолько жёсткой, что даже маленький бугорок на дороге чувствовался весьма ощутимо, не говоря уже о ямах и колдобинах. Дальше покрытие пошло довольно приличное, но Сергей, будучи постоянным клиентом этой трассы, не спешил втопить — засады ненасытных гайцов здесь были делом привычным. По причине неважнецкой шумоизоляции салона, магнитола работала на полную мощность, медленно, но верно сводя с ума старуху Демичеву. Она уже не один десяток раз мысленно отругала себя за то, что согласилась на эту поездку. Неприятно оказавшуюся столь долгой и некомфортной.

— Ох, Людмилочка, что-то мы всё едем и едем. Уже и город-то закончился.

— А как вы хотели, Александра Яковлевна? Все приличные гипермаркеты по окраинам разбросаны. Плюс, сами видите, какие пробки кругом. Приходится объезжать.

— Я думаю, может, ну его к лешему, этот магазин? Времени-то сколько, жуть! А ведь я Иосифовну к четырем звала. Совсем из дурной головы вылетело!

— Но ведь вы ей ничего не говорили? — отчего-то напряглась Людмила. — О… о наших с вами договоренностях?

— Нет. Вы же просили, чтобы я пока молчала. Что сегодня вечером мы вместе сделаем ей какой-то сюрприз.

— Да-да, — облегченно выдохнула девушка и улыбнулась. — Именно так. Сюр-пра-айз!

Что-то в её интонации Демичеву насторожило. Старуха еще какое-то время по-озиралась по сторонам и выдала решительное:

— Всё, Люда, скажите своему жениху, чтобы поворачивал обратно. Бог с ним, с магазином этим. Как говорится, чем богаты, тем и…

— Люська! Уйми ты её, наконец! — не отрывая взгляда от дороги, зло ругнулся Сергей. — Меня уже задрало это скрипенье! — С этими словами он пошарился в бардачке и перебросил на колени Людмилы странного вида флакончик-спрей.

— Сережа, остановите, пожалуйста, машину! — окончательно заподозрив неладное, попросила Демичева. — Что-то меня, старую, совсем укачало. Воздуху совсем не…

Докончить фразу Александра Яковлевна не успела, поскольку социальная благодетельница внезапно прыснула ей из флакончика прямо в лицо. Перед глазами стремительно потемнело, голова закружилась и через пару секунд, потеряв сознание, она обмякла и отключилась.

— Вот и ладушки, — деловито проверила реакцию старухиных зрачков Людмила. — Поспи, бабуля. Дорога еще долгая…

— Ну, слава аллаху! Заткнулась! — удовлетворенно ухмыльнулся Сергей и бросил взгляд на часы. — Минут через сорок, думаю, будем на месте. Ты там со пшикалкой не переборщила? Смотри, чтобы старуха раньше времени кони не двинула.

— Нормалёк! Бабка на самом деле еще вполне себе крепкая, оклемается. А ты азеров ночью в подъезд нагнал? Банку с пальцами оставил?

— И нагнал, и оставил. Правда, не азеров, а гастарбайтеров из Ингушетии. Ну да не думаю, что там кто-то способен их различать. Уверяли, что честно гудели два с половиной часа.

— Сколько заплатил?

— Да кинул им по пять сотен на рыло и их счастью не было предела. В общем, удачно получилось. Уверен, менты однозначно поведутся. И в отчетах своих чурбанов и назначат виноватыми злодеями. А мы с тобой, как и положено — в белом.

— Сплюнь!

— Тьфу-тьфу-тьфу… Люська! Смени меня, please. Глаза слипаются, сил нет. Я ведь сегодня часа три всего спал, не больше.

— Давай.

Сергей прижал машину к обочине, и они с Людмилой поменялись местами. Брезгливо взглянув на распластавшуюся рядом Демичеву, парень взял в руки ее сумку и с интересом принялся изучать содержимое:

— Ну-ка, что тут у нас?… Паспорт. Очень кстати… Валидольчик. Ну, с этим мы пока погодим… О, денюжки! Целых четыреста двадцать рублей. Да, Люська, мы реально ехали в ну-очень дешевый магазин. А это что за хрень? — Сергей извлёк на свет брелок с КТС, выданный «гоблинами». — У нашей бабки что, в реале есть личный автотранспорт? — развлекаясь, он нажал на кнопку, имитируя отключение автосигнализации.

— Нет у нее никакой машины, — нервно огрызнулась Людмила, внимательно следя за дорогой. — И вообще… Паспорт оставь, а всё остальное — выброси на фиг.

— Как скажешь, милая.

Сергей убрал в задний карман джинсов деньги и паспорт Демичевой. После чего положил брелок обратно, опустил стекло и на ходу выбросил сумку в придорожную канаву…

Санкт-Петербург,

24 июня 2009 года,

среда, 17:02

— …Говоришь, телефон не работает? Ну, давай, поглядим. У тебя случайно пилочки для ногтей нет?

Виталий и Ольга стояли на лестничной площадке возле двери подопечной старухи Демичевой. Ольга, порывшись в сумочке, достала маникюрную пилку и Вучетич, поковырявшись ею в маленьком замочке, профессионально открыл телефонную коробку-распределитель. Всмотрелся.

— Знаешь, а ведь он и не должен работать: провода-то обрезаны. И вот это мне уже решительно не нравится, — оставив в покое коробку, Виталий вернулся к двери и внимательно изучил входной замок. — А замок-то еще говеннее, чем на щитке… Ну что, Ольга Николаевна, нарушим закон о неприкосновенности жилища?

— Нарушим! — решительно тряхнула головой Ольга.

Оглядевшись по сторонам, Виталий всё той же пилочкой лихо вскрыл хлипкий дверной замок.

— Ныряем. Только тихо!..

Войдя в квартиру, они прямиком направились в комнаты — там было пусто и Ольга с некоторым облегчением выдохнула. Больше всего сейчас она боялась увидеть в квартире труп: неважно какой — криминальный или человека, скоропостижно скончавшегося естественной смертью. Затем они прошли на кухню, и Ольга по-хозяйски принялась сдвигать крышки, стоящих на плите кастрюль.

— Солянка еще теплая. Значит, часа три назад ушла. Не больше.

— Знаешь, если бы не перерезанный телефонный провод, я бы решил, что особого повода для беспокойства нет. Ну, загуляла где-то бабуля в свой день рождения. Имеет право. Мало ли что этим старикам может в голову взбрести? Но…

У Вучетича заголосил мобильник:

— Слушаю тебя… Да… Что?!.. Где?… Понял. Вернее, ни хрена не понял. Да, мы с Ольгой Николаевной как раз в ее квартире… Она уверяет, что часа три назад… Всё, я тебя услышал. Отбой.

— Что случилось? — забеспокоилась Ольга.

— Боюсь, повод для беспокойства действительно появился, — сухо пояснил Виталий, убирая телефон. — КТС Демичевой голос подала.

— Где?!

— Примерно в районе Агалатово. Приозерское направление. Сигнал устойчивый, но статичный.

— И что это означает?

— Это означает, что объект, в лучшем случае, стоит на месте.

— А в худшем? — ужаснулась Ольга, догадываясь каким будет ответ.

— А в худшем — тоже на месте, — мрачно подтвердил ее догадку Вучетич. — Но лежит… Ладно, при любом раскладе нам здесь больше делать нечего…

Стараясь не привлекать лишнего внимания, они тихонечко покинули квартиру, плотно прикрыли за собой дверь и спустившись по лестнице, вышли во двор.

— Пепелац туда уже подорвался. Выехали Гришка и Тарас, — доложил услышанную оперативную обстановку Виталий. — Ты, Оль, погоди паниковать! Пока ничего не ясно, надо быть оптимистами. Знаешь, чем отличается оптимист от пессимиста? Пессимисты на кладбище видят кресты, оптимисты — плюсы.

— Смешно, — грустно улыбнулась Ольга.

— Вот и я говорю: служба у нас в последние дни — обхохочешься.

Выйдя подворотней на Кузнечный переулок, Виталий вдруг резко остановился и вгляделся в фасад дома напротив, на первом этаже которого располагались офисные помещения банка со сложно произносимой аббревиатурой.

— Ольга Николаевна, ты это… Езжай-ка в контору одна… А мне надо срочно в одно местечко заглянуть.

— В какое местечко?

— Да так, появилась тут одна мысля, — уклонился от прямого ответа Вучетич. — Надо бы проверить.

Прилепина поняла, что от лишних вопросов сейчас лучше всего воздержаться, а потому, не говоря более ни слова, направилась в сторону метро. Пройдя метров тридцать она все-таки не выдержала и, оглянувшись, увидела, как Виталий заходит в банковский офис. «Ему, наверное, в обменник нужно, — сердито подумала Ольга. — Нашёл, блин, время!»…

* * * * *

…Вот уже третий час в оперской продолжался напряженный мозговой штурм. Как известно, структурно этот метод решения проблемы достаточно прост: на первом этапе выдвигаются идеи, после чего на этапе втором они конкретизируются и развиваются. Только сегодня «гоблины» явно буксовали: идей было до хрена, а вот с конкретикой дела обстояли худо. Не то чтобы совсем критично, но — худо. По причине экстраординарности ситуации на перекуры в комнату отдыха не выходили — смолили прямо здесь. Засим, табачный дым повис столь плотным туманом, что уже скрывал в полумраке и обстановку, и людей. Немудрено, что никто из присутствующих даже и не заметил, как в оперскую вошел раздосадованный до крайности, взвинченный Жмых.

— Ну что, стратеги-теоретики?!! Еще одного клиента просрали?!! — рявкнул он прямо с порога. — Так какого хрена по кабинетам ошиваетесь? Не можете работать головой — работайте ногами! Всем кагалом выдвигайтесь в это чертово Агалатово и прочесывайте местность… А то сумочку они нашли! Зашибись! Вы мне тело найдите! И желательно, живое. Иначе нашу богадельню разгонят к такой-то бабушке. И правильно сделают, между прочим! Два висяка за три дня! Охрененные показатели!

— Павел Андреевич, ты… ты не кипятись так, — попытался погасить страсти Мешок. — Ты абсолютно прав. Вот только…

— Верные слова не изящны, изящные слова не верны. Это из Лао-цзы, — вполголоса процитировал Крутов.

— Женя, лао-цыц! — раздражённо прикрикнул на него Мешок. — Павел Андреевич, мы делаем все возможное. В частности, и прочесыванием местности, которой в данный момент продолжают активно заниматься Сергеич с Тарасом.

— Не понял? А Холин где?

— На попутках добрался до города.

— Та-ак, оч-чень интересно! Это с каких таких щей? — недобро сдвинул брови Жмых.

— Это я приказал ему вернуться. Возникла необходимость срочно отработать одну версию.

— Что за версия? Короче, давай, выкладывай, что удалось нарыть, — начальник «гоблинов» подсел к столу Тараса, временно превращенному во флагманский. Сейчас здесь россыпью были разложены какие-то снимки-раскадровки, распечатки и прочие, испещренные записями и схемами листы бумаги.

— Ну не вполне нам. Это в первую очередь Виталькина заслуга.

— А я тут причем? — запротестовал Вучетич. — Это Ольга Николаевна очень своевременно в колокола забила.

— А можно обойтись без взаимных комплиментов?

— Можно. Вот, смотрите: это распечатки с записей камеры наружного слежения банка «Кредит-Доверие». Одно из его подразделений располагается почти напротив подворотни, ведущей к адресу Демичевой. Виталий обратил внимание, что одна из камер как раз должна захватывать интересующий нас сектор обзора. Он уломал СБ, и те разрешили ему просмотреть записи за последние несколько часов.

— Так, и что же?

— Вот она, наша старуха, — Мешок стал поочередно протягивать шефу снимки. — Выходит из подворотни и останавливается. Время 15:12… Вот она идет налево… Далее:, 15:13, из припаркованной «Пежо» выходит какая-то девушка. Наша старуха с ней общается… И теперь внимание: 15:15, старуха садится с ней в машину и уезжает.

— Номера удалось распознать?

— Да. Наташа прокинула тачку по базе ГИБДД. «Пежо» числится за неким Суворовым Сергеем Геннадьевичем, 1978-го года рождения. Зарегистрирован на Гражданском. Именно в этот адрес я Холина и направил.

— Очень интересно. И что там?

— Гришка отзвонился минут пятнадцать назад. В адресе живут совершенно посторонние люди. Квартиру Суворов им сдает. Сделка официальная, совершалась через агентство недвижимости. Так что самого Суворова они видели лишь несколько раз. С их слов, сам Сергей Геннадьевич постоянно проживает в загородном доме.

— А где именно, они, конечно, не знают?

— Не знают. Но! Важный момент! Уверяют, что в разговоре с хозяином всплывало слово «Сосново». А это — всё та же Приозерская трасса. Расстояние от Агалатово до Сосново — порядка сорока километров.

— Согласен, это уже кое-что. И что вы намерены предпринять дальше?

— Завтра с самого утра Лоскутков поедет в агентство недвижимости — попробует отыскать реальные координаты Суворова у них. А еще… Вот у Ольги Николаевны есть неплохая идея.

— Так давай, делись. Чего с краешку жмешься, как не родная? — поворотился начальник к Прилепиной.

— Мы отсканировали и увеличили кадр, на котором видно лицо девушки из «Пежо». В принципе, картинка получилась вполне опознаваемая. Позавчера я общалась с Демичевой. Как мне кажется, она не из тех людей, которые садятся в машину к случайному встречному. Очень одинокая женщина: родных в Петербурге нет, знакомых — совсем немного. В их числе соседка по подъезду Эвелина Иосифовна из 25-й квартиры. Я вам о ней уже докладывала по телефону.

— Да-да, я знаю кто это.

— Мне кажется, есть смысл показать эту фотографию соседке. Причем, можно успеть это сделать еще сегодня. Время позднее, но она меня хорошо запомнила и наверняка дверь откроет.

— Все правильно, молодца! — одобрительно крякнул Жмых. — Значит так, Андрей, бери Ольгу Николаевну, и давайте в адрес. Вряд ли эта соседка сейчас спит, поскольку еще час назад у нее гостили оэрбэшники, во главе с Викулом.

— А зачем они туда приезжали? — удивилась Ольга.

— Викул зацепился за твои слова о том, что накануне ночью в подъезде тусовались азербайджанцы. Насколько я понимаю, теперь Олежек активно кусает версию о том, что исчезновение Демичевой есть ничто иное как попытка устранения ключевого свидетеля в уголовном деле о тяжких телесных. По последним сведениям, он уже обратился в суд за санкцией на изменение меры пресечения этому… как его черта?… Магелланову?

— Магерранову, — поправил Крутов. — Если мне не изменяет память, Магеллан был не азербайджанцем, а португальцем.

— Не умничай! — огрызнулся Жмых.

— Что ж, может оно и к лучшему, — задумался Мешок. — Пусть Викул со своими разрабатывает азербайджанский след, а мы займемся «Пежо». Ну что, Ольга Николаевна, погнали?

— Погнали…

* * * * *

…Когда Ольга добралась наконец до дому, стрелка старинных кухонных часов с боем вплотную подошла к направлению «строго на север». Часы эти, по сложно-запутанной цепочке перешедшие их семейству чуть ли не от прадеда, являли собой упрощенную модель вечного двигателя. Казалось, они будут ходить всегда, пережив еще не одно поколение Прилепиных — главное, не забывать подтягивать гирьку. Ответственным за эту процедуру был назначен Дениска, но сейчас, пока он отдыхал в лагере, Ольгу временно определили в и.о. Вот она и исполнила сей церемониал, а затем, прислушавшись к себе, решила, что спать ей хочется все-таки больше чем есть, и устало поплелась в душ.

Но даже и здесь, стоя под теплыми ласкающими струями, Ольга не получила традиционного релакса от воды. Расслабиться не удавалось, так как мысли всё время возвращались к таинственному исчезновению Александры Яковлевны. Всего за один визит Прилепина отчего-то всем сердцем привязалась к этой одинокой старушке, так напоминающей своей трогательностью и беспомощностью её покойную бабушку-блокадницу. «Господи! Хоть бы с ней всё было хорошо! Пусть она найдется! Обязательно живая и здоровая! Сделай так, чтобы ее никто не обидел. Прошу тебя, Господи, ну пожалуйста!» Был ли у нее шанс быть сейчас услышанной Им? Сама Ольга считала, что едва ли. И тем не менее все равно несколько раз подряд прошептала на ходу сочиненную просьбу-молитву.

В отличие от своей матери Ольга была человеком неверующим. Она никогда не понимала, зачем та, несмотря на плохое самочувствие, регулярно отправлялась на другой конец города и выстаивала долгие службы. Порой они даже скандалили по этому поводу. Сама Прилепина была в церкви лишь однажды, когда по настоянию матери они крестили Дениску. Это происходило зимой, в недавно восстановленном храме, который еще хранил в себе следы былого запустения. Внутри было неуютно и прохладно, и Ольга, помнится, более всего опасалась того, что двухмесячный сын простудится и заболеет. Однако Дениска мужественно перенес обряд, только захлопал глазами, когда после трехкратного погружения в купель священник надел на него крестик. Наблюдая за тем, как сына с головой опускают в купель, Ольга тихонько ойкнула и крепко вцепилась в руку Володи. Давно это было. Тогда еще у нее был муж. (Впрочем, сугубо теоретически, он имеется и сейчас…) Привыкшая доверять одному только разуму, Прилепина чуралась всего, что относилось к области мистики. Но потом, когда всё в её жизни медленно, но верно пошло наперекосяк, Ольга, заметавшись в поисках выхода, к удивлению своему, начала задумываться о вопросах веры. Была она женщиной образованной, начитанной, а потому из лучших образчиков классическом литературы помнила, что вера вроде как должна давать силы и спасать от жизненных невзгод. Но духовность — это в первую очередь ответственность, к которой Ольга, в силу своего чумового характера и чумового же образа жизни, была абсолютно не готова. Да и служба в милиции по самой природе своей, мягко говоря, не оставляла места для духовной жизни

И тем не менее, укладываясь, Ольга на всякий случай снова повторила вполголоса свою немудреную молитву. «Лишний раз не помешает», — подумала она, засыпая. Хотя на самом деле в данный момент она в гораздо большей степени рассчитывала на профессионализм своих новых коллег и на ту версию-ниточку, которую несколько часов назад им с Андреем вручила соседка Демичевой…

Санкт-Петербург,

25 июня 2009 года,

четверг,8:48

…Еще не было и девяти утра, а в узких коридорах собеса Центрального района уже и не протолкнуться. Похоже, очередь сюда народ занимал едва ли не с ночи. Странное дело: вроде как общеизвестно, что посещать подобного рода учреждения в большинстве случаев бесполезно, поскольку за бесплатно получить что-либо кроме слез и унижения в нашей стране всегда было довольно проблематично. Особенно теперь, когда она (страна) взяла курс на построение социального государства. Вот уже даже и сам Президент в своем программной статье «Россия, вперед!» недвусмысленно заявил, что «государство — это не собес, раздающий деньги по потребности». Так, казалось бы, и чего сюда ходить, пороги обивать? Ан нет — и ходят, как на работу, и пороги обивают. При этом еще и злятся, скандалят, хамят, толкаются.

Вот и Мешка с Ольгой, по ходу, обматерили за милую душу, распознав в них по горячке и запаре неких блатных, норовящих проскользнуть в кабинет к мифологически-всесильной Инне Павловне без очереди. Э-эх, не случайно все-таки имеет хождение версия о том, что слова «собес» и «собака» являются однокоренными. Собачатся в этих сводах — любо-дорого!

Начальница собесовского отдела кадров Инна Павловна Гольдаева оказалась прекрасно сохранившейся дамой с высокой прической и в строгом деловом костюме. Эдакая дама треф неопределенных лет. Визиту представителей правоохранительных органов она ничуть не удивилась, из чего Ольга сделала вывод, что милиция в этих стенах — нередкий гость. Что само по себе вполне понятно — там где крутятся бюджетные деньги, всегда найдется место подвигу. Здесь — подвигу криминальному.

— …Конечно, помню. Это действительно Люда Скворцова, — качнула своим «вавилоном» Гольдаева, возвращая Андрею снимки. — Она работала у нас вплоть до первых чисел марта. А потом вдруг неожиданно собралась, написала заявление по собственному. Каких-то особых причин не называла. Просто решила уволиться — и всё.

— Раз работала, значит паспортные данные, адресочек имеются? — ухватился Мешок.

— Естественно. Паспортные данные я вам сейчас выведу, — Инна Павловна принялась щелкать «мышкой», роясь в раскиданных по рабочему столу монитора кадровых папках. — Но вот адрес вас вряд ли устроит. Дело в том, что мы сами ее разыскивали, но выяснилось, что в этом адресе она давно не живет.

— А в связи с чем ее разыскивали?

— Видите ли, при увольнении Скворцова не сдала своё удостоверение социального работника. По нашим меркам, это достаточно серьезное нарушение. Но… — на столе заурчал принтер, выплевывая листок с персональными данными Скворцовой, который кадровичка протянула Андрею. — Вот, здесь всё, что у нас на неё было… Да, так о чем я сейчас говорила?

— Про серьезное нарушение, — напомнила Ольга.

— Ах да! Действительно. Но не обращаться же было с этим в милицию?

— А почему бы и нет? — пожал плечами Мешок, внимательно изучая распечатку. — То есть с тех самых пор вы Скворцову больше не видели?

— Нет. Она как-то резко исчезла из поля зрения. Порвала все контакты с нашими девочками, даже с близкой подругой. Помнится, краем уха я слышала, что у нее завелся какой-то роман…

Тут дверь в кабинет приоткрылась, и в него заглянула миловидная девушка с внушительной папкой документов в руках.

— Инна Павловна, вы просили подготовить отчет по… Ой, извините, у вас посетители. Я попозже зайду.

— Нет-нет, Леночка, подожди, — притормозила подчиненную Гольдаева. — Ты как раз очень кстати появилась. Тут вот товарищи из милиции пришли. Твоей подругой интересуются. Скворцовой.

Лена прошла в кабинет, сгрузила свой нелегкий груз на ближайший стол и недоуменно посмотрела на «гоблинов». Поскольку свободных стульев в кабинете больше не было, Андрей галантно уступил ей свой, а сам бесцеремонно уселся на подоконник. Заняв таким образом позицию, позволяющую одновременно держать взглядом всех присутствующих.

— Лена, скажите, когда вы последний раз видели Людмилу? — безо всяких прелюдий начал Мешок.

— Да вот с тех пор, как она уволилась, мы больше и не общались. Правда, я их с Сережкой как-то по весне случайно встретила в «Пассаже». Но она сделала вид будто мы не знакомы. Ну, я и прошла мимо — не в моих привычках навязываться.

— Стоп! Сережка — это кто?

— Парень её. Они в конце прошлого года познакомились Поначалу нормально всё было, а вскоре после Нового года Люську словно подменили. Раньше была свойская, компанейская, прикольная такая. А потом… Не знаю как сказать… Короче, скурвилась совсем.

— А у вас сохранился номер ее мобильного?

— Только старый, но он давно не обслуживается, — покачала головой девушка. — А другого я не знаю.

— Жаль. Тогда можно чуть подробнее про Сережу? Кто он? Что он?

— Он что-то навроде риелтера. Занимается элитной коммерческой недвижимостью. Весь из себя такой крутой, на джипе рассекает.

— Почему на джипе? — удивилась Ольга. — А разве у него не «Пежо»?

— Так «Пежо» свою он Люське отдал. Типа, подарок на Новый год.

— Я эту Северову просто придушу. Владельца пробила, а по нарушениям тачку прокинуть — ума не хватило, — вырвалось невольно-сердитое у Мешка. Впрочем, уже в следующую секунду он взял себя в руки и как ни в чем ни бывало продолжил расспрос: — Да-да, Лена, извините, продолжайте.

— Ну что вам еще рассказать? Дом у него шикарный. За городом, в Сосново. Два этажа, с камином…

— Про дом это вам Людмила рассказывала?

— Так мы ж с девчонками были там! Люська нас Рождество отмечать возила. Сергей тогда в отъезде был, вот она и вытащила нас, типа на девичник. Хотя, на самом деле, просто пыль в глаза пустить: дескать, смотрите-завидуйте в каком я шоколаде…

После этих слов Мешка словно бы сдуло с подоконника:

— Ольга! Она святая! Леночка, адрес?! Адрес вы запомнили?!!

— Нет, — испуганно отреагировала на его реакцию девушка. — Я его и не знала. Но как ехать и где это находится — помню.

— Леночка! Солнышко! А вы не могли бы оказать нам услугу?

— Какую услугу?

— Вы должны проехать с нами в Сосново и показать дом, в котором живет Сережа.

— Когда поехать?

— Прямо сейчас!

— Как сейчас? Я же не могу так взять и всё бросить. У меня работа, и вообще, — она часто-часто заморгала и растеряно посмотрела на начальницу, словно бы ища защиты. Одновременно на Гольдаеву умоляюще уставился и Мешок. И та, помедлив, сделала свой выбор в пользу симпатичного мужчины из органов:

— Ну, если это так важно…

— Архиважно!

— Ну, хорошо. Лена, что уж тут делать, поезжай.

— Инночка Павловна! Вы самый чуткий работник собеса из тех, с которыми мне до сих пор доводилось общаться! — рассыпался в комплиментах Мешок и, подскочив к Елене, галантно, но цепко, словно бы опасаясь, что та убежит, взял ее под локоток. — Идёмте, машина у входа.

— Но мне… Мне надо хотя бы переобуться, — девушка растерянно опустила глаза и только сейчас все заметили, что она в обута в легкомысленные домашние тапочки без задников.

— Хорошо, — великодушно разрешил Мешок. — Ольга, помогите Леночке собраться. А я подожду вас внизу… Инночка Павловна, благодарим за понимание, всех благ…

Ленинградская обл.,

Приозерский р-он,

пос. Сосново

25 июня 2009 года,

четверг,13:12

…До Сосново долетели за два с половиной часа. В принципе, могли бы и быстрее, но для начала пришлось заехать в контору, чтобы взять на борт Крутова с оружием и спецсредствами. Последние были представлены двумя парами наручников.

Сам поселок, к удивлению Андрея, оказался очень даже немаленьким. Никакой карты-схемы под рукой, естественно, не было, поэтому им пришлось изрядно поколесить по пыльным разбитым дорогам-улочкам, ориентируясь исключительно на воспоминания Лены. Та периодически путалась в показаниях и, соответственно, в поворотах. Так что несколько раз приходилось разворачиваться и возвращаться обратно, к исходным ориентирам. Андрей относился к этим маневрам стоически, поскольку прекрасно понимал, что зимой, когда всё вокруг завалено снегом, окружающая картинка выглядела совершенно иначе. При этом всё равно он заметно нервничал, равно как и Ольга. И только Женя Крутов внешне выглядел абсолютно спокойным и даже беспечным.

— Вот, по-моему эта улица, — не вполне уверенно показала пальцем Лена. — Здесь направо и до самого конца.

— Улица Счастливая. Звучит весьма оптимистично, — всмотрелся Крутов в табличку на близстоящем доме и в этот момент у Мешка заверещал мобильник:

— Слушаю тебя, Коля, внимательно, — отозвался Андрей. — Ну, что там в агентстве?… Как? А вот это ты молоток! Да… Какая? Счастливая, 18?… Абсолютно в масть. Нет. Передай Тарасу, что мы практически на месте. Всё, дуй в контору и ждите новостей. — Мешок отключил трубу и удовлетворенно констатировал. — Леночка, у вас прекрасная зрительная память. Всё правильно: улица Счастливая. Теперь спокойненько ищем дом № 18.

— А это вон там, где зеленый забор. Видите?

Андрей сбросил скорость до черепашьей, медленно проехал вдоль сплошного забора, за которым высился двухэтажно-уродливый кирпичный монстр «а-ля новорусское счастье», и остановился метрах в тридцати от основательной железной калитки, оснащенной звонком и глазком.

— Заборчик нехилый, — прокомментировал увиденное Крутов. — Надо было из подсобки нашу складную стремянку прихватить. Или, на крайняк, абордажные крючья.

— За неимением оных, придется идти через центральный вход.

— Хочется надеяться, что хозяин не держит в доме ротвейлеров. А то я, как назло, надел сегодня новые штаны.

Андрей расстегнул подмышечную кобуру, достал из бардачка пару листиков старых компьютерных распечаток и скомандовал:

— Значит так, барышни: вы остаетесь в машине и без команды никуда не выходите. На всякий случай заблокируйте двери. Жека, готов?

— Всегда готов!

— Тогда двинули.

«Гоблины» вышли из машины и, слегка пригнувшись, направились прямиком к парадному, он же единственный, не считая крепостных гаражных ворот, входу. Расположившись по обе стороны калитки, Мешок сделал шаг в сектор видимости дверного глазка и решительно втопил кнопку. Через некоторое время с той стороны послышался хриплый прокуренный голос:

— Кто?

— Это из муниципального образования беспокоят. Получите бланки на согласование размежевания земельного участка, — для убедительности Андрей помахал перед глазком прихваченными листками бумаги.

Калитка нехотя приоткрылась и в проеме показался мужик лет пятидесяти в потертой камуфляжной куртке. Судя по остаткам былой выправки — отставной армейский пенсионер.

— Давайте, я передам.

Крутов, схватившись за ручку, резко дернул калитку сначала на себя, а потом, со всего размаху, с оттяжечкой, запустил её обратно, припечатав мужика аккурат в переносицу. Тот, охнув, скорчился от боли и Мешок, взяв его на болевой и развернув на сто восемьдесят, впечатал мужика снова. На сей раз в забор.

— Вы чего творите?!! — заверещал «отставник», из расквашенного носа которого мгновенно потекла красная юшка.

— Тихо, дядя! Ты кто? — спросил Андрей, незанятой рукой обыскивая мужика на предмет оружия.

— Сторож.

— А хозяин дома?

— Дома. И он, и баба его.

— А еще кто?

— Не знаю. Нотариус какой-то. Из города. Час как приехал… Отпусти, больно!

— А старуха где?

— Какая старуха? Нет тут никакой старухи!

— И как давно ты здесь сторожишь?

— С девяти утра. Напарника сменил. Мы с ним сутки через сутки меняемся. Больно-то как, мать вашу!

— Ладно, пока поверим тебе на слова. Жека, пристегни на всякий случай товарища. Дабы под ногами не путался.

Крутов втащил мужика во двор, прикрыл калитку и прищелкнул его правую кисть к ручке двери. Тот мучительно осел на траву: судя по страдальческому выражению лица сторожа, «путаться под ногами» в его планы и так не входило. Тем временем «гоблины», на ходу доставая оружие, легкими перебежками преодолели небольшую лужайку (ротвейлеров, слава богу, не наблюдалась) и поднялись на крыльцо. Мешок осторожно толкнул входную дверь — она оказалась незапертой

Неплохо всё-таки живет их брат расейский риелтер! Даже невзирая на относительно недавний пресловутый финансовый кризис.

Практически весь первый этаж загородного дома занимала огромная тройная гостиная, поражавшая нарочито-вызывающей роскошью: большие окна с эркером, псевдогреческие колонны, напольные фарфоровые вазы, стоящие на коврах цвета охры и шалфея. Центральное место занимал впечатляющих размеров камин, выполненный из элегантного розового мрамора. Рядом с ним — классический круглый стол на шесть персон, накрытый в полном соответствии с обеденным меню завхоза 2-го дома Старсобеса (домашние грибки, икра, фрукты, селедка, курица). Вот только вместо литературно-классической «Зубровки», сегодня Бог послал хозяевам дома бутылку виски и изысканное красное сухое вино «Шато Латур» 1993 года.

В гостиной в данный момент находилось трое. У краешка стола, сдвинув приборы и закуски чуть в сторону, сидел нотариус с разбуженным ноутбуком и совмещал приятное (выпивку) с полезным (составление типового договора). Чуть поодаль, в кресле-качалке развалился сам хозяин, покуривающий трубку. Рядышком примостилась социальная работница Людмила. В одной руке она держала бокал вина, а другой легонько покачивала кресло с помещающимся в нем любимым Покачивание производилось с частотой и амплитудой «легкого морского бриза», а посему Сергей блаженно млел, щуря глаза, как накушавшийся сметаны кошара. Словом, в гостиной царила совершенно идиллическая, близкая к нирване атмосфера.

Тихонько скрипнула входная дверь и хозяин, не открывая глаз, лениво поинтересовался:

— Васильич, кого там еще черти приносили?

— Во-первых, это не Васильич, — пояснил без приглашения входящий в святая святых Мешок. На плечах за ним в гостиную вперся Крутов. — Во-вторых, черти принесли нас. Добрый всем денечек!

Людмила вздрогнула от неожиданной непрошенности (равно как от непрошенной неожиданности) и пролила вино на белоснежные шорты Сергея. В другое время за такую вот нерасторопность она огребла бы по первое число, но сейчас обладателю хлопковых «вранглеров» было явно не до чистоты штанов.

— Кто вы такие? Какого хрена вы делаете в моем доме? — рявкнул хозяин. Впрочем, рявкнул, надо признать, довольно неубедительно, пустив в конце гневливого вопроса петуха.

— Майор Мешечко. — заученным жестом Андрей развернул служебное удостоверение. — Группа по обеспечению безопасности лиц, подлежащих государственной защите. Соблаговолите пояснить: где в данный момент находится гражданка Демичева Александра Яковлевна.

— Какая Демичева? Что вы городите? — набряк хозяин. — Это территория — частная собственность. На каком основании вы сюда врываетесь?

— Ты, сука, что, вопроса не слышал?! — ощетинился Крутов, которому в подобных ситуациях всегда импонировала роль «плохого парня». — Хорошо. Мы люди не гордые, можем и повторить.

Женя выцепил взглядом стоящую в дальнем углу большую напольную вазу и неожиданным выстрелом разнес ее в клочья-осколочки. В замкнутом пространстве звук выстрела звучит особо громко. Нотариус в ужасе обхватил голову руками и рухнул на пол как подкошенный:

— Не стреляйте, ради бога! Я… я здесь вообще не причем! — заверещал адепт юридического крючкотворства. — Я нотариус. Меня просто попросили подъехать и зафиксировать. Вот и всё!

— Слизняк! — презрительно сплюнула в его сторону Людмила и гордо вскинула подбородок. Всем своим видом демонстрируя, что лично от неё «менты позорные» подобных унизительно-поспешных признаний не дождутся. Впрочем, сейчас этого от неё и не требовалось: Женя, выбрав нотариуса как наиболее слабое в этой компашке звено, присел рядом с ним и угрожающе-ласково поинтересовался:

— Слышь, нотариус, бабушка где?

— Она… она…

— Ну, рожай быстрей! — Крутов болезненно ткнул юриста в бок стволом пистолета, ставшего сейчас одновременно и аргументом, и фактом.

— Она во дворе, в гараже.

— Жива?

— Да-да. Они… Они ее связали… Заставили подписать… Если бы я знал, что они… они ее силой… я бы… я бы… никогда, честное слово…

— Андрей, бабка в гараже!

— Я слышал, — буркнул Мешок. — Давай-ка, Жека, обручи ты эту сладкую парочку. Чтобы они всегда были вместе, пока смерть не разлучит их. Либо пока автозаки не развезут их по разным зонам.

Крутов подошел к Людмиле и достал из кармана «браслеты»:

— Вот ведь как оно бывает на улице Счастливой. Позвольте вашу ручку, мадам.

— Сволочи! — огрызнулась та.

Женя, недобро усмехнувшись, защелкнул наручник на ее левой руке, после чего сцепил его с правым запястьем впавшего в ступор Сергея. Сделал шаг назад, он полюбовался созданной композицией и невинно поинтересовался:

— Людмила, а как вы относитесь к творчеству группы «Наутилус-Помпилиус»? Извините, глупость сморозил. Вы, наверное, всё больше шансон слушаете? Однако была у них в свое время замечательная песня. «Скованные одной цепью, связанные одной целью». Не слыхали? Могу подогнать. В камеру.

— Насчет «одной целью» — это ты в самую точку, — тяжело вздохнул Мешок и, поспешая, направился на в гараж

Ольга сидела в салоне как на иголках, не отводя глаз от калитки, за которой скрылись Андрей и Женя, и рассеянно слушала трескотню окончательно освоившейся в милицейской компании работницы собеса Леночки. Время тянулось долго и мучительно. Никаких известий от ребят не было, и накручивающей самою себя Ольге с каждой минутой становилось всё тревожнее. Хорошо еще, что она не слышала звука выстрела, иначе бы наверняка подорвалась в дом, «на выручку», наплевав на категорический запрет Мешка покидать машину.

Наконец, калитка распахнулась и из нее вышли Андрей и… Александра Яковлевна! Было хорошо видно, что Демичева едва передвигает ноги от слабости, так что бережно поддерживающий её Мешок чуть ли не волочил старушку на себе. Коротко вскрикнув, Прилепина вцепилась в дверцу и принялась трясти её как грушу — та отчего-то не поддавалась. От волнения Ольга всё никак не могла сообразить, что сперва требуется отжать кнопку блокиратора. Но вот ей на помощь пришла Леночка, и Ольга, вырвавшись на свободу, со всех ног бросилась к своей подопечной. Та, слабо улыбнувшись, буквально упала ей на грудь, и обе женщины — молодая и пожилая, — зашлись в рыданиях.

Мешок, убедившись, что ценный груз сдан в надежные руки, отошел в сторонку и достал мобильник:

— …Товарищ Викул?! Товарищ Мешечко вас приветствует… Что? Не можете говорить? Ведете допрос гражданина Магерранова? А, так это его сдавленные стоны сейчас пробиваются в эфир?… Если не секрет, а в связи с чем допрашивается Алекпер Алиевич?… Я глумлюсь? Отнюдь. Просто, если по делу об исчезновении гражданки Демичевой — так она нашлась!.. Да-да, не вполне здоровая, но вполне себе живая. В связи с этим, не могли бы вы быть столь любезны, выслать машину по адресу… Записывайте: поселок Сосново, улица Счастливая, 18… Нет-нет, одну Александру Яковлевну мы бы и так отвезли. Но вот её похитители в мою коробчонку уже никак не помещаются. А перевозить их в багажнике запрещено Женевской Конвенцией…

Андрей продолжал засыпать бедолагу-следователя своими ехидными подколочками, а Ольга и старуха Демичева, всё так и стояли обнявшись. И всё также рыдали, рыдали, рыдали…

Санкт-Петербург,

26 июня 2009 года,

пятница, 19:16

— …А после Нового года у Суворова начались очень серьезные проблемы, — пояснил Андрей, закуривая. В данный момент они с Ольгой сидели в маленькой уютной кафешке на Рубинштейна, в которую зарулили по окончании рабочего дня, очень кстати совпавшего с окончанием рабочей недели. Вообще-то Гриша Холин недвусмысленно намекал Прилепиной на необходимость проставы по случаю: а) вливания в коллектив и, б) «феерически проведенной» акции по спасению старушки, но Ольга выклянчила для себя небольшой тайм-аут. До первой получки.

— Рынок элитной жилой недвижимости из-за кризиса рухнул, а у него одних только кредитов к тому времени было набрано под полмиллиона долларов.

— Ни фига себе! — сверх-эмоционально отреагировала на сумму Ольга.

— А как вы думали? Да один только домик в Сосново тянет на два ляма, минимум. А деньги ему давали очень серьезные ребята. Таких в нашем мире кидать не принято. В общем, срочно требовалось приискать дополнительный источник доходов. А тут — Людмила со своей клиентской базой по старичкам. Грех было не воспользоваться.

— Но ведь любая проверка… Грубо говоря, один-единственный звонок в собес…

— Я понимаю, что вы имеете в виду. Но в том-то и фишка, что они ориентировались на стариков, которым по каким-то причинам в социальной помощи отказывали: либо справки не те, либо еще что-то. Естественно, их интересовали сугубо одинокие с квартирами.

— Тут-то и пригодилась несданное удостоверение?

— Именно так. Людмила, прикрываясь заныканной ксивой, начинала наносить им частные визиты: таскала продукты, помогала с лекарствами. Старики были абсолютно уверены, что всё это делается исключительно по инициативе собеса.

— А как они заставляли их подписывать документы на квартиру? Тоже похищали и угрожали?

— Нет, там все было гораздо проще. Оказывается у Людмилы медицинское образование. Вот она, вспомнив молодость, и взялась колоть старикам витамины, напополам с какой-то дрянью от которой наступает временное помутнение сознания. Ну, знаете, это когда в глазах рябит, голова кружится? Такой недолгий, побочный эффект. Вот в этот момент она им и подсовывала на подпись договора на патронат: квартира в обмен на пожизненное содержание. Старики подслеповато расписывались, будучи уверенными, что таким образом та всего лишь списывает использованные ампулы. Типа, для отчетности в собесе. А эти договора, между тем, оформлялись на кредиторов Суворова. Которые, в свою очередь, списывали ему части долгов… Точно по такой схеме они работали с соседкой Демичевой.

— С Эвелиной Иосифовной?

— С ней. И тут уж Демичева оказалась сама виновата: растрепала всему дому о том, что является ценным свидетелем в деле о драке с азербайджанцами. Людмила узнала об этом, и Сергей решил слегка видоизменить схему, ускорив процесс. Они вошли в доверие к Демичевой, а потом банально ее похитили. Думаю, после того как они, в присутствии нотариуса, вынудили бы старуху подписать купчую на квартиру, жить ей оставалось совсем недолго.

— Но зачем надо было так рисковать, если прежняя схема работала безотказно?

— Патронажные квартиры уходили в счет погашения долгов, но ведь и им самим требовалось на что-то жить. Вот Суворов и решил поправить собственное материальное положение, списав пропажу старухи на коварных абреков. Помните, тех кавказцев, которые сначала следили за Демичевой, а потом тусовались ночью в её подъезде? Так вот, это были всего лишь нанятые Суворовым статисты. Некие случайно подвернувшиеся гастарбайтеры.

— Теперь мне все ясно. Единственное, чего я до сих пор не понимаю, как, на основании лишь косвенных улик Викул решился на арест Магерранова?

— А наша «сладкая парочка» подбросила следствию дополнительную улику.

— В смысле?

— На баночке из-под джин-тоника, которую изъяли в подъезде с места ночного пиршества абреков, нашли отпечатки пальцев Магерранова.

— Не поняла. А откуда они там взялись?

— Всё хитрое, как и гениальное — просто. Суворов с Людмилой пришли на рынок. Накупили у Алика кучу разных фруктов. Людмила расплатилась. Суворов в этот момент стоял рядом и цедил джин из баночки. Причем он был в перчатках. Затем Людмила взяла пакет и, как бы случайно, выронила его из рук. Фрукты рассыпались. Суворов попросил Магерранова подержать недопитую банку, собрал фрукты и после этого аккуратненько унес банку с оставленными на ней пальцами… короче, кин насмотрелись. Ну, а Викулу, который зубами ухватился за версию о мести, этих отпечатков было достаточно, чтобы выстроить в голове цельный пазл. Который, в конечном итоге, обошелся Магерранову в парочку выбитых зубов. Но, насколько я знаю, он вроде как не в претензии. Уж лучше без зубов, но на свободе, чем с зубами, но за решеткой. Кстати, Ольга, я вынужден признать, что повел себя как полный идиот, не прислушавшись к вашей просьбе.

— Какой просьбе?

— Просьбе выяснить, почему у Демичевой неожиданно сломался телефон. Если бы мы обнаружили перекусанные провода днем раньше, кто знает как бы оно все повернулось… Но тогда я был абсолютно уверен, что это не имеет никакого отношения к нашим баранам.

— Запомните, Андрей, — польщенно улыбнулась Прилепина, — женская догадка всегда обладает гораздо большей точностью, чем мужская уверенность…

— А знаете, Ольга, у меня есть такое ощущение, что мы с вами споемся.

— Ну, что ж, тогда начинайте.

— В смысле?

— Затягивайте.

Мешок сообразил, что его банально проверяют «на слабо» и быстро огляделся по сторонам: народу в зале за последние полчаса существенно поприбавилось. Ну да делать нечего: назвался груздем — полезай! И замначальника «гоблинов», в общем-то солидный по своему статусу человек, вполголоса затянул первое, что пришло на ум:

И над степью зловеще, ворон пусть не кружит,

Мы ведь целую вечность собираемся жить

— Если снова над миром грянет гром, небо вспыхнет огнем, — подхватила Ольга, дабы не оставлять командира в одиночестве.

Вы нам только шепните, мы на помощь придем…

Посетители заведения откровенно косились в их сторону, перешептывались, хихикали. Кто-то даже недоуменно покрутил пальцем у виска.

Но Ольга с Андреем не обращали на них ни малейшего внимания…

* * * * *

— …Душевно выводят! — усмехнулся Бугаец.

Ленинград — город маленький. Посему ничего особо удивительного не было в том, что этим прохладным вечером они с Зечей умудрились заглянуть в ту часть пространства, которую минутами ранее оккупировали Андрей с Ольгой. Да ведь и что такое, собственно, есть пространство, как ни единство места, времени и действия? Опять же разные полюса, как известно, имеют способность притягиваться.

— Пожалуй, соглашусь с тобой. Менты и вправду забавные.

— А почему ты, вот так вот, сходу, взял людей, да и приопустил? Может, они того… минетжеры какие.

— Не, у меня на ментов глаз намётаный, — покачал головой Зеча, с интересом разглядывая откровенно дурачущуюся парочку. — Но я, между прочим, наоборот, восхищаюсь. Коли отдельные менты до сих пор способны подняться до самоиронии и готовы распевать такие вот песни, значит не все потеряно. Много хужее, если бы они сейчас с серьезными лицами пели про офицеров. Сердца которых, как тебе известно, под оптическим прицелом.

— Да ладно тебе! А то наши мало такого говна пели? Про какого-нить комбата-батяню?

— Вот именно поэтому мы с тобой сейчас не в штабах, а здесь, в кабаках заседаем.

— Слышь, Зеча, а может подсядем? Познакомимся? Гляди, как заливаются. Не, я как тот волк из мультика: «Щас точно спою!» — Бугаец сделал даже попытку приподняться, но Зеча осадил его:

— Сядь, промокашка, не мельтеши и не порть людЯм праздника. А ты у меня сейчас не просто споешь, а взвоешь.

— Не понял?

— Заказчик вычел из общего гонорара ранее выданные нам командировочные на Волгу. Дескать, раз не полетели, а на месте всё решили, ранее выданная сумма автоматически сгорает.

— Вот ведь сука!!! Всё! Петь резко расхотелось. Резко захотелось выпить.

— Тогда придется переместиться в другое заведение — здесь, насколько я помню, не наливают.

— Не боись, всё своё ношу с собой, — хитро подмигнул приятелю Бугаец и достал из холщовой сумки пузатую армейскую основательно покоцанную флягу.

— И когда ту уже нормальную посуду заведешь? — проворчал Зеча. — С такими сейчас разве что «чёрные копатели» ходят.

— Ни фига! Сапог в бою надежней… Ты это, давай, кофий допивай. Пустая тара нужна…

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ВОСЬМЁРКА НА БОКУ

Ленинградская обл.,

дер. Даймище

27 июня 2009 года,

суббота, 23:46 мск

Единственная дорога, связующая базу с внешним миром, начиналась от покосившихся ржавых ворот и далее причудливо петляла по лесу, повторяя изгибы лежащей по левую руку реки. Реку звали Оредеж. На первый взгляд она казалась невеличкой, и требовалось немалое воображение дабы представить, что на самом деле эта малышка в два с половиной раза длиннее той же Невы.

Славная то была речка. Тихая, щемяще-красивая. А уж в этих краях её обрывистые берега выглядели особенно живописно за счет многочисленных обнажений красных девонских песков, придававших окрестным пейзажам легкий налёт марсианскости. Неудивительно, что когда-то именно здесь Петрова-Водкина пробило на написание «Купания красного коня». Уж не знаем как там в залах Русского музея, но вот в местных декорациях красно-шкурная животина смотрелась бы вполне себе органично.

Белые ночи, немного посопротивлявшись для вида, потихонечку шли на убыль. С каждым днём сумерки становились всё концентрированнее и гуще, а потому спать в эти последние фантастические ночи выглядело полнейшим безумием. Тем более, когда ты молод, счастлив, влюблен, а размеры твоей персональной свободы стеснены разве что тисочками финансовых возможностей. Но ведь еще Боб Марли говорил, что «деньги не могут купить мир». А здесь и сейчас, в белую ночь в зачарованном лесу на берегах тишайшего Оредежа, деньги и подавно на фиг не сдались двум юным влюбленным. Ибо у них и так всё с собой было. Включая всепоглощающее юношеское либидо

Дорога кончилась как-то вдруг, упершись в асфальтовую чужеродность шоссе. Мишка и Ксения перешли сиротливо-пустынную в эту пору трассу, направляясь к конечной цели своего путешествия — кусочку дикого, буреломного леса. Для здешних, основательно загаженных цивилизацией и застроенных дачниками мест, такой лес теперь был почти в диковинку.

Мишка первым перескочил через придорожную канаву, галантно протянул руку девушке и, когда та прыгнула следом, поймал её, крепко притянув к себе. Молодые люди страстно поцеловались, после чего, взявшись за руки, углубились в лесные дебри, где их встретила звенящая невообразимая тишина. Разве что ветер слегка шуршал ветвями. Да похрустывали под ногами сухие прошлогодние ветки.

— Да нет тут никакой малины! — осматриваясь по сторонам весело констатировала девушка.

— Конечно, нет. Я всё наврал.

— Ах ты, Мишка-врунишка! — Ксения шутливо стукнула молодого человека по лбу. В ответ он успел ловко перехватить её руку и снова притянул девушку к себе. Теперь уже с явным намерением перейти к более решительным, нежели поцелуи взасос, действиям. Подрагивающими пальцами он расстегнул несколько верхних пуговиц её просторной фланелевой рубашки и решительно просунул в образовавшуюся брешь свои, мгновенно сделавшиеся влажными, ладони. Легкого, почти неощутимого прикосновения к упругой девичьей груди оказалось достаточно, чтобы Ксения тихонько охнула и рефлекторно прижалась к Мишке всем телом. Глаза её мгновенно покрылись поволокой нестерпимого желания. Почувствовав это, Мишка вытащил ладони обратно и, скоренько расправившись с остальными пуговицами, попытался повалить девушку на траву.

— Мишка… Мишенька… Милый… Подожди… Сейчас… Пойдем, пойдем вот туда… Пойдем…

Продолжая тискаться-целоваться, Ксения подвела Мишку к запримеченной неглубокой воронке, коих в окрестных лесах, где когда-то шли жесточайшие бои, имелось великое множество. Воронка была доверху засыпана прелой листвой, придавая ей сходство с ложем, покрытым изысканнейшей периной. Мягко высвободившись, Ксения сняла с себя рубашку и, дрожа от возбуждения, постелила её поверх листьев. «Иди сюда», — хрипло позвала она, укладываясь. Мишка, судорожно взглотнув, завозился с брючным ремнем не сводя глаз с загорелой, правильной формы девичьей груди с крепкими сосками, которые манили, слегка содрогаясь при каждом движении. Расстегнув джинсы, он опустился на импровизированную лесную постель рядом с Ксенией, поцеловал в губы и принялся гладить девичьи плечи, переходя к груди и животу.

— Мишка… Милый… Милый мой, наконец-то мы одни — я хочу тебя прямо сейчас, прямо здесь, хочу, чтобы ты обнял меня покрепче, слышишь? — простонала девушка и Мишка, перевалившись, лег на неё, упершись руками в края воронки. Два разгоряченных тела всё глубже погружались в листву как в воду, как вдруг Ксения недовольно поморщилась и отчаянно замотала головой.

— Ты чего? — опешил Мишка, испугавшись, что и на этот раз у них снова всё сорвётся.

— Чем это здесь так воняет? Ф-фу, меня сейчас просто стошнит!

Мишка принюхался:

— Действительно. А может мы с тобой угодили прямиком в медвежью выгребную яму?

Он засмеялся, сунул руку по локоть в жухлую листву, пошебуршил и, наткнувшись на какой-то причудливый корень, потащил его наружу.

— Дамы и господа! Вашему вниманию предлагается окаменевшая медвежья какашка! Она же, выражаясь научным языком, фека…

Но то была не медвежья фекалия. То, что обалдевший Мишка извлёк на свет божий, оказалось тонкой женской рукой багорово-синюшного цвета, густо обсаженной жирными омерзительными червями…

Как есть, с расстегнутыми штанами, полуголые парень и девушка мчались через бурелом, не разбирая дороги, не видя ничего перед собой, еле живые от страха.

И остановились в изнеможении лишь когда снова пересекли шоссе.

Вот здесь их обоих и вырвало…

Санкт-Петербург,

30 июня 2009 года,

вторник, 20:16

Из огромного, во всю стену окна открывался великолепный панорамный вид на вечерний город. Доминанта Исаакиевского собора, этого тяжелого, неизменного подавляющего вблизи шедевра архитектурной мысли, отсюда казалась неожиданно легкой, почти воздушной. Далеко на западе, примерно в районе Кронштадта, садилось солнце, и последние лучи его, закатным пожаром, пылали на куполе Исаакия, с оптимизмом предвещая на завтра столь же дивную, что и нынче, погоду. Словом, это зрелище стоило мессы. И в данный момент она (месса) в денежном своём эквиваленте была цинично заложена в меню престижного ресторана «Небо», увеличивая тем самым среднюю стоимость блюд и напитков примерно на пятнадцать-двадцать процентов. Нечего не попишешь — красота требует жертв. В первую очередь, финансовых.

Начальник «гоблинов» Павел Андреевич Жмых по своей воле никогда бы не потащился в подобное пафосное заведение. Не то чтобы ему было жалко денег, просто он искренне не понимал, к чему весь этот шик, когда «за углом» продается точно такая же водка, только в три раза дешевле. Как это там было в безумной рекламе? «Если нет никакой разницы, то зачем платить больше?» Да, город с высоты птичьего полёта был невообразимо красив. Вот только: рожденному ползать лучше не привыкать тщетно махать крылышками, подпрыгивая в прыжке.

В «Небо» Павла Андреевич настоятельно затащил старинный приятель Димка (он же — Дмитрий Александрович Синюгин), с которым они начинали служить ещё в только-только создаваемом ОРБ — предтече будущих РУОПов. Со временем их торные пути и карьерные лестницы разошлись. Причем кардинальнейшим образом. И нынче Димка, в отличие от Жмыха, проходил в Главке по разряду человека с большой буквы «Б», занимая должность заместителя начальника Хозяйственного Управления ГУВД.

— …Ну, Паша, давай! — скомандовал Синюгин, разливая. — Как говорила одна лошадь: выпьем и закусим удила.

— Выпить выпьем, — охотно согласился Павел Андреевич. — Но вот удила, это пусть молодые закусывают. А нам c тобой давно пора о тёплом стойле задуматься.

Чокнулись. Выпили. Закусили солидно.

— Ты эти упаднические настроения брось! Мы с тобой, брат, еще — ого-го!

— Нет уж, хрен! Пять месяцев до двадцати пяти календарей, и — баста! Если, конечно, раньше мои архаровцы не сведут меня: либо в могилу, либо под трибунал.

— М-да, наслышан я про ваши подвиги.

— Ну, если уж и до обозных слухи дошли, тогда всё. Пиши пропало.

Синюгин поморщился и посмотрел на приятеля с плохо скрываемой укоризной:

— Паша, ты же в курсе моей истории! Или ты думаешь, мне на самом деле по кайфу этим горюче-смазочным и мясо-молочным хозяйством заведывать?! Я ведь, если ты еще помнишь, опером был! И не самым плохим, надеюсь! — Дмитрий Александрович в раздражении плеснул водки и залпом опрокинул в себя. — А кем в конечном итоге стал?! Завхоз! Плюшкин в погонах! Начальник над ворьем и жульем! Тьфу, мерзость!

— Ты чего разошелся-то?

— А того! «Обозный»!.. К слову, если накосячат твои, Паша, то тебя всего лишь попрут из органов досрочно. Ну, не получишь ты в итоге максимальный пенсион. Обидно, конечно, но не смертельно… А вот если на косяках возьмут моих, то я запросто могу сесть. Причем надолго. Потому что в моей епархии воруют все: от прапорщика до подполкана. Причем, помногу и почти в открытую. И накласть им с прибором на антикоррупционную политику нашего президента.

— А полковники, получается, уже не воруют? — усмехнулся Жмых.

— Это что, тонкий намек на толстое обстоятельство? А знаешь, Паша, такую поговорку: «Мельник не ворует — люди сами носят»?

— Слыхал.

— Так вот, точнее не скажешь. А как ты хотел? Чтобы я, посреди всего этого дерьма, да весь в белом остался? Достаточно того, что и так каждый день — словно на минном поле. А тут еще это на мою голову… А, ладно, давай ещё накатим.

Они снова выпили. Закусили.

— Ты сейчас упомянул некое «это», — напомнил Жмых. — Я так понимаю, именно ради него ты и организовал сей экстренный слет ветеранов?

— Грубый ты, Паша, очень грубый. На самом деле, я действительно давно хотел с тобой встретиться: посидеть, выпить, повспоминать былые деньки… Но ты прав: у меня к тебе просьба. Очень большая, очень личная просьба. Поверь, я бы тебя ни за что не побеспокоил, если бы у меня было к кому обратиться, кроме тебя.

— Дим, давай без любовных прелюдий? Ближе к делу.

— Хорошо, к делу, — вздохнул Дмитрий Александрович. — Тревожно мне, Паша. Не побоюсь этого слова, страшно. Здесь не за себя, конечно, я за своё уже давно отбоялся. За дочку страшно!

— Гопники? Ночные клубы? Наркотики? — навскидку очертил круг возможных молодежных проблем Жмых.

— Нет, в этом плане пока бог миловал. Тьфу-тьфу… Короче: в прошлую субботу моя единственная, ненаглядная и стервозная дочь Ксения, студентка второго… нет, теперь уже почти третьего курса, убыла на учебную базу Гидромета, в Даймище (это на Оредеже, в районе Сиверской) на практику по экологии. Вместе с двумя десятками таких же половозрелых стерв и оболтусов.

— А я был уверен, что ты Ксюху в Университет МВД пристроишь.

— Паша, я тебя умоляю! Это туда, где папины дочки и мамины сыночки?! Мальчики-мажоры, девочки-минеты?… Нет уж, захотела в Гидромет поступать, я — только рад. Тем более, что мент, что эколог: всё одно — с дерьмом работа… Так вот. В субботу они там, естественно, ни черта не делали: заселялись, обустраивались. Вечером, как водится, банкет и танцы.

— Э-эх, и где мои семнадцать лет?! — мечтательно закатил глаза Жмых.

— Танцы закончились в начале двенадцатого и моя, вместе с одногруппником, неким Мишей, направилась в близлежащий лесочек. По ее словам, на рекогносцировку на предмет малины.

— Как романтично!

— Давай без подколочек, а? Без тебя догадываюсь, что за другой ягодой они туда пошли… Малина, клубничка… Знаешь, в двадцать лет учить-пороть малость поздновато. Особенно нынешних. Предохраняются — и на том спасибо… Короче, там, примерно в полкулометре от учебной базы, идет трасса на Сиверскую. А сразу за ней — лес. Настоящий такой, дикий. Вот они туда и двинули

По мере того как Синюгин сухо пересказывал приятелю недавние события, приключившиеся с двумя юными влюбленными в ночном лесу близ Оредежа, Павел Андреевич всё больше мрачнел лицом. Понимая, что просьба, с которой Димка собирается к нему обратиться, будет связана с моментами, которые сухим юридическим языком обозначены как «злоупотребление служебным положением». Не то чтобы Павла Андреевича это сильно шокировало (белым и пушистым он по службе никогда не был), но сейчас, когда до выстраданной пенсии оставалось всего-ничего, вписываться в откровенный блудняк очень не хотелось. Тем более, в чужой блудняк.

— …Вот такая, Паша, малина.

— Да уж, знатно погуляли. И что потом?

— Ксюха позвонила мне с базы, сам понимаешь в каком состоянии. Я, естественно, сразу подорвался и где-то во втором часу приехал в Даймище. Высвистал ребят на трассу, они мне показали ту самую яму. Попросил их уйти, а сам аккуратно пошебуршил…

— «Подснежник»?

— Не вполне. Труп недельной давности: Светлана Ларионова, 19 лет, местная, из Сиверского. Работала продавщицей в поселковом универмаге. В ночь с пятницы на субботу гостила в Даймище, на даче у знакомых. В субботу рано утром собралась в Питер, ушла из поселка на трассу, на остановку рейсового автобуса. С тех пор ее никто не видел.

— Я так понимаю: изнасилована и убита?

— Ты правильно понимаешь. Изнасилована. Очень сильно, по-садистски, избита, многочисленные порезы конечностей. Сама смерть наступила в результате удушения… И еще — на правой груди скальпелем вырезано что-то вроде символа бесконечности. Или — просто восьмерка на боку. Вот…

Синюгин, наклонившись, достал из портфеля прозрачную файловую папку и протянул Павлу Андреевичу несколько цветных, а оттого производящих еще более жуткое впечатление, снимков.

— Жуть какая! — всмотрелся Жмых. — Хочешь сказать, у нас в эфире радиостанция «Маньяк»?

— Похоже на то. В ноябре прошлого года, в парке Авиаторов найден труп студентки четвертого курса Амелиной с точно такой же отметиной на груди. Дело не подняли, «глухарь». А теперь смотри, — Дмитрий Александрович выудил из папки еще две фотографии. — Такой Света Ларионова была за несколько дней до убийства. А это — студентка Амелина.

Полковник Жмых разложил снимки перед собой, прищурился вглядываясь:

— Слушай, а ты не находишь, что они чем-то похожи? Ей богу! Не близняшки, конечно, но…

— Нахожу, — мрачно кивнул Синюгин. — Слава богу, той ночью было достаточно темно, да и лицо у трупа было изрядно порезано. Иначе меня бы на месте кондратий хватил.

— Не понял?

И тогда Дмитрий Александрович вытащил из своей папочки последнюю фотографию…

Санкт-Петербург,

1 июля 2009 года,

среда, 10:15

— …Чертовщина какая-то! Я что-то совсем запутался: так которая из них дочка Дмитрия Александровича?

— Посередине, — хмуро пояснил Жмых.

В кабинете начальника «гоблинов» проходило экстренное рабочее совещание «большой тройки». В данный момент на столе перед замами в линейку были разложены фотографии девушек, накануне полученные Павлом Андреевичем от Синюгина.

— Прямо шоу двойников! Вернее, тройников, — с удивлением констатировал Кульчицкий, откладывая снимок. — Интересно, а сколько вообще в Питере может проживать девушек такого типажа?

— Боюсь, если брать в расчет отдаленное сходство, то можно уйти в бесконечность, — предположил Мешок. — И всё-таки: что может означать сия странная метка? Кстати, у древних кельтов символ бесконечности означал вечную жизнь. Может, убийца — какой-нибудь деятель, свихнувшийся на религиозной почве?

— Странный тип. Одно убийство в Питере, второе — за шестьдесят километров от города. Никакой логики. Между тем, когда мы на курсах изучали психологию поведения маньяков…

— Логика здесь не причем. В данном случае может быть все что угодно. Во-первых, лето. Район Сиверской — это сплошь дачи, место вполне себе элитное, у питерцев весьма популярное. Во-вторых, он мог просто возвращаться по трассе в город и увидеть девчонку на остановке. В-третьих…

— Что толку гадать? — досадливо отмахнулся Жмых. — К тому же, поимка маньяка вне пределов нашей компетенции. Синюгин в первую очередь озабочен безопасностью дочери. И, как вы понимаете, сугубо умозрительно угроза существует. Понятно, что в одну и ту же воронку… и так далее…Но, как известно, лучше перебздеть.

— А когда у них заканчивается практика? Я имею в виду: сколько придется бздеть? — уточнил Мешок.

Павел Андреевич полистал странички календаря:

— Сегодня у нас что? Среда? Получается, осталось 16 дней. Минус выходные. На субботу-воскресенье большинство студентов уезжает в город.

— А почему бы Синюгину не нанять на этот срок телохранителя? — поинтересовался Кульчицкий.

— Он поначалу так и хотел поступить. Но дочка категорически встала на дыбы.

— Лично я ее где-то понимаю, — усмехнулся Мешок. — Представьте: лето, природа, студенческая вольница, романы, любовь. Все однокурсники отрываются по полной. И только за тобой по пятам неотступно таскается некий мрачный тип.

— Значит так, голуби мои! Ставлю вам задачу предельно простую: в течение суток оперативно разработать внятную легенду прикрытия, после чего максимально быстро командировать человека к студентам.

— Представляется мне, что это называется злоупотребление служебным положением, — многозначительно «шлёпнул» Олег Семёнович. И, как оказалось, не в кассу.

— А свои представления ты можешь засунуть себе знаешь куда?! — среагировал на невинное в общем-то замечание зама Жмых, мгновенно закипая. — Когда ты в ясельной группе мокрые штанишки менял, мы с Димкой банду Коли Каратэ винтили! А если уж Синюгин в данном случае в чём-то и злоупотребил, так только в том, что нашу заявку на оборудование пепелаца GPS-навигатором, в обход всех прочих заявок, сегодня утром подписал!

Причины закипеть у Павла Андреевича были, самые что ни на есть, весомые. Вчера вечером, выслушивав просьбу Синюгина, он пришел к абсолютно схожему выводу в части законности планируемого мероприятия. А услышать подтверждение твоим невеселым мыслям из уст твоего же подчиненного — это всегда неприятно. Впрочем, Кульчицкий тут же испуганно пошел на попятную: «Всё, вопросов больше не имею», — открестился он от крамольного.

— Дабы прикрыть задницу от служебных проверок, завтра придет формальное задание на обеспечение безопасности студента Михаила Супонина. Дескать, ценный свидетель, нашел труп и прочая бла-бла.

— А почему задание на кавалера, а не на саму Ксению? — делово уточнил Мешок.

— А потому что негоже упоминать имя дочери замначальника ХОЗУ всуе. К слову, Ксения в этом деле вообще не фигурирует. Синюгин переговорил со студентом, и тот, пойдя навстречу, дал показания, что той ночью в лесу он был один… Кстати, обязательно учтите этот момент. А то пойдут по Главку слухи-сплетни-разговоры.

— А уж если пронюхают всякие репортеры-папарацци… — понимающе поддакнул Кульчицкий.

— Не пронюхают. В прессу подробности по Ларионовой не уходили. Родных, в интересах следствия, тоже просили молчать… Короче, какие есть предложения по кандидатурам?

— Может быть, Вучетич? — пытаясь загладить свой дипломатический просчёт, Олег Семёнович с ходу выдал решение.

— А легенда?

— Ну, скажем, временно оформить его плотником. Или монтером. Есть же на этой базе какое-то хозяйство, техника…

— Плотник должен сидеть в сарае и плотничать. Его контакты со студентами сведены до минимума, — усомнился Мешок.

— Согласен, обслуга не годится. Э-эх, как не вовремя Анечка родила! Вот уж из кого отличная иногородняя студентка-заочница получилась бы.

— Тогда, может, наш молодой? Он вполне сойдет за студента, — не сдавался замполич.

— Издеваешься? Да за ним самим ещё следить и следить.

— Я предлагаю Прилепину, — ухнул Мешок.

— А не старовата она для заочницы?

— В своё время в школе Прилепина преподавала биологию. Экология, биология — это всё примерно одна хрень. По крайней мере, в отличие от всех нас, пестик от тычинки Ольга единственная отличить сможет. Так что слово «иногородняя» оставляем, а вместо заочницы делаем документы на стажера-преподавателя.

— А что, это идея! — воодушевился Жмых и нажал кнопку селектора. — Ольга Николаевна, зайдите, в мой кабинет. — И, немного поразмышляв, добавил: — Наталья, ты тоже загляни…

Санкт-Петербург,

3 июля 2009 года,

пятница, 16:40

…Дом № 98 по Малоохтинскому проспекту большинству горожан известен исключительно как «дом с шариком». Здесь «шарик» — это установленный на крыше здания Гидрометеорологического университета радиолокатор МЛП-5, тарелка которого укрыта издалека узнаваемой красно-белой сферой. Именно в этом заведении проходила обучение, постигая азы гидрологической инженерии, дочь большого милицейского начальника Ксения Синюгина. И, соответственно, из дверей именно этого ВУЗа во второй половине дня пятницы вышли сотрудницы подразделения «гоблинов» Наташа Северова и Ольга Прилепина. С утра начальство в лице полковника Жмыха поставило перед ними задачу утрясти с вузовской службой безопасности вопросы, связанные с командировкой на базу практики Гидромета. И барышни с этой задачей отлично справились: в первую очередь за счет безотказно срабатывающего, хотя и весьма нахрапистого обаяния Наташи.

— Всё в порядке? Получилось? — поинтересовался у Северовой оперативный водитель, когда та забралась на переднее сидение «маршрутки». Ольга, которой по статусу новичка сидеть на первой парте пока еще не полагалось, комфортно разместилась в пустом салоне.

— А разве такое было, чтобы у меня, да не получилось? — усмехнулась Наташа, рассматривая себя в зеркало заднего вида. — Прикинь, Сергеич, я там, по ходу, еще и начальника службы безопасности Гидромета на кофе с коньяком и шоколадкой раскрутила.

— Кучеряво живете. А у меня с утра маковой росинки во рту не было. С вами по инстанциям мотаючись.

Северова, порывшись в сумочке, вытащила разрекламированный дарственный шоколад и великодушно протянула Афанасьеву:

— На, держи, не плачь. Делю всё по-честному. Наша Иоланта Николаевна барышня скромная, а потому пила исключительно кофе. Я — коньяк. А тебе, соответственно…

— Премного благодарен! — немедленно зашуршал фольгой водитель — Теперь куда?

— Ты фотографии четыре на шесть сделала? — поворотилась Наташа к Ольге.

— Сделала.

— Тогда, Сергеич, давай в типографию. К эфэсбэшникам.

Афанасьев понимающе кивнул, но для начала разломил плитку на три части:

— Твоя доля, — поделился он с благодетельницей, после чего обернулся к Прилепиной. — Подкрепитесь, Ольга!

— Спасибо, не хочется, — виновато улыбнулась та. — Борис Сергеевич, мы ведь по Невскому поедем?

— Да. А что?

— Около Дома книги не тормознёте? Мне там буквально на пять минут.

— Сделаем, не вопрос.

— Видишь, Сергеич, какие мы с тобой недалекие? — чуть скривилась Наташа. — Мы-то всего-навсего шоколадом питаемся. А иные исключительно духовной пищей живут…

В ответ Афанасьев лишь усмехнулся в усы и, запустив мотор, направил «маршрутку» в сторону моста Александра Невского

В родную контору Ольга и Наташа возвратились лишь в начале седьмого. Северова первой толкнула дверь в оперскую и удивленным взглядом обвела непривычно безлюдное (вечный дежурный по аэродрому Лоскутков — не в счёт), помещение оперской.

— Не поняла юмора? Колька, а где все?

— Где-где? Бухают! — с плохо скрываемой обидой в голосе пояснил молодой.

— Обратно не поняла? А по какому поводу?

Наташа решительным шагом двинулась в сторону курилки из которой отчётливо доносились возбужденно-весёлые голоса. Составлять ей компанию Ольга не стала — постеснялась.

В комнате отдыха дым стоял коромыслом, а общаковый стол был накрыт по местным меркам неестественно и даже неприлично богато: фрукты, красная рыба, бастурма, коньяк. На диванчике, развалившись, восседал Ильдар — в тренировочном костюме и с перебинтованной рукой на лангете. Помимо него, в курилке тусовались Тарас, Гриша Холин, Вучетич и Крутов. Завидев вошедшую Наталью, мужчины, преувеличенно-радостно гомоня, потянулись к ней. Впрочем, уже в следующую секунуду всех растолкал Джамалов, подскочивший с диванчика с громкогласным воплем:

— А ну пропустите меня к нему! Я хочу видеть этого женщину!

— Ильдар! — взвизгнула Северова, бросаясь на шею к раненому бойцу. — Чучмек ты мой ненаглядный!

Джамалов прижал боевую подругу, стиснув её здоровой рукой:

— Спокойно, джан, к чему эти дикие прыжки? Женщину украшает скромность!

— Тебя что, уже выписали?

— Не дождётесь! Ещё целых три дня. Просто уговорил сестричку, и она меня на пару часов попастись отпустила…Вот, пожрать вам привез. Небось, без меня тут с голоду пухнете? — усмехнулся он, выпуская Наташу. Та по-свойски плюхнулась на диванчик и первым делом отщипнула увесистую веточку от кисти винограда.

— Натах, коньячку? — предложил Крутов.

— Я не сказала «да», милорд.

— Но вы и не сказали «нет»! — подхватил фразу Женя, наливая на два пальца.

— Жека, и мне плесни, будь ласка! — подлез со своим стаканичком Шевченко и отоварив пайку, поинтересовался: — А что, Ильдар, хороши в ВМА сестрички?

— Вай ме! Зачем спрашиваешь, дарагой! Персик! Инжир! Рахат-лукум! Баунти!..

— Бли-ин! Везёт же людям! Как говорится: лучше бы на твоем месте был я!

— Лоханешься — будешь, — резко посерьёзнев, буркнул Джамалов.

— Вы бы хоть вытяжку включили, что ли? — это в курилку сунулся явно чем-то недовольный Мешок.

— Ну, наконец-то! Гражданин начальник, хоть сейчас уважьте!

— Парни, я ведь уже говорил, что не буду пить. Мне сегодня еще в Главк ехать… О, Наталья, а вы что, вернулись? А Прилепина где?

— А я почём знаю? Где-то здесь. В недрах, — пожала плечами Наташа. После чего насмешливо добавила: — Она у нас барышня интеллектуальная, всё больше книжками интересуется. Ей с нами, с тёмными, говорить не о чем.

Мешок буркнул под нос неопределённое «ну-ну» и, растворившись в дымном тумане, исчез также бесшумно, как и появился. Дабы через пару секунд снова материализоваться, но уже в оперской. Где и обнаружил Прилепину. Та сидела за столом Виталия и внимательно рассматривала свежие, подготовленные буквально час назад документы прикрытия.

— Ну как, Ольга, всё успели? — подсел к ней Андрей.

— Вроде бы да.

— Позвольте? Так: «…Прилепина Иоланта Николаевна. Ассистент кафедры природопользования Новгородского государственного университета имени Ярослава Мудрого…» Что, на самом деле имени Мудрого?

— Ага. Мы специально уточняли.

— М-да, рюриковичи мы. «…Командируется для прохождения стажировки на должность преподавателя учебной дисциплины «Экология и природопользование» в рамках профильного межвузовского партнерского сотрудничества. Печать. Подпись»… Ну что ж, ксива вроде грамотная, должна прокатить. Тем более, что с вузовской СБ, как я понял, согласовали и понимание нашли?

— Согласовали и нашли, — подтвердила Прилепина.

— Отлично. Тогда так, Ольга: на сегодня можете быть свободны. Завтра отдыхайте-собирайтесь. А в воскресенье, с утреца пораньше, я за вами заеду и отвезу в Даймище. Студенты возвратятся на базу ближе к вечеру, так что у вас будет время осмотреться: что там и как. Лады?

— Андрей Иванович, — замялась Ольга, — у меня к вам большая просьба. Мне бы по пути буквально на полчасика заскочить в лагерь, к Дениске. А то, мало того, что упаковала сына на две смены подряд, так еще и не навещаю… Это совсем недалеко, километрах в десяти от студенческой базы.

— Вообще не вопрос. Сделаем с удовольствием. Но! За удовольствие — дороже.

Оба дружно расхохотались.

— Не помешал? — просунул голову в дверь оперской Ильдар. — Андрей Иванович, может, ты меня представишь новому сотруднику? А то: слышать слышал, а вот лично увидеться…

— Ольга Николаевна, знакомьтесь. Это еще один представитель нашего гвардейского лепрозория — Ильдар Джамалов. Получивший, как вы уже наверное слышали, боевое ранение в схватке с вооруженным бандитом. За этот свой подвиг командованием части представлен к ордену «Красного раздолбая» второй степени.

— Э-э! А почему второй? — изобразил удивление Джамалов, направляясь к Ольге.

— А потому что первой степени, судя по всему, получим я и Холин.

— А-а! Понятно… Ильдар! — протянул руку Джамалов.

— Ольга.

— Не желаете составить нам компанию? Мы там с народом в кои-то веки собрались: немного выпиваем, немного закусываем. Лето, пятница. И вообще… Как говорят в рекламе: надо чаще встречаться.

— Спасибо, в другой раз. В воскресенье я уезжаю в командировку, а дома ещё куча всяких дел не переделана, — Ольга встала из-за стола, подхватила лежащие рядом сумочку и увесистый пакет с фирменной надписью «Дом книги». — Всего доброго, Ильдар. Рада знакомству. Андрей Иванович, до воскресенья! — с этими словами она вышла из оперской.

— Про «другой раз», это я хорошо запомнил! — крикнул ей вслед Джамалов. — И свидетели есть!

— Не облизывайся, — вполголоса, ибо в кабинете помимо них находился еще и молодой, осадил Ильдара Мешок. — Занято.

— Тарас, что ли, мосты наводит? Ну так он больше трепаться мастак. А как до дела…

— Мною занято.

Джамалов посмотрел на Андрея понимающе-уважительно, одобрительно цокнул языком и клятвенно сложил руки на груди:

— Всё понял, гражданин начальник. Базара нет!..

* * * * *

— …И всё-таки я не понимаю: какие могут быть длительные командировки, если ты работаешь без году неделя?

Ирина Владимировна попыталась принять грозную позу «руки-в-боки», но получилось скорее комично, нежели устрашающе. Матери Ольги месяц назад стукнуло пятьдесят семь, но именно эта её постоянная стремительность, вечно чуть приподнятый подбородок и не всегда уловимый насмешливый взгляд удивительным образом нивелировали возраст. К тому же, черты лица — лица не красавицы, но в котором, тем не менее, присутствовало «нечто», цепляющее взгляд, — выдавали в ней женщину, которая в юности если и не ходила по штабелям мужиков, то наверняка имела успех у не самых плохоньких представителей противоположного пола. А если вдобавок случались дни, когда Ирина Владимировна и сама не замечала подлого наступления «осени», то о её подлинном возрасте несведущие окружающие нипочем не догадывались.

— Ну, мамочка, я ведь тебе уже говорила! — в очередной раз запустила заезженную пластинку Ольга, отодвигая пустую тарелку. По причине временного отсутствия в доме единственного мужика Дениски, с ужином две холостячки в эти дни особо не заморачивались. — Просто формальная служебная поездка в область. Для галочки. Считай, просто две недели ничегонеделания. Все равно что в дом отдыха съездить. К тому же Денисыч рядом, буду чаще навещать. Солнце, воздух и вода — да я уже забыла, когда так отдыхала!

— Всё равно мне это не нравится, — досадливо отмахнулась от дочери Ирина Владимировна. — Мне кажется, ты явно что-то недоговариваешь. Впрочем, с тех пор как ты ушла работать в эту свою милицию, подобное чувство не покидает меня всегда.

— Ма, перестань! Твоя дочь — сама открытость и искренность. А мать у нее — сама женственность и добросердечие.

— Ну, и лиса! Ох, и лиса! Не подлизывайся, я на такие удочки давно не ловлюсь.

— И все-таки, можно я еще капелечку подлижусь, и попрошу тебя вне очереди помыть посуду? А то у меня уроки не сделаны.

— Ладно, иди уж. А что за уроки?

— Да так, задали немного на дом. В качестве самоподготовки.

Довольная тем, что ей так легко удалось сегодня закосить от кухонных дел, Ольга прошла в прихожую, прихватила стоящий там «дом-книжный» пакет и направилась к себе. Вернее, в комнату, которую они с Дениской делили на двоих с тех самых пор, когда переехали на ПМЖ из квартиры «папы Володи» в родительский дом, к «бабушке Ире».

Здесь Ольга первым делом включила музыкальный центр и, порывшись в стопке дисков, остановила свой выбор на альбоме Vangelis. «Под него усвояемость обязательно должна повыситься», — решила она, выкладывая на стол, одну за одной: «Экологию», «Руководство к лабораторным занятиям по биологии и экологии», «Современные проблемы гидрологии»… Из колонок приглушенно полилась заглавная тема саундтрека к фильму «1492. Завоевание рая», а Ольга, вздохнув, уселась за стол. Открыла первую лежащую сверху методичку и, собравшись с мыслями, начала сеанс теоретического перевоплощения из оперуполномоченного криминальной милиции в ассистента кафедры природопользования Новгородского государственного университета имени Ярослава Мудрого»:

«…Рекой называется естественный водный поток, текущий по одному и тому же месту (руслу) постоянно или с перерывами на сухой сезон (пересыхающие реки). Место, с которого появляется постоянное течение воды в русле, — исток, в большинстве случаев можно определить только условно. Истоком реки часто являются родник, болото, озеро или ледник, если река образуется путем слияния двух меньших рек, то место их слияния является началом этой реки, однако за исток следует принимать исток более длинной из слившихся рек… Уф-ф! Тоска зелёная! Вернее, голубая и мокрая».

Ленинградская обл.,

пос. Сиверский

4 июля 2009 года,

суббота, 13:35

Этот выходной для подавляющего большинства населения день глава МО «Сиверское городское поселение» Александр Александрович Чугайнов проводил на своём рабочем месте. Так сказать, бдил не покладая рук. И сей трудовой порыв можно было только приветствовать, если бы в данный момент шаловливые ручонки Сан Саныча не водили компьютерной мышкой по страничкам весьма фривольного сайта для взрослых. Этим занятием он занимался уже третий час и теперь явственно ощущал, что на смену голоду сексуальному постепенно приходит голод классический.

«А что если при таких раскладах взять, да и завалиться к Анжелке? — посетила Чугайнова не лишенная оригинальности мысль. — Который день названивает, зазывает. Конечно, с утра опять вся спина будет исцарапана… И что за манеры такие — всякий раз во время оргазма вонзать свой маникюр в мужское мясо?… Но зато холодильник у нее всегда под завязку. Администратор ресторана «Карэ», расположенного не где-нибудь, а в здании Гатчинского дворца-музея — это вам не кот начихал!.. Блин, и чего это я сегодня такой сексуально-озабоченный? Работать надо, а тут одни бабы на ум лезут… Еще и Гронского черти где-то носят. Предупреждал ведь, чтобы без опозданий! Вот вышибу под зад коленом из газеты! Ей-богу, вышибу!»

В дверь деликатно поскреблись, и Чугайнов заученным движением свернул окошко на мониторе — теперь экран радостно светился обоями рабочего стола, на которым желтели березы. Условно символизирующие родную муниципальную сторонку.

— Кто? — пробасил Глава, и в кабинет просунулся тот самый, носимый чертями редактор газеты «Оредежские зори» Константин Павлович Гронский.

— Сан Саныч, можно?

— Нужно! Я тебе на сколько назначал?

— Извините, у меня машина сломалась.

— А мне насрать, что там у тебя сломалось. Ясно?

— Ясно, — покорно согласился редактор.

— Присаживайся. Читал? — Чугайнов ткнул пальцем в лежащую на столе газету. Гронский вгляделся и профессиональным взглядом распознал вёрстку «Тайного советника».

— Нет. Я бульварную прессу не читаю.

— Между прочим, зря. Иногда занимательные сюжетцы попадаются. Но хотя бы про то, что в наших краях маньяк завёлся, слыхал?

— Какой еще маньяк? — чуть напрягся газетчик.

Пухлые губы Александра Александровича скривились в досадливой ухмылке:

— Акула, блин, пера. Теперь я понимаю, чего тебя из Питера к нам занесло. В столицах такие тормоза исторически не приживаются… На, прочти. На третьей полосе.

Гронский послушно взял газету и принялся по диагонали изучать разрекламированный главой текст. Пока газетчик вникал, Чугайнов исподволь наблюдал за тем, как тот сосредоточенно шевелит своими тонкими, почти девичьими губами, и в какой-то момент поймал себя на мысли, что в облике журналиста есть нечто неприятно-педерастическое. При том что именно такие вот красавчики отчего-то пользуются неизменным успехом у дамочек бальзаковского возраста. К числу последних принадлежала и его Анжела. Из ресторана «Карэ».

— Любопытно, — прокомментировал Гронский, откладывая газету. — Надо будет подумать: как это можно использовать?

— А хрена ли тут думать? Тут трясти надо!

— В каком смысле?

— Ну не в кривом же! Ты сам жаловался, что фактуры по студентам маловато. Так вот тебе фактура! Чуть ли не на территории базы местную девку — «спортсменку, комсомолку, просто красавицу» — изнасиловали и убили!

— Вообще-то от места, где ее нашли, до их базы километра полтора, если не больше, — скептически заметил газетчик.

— Блин, Гронский, я тебя сейчас сам лично изнасилую! — свирепея от журналистской непонятливости Глава выбрался из-за стола и принялся нервно вышагивать по кабинету. — Какая на хрен разница?! «Полтора километра от базы!» А тебе, Гронский, такой термин литературный как «гипербола» известен? Если нет, возьми в библиотеке словарь циклопедический, почитай на досуге! Тебе, как редактору муниципальной газеты, пользительно будет!

Выслушивая сию тираду, Константин Павлович сидел нахохлившись, в позе загнанного в угол. И такая поза вполне себе Чугайнова удовлетворила. Потому он немного успокоился, вернулся за свой стол и, вырвав из блокнота листок, чирканул на нем размашистым начальственным почерком несколько цифр:

— Вот, это телефон свояка моего, — Сан Саныч протянул бумажку Гронскому. — Корякина Игоря Степановича. Знаешь такого?

— Из милиции, кажется?

— Когда кажется — креститься надо! «Из милиции»! Он, между прочим, замначальника нашего райотдела!.. Короче, позвонишь ему, скажешь: от меня. Он даст кое-какие подробности по этому делу. Ну и вообще, поговори с ним о росте преступности в летний период, профилактике правонарушений со стороны городской молодежи, и так далее. Уразумел?

— Уразумел.

— Что ты уразумел? Давай записывай, если не в состоянии запомнить, — Гронский послушно достал блокнот. — В материале надо донести до читателя мэсседж о том, что некогда действительно учебная площадка превратилась в заурядную базу отдыха. С пьянками и дебошами. Что, дескать, никто не удивится, если выяснится, что и изнасилование местной девушки — дело рук подгулявшей питерской молодежи.

— Вы это серьезно? Да нас закроют в два счёта за такие ничем не обоснованные предположения!

— Тюфяк ты, Гронский! — досадливо поморщился Глава. — Тебе не в журналистике, тебе бы счетоводом, в нарукавничках. В тихом месте, да с бабами предпенсионного возраста — вот это было бы для тебя самое то.

Здесь их взгляды неожиданно встретились и Чугайнов невольно вздрогнул, отшатнувшись, — столько ненависти и чистой злобы читалось сейчас в карих глазах тюфяка-редактора.

— Ладно, иди и работай, — проворчал Глава и уткнулся в монитор, сделав вид, что ему надо срочно поработать. — Когда у вас следующий выход?

— Седьмого числа.

— Вот и давай. Чтоб во вторник материал был! И чтоб на первой полосе!.. И учти, Гронский, на дворе времена стоят суровые, смутные: вашего брата, безработных редакторов-журналистов ныне как грязи. Улавливаешь, на что намекаю? Вот и ладушки. Всё, свободен.

Константин Павлович, ссутулившись, молча удалился и Чугайнов, тяжело выдохнув, полез в карман за платком. Чтобы убрать со своего ленинского лба мелкие капельки испарины. «Нет, но как посмотрел, подлец! У меня ажно мурашки по телу побежали!» — недовольно подумал Глава и, подтянув к себе телефонный аппарат, принялся набирать домашний номер Анжелы…

Ленинградская обл.,

Киевское шоссе,

5 июля 2009 года,

воскресенье, 11:20

— …Теперь совсем близко. Километра два осталось, не больше, — пояснила Ольга. — Вон, за той синей остановкой надо свернуть налево.

— Раз надо, значит повернем, — кивнул Мешок.

Через пару секунд они ушли с как всегда запруженного Киевского шоссе, свернув на вспомогательную грунтовку, уводящую в сосновый лес.

— Красотища-то какая! Сосны!

— Мне тоже нравится, когда в лесу одни сосны. Тихо, спокойно. Ходишь среди голых стволов, а ветра совсем нет — он где-то там, высоко, за зелёными шапками. А если приложить ухо к стволу сосны, то можно услышать, как она разговаривает. А ещё я очень люблю весной жевать сосновые свечечки.

— Зачем?

— Они такие ароматные! К тому же, сосна — одно из древнейших на земле лекарственных растений.

— Из неё что? Типа таблетки делают?

— В Древнем Египте смола сосны входила в бальзамирующие составы. В Древних Греции и Риме её использовали при лечении простудных заболеваний. А на Руси было принято жевать смолу сосны для укрепления зубов и десен.

— Ну не знаю, — пожал плечами Мешок. — Я пока как-то не готов переходить на питание сосновыми свечками. И на самом деле, мне гораздо интереснее, как в этих местах с малиной? Знаете, Ольга, я с младых лет — фанатичный малиноман. Если не брать в расчет курево и алкоголь, конечно.

— А как насчет клубнички?

— На провокационные вопросы не отвечаю!

— Боюсь, по нынешнему жаркому лету для малины уже поздновато. Скоро черника должна поспеть.

— А мне всё едино. Главное, чтоб сладко. Слушайте, а может плюнем на всё, да и завалимся в лес, а? Помните, в нашем детстве была такая песня: «Сладку ягоду рвали вместе»?

— «Горьку ягоду я одна», — подхватила Прилепина. — Помню. Вот только уже поздно. Заваливаться.

— Почему?

— Потому что лес кончился и мы приехали. Вот он, лагерь «Солнышко»…

Оставив Андрея загорать возле машины, Ольга направилась в сторону ворот, к домику вахты-проходной. Здесь она протянула старичку-охраннику паспорт и произнесла заветный пароль:

— Денис Прилепин, седьмой отряд.

— Прилепин… Прилепин… — бормотал старичок, водя желтым мозолистым пальцем по расстрепанным спискам временных жильцов. — Так ведь уже приехали сегодня к Прилепину.

— Кто приехал? — недоуменно воззрилась на него Ольга.

— Вот: 10–20, Прилепин Владимир Ильич. Надо же, почти как Ленин. Что, родственник ваш?

— Почти как, — мрачно буркнула Прилепина, забирая паспорт. После чего сердито толкнула вертушку и прошла на территорию лагеря…

* * * * *

…Ольга сидела на перекошенно-подгнившей деревянной трибуне лагерного стадиончика и наблюдала за тем, как её бывший муж Володя носится по гравиевой дорожке, сопровождаемый ватагой ребятни, и тщетно пытается запустить под облака гигантских размеров воздушного змея. Последний отчаянно сопротивлялся и если в отдельные моменты и поднимался над землей, то не более чем на два-три метра. Однако стихийно подобравшаяся команда летчиков-испытателей не теряла оптимизма и продолжала наматывать круги за окончательно расшалившимся «папкой Дениса». Причем, судя по выражениям лиц, оба — и Прилепин-старший, и Прилепин-младший — были сейчас безумно счастливы. И от осознания сего факта Ольгу неприятно коробило. Хотя, казалось бы…

С Володей они разошлись семь месяцев назад. Разошлись сугубо физически, не через штампик в паспорте. Но когда и на что он влиял, этот самый штампик? Помнится, недавно Ольге попался на глаза старый номер журнала «Esquire» за какой-то лохматый год. И в нем она наткнулась на дивное откровение глубоко почитаемого ею актера Джона Малковича: «Мне не нужна специальная бумажка — я и без бумажки знаю, что должен быть рядом со своей любимой и своими детьми. И я не думаю, что моя любимая нуждается в бумажке, которая удостоверяет, что в трудный час я не сбегу. Потому что, если трудный час наступит, никакая бумажка ни на что не повлияет». Вот, что называется, «умри, Джон, но лучше не скажешь».

«Трудный час» в их с Володей отношениях наступил на девятый год совместной жизни. По современным меркам — не так уж и мало. За этот срок Володя Прилепин смог воочию пронаблюдать за всеми реинкарнациями своей избранницы: женился он на студентке Герцовника, недолгий «золотой век» прожил с учительницей, а бремя испытаний и разрыв отношений пришлись на супружнино милицейское настоящее.

То был классический брак по любви, не выдержавший классического испытания на противоположность мировоззрений. Так уж складывалось, что в жизни Ольги постоянно что-то прибывало, а что-то убывало. Кипело, бурлило и видоизменялось, швыряя из стороны в сторону: то вознося — то низвергая, то в жар — то в холод. Но, собственно, именно такой экстрим, сводящийся к нехитрой формулировке «надо всё успеть попробовать», она и считала настоящей жизнью. Супруг же на этот счёт придерживался мнения перпендикулярного и более всего в этой жизни ценил комфорт — как материальный, так и душевный. Первый он обеспечивал себе сам, будучи топ-менеджером одной из крупнейших на Северо-Западе лизинговых компаний. А вот за второе, согласно устоявшейся традиции, вроде как должна была отвечать Ольга. Но ей было исключительно некогда заниматься подобными глупостями. Поскольку с того момента, как Прилепина попала в милицию, практически всё без остатка время сделалось для неё исключительно временем служебным.

Ну да, если говорить начистоту, о том, что они с Володей всё-таки не споются, Ольга начала понимать где-то на третий год «семейных распевок». Когда никакой любовью в отношениях более не пахло. Не принимать же за таковую прогорклый запашок подгоревшей корочки-привычки?… Столь неутешительное открытие в тот раз оказалось снивелировано скорым погружением в новый, доселе неведомый ей ментовской мир. В нём на самоедство и самокопание свободных минуток просто не находилось: чтобы не оказаться в аутсайдерах, следовало тупо грести вперед, не задумываясь и не осматриваясь по сторонам.

Вот она и гребла. И к искреннему удивлению новых коллег, в непривычной для себя среде-субстанции не утонула. Более того, начала с завидным постоянством делать такие показатели, что даже видавшие виды старожилы карманной тяги ахнули: «Ни фига себе! Вот те и училка!» Но годы шли, и в какой-то момент продолжать барахтаться далее Ольге вдруг резко расхотелось. И не потому что устала, а просто сделалось ей скучно и не вполне понятно: «А для чего, собственно?». Вот только этим новым своим неприятным открытием с мужем Володей она отныне не поделилась бы ни при каких обстоятельствах. Потому как то было равносильно поражению и признанию мужней правоты, учитывая с каким скепсисом и плохо скрываемым цинизмом отзывался супруг о её переходе из «училок в опера». А уязвленное самолюбие — страшная штука. Тем паче — у женщины. Тем паче — у относительно молодой и изо всех сил стремящейся к личной независимости. Невзирая на штампик в паспорте и ребенка в детском саду.

А потом случилось то, что когда-нибудь и должно было случиться. Крышу, что называется, сорвало. Но если в подавляющем большинстве семейных скандалов и ссор подобное стихийное бедствие является прерогативой мужчины, то вот в их частном случае застрельщиком выступила Ольга. Соответственно, и дверью в качестве водевильного финального аккорда хлопнула тоже она. Здесь — на радость воинствующим феминисткам

В тот вечер Прилепина вернулась домой в препротивнейшем настроении: на служебные неурядицы наложились сломанный каблук и выпавшая, поставленная буквально неделю назад, зубная пломба. Барышни романтично-кисейного склада при таких раскладах неизменно заканчивают день слезами, а вот такие железные леди, как Ольга, напротив, доводят до слез других. И кто виноват, что под горячую руку ей тогда подвернулся не случайный «другой», а законный супруг? Да, собственно, никто. Рок. Фатум.

В прихожей Ольга повертела в руках пострадавшую туфлю, досадливо отшвырнула её в сторону и двинулась на кухню. Из ванной доносился шум льющейся воды, означавший, что сегодня муж явился с работы ненамного раньше её. А следовательно, ребенок до сих пор не ужинал.

Ольга сердито набрала воды, поставила чайник и позвала Дениса. Но вместо сына через пару секунд на пороге возник обернувшийся в полотенце супруг с мокрыми взъерошенными волосами.

— О, ты уже вернулась? А ведь еще нет и девяти. Где бы записать такое!

— Где Денис? — вместо «здрасьте» буркнула пока ещё благоверная.

— Так его же теща забрала! Вы с ней вчера весь вечер это обсуждали.

— Блин, точно. Совсем из головы вылетело, — вспомнила Ольга и полезла в холодильник.

— А что ты пытаешься там отыскать? — откомментировал это её телодвижение Володя. — Со вчерашнего дня, окромя льда, внутри ничего не было… Я, собственно, потому столь безропотно и отдал Дениса твоей матери. По крайней мере там его покормят.

— Вот взял бы в таком случае, и сходил в магазин! Или вам, боярам, это плебейское занятие не по чину?

— Ах вот даже как? — нехорошо прищурился супруг.

— Да. Именно так. Думаешь, только ты один у нас устаешь на работе? — раздраженно парировала Ольга. После чего резко захлопнула дверцу, самолично убедившись в наличии отсутствия продуктов.

— Ольга, ты вообще сама себя сейчас слышишь?

— Слышу. А что?

— Чёрт подери! Всё это у нас с тобой сотню раз говорено-переговорено, но тебе, похоже, всё как об стену горох… Хорошо, постараюсь объяснить еще раз.

В воздухе подвисла многозначительная молчание-пауза.

— Ну-ну, что же мы замолчали? Продолжайте.

— Ольга! — собравшись с мыслями, начал «объевшийся груш». — Я не считаю, что женщина должна обязательно сидеть дома и варить борщи. Прежде всего потому, что такая женщина очень быстро сходит с ума. После чего начинает сводить с ума окружающих.

— Тогда в чем претензии? Борща, как видишь, нет.

Володя с серьезным, даже слишком серьезным видом проигнорировал издёвку и мрачно продолжил:

— Но! При этом я совершенно чётко знаю, что в словах «работа» и «заработок» корень один. И в этом смысле… Ты ведь знаешь, за все эти годы я даже никогда не спрашивал: сколько ты получаешь? Так как то, что начисляют тебе в твоём золотопогонном ведомстве, — это настолько ничтожно в отношении нашего общего семейного бюджета, что я… Словом, я никак не могу относиться к твоей работе как к работе! Исключительно как к хобби. Которым ты, конечно, можешь заниматься и далее. Дабы не сойти с ума.

— Премного вам благодарна, барин. Спасибо, что разрешили.

— Не юродствуй! Так вот: если рассматривать с этой точки зрения — работа есть только у меня. Она приносит нам средства. Не побоюсь этого слова — финансы! На которые мы живем, одеваемся и воспитываем нашего сына. И я свои обязанности, как мне кажется, выполняю полностью. По крайней мере, никто из нас ни в чем не нуждается.

— А почему у тебя воспитание сына только на третьем месте? — насмешливо поинтересовалась Ольга, заваривая себе чай в кружке. — После одеваемся?

Супруг юмора не оценил и начал понемногу закипать:

— Да хотя бы на третьем! Потому что у тебя оно — на тридцать третьем! Потому что твоё хобби, если ты сама этого не чувствуешь, уже давно только мешает! И если от моей работы конкретная польза не мне одному, а всей нашей семье, то вот от твоего хобби интерес и польза исключительно тебе одной!

— С чего вдруг такие выводы?

— А с того, что от твоего ежедневного бесконечного зависания в краснознамённой хуже становится мне. Сыну хуже. Получается, вся эта история с самоудовлетворением твоих амбиций идёт за наш с Денисом счет. И от того, что тебе интересно и хорошо, персонально нам — плохо! И меня это в последнее время очень тревожит, даже пугает. И мне бы хотелось, чтобы ты всерьез подумала об этих вещах и наконец сделала не менее серьезные выводы.

— Я правильно тебя поняла? — резковато спросила Ольга, отставляя кружку. — Всё, что тебе нужно в жизни — это моя подпёртая ладонью щечка и вовремя подставленная тарелка?

— А что в этом плохого?! Или ты считаешь, что помимо прочего я должен ещё стирать, готовить, ходить по магазинам? Как тот придурок из сериала «Каменская»: и деньги зарабатывать, и сок тебе выжимать?! А тебе не кажется, милая, что вообще-то это называется «сундучить в одну харю»?

— Всё сказал?

— Всё!

— А теперь сходи и посмотри на себя в зеркало.

— Зачем?

— Да ты просто раздулся от самолюбования. Полезный ты наш! А может быть, это не я, а именно ты пытаешься удовлетворить себя любимого за счет использования всех и вся: меня, Дениски, мамы, Эллочки своей… Тебе самому очень даже комфортно в своем бизнесе. Но почему ты думаешь, что только потому, что ты делаешь деньги, все остальные должны тебя облизывать и по первому зову выполнять любой твой каприз?

— Ольга, ты… Ты сейчас не права…

— Конечно. Ведь в нашей семье всегда прав только один человек — ты… Бедненький, как же ты с нами измучился!.. А что, Вовка, а может — ну её на фиг, а?… В смысле, семейную жизнь? Сколько можно мучиться, не пора ли ссучиться?

Володя страдальчески закатил глаза и схватился за голову:

— Ты только послушай себя, учительница первая моя! Ты не только говоришь — ты уже думаешь на жаргоне! Неудивительно, что Денис от тебя такого понахватался… Ольга, милая, пойми: если ты еще, хотя бы пару лет похороводишься со своими ментами, ты не просто потеряешь нашу семью. Ты себя потеряешь! Потому что сама того не заметишь, как превратишься в самую натуральную мужланистую бабищу!

И вот после этих не самых, если честно признать, обидных слов, в Ольгиной голове словно бы щелкнул невидимый защитный тумблер. Навроде: «при аварии выдавить стекло». Она подорвалась с места, выскочила в прихожую и, запоздало вспомнив о преждевременной гибели туфли, принялась с остервенением рыться в комоде в поисках альтернативы.

— Куда собралась? — выглянув из кухни, уже вполне мирно поинтересовался Володя.

Ольга, не отвечая, вывалила на пол всё имеющееся в наличии семейное обувное содержимое и схватив пару старых поношенных кроссовок, принялась за шнуровку.

— Да ладно тебе… Перестань, слышишь?… Давай мириться.

— А я с тобой и не ссорилась, — огрызнулась Ольга. Справившись наконец с обувью, она выпрямилась и подхватила лежащую в прихожей сумочку: — В общем так! «Хоботов, я оценила»! И осознала! Посему мы с Денисом даем тебе возможность передохнуть от нас. Чтобы ты мог спокойно зарабатывать и тратить свои деньги Кстати, советую воспользоваться случаем и провести кастинг среди немужланистых баб. Тех, которые умеют обращаться с тарелками. И подпирать щёки…

Прилепина вышла из квартиры и что есть силы шарахнула железной дверью так, что сверху на нее посыпались песчинки недавней лестничной побелки. Обалдевший супруг бросился было за ней со словами

Ну, как у тебя дела? Как дышится на вольных хлебах?

Погрузившись в невеселые воспоминания, Ольга пропустила момент, когда Володя передал бразды управления воздушным змием в руки сына и поднялся к ней.

— На вольных — вольготно. А дела «отлично, как обычно», — заученно-дежурно отшутилась она.

— «А с личным?» — подхватил Володя.

— «Ну, вот только с личным…» Да нет, нормально всё.

— Я так понимаю, у тебя кто-то появился? Или… он возник сначала? Ещё до твоего демонстративного эскапизма?

— Извини, но по-моему это не твое дело.

— Просто мне безумно интересно: кто такой дядя Андрей?

— Какой еще дядя Андрей?

— Тот, что подарил Денису ножик?

— А-а. Это коллега по работе.

— Понятно, — саркастически усмехнулся Володя. — Могу себе представить.

Ольга посмотрела на него неприязненно:

— Что ты можешь представить? Что ты вообще можешь знать и представлять о моей работе?! Когда это тебя вообще интересовало?

— Зато я вполне могу себе представить некий собирательный образ сотрудника милиции. Мне, знаешь ли, по роду бизнеса частенько приходится сталкиваться с вашей братией.

— И каков же он? Этот собирательный образ?

— Краснорожий, туповатый, ленивый хам. Вечно экономящий на закуске, но не на выпивке. Жадный, завистливый к чужому успеху. За деньги способен на всё. Причем, в большинстве случаев, за деньги невеликие. Такие, как у Достоевского Ганечка Иволгин, помнишь? Ползком до Васильевского за три целковых?

— Ну, спасибо за откровенность. Теперь я хотя бы буду знать, с кем ты ассоциируешь меня в своих воспоминаниях.

— Брось, не передергивай. Я говорил о среднестатистическом менте. А ты у меня…

— Я у тебя?

— Хорошо, у нас. Ты У НАС всегда была белой вороной. Что в ментовке, что в школе. Что, прошу прощения, в постели.

— Мне трудно представить, как ведут себя в постели вороны классические. Серые. Наверное, именно так, как твоя секретарша Эллочка?

— У тебя устаревшая информация. Эллочку я давно уволил.

— Понятно, то была любовница от первого брака. Бедняжка! Здесь я её имею в виду. Ну ничего — двуспальное место пусто не бывает. Ты ведь у нас жених завидный…

— Ты тоже невеста хоть куда. Если только перестанешь играть в эти идиотские игрушки. Вообще, Ольга, я никак не могу понять, кому и что ты продолжаешь доказывать?

Ответить на сей отчасти риторический вопрос Прилепина не успела, так как в этот момент к родителям подбежал запыхавшийся, безумно довольный Дениска:

— Видели, на какую верхотуру мы его запустили?

— Видели, — подтвердила Ольга. — Классно у вас получается.

— Ма, а пошлите на озеро? Только надо у вожатой отпроситься.

— Денисыч, я никак не могу. Меня машина ждет, на работу надо ехать.

Перепачканные руки сынишки сжались в кулачки, а глаза мгновенно сделались на мокром месте:

— Ну вот, так всегда. Всего полчасика побыла, и…

— Денисыч, я к тебе в следующий раз совсем скоро, в среду или в четверг, обязательно приеду. Обещаю.

— Да-а, а я хочу сегодня! — плаксиво затянул сын.

— А сегодня с тобой папа еще погуляет. Правда? — Ольга вопросительно-утвердительно глянула на экс-супруга.

— Правда, — великодушно (или обречённо?) согласился тот.

— Вот видишь? Пойдемте, мужчины. Проводите меня до ворот.

Ольга, улыбнувшись, поднялась и, потрепав сына по вихрам, взяла его за руку. Денис тяжело вздохнул, зашмыгал носом и поплёлся за мамой, волоча по земле порядком измочаленную тушку воздушного змея…

Ленинградская обл.,

Киевское шоссе,

5 июля 2009 года,

воскресенье, 12:40

— …Сергеич, ты их только поторопи там, ладно? А то мне здесь до ночи загорать совсем не климатит…

До базы студентов Ольга и Мешок не доехали каких-то пяти километров. Сломались, что называется, на самом интересном месте. Мобильная связь в этих краях работала отвратительно, так что в данный момент Андрею приходилось орать во всю глотку, чтобы достучаться со своей бедой до знаменитого своей безотказностью оперативного водителя Афанасьева.

— … Да я понимаю, Сергеич, что воскресенье… Ну да… «Я эмир, и ты эмир. Кто же тогда погонит ослов?»… Я говорю: ослов кто погонит… Ладно, проехали. Что? Ольга? Сейчас будем что-то придумывать… Какое там — ни одна сволочь не остановилась!.. Хотя, погоди…

Андрей увидел как обогнавший место кораблекрушения попутный «Опелёк» вдруг прижался к обочине и включил аварийку. Из машины выбрался водила — высокий парень лет тридцати с небольшим и направился в их сторону с лёгкой, понимающей улыбкой на лице.

— …Всё, Сергеич, я тебя попозже наберу. Кажись, некий добрый самаритянин все-таки отыскался.

— Добрый всем денёк! В чём проблема? — подойдя, полюбопытствовал парень. Да нет, теперь уже было видно, что не парень, а, скажем так, молодой мужчина. — «Проколы, поломки, энтузиазм населения?» Бездорожье, разгильдяйство?

— Пожалуй, второе. В смысле — разгильдяйство. Лямбда-зонд накрылся, — развел руками Мешок.

— Часом, не на тридцать втором километре заправлялись?

— На нём самом. А что?

— Категорически не приветствуется. Эту заправку не только местные, но даже иногородние дальнобойщики за версту объезжают.

— Увы. Мы, к сожалению, не местные. Равно как не дальнобойщики. За здешние нравы не в курсе.

— А куда направлялись?

— Да тут рядом совсем. В Даймище, — пояснила подошедшая к мужчинам Ольга.

— Действительно рядом. Что ж — могу дотянуть.

— Ну, такие жертвы не требуются. Я вызвал аварийку из Питера. Но если не сочтете за труд девушку подбросить — будем вам чрезвычайно признательны. Она…э-э-э… очень опаздывает.

— Не вопрос. Прошу.

— Ольга Николаевна, вы поезжайте, а я тут сам как-нибудь справлюсь. Буду уповать, на то, что Сергеич правильно зафиксировал координаты.

— Хорошо, — кивнула Прилепина. И, вздохнув, добавила: — Вы извините меня, Андрей Иванович.

— За что?

— Если бы мы не сделали крюк, заезжая в лагерь, то…

— …То я бы всё равно сломался. Но уже на обратном пути. Коллега-автолюбитель абсолютно прав — всё дело в дерьмовом бензине. Так что, кончайте терзаться, Ольга Николаевна, и в путь.

Мешок по-отечески приобнял Ольгу, словно бы благословляя, и та, не удержавшись, инстинктивно чмокнула его в лоб, нежно и мягко. Андрей, будучи человеком, мягко говоря не обделенным женским вниманием, отчего-то вдруг смутился и, спрятав глаза, суетливо кинулся к багажнику — за вещами Ольги.

Менее чем через минуту «Опелёк» тронулся, увозя оперуполномоченную Прилепину к месту выполнения особо важного задания. Сквозь клубы поднятой дорожной пыли Мешок внимательно всмотрелся в «контейнера» и на автопилоте загнал номер спасителя в записную книжку мобильника. Так, на всякий случай

А в Даймище где конкретно? — уточнил благородный спаситель перед тем, как уйти с грунтовки на лесную дорогу.

— База практики студентов Гидромета.

— А, понятно… Знаете: а вы не очень-то похожи на студентку.

— Что, слишком старая? — усмехнулась Прилепина.

— Слишком эффектная. Для студентки.

— Бросьте! Сейчас в вузах такие девочки учатся — профессиональным фотомоделям сто очков форы дадут.

— Не лучший пример, — покачал головой водитель. — Фотомодели у нас неизменно рифмуются, извините, с борделями. А вот в вас угадывается редкое по нашим времена сочетание ума и красоты.

— Вы что, физиономист?

— Отчасти. В силу профессии.

— И кто же вы по профессии? Если не тайна, конечно?

— Не тайна. Я журналист… Кстати, — он порылся в бардачке и протянул Ольге визитку, — вот, держите. Вдруг когда и сгожусь? В иной своей ипостаси. Не как извозчик.

— «Гронский Константин Павлович. Главый редактор газеты «Оредежские зори», — прочитала Прилепина. — Странно, никогда про такую газету не слышала.

— Ну, не вы одна такая, — горько, как показалось Ольге, улыбнулся Гронский.

— Извините, ответное алаверды предложить не могу. Не обзавелась пока визитками.

— Ничего страшного. Я вас и так, без визитки запомню…

Ленинградская обл.,

дер. Даймище

учебная база Гидромета,

5 июля 2009 года,

воскресенье, 13:17

Через покосившиеся, давно утратившие свою оборонительную функцию железные ворота Ольга вошла на территорию учебной базы. Огромная, размером в несколько футбольных полей поляна с трех сторон была окружена лесом. Естественной четвертой границей выступал Оредеж, делавший в этом месте причудливую изгиб-петлю. Последняя, как теперь уже знала слегка поднаторевшая в гидрологии Прилепина, на научном языке обзывалась «меандрой». План-схему базы Ольга предусмотрительно позаимствовала в Гидромете, так что сейчас ей не составило особого труда сходу соориентироваться на местности и распознать метеоплощадку, бараки для студентов, домики для камеральных работ, здание столовой, а также пришедшие в унылое запустение постройки для хознужд.

По причине воскресенья народа на территории практически не было. Разве что небольшая движуха имела место на спортивной площадке. Здесь двое молодых людей лениво забрасывали оранжевый мяч в корзину с погрызанной временем сеткой, а наблюдавший за ними третий, развалившись на скамеечке, потягивал пивко из бутылки. Ольга поправила на плече тяжеленную сумку (не раз пожалела о том, что набрала с собой столько учебников) и направилась к молодёжи. Парни перестали швырять мяч и теперь глазели на редкую для этих мест незнакомку с неподдельным интересом.

— Лёха, это не к тебе мама приехала? Наверное, пирожков, молочка привезла! — крикнул своим тот, который с пивом.

«Спортсмены» дружно загоготали. Ольга, игнорируя нахальный намёк на возраст, подошла к скамейке и с облегчением поставила сумку. Перевела дух.

— Тетенька, а вы, наверное, ошиблись! — продолжил глумиться любитель пива. — Родительский день у нас вчера был.

— А я, дяденька, на родительскую неделю приехала. Точнее, на две… Где тут у вас штаб партизанского командования?

— А вон, за метеоплощадкой, зелёный домик видите? Вот там наши генералы и обитают. Идите, тетенька, прямо, никуда не сворачивайте. Если заблудитесь — кричите.

— Проводили бы, дяденька.

Парень переглянулся со своими. После чего отставил бутылку и нарочито медленно поднялся со скамейки:

— С удовольствием. Меня, кстати, Кириллом зовут.

— Очень приятно, Кирилл.

— А уж мне-то как приятно. Позвольте ручку?

— Позволю… Ручку… От сумки, — кивнула Ольга и пошла в сторону указанного зелёного домика, демонстративно оставив сумку. Кирилл удивленно посмотрел ей вслед, почесал в затылке и — делать нечего! — подхватив поклажу, отправился за странной тёткой. Под восторженные смех и улюлюканье «спортсменов», естественно.

— А ничего себе тетенька. Малость старовата, правда, — констатировал тот, которого звали Лёхой.

— Сойдет. Для сельской местности, — согласился приятель

Начальник учебной базы старичок-профессор Петр Петрович Спицын произвёл на Ольгу самое благоприятное впечатление. Невысокий, густобровый, с обильной сединой в бороде и усах, более всего он походил на Деда Мороза, неведомым образом переместившегося из привычной зимы в неуместное своему статусу лето. А добродушный басок, вкупе со «старорежимной» речью, придавали Спицыну дополнительный шарм. Сродни «депутату Балтики» в исполнении артиста Черкасова.

— …В советские времена Новгородский университет котировался довольно высоко. Сейчас, конечно, былая слава слегка потускнела.

— Ох, Петр Петрович, а вы назовите хоть один вуз, где она не потускнела, — встряла Анна Бернгардовна. В миру она была доцентом кафедры экологии, а вот на период летней студенческой практики ходила в заместителях Спицына по учебной работе.

В данный момент все трое чаёвничали, причем с малиновым вареньем, отчего Ольге невольно вспомнился утренний разговор с Мешком о его пристрастии именно к этой ягоде.

— Финансирования-то, небось, только на зарплаты и хватает? — сей вопрос адресовался уже Прилепиной, и та, смущенно улыбаясь, кивнула:

— Есть такое дело.

— Так были бы зарплаты! — с пол-оборота завёлся Пётр Петрович. — А то у одних финансовые паводки, а у других — вечный меженный сток!

— Зато у вас учебная база шикарная. Нам, в Новгороде, о такой только мечтать, — осторожно окунулась в роль Прилепина.

— Э-э, деточка, вы бы посмотрели, как мы тут жили лет пятнадцать назад! У нас собственная передвижная метеостанция на базе ЗИЛа была, катер свой на водохранилище имелся. А тепличное хозяйство!.. Э-эх, да что там говорить… Кому сейчас наша гидрометеорология нужна? Разве что Лужкову — облака над Москвой разгонять.

— Так ещё и эти остатки слизнуть норовят! — вставила свои пять копеек Анна Бернгардовна, обладавшая, как выяснилось впоследствии, характерной немецкой фамилией Вульф.

— А кто норовит?

— Да администрация местная. Им наша база — как кость в горле.

— Почему?

— Места здесь, сами видите, какие, — взялся объяснять профессор. — Всё вокруг дачами элитными застроено. А тут — такой лакомый кусочек, по их мнению, пропадает. Словом, идеальная площадка для какого-нибудь гольф-клуба. Или банно-прачечного, как в наши времена говорили, комплекса. С мудями и блядями.

— Пётр Петрович! — укоризненно покачала головой Вульф.

— Виноват, зарапортовался… Да, Анна Бернгардовна, так куда мы с вами определим нашу новгородскую гостью?

— Ну, если Иоланта Николаевна не будет возражать, я бы поселила ее в бараке у девушек. Там последняя комната абсолютно свободна. Опять же какой-никакой пригляд. С юношами-то чуть проще: там и Алик… аспирант наш… и Евгений Борисович… это физкультурник… расположились. А вот с девками — проблема. Уж такие бедовые на этом курсе попались. Одна Ксюша Синюгина чего стоит.

— Как, Иоланта Николаевна, взвалите на себя ставку воспитателя на общественных началах? Вот только, извините, но доплату за «классное руководство» обещать не могу.

— Взвалю. Без доплаты, — подтвердила Ольга, отставляя гигантских размеров чашку, с которой она еле-еле справилась.

— Э-эх, за что я люблю новгородочек, так это за покладистость характера. Нашим ленинградским фифам не чета! — прищурился профессор. После чего бросил на Прилепину ТАКОЙ оценивающе-хитрющий взгляд, что та даже слегка зарделась. Похоже, по женской части старичок-профессор был ещё вполне себе в форме. — Ну, засим, кажется, всё… Ах да! Надо подумать, за какой бригадой вас прикрепить.

Прилепина придала лицу невинно-равнодушное выражение и осторожно спросила:

— А вот эта… как вы сказали… Ксения Синюгина, кажется? Она в какой бригаде?

— Во второй.

— Тогда, если можно, во вторую?

— Учтите, Синюгина и в самом деле не подарок, — напомнила Вульф.

— А вы её не запугивайте раньше времени, Анна Бернгардовна! — торопливо вмешался Спицын и покровительственно погладил Ольгу по голове. — Всё правильно, уважаемая наша новгородочка. Молодые не должны избегать трудностей. Напротив, они должны к ним стремиться. Дабы преодолевать и самосовершенствоваться… Ну, господа научные сотрудники и деятели научных искусств — за работу! Анна Бернгардовна, не сочтите за труд, проводите Иоланту Николаевну к месту расквартирования

…Отведённая Ольге комната в бараке девушек оказалась на удивление ухоженной и вполне себе пригодной для проживания. В ней имелась даже электрическая розетка, так что ноутбук был прихвачен весьма и весьма кстати. Из предметов мебели в комнате наличествовали: железная двухъярусная кровать с панцирными сетками, стол, два стула, тумбочка и треснувшее (дурной знак!) зеркало. На единственном окошке — далеко не первой свежести, но зато весёленькая, в крупный горох занавеска. Ольга раздвинула её, потревожив вздремнувшего между рам пухлого шмеля, и комната мгновенно наполнилась ярким солнечным светом. Расцветив в том числе многочисленные настенные граффити, навроде «ЭКО-2007!», «Гидромет рулит!» и загадочного «Разрыв шаблона гарантирован!». Непристойностей и похабщины среди сих посланий потомкам и рукописных фресок, слава богу, не обнаружилось.

Ольга щелкнула шпингалетом и аккуратно толкнула раму, выпуская полосатого толстобрюхого бедолагу на волю. Шмель, прогудев слова благодарности, удалился на бреющем в сторону поля со скошенной травой, в углу которого примостилась спортивная площадка. Давешних весельчаков-студентов там уже не было.

Прилепина зажмурилась, подставляя щёку солнцу, и едва не замурлыкала от удовольствия: командировка на природу ей решительно начинала нравиться. Тем более, что шансы на появление в этих дивных местах кровожадного маньяка были если и не совсем нулёвыми, то очень и очень к тому близкими.

В дверь тихонечко постучали.

— Входите! Не заперто! — пригласила Ольга.

В комнату вошла девушка. Явно студентка — невысокая, тщедушно-подросткового телосложения, с очёками на носу, толщина линз которых выдавала, минимум, вторую степень близорукости. На девушке были надеты застиранная неопределенного цвета маечка, невыгодно подчёркивающая плоскогрудие, и голубенькие джинсики до колен.

— Здравствуйте! Вы — наша новая преподавательница! — выпалила с порога студентка. — Вас зовут Иоланта Николаевна. Вы приехали на стажировку из Великого Новгорода. А я — Рая.

— Здравствуйте, Рая. У вас потрясающая осведомленность.

— Так мы же в деревне.

— Понятно. «От людей на деревне не спрятаться». А вы, Рая, почему вместе с остальными в город не уехали?

— А чего я там забыла, в общаге-то? Я ведь, как и вы, иногородняя. К тому же, я — староста группы. Надо ведь кому-то и здесь оставаться, за порядком присматривать. Верно?

— Верно, — согласилась Ольга. — Ну, тогда расскажите мне, на правах старосты, что у вас здесь за контингент подобрался?

Рая прошла в комнату, уселась на стул и делово уточнила:

— Вас преподавательский состав интересует или студенты?

— Ну, пожалуй, для начала студенты.

— Нас здесь ровно двадцать один человек. Для удобства народ разбили на три бригады. Соответственно, лично я — во второй. Но всё это — чистая формальность. Только на время учёбы.

— А вне учёбы чем вы тут занимаетесь?

— У парней три занятия: выпивка, футбол и типа любовь. У девчонок: типа любовь, интриги и сплетни.

— М-да. Не слишком оригинально.

— Согласна. Поэтому, лично у меня — иные приоритеты.

— И какие, если не секрет?

— Не секрет: учеба, книги и любовь настоящая.

— А чем отличается «настоящая» от «типа»?

— Настоящая — во-первых, потому что безответная. А во-вторых, потому что ни за что-то, а вопреки.

— Серьезная у вас теория, — Ольга постаралась сдержать усмешку, но всё равно уголки губ выгнулись в предательский смайлик.

— А вы не смейтесь, — нахмурилась Рая. — Знаете, у нас в группе есть один парень, Миша. В него все девчонки влюбляются. Будь вы помоложе, вы бы тоже в него влюбились… Но, к несчастью, его охмурила Синюгина, у которой вот здесь… — Рая постучала себя по голове, — и здесь… — ткнула в область сердца, — пусто. У неё вообще ничего нет. Кроме третьего номера бюста, смазливого личика и длинных волос.

— Увы, Рая, мой жизненный опыт показывает, что чаще всего даже двух из перечисленных вами компонентов оказывается вполне достаточно, чтобы весьма сносно существовать в этом мире.

Студентка печально задумалась, а после согласно закивала головой:

— Как я вас понимаю… Ну ладно, не буду мешать. А то скоро народ возвращаться начнёт. Большинство, как правило, пятичасовым автобусом приезжает. За исключением тех, конечно, — в её голосе проскользнули язвительные нотки, — которые на своих тачках рассекают.

Рая поднялась, подошла к двери и, скосив глаза на щеколду, назидательно докончила:

— Кстати, Иоланта Николаевна, рекомендую запираться. Понятное дело: эта хилая щеколдочка против маньяка не бог весть какая защита. Но всё равно лучше, чем ничего.

— Какого маньяка? — насторожилась Ольга.

— Так вы ещё не в курсе? Представьте! В этих краях завелся самый натуральный маньяк. Я вам сейчас газету принесу. «Тайный советник», знаете такую?

— Знаю.

— Ну вот. Сами прочтёте и убедитесь…

* * * * *

За всей этой кутерьмой с лямбда-будь-он-неладен-зондом, Андрей оказался дома лишь в начале девятого вечера. Открыл дверь своим ключом (звонок перегорел два месяца назад, а починить всё времени не находилось), вошел в прихожую и прислушался — в квартире стояла непривычная тишина. Он прошёл на кухню — никого, заглянул в детскую — пусто.

— Эй, есть кто живой?!! — преувеличенно-бодро прокричал Андрей, чувствуя за собой лёгкую вину.

Единственный живой в лице Валерии обнаружился в спальне. Жена возлежала на роскошном супружеском сексодроме (свадебный подарок от прежних коллег по уголовному розыску) и молчаливо-равнодушно листала телеканалы.

— О, привет! Я вас обыскался. А Алиска где?

— Родители на дачу забрали.

Судя по интонации, с которой была произнесена эта фраза, у Валерии имелось особое мнение касательно степени вины супруга.

— Понятно, — кивнул Андрей и стал переодеваться в домашнее. — А ты чего с ними не поехала?

— Плохо себя чувствую.

— А что случилось?

— Ничего. Всю неделю отчет для налоговой готовили. Устала как собака.

Эти три короткие предложения были озвучены ровным, ничего не выражающим голосом, что само по себе являлось очевидным предвестником бури. Засим Андрей предпринял последнюю попытку раскрутить жену на более нейтральную эмоцию:

— Ну и как отчёт?

— Вот только не надо делать вид, что тебя это действительно интересует.

— Хорошо, не буду.

— Между прочим, ты обещал дочери, что вернешься к обеду. Она тебя ждала. На дачу уехала со слезами.

— Виноват, немного не срослось. На обратном пути машина сломалась. Пришлось аварийку из гаража вызывать: пока то, пока сё. Потом в контору заскочил. Прикинь, у Тараса сегодня…

— Мне наплевать, что случилось у твоего Тараса, — недовольно перебила Валерия. — Ты обещал.

— Хорошо, сейчас позвоню Алиске — покаюсь.

— У неё нет денег на телефоне.

— Почему?

— Знаешь, в нашей семье у денег есть одно очень странное свойство — они быстро заканчиваются.

— У тебя же на днях была получка?

— Задержали.

— А почему мне ничего не сказала?

— А у тебя что, есть?

— Ну, я бы прехватил у кого-нибудь…

— Картина маслом: «Начальник перехватывает деньги у подчиненных». Мешечко, а почему все менты по службе берут взятки, а ты нет?

— Во-первых, не все. А во-вторых… А вообще, чего ты завелась? Мы что, голодаем?

— Как говорится, и на том спасибо, — горько усмехнулась супруга.

— Пожалуйста.

Андрей перестал рассупониваться, а напротив, скоренько вернулся к первоначальному уличному варианту одежды.

— Ну, и куда мы опять собрались? — желчно поинтересовалась Валерия, прибавляя громкость посредством «лентяйки». Обнаружила-таки резонансную с собой волну.

— Пойду положу деньги Алиске на телефон, — буркнул Андрей и вышел из спальни, сопровождаемый мерзотным обещанием грудастой теледивы послать его «на-а-лево за звёздочкой».

На душе у него было сейчас гадко и…

Пусто? Нет. Скорее — просто «никак».

Ленинградская обл.,

дер. Даймище

учебная база Гидромета,

6 июля 2009 года,

понедельник, 10:28

Понедельник — он и так, по определению, день тяжёлый, а тут ещё и погода резко испортилась. Всю ночь дождь лил как из цистерны, и хотя к утру прекратился, небо над базой основательно затянуло серыми низкими облаками, готовыми в любую минуту возобновить водные процедуры. Короткой перебежки на завтрак оказалось вполне достаточно, чтобы оценить сколь неуютно стало на улице. Так что Ольге и Анне Бернгардовне пришлось приложить немало педагогических усилий, дабы вытащить из бараков и собрать на берегу Оредежа бригаду студентов за номером два.

Здесь выяснилось, что большую часть своих временных подопечных Прилепина уже знала. Кроме деловитой старосты Раи, в составе бригады № 2 прописались три смешливых парня, которых она вчера встретила на спортивной площадке. Соответственно, Кирилл, Лёха и Василий. Помимо них была здесь ещё симпатичная девочка Настя, к коей, судя по бесконечным подколочкам, весьма неравнодушен Кирилл. И, собственно, сама «сладкая парочка» — Миша и Ксения. С ними Ольга была, скажем так, заочно знакома.

Дочка полковника Синюгина оказалась барышней видной. И в переносном, и прямом — со своим, под сто восемьдесят ростом, смыслах. Правда, она немного сутулилась, но в данном случае понятно — почему. На самом деле, после рассказов полковника Жмыха, Ольга ожидала увидеть либо противную жеманницу, либо развязную девицу. Эдакую, уже вовсю разбирающуюся в протекциях и ведущую себя соответствующе: чуть небрежно, чуть высокомерно. В общем так, как Ольга не любила. Нет, конечно, было в Ксении нечто потаенное от представителей «золотой молодежи» (стильная ухоженность, дорогущий, а потому почти не видимый мэйк-ап), но вела она себя вовсе не как «папина дочка». Зачёт!

Очевидной красавицей назвать Ксению было нельзя. Но при этом… Эти ее густые черные волосы! Эти чуть раскосые, редкого — зеленого — цвета глаза… «Бог ты мой! Самая натуральная кельтская ведьма!». И правда, было в её взгляде что-то завораживающее. Глаза Как-то по-особому притягивали и не отпускали. «Ой, девочка, — невольно подумалось Ольге, — сама-то ты хоть понимаешь, что для умного, тонкого мужика ты — просто женщина-мечта! Вот только где они, эти умные и тонкие?… Ну да ладно, то уже песня иная». В общем, потаённая грусть старосты Раечки стало абсолютно понятна: на фоне Ксюши ловить ей было нечего. Другое дело, что Миша Супонин — парень, из-за которого в студенческой группе вроде как сломано немало женских копий, не впечатлил Ольгу совершенно. Ну да разве их, нынешних молодых, поймешь? Им, вон, порою и транссексуалы нравятся…

Сегодняшнее учебное занятие, согласно загодя утвержденным планам, посвящалось методикам экспресс-анализа проб речной воды. В данный момент Настя и Рая, под руководством Вульф и приглядом Ольги с помощью переносной мини-лаборатории пытались определить химический состав пробы, взятой непосредственно у берега. Тем временем Лёша с Василием провешивали трос через Оредеж, дабы затем на лодке сделать заборы воды с глубин в строго определенных точках. Справиться с тросом было непросто, поскольку Оредеж — речка хоть и не великая, но довольно быстрая.

За рабочей суетливостью коллег с близлежащего пригорочка наблюдали сидящие в обнимочку (так теплее) Миша и Ксения. Рядом в мокрой траве, рискуя застудить жизненно-важные мужские места, возлежал Кирилл, покуривая и ехидно комментируя происходящее.

— …При отборе пробы воды из реки следует избегать пузырения, — воодушевленно вещала Анна Бернгардовна. — Для этого следует наливать воду под самую пробку, чтобы не оставлять место для воздушной прослойки. Иначе кислород воздуха будет растворяться в воде.

Послушно внимая и согласно кивая, первая ученица Раечка неожиданно оступилась и грохнулась оземь, выпустив из рук пробирку с реактивом. Тонкое лабораторное стекло, жалобно хрустнув, прекратило своё существование.

— Пузырения избегнуть не удалось, — рассмеялась Синюгина.

— Древние говорили: нет Рая на земле, — мгновенно поддержал её снарядами Кирилл. — Но, похоже, они ошибались. Вот она — Рая. И вот она — на земле.

— А всё потому, что кто не ходит, тот и не падает, — довершил вербальный артобстрел Супонин.

Последний выстрел оказался для Раи самым обидным, так как прозвучал из уст объекта её обожания. Поднявшись, староста группы злобно посмотрела на скалящуюся троицу одногруппников, еле сдерживаясь, чтоб не разреветься.

— Раечка, не переживайте, посуда бьется к счастью! — как могла утешила девушку Вульф. — Настя, а что там у нас по фосфору получается?

— А фосфор почему-то не определяется, — грустно доложила та, невольно подбросив «дровишек» Кириллу:

— Ясень пень почему — весь фосфор рыбы поели! — точечно бомбометнул он.

— Летягин, а вам не кажется, что ваш перекур несколько затянулся? — Вульф сурово свела на переносице свои кустистые брови.

— Анна Бернадотовна, никотин следует перемалывать гораздо тщательнее, нежели пищу.

— А ну-ка, давайте, немедленно спускайтесь! Сейчас вы у меня будете тщательно перемалывать супесь.

— Ну, началось! — картинно вздохнул Кирилл, отщелкнул окурок и нехотя спустился к воде. Здесь Вульф вручила ему ступку и пестик, и студент-раздолбай Летягин без особого энтузиазма принялся ковыряться в речном песке.

Тем временем Алексею с Василием удалось наконец протянуть трос и причалить к берегу.

— Супонин, Синюгина! — зычно прокричала Вульф. — А вам что, особое приглашение нужно?! Кончайте уже тискаться. Живо в лодку. Отберите пробу на стремнине. Глубина 50 сантиметров.

Михаил с сожалением убрал руку с плеча Синюгиной и проворчал вполголоса:

— Нудила, нудила и всё-таки вынудила. Ладно, пошли, Ксюх. Я тебя на лодочке покатаю.

Загрузив в лодку тарировочную стеклянную посуду, Супонин помог Ксении устроиться на корме. После чего надел рукавицы, оттолкнул лодку от берега, запрыгнул сам и, перехватывая трос руками, принялся рулить.

— Эй, на «Беде»! — продолжая скрести песок, крикнул Кирилл. — Почему без спасательных жилетов в море вышли?

— А нам, матросам, хватит троса.

— Смотри, Ксюха, поматросит он тебя и бросит. В надлежащую волну.

Добравшись до условной середины, Супонин притормозил лодку, а Ксения, закатав рукав, перевесилась за борт и смело сунула руку с банкой в речную воду.

— Ой, мамочки, холодная! — в следующую секунду завизжала она и… утопила гидрологическую посудину.

— Синюгина, ты что творишь! — донеслось с берега рассерженное.

— Вода холодная. Руку свело! — по-детски всхлипнула Ксения и виновато посмотрела на Михаила. Тот молча принялся подтягивать лодку назад и через полминуты сладкая парочка была уже на берегу.

— Команда яхты «Беда» вернулась в гавань, потерпев полную «Фетяску»! — прокомментировал их возвращение Кирилл.

— Ну, Супонин, что стоите-смотрите?! Раздевайтесь, лезьте в воду и доставайте.

— Анна Бернгардовна, вы же сами говорили — посуда тонет к счастью.

— В лаборатории всего три банки осталось! А нам еще две недели работать!.. Давайте-давайте, ваша подруга проворонила, вам и ответ держать.

— Помилосердствуйте! — явно паясничая, запричитал Супонин. — У меня гланды и хроническая водобоязнь! Видите ли, однажды в детстве я заплыл за буйки и увиденное там поразило меня настолько, что с тех пор я…

— Супонин, вы меня утомили! У меня от вас уже голова пухнет.

— Анна Бернадотовна, — это на помощь другу пришел Кирилл, — обещаю: сегодня вечером мы купим в местном сельпо две, нет — три банки сока. И внутреннее содержимое, и внешняя оболочка — ваши. Слово джентльмена!

— Вау! — раздалось сзади восхищённо-мужское.

Участники словесной перепалки одновременно повернули головы на источник звука и обомлели: это раздевшаяся до купальника Ольга смело вошла в реку.

— Иоланта Николаевна! Голубушка! Перестаньте! Бог с ней, с этой банкой!

Но лже-стажёрку из лже-Новгорода было не остановить: сделав пару больших шагов, Прилепина нырнула в воду и через несколько секунд её голова показалась из воды на весьма приличном от берега расстоянии. Десяток мощных гребков и она уже была на стремнине. Здесь — снова нырок, затем еще один… Народ на берегу заворожено наблюдал, гадая: «достанет или нет?»

Достала. С шестой попытки. После чего столь же стремительно поплыла обратно, сопровождаемая аплодисментами и восторженным улюлюканием зрителей.

— И не стыдно тебе? — укоризненно зыркнула на Супонина староста.

— Раиса Максимовна, отвали, а?

Судя по слегка растерянному выражению мишкиного лица, тот и сам не ожидал такого поворота событий. Скорее всего, он намеревался ещё немного покуражиться-покривляться перед Анной Бернгардовной, после чего всё-таки полез бы в воду. Дабы лишний раз продемонстрировать перед окружающими (в первую очередь перед Ксюшей, естественно) свою рельефную мускулатуру, которой он втайне очень гордился. Однако странная новогородская тётка его опередила.

Тем временем Ольга выбралась из воды и, стуча зубами, стала натягивать футболку прямо на мокрый купальник. Губы ее покрылись синевой, а тело — весьма и весьма, надо сказать, достойное, — гусиными пупырышками. Заметив это, Супонин снял с себя рубашку и, не спрашивая на то дозволения, укутал в неё Ольгу.

— Спасибо, Миша. Даже не подозревала, что вода такая холоднющая.

— Закон термодинамики: горячая вода выглядит точно так же, как и холодная… А вообще — напрасно вы так. Я бы сплавал… Это ж я так, просто дурачился.

— Понты перед Ксюшей? — догадалась Прилепина.

— Вроде того, — согласился Михаил.

К ним подскочила встревоженная Вульф:

— Иоланта Николаевна! Право слово, ну что за ребячество?!! Не хватает ещё заболеть! Бегом в барак! Греться, сушиться!

— Сейчас все пойдем, — вклинился в разговор Кирилл.

— Это с какой стати?

— Дождь начинается. А согласно правилам техники безопасности работы в дождь запрещены.

С неба действительно стало накрапывать и Анна Бернгардовна, оценив «кучёвку» облаков, досадливо поморщилась и дала команду сворачиваться.

— Ну вот, только зря с тросом промудохались, — недовольно проворчал Василий

…Бригада № 2, растянувшись гуськом и парочками, возвращалась на базу, волоча на себе нехитрый, но тяжелый гидрологический скарб. Первыми шли Ксения и Михаил, как водится в обнимочку. Пристроившаяся за ними Прилепина, памятуя о своей разведывательной миссии, держалась неподалеку, прислушиваясь к их разговору. Оперативного интереса, впрочем, не представлявшего.

— Иоланта Николаевна! — нагнал Ольгу Алексей. — А правда, что вы из Новгорода?

— Да. А что?

— Класс! Оказывается, мы с вами земляки!

— Надо же! Очень приятно!

Ольга изобразила радость на лице. Получилось — не очень.

— А вы на какой улице живете?

(«Господи! Вот привязался-то!»)

— Я?… Я… э-э… около Кремля.

— Случайно, не на Людогоще?

— Что? А, да. На ней.

— Обалдеть! — Алексей расплылся в довольной улыбке. — У меня сестра родная на Людогоще живет. А вы в какой школе учились?

— Так там же и училась. Рядом. С Кремлем.

— Во второй гимназии?

— Точно. Ой, извините, Леша, совсем из головы вылетело…

Сбегая от дальнейших расспросов, Ольга окликнула идущую позади Вульф и направилась к ней с на ходу сочиненным предлогом: «Анна Бернгардовна, не подскажете: где у нас можно найти сменные фильтры для выпаривания осадка?…»

* * * * *

Дождь зарядил основательно, так что сегодня бригады в поля больше не выходили. Лишенные романтических прогулок студенты изнывали от безделья и, согласно агентурным данным, поступающим из барака мальчиков, большинство из них глушило зелёную тоску зелёным же змием.

Внезапно выкроившееся свободное время Ольга посвятила самообразованию. В частности, попыталась разобраться в устройстве теодолита. Однако потраченные на сей прибор несколько часов ушли в пустую — так и не поняв принципа работы, Ольга убрала оптику обратно в увесистый металлический футляр и забросила на верхний ярус кровати, служивший ей складом для личных вещей и всякого барахла. Ближе к полуночи, когда студентки постепенно угомонились, Прилепина разбудила ноутбук и составила отчёт для Мешка. Причём в конце электронного письма честно призналась в нецелесообразности своего пребывания на студенческой базе, поскольку шансы на появление в этих краях кровавого маньяка, по ее мнению, были равны нулю. Следовательно, никакая реальная опасность дочери большого милицейского человека здесь не грозит.

Закончив с отчётом, Ольга залезла в поисковик и занялась изучением топографии временно родного города Новгорода. Включая описание интерьеров второй гимназии. В которой, как выяснилось сегодня, она вроде как должна была учиться.

В дверь постучали и в комнату вошла Рая. Одного беглого взгляда было достаточно, чтобы понять — девушка явно и крайне чем-то взволнована. А возможно даже напугана.

— Опять не запираетесь?

— Виновата, забыла. А почему шёпотом?

— У вас есть что-нибудь тяжелое?

Ольга недоуменно оглядела комнату:

— Молоток подойдет?

— Да. Годится. Берите и пошли, — всё также шёпотом приказала староста.

— Куда?

— Тсс! — Рая приложила указательный палец к пухленьким губам и, развернувшись, вышла из комнаты чуть ли не на цыпочках. Ольга убрала с колен ноутбук, поднялась и послушно направилась следом.

Дождь недавно прекратился, но небо по-прежнему было затянуто тучами, так что на улице стояла непривычная темень. Медленно ступая, Рая брела про тропинке, ведущей от барака девушек к умывальникам. И далее, к конечной цели путешествия — туалету. Последний являл собой классическое деревянное строение в стиле «дыра над бездной». Дождавшись когда подойдет Ольга, девушка включила фонарик и направила тщедушный лучик на усеянную грибком и плесенью деревянную стену:

— Вон, видите?!! Как в той газете, которую я давала вам читать! Мне страшно!..

На стене женского туалета чем-то красным (не то кровью, не то краской) был изображён огромный знак бесконечности с искусно прорисованными подтёками…

* * * * *

«М-да. И что я там, полчаса назад, писала Андрею за шансы не встретить маньяка?…

Нет, не может быть! Бред! Просто бред какой-то!..

А если всё-таки не бред?»

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ

ЗНАК БЕСКОНЕЧНОСТИ

Санкт-Петербург,

7 июля 2009 года,

вторник, 11:52 мск

Этим утром в курилке конспиративной квартиры «гоблинов» вкупе с табачным дымом витали почти материализовавшиеся клубы дурных предчувствий. С минуты на минуты из Главка должны были вернуться Жмых с Мешком и озвучить результаты служебной проверки, проводившейся по эпизоду с убийством Виктора Айрапетяна — ключевого свидетеля по делу ОПГ Литвина. И результаты эти ничего хорошего «гоблинам» предсказуемо не сулили.

— …Да по логике вещей, к нам вообще не может быть никаких претензий. Уголовка не дала ни грамма полезной информации! Кроме «якобы», да «кабы». Да если бы мы знали, что киллер реально существует, мы для транспортировки этого чертового бухгалтера роту ОМОНа выписали бы… А так, у нас при себе даже стволов не было! Скажи, Гришка?

— Так-то оно так, — согласился Холин. Согласился без особого, впрочем, энтузиазма. — Вот только результаты служебной проверки редко соотносятся с логикой.

— Знаете, когда Аристотель придумал логику, он на радостях устроил пир и велел заколоть 40 баранов. — многозначительно изрёк Крутов. — С тех пор бараны не любят логику.

— Ну, и к чему ты это рассказал? — фыркнула Наташа.

— Не знаю. Просто вспомнилось.

— Это кто здесь баран? Я баран? Гришка баран?! — вскинулся Джамалов, по- своему интерпретировав смысл произнесенного Женей и узрев в нём намёк на оскорбление.

— Ильдар, успокойся. Это притча такая, — поспешила погасить намечающийся конфликт Северова.

— Такие притчи у нас причитаниями кончаются! Ясно, да? — грозно сверкнул очами Ильдар, и тут в курилку очень вовремя заглянул дежуривший сегодня Вучетич:

— Парни, на выход. Мешок с шефом вернулись. Вас требуют.

— Ну, раз требуют, значит сейчас будем, — гася хабарик, тяжело вздохнул Холин. — Пошли, вспыльчивый ты наш

Ильдар и Григорий стояли посреди начальственного кабинета, переминаясь с ноги на ноги. С видом учеников начальной школы, уличённых в поджоге классного журнала.

— Ты только посмотри на них, Андрей Иванович! — ухмыльнулся Жмых, разглядывая подчиненных. — Ангелы. Херувимы, да и только.

— Не томите, Пал Андреевич. Что там насчет нас решили? По утряни, за амбар, босиком по росе?

— Не дождетесь. Наверху решили, что лучше будет вам пока помучиться. Засим, Андрею Ивановичу, за плохую организацию планирования мероприятий по защите гражданина Айрапетяна объявляется строгий выговор с лишением квартальной премии.

— Во-во. Они — херувимы. А хер, увы, мне, — буркнул Мешок.

— А вам, голуби мои, просто выговоры, — невозмутимо продолжил «раздавать серьги» Жмых. — С условием, что части своих квартальных вы отпишете Андрею Ивановичу в качестве компенсации за моральный ущерб… Помимо этого, оперуполномоченному Джамалову полагается путёвка на санаторно-курортное лечение в пансионат «Дюны». От которой он отказался в пользу Совета ветеранов уголовного розыска. Ведь отказался?

Джамалов изумленно-расстерянно воззрился на руководство:

— Кто? Я?… А! Э-э-э-э… Да. Конечно. Старикам везде у нас почет.

— На этом всё. Дело по Айрапетяну — в архив. Исполнитель — Холин. Идите работайте… И не забудьте сказать спасибо поэту-песеннику.

Обалдевшие «ученики начальной школы» молча покинули кабинет директора.

— От Прилепиной известия какие есть? — поинтересовался Павел Андреевич у Мешка, после того как за «двоечниками» закрылась дверь.

— Вчера вечером прислала мне подробный отчет по «электронке». С утра созванивались. Всё нормально, вроде как прижилась.

— Ну, и ладушки. Уверен, что ничего военно-морского за эти две недели там не случится, но ты все ж таки держи руку на пульсе.

— Само собой, — подтвердил Андрей.

— Что у нас ещё? Нового? Хренового? Есть что сказать, по текучке?

— Есть. И новое, и хреновое. Вернее — старое хреновое.

— Ну, начинается! Ей-богу, лучше бы и не спрашивал, — поморщился Жмых, утирая пот со лба. — Давай, вываливай.

— Сегодня утром судья Зимин получил очередное письмо с угрозами.

— Твою дивизию! Это уже какое по счёту?

— Если суммировать с пришедшим на «е-мейл», то третье.

— А мы о скольких наверх докладывали?

— Пока об одном.

— Хреново. Слушай, Андрей, а ты сам как считаешь: за этими угрозами судье реально есть что-то? Или, может, так, просто озорует кто?

— Ох, не знаю, Пал Андреич, — покачал головой Мешок. — И хочется в озорника поверить, да уж больно стрёмно.

— М-да, паскудное дельце.

— А нам в последнее время почему-то только такие и подворачиваются.

— Во-во, — неприятно задумался начальник «гоблинов». — И эта тенденция мне категорически не нравится…

Ленинградская обл.,

дер. Даймище

учебная база Гидромета,

7 июля 2009 года,

вторник, 13:15

К обеду бригада № 2 возвратилась на базу с полевых работ. По причине хорошей погоды, учебные планы немного скорректировали и на сегодня вне очереди поставили занятия по мензульной съёмке. Так как в дождь не очень-то потопографируешь. Сегодняшнее занятие превратилось для Ольги в самое настоящее мучение. А всё потому, что мензульная съемка ведется с использованием теодолита, в устройстве и принципе работы которого Прилепина так и смогла разобраться. В результате на все вопросы и непонятки студентов ей, словно Кисе Воробьянинову, пришлось важно надувать щеки и переводить преподавательские консультации в плоскость общефилософских рассуждений. А под конец и вовсе отмахнуться от таковых, сославшись на скверное самочувствие. Дескать, простудилась вчера, ныряючи.

Свалив инструменты и прочий скарб у крыльца, оголодавшие студенты, не заходя в бараки, шумно ввалились в столовую, а Ольга с Анной Бернгардовной, соблюдая достоинство, прошествовали в «штаб». Дабы сначала умыться и привести себя в более-менее божеский вид.

В кабинете начальника базы Спицына царило непривычное, редко случаемое возбуждение. Помимо профессора, в данный момент здесь находилось ещё несколько преподавателей. Учёный народ гудел как разбужденный улей, а сам профессор, заложив руки за спину прохаживался взад-вперед. По тихо сделанному замечанию Вульф, подобная поза свидетельствовала о том, что Пётр Петрович находится в состоянии высшей степени нервной возбудимости. Словом, атмосфера интриговала.

— О чем витийствуем, господа? — с порога поинтересовалась Вульф.

— Вот, Анна Бернгардовна, полюбуйтесь! — Спицын сгрёб со стола газету и раздражённо сунул её в руки преподавательнице. — Свободная пресса, как выражаются наши студенты, опять зажигает не по-детски!

Ольга заглянула через наставническое плечо: на первой полосе газеты с романтическим названием «Оредежские зори» красовалась передовица-кирпич, озаглавленная незамысловато: «Зачем нам такие студенты?» В качестве оформления к материалу были использованы две фотографии: на одной — обзорное фото учебной базы Гидромета, на второй — какие-то пьяные молодые люди с дебильными лицами и с бутылками в руках.

Выхватывая куски из статьи, Вульф взялась вполголоса цитировать:

«…Дорвавшаяся до свободы городская гопота (просто язык не поворачивается назвать их благородным словом «студенты») пускается в наших тишайших заповедных краях во все тяжкие: пьянствуют, бранятся, дебоширят. Некогда действительно учебная вузовская площадка превратилась в банальную зону отдыха, где лишенные всякого контроля со стороны преподавателей юные отпрыски отравляют жизнь местному населению и загрязняют нашу с вами уникальную природу…» Вот, подлец, а!.. И кто это у нас такой велиречивый? — Анна Бернгардовна заглянула в подвал, — «Пётр Сидоров». Оригинальный псевдоним, ничего не скажешь.

— Нет, а как вам это понравится! Вот, послушайте! — нервно выхватил у неё газету Спицын. — «Не исключено, что и недавнее зверское изнасилование и убийство Светланы Ларионовой, истерзанное тело которой было найдено в начале прошлой недели, могли стать делом рук так называемых «городских интеллигентиков». Тем более, что труп девушки, якобы случайно, нашел студент, который, опять же якобы, собирал поблизости грибочки. А какие, Уважаемый читатель, скажите на милость, могут быть в июне грибы? Разве что те поганки, которые городская молодежь употребляет в качестве галлюциногенов?…» Тьфу, пакость какая! — Профессор отшвырнул газету и продолжил нервно расхаживать по комнате, на этот раз уже страдальчески потирая рукой в области груди. — Я, конечно, понимаю, бумага — она всё стерпит. Бизнес во главе всего, превыше даже здравого смысла — это я тоже очень хорошо понимаю… Но совесть! Хотя бы крупинка! Хотя бы столь почитаемые нашим Президентом наночастицы совести должны же оставаться! Или как?

— Пётр Петрович! Успокойтесь, вам нельзя волноваться! Давайте мы вам чаю с мятой заварю? — подскочила к профессору молоденькая аспирантка с кафедры природопользования.

— Да-да, сделайте одолжение, голубушка.

Народ захлопотал по поводу чайной церемонии, а Вульф отвела Ольгу в сторонку и вполголоса пояснила:

— Видите, Иоланта Николаевна, какие у нас тут страсти бушуют? Контр-пропаганда лупит из всех калибров. Чую, скоро всех нас до кучи обвинят в отравлении окрестных колодцев, распылении спор моровой язвы и в пожирании христианских младенцев.

— Да уж, дело поставлено на широкую ногу, — поддакнула Ольга, силясь вспомнить, откуда ей известно это словосочетание: «Оредежские зори?» («Ах да, ну конечно!»)

— Анна Бернгардовна, у нас по плану после обеда, кажется, камеральные работы намечены?

— Именно. Так что, пока студенты будут обрабатывать результаты исследований и вычерчивать планшет, вы вполне можете заняться своими делами.

— А нельзя ли в таком разе отпустить Ксению Синюгину с занятий на часик пораньше? Хочу попросить её отвезти меня в Сиверский… По личному делу…

Ленинградская обл.,

пос. Сиверский

7 июля 2009 года,

вторник, 18:25

Редакция газеты «Оредежские Зори» располагалась по соседству со зданием администрации муниципального образования, наглядно демонстрируя тем самым тезис об интимной близости органа исполнительного с органом печатным.

— Ксюша, где-нибудь здесь остановись… Ага… Спасибо. Ну, думаю, что за полчасика управлюсь.

— А мы с Мишкой пока магазинам прошвырнемся. Вот только, боюсь, полчаса для местного шоппинга — это запредельно много. Ладно, сейчас у нас 18:25. Короче, в 19:00 встречаемся здесь, возле машины.

— Иоланта Николаевна, вам там случайно помощь не требуется? Или грубая мужская сила? — галантно предложил свои услуги Супонин.

— Да нет, Миша. Думаю, сама справлюсь.

— Если что, свистите. Мы тут по близости будем.

— Договорились, — улыбнулась Ольга. — Вот только я свистеть не умею…

Все трое вылезли из серебристого «Пыжика», подаренного Ксении папой на двадцатилетие, и разошлись в разные стороны: ребята двинули в поселковый универмаг, а Прилепина поднялась на крылечко двухэтажного, чуть скособоченного домика и, толкнув скрипучую дверь, вошла в помещение редакции.

Темный, абсолютно пустынный коридор. Сырые, грубо отштукатуренные стены. Шибающий в нос устойчивый запах плесени… Во внутренних редакционных интерьерах довлел стиль «провинциальное убожество», красноречиво свидетельствующий о том, что о коммерческой успешности газеты «Оредежские зори» говорить не приходится. Ольга постучалась в последнюю по коридору дверь, на которой кривенько красовалась табличка «Гл. редактор», и не дожидаясь приглашения, зашла.

Константин Павлович Гронский, в затрапезном растянутом-перетянутом свитере и выцветших джинсах, сидел за своим рабочим захламленным бумагой столом и задумчиво пускал колечки в потолок. В минималистически обставленном кабинете привлекали внимание лишь две вещи — огромное, во всю стену окно, выходящее на площадь, и примитивистская картина неизвестного художника, изображающая глухарей на токовище. При том что в уважающих себя солидных редакциях на этом месте неизменно помещается портрет Президента. На крайний случай — Премьера. В идеале — обоих.

— Добрый вечер, Константин Павлович.

— Это вы?! — редактор уставился на Прилепину с искренним изумлением. — Какой неожиданный сюрприз! Но, признаюсь, приятный… Здравствуйте, Ольга Николаевна. А я…верите, нет?… я вспоминал вас. Да, но как вы меня разыскали?

— Ваша визитка.

— Точно! Что-то я последние дни стал совсем тупить… Проходите, располагайтесь. Чай, кофе, сок? Колодезная вода?

— Кофе, если можно. На колодезной воде.

— Растворимый устроит?

— Без проблем! — подтвердила Ольга, не без опаски усаживаясь в старенькое продавленное кресло.

— Минуточку! — Гронский принялся суетливо хлопотать вокруг электрочайника. — Позвольте узнать, какими судьбами?

— Я к вам по делу. Исключительно на правах нашего с вами случайного знакомства.

— Да я понимаю, что не просто так, в гости. Слушаю вас внимательно.

— Константин Павлович! Вы не могли бы меня представить вашему корреспонденту?

— Какому из двух? Штат у нас здесь, мягко говоря, невелик.

— Его зовут Петр Сидоров. Вернее, я так понимаю, этим незамысловатым псевдонимом он подписывает свои столь же незамысловатые материалы.

— Вы удивительно прозорливы, — выдержав паузу, сказал Гронский, заметно напрягшись, и поставил перед Ольгой чашку. — Петр Сидоров — это… Короче, это был мой материал.

— Ваш?!

— Да. — кивнув, сухо подтвердил редактор. — Готов выслушать ваши претензии

Монолог Прилепиной, в котором она попыталась коротенько изложить суть претензий, в общей сложности занял минут пятнадцать. Всё это время Гронский несколько раз пытался было вступить в полемику, но своими доводами еще больше распалял яростную защитницу студенческих прав и свобод.

— …Да перестаньте вы, Константин Павлович! Факты!.. Если здесь и есть факты, то разве что факт публикации недостоверных сведений, порочащих репутацию вуза! Равно как факт публичной клеветы в адрес одного из студентов этого вуза. Я, конечно, догадываюсь, что ваш орган целиком заточен под желания вашей администрации…

— Кто у меня заточен? — недоуменно переспросил редактор.

— Орган. Печатный. А вы какой имели в виду? — огрызнулась Ольга. — Однако вам ли как главному редактору не знать, что ответчиками в суде будете выступать именно вы. А не муниципальная и районная администрации, под дудки которых вы устраиваете эти чёрнопиаровские танцульки! — здесь взгляд Прилепиной невольно упал на стол, на коем высилась кипа свежеотпечатанных газет. Она демонстративно брезгливо взяла в руки верхнюю и скривила губы в презрительной улыбке: — «Петр Сидоров»… Странно, что вы не додумались изложить этот материал в стилистике коллективного письма. «Мы, нижеподлизавшиеся» Вам самому-то не противно работать по принципу: «Цель оправдывает средства массовой информации»?… Еще и девушку несчастную приплели…

— Что значит приплёл? — решил все-таки попытаться перехватить инициативу Гронский. — Начнём с того, что это печальное событие действительно имело место быть. Молодая девушка, между прочим девственница, изнасилована, истерзана и убита. В течение недели ее ищут родные, близкие, друзья, милиция. В том числе, прочесывают лес. Но никто ничего не находит. Заметьте — это удаётся только вашему студенту. Который, оказывается, имеет привычку гулять в лесу по ночам. Вам самой это не кажется подозрительным?

— Нет, не кажется.

— Это потому что вы заведомо встали на сторону своих подопечных. Качество, безусловно, похвальное. Вот только, поверьте, жизнь порой подбрасывает нам такие сюжеты… Что же касается вашего вопроса… Скорее, здесь я с вами соглашусь. Мне действительно противно. Противно всем этим, — он горько кивнул в сторону газетной кипы, — заниматься… Вы абсолютно правы, Ольга Николавна: мы полностью зависим от местных властей. Шаг влево, шаг вправо считается побегом. Нет, нас не расстреляют — нас всего лишь выставят на улицу.

Ольга посмотрела на редактора с насмешливым сочувствием:

— Вы так дорожите этим местом?

— Лично я — нет. Но у меня в штате, помимо двух корреспондентов, еще есть корректор, фотограф, бильд-редактор, верстальщик и бухгалтер. Итого, семь человек. Местной администрации ничего не стоит одним распоряжением сменить всю нашу команду. Учитывая, что других печатных изданий здесь нет, это гарантированно означает безработицу. А у них у всех семьи. Это я могу в любой момент подорваться и вернуться в Питер. Устроиться хоть копирайтером. Они — не могут.

— Так вы что, не местный? Питерский?

— А что, непохоже?… Впрочем, пожалуй, да. К сожалению, ассимилироваться в окружающем убожестве особого труда не составляет… До недавнего времени я работал в нескольких крупных питерских газетах. Причём весьма серьезные люди признавали за мной, минимум, небесталанность. Однако в конечном итоге это не спасло.

— А что случилось? Не спасло от чего?

— Меня вышибли. — нехотя признался Гронский. — Под зад коленом. Невзирая на прежния заслуги.

— За что вышибли?

— А вот за то самое. За неправильное понимание линии партии. За собственное мнение. За ершистость. За неуживчивость. И это при том, что беспристрастных журналистов не существует в природе. Беспристрастность в СМИ — это или неспособность, или нечестность. К сожалению, это не яяпервый сказал. Но подписываюсь здесь под каждой буквой.

— И тогда вы решили перебраться в провинцию?

— Ага. Решил поменять столичную нечестность на областную неспособность.

С улицы раздался резкий протяжный сигнал клаксона. Гронский, вздрогнув от неожиданности, подошёл к окну и внимательно всмотрелся: на площади, строго напротив редакции, возле новенькой «Пежо» стояли двое молодых людей — парень и девушка.

— Это не за вами? — не отводя взгляда, почему-то подсевшим голосом спросил у Ольги редактор.

— За мной, — подтвердила Прилепина и посмотрела на часы: — В самом деле, заболтались мы с вами.

— Это что, ваша студентка?

— Да. А что вас смущает?

— Ничего.

— Константин Павлович, а вы не находите, что она очень похожа?

— На кого? Похожа?

— На убитую девушку? Её фотография на днях была опубликована в «Тайном советнике».

— Не знаю. Я… я не видел этой публикации…

— Ну, мне пора! — поднялась из-за стола Ольга. — Я поняла вашу мотивацию, Константин Павлович, и приняла к сведению вашу точку зрения. Мне на самом деле искренне жаль и вас, и ваших людей. Вот только, хочу предупредить сразу — мы всё равно не намерены спускать это дело на тормозах.

— Я понимаю, — Гронский медленно отошёл от окна. — Более того, у меня есть кое-какие соображения на этот счет.

— Какие соображения?

— Мне потребуется некоторое время, чтобы грамотно их сформулировать. Вы не станете возражать, если завтра я, возможно, нагряну к вам с ответным визитом?

— Да ради бога, приезжайте. По крайней мере, сможете своими глазами убедиться, что не так страшен черт — как его малютка… Всего доброго, Константин Павлович… Да, вы позволите? Экземплярчик? А то у нас на базе этот номер мгновенно сделался раритетом.

— Да хоть всю пачку, — рассеянно предложил Гронский.

Ольга взяла со стола несколько газет и вышла из кабинета. А редактор торопливо вернулся к окну и сосредоточенно принялся наблюдать за тем, как она выходит из подъезда, перебрасывается парой фраз с молодежью, после чего все трое садятся в машину.

Серебристый «Пыжик» уже давно скрылся из виду, а Гронский так и продолжал стоять, прижавшись лбом к оконному стеклу.

И о чём-то напряжено думал-думал-думал…

Санкт-Петербург,

7 июля 2009 года,

вторник, 20:35

— …Моя б воля, я бы таких просто стрелял! Таких, которые без цели, без какой-то видимой надобности людей гасят направо и налево. Америкосы, к слову, именно так и поступают при задержании.

— Да успокойся ты, Женька! Дадут ему пожизненное, стопудово дадут. При таком общественном резонансе никто Евсюкова отмазывать не станет. Они же там, наверху, не идиоты. Вот только откуда в тебе, Евгений, столько кровожадности? Вроде бы книжки умные читаешь — философов, гуманистов разных. А сам при этом за смертную казнь агитируешь.

— Да, я за смертную казнь на нынешнем этапе исторического развития России! — запальчиво взялся объяснять Крутов. — Но это не от кровожадности, и не от того, что её возвращение серьезно изменит криминогенную обстановку. Опыт показывает, что это не так. Просто пожизненное заключение, его условия в нашей стране таковы, что оно напоминает древнюю китайскую пытку каплей воды, которая ежеминутно падает человеку на темечко. Человек постепенно сходит с ума и медленно умирает. По большому счету, мы никогда и не отказывались от высшей меры, только сейчас приводим ее в исполнение абсолютно садистским способом — содержим преступника в таких условиях, что он живет в аду на земле!

Этим вечером в релакс-комнатушке «гоблинов» проходила небольшая стихийная вечеринка, посвященная счастливому избежанию Григорием и Ильдаром серьёзного наказания за июньский косяк со свидетелем. Как водится, с каждой опустошаемой бутылкой градус пьяных базаров, вкупе с пьяным же пафосом, нарастал. И в какой-то момент наличествующий в курилке народ уже не столько пил, сколько до хрипотцы, с легким матерком, перебивая друг друга, спорил: «за жизнь», «за службу» и за глобальное «что же будет с родиной и с нами?».

— А по мне так здесь не всё столь однозначно. — заявила порядком захмелевшая Наташа Северова. К слову, в подобных дискуссиях она традиционно участвовала наравне с мужчинами. И отнюдь не в качестве «блондинки». — К примеру, если человек пьяным за рулем влетает на остановку, давит четверых ни в чем не повинных прохожих, то получает за это шесть лет. А здесь, в случае с Евсюковым, за два трупа — и сразу пожизненно?

— Наталья, не забывай! Евсюков был сотрудником милиции, — напомнил Вучетич. — В данном случае это должно рассматриваться как отягчающее обстоятельство.

— Да брось ты! В момент стрельбы, судя по всему, он вообще был… марсианином. По крайней мере, лично я никогда не поверю, что человек, находясь в здравом уме и в твердой памяти, может совершать такие вещи.

— То есть ты его как бы оправдываешь, что ли? — поразился Григорий.

— Я не оправдываю. Я всего лишь пытаюсь понять: зачем ему было это нужно? Это же фактическое самоубийство! Всё равно как на самолете в небоскреб вдолбаться… Он что, рассчитывал оттуда уйти незамеченным? Она какую-то выгоду материальную с этого поимел? Я не говорю, что Евсюков хороший и что его надо в жопу целовать…

— Ф-фи, Натали! Здесь же джентльмены! — изобразил негодование Джамалов. — Жопа! Неужели трудно подобрать синоним? Ты ведь всё-таки аналитик.

— Да запросто! Седалище. Задница. Пятая точка. Тухес. Гузно. Нижний бюст. Очко… Так вот, насчет вменяемости. Да не может вменяемый человек такие вещи сделать! Просто потому что ему это незачем. Я бы поняла, если бы Евсюков убил каких-то свидетелей. Видевших допустим, как он получает взятки. Тогда — да. Ужас, конечно, но — верю. Отчасти понимаю. А просто так зайти в магазин, начать шмалять и считать это нормальным… Почему одних в аналогичных ситуациях сажают в дурку, а других закатывают на пожизненное? Только из-за пресловутого общественного резонанса, что ли? Что за двойные стандарты?

— Знаешь, Наташ, мне кажется здесь не в двойных стандартах дело. — нахмурился Холин. — Общественный резонанс он ведь тоже не на пустом месте возник. И не один только Евсюков тому виной. Просто у любого механизма существует определенный предел прочности. И в нашей с тобой краснознамённой он давно превзойден. Именно поэтому она в народе не любима и не уважаема. Оно бы и ладно — мы бы как-то ужились и без взаимной любви, ограничившись фиктивным браком — но ведь милицию еще и боятся! Вот это, на мой взгляд, самое страшное.

— Эт-точно! — поддержал Григория Вучетич. — Причём, боятся всех её представителей поголовно. Без оглядки на иерархию должностей и званий, которая столь много значит в системе координат МВД.

— А всё потому, что обывателю и в самом деле всё равно, кто завтра заедет ему в рыло: холёный, краснорожий сержант ППС или, к примеру, степенный, породистый офицер РУБОП. Тем более, что между первым и вторым принципиальной разницы нет никакой. Просто первый мечтает о том, чтобы когда-то стать вторым. А второй им уже стал и теперь мечтает о чем-то более возвышенном.

— Например, о пенсии по выслуге лет.

Народ дружно повернул головы: оказывается, Мешок, в свойственной ему манере, незаметно проскользнул в курилку и молча наблюдал за пьяными дебатами подчинённых.

— Ффу, Андрюха, так ведь и заикой можно сделаться! — облегченно выдохнул Виталий. — Мы ж были уверены, что всё начальство после совещания домой свинтило.

— А я, вишь, вернулся.

— Надеюсь, без Олега Семеновича?

— Без. Так что можете продолжать. Да, а что за повод?

— Гришка с Ильдаром амнистию празднуют.

— Во-во! Объясни ты нам, двум идиотам, по какому, собственно, поводу амнистия? — набросился на Андрея с распросами Холин.

— А это и не амнистия вовсе, — улыбнулся тот в ответ и пояснил: — Это всего лишь замена ожидаемого расстрела бессрочными каторжными работами.

— Всё едино. На дворе ведь вроде как не красный день календаря?

— А красный в Главке вчера был.

— А что там у них стряслось?

— Вчера были произведены массовые задержания членов ОПГ Литвина. В том числе, повязали его самого.

— Ни фига себе! — изумился Джамалов. — Это ж как они на такое сподобились? Самого Литву!

— Литвина удалось приземлить на основании показаний, которые успел дать Айрапетян. А киллер, которого ты, Ильдар, условно опознал по фото, есть никто иной, как бригадир Литвы по кличке «Зеча». Это от «Зенит, чемпион!». Говорят, большой поклонник футбола. Вечно ходит в «зенитовском» шарфе.

— Его тоже взяли?

— Пока нет, ищут. Но если возьмут, будут раскручивать его на Литву как на заказчика убийства. По сравнению с вменяемым тому рейдерством, этот вариант для следствия гораздо перспективней, а потому предпочтительней. Словом, по иронии судьбы убийство Айрапетяна пришлось очень кстати: мавр сделал свое дело — мавра можно завалить.

— Чудны дела твои, господи! — покачал головой Григорий. — Слушай, а чего нам шеф с утра по поводу Тараса говорил? Поэту-то за что спасибо?

— За раздолбайство, как ни странно. Да, кстати, а где сам-то?

— Как обычно. На очередные блядки ускакал.

— И, как обычно, наврал, — усмехнувшись, поправила Наташа. — По-моему донжуанский список Шевченко существует исключительно в его патологически больном воображении.

— Да бог с ними, с бабами его, — нетерпеливо встрял меж ними Джамалов. — Так что там за история? С каким раздолбайством?

— Шевченко сопроводиловку по Айрапетяну ещё накануне должен был в УРе согласовать. Но, как обычно, проваландался. В итоге вышло, что в день убийства бухгалтер официально не был передан нам и формально его отправка в Нижний лежала в зоне ответственности уголовного розыска. — объяснил Мешок. — В общем, всё получилось случайно. Хотя обычно у нас так и планируется… Ладно, народ, вы тут допивайте, конечно. Только без фанатизма! А я поехал. Подустал сегодня, от всех этих совещанок идиотских.

— Андрей, ты меня до метро не подбросишь? — попросила Северова.

— Зачем до метро? Я могу тебя прямо до дома подвезти.

Наташа посмотрела на Мешка с пьяной прищуринкой:

— Даже так? Ну, смотрите, господин майор. Я вас за язык не тянула.

— Вах! Зачем сейчас едешь, джан! Так хорошо сидим, да?! — придуриваясь, запричитал Ильдар и притянул Северову к себе. — Слющай, никуда не отпущу! Ночью поедем, такси возьмём, да?!

— Ночью? В такси? С лицом кавказской национальности? Ни-за-что! Я девушка порядочная! — хохотнула Наташа, высвобождаясь. — Андрей, буквально две минуты подождёшь, ладно? Я только… Носик, короче, припудрю…

* * * * *

Давно это было, года три назад, а может даже и чуть раньше, не суть. Случилось тогда между Мешечко и Натальей то, что в народе принято называть служебным романом. В ту пору Андрей был начальником отделения в знаменитом «убойном» отделе уголовного розыска, где под его руководством, в частности, тянул лямку опера и Гриша Холин. У последнего, к слову, имелось гораздо больше прав на нано-руководящую должность, но все его ментовские достоинства (опыт, профессионализм, выслуга, звание) перевешивались одним-единственным недостатком — повышенной склонностью к злоупотреблению алкогольными напитками. Нет, конечно в этой части Мешок также не был ангелом и, что называется, прикладывался регулярно. Однако согласитесь, что между «регулярностью» и «запойностью» дистанция всё-таки огромного размера? А вот Наташа Северова на тот момент подвизалась в одной из самых блатных служб питерского Главка. А именно — в пресс-службе, куда она попала исключительно стараниями… Впрочем, об этом чуть позже.

Однажды команде Мешка крупно подфартило: по горячим следам им удалость поднять громкое убийство крупного питерского бизнесмена. Причём оперативники вычислили и задержали как непосредственно самого убийцу, так и заказчика преступления, что по нынешним временам большая редкость. Тема получила большой резонанс и была подхвачена большинством городских СМИ. Так что неудивительно, что вскоре Андрею позвонили из пресс-службы Главка и, ссылаясь на указание верховного главнокомандования, приказали прибыть лично и под запись рассказать об очередной героической страничке в нелёгкой жизни сотрудников уголовного розыска. Вот Мешок и прибыл. А по прибытию на место встретился и познакомился с Наташей. И уж так познакомился, что тем же вечером (благо накануне жена с дочерью укатили на юга) они с Северовой до полуночи кутили в ресторане, а после оказались в одной постели в богато обставленной трехкомнатной квартире на проспекте Металлистов.

Здесь надо сказать, что Наташа до сих пор с теплотой вспоминала то доселе неведомое ей ощущение, с которым она проснулась тогда рядом с Андреем. И удивилась вовсе не отсутствию лихорадочного «погуляли» и не исчезновению синдрома «убирать глаза в сторону». Она удивилась абсолютному спокойствию и желанию обнять. И хотя тем утром буквально через каких-то пару часов с дежурства должен был вернуться ее благодетель, она не ринулась сходу зачищать и выпроваживать Андрея со словами «созвонимся».

В тот раз, уходя от Северовой, на первом этаже Мешок интуитивно вскрыл нужный почтовый ящик и, помимо всего прочего скомканного, в его руках очутился конверт на показавшееся подозрительно знакомым имя. Андрей разорвал и прочитал. Опера, они ведь такие… Как гинекологи. Не важно содержание — важно обращение. Мешок пробежался по строчкам и повторил «Ой-йо!», но уже в иной интерпретации. «Нам поперло… Или наоборот…» — пошкрябал затылок опер и по приезду в контору осторожно навёл справки. Так он узнал, что Наташа Северова в недавней прошлой жизни работала парикмахером в элитном салоне на улице Чайковского, куда, по-соседски, так любили наведываться милицейские бонзы. И что переквалифицироваться в аттестованные сотрудники милицейской пресс-службы ей помог никто иной как заместитель начальника УБЭП ГУВД полковник милиции Турвиненко. С которым Наташа, выражаясь скучным юридическим языком, сожительствовала на протяжении последних полутора лет.

От осознания сего факта Андрею сделалось немного неприятно. В большей степени наверное потому, что ему был персонально неприятен сам полковник Турвиненко, о котором Мешок знал и слышал много разного всякого. Но на развитие их с Наташей отношений это неприятие практически не повлияло: до конца месяца они встречались ещё, минимум, раз пять-шесть, и все эти встречи неизменно заканчивались альковной близостью. По ведомству, естественно пошли разговоры. Да и тьфу на них! А потом часть мужиков-сослуживцев, тех которые здоровы и в прямом, и душевном смысле (здесь, в первую очередь Гришка Холин) как гаркнули всем неугомонившимся! «Камыши» тут же и успокоились.

Но потом из отпуска вернулись Лера с Алиской, и на смену «бабьему лету» постепенно пришла тётка-осень, а за ней и старуха-зима. Встречи сделались нечастыми, а потом постепенно и вовсе сошли на нет. Инициатива, а вернее безынициативность, в данном случае исходила исключительно со стороны Андрея. Которого и служба затянула, и быт заел. Но самое главное — в какой-то момент Мешок почувствовал, что Наташа всё больше и больше привязывается к нему. А почувствовав — испугался, так как на тот момент ещё не был морально готов радикально менять что-то в своей более-менее устоявшейся жизни. Словом, его пока ещё вполне устраивало то, что категорически не устраивало Северову. На том они и разошлись. И каждый остался при своих. Правда, такой вод парад приоритетов продолжался относительно недолго.

Примерно полгода спустя в Северной Столице разразился большущий скандал: в отношении загодя списанного из органов полковника Турвиненко возбудили уголовное дело сразу по нескольким «злоупотребительским» статьям. До тюрьмы, как водится, дело не дошло — что-то замяли, что-то простили «за давностию лет», — однако крови у полковника бывшие коллеги попили немало. А посему, после того как решением суда дурная карма Турвиненко оказалась полностью очищенной, тот не стал восстанавливаться в должности, а решил посвятить себя большому бизнесу. В чем, благодаря полезным связям и знакомствам, очень быстро преуспел. А преуспев — сначала сменил модельный ряд своих авто и квартир, а в скорости — модельных ряд своих женщин. Так Наташа сперва лишилась жилья на Металлистов, а затем перед ней замаячила угроза увольнения — слишком уж много претенденток имелось на её козырное место в пресс-службе. Самостоятельные попытки Северовой уйти переводом в другое подразделение успехом не увенчались: видимо, брать на службу женщину скандально офоршмачившегося замначальника УБЭП считалось плохой приметой.

И вот тут-то ей по старой дружбе-памяти помог Мешок, которого только-только назначили на должность заместителя начальника будущих «гоблинов». Определённые сомнения у него, безусловно, имелись: как известно, хуже нет устраивать к себе на работу родственников или друзей. Экс-любовниц — тем паче. И всё-таки в какой-то момент Андрей решился, а решившись, сумел убедить Жмыха взять Северову на должность аналитика. И, как показало время, не прогадал. При всех своих закидонах и наличии за душой всего-навсего средне-технического (парикмахерского) образования, Наташа зарекомендовала себя как человек и легко обучаемый, и на лету схватывающий. Более того, с приходом Северовой былые отношения если не возобновились, то получили, скажем так, новое наполнение. Теперь их общение большию частью сводилось к взаимным словесным пикировкам, но при этом периодически Наташа позволяла Мешку совершать «доступ к телу». И тогда у Андрея внезапно нарисовывались экстренные служебные командировки и внеплановые суточные дежурства. Неизменно проходившие в тесной, но уютной «однушке» на Ленинском, на съём которой у Северовой ежемесячно уходила треть её милицейской зарплаты.

Ну да, не зарплатой единой жив человек. В том смысле, что в окружении Наташи появилось немалое количество мужиков, готовых по первому зову оказать содействие и высказать сочувствие молодой одинокой красивой женщине с квартирой. Словом, на жизнь хватало. А вот с настоящей любовью, с дружбой настоящей, дела у Северовой обстояли много хужее

Так, может быть, я поднимусь? — поинтересовался Андрей и по-свойски интимно положил ладонь на голую наташину коленку. До Ленинского они удачно долетели за двадцать минут — толком даже наговориться не успели. И теперь вроде как наступил момент расставания. При том что расставаться Мешку совсем не хотелось. Тем более, что сегодня для того имелись все необходимые предпосылки.

— А что, послушный супруг этим вечером домой не торопится?

— Абсолютно не торопится.

— Вы снова выписали себе служебную командировку?

— Этого даже не потребовалось. Мои нынче на даче.

— Ах вот оно что! А я-то, дура, сижу-гадаю: и чего это мы сегодня столь неприлично любезны? — насмешливо протянула Северова и возвратила ладонь Андрея на прежнее место. — Извини, но сегодня не получится.

— Почему?

— По чекану! Не хочу.

— А вот я очень даже хочу! — ухмыльнулся Мешок и попытался притянуть Наташу к себе.

— Руки! — требовательно приказала Северова, уворачиваясь. — Держите себя в руках, господин заместитель начальника.

— Натах, ты чего?!

— А ничего! Ежели у вас либидо из штанов наружу просится и терпеть совсем невмоготу, поезжайте на Невский и снимите там себе девочку. А если с деньгами туго, на девочку не хватает, вон: два километра до площади Победы, а оттуда по прямой — по Киевскому шоссе. За час с небольшим вполне себе до Сиверской доберетесь. До разлюбезной Иоланты Николаевны. Цветочки там пособираете, птичек послушаете. Ну и, глядишь, чего другое сообразите.

— Блин, Натаха! Ну Прилепина-то здесь причём?

— А я причём?!!

— Просто я думал…

— Что ты думал?!!! — окончательно завелась Северова. Не без алкогольного, к слову, подсоса. — Ты думал, что устроив мне перевод в «гоблины», совершил тем самым величайшее благодеяние? Расплачиваясь за которое, я отныне должна трахаться с тобой всякий раз, когда твоя благоверная будет уезжать на дачу? Так?! А тебе не кажется, что ты малость задрал ценник? И что пришла пора чётко определиться: сколько ещё соитий я осталась тебе должна? Пять? Десять?

— Ну, знаешь!.. — возмущенно вспыхнул Андрей.

— Не знаю! И знать не хочу!!!

Наташа выскочила из машины, хлопнула дверью так, что на первом этаже, проснувшись, испуганно залаяла собака и уже через пару секунд, грохоча каблучками, скрылась в своём подъезде.

Обалдевший от такого вот внезапного и ничем, по его мнению, немотивированного приступа ярости («разве что водка у них была палёная?»), Мешок, нервно закурив, какое-то время посидел в машине, размышляя: стоит ли подниматься и пробовать исправить ситуацию? В конечном итоге решив, что не стоит, он сплюнул досадливо, и уехал. Не за девочками на Невский, не в Сиверский к Ольге, а всего-навсего домой. Спать. В гордом, хотя и не шибко приятном одиночестве.

Самое забавное, что по дороге до него дозвонилась… Прилепина. После разговора с которой, Андрей вдруг поймал себя на мысли, что пьяное теоретическое предложение Наташи навестить этой ночью Ольгу в сущности имело под собой определенный практический смысл. Вот только разворачивать машину и пускаться в обратный путь было бы слишком: и тяжко, и лениво.

Ленинградская обл.,

дер. Даймище

учебная база Гидромета,

7 июля 2009 года,

вторник, 22:54

Около одиннадцати вечера Прилепина, уже переодевшаяся в гигантского размера футболку с логотипом фирмы экс-супруга (идеальная ночнушка в условиях, приближенных к полевым), позвонила Мешку. Не желая откладывать свежеиспеченную проблему на неопределённое потом, она попыталась убедить начальство в необходимости организовать достойный отпор коварным интригам господина Чугайнова. Вот только выходило это у неё предсказуемо «не очень». У Мешка своих проблем — как служебных, так и личных — имелось выше крыши. А тут ещё какие-то местечковые бодания и заморочки.

— …Да я всё понимаю, Андрей Иванович!.. Да!.. Я понимаю, что не наш профиль. Просто хочется хорошим людям помочь!.. Я не знаю. Может, компромат какой на этого Чугайнова есть. Или что-то подобное… Ничего и не шантаж! Просто надо поставить зарвавшегося чинушу на место!.. Кто?… Нет, редактор здесь не при делах. Уверена… Я так понимаю: ему приказали — он написал… Да… Кстати, помните того молодого мужчину, на «Опеле», который любезно остановился и подбросил меня до базы? Так вот он и есть тот самый редактор… Да… Константин Павлович Гронский… Что? А! Глава муниципального образования — Александр Александрович Чугайнов. Да, Сан Саныч. Может, попросить Наташу, когда у нее будет время, покидать его по базам?… Спасибо, Андрей Иванович… Ах да, всё забываю спросить: вы в курсе, что информация по убийству Светланы Ларионовой уже просочилась в СМИ?… Да, «Тайный советник». А Жмых утверждал, что никто-ничего… Понятно… В роль преподавательницы? Да вроде бы вошла. Сегодня, правда, была на грани провала. С этим чёртовым теодолитом… Долго объяснять, потом. Ой…

Это в комнате Прилепиной внезапно мигнул свет и свешивающаяся с потолка на проводе лампочка погасла.

— …Ой, Андрей Иванович, извините. У меня тут что-то свет барахлит… Да…Всё, спокойной ночи. Завтра созвонимся.

Ольга отключила телефон и на ощупь сдвинула занавеску на окне. Стало чуть светлее, но ненамного. Она прислушалась: за дверью, откуда начинался длиннющий барачный коридор, вроде как скрипнули доски пола. Включив слабенькую подсветку на мобильнике, Ольга подошла к двери — так и есть: в коридоре явно кто-то шоркался.

— Кто здесь?

Ответом ей было молчание и звук удаляющихся шагов. Еще через пару секунд тихонечко хлопнула входная дверь. Ольга взяла в руку уже использовавшийся в качестве средства самозащиты молоток и, сдвинув щеколду, осторожно выглянула в тёмный коридор — никого. Крепко сжимая рукоятку, она крадучись добралась до двери, вышла на крыльцо и, осмотревшись по сторонам, углядела в ночи силуэт фигуры, поспешно удаляющейся в сторону спортивной площадки и бараков, в которых квартировали парни.

— А ну, стой! — придав голосу максимум свирепости, крикнула Прилепина и воинственно потрясла в воздухе молотком. Поняв, что её (фигуру) обнаружили, та резко припустила в сторону и скрылась в близлежащих кустах. Организовывать преследование в одиночку Ольга благоразумно не стала, а посему просто вернулась в барак и основательно «забаррикадировала» входную дверь. Размышляя об этом странном происшествии, она направилась было к себе и… встала как вкопанная: сначала застыв в изумлении, а секундою позже — заколотившись в неслабом мандраже.

На стене, рядом с комнатой Раи, красовался давешний, выведенный кроваво-алым знак бесконечности. В подслеповатом мерцании корпускул света, испускаемых разряжающимся мобильником, картинка сия смотрелась особенно жутко.

Хичкок, что называется, отдыхает!

Санкт-Петербург,

8 июля 2009 года,

среда, 10:18

Этим утром в оперской «гоблинов» было непривычно пустынно. Так, что в противоположных углах огромной комнаты сейчас наблюдались лишь два «оазиса»: заступивший дежурным на сутки Шевченко и оперуполномоченный Северова. Совмещая должности аналитика и делопроизводителя, Наташа по сути была единственной в конторе аттестованным сотрудником, к коему можно применить столь распространенный ныне социальный статус «офисный работник».

Северова со злобным выражением каменного лица клацала по клавиатуре, видимо, сочиняя очередной ответ на очередной запрос. Словом, занималась делом. А вот на откровенно скучающего Тараса накатил редкий приступ «енотизма». В данный момент он наводил порядок в ящиках стола, богатых разнообразным полезным и не вполне хламом. Таковым, в частности, являлись: куски шоколада, журналы знакомств, ненужные бумаги, пустые пачки от сигарет, гильзы от «ПМ», презервативы, фотографии девушек с дарственными надписями и прочая-прочая-прочая. Порядок наводился путем незатейливого вываливания содержимого ящиков на стол с последующей обстоятельной сортировкой.

— Привет честной компании! — в оперскую, утирая пот со лба, завалился Мешок. — Уф-ф, ну и жара на улице! Градусов двадцать пять, не меньше. Ого! А это что тут у нас? Переучёт вечных ценностей или уничтожение улик?

— Да флэшку, блин, где-то посеял, — объяснил Тарас. — Никак найти не могу.

— Понятно. «Три солдата срочной службы ищут девушку для дружбы». Дай-ка мне служебный журнал.

— Да его еще не заполнял — сам видишь, и без того зашиваюсь. Да там и заполнять особо нечего: Кульчицкий повез молодого и Виталю на стрельбы.

— А почему Виталю, а не нашего Тиля Уленшпигеля?

— Жека у шефа на день отпросился — в Москву уехал.

— На фига?

— Да там у него с роднёй чего-то. Не то крестины, не то поминки.

— Ясно. А Холин где?

— Гришка в суде. Сегодня Извицкая показания дает. На Монаха.

— Точно, совсем из башки вылетело. А Ильдар?

— Ильдара «убойники» дернули. Опять чего-то по киллеру хотят. Иоланта, свет Николаевна — в деревне. Мы с Натахой — бдим. Кнопки — молчат. Смежники-заказчики, слава богу, тоже. Вот, собственно, и всё.

— М-да, как-то всё не задорно… Наташ, удалось что-нибудь накопать по муниципальному главе из Сиверского?

— Работаю, сейчас закончу! — раздраженно, не отрывая взгляда от монитора, отозвалась Северова. — У меня, между прочим, с утра объезд был. Плюс штабу срочно статистика за июнь понадобилась.

— А я, между прочим, тебя ни в чем и не упрекаю, — миролюбиво сказал Мешок, пытаясь погасить страсти.

Но не получилось — Северову понесло:

— Вслух — не упрекнул. А подумать — подумал.

— Ты чего сегодня такая, словно с цепи сорвалась?

— А ничего! Одному — то, другому — это. Натаха напечатай, Натаха накопай, Натаха сгоняй туда, Натаха съезди сюда. И всем — бегом! Всем — срочно! Вон, новенькую, только появилась, так сразу на природу, на парное молочко. А я целыми днями — как лошадь свадебная: рожа в цветах, а жопа — в мыле… Да и какие там в жопу цветы!

Северова финальным нервным аккордом остервенело клацнула «мышкой». В ответ рядом с ней утробно заурчал принтер, выводя справку.

— На, забирай своих провинциалов!

— А почему ты говоришь о Чугайнове во множественном числе?

— Ты вчера позвонил… (Я уже спала, между прочим!)… И назвал две фамилии — Чугайнов и Гронский.

— Да я этого редактора просто обозначил. Чтобы ты газету быстрее нашла и на состав учредителей пробила. Сам по себе он мне на хрен не сдался.

— Знаете что, товарищ начальник?! — зарычала Наташа. — Надо грамотно и четко ставить служебную задачу. Я тут, как дура, валандаюсь с этими! Специально на работу пораньше приехала! А он оказывается «просто обозначил»! Тьфу!

Наташа сгребла со стола сигареты и, рассерженная, выбежала в курилку.

— Не удивляйся, Андрюх, она сегодня с самого утра такая, — пояснил Тарас. — Словно с цепи сорвалась. Может, критические дни? — Шевченко поворотился к висящему на стене календарю. — Надо бы начать отмечать, что ли? Чтобы в следующий раз подготовиться, — он обвел красным фломастером текущее число. — Андрюх, не знаешь, менструальный цикл обычно через сколько повторяется?

— У всех по-разному. В среднем, около месяца. — с видом знатока ответил Мешок, на самом деле будучи прекрасно осведомлен в причинах нынешнего настроения Северовой. Он забрал с принтера справки, улёгся с ними на диван и погрузился в свежеотпечатанное чтиво

С муниципальным главой Мешечко разобрался минут за десять. Судя по информации, которую собрала Наталья, был Сан Саныч Чугайнов самым натуральным жучарой. «Выжига и плут», по ёмкому выражению мессира Воланда. Взять хотя бы эпизод с его попаданием в муниципальные депутаты: оказывается, все остальные претенденты на сей мандат требовали отмены результатов голосования по кандидату Чугайнову А. А., в связи с нарушениями областного и федерального законов о выборах, выразившимися в попытках подкупа и физического воздействия на электорат. По данным кандидатов в день выборов в общественные приемные с самого утра стали поступать многочисленные жалобы как письменные, так и устные от избирателей на то, что им предлагают деньги от 50 до 100 рублей, водку, чтобы они проголосовали за кандидата Чугайнова. Порой предложения сопровождались угрозами физической расправы с непокорными избирателями и членами их семей в случае отказа голосовать. Прокуратурой Гатчины даже возбуждалось уголовное дело по статье 141 УК РФ (воспрепятствование осуществлению избирательных прав или работе избирательных комиссий). Вот только дело окончилось ничем, и окружная избирательная комиссия признала выборы состоявшимися.

— …Вот так у нас братва и заходит в депутатство, — подытожил краткий пересказ этой выборной истории Андрей и лениво выругался. — Прикинь, Тарас: фактически Чугайнов, имея тогда рейтинг всего 6,6 %, по итогам выборов получил 33,8 % голосов.

— Ну, и молодца! — одобрительно крякнул продолжающий шмон Шевченко. — Значит, варит котелок у человека. Да и грех не воспользоваться ситуацией, ежели избиратели сплошь лохи и кретины. И вообще, жизнь надо прожить так…

— …Чтобы еще раз не захотелось, — докончил за него Мешок. — Ладно, с вами, товарищ, давно всё ясно. Равно как с вашей политической платформой и зиждущейся на ней гражданской позицией

— Да! Я в душе — либерал. И не вижу в этом ничего зазорного!

— «Человек он был новой породы: / Исключительно честь понимал / И безгрешные даже доходы / Называл воровством, либерал!» Вот каким должен быть, по мнению поэта Некрасова, истинный либерал… Мотайте на ус, поэт-песенник. А для начала, хотя бы отпустите усы. Такие же, как у вашего знаменитого тёзки.

Андрей отбросил на пол справку на Чугайнова и, закинув ногу на ногу, занялся изучением биографии журналиста Гронского. Раз уж Наталья так перестаралась.

— …Гронский Константин Павлович… 1976 года… в девятилетнем возрасте остался без родителей… школа-интернат… не служил… журфак СПбГУ… так… начинал в «Вечернем Петербурге»… далее… ого! «Золотое перо» в номинации «Дебют года»… потом «Коммерсант», «Невский вестник»… вплоть до… вплоть до сентября 2008 года… Интересно… а в марте 2009-го «Оредежские зори»… М-да, карьера из серии «то взлет, то посадка»… Странно, почти четыре года заведующий отделом политики в «Невском вестнике». Чегой-то его вдруг к земле потянуло? Прямо, толстовец какой-то…

— «Невский вестник»? — прислушался к его бормотанию Тарас. — У меня там девка знакомая работает. Или работала. Мы с ней больше года не виделись. Прикинь, Евой зовут?

— Журналистка?

— Да нет, какое там. Что-то типа секретарши на ресепшене. Короче, перхоть офисная.

— Э-э, не скажи. Секретарша суть есть идеальный источник информации. У тебя ее координаты сохранились?

— Визитка есть. Я почему и вспомнил за «Невский вестник» — она мне буквально только что на глаза попадалась.

— Тарас, не в службу — поищи, а?!

— Вот, блин, шлёпнул на свою голову, — сварливо пробурчал Шевченко. Тяжело вздохнув, он вынул из пазов уже перебранный ящик, снова высыпал его содержимое на стол и взялся в нём рыться.

— И все-таки, какого хрена он ушел из «Невского вестника» в провинциальный боевой листок? — продолжил вслух размышлять Мешок. — И где до этого тусовался в течение почти шести месяцев?

— Во, нашел.

Шевченко переправил Андрею картонный прямоугольник визитки.

— Мерси. Так, что тут у нас? Неизбежная… хм… Во фамилия, а? Неизбежная Ева Владимировна. Слушай, ничего если я ей позвоню?

— А мне-то что? Звони, если хочешь.

— На тебя ссылаться?

Тарас задумался, вспоминая былое, после чего решительно замотал головой:

— Не, лучше не надо. Мы с ней…того… Короче, Андрюх, если что — ты меня не знаешь!..

Ленинградская обл.,

дер. Даймище

учебная база Гидромета,

8 июля 2009 года,

среда, 15:40

После обеда, когда студенческая бригада за № 2 продолжила на Оредеже занятия по измерению расходов воды, к Ольге подошёл Кирилл, которого гоняли в барак за исправным секундомером, так как имеющийся в наличии категорически отказывался заводиться.

— Иоланта Николаевна, вас там, у ворот, какой-то мужик спрашивает.

— Что за мужик?

— Не знаю. На синем «Опеле» приехал. Говорит, вы с ним договаривались.

Вспомнив, что синий «Опелёк» имеется у Гронского, и что они действительно накануне вроде как договаривались, Ольга направилась к капитанскому мостику Вульф.

— Анна Бернгардовна, вы не будете возражать, если я вас ненадолго покину?

— Да ради бога. Ступайте, голубушка. Всё равно, думается мне, что через полчасика мы закончим. Если, конечно, Синюгина не утопит вертушку… Кстати, вы, помнится, сегодня к сыну собирались? Так и поезжайте себе. Мы тут и без вас сдюжим.

— Спасибо, — поблагодарила Прилепина, никак не ожидавшая такого щедрого подарка, и торопливо направилась к воротам. Крайне заинтригованная тем, какие-такие соображения намеревается ей озвучить главный редактор муниципального листка. Вчера вечером Ольге показалось, что пресловутые «соображения» Константин Павлович выдумал сходу. Исключительно для проформы, дабы не выходить из неприятного разговора уж совсем конченым продажным писакой. А вот — подишь ты! Сдержал слово, в самом деле приехал

Вот. Здесь собранные мною за последние полгода материалы по деятельности местных властей в целом и господина Чугайнова в частности, — безо всяких предисловий начал Гронский и протянул Ольге увесистую папку. На долю секунды рукав его джинсовой рубашки задрался, и Прилепина увидела на левом запястье розовый, внушительных размеров шрам. — Долгое время собирал исключительно для себя. В научно-популярных целях. Думал, когда-нибудь написать на их основе книгу. Что-нибудь навроде «История города Глупова-2»… Возьмите, это значительно облегчит вам жизнь, если вы всерьез возьметесь бодаться с Чугайновым и его командой.

— А не опасаетесь, что Сан Саныч как-нибудь да и прознает о вашем… научно-популярном хобби? — спросила Ольга, с благодарностью принимая папку. Сейчас она была искренне рада, что журналист всё-таки оказался порядочным человеком.

— Ничего, мне не привыкать быть битым. Знаете, как говорят в нашем медиасообществе? «За одного битого журналиста редактор двух небитых дает». И вообще — будем считать, что вчера вы меня убедили и во мне проснулись остатки совести.

— Спасибо вам, Константин Павлович.

— Можно просто — Костя.

— В таком разе — можно просто Ольга! Спасибо за материалы, Костя. Обещаю, сделаю всё возможное, чтобы о вашей причастности к сбору этих материалов никто не узнал.

— Верю вам безоговорочно.

— Вы сейчас куда?

— Обратно. В Сиверский… Если, конечно, вы не пригласите меня на ответную чашку кофе.

— Я бы с удовольствием, Костя. Но мне сейчас нужно ехать в детский лагерь, к сыну. Времени совсем нет — не хочется затемно назад возвращаться.

— А что за лагерь?

— «Солнышко». Знаете такой?

— Конечно. Так, давайте, я вас отвезу?

— Правда? Ой, я была бы вам безумно признательна… Я… я могу заплатить.

Гронский поморщился:

— Перестаньте. Как вам не совестно? Мне самому будет чертовски приятно оказать вам такую незначительную услугу.

— Тогда буквально десять минут, ладно? Я только отнесу вашу папку и заберу сумки.

— А можно… э-э… я вас провожу? Интересно было бы взглянуть на быт современных деятелей науки. Вы с преподавателями живете или…?

— Или. Я живу в бараке студенток. Ну хорошо, пойдемте. Проведу вам маленькую экскурсию по нашей базе…

Санкт-Петербург,

8 июля 2009 года,

среда, 16:12

Относительно небольшой, но зато очень зелёный и уютный скверик вокруг памятника Екатерине Великой, что на площади Островского, питерцы иначе как «Катькин садик» не называют. Скверик этот является объектом традиционного паломничества туристов, подавляющее большинство из которых даже не догадывается, что место это пользуется дурной славой у горожан традиционной ориентации. Поскольку уже не одно десятилетие как садик этот облюбовали городские геи. Именно по этой причине Мешок и не любил назначать встречи здесь, испытывая стойкую брезгливую неприязнь к подобного рода публике. Ну да сегодня не он выбирал диспозицию, так что пришлось смириться с предложением барышни с интригующей фамилией Неизбежная и притащиться на рандеву именно сюда.

Ева Владимировна оказалась миниатюрной брюнеткой неопределенного возраста — ей могло быть как 18, так и 28. Раскованная, очень смешливая и непосредственная, пестрящая обилием татушек и пирсинга, щедро рассыпанных по загорелому телу, госпожа Неизбежная являлась весьма благоприятным материалом для лёгкого флирта с интересным продолжением. Так что было непонятно, какая-такая чёрная кошка в свое время пробежала между нею и Тарасом. Охмурить такую девушку, как показалось Мешку, было легче лёгкого. А уж «за обидеть» — и язык не повернётся, и рука не поднимется.

Все скамейки в эту прайм-таймовую пору были плотно оккупированы праздно шатающейся публикой, так что Андрею с Евой ничего не оставалось как вежливо потеснить двух благообразного вида старичков, азартно сражающихся за шахматной доской. Наводящих, равно как вопросов со скрытым подтекстом, изобретать не потребовалось: барышня охотно делилась воспоминаниями и тараторила без умолку, одну за одной попыхивая ментоловым «Вогом».

— …Костик Гронский, он вообще странный был товарищ. Такой, знаете, малёхо на голову пришибленный.

— Как же ему, такому пришибленному, доверяли отдел политики в одной из ведущих городских газет?

— Да нет, в профессиональном плане у него всегда всё было «по пять». Но вот что касается остального… Особенно, в вопросах общения с женщинами. По большому счету, пока к нам не устроилась Дашка, мы вообще были уверены, что Гронский — педик. Ни разу, ни с кем, ни с одной. Ни взглядом, ни полунамеком. У нас выпускающая редактор на спор как-то попробовала его напоить и соблазнить.

— Получилось?

— Не-а. Ни фига не вышло.

— А у Даши, выходит, вышло?

— Не то слово! — соглашаясь, кивнула Ева. — Гронский как только ее увидел: всё, человека словно подменили! Уж так он за Дашкой ухаживал, уж так вился — как кошак вокруг сметаны круги нарезал. А какие подарки дарил! Хошь — золото, хошь — поездки за границу. Про всякие там лютики-цветочки — просто молчу.

— И что Даша?

— А чего Даша? Покобенилась с полгодика, повыпендривалась, а потом решила, что от добра добра не ищут. Как говорит наша выпускающий: «Не бывает женщин, которые не любят драгоценности — есть женщины, которые просто не привыкли их носить.» Ну, вот Дашка и сдалась. В смысле, дала ему. Когда же это было? Где-то в июле прошлого года… В общем, неважно. Короче, переехала она к нему. А уже в августе сбежала.

— Во как!

— Ага. Гронского тогда как раз в командировку отправили, в Москву. А Дашка пришла в редакцию, написала заявление по собственному, настояла, чтоб без двухнедельной отработки, собрала пожитки и в тот же вечер рванула к матери, в Вологду. Только ее и видели.

— Что же у них там такое стряслось? Почему вдруг так?

— Знаете, Андрей Иванович, Гронский оказался, — Ева инстинктивно понизила голос до полушепота, — оказался самым натуральным извращенцем!.. Ой! Только вы никому про это, ладно?… Короче, Дашка мне под огроменным секретом рассказала, что он ее та-а-акие вещи заставлял делать! Уж сколько я на своем веку порнухи повидала, но что бы такое!!.. Прикиньте: он ей…

Ева покосилась на сидящих рядом дедков и доверительно склонившись к Андрею, так что ее упругая немаленькая грудь плотно упёрлась ему в плечо, нашёптывая, принялась посвящать его в интимные подробности интимных отношений Гронского и Даши.

Закончив свой рассказ, она чуть отодвинулась и, заглядывая Андрею в лицо, не без доли лукавства, поинтересовалась:

— Можете себе представить что-то подобное?

— Если честно — не могу, — признался Мешок.

— Вот и я не могу! А Дашке приходилось это делать. Потому как, если она отказывалась, Гронский её избивал и унижал всячески… Вот такой у нас пай-мальчик работал. Всё-таки правду люди про тихий омут говорят. Только здесь уже даже не черти — тут бесы водятся.

— И как Гронский отреагировал на бегство Даши?

— Первые несколько недель ходил по конторе просто бешеный. Взгляд безумный, глаза кровью налитые. Отдел кадров так совсем затерроризировал: всё пытался адрес Дашкиной матери в Вологде заполучить. Его в редакции эти дни за версту обходить старались. А тут вернулся из отпуска начальник отдела культуры, Петька Сизов. Он про эту историю не знал ничего, ну и с дури поинтересовался: как жизнь, как Даша — обычный, ничего не значащий трёп в курилке. А Гронский на него с кулаками набросился — видимо, решил, что Сизов прикалывается. В результате у Петьки сотрясение мозга и нос переломанный. Менты собирались уголовное дело возбуждать, да Петька пожалел дурака — не стал заяву писать. В итоге Гронского просто уволили.

— И с тех пор…

— Нет. Где он сейчас и чем занимается, лично я не знаю. Да и знать не хочу.

— М-да… Прямо страсти из индийской фильмы! Роковая любовь!

— Роковая — не то слово. Когда у них с Дашкой всё еще только раскручивалось, Костик, в порыве страсти даже татушку себе наколол. На левую руку.

— И что там было изображено? Неужто любовь и голуби?

— Да нет. Там дурь какая-то. Восьмерка на боку.

— Восьмёрка? — напрягся Андрей. — А, может, знак бесконечности?

— Не знаю. Может, и знак.

— А Гронский случайно не говорил, почему он наколол себе именно этот символ?

— Нет. А спрашивать, сами понимаете, вроде как неудобно.

— Понимаю… Ева, а у вас случайно нет фотографии Даши?

— Надо дома в компе порыться. В принципе, с какого-нибудь корпоратива должна была остаться.

— А вы не могли бы…

— Если найду, сегодня же скину вам по электронной почте. Если, конечно, — девушка игриво скосила глаза на Андрея, — если адресочек оставите.

— Обязательно. Адрес самый простой: meshok@yandex.ru. Запомните?

— Запросто. А почему «Мешок»?

— Это мой, жутко секретный, оперативный позывной, — серьезно ответил Андрей. — Так что, надеюсь…

— Я никому! Вот честное слово! — купилась на бесхитростное доверчивая Ева.

— Верю. Ну что ж, Ева, огромное вам спасибо! За то, что сразу откликнулись, за то что помогли. Очень приятно было пообщаться.

Девушка кокетливо опустила глазки и довольно промурлыкала:

— Мне тоже очень приятно. Если честно, я и не думала, что в милиции ещё остались столь обходительные и интеллигентные сотрудники. А то был тут у меня, в свое время, один знакомый опер. Шевченко фамилия.

— И что же? — не смог сдержать улыбки Мешок.

— Оказался конченным кретином и прохвостом! — вздохнула Ева. — Знаете, если он снова когда-нибудь появится на моем горизонте, точно прибью. Не задумываясь! Вы ведь меня, Андрей Иванович, отмажете?

— С превеликим удовольствием!..

Едва дождавшись ухода Евы, которой явно не хотелось возвращаться на работу, а тайно мечталось о романтическом продолжении нового знакомства, Мешок в нетерпении достал мобильник и набрал Прилепину:

— …Ольга! Это Андрей… Да… Есть минуточка?… Где? А, понятно. Ну привет ему от меня передавайте… У меня к вам, собственно, только один вопрос. По этому вашему редактору… Да, Гронскому. Вы не обратили внимание: у него случайно не имеется татуировки на левой руке?… Что?… Не татуировка, а шрам?… Большой?… Понятно!.. Нет-нет, ничего… Я говорю: спасибо за информацию… Чугайнов? Нет, ещё толком не занимались… Ну, извините — тут у нас, похоже, ситуация чутка изменилась… Да так, надо бы кое-что проверить… Всё, постараюсь вечерком отзвониться… Счастливо…

Мешок убрал телефон и торопливо направился в сторону Невского…

Ленинградская обл.,

дер. Даймище

8 июля 2009 года,

среда, 21:07

Стараниями Гронского сегодня Ольга попала в лагерь к Дениске непривычно рано — аккурат к окончанию полдника. Радости сына не было предела, тем более что они, наконец, вместе сходили на озеро. И не просто на живописную прогулку, а преступно нарушив данное вожатой обещание, ещё и искупались. После чего долго и тщательно сушились на солнышке, заметая мокроволосые следы преступления. Напоследок они выклянчили у кошеваривших на берегу случайно встреченных рыбаков лодку и немного покатались. К тому времени солнце уже начинало потихонечку садиться и красотища вокруг стояла неописуемая. Ольга с сыном, дурачась, щурили глаза, смотрели на заходящее солнце и на берега, которые самым причудливым образом сами по себе исчезали. И по мере их исчезновения озеро начинало выглядеть почти также, как море…

С возвращением на студенческую базу обратно повезло: подвернувшийся попутный дедок на раздолбанном «москвичонке» согласился подкинуть до развилки за символическую сотню. Так что уже в начале десятого Ольга вышла на лесную дорогу по которой до ворот базы оставалось пройти не более двух километров. Для настоящих гидрологов, к братству коих Прилепина себя уже почти причисляла, то было и не расстояние вовсе — так, всё равно что в магазин за хлебушком сходить.

Ольга шла вдоль берега реки, послушно повторяя вместе с нею загибающиеся петельки-повороты, и думала… об Андрее. Мысли эти стихийно зародились в голове несколько минут назад, сразу после непрошенного звонка закадычной подруги Галки Петровой. К слову, это именно её украденный в троллейбусе кошелёк когда-то самым невероятнейшим образом изменил неспешное, как у Оредежа, течение жизни Прилепиной, окунув в водоворот милицейских страстей. А ведь не будь Галка такой раззявой, кто знает: кем? где? и какой? была бы Ольга сейчас.

Впрочем, сколько Прилепина помнила, основополагающим для Галки всегда был вопрос не «кем?», а «с кем?». Ну а последние полгода Петрова с маниакальным упорством пыталась расцветить не только свою, но и ольгину личную жизнь, регулярно поставляя варианты всё новых «интересных знакомств». В первую очередь, знакомств с состоятельными бизнесменами из своего окружения, в которое подруга погрузилась уйдя из рядовой школы в элитную гимназию: преподавать литературу состоятельным детям состоявшихся родителей. Вот и сейчас, с места в карьер Галка назначила Прилепиной встречу в ночном клубе, куда, по её словам, придут два «охрененть каких мужика!». И была до крайности раздосадована, выяснив, что Ольга находится не в Питере, а где-то у чёрта на рогах. Причём умотала туда, не поставив в известность лучшую подругу! В итоге беседа предсказуемо закончилась лёгкой перебранкой, так как Галка дико не любила признавать себя неправой

Замуж Петрова умудрилась выскочить в семнадцать лет, и уже через полгода у неё родился Димка. Брак оказался недолгим, но бывший муж оказался человеком порядочным и по сей день принимал деятельное участие в воспитании сына. В дальнейшем Галка ещё дважды сбегала замуж, пока окончательно не убедилась в том, что «все мужики на один лад». В итоге она сделалась сторонницей той теории, что муж необходим только слабым и неуверенным в себе женщинам. В то время как сильные и самодостаточные вполне могут быть счастливы и без мужа, ежели конечно по примеру Прилепиной не ведут монашеский образ жизни. По этому поводу подруги частенько спорили и даже ругались, но переубедить друг друга так и не сумели. В отличие от Галки, которую всегда окружали поклонники и «постельники», Ольга, после ухода от мужа, любовников так и не заимела. Нет, она не была ханжой, но ложиться в постель с чужим мужчиной просто так, «для здоровья», считала пошлым. А влюбляться столь же безоглядно и часто, как делала это Галка, у Прилепиной отчего-то не получалось.

И вот теперь, в очередной раз разбередив в телефонном разговоре с подругой душевные раны, Ольга поймала себя на крамольной мысли, что в постель ей: а) нестерпимо хочется, и б) хочется ни с кем-нибудь, а с Андреем. Некстати вспомнилось, что ёще тогда, в их первую встречу на квартире Золотовых, она прониклась к будущему начальнику минимум симпатией. Более того, когда они вместе курили на балконе, в какой-то момент встретившись с Андреем глазами Ольга испытала нечто похожее на желание. То самое, которое «внизу живота».

Дальше — больше! Всё большЕе и большЕе. Своего апогея это самое «большЕе» достигло несколько дней назад, когда на шоссе Ольге инстинктивно захотелось поцеловать Андрея. Хотя бы целомудренно — по-дружески, в лоб. Что она, не сдержавшись и сделала. Но в ответ тот лишь торопливо отвёл взгляд и неловко бросился доставать из багажника сумки. Чем это было с его стороны? Робостью? — Вряд ли. Судя по обрывочным разговорам новых коллег в курилке, в отношениях с женщинами Андрей был отнюдь не робкого десятка.

«А что если это его давешнее смущение было вызвано… ответным желанием?… Ага! Щас! Размечталась! Нужна ты ему, как пятая нога собаке Павлова!» Но даже если и допустить самое невероятное… «Нет! И ещё раз нет! Было бы просто верхом подлости, — отгоняя любовный морок, категорично решила для себя Ольга, — разбив семью собственную, покуситься на чужое семейное счастье». К тому же, по сведениям словоохотливого Тараса («да что там — просто болтуна и сплетника!»), по Мешку давно сохла Наташа Северова. И, как уверял поэт-песенник, «что-то такое между ними если и не было, то намечалось». «В общем, мать, опять ты опоздала! Что ж это за жизнь такая сволочная? Если и решишься в какой омут с головой сунуться, так там вечно уже занято!»…

…Впереди, метрах в тридцати дорога снова делала резкий изгиб, и именно оттуда, из-за поворота, вдруг послышался полный отчаяния девичий крик о помощи. Ни секунды не раздумывая, Ольга, бросилась на зов и мгновение ока преодолела плёвое легкоатлетическое расстояние. А как преодолела, так и застыла в оцепенении. Потому как картина перед её глазами открылась довольно-таки жуткая: двое здоровенных местных амбалов, явно вмазанных, измывались над «нашими». Один из пейзан в данный момент, методично нанося удары ногами, избивал Кирилла, который лежал почти не уворачиваясь и беспомощно прикрывал голову руками. Второй же заламывал руки Насте, пытаясь завалить её на землю со вполне угадываемыми намерениями.

— Господа, что за дела?!!! Вы чего творите, а?!!

Занимавшийся Настей амбал удивленно посмотрел на Прилепину и восторженно присвистнул:

— Гля, Федька! Вот и для тебя тёлочка сыскалась. Сама пришла.

Его приятель, прекратив избиение Кирилла, бросил на Ольгу заинтересованно-оценивающий взгляд и в его узеньких щелочках-глазах мгновенно засветились огоньки похоти:

— Ничего себе бабец. Сисястая!

— Отпустите девушку, молодой человек! — определив объект первой атаки, Ольга сосредоточилась на Федьке. — Вы же видите: она вас не хочет!

Продолжая одной рукой держать Настю за ворот (чтобы не убежала), амбал глумливо хохотнул:

— Ничё, захочет! Стерпится — слюбится.

Ольга натужно улыбнулась в ответ, приблизилась к «пейзанину» почти вплотную и вполне себе миролюбиво попросила:

— Отпустите. Что вам от неё проку? Вы же видите: она ещё ссыкуха совсем, ничего толком не умеет. А вам, молодые люди, нужна женщина опытная…

В лучших традициях героинь эротических фильмов, Ольга призывно приоткрыла рот, высунула кончик языка и начала медленно облизывать губы. Одновременно она смело вытянула правую руку и, провоцируя, взялась поглаживать амбала в области полураспахнутой ширинки. Обалдев от такого напора, тот ослабил хватку и Настя, высвободившись, смело бросилась на помощь к постанывающему на земле Кириллу. Впрочем, Федьке, сейчас было не до избиения студента. Он во все глаза следил за телодвижениями Ольги и хриплым баском возбуждённо взялся подбадривать приятеля:

— Колян, засади этой сучке! Смотри, как она тебя хочет!

Вот только Колян, ошалев от такого напора женской страсти, всё никак не мог выйти из ступора. Собственно, именно на такую реакцию Ольга и рассчитывала. Доведя амбала до полуобморочного состояния, она вдруг неожиданно сжала кулак, сдавив Коляну мужское достоинство. Амбал громко и как-то очень по-бабьи взвизгнул, и тогда Прилепина сперва ударила его головой в переносицу, а когда тот отшатнулся, нанесла левой рукой хлёсткий удар в челюсть. Затем резко сделала шаг назад, потянув клиента за причинное место и тот, по инерции, бухнулся на колени. Следом последовал финальный удар с носка в лицо и Колян со стоном выпал в пыльный осадок.

Пришедший в себя Федька, зарычав, бросился на Ольгу. Та, в полуприсеве лихо ушла с линии атаки («помнят ноженьки! помнят родимые!»), умудрившись ещё и провести подсечку — амбал нелепо рухнул, громко клацнувшись о землю своей, выдвинутой далеко вперёд челюстью. (Последняя, согласно теории Ламброзо, является характерным признаком классического дегенерата). Пока секундами Федька приходил в себя, Прилепина успела не только зачерпнуть в ладонь горсть песку, но ещё и изобразить подобие боевой стойки томящейся мартовской кошки.

Истошно завопила Настя. Это Федька, распрямившись, быстро сунул руку в задний карман и возвратил её с уже «готовым к работе» ножом-выкидухой. С безумным взглядом, отчаянно матерясь, он медленно двинулся к Прилепиной. И явно не с намерением просто попугать. Кирилл, пошатываясь, сделал было попытку прийти на помощь, но Ольга, огрызнувшись («Кира! Уйди! Не лезь!»), пресекла сей благородный порыв, продолжая чего-то выжидать.

Через пару секунд стало понятно — чего: Прилепина вдруг метко швырнула в лицо амбалу песок. Федька буквально на мгновение потерял ориентацию и этого времени оказалась вполне достаточно: прыгнув с места, Ольга, заученным движением выкрутила руку с ножом, взяв на болевой. Раздался неприятный характерный хруст кости и амбал, завопив от боли, выронил нож.

Всё! Как говорится, «Партия, Валерий Михайлович!». Напоследок ассистент кафедры природопользования Новгородского государственного университета имени Ярослава Мудрого Иоланта Николаевна Прилепина придала Федьке должное ускорение чуть пониже спины и тот, подбитым «юнкерсом», снова взрыхлил почву своей мощной челюстью.

— А-а! Ты мне руку сломала, тварь! — донеслось из сбитого самолета. — А-а, падлы, замочу, всех порешу!..

Ольга, бесконечно устало, подошла к продолжающему пребывать в прострации и охренении Коляну, и присев рядом на корточках, вкратце обрисовала ему сложившуюся дорожно-транспортную обстановку:

— Значит так: медпункт в Сиверском работает круглосуточно. Вот, — она порылась в карманах и кинула потерпевшему смятый полтинник, — на попутку должно хватить. Пробухаете — ваши проблемы… Да и передай своему товарищу, что нож с его пальцами, мы забираем. Если кто-то из вас еще раз призрачно замаячит у нас на горизонте, нож сразу уйдет в милицию. А выкидуха эта — явно палёная. Всё ясно?

— Да-а-а, — просипел Колян, явив собой человека с понятиями.

— Вот и отлично! — Прилепина поднялась, отряхнулась и повернулась к студентам, которые всё это время наблюдали за ней с нескрываемым восхищением: — Кирилл, Настя! Пошли отсюда

Не дойдя до базы метров сто, они свернули к реке — показываться на публике в таком виде было бы весьма неразумно. Подвернув джинсы, Кирилл зашел по щиколотку в воду и принялся замывать следы крови на лице и на одежде, а Прилепина с Настей без сил опустились в траву. Девушку колотило мелкой дрожью, в глазах стояли слёзы.

— Ну, перестань, Настя. Не надо. Всё кончилось. Теперь-то уж чего реветь? Слышишь?

— Сл-слыш-шу. Не будд-ду.

— Вот и умница. Расскажи-ка мне лучше: как всё случилось?

Продолжая вздрагивать-всхлипывать Настя начала рассказывать:

— Мы с Киркой просто пошли прогуляться. Перед сном. А тут — эти двое!.. Это всё придурошная наша накаркала…

— Какая придурошная?

— Да Райка. Мы еще до ворот не дошли, а она уже несётся на перехват. Орёт: «куда пошли? нельзя в лес ходить! там маньяки водятся!» Идиотка!.. В общем, идём мы с Киркой, никого не трогаем, а там, на поляне, эти двое сидят, водку пьют. Мы хотели их молча обойти — они за нами. Тот, который Колян, говорит: «Во, на ловца и зверь бежит. Раз студенты наших баб портят, то и нам негоже отставать. Око за око… — Настя покраснела, доканчивая, — член за член».

— Понятно, грамотные попались. Газеты читают.

— Иоланта Николаевна, так вы думаете, это всё из-за вчерашней статьи?

— Естественно. Ладно, всё хорошо, что хорошо кончается. Только, Настя, чур, уговор: про наше приключение — никому! Ни полсловечка! Не стоит лишний раз панику наводить. И так все на взводе, с этими знаками дурацкими на стенах. Блин, узнать бы чьих рук дело! Самолично бы эти самые руки поотрывала!

Настя как-то странно отреагировала на последние ольгины слова и смущённо отвела взгляд в сторону. Но потом, не выдержав, спросила, заинтригованная:

— Иоланта Николаевна, а где вы научились так классно драться?

— В институте два года на секцию дзюдо ходила, — на автопилоте сочинила легенду Прилепина. — С тех пор, видимо, что-то в памяти осталось. По глупости своей мечтала стать сильной и независимой.

— А почему по глупости?

Ольга посмотрела на девушку с лёгкой грустью:

— Потому что на самом деле сила женщины — в слабости. Да и в независимости, Настя, если честно, тоже ничего интересного нет…

Ленинградская обл.,

дер. Даймище

учебная база Гидромета,

10 июля 2009 года,

пятница, 17:20

В среду вечером Мешок Ольге так и не отзвонился. («А ведь обещал!») Не объявился он и на следующий день: ни по телефону, ни по электронной почте. И это при том, что Ольга («как дура!») полночи перенабивала принесенные Гронским убойные материалы по должностным злоупотреблениям местных муниципальных князьков. С утра отправила Андрею тяжеленный файл и — как в пустоту. («Хоть бы спасибо сказал!») После обеда, не выдержав, взялась набирать его сама, но абонент в течение нескольких часов был устойчиво недоступен. Встревожившись, Ольга в конечном итоге дозвонилась до конторы. Дежуривший по отделу Крутов пояснил-успокоил, что Мешок весь день в отделе не объявлялся, ибо, по слухам, они вместе со Жмыхом участвуют в реализации некоей секретной разработки по линии уголовного розыска. («Но хотя бы просто позвонить и в двух словах объяснить — что, сложно было?!») В общем, под занавес дня вчерашнего настроение у Ольги совсем испортилось. И то сказать: одни занимаются интересной, опасной, а главное — полезной работой. Реальным делом. А другие в это самое время пасут бестолковых студентов, выпаривают осадок и рассчитывают относительную невязку теодолитного («будь он неладен!») хода. Одна лишь интрига-загадка с рисунками этими настенными и существовала. Да и та сегодня, похоже, разрешилась. Причём, самым банальнейшим образом.

Мешок объявился ближе к вечеру пятницы, когда бригада № 2 практически отмучилась с нивелирной съемкой. Мобильник пропел пронзительным голосом Саши Васильева — именно эту грустную песню Прилепина поставила на вызовы Андрея, — и Ольга быстренько отошла на безопасное от студенческого народа расстояние: «Будь на чеку, в такие дни подслушивают стены!»

— …Ну, Ольга! — возбуждённо ворвался в эфир голос Мешка. — У меня просто нет слов! Одни буквы и междометия!

— Между прочим, я вам вчера весь день звонила, — обиженно проворчала Прилепина. — И сегодня целое утро тоже!

— Извините меня. Я был занят. Очень крепко занят, честное слово.

— Не извиняю! Полтора дня, как Штирлиц, без связи. Уже не знала что и подумать… Да, а что вы там сказали про «буквы»?

— Я говорю: если вы и далее, такими же темпами и с такой же лёгкостью будете «гонять глухарей», то к ноябрьским с преступностью управимся точно!

— Вы хотите сказать, что по Чугайнову что-то вытанцовывается? Кстати, вы получили материалы от Гронского?

— Какие материалы?

— Здрасьте! Я вам ещё вчера утром отправила! Костя… Вернее, Константин Павлович принес мне убийственный компромат на Чугайнова и других муниципальных бонз.

— Гронский принёс? Однако! Как это мило с его стороны.

В голосе Андрея читалась явная насмешка.

— То есть, вы даже не соизволили посмотреть? — всерьез обиделась Ольга.

— Ольга Николаевна, милая! Да оставьте вы в покое этого вашего Сан Саныча Сиверского. Обещаю, разберемся мы и с ним, и с базой вашей студенческой. Раз уж она вам так полюбилась. Но — чуть позже.

— А почему позже?

— Да потому что здесь другое, как вы это называете, вытанцовывается. Да что там — практически стопроцентно в масть!

— Что в масть? Андрей Иванович, перестаньте говорить загадками!

— Ольга, давайте подробности отложим до личной встречи. Это не совсем телефонный разговор.

— А вы что, собираетесь приехать?

— Есть такое дело. Ежели ничего военно-морского не случится, надеюсь завтра, ближе к вечеру, быть у вас. Так что готовьте легенду.

— Какую легенду?

— Легенду о том, под каким соусом вы будете представлять меня своим студентам. Дескать: ах, какой неожиданный сюрприз! Приехал мой родной дядя, двоюродный брат, троюродный сват… Короче, нужное подчеркнуть.

— Хорошо, я подумаю, — улыбнулась Ольга и ехидно поинтересовалась. — А… э-э-э… бой-френдом можно? Представить?

— Всё в ваших руках! — хохотнул Мешок. — Да, и присматривайте там за Синюгиной. Особенно с учетом этих ваших таинственных настенных знаков.

— Со знаками, похоже, я уже почти разобралась.

— Даже так? Ну, тогда мне ничего не остается, как последовать примеру мистера Фикса и сожрать свой котелок. Ладно, приеду, и вы мне подробно все расскажете. Главное — продержитесь!

— Будет сделано! — уже почти весело отрапортовала Ольга.

— Ни разу не сомневаюсь. Ну всё, до встречи. Да, чуть не забыл! — тон Мешка сделался резко серьезен. — Если у вас на базе снова вдруг появится Гронский — сразу дайте мне знать и задержите его под любым предлогом! Вы слышите меня?

— А причём здесь Гронский?

— Ольга, вы пока не анализируйте, а просто исполняйте! Хорошо?…

После ужина Прилепина почувствовала непреодолимое желание покурить. Заядлой курильщицей она никогда не была, но вот «баловалась» регулярно. (Пристрастилась в «карманном», где бесцельно покуривающая дамочка — суть универсальная легенда прикрытия). Посему, стрельнув у физрука пару сигарет, Ольга отправилась на своё любимое место на берегу Оредежа. То был надежно спрятанный от посторонних глаз кусочек песчаного обрывистого склона, покрытого редкими, корявыми, но всё равно столь любимыми ею соснами, корни которых, причудливо извиваясь, спускались почти к самой воде. «Монплезир» — так сама для себя окрестила Ольга это тишайшее место. Место, где ей делалось хорошо и спокойно. Где так легко и думалось, и мечталось, и…курилось.

Сладострастно, словно пробуя на вкус молодое вино, Ольга раскурила непрезентабельную «Яву». Но не успела она сделать и парочки затяжек, как вдруг за спиной послышался хруст ломающихся под ногами сухих веток. Прилепина досадливо поморщилась: «Ну вот, рассекретили! Да что же это такое?! Да дайте же человеку раз в жизни спокойно!»

— Не помешаю? — вежливо окликнула Ксюша Синюгина.

Редкий, почти небывалый случай: девушка была одна, без кавалера.

— Нет. Присаживайся, — пригласила Прилепина.

Ксения опустилась в траву и опытным взглядом посмотрела на дымящуюся меж преподавательских пальцев сигарету.

— Иоланта Николаевна, ну что вы всякую дрянь в рот тащите-то?! Давайте я вас нормальной, человеческой сигаретой угощу!

— Спасибо. Я как-то к этим привыкла.

— Ну, как знаете. — Синюгина распечатала новенькую пачку «Гламура», делово затянулась.

Какое-то время они молчали, наблюдая за отблесками хрустально-чистой воды и беззаботно бегущими по ней весёлыми пузырьками. Глядя на которые, Ольге вспомнилась столь же беззаботная жизнь обаятельнейших речных зверьков из «Ветра в ивах» — любимой Денискиной книжки. Да, так оно и есть! Абсолютно прав был главный её герой — кротик: «Чем сосредоточенней возня вокруг, тем приятней, что ты не имеешь к ней никакого отношения».

— Иоланта Николаевна, скажите, вас сюда мой папа прислал?

Ольга вздрогнула от неожиданности: «Ай да Ксюша!» Но, секундно растерявшись, она тут же постаралась взять себя в руки и ответила ровным бесцветным голосом:

— Не совсем. Но ход мыслей у тебя правильный. Как догадалась?

— Дочь мента, — усмехнулась Синюгина.

— И всё-таки? Мне интересно знать на чём я прокололась?

Ксюша принялась загибать пальцы:

— Первое. Вы приехали на практику с опозданием на неделю. Ладно бы вам пришлось добираться издалека, но от Новгорода до Питера всего три часа езды. Второе. О Новгороде. Когда Лёшка стал расспрашивать вас про родной город, вы были заметно растеряны и очень быстро ушли от этой темы. Наконец, третье. Вы совершенно не умеете обращаться с теодолитом, но зато в совершенстве владеете приемами самозащиты.

— Не выдержала-таки Настя. Проболталась.

— Очень распространенное заблуждение, что женщина патологически не умеет хранить секреты. Но в данном случае информация ушла от Кирилла.

— А ты в курсе, что это именно он по ночам занимается наскальной живописью?

— Настала моя очередь спрашивать: а как вы догадались?

— Знаки рисуются точно такой же краской, которой недавно был обновлён пожарный щит. Вчера я случайно узнала, что эту работу выполняли два «штрафника» — Кирилл и Миша. Сегодня утром на манжете рубашки Кирилла я заметила след от краски. Раньше его там не было… Вот только я не очень понимаю, зачем он это делает.

— Чтобы до смерти напугать Райку, зачем же еще? — рассмеялась Ксения. — У них давний антагонизм. Оба борются за души одногруппников: одна — административно-командными, другой — анархо-радикальными методами.

— И кто побеждает?

— Пока ничья. Как и у нас с вами. А вы здесь просто за мной приглядываете или еще и маньяка пытаетесь вычислить?

— Всего понемножку.

— Расскажете, когда все закончится?

— Обязательно! — клятвенно заверила Ольга, искренне недоумевая, с чего вдруг весь преподавательский состав, не сговариваясь, считает Синюгину «трудной девочкой»?

А весёлые пузырьки всё также мчались вниз по течению, обгоняя и расталкивая друг дружку…

* * * * *

— …Сколько раз я тебе говорила, что красть у своих одноклассников, у своих друзей — это мерзко и гадко?! Десять? Двадцать?… Ну, что опять молчишь-сопишь?

Никак не тянущий на свои полновесные тринадцать, маленького роста, худенький и щуплый подросток буравил глазами испещрёнными царапинами пол. Паркет в общем интернатовском коридоре был старорежимный, дубовый, а потому пацаны, те что постарше, регулярно использовали его для проведения турниров по игре в «ножички».

— Ты хоть понимаешь, что пройдет чуть меньше года и тебя, за такие вещи, уже можно будет запросто посадить в тюрьму? В самую настоящую! С настоящими решётками! Понимаешь или нет?

«Как будто здесь у нас не тюрьма», — тоскливо подумал подросток, но вслух этого не произнёс. И не потому, что побоялся, а просто знал: ответь он так, нравоучительная прелюдия Веры Васильевны затянулась бы ещё минут на «-дцать». А сейчас ему больше всего хотелось, чтобы покончив со словесной теорией, они проследовали в кабинет завуча и занялись практической частью наказания.

Вера Васильевна, убедившись, что слов раскаяния от мальчиша-плохиша в очередной раз не добьётся, тяжело вздохнула и толкнула дверь своего кабинета:

— Ну что ж, ты сам понимаешь, что я не могу оставить твой проступок без наказания?

Подросток, не поднимая головы, молча кивнул и для пущей убедительности жалобно шмыгнул носом. Молоденькая завуч, попавшая на интернатовскую каторгу прямиком из института по распределению, не заметила как в его в хитрых глазёнках вспыхнули и заплясали радостные огоньки: «Вот оно! Сейчас начнётся!»

— Входи. Ты знаешь, что надо делать.

В педагогическом вузе Веру Васильевну, конечно же, не учили антигуманным методикам перевоспитания учеников посредством применения телесных наказаний. Но директриса интерната, пятидесяти шестилетняя Амалия Антоновна Глухих, сразу по прибытию нового завуча к месту службы доступно разъяснила, что на здешнем контингенте теории Сухомлинского, Ушинского и доктора Спока исторически не приживаются и не работают: «Эти мерзавцы признают только силу! А потому — пороть и ещё раз пороть! Нормальные дети впитывают этические нормы и правила поведения через голову, через мозг! А вот наши — исключительно через жопу! Посредством ремня! Так что не тушуйтесь, милочка. К вашему сведению, постановление об отмене телесных наказаний в школах министерство образования Великобритании приняло только в 1999 году. Причём сию сомнительно гуманную инициативу палата общин одобрила с перевесом всего лишь в три голоса! «Пожалеешь палку — испортишь ребенка!» Не доводилось слышать? Сказано, между прочим, в Библии!»

Между тем подросток уже спустил казённые брюки с казёнными же трусами и привычно взгромоздился на кушетку, явив взору завуча свой тощий костлявый задик. Вера Васильевна снова вздохнула, закрыла дверь и сняла с вешалки ремень, предназначавшийся специально для экзекуций.

— Может быть, на этот раз ты всё-таки возьмёшься за ум и публично извинишься перед своими товарищами? — предложила она последний спасительный шанс.

Со стороны кушетки не раздалось ни единого звука.

— Ну, тогда извини. Я со своей стороны сделала всё что могла.

Щёлкнул с неприятным свистом ремень и последовавший за ним удар лёг аккурат поперёк мальчишеских ягодиц. Нестерпимая боль волной накрыла подростка, но вместо ожидаемого крика, он лишь сильнее стиснул зубы. Успев перед этим прошептать блаженно: «Я люблю вас, Вера Васильевна!..»

Затем последовал второй удар, третий…

Ленинградская обл.,

лес в районе дер. Ляды,

11 июля 2009 года,

суббота, 04:15

…Гронский застонал во сне, дёрнулся и упал на руль, неслабо шарахнувшись об него лицом. Не лучший, надо сказать, способ пробуждения. Потирая ушибленную переносицу, он распрямился и, чертыхаясь, вылез из машины. Затёкшие ноги требовали разминки, и Константин Павлович, кряхтя, сделал несколько приседаний. Только теперь ощутив дискомфорт в области паха, он обнаружил, что регулярно повторяющийся, давно ставший привычным сон, вызвал у него поллюцию. Впрочем, ничего удивительного: женщины у Гронского не было уже целый месяц. Если быть совсем точным — 29 дней.

Часы показывали начало пятого, а значит до восхода солнца оставалось всего-ничего. Так что проснулся Гронский очень вовремя, поскольку место для новой стояночки правильнее было приискать ещё до того, как окончательно рассветёт. Тем более, что наступала суббота, выходной день, а следовательно, сюда на широкую просеку, пробитую для опор ЛЭП, неминуемо попрутся местные и дачники — малина в окрестных кустах уродилась на загляденье. Конечно, с учетом известной неповоротливости областных ментов, едва ли его физиономия уже была растиражирована и расклеена на каждом столбе и на каждой сосне, но всегда лучше перестраховаться. В его ситуации на одно только везение рассчитывать было нельзя, хотя пока Гронскому везло. Достаточно того, что вчера оперативники подъехали буквально за несколько минут до его возвращения из редакции. Эти дебилы не придумали ничего лучшего, как прибыть на задержание на фирменно-оперативной машине. Да ещё и поставить её прямо у подъезда! Так что, подъезжая к дому, Гронскому не составило особого труда сообразить, по чью душу заявились незваные гости. Засим, он совершил небольшой круг почета, объезжая двор и незамеченным убрался восвояси. Похоже, на тот момент менты даже не располагали информацией о наличии у него машины. А когда узнали, наверняка решили, что искать пустившегося в бега убийцу следует на основных трассах, а он меж тем зарулил в лес, где и отсиделся вплоть до сегодняшнего утра. И будет отсиживаться еще почти сутки. Чтобы, дождавшись вечера, покончить с самым главным на данный момент делом. И только потом, со спокойной («хотя, какое тут к чёрту спокойствие?») душой начать пробовать прорываться: сначала — в братскую Белорусь, а уже оттуда…

«Ладно, не стоит наперёд загадывать: куда именно оттуда! Сейчас самое важное — это максимально аккуратно и осторожно перебазироваться поглубже в лес, подальше от случайных глаз… Э-эх, жаль что у меня «Опель», а не какой-нибудь, пусть даже самый паршивенький, «УАЗ-Патриот»!»

Ленинградская обл.,

дер. Даймище

учебная база Гидромета,

11 июля 2009 года,

суббота, 13:50

После обеда студенты и большая часть преподавателей — в одиночку, парочками и группками — гуськом потянулись через территорию базы в сторону покосившихся ворот. Наступала полуторадневная выходная сиеста, и народ торопился успеть на идущий в Сиверский трехчасовой автобус.

А вот Ольга, как обычно прокопавшись, на этот автобус, похоже, уже не успевала. Правда, в отличие от остальных, собиралась она не в Питер. Нет, конечно, безумно хотелось добраться до дома, а главное — до ванной комнаты и блаженно покайфовать в горячей воде: с пенками, маслами и шампунями. Ибо местный ежедневный холодный душ, хотя и пользителен для здоровья, но совершенно не годится для обретения телесного, равно как душевного, отдохновения. Но, «давши слово — крепись». А уезжая в среду вечером от Дениски, она обещала, что обязательно приедет к нему в субботу.

Кто-то деликатно побарабанил пальцами по стеклу. Прилепина отодвинула занавеску: за окном стоял Миша Супонин.

— Иоланта Николаевна! Ксюха просила узнать: вас до Сиверской подкинуть? — спросил он через открытую форточку.

— Ой, спасибо! — обрадовалась Ольга, прикинув, что при таких раскладах она сумеет добраться до лагеря гораздо быстрее, нежели трехчасовым автобусом. — Это было бы просто здорово!

— Тогда мы ждем вас. Подходите к машине.

— Спасибо, Миша. Через пару минут буду.

Ольга скоренько собрала продукты-пожитки, судорожно оглядела комнату на предмет «ничего не забыла?», мысленно укорила себя за оставленный повсюду бардак, после чего закрыла форточку и с двумя набитыми пакетами вышла из комнаты.

Серебристый «Пыжик» Синюгиной, уже под разведенными парами, стоял возле спортивной площадки. Ольга направилась было к нему, но тут из барака выскочила Раечка и отчаянно заголосила:

— Иоланта Николаевна! Подождите!

Пришлось притормозить. («Ну, что там еще стряслось?»)

— Иоланта Николаевна! — жалобно затянула запыхавшаяся староста. — А вы что? Вы тоже уезжаете?

— Да. Мне надо в лагерь съездить, сына навестить. Вечером вернусь.

Рая облегченно выдохнула:

— Уф-ф! Слава богу! А то мне так страшно здесь одной оставаться… Иоланта Николаевна, а можно я сегодня у вас в комнате заночую?

— Можно, — улыбнулась Ольга, подумав, что настенная живопись Кирилла все-таки сумела впечатлить отдельных зрителей.

— Спасибо. Я тогда нам на ужин чего-нибудь вкусненькое приготовлю. Кстати, мальчишки вчера плотвы на Оредеже наловили. Вы рыбу любите?

— Люблю.

— Вот и отлично. Тогда сегодня у нас с вами на ужин будет средиземноморская кухня.

Довольная Раечка, заметно повеселев, пошла в барак, а Ольга, подхватив пакеты, заторопилась к машине. Подгоняемая нетерпеливым ржанием клаксона застоявшегося в стойле «Пыжика»…

Санкт-Петербург,

11 июля 2009 года,

суббота, 16:42

— …Да что там говорить — дебилы конченные! Выехали в Сиверский на служебной машине с надписью по борту. Они бы еще сирены с мигалками включили! Понятно, что при таком параде Гронский быстро сориентировался и вовремя соскочил. Ищи теперь — ветра в поле, а Костю — на воле!

В то время, когда весь трудовой люд прожигал свой законный выходной либо на шашлыках, либо на грядках, в душном начальственном кабине конспиративной квартиры Мешечко и Жмых, давясь никотином, обсуждали текущие стратегию и тактику. Хотя какая тут на фиг стратегия, когда от щедрот душевных они сдали областникам подозреваемого в серии зверских убийств (бери его тёпленьким!), а те в ответ, выражаясь новорусским, «просрали все полимеры»?

— Ориентировки на него самого, на тачку его разослали? — скорее для проформы уточнил Жмых.

— Разослали. А что толку? Он за это время мог до канадской границы доехать! Кстати, Пал Андреич, ты ж мне так и не рассказал, что там коллегам удалось в Вологде нарыть?

— Эта твоя вологодская Даша…

— А почему моя?

— Так ведь это ты на неё вышел? Короче, Даша эта — девка, что и говорить, безмозглая. Примерно через неделю после прошлогоднего убийства студентки в парке Авиаторов она получила по электронной почте фотографии трупа. Что называется: во всех ракурсах. Естественно, сразу смекнула, от кого пришла сия поздравительная открытка, но вот в милицию не пошла.

— Чем объясняет?

— Поскольку убитая была на неё похожа, решила, что этот гусь Гронский просто взял ее старую фотографию и на компьютере отфотожопил.

— Отфотошопил.

— Я так и сказал. Словом, Даша предположила, что снимки — это заурядный фотомонтаж, присланный в качестве своеобразной психологической атаки. Но вот когда на днях ей пришла вторая порция снимков, она уже серьезно призадумалась. Но тут как раз по нашей наводке вологодские опера сами на неё вышли.

— А по поводу знака бесконечности есть какие-то версии?

— У Даши на правой груди, над соском, две крупные родинки. Если смотреть издалека, вроде как, действительно напоминает перевернутую восьмерку…

— Проверяли? — хмыкнул Мешечко.

— Поверили на слово. Так вот, с её слов, когда Гронский это дело увидел, то окончательно умом тронулся. Дескать, это ему знак свыше. И что теперь они будут жить вечно: вместе умирать и вместе перерождаться. И буквально на следующий день сделал себе такую же наколку. Только я не понял, почему именно на руку. Колол бы уж тогда себе тоже над сиськой.

— «Сумасшедший, что возьмешь?» — спародировал Высоцкого Андрей.

— А чёрт его разберёт, сумасшедший он или так, прикидывающийся. Со слов коллег-журналистов, в последние годы Гронский серьезно увлекался эзотерикой, ведами и прочими подобными вещами. И это есть факт, потому как свои проповеди за вечную жизнь он не одной только Даше втюхивал.

— Ага. А когда та свинтила, решил с вечной жизнью малость обождать и наколку, как особую примету, после первого убийства свёл. Эзотерик хренов! Я к тому, что один мой знакомый психолог утверждал, что в тот день и час, когда ты сможешь представить бесконечность, тебе пора собираться в тёплую компашку к Наполеонам, Казановам, Лениным, Гагариным и им подобным. В дурдом, короче… Интересно, на почве чего у журналюги сей сдвиг образовался? Может, какие шизики-параноики в роду были? Опять же, с учетом его весьма извращенных пристрастий в сексе.

— Да там вроде какие-то детдомовские комплексы. Растудыть их! У Гронского родители в ДТП погибли, вот он с девяти лет по приютам и околачивался.

Жмых поднялся и, смешно отфыркиваясь, передвинул работающий на полную вентилятор как можно ближе к столу. По причине немаленькой комплекции он весь вспотел, полковничьи спина и подмышки взмокли и потемнели

— За эту печальную историю я знаю. А что за комплексы?

— По словам Даши, после одной их постельной близости Гронский как-то разоткровенничался, что случалось с ним крайне редко, и рассказал, что в тринадцать лет влюбился в молоденькую воспитательницу. В Веру Васильевну. Один раз его одноклассник украл у соседа шоколадку и свалил это преступление века на Гронского. Воспиталка не нашла ничего умнее, как выпороть лже-похитителя. А Гронский от этой порки — возьми да кончи. И после этого он уже намеренно взялся воровать-хулиганить. Дабы регулярно огребать и получать от этого сексуальное удовольствие.

— То есть воспиталка стала его сексуальной музой?!

— Типа того.

— Однако! Я, в принципе, слышал про подобного рода извращения и патологии, но вот на практике встречать как-то не приходилось. Бог миловал… М-да… В этой ситуации наш, без четверти минут психолог, Кульчицкий многозначительно сдвинул бы брови и изрёк что-нибудь, типа: «Сложное психологически взаимодействие между учеником и учителем может нести и сексуальный подтекст».

— Не произноси при мне этого имени! — умоляюще попросил Жмых. — Дай хотя бы в субботу от него отдохнуть. Кстати, про воспиталку — это ещё не конец истории.

— Даже так? Любопытно. И чем же завершилась эта романтическая любовная связь?

— Ни хрена она не романтическая. В общем, после интерната Гронский поступил в Университет, на журфак. А когда ему стукнуло восемнадцать, заявился к Вере Васильевне с предложением руки и сердца. Ну, та его, естественно, послала куда подальше. Гронский огорчился и решил, что будет искать себе другую, хотя бы внешне похожую на свой подростковый идеал. Вот и искал. Вплоть до того момента пока в их редакции не появилась Даша.

— И что же тут «не-романтичного»? По мне так, напротив…

— Даше он про такие вещи, естественно, не рассказывал. Но вот ребята из УРа вчера вечером подняли архивы, чтобы заполучить адресок этой воспиталки. И выяснилось, что Веру Васильевну в 1996 году нашли изнасилованной и убитой. Но дело так и осталось «глухарём». Смекаешь, о чём речь?

— Ни фига себе темка! — искренне изумился Мешечко. — Ну, с воспиталкой, допустим, более-менее понятно: та ему отказала, а он, соответственно, обиделся. Вот только, почуяв запах крови и, пардон, спермы, в маньяка почему-то не превратился, а напротив — сделался востребованным, небесталанным журналистом. И следующий срыв у него случился лишь десять лет спустя. Когда Гронский снова обиделся, но теперь уже на Дашу. Только на этот раз убийства поставил на поток… Это что, влияние умных эзотерических книжек? Или еще какая мозговая загогулина? Да тут сам старик Фрейд клешню сломит!

Павел Андреевич шлёпнул ладонью по столу и рыкнул с нарастающим раздражением:

— Вот и я тоже, как Фрейд, ни хрена не понимаю! Да и понимать, если честно, не хочу! Комплексы, блин! Да у нас в стране каждый второй с комплексами. Да что там — каждый полуторный! И что теперь им всем, тоже насиловать-убивать? Тьфу ты, пакость какая!

Выпустив пар, Жмых подошел к сейфу и предложил уже вполне миролюбиво:

— Ладно, давай-ка, Андрюх, коньячку дернем, что ли? За то, чтобы всё это поскорее закончилось?

— Если только чисто символически. Слишком жарко сегодня для коньяку. К тому же, мне вечером ещё к Ольге ехать.

— Так я тебе много и сам бы не предложил. Знаешь, какой у меня коньяк? Французский «Арди». Бутылка почти две тысячи стоит.

— Ого! А откель такое богатство?

— Взятка, естественно. — Павел Андреевич достал из сейфа бутылку и стопки, жестом профессионала разлил: себе — побольше, Мешку — чуть-чуть. — Ну, давай! Да, а Ольге скажи, что она — большая молодец. И вообще, похоже, нам с этой девкой здорово подфартило. Когда этого нашего садиста-извращенца отловят (в чём я, к слову, отчего-то ничуть не сомневаюсь), надо будет премию ей выписать.

— Согласен. Но уж тогда и Северовой, за компанию.

— А ей-то за что?

— Да кабы Натаха не перестаралась с полученным заданием, я бы этим Гронским ни в жисть бы заниматься не стал.

— Чтобы Северова, да перестаралась! А впрочем, — Жмых посмотрел на Андрея с лукавством, — это, конечно, смотря для кого стараться.

— Что за странные усмешечки, товарищ полковник?

— А разве не вас, товарищ майор, в разгар вечеринки, посвященной Дню, не побоюсь этого слова Защитника Отечества, я застал в темном коридоре в объятиях товарища старшего лейтенанта?

— «Приношу свои извинения. Я был нетрезв».

— Ладно, проехали. Ну, prozit!

— Prozit!..

Ленинградская обл.,

дер. Даймище

учебная база Гидромета,

11 июля 2009 года,

суббота, 22:45

На этот раз с обратной дорогой Ольге не подфартило. Не встретились ей по пути ни главные редактора на «опелях», ни бомбилы-старички на «москвичонках». Пришлось добираться на общественно-транспортных перекладных, так что на базе в конечном итоге она оказалась лишь в начале одиннадцатого. «Райка там, небось, вся извелась, меня дожидаючись», — подумала Прилепина, поднимаясь в барак, но сразу заглядывать к студентке не стала. Сейчас первым делом ей хотелось переодеться, а главное — снять наконец пыльные, полные песка туфли и сунуть ноги в удобные шлепки-вьетнамки.

Ольга вошла в свою комнату, автоматически закрылась на щеколду («вот она, райкина дрессировка») и практически рухнула на стул. Накопившаяся за день усталость подкосила сразу и вдруг. Скинув туфли, она с удовольствием вытянула пальцы ног и с наслаждением пошевелила всеми одновременно. Затем, памятуя о преподававшихся им методикам упражнений для кровообращения стоп, Прилепина прошлась по комнате сначала на пальцах, затем на пятках. Ощутив, что действительно стало легче, Ольга стянула с себя блузку, сняла бюстгальтер и облачилась во фланелевую рубашку — к вечеру заметно похолодало.

В оставленном с утра бардаке никак не желали находиться шорты. Ольга сердито обвела взглядом комнату и неожиданно затормозилась на окне: странно, она прекрасно помнила, что уезжая, оставляла занавеску отодвинутой. И ещё — одеяло. Свёрнутое по причине невостребованности, все эти дни оно лежало на подоконнике, а сейчас… Ольга осмотрелась: сейчас одеяло было расправлено на втором ярусе кровати. И ещё одно: под одеялом явно кто-то был!

«Это что? Очередные шуточки Кирилла? Самодельное укрытие для подглядывания за переодевающейся преподавательницей?»

Прилепина свирепо дернула край одеяла и от неожиданности на миг утратила дыхание: на панцирной сетке верхнего яруса лежал… редактор газеты «Оредежские зори» Константин Павлович Гронский. И, судя по мерзопакостной ухмылочке, был весьма доволен произведенным на Ольгу эффектом.

— Привет! А я уже думал, что ты не придёшь.

Он легко спрыгнул вниз и удар его кроссовок об пол словно бы вывел Прилепину из состояния ступора.

— Костя?! А что ты здесь…

Гронский грубо перехватил её, развернул к себе спиной, вывернул руку за спину, неприятно заломив большой палец, и приставил к горлу скальпель. Кажется, именно этим самым скальпелем она затачивала цветные карандаши для планшетных работ.

— Тихо! Давай без глупостей. Договорились?

— Договорились. — сдавленно прохрипела Ольга. — Но я не понимаю, что здесь…

— Сейчас будет немножечко больно. Потерпи, ладно? — с этим словами Гронский ослабил хватку и слегка подтолкнув Ольгу вперёд, нанёс ей удар в затылок. Обрушившаяся боль была столь резкой и невыносимой, что она тут же потеряла сознание…

…Ольга очнулась от неприятного ощущения затекавшей в нос тёплой и почему-то вонючей воды. Она с трудом разлепила веки и мутным взглядом посмотрела перед собой. Костя, Константин Павлович стоял, склонившись над нею и тонкой струйкой лил на лицо воду из бутылки. На полу россыпью белели выброшенные ромашки, подаренные Настей в знак благодарности за помощь в героической битве на Оредеже. «Так вот почему вода вонючая», — догадалась Ольга и брезгливо поморщившись, попыталась поскорее утереть лицо. Не получилось: оказывается, руки её были заведены за спину и крепко перехвачены скотчем.

— Ну как, нормалёк? Оклемалась?

— Спасибо, Константин Павлович. Вы — сама любезность. — Голос Ольги звучал хрипло, но при этом отрешённо-бесстрастно. — Но, может быть, вы хотя бы теперь объясните…

— Нет, это ты мне сначала объясни! Ты ментов навела?

— Каких ментов?!

Гронский хлёстко ударил её по лицу:

— Не переигрывай, с-сучка. Ты ведь нарочно подвела под меня эту девку? Статья в газете была всего лишь повод, так? Ты просто хотела раздразнить меня этой своей студенточкой, чтобы проследить за моей реакцией, так?

Страшная догадка потрясла Ольгу:

— Подожди… Так значит это ты?… Убитая в лесу девушка — это ты?!! — её губы предательски задрожали. Но пока не от страха, а скорее от досадливого осознания своей непроходимой тупости. — Господи, как же я сразу не догадалась?!.. Эта твоя реакция на в общем-то невинный вопрос: «Она похожа?» И ещё… в твоей публикации, в материале Петра Сидорова, в той части, где говорится про убитую девушку… Это… Это же была всего лишь компиляция из «Тайного советника». Который ты якобы не читал! Но при этом в нашем с тобой разговоре ты упомянул, что убитая была девственницей. А ведь такой подробности в газетах просто не было!.. Теперь понятно, откуда ты узнал. — Лицо Прилепиной исказилось отчаянием и болью. — Господи, какая же я дура!.. И какой же ты мерзавец! — Ольга прожгла Гронского ненавидящим взглядом. — И что теперь? Что дальше?

— А дальше для начала ты расскажешь, кто ты на самом деле и что тебе известно обо мне. Если будешь умницей и не станешь крутить — умрёшь быстро и легко. Я даже предварительно тебя не трахну. Тем более, что ты не в моём вкусе.

— Что, только на молоденьких девственниц встает? — огрызнулась Прилепина.

— Нет, не только. К примеру, давешнюю твою студенточку я бы попользовал. Адресок, кстати, не подскажешь?

— Суворовский, 52. Там на вахте спросишь.

— Грамотная, — недобро усмехнулся Гронский. — Небось, детективчики смотреть любишь?

— Ага! «Молчание ягнят» сто раз пересматривала.

— Смешно. Вообще, мне нравится, как ты держишься. Не надо было тебе в редакцию приходить. Ох, не надо!

— За что ты их… убил?

Повисла напряженная пауза. Гронский холодно посмотрел на Ольгу, отвернулся и вздохнул:

— Это не я убил. Это бесы. Те, которые во мне… Питер вообще идеальное место для бесов. Ни фига ни культурная у нас столица — бесовская!

— Удобная позиция.

— Тебе бы такую! — оскалился журналист, ему явно не понравилась кривая усмешка, спрятавшаяся в углах ольгиных губ. Однако уже в следующую секунду он весь как-то пообмяк и ссутулился. Гронский нервно достал сигарету, дрожащими руками и не с первой попытки прикурил и заговорил чужим, срывающимся голосом. Заговорил о своём, словно бы что-то объясняя и доказывая в первую очередь самому себе, оправдываясь перед самим собой:

— Знаешь, когда я эту девку, в парке Авиаторов… короче… завалил… то решил для себя: всё, уезжать надо отсюда. Валить к чертовой матери!.. И, веришь-нет, здесь, в этой глухоматери, за полгода душой почти совсем успокоился.

— Чем успокоился? Душой? — не сдержала насмешки Прилепина.

— Не перебивай, тварь!

За очередной вспышкой гнева последовал очередной удар в лицо. Голова Ольги откинулась назад, больно ударившись о железную стойку кровати: из глаз полетели искры, а во рту мгновенно почувствовался солоноватый привкус крови. Гронский же как ни в чем не бывало снова затянулся сигаретой и вернулся к прежней интонации:

— А тут… еду ранним утром по трассе. Гляжу: на остановке — ОНА стоит! Дашка! Или Вера Васильевна. Или та девка из парка… Теперь уже и не разберешь, всё так перепуталось! Ну, тут на меня и накатило…

— А кто такие Дашка и Вера Васильевна? — осторожно поинтересовалась Ольга, облизывая закушенную губу.

— Так… Знакомые, — неопределенно ответил Гронский.

И в этот момент в комнату постучались.

— Иоланта Николаевна! Я видела, как вы возвращались! Открывайте! Ужин готов! — донеслось из-за двери беспечное раечкино.

Втянув в лёгкие побольше воздуха, Ольга попыталась было крикнуть отчаянно-предупредительное, но журналист посмотрел на неё ТАК, что она, осёкшись, тут же сдулась словно проколотый воздушный шарик.

— Будешь вести себя прилично, девка, возможно, останется жить! — прошипёл Гронский. После чего тихонько отодвинул щеколду и осторожно приоткрыл дверь:

— За-хо-ди-те! Милости просим!

— Ой! — застыв на пороге, смущённо среагировала на незнакомого мужчину Рая. В правой руке она держала миску из которой тянуло щекочущим ноздри дымком. — А где Иоланта Николаевна?

— Заходи-заходи, не стесняйся! — бесцеремонно втащил девушку Гронский и всмотрелся вглубь коридора. — Ты одна?

— Да. А что здесь… — Рая удивленно завертела головой и только теперь увидела Ольгу, сидящую на кровати со связанными за спиной руками. Из разбитого рта преподавательницы сочилась тоненькая струйка крови. — Ой! Мамочки!

Тем временем Гронский, убедившись, что в барачном коридоре иных форм жизни действительно не наблюдается, запер дверь и, грубо вытолкнув девушку на середину комнаты, с плохо скрываемой злорадцей в голосе констатировал:

— Ну что ж, вечер продолжает оставаться томным. Барышня, а что это у вас в мисочке так замечательно пахнет? О, жареная рыбка?! Как это мило с вашей стороны! Признаюсь, с утра маковой росинки во рту не было. Вернее, только она и была.

Бывший теперь уже главный редактор совершенно по-звериному вцепился в ещё горячую рыбину и принялся рвать её зубами, проглатывая куски практически не разжёвывая. Рая, в близком к шоковому состоянии, переводила взгляд с незнакомца на Иоланту Николаевну, и животный страх окатывал её липкими удушливыми волнами.

— Знаете, барышня, а вы, как никогда, кстати, — с набитым ртом продолжал разглагольствовать Гронский. — Этой ночью мне предстоит длительная командировка, а я, меж тем, всё терзался: как коротать все последующие долгие вечера? И тут появляетесь вы! В этом, несомненно, есть некий дьявольский промысел. Вы не находите? — оценив состояние готовой в любую секунду рухнуть в обморок Раи, Гронский деликатно передвинул стул и помог студентке опуститься на него. — Присядьте, Рая! По старинному русскому обычаю перед дальней дорогой следует немножечко посидеть… Я только закончу дела с Ольгой — она же, как выяснилось, Иоланта — Николаевной и мы с вами сразу отправимся в романтическое автомобильное путешествие. — Гронский снова взял в руку скальпель и подошёл к Ольге. — Итак! Я перед вами вроде как исповедался. Теперь ваш черёд.

— Девочку отпусти. Тогда и поговорим, — мрачно отозвалась Прилепина. Конечно, она и не думала «исповедываться» перед этой мразью, но из прошлого оперативного опыта знала, что если не начать торговаться, преступник способен заподозрить что-то неладное. А сейчас требовалось банально тянуть время: с минуты на минуты в лагере должен был появиться Мешок. Если, конечно, у него снова не случится какой-либо неприятности с очередным «лямбда-зондом». Но о таком варианте развития событий даже думать не хотелось. Потому как — тогда всё. Край.

— Как же я теперь её отпущу? — развёл руками журналист. — Она ведь сразу побежит звать на помощь. Шуметь станет, причитать. А оно нам надо?

— Тогда никакого разговора не будет.

— В Зою Космодемьянскую поиграть решила? Хорошо, давай поиграем.

Гронский оттянул верхнюю пуговицу рубашки Прилепиной и резанул скальпелем по ткани: нитки жалобно лопались и пуговицы, обретая свободу, одна за одной разбегались по полу в разные стороны. Отчаянно завизжала Рая и Гронский, досадливо отложив скальпель, вынужден был прерваться, дабы утихомирить студентку несильным ударом под грудь. От которого та закашлялась и принялась судорожно глотать воздух.

Наблюдая за её реакцией, Гронский вдруг усмехнулся. В глазах блеснуло злое веселье:

— Впрочем, я передумал. Давайте поиграем в другую игру. Иоланта Николаевна, про «Молчание ягнят» я всё понял. А как вы относитесь к порнухе?

— Извините, Константин Павлович, как-то не доводилось, — напряженно парировала Ольга, со страхом начиная догадываться к чему тот клонит.

— Сейчас поправим, ибо в этой жизни человек должен повидать всё. А поскольку у вас этой самой жизни почти не осталось, я просто обязан пойти навстречу. Вот только ротик зачехлим, — в нетерпеливом возбуждении он оторвал кусок скотча и залепил им ольгины губы. — Смотреть можно, а вот комментировать — увы, нельзя… Знаете, когда мы на журфаке изучали историю отечественной журналистики XIX века, мне отчего-то врезалась в память фраза нашего незабвенного классика. Неистового Виссариона Белинского. Он сказал: «Всякий рано или поздно попадает на свою полочку.» Так вот ныне ваша, Иоланта Николаевна, полочка будет верхняя. Уж извините за доставленное неудобство.

С этими словами он легко поднял на руки мычащую, извивающуюся как угорь Ольгу и забросил её на второй ярус кровати. Словно чемодан в поездном купе. После чего обернулся к обезумевшей от страха Рае и демонстративным жестом указал на койку:

— Раечка, прошу! — та, в ужасе таращась на Гронского, отчаянно замотала головой. — Ах да! Пардон! Здесь ведь не прибрано. Простите, Иоланта Николаевна, но придётся немного потесниться.

Журналист сгреб в охапку разбросанные по кровати вещи и переложил их на верхний ярус. Следом туда же направились временно служившая полкой для косметических безделушек геодезическая рейка и теодолит в тяжёлом металлическом футляре.

Закончив «приборку», Гронский схватил Раю за руку и грубо швырнул её на кровать. Сжавшись в комочек, студентка упёрлась спиной в стену и, слабо сопротивляясь, судорожно обхватила руками свои ножки-спички.

— Мама, мамочки! Не надо, ну пожалуйста… Мамочки…

Гронский, присев на корточки, без особого усилия разорвал слабенький замочек рук, развел в стороны девичьи ноги и рывком потянул на себя летние брючки.

— Не надо, ну пожалуйста! — захлёбываясь слезами, отчаянно умоляла его Рая.

Но беспомощность жертвы, похоже, заводила Гронского ещё больше, а показавшаяся из-под брючек узенькая полоска стрингов и вовсе заставила утробно зарычать.

И вот этот его звериный рык окончательно свёл с ума Ольгу. Перекатившись с живота на спину, она упёрлась коленями в стену, сгруппировалась, насколько это было возможно в её незавидном положении, и, распрямившись пружиной, обрушилась со второго яруса кровати вниз. На что она рассчитывала, совершая сей полёт-прыжок, Прилепина и сама толком не понимала. Но времени анализировать и принимать иное лучшее решение не было. А просто лежать беспомощным кулем и слушать, как под тобой маньяк и убийца насилует молоденькую девочку, Ольга больше не могла

Впоследствии прокручивая в голове события того вечера, Ольга вынуждена была признать: по сути, этот её жест отчаяния был однозначно равносилен самоубийству.

От которого Прилепину спас пресловутый черный ящик. Нет, не тот, что устанавливают на самолетах. А всего лишь металлический ящичек с теодолитом, который Гронский минутою раньше опрометчиво забросил на второй ярус вместе с остальным барахлом.

«Эм-жэ квадрат» теодолита, весом брутто около четырех килограммов, ударил продолжающего сидеть на корточках меж раздвинутых девичьих бёдер Гронского и угодил аккурат в височную часть черепа. Так что, когда полсекунды спустя до журналиста долетела и обрушилась на него с грохотом Ольга, тот уже был не-жилец на этом свете. А вот за другой (здесь — за свет, который ТОТ), ничего определённого сказать не можем. По причине недостаточного знания предмета.

* * * * *

Мешок толкнул тяжелую барачную дверь и оказался в длинном слабоосвещенном коридоре. Согласно полученным от Ольги телефонным наставлениям, её комната была последней в левой части крыла. Направляясь туда, он обратил внимание, что именно там располагалась единственная дверь, из-под которой просачивалась полоска света. Похоже, остальные обитатели студенческой коммуны предпочли провести выходные на исторической родине.

Андрей весело побарабанил пальцами по закрытой двери, но ему никто не ответил. Между тем в комнате явно кто-то был. И этот кто-то — Мешок прислушался, — этот кто-то плакал. Да какое там — просто рыдал навзрыд!

Андрей заколотил сильнее — та же реакция. Меж тем раздававшийся из-за двери плач вроде бы даже усилился. Почуяв недоброе, Мешок со всей силы навалился плечом на дверь: хилую щеколду вырвало из косяка и он буквально влетел в комнату.

Ольга и незнакомая ему полуголая девушка, сидели на полу обнявшись и ревели белугами. Неподалеку от них, лицом вниз, неподвижно лежал человек, вокруг головы которого растеклась маленькая лужица крови. Человек был: а) трупом, б) судя по внешним признакам и внутреннему, Андрея, убеждению, объявленным в розыск Константином Павловичем Гронским.

— Ни фига себе!

Вот и всё, что смог выдавить из себя обалдевший Мешок.

— Андрей Иванович! А мы тут… тут мы… — Ольгу трясло в истерике. — В общем всё… Всё… кончилось… Кина… не будет… кинщик… — она перевела взгляд на неподвижно распластавшегося на полу Гронского, — кинщик заболел…

— Чем это вы его? — глупее вопроса в данной ситуации трудно представить.

— Рая, ты… ты ведь теперь заступишься за меня, — продолжая истерично всхлипывать, размазывая слезы по щекам, Ольга еще крепче обняла девушку за плечи, — если… если Ксюша Синюгина снова… снова будет говорить, что я совершенно не умею обращаться с теодолитом?

ГЛАВА ПЯТАЯ

УВЫ ДЛЯ ЗАМГЛАВЫ

Сестрорецк,

20 июля 2009 года,

понедельник, 10:22 мск

Когда пять месяцев назад Виктор Петрович Быков официально вступил в должность заместителя главы администрации Курортного района Санкт-Петербурга, он первым делом распорядился полностью заменить обстановку как в своём кабинете, так и в приемной для посетителей. В сжатые сроки роскошный интерьерный ампир, годами создаваемый усилиями предшественника, был беспощадно уничтожен в угоду лишенному даже намёка на оригинальность деловому евростандарту. Одни посчитали подобный шаг не более чем ловким популистским трюком, направленным на демонстрацию мнимого аскетизма новой метлы. Другие намекали на элементарное отсутствие у хозяина художественного вкуса. И лишь немногие третьи осторожно допускали, что программное заявление Быкова о беспощадной борьбе со злоупотреблениями в среде чиновников районной администрации могло статься не просто привычным сотрясением воздуха. Что серьезные перемены действительно грядут, а в качестве наглядной демонстрации их неизбежности Виктор Петрович начал реформы с себя.

Так или иначе, но из прошлой жизни в приёмной ныне сохранились лишь два предмета былой роскоши. Первый являл собой двухсотлитровый, отделанный ламинатом под дерево ценных пород морской аквариум. Предшественник Быкова был большим поклонником учения «Фэн Шуй», согласно которому аквариум, установленный в служебном помещении, привлекает благодатную энергию ци, а рассекающие в водной среде рыбки высвобождают столь необходимую в наши трудные дни энергию финансового успеха. К слову, определённая сермяжная правда в этом возможно и была, поскольку с финансами у предшественника, если верить слухам, каких-либо трудностей действительно не возникало.

Вторым наследием прошлого являлась секретарша Светлана — длинноногая, модельного типа брюнетка, некогда пленившая предшественника своим четвертым номером бюстом. Что, вкупе со знанием ПК на уровне пользователя, позволило ей оставить далеко позади прочих претенденток на это непыльное, но весьма ответственное местечко. Иными достоинствами Светлана не обладала, однако реформатор Быков так и не решился сменить её вместе с прочей кабинетной утварью. Хоть и был Виктор Петрович примерным, облико-морале семьянином, но и ему ничто человеческое не было чуждо, а потому пускай даже и сугубо визуальное обладание Светланой доставляло немалое удовольствие. Ну вот нравились пятидесятилетнему Быкову женщины между двадцатью и тридцатью и с пышной грудью в придачу! Кстати, а почему у нас постоянно о пышной? Но ведь на «фэшион», в принципе, смотреть приятно, но, а если вдруг они оголятся? Это же будет кинохроника лагерей смерти с Нюренбергского процесса.

Утренний доступ к замглавы начался двадцать минут назад. В настоящее время стремящиеся к телу просители, общим число в девять душ, оккупировав диван и стулья приёмной, терпеливо дожидались своей очереди. Трое из них, опрометчиво уверенных в себе и в деле, которое их привело, лениво изучали свежий номер «Ъ». Остальные либо были погружены в принесённые к докладу-показу бумаги, либо, игнорируя студенческую мудрость о том, что «перед смертью не надышишься», снова и снова повторяли про себя тщательно подготовленную, до последней запятушки выверенную речь.

Подвисшее в воздухе относительно невеликого помещения амбре из смеси мужского пота с разношёрстным дорогим (и так себе) парфюмом очень быстро сделалось невыносимо устойчивым и густым. Светлана брезгливо поморщилась, свернула на экране монитора неразложенный пасьянс «Паук» и прошествовала к окну — распахнуть форточку пошире. Парочка посетителей, оторвавшись от газет и бумаг, завистливыми взглядами плотоядно проводила её в меру полненькие, соблазнительные икры, обтянутые мелкой сеточкой чулок.

— Господа, может быть, кто-то желает кофе? — дежурно поинтересовалась секретарша, притормозив у тумбочки, на которой громоздилась кофемашина.

Практически все присутствующие в ответ отрицательно покачали головами: одни — по причине врожденной робости к посещению присутственных мест, другие — опасаясь негласного обвинения в пристрастии к халяве. И лишь один только Пущин оказался в этой компании человеком без самоедских комплексов:

— Не откажусь. Тем более, из ваших рук, Светлана Аркадьевна.

Секретарша, молча кивнув, принялась возиться с чудо-техникой. А Геннадий Иванович Пущин поднялся с диванчика, слегка потянулся, разминая затекшие от томительного ожидания конечности, подошёл к аквариуму и стал наблюдать за рыбками. Через пару минут у него за спиной нарисовалась Светлана с чашечкой ароматного «эспрессо»:

— Прошу.

— Благодарю, — обернулся Пущин и приняв чашку из натруженных клавиатурой пальчиков, придал лицу восторженное: — Какие славные у вас рыбёшки. Особенно те, которые с пятнышками. Это ведь хромисы, я правильно понимаю?

— Которые? — преувеличенно заинтересованно уточнила хозяйка приёмной. Вслед за Пущиным, она чуть склонилась к толстому аквариумному стеклу, отчего её попка, ещё туже обтянутая юбкой, приковала взоры теперь уже всех без исключения посетителей. Даже «самоуверенных» читателей «Ъ». — Нижний левый ящик стола! — снизив голос до полушепота, отрывисто произнесла она нечто, ведомое только им двоим. После чего принялась нарочито громко объяснять: — Ну что вы, Геннадий Иванович! Это ведь жемчужные гурами! Кстати, этим рыбкам необходимо дышать атмосферным воздухом. Видите, крышка на аквариуме специально сдвинута? Если лишить их доступа к воздуху, рыбки могут задохнуться и погибнуть.

— Надо же! Прямо как отечественные предприниматели! Если перекрыть им кредитный кислород, — прокомментировал Пущин, вызвав здоровый смешок как у части посетителей, так и у секретарши. Её вообще не трудно было рассмешить, хотя именно сегодня по ряду причин Светлане было совсем не до смеха.

Прихлёбывая кофе, Геннадий Иванович продолжал являть собой человека, интересующего вопросами ихтиологии, но тут из кабинета замглавы вышел взмыленный посетитель и Светлана, вспорхнув, бросилась к шефу. Дабы уже через несколько секунд снова появиться на пороге и почти торжественно объявить:

— Пущин. Семь минут.

Геннадий Иванович неторопливо, с достоинством отставил чашку с недопитым кофе, подмахнул с дивана кожаную с золотым тиснением папку и, деликатно постучавшись, исчез в недрах кабинета. Светлана плотно прикрыла за ним дверь, вернулась за компьютер и развернула нежелающего раскладываться «Паука». Вот только, судя по озабоченно-напряженному выражению лица и нервному постукиванию наманикюренных пальчиков по столешнице, в данный момент её мысли занимали отнюдь не текущие карточные успехи.

Пущин провел в кабинете пять с половиной (недобор!) минут. Выйдя от Быкова, она бросил на ходу короткое: «Всего доброго, Светлана Аркадьевна!» — и, не прощаясь с остальными, быстрым шагом покинул приёмную. Проводив его взглядом, секретарша отчего-то резко побледнела, а напудренный лобик её прорезала страдальческая складка. Светлана тяжело поднялась, в очередной раз одёрнула юбку и, потупив глазки, прошла к хозяину осведомиться об отпущенном для очередного просителя хронометраже. А уже в следующую секунду дверь приёмной, сотрясаясь, распахнулась и в помещение хлынули люди, о принадлежности коих к небезызвестным органам красноречиво свидетельствовали поголовное крупногабаритное телосложение и агрессивная развязность манер. У одного из ворвавшихся на плече громоздилась тяжеленная бетакамовская видеокамера, немигающий красный глаз которой беспристрастно фиксировал статистов немой сцены, стихийно установившейся в приемной. Как бы не тужились ведущие театральные режиссеры, но такого драматизма и подлинности чувств от профессиональных актеров они едва ли смогли бы добиться.

Оставив одного человека перекрывать выход, остальные менты с топотом десантировались в кабинет Быкова. Вскоре из него выскочила всклокоченная испуганная Светлана, а следом за ней в приёмную степенно прошествовал, видимо, старший по званию. Обведя взглядом притихшую публику, старшОй с каким-то почти сладострастием развернул свои красные корочки и коротко пояснил:

— Работает районный БЭП. — Народ как один застыл в благоговейном ужасе. — Господа, прошу освободить помещение. Сегодня Виктор Петрович, скорее всего, больше никого принять не сможет. — Посетители, мысленно крестясь, гуськом повалили на выход. — Стоп! Значит так: вы, и… э-э… вот вы. Останьтесь! Будете понятыми.

— Да, но…

— Никаких но! Лучше быть понятыми сегодня, чем подозреваемыми завтра! — скаламбурил старшОй, упиваясь ролью вершителя судеб, после чего вернулся в кабинет. Понятые — те, которые от слова «всё понятно» — понуро поплелись за ним.

* * * * *

До недавнего начальник летучего «карманного» отдела, бравый подполковник милиции, а ныне всего лишь заурядный (имя коим — легион) пенсионер Василий Александрович Золотов, сидючи в одиночестве на кухне, пил чай и вполглаза просматривал вечерний блок местных новостей. Что греха таить, сейчас ему желаемо было пригубить куда более крепкого напитка. Но супруга Золотова не даром четверть века прожила бок о бок с матёрым опером, а потому научилась делать закладки не хуже профессионального террориста. И уж если задастся целью — спрячет так, что не всякая служебная собака разыскать сможет.

— А теперь криминальная хроника! — в голосе телеведущего послышались заученные, скорбно-трагические нотки. — Сегодня утром, у себя в кабинете в здании администрации Курортного района по подозрению в получении взятки в размере десяти тысяч долларов США задержан заместитель главы районной Администрации Виктор Петрович Быков. По версии правоохранителей, чиновник вымогал и получил деньги за разрешение строительства в курортной зоне…

На экране неряшливо смонтированным видеорядом запестрило милицейское «хоум-видео», поочередно выхватывая: то растерянное лицо Быкова, то разложенные по столу в строгом порядке импортные купюры, то волевой мужественный кадык старшего оперативной группы.

— Лидк! Беги сюда! Живо! — завопил Золотов, одновременно прибавляя пультом звук. Через пару секунд на кухне показалась жена, крайне недовольная тем, что ееоторвали от важных хозяйственных дел.

— Ну, что стряслось? Сам подойти не можешь?

— Смотри, твоего бывшего хахаля повязали.

Лида недоуменно уставилась в экран.

— …напоминаем, что на эту должность Виктор Быков заступил всего пять месяцев назад, сменив на этом посту Игоря Годлевского, уход которого сопровождался многочисленными коррупционными скандалами. Сам Быков тогда неоднократно заявлял о намерении расчистить «авгиевы конюшни», оставленные предшественником. Однако время показало, что устоять перед соблазном не смог и он, — здесь телеведущий позволил себе едва заметную ехидную ухмылочку. — Что само по себе уже никого не удивляет: по оценкам экспертов стоимость одной сотки земли в этом районе варьируется от пяти до двадцати тысяч долларов США… А теперь новости экономики. Сегодня доллар снова замедлил…

Сюжет закончился. Золотов приглушил звук и с легкой насмешкой посмотрел на подругу жизни:

— Вот такая, понимаешь, фигня! Прикинь, Лидк: кабы не я — молодой, наглый, да красивый, выскочила бы замуж за своего Витюшу. И была бы сейчас женой каторжанина.

— Золотов! Ну что ты городишь?! — как солома вспыхнула Лида. — Неужели ты в самом деле веришь, что Витька мог брать какие-то там взятки? Да я более порядочного человека в жизни не встречала!

Василий Александрович шутливо насупил брови:

— Не понял? А я?

— Тебе бы всё шуточки шутить! А тут такая беда! — нет, супруга сейчас явно не разделяла беспечного мужниного настроения. — Пойти, может, Катерине позвонить? Разузнать, что там да как?… Как думаешь, сейчас набрать? Или подождать немного, пока она хоть немного в себя придет?

— Погоди-ка, погоди! — Золотов снова прибавил громкость.

— «Зенит» на своем поле принимал московской «Спартак», — засветился от радости телеведущий. — Матч завершился уверенной победой хозяев со счетом 3:1…

— Ай, молодца! Вот ведь как чувствовал: надо было сегодня на «Петровский» пойти. Тем более, ребята из Петроградского РУВД обещали на халяву вписать.

Лида посмотрела на супруга с плохо скрываемым раздражением:

— Совсем уже чокнулся со своим футболом! Тут у людей горе, а этот… Тьфу!..

* * * * *

Этим вечером на Московском вокзале было не протолкнуться от молодежи с красно-белой символикой: разочарованные болельщики «Спартака» — кто на «собаках», кто в фирменных поездах — покидали негостепреимный город на Неве с его ненавистными «зенитчиками». Впрочем, безнадёжно унылых, раздавленных печалью лиц встречалось относительно немного. Потому как безнадежно-унылый человек — он, как правило, человек трезвый. А само словосочетание «трезвый фанат», согласитесь, уже звучит почти как оскорбление.

Через вокзальный двор, запруженный ларьками и торговыми павильонами, в направлении перронов неспеша двигалась небольшая группка заметно вмазанных «спартачей». Молодые люди явно принадлежали к категории «болел-мажоров», потому как уезжали в столицу дорогущей «Авророй», а в данный момент, на ходу, поочередно прикладывались к еще более дорогущему виски «Коннемара». В очередной, бесчётный за этот вечер раз «спартачи», в напрочь лишённых оригинальности выражениях, обсуждали купленное «Газпромом» судейство в чемпионате в целом и нетрадционную сексуальную ориентацию рефери, в частности.

Возле киоска с надписью «Товары в дорогу», предлагавшего отъезжающим широчайший ассортимент алкогольных напитков разной степени крепости, дышали условно-свежим вечерним воздухом двое бомжей. Одного из них — Ивана Демидовича, на Московском вокзале знали давно. То был совершенно безобидный и безвредный сухопарый мужичонка, на вид лет шестидесяти (впрочем, угадать истинный возраст бомжа дело нелегкое, требующее немалого воображения), седовласый, с интеллигентным умным лицом, выдававшим в нём человека прожившего долгую и непростую жизнь. У вокзальной обслуги и отирающейся здесь привокзальной шантропы Иван Демидович проходил и под кличкой соответствующей — Интеллигент. Но не от того, что местная публика так уж сильна в физиогномике. Просто имел тот странную привычку: прежде чем садиться или ложиться, всегда аккуратно расстилал под собой газетку, а когда уходил — обязательно выбрасывал её в урну. А ещё Иван Демидович всегда здоровался, когда ему попадались знакомые лица. И не пахло от него так же противно, как от остальной его братии по несчастью. Почему? Да вот потому что «интеллигент», наверное.

Напарника Ивана Демидовича знали по имени Сенька. На вокзал он перебрался относительно недавно, после того как на Апрашке началась глобальная реконструкция и с жилищным вопросом у тамошних бомжей возникли серьезные напряги. Главным богатством Сеньки была вязаная, давно выгоревшая на солнце «зенитовская» шапочка, которую тот не снимал ни зимой, ни летом. Сам Сенька ласково называл её «домиком для вошек». Вот именно эта шапочка и привлекла внимание проходящих мимо «спартачей»: пьяно загоготав, парни полезли в карманы за мобильниками, дабы запечатлеть идеальный образ настоящего зенитовского фаната. Не зря ведь в околофутбольной тусовке «зенитчиков» до сих пор презрительно кличут «бомжами». И тут Сенька совершил роковую, даже фатальную ошибку. Уже получив по местному сарафанному радио известие о разгроме москвичей на стадионе «Петровский», глумливо усмехаясь, он продемонстрировал «спартачам» понятный во всём мире характерный жест с задействием среднего пальца правой руки. Напрасно он это сделал

Били Сеньку недолго, но по-звериному жестоко, вымещая на беспомощном бомжике всю накопившуюся к тому моменту злость за обидную футбольную оплеуху. Били исключительно ногами, брезгуя запачкать руки о давно немытое тщедушное тело. С явным удовольствием били: остервенело, с оттяжкой, так, что каждый удар отзывался по телу. Били по лицу, по спине, по почкам. Иван Демидович, каким-то чудом успевший юркнуть в узенький простенок между задником киоска и вокзальной стеной, в страхе и отчаянии наблюдал за тем, как лицо его сотоварища неумолимо превращается в кровавое месиво. Один из «спартачей», войдя в раж, попытался было выкурить Ивана Демидовича из этого ненадежного укрытия, но, по счастью, оказался слишком упитан, чтобы дотянуться до сжавшегося в комок бомжа. После чего, досадливо сплюнув, снова присоединился к приятелям.

— Всё, парни! Хватит с него! Валим, пока менты не запалили! — скомандовал самый крепкий московит. Устало выдохнув, будто после тяжелой физической работы, он приложился к бутылке, а потом, глянув на часы, присвистнул удивленно. — Мать вашу! Три минуты до отправления! Парни, ходу!

Удостоверившись что опасность миновала, Иван Демидович осторожно выбрался из своего убежища и, озираясь по сторонам, подошёл и склонился над Сенькой. С первого взгляда было понятно — «не жилец». Опустившись на асфальт, Иван Демидович осторожно и бережно положил окровавленную сенькину голову себе на колени (тот не издал ни единого звука) и, набрав побольше воздуху в недолеченные туберкулезные лёгкие, истошно завопил:

— Скорую, вызовите кто-нибудь скорую! Пожалуйста! Скорую! Человека! Здесь человека убили!

В ответ, выражаясь словами классика, «была тишина». Случайные прохожие, испуганно и брезгливо косясь на неприятную парочку, ретировались от греха подальше, а продавцы близлежащих ларьков поспешно позакрывали окошки киосков — ещё, чего доброго, в свидетели запишут, по милициям затаскают. Естественно, никто никуда звонить не собирался. Но Иван Демидович всё равно продолжал завывать, прижимая к груди бедовую сенькину голову.

«Интеллигент» на грязном, заплеванном асфальте. Без традиционной газетки-подстилки. Здесь невиданное ранее зрелище…

Санкт-Петербург,

21 июля 2009 года,

вторник, 11:15

«Остап макал перо без разбору, куда попадет рука, ездил по стулу и шаркал под столом ногами. У него было изнуренное лицо карточного игрока, который всю ночь проигрывал и только на рассвете поймал, наконец, талию».

Мешок колотил по клавиатуре, как заправский телеграфист, слегка покручиваясь в кресле и не поспевая за мыслью. Сейчас у него было изнуренное лицо сочинителя, который несколько дней мучился творческой импотенцией и только теперь ощутил мощный прилив крови к клеткам мозга, отвечающим за мыслительный процесс.

Всякий раз когда Андрею требовалось отписать очередную «сурьезную казённую бумагу», главной проблемой становилось изобретение первого абзаца. Именно абзаца, потому что запредельно абсурдную вводку к основному тексту он был способен наваять за пару минут в любом состоянии и любой из четырех конечностей на выбор. И вот этот самый первый абзац Мешок мог сочинять по нескольку дней, прокручивая в голове и бесконечно переставляя местами отдельные слова и фразы. Зато когда тот, наконец, рождался, досочинять всё остальное становилось исключительно делом не техники, но ремесла. И вот сегодня «муза в погонах» благосклонно спустилась к нему, и всё пошло как по маслу. Вернее, как по виски — именно к этому благородному напитку Мешок тайком прикладывался, ваяя для министерских отчёт о плюсах и минусах эксперимента «по созданию в структуре органов внутренних дел в городах с численностью населения более пятисот тысяч жителей обособленных подразделений по обеспечению безопасности лиц, подлежащих государственной защите».

Мешок опрокинул в себя очередной глоток вдохновения, и сидящий напротив Кульчицкий недовольно поморщился — с пьянством в служебных помещениях конспиративной конторы он боролся беспощадно. Хотя и безуспешно. Демонстративно вздохнув, Олег Семенович взял в руки фломастер и снова всмотрелся в штудируемый первоисточник. Последний представлял собой дспэшную брошюру «Профессионально-психологический тренинг сотрудников ОВД», из которой замполич в данный момент старательно перечерчивал схему для «наглядного пособия» в формате А-3.

— Андрей! Я планирую завтра провести с личным составом учебное занятие, — важно сообщил Кульчицкий, любуясь параллельностью разноцветных прямых. — На тему «Виды ролевого поведения оперативного сотрудника». Часика на полтора-два. Ты не возражаешь?

— Какого-какого поведения? — рассеянно отозвался Мешок, опасаясь спугнуть ветренную девку-музу.

— Ролевого.

— А на хрена?

— Да ты что?! Это ведь очень важная тема! Пойми, в разных оперативных ситуациях поведение может быть конспиративно-ролевым или личностно-ролевым. А вот ещё бывает целеролевое.

— Ага. А еще — примерное и неудовлетворительное. И что дальше?

— Послушай! Но у меня в плане стоит…

— Вечно у тебя стоит не то, что нужно. В плане.

— А вот я, между прочим, в твою епархию не лезу, — обиделся Кульчицкий.

— А вот за это большое тебе, Олег, человеческое спасибо… Эй, кто там скребётся в дверь моя? Заруливай!

В кабинет замов неслышно просочилась Северова.

— Андрей Иванович, я тут мониторила телодвижения наших клиентов, — с порога затароторила она, но Кульчицкий бесцеремонно прервал подчинённую, придав своей гладко выбритой физиономии оттенок лёгкой скорби:

— А что, вас в детстве вежливости не учили? Я в том смысле, что здороваться надо.

— А вас, Олег Семёнович, тоже не учили? В детстве? — нахально осведомилась Северова, которая за словом за пазуху никогда не лезла. И, к слову, жаль, что не лезла. Потому как «пазуха» у неё была что надо. — Я в том смысле, что когда в комнату заходит женщина, воспитанные мужчины встают.

— Во-первых, вы зашли не в комнату, а в кабинет руководства. Во-вторых, сейчас вы в первую очередь сотрудник милиции, а уже потом женщина.

— А в-третьих…

— Ша, народ! Хватит! — влез в словесную перепалку Мешок. Влез с видимым раздражением, осознав, что потревоженная муза его всё-таки покинула. — Натах, давай с начала: ты мониторила телодвижения клиентов. И?

— Игнашевич приобрел билет до Питера. Сегодня приезжает.

— А кто такой Игнашевич? — уточнил замполич.

Северова посмотрела на замполича с изумлением:

— Ну вы даете, Олег Семенович! Это ж тот уникум, которого нам удалось за казенный счет переселить в Тверь! Свидетель по банде Тяглова!

— Ах да, что-то такое припоминаю, — часто-часто замотал головой Кульчицкий.

Соврал конечно. Ничего он в данную минуту не припоминал.

— Ты местным операм в Тверь звонила?

— Да. Он никого в известность не ставил.

— Вот скотина! — рассвирипел Мешок. — И когда приходит поезд?

— В 13:26.

— Твою дивизию! Хорошо, я тебя услышал. Спасибо, Наташа.

— Надо же, в кои-то веки доброе слово в свой адрес! — картинно округлила глаза Северова. — Пойду, где-нить запишу…

Наташа вышла из кабинета, а Мешок нажал кнопку селектора:

— Женя, срочно разыщи мне Холина. Пусть зайдет. Да, а чем у нас там молодой занимается.

— Как всегда.

— А поконкретнее?

— Фигнёй страдает.

— Тогда его ко мне вместе с Гришкой. И побыстрее, время поджимает…

* * * * *

252-й поезд «Москва — Санкт-Петербург» подползал к платформе неприлично вовремя, минута в минуту. Так что Холину пришлось не смаковать с наслаждением только что купленное, приятнейшей холодцы пиво, а заглатывать его почти залпом. Протискиваясь сквозь сутолоку встречающих, носильщиков, таксистов и прочей вокзальной публики, Григорий с Лоскутковым прокладывали путь к вагону номер два. Который, по закону подлости, конечно же оказался в конце состава.

— …Григорий Степанович, а я вот одного не понимаю. Это, конечно, здорово, что свидетеля переселили в другой город, дали жилье, все дела… — стажёр хвостиком волочился за наставником и, пользуясь случаем, повышал общеобразовательный милицейский уровень. — Но получается этому Игнашевичу теперь вообще нельзя в Питере показываться? Всю оставшуюся жизнь? А если ему, к примеру, захочется сходить в Эрмитаж?

— Да за ради бога. Вот только минимум за три дня до поездки он должен поставить в известность об этом своем желании тверских ментов. А те, в свою очередь, проинформировать нас, чтобы мы успели подготовиться к его визиту. Сам посуди: чего будет стоит вся эта чехарда с переездом и сменой документов, если гуляя по Эрмитажу Игнашевич случайно наткнется на братков из банды Тяглова?

— Братки в Эрмитаж не ходят, — усмехнулся Коля.

— Игнашевич тоже. А с Эрмитажем ты сам предложил… Так, внимание, кажись наш клиент.

Григорий с явным сожалением выцедил из бутылки последние капли, отправил стекло в урну и двинулся к стоящему на краю платформы мужику с небольшой дорожной сумкой на плече. Мужик блаженно щурился на солнце, намереваясь выкурить первую на питерской земле сигарету, однако не успел: Холин подошел к нему сзади и увесисто хлопнул по плечу. Игнашевич, вздрогнув, выпустил из пальцев сигарету и испуганно обернулся.

— С приездом вас, Дмитрий Тихонович. Как добрались? Не укачало? — взгляд Холина излучал неземное радушие и Игнашевич облегченно выдохнул:

— Ф-фу, напугали. Здрасьте, Григорий… э-э…

— Степанович.

— Точно так. Григорий Степанович. А я вот тут на родину решил прокатиться.

— Да уж мы с моим юным коллегой видим.

— Я всего на один день! — взялся растерянно оправдываться Игнашевич. — На встречу с одноклассниками. Двадцать лет выпуска. А завтра утром сразу назад. У меня и обратный билет куплен.

— Весьма предусмотрительно. Позвольте взглянуть?

— Да-да, пожалуйста.

Дмитрий Тихонович суетливо полез в нагрудный карман и с готовностью продемонстрировал вложенный в паспорт железнодорожный квиток.

— Во-во, и паспорт заодно, будьте любезны.

Игнашевич недоуменно протянул Григорию и то, и другое, и оперативник, не глядя, убирал их к себе.

— А-а-а… Э-э-э… Но я не понимаю…

— А это и необязательно. Пойдемте.

— Куда?

— Пошли-пошли. Сейчас сами все узнаете.

Холин взял тверского гостя под локоток и, ничтоже сумнящеся, повел в сторону здания вокзала. Лоскутков, поразмышляв немного, с суровым видом пристроился к приезжему с другого бока: ведь именно так сопровождают преступников крутые копы из крутых боевиков.

Сопровождение, впрочем, оказалось недолгим. В конце платформы вся троица спустилась в подземный переход и остановилась перед дверью, на которой красовалась вызывающая не самые веселые ассоциации табличка: «ЛОВДТ на ст. Санкт-Петербург-главный». Сфотографировав глазами вывеску, Игнашевич занервничал:

— Нет, но я всё-таки не понимаю…

— «Терпение, мой друг, терпение. И ваша щетина превратится в золото», — невполне ясно приободрил его Холин.

— Какая щетина? Какое золото?

— А потому что правильное кино надо смотреть. А не фильмы категории «Г». Так, народец, загружаемся! — Григорий толкнул ногой дверь, деликатно пропуская Игнашевича вперед: — Прошу.

Дмитрию Тихоновичу ничего не оставалось, как покорно переступив порог, войти в эту юдоль печали и скорби…

* * * * *

…А в это время кабинете старшего следователя Следственного Управления при ГУВД Санкт-Петербурга и Ленинградской области Олега Викула третий час кряду продолжался допрос подозреваемого во взяточничестве заместителя «Курортного Главы». Олег Викентьевич упрямо и звероподобно гнул свою линию. Вот только та гнуться категорически не желала, всякий раз упираясь в вербальный бастион, выстроенный адвокатом замглавы — модным, а потому всегда востребованным Иосифом Самуиловичем Клявером. Сам Быков, раскачиваясь на стуле как покойный тренер киевского «Динамо» Лобановский во время ответственного матча, взирал за происходящим страдальчески-потеряно и в схватку двух зубров от юриспруденции практически не встревал.

— …Тем не менее, мой подзащитный настаивает на очной ставке с господином Пущиным, — взмахнул рукой Клявер, словно бы отметая от себя только что озвученные следователем доводы.

— Ну, это уже мне самому решать, — устало, а потому не слишком убедительно парировал Викул. Нынешний допрос у него явно не клеился.

— Безусловно. И все-таки, как нам кажется, целесообразность проведения этого следственного действия диктуется целым рядом нестыковок в показаниях, как господина Пущина, так и свидетельницы Ковелиной.

— Вот заключение экспертизы о том, что при визуализации следы метящего порошка были обнаружены как на пальцах рук взяткодателя, сиречь Пущина, так и на пальцах вашего подзащитного. Аналогичные следы на руках свидетельницы Ковелиной отсутствуют.

— Да у нее и не могло быть этих следов! — не выдержав, взорвался смиренный доселе Быков.

— Виктор Петрович! — укоризненно посмотрел на него адвокат, и замглавы мгновенно сник. А Викул, прокашлявшись, продолжил нудно-монотонным:

— С учетом зафиксированных показаний Пущина, равно как при наличии соответствующих аудиоматериалов, я пока не вижу целесообразности в проведении очной ставки.

— К трактовке аудиозаписи разговора свидетеля с моим подзащитным у нас также имеется ряд вопросов.

— Верю. Тем более что вся наша жизнь, уважаемый Иосиф Самуилович, вообще состоит исключительно из одних вопросов.

— Гражданин следователь, а вы читали книжку про Маугли? — снова не сдержавшись, угрюмо поинтересовался Быков.

— Читал, — напрягшись, подтвердил следователь, ожидая от столь странного вопроса какого-то подвоха. — Давно, ещё в детстве. А что?

— «В джунглях очень много слов, звук которых расходится со смыслом». Так говорила пантера Багира.

— Это вы к чему?

— Это я к вопросу об аудиозаписи… — тяжело вздохнул замглавы и, предупреждая возражения адвоката, поднялся. — Меня банально подставили, Олег Викентьевич. А вас, соответственно, развели. И хорошо, если вы этого пока не можете понять. Гораздо хуже — если вы этого понять не хотите… Извините, Иосиф Самуилович, но я бы хотел попросить на сегодня закончить допрос. Паршиво себя чувствую, гипертония, чтоб её…

* * * * *

…День, который обещал стать лучшим за последние полгода однообразной, вынужденно-провинциальной жизни Игнашевича, в итоге обернулся днём несбывшихся мечт. А ведь всё складывалось как нельзя лучше: жена с детьми уехала к тёще, у Оксанки муж свалил в командировку. Плюс вечер встречи одноклассников в Питере как формальный повод увидеться, не вызывая ничьих подозрений. Сначала увидеться, а уже после этого…

Шесть бесконечно долгих месяцев, проведенных на положении чуть ли не профессионального подпольщика в ненавистной Твери, Дмитрий Тихонович только и грезил о предстоящей встрече, согревая душу фантазиями на тему интимно-романтических кувырканий в постели с первой школьной любовью. Которая, как известно, не ржавеет, а напротив — с годами покрывается патиной ностальгических воспоминаний с тонким, едва ощутимым ароматом мускуса. Даже сейчас, в «обезьяннике» ЛОВДТ, одного только воспоминания о мягком податливом Оксанкином теле оказалось достаточно, чтобы Дмитрий Тихонович ощутил прилив известного возбуждения в паху.

«Обломали весь кайф, с-суки! — вполголоса выругался Игнашевич и брезгливо покосился на сидящего в противоположном углу старика-бомжа, рубашка которого была сплошь в бурых пятнах: не то краски, не кто крови. — В бомжатник засунули, твари! Еще не хватало здесь туберкулезную палочку подцепить. Или того хужее, СПИД. Кто знает, откуда и что за кровушка на этом убогом?»

Забряцали ключи, открылась с мерзким скрипом дверь, и в «обезьянник» вошли Холин и дежурный экскурсовод по заведению транспортный опер Сергей Лисицын. Бомжик на их появление никак не отреагировал, видимо, давно смирившись со своей участью. А вот Игнашевич, напротив, поспешил придать лицу участливо-покорное.

«Может, все-таки явят милосердие и отпустят? Попастись с Оксанкой?

— Игнашевич, каким образом вы узнали о сегодняшней встрече выпускников? — хмуро поинтересовался Холин.

— В интернете прочитал. «Вконтакте».

— Вы там что, под своим именем зарегистрированы?

— Конечно, нет. Меня ведь предупреждали.

— Прекрасно. Где назначена встреча?

— Кафе «Вечер», на Таллиннской. Общий сбор — в семь вечера.

— Дважды прекрасно. В общем так, Дмитрий Тихонович: билет мои транспортные коллеги вам обменяли. Поезд уходит сегодня в 20:15, вас проводят и посадят. А до этого времени, для вашего же спокойствия, побудете здесь.

«Вот тебе, бля, и милосердие!»

— Вы что, с ума сошли?! Я не намерен сидеть в этом вонючем бомжатнике! Вы… вы не имеете права! Я… я буду жаловаться!

— Да ты, братан, настоящего бомжатника не видел! — искренне обиделся за своё заведение Лисицын. — У нас здесь, к твоему сведению, стерильная уборка каждые двенадцать часов. С дезодорантом…

— Что, неужто правда с дезодорантом? — не поверил Холин.

— Вот те крест! Мы два месяца назад контейнер с контрафактным парфюмом тормознули. Большую часть утилизировали, но пару ящиков оставили. Для внутренних нужд.

— Толково придумано!

— А как ты хотел! У нас учреждение солидное! — расцвёл Лисицын и дорожелательно успокоил Игнашевича: — А напарника ты не опасайся. Иван Демидыч у нас человек тихий, можно даже сказать божий. Правда, Демидыч?

Насупившийся бомжик в ответ буркнул что-то неопределенное и закрыл глаза, давая понять, что к разговорам не расположен.

— И ещё! По поводу «не имеете права»! — рыкнул Холин, явно не разделявший благодушного настроения принимающей стороны. — Делал бы всё по уму, как велено, мы бы тебя чин-чинарем встретили: к месту доставили, из места забрали. Еще бы и одноклассницу под тебя положили. — После этих слов Игнашевичу сделалось совсем неуютно, словно бы мент читал его потаённые мысли и видел его насквозь. — А ты решил быть хитрее папы Римского. Вот теперь посиди и подумай. В другой раз соображать будешь. Всё, адьё. Пишите электронные письма.

— Твари! Менты! Ненавижу!

Холин равнодушно пожал плечами и вышел. Вслед за ним, позвякивая ключами, направился Лисицын. Запирая дверь, он полюбопытствовал:

— Слышь, дружище. А че за служба у вас? Никогда про такую раньше не слышал.

— Ну, не ты один такой серый.

— Поделился бы, рассказал какой вы масти?

— То история долгая, — уклончиво ответил Холин. — Не одну кружечку можно успеть выпить.

— А ты что, торопишься? — понял намёк Лисицын. У которого, к слову, у самого с утра трубы горели.

— Да вроде не особо. А ты что, приглашаешь?

— Ну, вагон-ресторан не обещаю, но привокзальный буфет могу устроить. Как говорится, за содружество родов войск. Пять минут подождешь?

— Не вопрос.

— Тогда через пять минут встречаемся у турникетов. И молодого своего бери. Чтобы число ровным было.

— В каком смысле ровным?

— В смысле: на троих…

* * * * *

…В седьмом часу Наташа и Тарас потихонечку засобирались на свиданки. На разные, естественно. Нет, конечно, в своё время Шевченко пытался подкатиться к Наталье с предложениями «крепкой дружбы», но был столь же крепко послан. Тарас, впрочем, не обиделся, потому как у него всегда находилось с кем подружить, когда в том возникала острая половая необходимость. Правда, по мнению Ильдара, слухи о бесчисленных любовных победах поэта-песенника были сильно преувеличены, но тут дело тёмное. Потому как со свечкой, что называется, никто из «гоблинов», понятное дело, не стоял.

Вот и сейчас Шевченко вольготно возлежал в оперской на казённом диване и убалтывал по казённому же радиотелефону очередную подругу:

— …Илоночка, да перестаньте вы трепетать. Подумаешь, будут иностранцы! Между прочим, я в совершенстве владею двумя иностранными акцентами — украинским и английским… Что? Что вам надеть?… Самый минимум любой одежды. Это вам чертовски к лицу. — В оперскую вошёл Андрей, и Шевченко тут же натянул на лицо маску служебной деловитости. — …Ну всё, будем считать, что договорились. В 19:30 у главного входа гостиницы «Москва». Неявка будет расценена как предательство!

Мешок обвёл взглядом комнату и поинтересовался у заступившего на сутки Джамалова:

— Что, старый да малый так больше и не появлялись?

— Гришка звонил примерно с час назад. Сказал, что обстоятельства изменились. Они вынуждены задержаться на вокзале и самостоятельно посадить Игнашевича на поезд.

— Знаю я его обстоятельства. Бухой небось звонил?

— Не знаю. Я как ты, по телефону, определять не умею.

Многоопытный Мешок, уловив в таком ответе явную уклончивость, недобро нахмурился:

— Понятно. Ну, я ему завтра устрою! Измененные обстоятельства… Кстати, Тарас, ты, я слышал, в район гостинцы «Москва» выдвигаешься?

— У меня там в половине восьмого встреча. С источником. А что? — насторожился Тарас.

— С хорошо декольтированным источником? — уточнил Андрей.

— Ну, типа того.

— Тогда, давай, выдвигайся прямо сейчас. Сначала заскочишь в кафе «Вечер», это рядом, буквально сразу за речкой. Выясни, действительно ли сегодня проводится там вечеринка одноклассников нашего клиента?

— На фига?

— Так, на всякий случай. А вдруг то была всего лишь умело смоделированная попытка вытащить Игнашевича в Питер?

— Блин, а кроме меня, естественно, больше некому?

— Тебе ж всё равно по пути. Да, а где у нас Вучетич?

— А Виталя у нас откомандирован к свидетельнице Демичевой. — насмешливо пояснила Наташа, продолжая маникюрить и без того идеально блестящие ногти.

— Что, опять кнопка сработала? Ильдар, почему мне не сообщили?

— Да ничего там не сработало, — отчего-то сник Джамалов. — Всё тихо.

— Не понял? А на кой ляд он тогда? Да и, собственно, кем откомандирован?

Ильдар секундно замялся, чем не преминула воспользоваться Северова:

— Иолантой Николаевной откомандирован. У старушки на кухне кран потёк, вот госпожа старший оперуполномоченный Виталю в адрес и отправила — устранить неисправность.

— Черт знает что такое! — рассердился Андрей. — Не оперативное подразделение, а бюро добрых услуг «Невские зори»! Им что, больше заняться нечем? Всё? С гидрой преступности в отдельно взятом кабинете покончено?!

— А чего вы, Андрей Иванович, перед нами-то распаляетесь? — как бы между прочим заметила Наташа. — Вот самой Прилепиной и выговаривали бы.

— И скажу!

— Ну-ну, поглядим.

— А я не понимаю: с чего вдруг такой сарказм?

— Что вы-что вы. Как можно, Андрей Иванович?

— Ильдар, если будут спрашивать, я — у себя, — рявкнул Мешок и вышел из оперской, хлопнув дверью.

— Ах-ах! Алло, мы ищем Иоланту! — прокомментировала вспышку начальственного гнева Северова. Однако Ильдар её веселия не разделила, а напротив неодобрительно покачала головой:

— Зря ты Ольгу вломила. Она ведь не для себя старалась.

— Уж так старалась, так старалась — даже юбка не помялась…У меня, между прочим, по дороге на работу свечи залило. Вучетич клятвенно обещал посмотреть, а сам сдристнул к старухе. Как же, сама Прилепина попросила! Восходящая звезда отечественного сыска!.. А мне что теперь прикажешь делать? Пешком ехать?

— А куда тебе?

— На Петроградку. «Шаровню» знаешь?

— Никак в боулинг собралась?

— Допустим, собралась. А что такого?

— Да ничего. Просто зачем столько времени маникюр наводить, чтобы грязные шары кидать?

Наташа грациозно вытянула свои длинные пальцы, с удовольствием посмотрела на результат шлифовки и снисходительно промурлыкала:

— Дикий ты человек, Ильдар. Сразу видно — внебрачное дитё гор.

После чего подтянула к себе телефон и взялась дозваниваться до службы такси…

Элитный коттеджный

поселок под Сестрорецком,

21 июля 2009 года,

вторник, 20:05

В начале девятого прозвучали первые аккорды припева битловской «Желтой подводной лодки», и Пущин, спустившись со второго этажа по изящной, красного дерева винтовой лестнице внимательно вгляделся в монитор внутренней панели домофона. Невзирая на идиотскую бейсболку и скрытые за солнцезащитными очками глаза, распознать квадратную, шесть на шесть, будку Ардова было несложно.

— «Сова, открой! Медведь пришёл!» — хохотнул в панель вызова неприятный, хотя и ожидаемый гость.

— Погоди, я сейчас. Электрозамок что-то заедает, — соврал Геннадий Иванович, переключая камеры. Теперь на мониторе возникло изображение в полный рост, и Пущин разглядел в руках у Ардова внушительных размеров кейс. Всё правильно, так и должно быть. Ещё щелчок: камера переключилась на припаркованную у соседского забора замызганную «копейку». Полчаса назад её здесь не было. «Странно, неужели Ардов приехал на таком «говне»?» — удивился Геннадий Иванович и сунув в карман роскошного барского халата лежащий в прихожей травматический пистолет, нажал кнопку дистанционного открытия замка на калитке.

Гостя он встречал на открытой летней веранде: зная биографию Ардова образца начала лихих девяностых, приглашать в дом дважды судимого уркагана совсем не хотелось. Да и не того полёта птица — так, мелкая сошка, вечная «шестёрка» на побегушках, к которой Геннадий Иванович всегда испытывал устойчивое чувство брезгливости. Вот только, хоть и стыдно в том сознаваться, к чувству этому примешивалось еще и неприятное, липкое ощущение страха. Так что «травматику» в карман Пущин пихнул сугубо автоматически, впрочем, прекрасно отдавая себе отчет в том, что «ежели, не дай бог, чего» применить все равно не успеет.

Мужчины обменялись коротким рукопожатием, и гость протянул хозяину дома увесистый кейс:

— Вот, просили передать. Мои поздравления: если честно, не думал, что они согласятся с твоими условиями… Аппетиты у тебя, Иваныч, мегаатомные.

— Да куда бы они делись? — натужно улыбнулся Пущин, принимая выстраданный гонорар в оригинальной эргономичной упаковке. Мода на которую пришла к нам из гангстерских боевиков категории «B». — Я им нужен гораздо больше, чем они мне. А шифр?

— Ах да! — спохватился Ардов и достал из кармана джинсовой жилетки запечатанный конверт. — Цифири внутри. Не доверяют!

Геннадий Иванович забрал конверт и тоном, не содержащим ни намёка на радушие, исключительно формальности ради предложил:

— Может, отметим это дело?

— В другой раз. Мне в ещё город возвращаться, а гаишники на трассе совсем оборзели. Раньше за выхлоп трёхой обходился, теперь все пять требуют.

— Ну с твоей-то тачкой кто ж на тебя позарится? — не смог сдержать зубоскальства Пущин. — Где такое ведёрко отхватил? Похоже, раритет?

Этот явно оскобительный вопрос Ардова, похоже, ничуть не задел:

— Это я на прошлой неделе в буру у Живчика выиграл. Прикольная тачка, у моего дядьки в деревне такая была… Да, а тебе когда к следователю?

— Завтра, к двенадцати.

— Они просили передать, чтобы ты… того… Короче, не переигрывал.

— Не учи учёного! Чай, не в первой лжесвидетельствовать.

— И не стыдно тебе, Иваныч, души невинные топить? — с грубоватым добродушием поинтересовался Ардов.

— А где ты их видел, невинных-то? — сердито спросил Геннадий Иванович: ему очень не понравилась кривая усмешка, спрятавшаяся в углах обветренных ардовских губ. — Особенно там, наверху? И вообще, если слепой, споткнувшись о камень, падает, он почему-то всегда ругает камень. Хотя виною его собственная слепота.

— МудрО сказал! — усмехнулся гость и отсалютовал: — Ну ладно, Иваныч, прощевай

Больше всего в данную минуту Ардов опасался, что чудо отечественного автопрома не заведётся. Он и сюда-то доехал с проблемами: двигатель работал практически на подсосе — прежний владелец, похоже, основательно загадил карбюратор.

Естественно, ни у какого Живчика и ни в какую буру тачку эту он не выигрывал. Ключи от «копейки» Ардову вручили сегодня днём вместе с описанием места, в котором её следовало забрать. Машина была одноразовой и предназначалась исключительно для театрально-постановочного приезда к Пущину. Теперь, если некие случайные свидетели и зафиксировали пятиминутный вечерний визит к хозяину дома человека на красной «копейке», искать эту самую «копейку» начнут в лучшем случае только завтра. И поиски эти будут много утопичнее, нежели розыск пресловутой иголки в стоге сена. Так как в ремонтных боксах неприметной автомастерской в Сестрорецке в данную минуту уже собралась бригада специально обученных умельцев, с нетерпением ожидающая его, Ардова, возвращения. А практика показывает, что при умелом, «с душой» подходе полностью разложить машину на атомы можно за каких-то четыре-пять часов. При правильном стимулировании «нанотехнологов» — ещё быстрее.

Уроженец Тольятти, слава богу, завёлся и минут через семь, опасливо повихляв меж ям и колдобин местной грунтовки («Элитный, блин, коттеджный посёлок! На приличное покрытие сброситься не могут!»), Ардов вырулил на заботливо-ухоженную губернаторскую трассу. Взяв курс на Сестрорецк, он скинул скорость до режима «поспешаем медленно», так как документов на «копейку», за исключением увесистой пачки зеленых денег, у него не было. Ещё через пару минут навстречу пронеслись сразу три пожарные машины с мигалками, оглушая окрестности брачными криками марала. Ардов включил аварийные огни, прижался к обочине и выбрался из машины. Обильно оросив близлежащие кусты, он непринужденно обернулся — со стороны посёлка в небо поднимались клубы черного дыма, красноречиво свидетельствующие о том, что Пущин открыл кейс и «пересчитал деньги».

С визгом в направлении посёлка пронеслась припозднившаяся «Скорая». На самом деле она могла особо не спешить — полукилограммовая в тротиловом эквиваленте начинка кейса не оставляла пациенту ни единого шанса на медицинскую реабилитацию. В этой пьесе Геннадий Иванович отыграл свою очень важную, но всё-таки второстепенную роль.

Низкий последний поклон. Жидкие аплодисменты покойному. Занавес…

Санкт-Петербург,

22 июля 2009 года,

среда, 10:36

Закосить от очередной психологической лекции замполича Кульчицкого удалось лишь двоим счастливчикам — Ильдару и Жене Крутову. На эти утренние часы у них нашлась предусмотрительно отложенная железобетонная служебная оказия. Прочие, загодя не запасшиеся спасительным алиби «гоблины», вынуждены были штыками прибыть к 9:30 в оперскую, временно превращенную в лекторий, и занять места согласно насильно всученным билетам.

Вот уже второй академический час Олег Семёнович вдохновенно вещал о видах ролевого поведения оперативных сотрудников. На данный момент диспозиция ему внимающих была следующей:

• Ольга. Пунктуально явившись одной из первых, успела занять козырное место на удобном диванчике. Сидит не просто с формальным блокнотиком в руках, но еще и честно пытается делать какие-то заметки на полях. Поскольку писать на коленке не слишком удобно, переодически меняет позу, то и дело перекладывая свои загоревшие ноги;

• Тарас. Удачно разместился рядом с Прилепиной и развлекается тем, что разглядывает Ольгины коленки. Благодаря разнице в росте, ненароком поглядывает в довольно откровенный разрез блузки соседки, откуда ему открываются прекрасные виды;

• Виталий. На правах ответственного дежурного демонстрирует повышенную работоспособность, а потому сидит спиной к докладчику. Якобы занят чем-то необычайно важным, а на самом деле, убивая время, химичит с цифровым диктофоном, испытывая на нём новую самопальную примочку;

• Наташа. Укрывшись за монитором, одной рукой тихонечко раскладывает пасьянс. Всякий раз, когда Кульчицкий внимательным взглядом обводит аудиторию на предмет вдумчивости, успевает сделать заинтересованно-слушающий вид;

• Холин. Страдает похмельем после вчерашего общения с сотрудником ЛОВДТ. Мрачно сидит за своим столом, уставившись в одну точку на потолке. Беспрерывно прикладывается к бутылке с минералкой;

• Лоскутков. Сидит, чуть покачиваясь, за рабочим столом Ильдара. После вчерашнего ему заметно хужее, чем Холину. Сказалось отсутствие навыков пития, да и минералочкой он не запасся;

• Сергеич. На этот раз и самый старый (здесь — по возрасту) сотрудник подразделения вляпался в учебно-воспитательный замес, от коего обычно бывал освобожден по причне заслуг к сединам. Уютно устроившись на стульчике в самом дальнем от лектора углу, продолжает самосовершенствоваться в технике рисунка, делая карандашные наброски в своём походном альбомчике. Сегодня объект его художественного вдохновения — сидящая строго напротив Ольга…

— …И, наконец, третий обязательный элемент. Записываем… «Перцептивная сторона общения».

Олег Семёнович поворотился к рукописной схеме, которую он вчера старательно передрал из служебной методички и указал на очередной изучаемый объект. За неимением указки классической в качестве таковой использовалось спецсредство ПР-70.

— Какая-какая сторона? — рассеянно встрепенулась Наташа Северова. — Контрацептивная?

Народ дружно загоготал. И только вечно идущий против течения масс Кульчицкий досадливо поморщился:

— Пер-цеп-тив-на-я. То бишь, реализуемая в процессе восприятия друг друга партнерами по общению.

— А ведь Натаха права! Без контрацептивов что это за общение между партнерами? — ухнул с дивана Тарас.

— Шевченко, прекратите балаган!

— Молчу-молчу!

— Итак… Полнота развития этих трех элементов, — Олег Семёнович, закрепляя материал, продемонстрировал на схеме тщательно прорисованный причинно-следственный узел, — существенно влияет на состояние человека в ходе общения. Потому что возможность полностью передать в общении всю желаемую информацию, равно как наличие сигнала о получении, понимании её, вызывает состояние удовлетворения, и, соответственно, еще более активизирует последующий процесс общения.

— Понятное дело! Ежели удовлетворение достигнуто, почему бы потом еще раз не пообщаться? — снова не смог удержаться от комментариев Тарас.

Кульчицкий поглядел на него уничижительно и мстительно напомнил:

— Я напоминаю, что по этой теме, также как и по остальным пройденным в августе будут сдаваться зачеты. Со всеми вытекающими отсюда последствиями.

«Яяя-уу-на-ууа-упаа-ммин-на-уую-что-тооо-поо-ээ-этооой-теееем-меее…»

В воздух оперской ворвалось заунывно-медленное, жутковатое скрежетанье, заставившее всех без исключения здесь присутствующих вздрогнуть от неожиданности.

«…Тааа-ккжжж-еээу-каа-кпоооа-осталаальныээм-уэм…»

Это у Виталия, продолжающего колдовать над модернизацией диктофона, предательски запала какая-то кнопка, в результате чего включилась трансляция записи лекции Кульчицкого на экономичной, супер-низкой скорости.

— Вучетич? Вы что, издеваетесь? — первым вычислил источник шумов замполич. — Это что такое?!!

— По ходу, это они и есть. Последствия. Начали вытекать, — мрачно изрёк Холин. Вся аудитория, за исключением молодого, буквально содрогнулась от хохота. Между тем Григорий, оценив опытным взглядом опытного алкоголика страдальческое выражение лица Лоскуткова, всё так же мрачно походатойствовал: — Ваше благородие, отпустите мальчонку. Ему, похоже, до ветру надо. А сам попросить — стесняется.

— Лоскутков, можете выйти, — распорядился Кульчицкий, до ноздрей которого уже давно долетало выхлопное амбре стажёра. И когда Николай с благодарностию выскочил из кабинета, сурово свёл брови домиком: — А с вами, Григорий Степанович, мы ещё поговорим. По поводу вчерашнего. Только не здесь, а в кабинете Павла Андреевича… Вы бы чему дельному стажёра взялись научить! А не тому, как водку со смежниками лакать!

В оперскую вошёл Мешок и на мгновение застыл, пораженный наблюдаемым кворумом. Умел все-таки Олег Семенович организовать массы.

— Совершенствуетесь? Любо-дорого посмотреть… О, Сергеич, никак и тебя за парту посадили?!

— А как же! — отозвался из своего угла Афанасьев. — Мы, русские люди, своих на войне не бросаем. На учебе — тем более. Чем бы не заниматься, лишь бы не работать.

Кульчицкий одарил водителя взглядом обиженного ребёнка, намереваясь в ответ произнести что-нибудь не менее колкое. Но Мешок, заглянувший на огонёк исключительно по делу, перехватил инициативу:

— Олег Семёнович! Дико извиняюсь, но я вынужден выдернуть с ваших занятий Прилепину. Срочная служебная необходимость. А конспект она потом восстановит.

Не скрывая радостного облегчения, Ольга торопливо убрала блокнотик в сумку и подскочила с дивана, готовая подорваться куда угодно, только бы прочь из душного помещения и от душного преподавателя.

— Да я, собственно, на сегодня вроде как и закончил, — развёл руками Кульчицкий.

Он аккуратно снял с доски наглядное пособие и бережно скрутил его в рулон, после чего с достоинством покинул оперскую, сопровождаемый чуть слышным шепотком Тараса: «Э-эх, везет же людям! Еще только первый час, а человек уже того — кончил».

— Виталий, если что — мы в следственном, — предупредил Мешок, направляясь к выходу.

— Это у Викула, что ли? — уточнил Вучетич.

— У него, будь он неладен. Всё, Ольга Николаевна, поехали.

Северова проводила ушедшую парочку не то недобрым, не то ревнивым взглядом, вытянула из пачки сигарету и, направляясь в курилку, бросила Холину сердитое:

— Если ваш молодой снова заблюет весь туалет, то я не знаю что с ним сделаю!

— Да ладно тебе, Натаха. С кем не бывает, — миролюбиво отозвался Григорий. Однако призадумался и вскоре вышел вслед за Северовой, бормоча под нос: «В самом деле, надо бы проверить как он там, бедолага».

Шевченко, шумно зевая, поднялся с диванчика, с удовольствием, до хруста потянулся и подгрёб к собирающемуся отчалить в гараж Афанасьеву:

— Сергеич, погоди, не убирай мольберту! Дай заценить, что новенького намалевал.

Афанасьев протянул ему альбомчик и Тарас, бегло пролистав предыдущие, преимущественно пейзажные наброски-заготовочки, с интересом стал разглядывать свежеиспеченный карандашный рисунок с изображением Ольги.

— О, класс! Подаришь?

— Да забирай, — великодушно разрешил оперативный водитель.

— А ты только так рисовать можешь? Типа, что вижу, то и пишу. Или?… — поинтересовался Шевченко, осторожно вырывая и сворачивая листок.

— Или что?

— Можешь ты, к примеру, подключить свое пространственное… не знаю какое там… короче, воображение и изобразить, как выглядит этот же самый человек, но только без одежды? По пропорциям, по выпуклостям всяким…

— Хочешь, я тебя по выпуклостям нарисую? — улыбнулся Афанасьев.

— Не, меня не надо. Ты мне Ольгу нарисуй. Вот в этой же самой позе. Только без всего.

— Да иди ты!

— Понятно. Значит слабо?

— Ничего и не слабо. Просто не хочу.

— Да ладно тебе, Сергеич! Ну чего ты кобенишься? — Похоже, скороспелая идея о возможности созерцания новой сотрудницы в стилистике «ню» захватила Тараса целиком. — Я ведь чисто из эстетического интереса!.. А я тебе за это кисти на беличьем меху подарю. Те, которые от сеструхи остались.

— Ты же мне их, помнится, просто так обещал отдать?

— Ишь, какой шустрый! Они денег стоят. Ну так что, сделаешь?

Последний аргумент оказался достаточно весомым. Дело в том, что жена Афанасьева, в целом снисходительно относясь к увлечению супруга, спонсировать его (увлечение) из скудного семейного бюджета категорически не желала. Так что приобретение холстов, красок, кистей и прочих, сопутствующих творчеству причиндалов, для Бориса Сергеевича всякий раз выливалось в целую проблему. А потому:

— Ладно, попробую. Как-нибудь. На досуге. Но! За результат не отвечаю, — сдался он.

— Не ссы, Сергеич! Глаза боятся, руки рисуют. — Тарас панибратски похлопал коллегу по плечу, при том, что последний годился ему едва ли не в отцы. — Вот выйдем на пенсию и я твоим импрессарио заделаюсь. Раскручу не хуже какого-нить Никаса Сафонова! Деньжищи лопатами грести будем.

— Ох, не приведи господь дожить! — тяжело вздохнул Афанасьев…

* * * * *

Мешок и Ольга черепашьим, но отнюдь не «ниндзевским» шагом ползли в общем автомобильном потоке погрязшего в заторах Вознесенского проспекта. Открытые в салоне окошки от жары не спасали. Равно как звучащая в машине хорошая блюзовая музыка не отвлекала Андрея от нарастающего всеми и вся раздражения. Вернее так: раздражение, оно не то чтобы нарастало, а скорее продолжало поддерживаться в привычном для последних месяцев состоянии зашкаливания.

Когда же всё это началось? С какого момента внешний разлад с Леркой спровоцировал в нём разлад внутренний? Ну, то что примерно последние года полтора их отношения с женой не просто ухудшились, а ухудшились катастрофически — здесь всё понятно, вопросов и базара нет. Вот только до определённого периода это никак не влияло на его отношение к прочему окружающему миру. Миру, в первую очередь вращающемуся вокруг службы и всего, с нею связанного. Другое худо! С некоторых пор Андрей с неприятным удивлением стал ощущать, что всё то, что прежде вызывало у него интерес, азарт, а то и восторг вкупе со здоровым трепетом, вдруг перестало и волновать, и захватывать. На смену бодрящему кровь адреналину пришли апатия и уныние, переключившие организм в режим ежедневного рутинно-нудного автопилота. И было совершенно непонятно: за счёт какой-такой эмоциональной встряски в обозримом будущем он сможет вернуться хотя бы к отдаленному подобию себя прежнего.

Будь Андрей лет эдак на десять-пятнадцать моложе, его вполне мог спасти универсальный рецепт от хандры и опустошенности — влюблённость. Но сейчас, в нынешнем его семейно-отцовском положении, «как така любовь?» Да ну, к чёрту! Просто смешно. Мешку некстати припомнился тупой тюремный анекдот, рассказанный как-то знакомым уфсиновцем: «Открывается кормушка в камеру и рожа вертухая, появившиеся в ней, орет: «Иванов!». Иванов радостно спрашивает: «Что, дачка?!» Ответ вертухая: «Хуячка! На этап с вещами!» И тут же Андрей переделал его на свой манер: «Открывается кормушка в камеру и рожа вертухая, появившаяся в ней, орет: «Мешечко!» Он удивленно спрашивает: «Кто это?» Ответ цирика с кавказским акцентом: «Это — Лубов!»

Жаль, что этот анекдот из всей его компании можно было рассказать одному только Гришке Холину. Остальные просто не поймут, к чему это он. Мешок вдруг поймал себя на мысли, что в последнее время ему всё меньше нравятся его знакомые, и всё больше порно: «Холину, кстати сказать, на самом деле тоже не помешало бы заменить каждодневное бухло на порно»…

В очередной раз капитально застряв в неслабой, но исходя из проложенного маршрута всяко последней пробочке, Мешок раскурил сигарету, чуть приглушил гитарные стенания Эрика Клэптона и как бы безразлично поинтересовался у Прилепиной:

— Как там поживает наша божья старушка Демичева? Азербайджанцы более не досаждают?

Ольга не уловила подвоха в его вопросе, а потому доложилась откровенно и бесхитростно:

— Всё хорошо. Через две недели слушания. Представляете, Александра Яковлевна, готовясь к выступлению в суде, даже записалась к парикмахеру? Хочет выглядеть настоящей примой.

— Как мило! — лукаво прищурился Мешок. — А кран у неё больше не течет?

— Нет, Виталий вчера всё починил, — подтвердила Прилепина и осеклась, лишь теперь сообразив: куда, собственно, клонит начальство.

— Ай молодца! И сколько же Вучетич за это со старухи поимел?

— Нисколько.

— Напрасно. По мне так сантехническая деятельность вполне может быть приравнена к творческой. Запрет на которую сотрудникам милиции законом не возбраняется.

— Глумитесь?

— Как можно?! Напротив, я всегда радуюсь проявлениям инициативы со стороны подчиненных. В самом деле: к чему заниматься крючкотворством? Коли возникла необходимость отправить оперативника в служебное время чинить кран — надо срочно отправлять. И «пусть весь мир подождет»!

Ольга, насупившись, попыталась оправдаться:

— Андрей Иванович, я не…

— А я — да! — резко перебил её Мешок. — Я безмерно уважаю ваши оперские таланты, Ольга Николаевна. Особенно в связи с недавними событиями. Но хотел бы напомнить, что в этом подразделении пока ещё я — начальник. Поэтому позвольте в следующий раз вопросы расстановки вверенных мне сил и средств согласовывать именно со мной. Минимум — ставить меня в известность!

— Простите. Я действительно…

— Прощаю! — Мешок снова не дал ей договорить. Он уже пожалел о том, что взялся выместить на Прилепиной своё скверное настроение и в эту минуту чувствовал себя некомфортно. — Вы действительно… — он обернулся к Ольге и, сглаживая неловкую ситуацию, улыбнувшись, докончил: — …вы действительно выглядите сегодня потрясающе!

Испытав лёгкое смущение от весьма и весьма неравнодушного начальственного взгляда, Прилепина поспешила сменить тему, невзирая на всю её (темы) приятность:

— А мне сегодня с утра Василий Александрович звонил. Ворчал-обижался, что его окончательно все позабыли-позабросили. Настойчиво зазывал в гости.

— Я даже догадываюсь, почему именно «настойчиво зазывал».

— И почему же?

— Согласно поступившим агентурным данным, Лидия Станиславовна активнейшим образом взялась за здоровье супруга и отныне строго-настрого запрещает ему выпивать без наличия весомого повода, — усмехнулся Андрей. — Но согласен, надо бы уважить старика. Сегодня вряд ли получится. Да и завтра, пожалуй, тоже. Но вот в пятницу… А что? Может, не станем откладывать в долгий ящик, а прямо в эту пятницу вместе и махнём? Вы как?

— Давайте попробуем.

— Отлично! Тогда сразу после работы и подорвёмся… Уф-ф, ну слава богу, прибыли! — Мешок вывернул машину в ближайший карман и притормозил у здания Следственного управления. — Не доводилось бывать? Нет? Тогда прошу: следственная гавань, она же бухта с романтическим названием «Барахта». Вперед, Ольга Николаевна, нас ждут великие дела. Ибо иных в производстве господина Викула не бывает…

* * * * *

…Трудно сказать, насколько действительно великим было дело, возбужденное в отношении замглавы администрации Курортного района, но Олег Викентьевич вызвал в свой кабинет представителей «гоблинов» именно в связи с этой историей. Точнее — с теми драматическими событиями, которые случились непосредственно после ареста господина Быкова.

— …Все улики, вся доказуха были у нас практически на руках. — с нарастающим раздражением объяснял Викул. — Оставались буквально самые мелочи. А тут такое! Про взрыв в коттеджном поселке «Полоса прибоя», надеюсь, слышали?

— Читали. В утренней сводке, — подтвердил за двоих Мешок.

— Вот, это как раз Пущина, взяткодателя нашего, на атомы разложили. Я ему на сегодня повестку выписал и: «Вот тебе, Олежек, совочек и веничек, соскребай клиента!»… Э-эх, оперативно работают, с-суки!

— Зацепки, свидетели есть?

— Есть записи камеры из дома напротив: за пятнадцать минут до взрыва к убиенному приезжал какой-то мужик. Похоже, привез тот самый кейс, в который было вмонтировано взрывное устройство.

— Уже кое-что.

— Дохлый номер! «Копейка», номера не читаются. Да и те, скорее всего, левые. А мужик из серии: многие парни плечисты и крепки, многие носят очёчки и кепки. Показали запись соседям: клянутся, что раньше никогда его здесь не видели. Хотя опознаваемость там… Ну да что я тебе объясняю!

— Раз Пущин впустил его в дом, значит были знакомы, — не сдавался Мешок. — Обратно какой-никакой хлеб.

— Ну то, что нахлебаемся, — это точно!

— А почему вы сразу решили, что ликвидация произведена именно в интересах арестованного чиновника? — неожиданно спросила доселе молчавшая Прилепина.

Этот на первый взгляд банальнейший вопрос тем не менее застал Викула врасплох. Он посмотрел на Ольгу с лёгким удивлением и ответил не сразу:

— Есть избитый, но до сей поры актуальный юридический принцип: «Ищи, кому выгодно». Так вот здесь — примерно тот самый случай.

— «Cui prodest?» принцип любопытный. Вот только не всегда работающий.

— Даже так? — еще больше удивился Олег Викентьевич.

— Именно так, — тряхнув чёлкой, невозмутимо подтвердила Прилепина. — Этим принципом бывает затруднительно объяснить многое плохое и почти невозможно всё хорошее.

— Ну, начнем с того, что «всё хорошее» — это не по нашему ведомству.

— Допустим. Тогда давайте сосредоточимся только на плохом. Мне кажется, Олег Викентьевич, что ваш вопрос сугубо из области формальной логики. Исходя из которой вы невольно смешиваете две импликации: 1. Если некто А организовал событие В, то оно ему выгодно. 2. Если некоему А выгодно событие В, следовательно, он его и организовал. Так вот второе — совершенно алогично. Если подозреваемому Быкову выгодно, по вашим словам, убийство Пущина, это еще не означает, что он его и организовал.

— Как она тебя срезала, а, Олежек? — оживился Мешок, искренне радуясь Ольгиным успехам. — Ну, что же вы замолчали, господин следователь? Парируйте!

Викул поморщился и ответил уклончиво:

— Коллеги, я предлагаю отложить нашу с вами дискуссию о добре и зле на лучшие времена.

— «Лучшие времена скоро наступят», — хохотнув, процитировал Бендера Андрей.

Раздосадованный, а потому не расположенный к шуточкам следователь, пропустил цитату мимо ушей и продолжил вещать о своём…

…- Таким образом, на данный момент в наборе живых козырей у нас осталась лишь секретарша Быкова — некая Светлана Ковелина. Согласитесь, что в свете вчерашних событий есть основания обеспокоиться ее судьбой.

— Она что, дала показания на своего шефа? Вообще-то, для секретарш такие вещи во все времена считались моветоном, — в который раз высказала сомнения абсолютно не тушующаяся Прилепина.

Олег Викентьевич пожал плечами:

— Ну, кто знает: возможно, он ее чем-то не удовлетворял?

— Скорее, тогда это она его. Не удовлетворяла. Чем терзалась!

М-да, похоже, в пасть Мешку явно залетела смешинка.

— В любом случае, моё определение о применении мер безопасности в отношении гражданки Ковелиной начальством завизировано, — натянуто-невозмутимо докончил вводную Викул. — Посему давайте перейдём к делу. — Он подвинул к себе телефонный аппарат и набрал местный номер дежурного. — Пичугин? Это Викул говорит. Распорядитесь, чтобы гражданку Ковелину проводили ко мне в кабинет… Да… — следователь положил трубку и почти просительно посмотрел на Мешка. — Андрей, личная просьба: давайте попробуем в этом деле обойтись без неприятных неожиданностей. Очередная детективная история в духе «старуха Демичева» не нужна ни нам, ни вам…

Санкт-Петербург,

23 июля 2009 года,

четверг, 15:39

Вальяжно закинув ногу на ногу, хозяин компании «Джедай-Холдинг» Леонид Кириллович Батынков, в стильном кремовом костюме, коий заметно диссонировал с легкомысленно-летними одеждами прочих прогуливающихся, сидел на скамеечке возле первой в России конной статуи. Коротая время, он с профессиональным интересом рассматривал бронзовый барельеф постамента. Не секрет, что в большинстве случаев сами питерцы мало обращают внимания на такие вещи: ну да, ну памятник, ну Петру. А вот спроси: «какие именно исторические эпизоды изображены на барельефах этого самого памятника?», едва ли кто с ходу возьмется ответить. Но вот память Леонида Кирилловича еще со студенческой скамьи странным образом хранила в общем-то бесполезную при его нынешнем статусе информацию о том, что «по правому борту» скульптором исполнена сценка из Полтавской битвы. Та самая, где царь Петр, поворотившись к своему верному Меншикову, шпагой указывает на отступающих шведов и презрительно цедит сквозь зубы. Дескать: бегут ухари, «хребет свой показали».

Выудив из подкорки крылатую царскую фразу, Батынков не смог сдержать легкой усмешки: в принципе, слова эти вполне могли стать и его родовым девизом. Сродни тем, что в Средневековье принято было малевать на рыцарских щитах. Потому как за двадцать лет коммерческо-трудовой деятельности Леонида Кирилловича не одна сотня конкурентов и недоброжелателей была повержена. И, соответственно, «хребет показала». Ну а немногим упёртым, которые «показывать» упорно не желали, этот самый хребет приходилось и переламывать.

Ну да то дела давно минувших, кооперативно-ларёчных дней. Казавшихся ныне столь же далёкими, как и пресловутая Полтавская баталия

Майор Шанин опоздал на двенадцать минут. Учитывая, что в бизнесе Леонид Кириллович не прощал даже секундного опоздания, за это время ожидающий Батынкова чёрный лимузин, зачаленный у Инженерного замка под знаком «Стоянка запрещена», вполне мог долететь, скажем, до Парголово. Но дело в том, что опаздывающий мент был очень нужен Леониду Кирилловичу. Пока ещё нужен. Так что невольно приходилось гасить в себе проявления первого из семи смертных грехов и смирять гордыню.

Судя по гневливо-собранному выражению лица, майор намеревался сходу обрушить на Батынкова целый ушат проклятий и негодований. Немногие из очевидцев сейчас без труда опознали бы в нём бравого старшОго, который несколько дней назад активно руководил мероприятием по задержанию попавшегося на взятке чиновника из Курортного района. Нынешнее настроение майора вполне просчитывалось и отчасти извинялось. Поэтому Леонид Кириллович предпочёл за лучшее покинуть скамейку и выдвинуться навстречу Шанину. Дабы буря разразилась подальше от случайных любопытствующих ушей.

— Пройдемся? — вместо приветствия предложил он.

Шанин хмуро кивнул и мужчины не спеша направились в сторону Манежной площади. Чёрный лимузин тронулся следом за ними.

— Я слушаю тебя, Дмитрий Ильич, — выдержав паузу дал отмашку Батынков, и майор немедля взорвался:

— Вы там что, в натуре, совсем охренели?! Ничего умнее террористического акта придумать не могли?

— Спокойно, давай-ка поменьше эмоций. И на пару тонов ниже.

— А идите-ка вы все знаете куда?! Эмоций! Да твои весь Главк на уши поставили! Да что Главк — Министерство зешебуршилось! К расследованию старших братьев подтянули! Чеченский, бля, след отрабатывать!

Батынков спокойно выслушал гневную тираду Шанина и пожал плечами:

— Так и пускай себе чеченцев отрабатывают. Нам это только на руку. А то, что громко получилось… Зато быстро, эффектно. И эффективно.

— Мои люди на такие эффекты не подписывались! Одно дело прикрывать ваши невинные шалости с земельными участками, и совсем другое — убийство с целью сокрытия другого преступления!

— А я тебе еще раз говорю — уймись! — ледяным тоном процедил Батынков. — Вон, на тебя уже народ косится… А своим людям передай, что их моральные страдания будут компенсированы по повышенному тарифу. А персонально твой, господин майор, — по двойному. Кстати, вот, держи. Это пока только первый транш. — Леонид Кириллович достал из портмоне пластиковую кредитку, сунул её Шанину и тот, воровато озираясь, торопливо убрал её в карман. — Пин-код 1221. Сразу всю сумму не снимай, только частями.

— Жену поучи. Борщи варить, — сварливо проворчал майор. Впрочем, было видно, что полученный от Батынкова кусочек пластика чутка примирил его с окружающей хреновой действительностью. — И все-таки, неужели с Пущиным нельзя было полюбовно договориться?

— Нельзя! — сказал как отрезал Батынков. — Помнишь, у классика? У Александра Сеергеевича? «Его пример другим наука»? Так вот: Геночка слишком много возомнил о себе. Знаешь, какой бонус он затребовал себе после дачи показаний на Быкова? Десять процентов от всех сделок с земельными участками, заключенных по линии нашего холдинга!

— Однако! — искренне поразился Шанин. Лично он в схожих ситуациях рассчитывал от силы на полтора, максимум — два процента.

— Вот я тебе о чём и толкую. Вырастили на свою голову эффективного, блин, минетжера. Да и секретутка наша тоже нахваталась: уж и не знаю, от Гены, либо ещё от кого… Представь, звонит мне в прошлое воскресенье и на полном серьёзе, делово так, интересуется: какова будет ее доля.

— Даже так?

— Именно так! Нет, этот мир решительно сошел с ума! Я ведь эту Свету, эту «Мисс Усть-Жопинск — 2003» из такого дерьма вытащил! У нее тогда все губы, и верхние, и нижние, вот в та-акенных, — Батынков показал руками в каких именно, — мозолях были! Квартиру ей сняли, переодели, переобули, на работу престижную устроили. А теперь эта тварь, вместо благодарности, имеет наглость справляться о своей доле. Да я её на такие доли порву!

Как-то незаметно собеседники поменялись ролями. Теперь уже разошедшемуся Батынкову требовалось притормозить рвущиеся наружу эмоции, в чём ему и незамедлил помочь майор Шанин:

— А вот это ваше «порву», Леонид Кириллович, отныне категорически нежелательно! — слегка заискивающе попросил майор. Вроде и не хотелось «заискивать», да как-то само собой получилось. — Вы, я так понимаю, еще не в курсе, но вчера Викул вынес официальное определение. О принятии мер по обеспечению безопасности свидетельницы Ковелиной.

— Кто вынес?

— Викул. Старший следователь из Следственного управления. Очень душный, к слову, следак.

— Я чего-то не понял: каких-таких мер? Зачем?

— Охранять Ковелину теперь будут, — пояснил майор. — А зачем? Да затем, чтобы на воздух не взлетела. Как давеча Пущин. Короче, сами себе спасибо скажите.

— И кто её будет охранять? СОБР? ОМОН?

— Охранять будут специально обученные люди из специального милицейского подразделения. Сразу предупреждаю: выходов на них у меня нет. Как именно они работают — я тоже не знаю. Исходя из чего настоятельно рекомендую: любые контакты с этой особой временно заморозьте. В противном случае, можно очень неприятно нарваться.

— Твою мать! Не нравится мне всё это!

— А уж как мне-то не нравится! Втравили вы меня в блудняк с этим Быковым! Казалось, чего проще: сунули бы, как в свое время Годлевскому, денег. Так нет, понадобилось целый спектакль разыгрывать. Лже-взяткодатель, лже-взяткосвидетель, лже-взятка… Тьфу! Шекспир и сыновья!

— Я тебе сто раз говорил: Быков взяток не берет! Начитанный ты наш!

— А я на это сто раз отвечал: давать не умеете! — не сдержавшись, снова дал волю гневу майор. — Все берут! Деньгами ли, бабами ли, повышением по должности, любовницами, борзыми щенками — не суть важно. В детстве кино про Электроника видели? Главное — выяснить «где у него кнопка».

— Ладно, чего теперь воздух сотрясать, — взяв себя в руки, отмахнулся Батынков. Отмахнулся сугубо формально, потому как на душе у него сейчас кошки не просто скреблись — они зарывали. Вернее, пытались зарывать то дерьмо, которое люди из близкого круга Леонида Кирилловича общими усилиями к настоящему времени воспроизвели.

— Воздух не воздух, но я вас предупредил, — напоследок снова напомнил майор. — Отныне с Ковелиной работать предельно корректно. И если есть возможность лишний раз не светиться, то лучше не светиться. Ну всё, мне пора. Будем на связи…

* * * * *

…Вернувшись с работы, Лера с немалым удивлением обнаружила в прихожей стоптанные почти до дыр мужние кроссовки. Зрелище было, что и говорить, из ряда вон, поскольку часы на стене показывали только начало девятого. Госпожа Мешечко уже и забыла, когда Андрей в последний раз приходил домой столь неприлично рано. Что ж, тем лучше: возможно, хотя бы сегодня им удастся наконец решить вопрос с отпуском. Неделю назад лето, перевалив за середину, пошло на убыль, а никакой ясности с семейным отдыхом как не было, так и нет.

Супруга Лера обнаружила в детской. Андрей с Алиской, оба — в огромных, в полголовы наушниках (самопальный подарок Вучетича), уткнувшись в монитор и вцепившись в джойстики, гоняли наперегонки свои спортивные боллиды по узким улочкам вирутального городка. Гоняли азартно — с визгами, криками и взаимными упрёками в подрезании и жульничестве. Лера какое-то время понаблюдала за ними, после чего со спины подошла к мужу и тронула его за плечо:

— Андрей!

— Что?!! — не оборачиваясь, громко, как это всегда случается при нахлобученных на голову наушниках, поинтересовался тот, не отрывая взгляда от своего, вырвавшегося на полкорпуса вперед боллида.

— Черт! Ты можешь хотя бы на минуту оторваться от своих машинок!

— Могу! — с видимым сожалением кивнул Андрей, выпуская джойстик и снимая наушники. На экране его машина тут же пошла юзом и влетела в ближайший столб. Под радостные победоностные вопли семилетней дочери. — Слушаю тебя внимательно.

— Ты говорил со Жмыхом по поводу отпуска? Ты обещал, что сегодня — крайний срок.

Андрей замялся:

— Слушай, Лерка, здесь такое дело… Нам вчера нового клиента отписали. Очень непростого. А тут еще…

— Всё понятно! Отпуск тебе простили.

— Да нет же, обязательно поедем! Я вот только немного разгребусь с текучкой и сразу напишу рапорт.

— Когда? Когда лето закончится и Алиске надо будет идти в первый класс? Спасибо — это мы уже проходили: ты по полдня будешь сидеть дома, а вторую половину — мотаться в свою ненаглядную контору. Поскольку ты у нас — единственный, неповторимый и незаменимый.

— А разве я у тебя не такой? — неуклюже попытался перевести непростой разговор в шутку Андрей.

— Иди ты к черту! На календаре — середина лета, а ребенок всё это время торчит в городе.

— А я тебе сколько раз говорил: давай отправим Алиску в лагерь. У нас многие детей отправляют, даже на две смены подряд. И ничего.

— А у нас многие отправляют детей в Египет, — с легким презрением парировала Лера. — Или, на худой конец, в Турцию. И не просто отправляют, а едут туда всей семьей. И, знаешь, тоже получается «ничего».

— Мать, ты чего разошлась-то?

— Потому что мать! Потому и разошлась!

— Па! Я уже этот уровень прошла, а ты проиграл, — поворотилась к родителям Алиска. — Давай дальше. Поехали там, где по бездорожью гоняют.

Андрей развел руками:

— Не могу, дщерь. Видишь, меня тут мама воспитывает.

Алиска строго посмотрела на мать и безапеляционно заявила:

— Мам, перестань! Или ты думаешь, что папа у нас до сих пор не самостоятельное существо?

— Че-е-го? — в один голос вопросили и удивленно уставились на дитя прибалдевшие родители.

— «Воспитание имеет целью сделать человека самостоятельным существом, то есть существом со свободной волей», — без единой запинки выпалила Алиса из классика. И уточнила: — Гэ Фэ Гегель.

— Жена, срочно тащи градусник. Похоже, дитёныш заболел, — первым отошел от культурного шока Андрей.

— Ничего и не заболел, — обиделась Алиска. — У нас такой плакат в садике, в кабинете у заведующей, у Анны Сергеевны висит.

— Ф-фу, слава аллаху! Оказывается, нормальный ребенок. А то я уж испугался, что ты на прогулке вундеркиндовский вирус подцепила, — облегченно выдохнул Андрей. — Ну, чего тут у тебя? — поинтересовался он, берясь за наушники и поворачиваясь к компьютеру. — Куда дальше движемся?

И уже через несколько секунд «старый да малый» с воплями стартовали на разбитом большаке деревни Гадюкино, распугивая попадающихся навстречу пейзан и безжалостно давя зазевавшихся кур.

— Вот и поговорили, — раздражённо процедила сквозь зубы Валерия и вышла из детской. Впрочем, на другой результат «переговоров на высшем супружеском уровне» она особо и не рассчитывала…

Сестрорецк,

23 июля 2009 года,

четверг, 23:07

…Вот наконец и завершился этот ужасный день — первый её день, проведенный под неусыпным оком сотрудников милиции. С самого утра и вплоть до шести вечера за Ковелиной всюду, исключая дамскую комнату, хвостиком таскался угрюмый и неразговорчивый Евгений, которого затем сменил придурошный Тарас. У этого увальня пасть, напротив, не захлопывалась ни на секунду, а вдобавок ко всему мент только и делал, что беспардонно раздевал её взглядом. И хотя подобного рода мужское внимание Светлане обычно льстило, ловить на себе восхищенно-похотливый взгляд навязанного милицейского надсмотрщика было крайне неприятно. Самое ужасное, что такая вот жизнь под колпаком, начавшись нынешним утром, чётких перспектив по срокам прекращения не имела. На резонный вопрос Ковелиной: «Как долго будет продолжаться это измывательство?» — следователь Викул лишь пожал неопределенно плечами и ответил коротко и отнюдь не в юридической терминологии: «Как фишка ляжет».

В очередной раз вспомнив о неприятном разговоре в кабинете следователя, во время которого милицейский начальник с дурацкой фамилией Мешечко смотрел на неё так, словно бы не верил ни единому её слову, Светлану невольно передёрнуло. «А что если это всего лишь игра? Хорошо срежессированный милицейский спектакль? А на самом деле ментам всё уже давно известно?!.. Нет, такой вариант настолько ужасен, что… Что просто не может быть правдой!» Светлана тряхнула головой, словно отгоняя от себя мрачные мысли, и, тяжело вздохнув, принялась раздеваться. Горячая ванна и последующий контрастный душ должны были хоть в какой-то мере компенсировать разочарования и страхи этого четверга.

Она включила воду и, прежде чем забраться в ванну, бросила оценивающий взгляд на собственное отражение в огромном, во всю стену зеркале. Для своих двадцати шести тело по-прежнему выглядело почти безупречно, и от осознания сего факта настроение у его владелицы несколько улучшилось. Светлана никогда не была ханжой и старалась придерживаться принципа: «Любите свое тело, и оно ответит вам взаимностью». Взбив густую шапку ароматной пены, Ковелина опустилась на фаянсовое дно и чуть ли не с эротическим наслаждением ощутила, как живительная влага, сантиметр за сантиметром, окутывает тело приятным теплом. Она почти застонала от накатившего удовольствия, но тут сквозь шум льющейся воды услышала доносящийся из комнаты музычку мобильника.

Грязно, слишком грязно для личного секретаря статусной вип-персоны, Светлана выругалась и в сомнении задумалась — отвечать или нет? Мобильник продолжал разрываться. Помедлив еще немного, Ковелина все-таки поднялась, потянулась за полотенцем и, завернувшись в него, выбралась из ванны. Оставляя мокрые лужицы на полу, босыми ногами Светлана прошлепала в комнату, включила ночник и в раздражении схватила раскалившуюся вопящую трубку:

— Слушаю.

— Ты что там, трахаешься с кем-то что-ли? — послышался скрипящий, насмешливый голос Батынкова.

— Не твоё дело! — огрызнулась Светлана. «Блин, стоило вылезать ради этого старого козла! Очень опасного, впрочем, старого козла».

— Ошибаешься, золотце. Теперь все твои дела — наши дела… У следователя была?

— Была.

— Что сказала?

— О чем договаривались, то и сказала.

— А больше ничего мне поведать не хочешь?

— А что ещё?

— Вот, к примеру, слышал: охрану к тебе приставили. А ты молчишь, скромничаешь.

— А откуда ты?

— Только что по телевизору сообщили, — хохотнул Кирилл Леонидович. — Смотришь телевизор-то?

— Представь себе смотрю. Пущин — ваша работа?

— Совсем охренела?! По телефону такие вещи!

— За что вы его? Он ведь всё сделал как надо?

— Светлячок, у меня такое ощущение, что ты перетрудилась. Может, тебе на курорт куда съездить?

— Вот когда деньги, мою долю заплатите, может, и съезжу.

— Ах ты, светлячок-маячок! «Невинный робкий взгляд, святая простота и угловатость девичьего стана, / Куда всё это подевалось, о, Светлана?» — фальшиво-приторно скаламбурил Батынков. К слову, по молодости Кирилл Леонидович баловался стихами.

— Сказать куда? Подевалось?! — довольно грубо перебила его Светлана.

— Не надо… Сегодня у нас что, четверг? Туда-сюда… Ну, допустим через неделю… Словом, давай-ка мы с тобой забьемся… э-э… скажем, на следующий четверг. Договорились? В восемь вечера в нашем заведении на Старо-Невском… Да, и постарайся явиться без сопровождающих, нам кузнецы не нужны. Тем более, кузнецы из ментовки. Всё поняла?

— Поняла.

— Вот и славно. А теперь — баиньки. И смотри там, без глупостей. Не соверши роковой ошибки — лучше учись на чужих.

Короткие гудки… Светлана зло отшвырнула телефон, погасила ночник и подошла к окну: во дворе, у соседнего подъезда стояла милицейская «Газель», на которой её, как быдло последнее, сегодня катали по Питеру: сначала отвезли в ГУВД на Суворовский, потом — ещё в какое-то странное ментовское учреждение. Ключи от собственной новенькой «Шевроле» у Ковелиной отобрал тот самый майор с дурацкой фамилией. Конечно, никакого права на это он не имел, вот только ссориться с ментами в нынешней ситуации Светлане очень не хотелось.

Внутри «Газели» сейчас должен был находиться её похотливый пастух Тарас — как объяснили Светлане, персональные охранники будут нести вахту круглосуточно, меняясь каждые двенадцать часов. Борясь с искушением сбросить на крышу ненавистной машины что-нибудь тяжёлое, Ковелина сердито задернула штору, рухнула на кровать и… расплакалась. Батынков сказал: «в следующий четверг». Значит, остается ещё целых семь дней. И тогда у неё наконец появятся деньги, достаточные для того, чтобы свалить из этого города. И из этой страны. Подальше от этих сволочных мужиков. Подальше от этой сволочной жизни…

Семь дней. Вроде бы и невелик срок, вот только как именно свалить, если с тебя мало того что затребовали подписку о невыезде, так еще и приставили к тебе милицейских соглядатаев? Сегодня отобрали ключи от машины, а завтра, глядишь, отберут и заграничный паспорт. И что тогда?

«Господи! Во что же я вляпалась, идиотка!»

Санкт-Петербург,

24 июля 2009 года,

пятница, 16:35

— …Как там у вас с этой секретаршей? План мероприятий со следственным управлением согласовали?

Полковник Жмых и Мешечко, уединившись в начальственном кабинете, подводили неофициальные итоги завершающейся рабочей недели. Подобного рода пятничные посиделки с некоторых пор сделались у них традиционными. Столь же традиционно, душно-занудного заместителя по личному составу Кульчицкого на них не приглашали, хоть тот и обижался на демонстративное его персоной игнорирование.

— Согласовать-то согласовали, — подтвердил Андрей. — Вот только клиентка на этот раз попалась непростая. Чую, намаемся мы с ней.

— А в чём сложность?

— Налицо все признаки стервозности, густо замешанной на амбициозности.

— Эк сказанул! Поясни?

— Идти на сотрудничество барышня категорически не желает. Причем из соображений принципиальных. Типа, западло с ментами разговоры разговаривать, хороводы хороводить.

— Скажи пожалуйста, какая цаца! — недовольно крякнул Жмых. — Бабе ещё тридцати не стукнуло, а, подишь ты, гонору как у пожившей и повидавшей. Как же! В самой районной администрации бумажки перекладывает.

Андрей, усмехнувшись, покачал головой:

— Думаю, одними бумажками там дело не ограничивалось. С таким-то бюстом. Крутов рассказывал, что вчера Тарас как только эту Свету увидел, сразу на слюну изошелся.

— Кстати, о Шевченко, — вспомнил о чём хотел спросить полковник. — Он ее, что, потерял с утра?

— Уже настучали?

— Не настучали, а доложили, — поправил Жмых.

— Было дело под Варшавой. — вынужденно признался Андрей. — Тарас божится, что всего на каких-то полчаса прикорнул, а эта зараза как раз возьми, да и из дому и выскочи.

— И где она была? Как нашли?

— Долгое время не брала трубку, но потом все-таки отозвалась. Говорит, с утра подорвалась в Питер, на фитнесс. О чём забыла предупредить.

— А что, у них там в Сестрорецке своего зала нет? И вообще, сегодня, между прочим, рабочий день. Так какого лешего она не на службе?

— Официально Ковелина в данный момент на больничном. Нервное расстройство, вызванное внезапным арестом своего босса.

— Ага, сначала дала на него показания, а после нервно-расстроилась. Вот что, Андрей, дай-ка ты Северовой задание собрать досье на эту особу. Что-то мне во всей этой истории не нравится, а вот что именно?…

— Мне тоже. Не нравится. Поэтому уже дал. Уже работает.

— Прекрасно! Тогда, когда закончит, пусть и для меня экземпляр распечатает. И, давайте-ка, народ, по этой теме повнимательней. Дело, сам понимаешь, резонанснейшее. По убийству Пущина все газеты отписались, а уж арест Быкова так вообще на контроле МВД. В Главке негласный месячник по борьбе с коррупцией объявили — Президент требует показательных посадок. Посему, если вдруг что-то пойдет не так, с нас первых стружку снимут.

— «Случись беда — всё на немого свалят?» — усмехнулся Мешечко.

— Во-во! А если Ковелина и дальше будет ерепениться, напомни, что злостное несоблюдение защищаемым лицом требований, связанных с применением мер безопасности в отношении него, может повлечь за собой ответственность. Вплоть до уголовной.

— Боюсь, сей казуистической задницей эту ежиху не напугаешь.

— И все-таки постарайся. Донести… Да, Андрей, а что у нас молодой? А то я как не загляну, он всё в оперской штаны протирает. Ты бы его к какому серьезному делу пристроил, что ли? Нам очередной канцелярский работник не нужен. И Северовой с Кульчицким за глаза и прочие, включая причинные, места хватает.

— А вот от этого, Пал Андреич, извини-уволь! Молодого к Гришке прикрепили, вот пущай он с ним и нянчиться. Персонально у меня на сие юное дарование сил и нервов уже не хватает.

— Чего вдруг?

— Да потому что дебил конченый!

— О как?! И на чем зиждется столь исчерпывающая характеристика?

— На ежедневных наблюдениях и умозаключениях.

— А подробнее?

— Пожалуйста. Навскидку хотя бы по прошлой неделе. Эпизод номер один. Посылаю в Гатчину, это по теме Бурмасова. Отправляется своим ходом. Проходит два часа, звонит: «Андрей Иванович, разрешите доложить: я на Балтийском вокзале, попал в «окно», ближайшая электричка через четыре часа. Жду дальнейших указаний». Хорош сыскарь, а? Мало того что заранее расписание не выяснил, так даже в голову не пришло, что до Гатчины маршрутки через каждые пятнадцать минут ходят… Дальше, эпизод номер два. Посылаю в конкретный магазин. Даю из оперативных средств двести рублей. Велю купить любой товар на эту сумму, получить чек кассового аппарата и по пропечатанному на нем ИНН пробить владельцев лабаза.

— И что? Здесь-то в чем затруднение?

— Проходит полдня, звонит шепотом: «Андрей Иванович, спасите! Я был в магазине, долго рассматривал товары, выяснил у продавцов, что самый дешевый стоит 205 рублей. Решил стянуть от кассы готовые чеки, которые покупатели оставляют в коробочке. Но на меня почему-то обратила внимание служба безопасности…» Короче, этого идиота заперли в подсобке до выяснения личности… Ну как? Список доблестных поступков продолжить?

— Не надо. Хватит мне тут жути нагонять.

— Это еще не жуть. Жуть, чую, впереди будет.

— Ладно, помозгуем чего нам с этим орлёнком делать, — помрачнел лицом Жмых и раздосадованно поспешил свернуть тему.

— Воля ваша, конечно. Но по мне, если через месяц-полтора выше солнца орленок так и не взлетит, придется списать его на берег.

— Может, и так. Хотя жаль, если честно. В целом, Колька вроде бы парень неплохой.

— Ага. Вот только нет у нас такой должности в штатном расписании: каюсь, маху дали, не предусмотрели.

— Всё, хорош! Кончай эти свои подколочки… Короче, я в Главк, на очередные, будь они неладны, посиделки. Вернусь часика через три. Дождёшься?

Андрей посмотрел на часы:

— Вряд ли. У меня сегодня на вечер запланировано не массовое, но культурное мероприятие.

— Ну-ну. Только трубку не выключай. Мало ли что.

— Вот уж дудки! Сегодня у нас Джамалов главный по тарелочкам — вот его, в случае чего и напрягайте. В конце концов, можно человеку раз в жизни спокойно нажраться?

— Чего? Какой-какой по счету?…

* * * * *

…Не массовое, но культурное мероприятие проводилось на знакомой до каждой трещинки на выгоревших обоях кухоньке семейства Золотых. Сидели камерно, вчетвером, а потому в высшей степени душевно. На радостях нещадно «гнавший лошадей» хозяин довольно быстро захмелел и теперь, в промежутках между тостами, грузил гостей байками, коих в загашниках его памяти хранилось бессчетное множество.

— …А ещё мне знакомый пенс из штаба ЛенВО такую историйку рассказывал: как-то раз один армейский полкан написал министру обороны маршалу Устинову обстоятельное письмо, содержащее эксклюзивное рационализаторское предложение. Предложение касалось усовершенствования формы головных уборов для командного состава нашей несокрушимой и легендарной.

— А прежний фасон ему чем не угодил? — заинтересовалась Ольга.

— Аргументуха серьезная. Дескать, зимой старших командиров можно сразу, ещё издали отличить от младшего, а вот летом, по причине поголовного ношения фуражек, делается проблемно.

— Крыть нечем, — улыбнулся Мешок. — И что же Устинов?

— А Устинов, за что ему особая уважуха, не будь дураком в ответ эту цидулю распорядился завизировать и официальное распоряжение новатору отписать.

— И что же они ответили?

— Звучала сия резолюция так: «обязать этого идиота носить папаху и зимой, и летом».

Ольга и Андрей захохотали как ненормальные, а Лидия Станиславовна посмотрела на мужа с легкой укоризной:

— Золотов, этот свой анекдот с бородой ты на моей памяти уже раз сто рассказывал.

— Молчи, старуха! Твои дни Восьмое марта и Первое октября!

— Ой! Лидия Станиславовна, а мне казалось у вас день рождения в сентябре, — удивилась Ольга.

— А причем здесь рождение? — с хитрецой прищурился Василий Александрович. — Первого октября у неё всемирный день пожилого человека.

— Золотов, сейчас по шее получишь! — пригрозила супруга.

Но того уже было не остановить:

— Лидк, будешь драться — заведу любовницу и уйду к ней. С вещами и медалями. Я таперича пенсионер, времени и сил девать некуда.

— Ну, в таком разе самое время огласить любимый тост убойного отдела, — отсмеявшись, предложил Андрей. — Помнишь, Саныч!

— А как же!.. Давай, банкуй.

Мешок споро разлил водку по рюмкам, поднялся и интонацией заправского тамады продекламировал:

— Выпьем за жен и любовниц! За то, чтобы они никогда не встретились!

Однако выпить за сей, сугубо мужской шовнистический текст они не успели, так как в дверь неожиданно позвонили.

— Кого там еще нелегкая? — недовольно буркнул Золотов. — У нас некомплекта вроде как не наблюдается. Самим мало.

— Ой, это наверное Катерина пришла! — суетливо спохватилась Лидия Станиславовна и бросилась в прихожую. — Ольга, Андрей, вы уж меня извините, но я вас на какое-то время покину.

— Ступай-ступай, утешай будущую декабристку. Кстати, узнай заодно, может, нужно чего?… Так, господа, о чём бишь мы? Ах да… — Василий Александрович залихватски опустошил рюмку, смачно хрустнул огурчиком и пояснил: — Катька Быкова пришла. Горе у нее: мужика на днях арестовали, за взятку.

— Это какого Быкова? Случайно, не замглавы администрации Курортного района? — насторожилась Ольга.

— Ну да. А что?

Мешок и Прилепина многозначительно переглянулись.

— А вы… э-э… что, знакомы?

— Моя Лидка с Катькой и с Быковым этим на одном курсе в ЛИТМО училась. Быков-то поначалу всё к ней клинья подбивал. Ну, а после того как я на танцах, в ДК Ленсовета, будущую благоверную охмурил и увел, он с горя на Катьку перекинулся. Так, с тех пор и живут вместе…

— То есть с тех самых пор вы дружите семьями? — уточнил Мешок.

— Ну, сам-то я с Быковыми отношений не поддерживаю. А вот Лидка, та да, периодически созванивается. А вы, извиняюсь, с какой целью интересуетесь?

— Да так, имеется кое-какой профессиональный интерес. Слушай, Василь Саныч, а ты нас с Ольгой ей не представишь?

— Без проблем. Давай сейчас ещё по одной накатим и сходим, побратаемся.

Андрей снова обновил посуду и, продолжая исполнять привычную для себя роль, чуть подумав, выкатил новый тост:

— Ну, тогда давайте выпьем за тесноту этого мира!

— Принимается, — согласился Золотов. — Давай за тесноту. Главное, чтоб не в обиде…

Санкт-Петербург,

25 июля 2009 года,

суббота, 00:27

…В оперативно-розыскной деятельности с незапамятных времен существует одна весьма работоспособная и эффективная опция — прослушивание телефонных переговоров. Не будет большим преувеличением сказать, что возникла она практически сразу после того, как в мире появилась первая телефонная линия. Характерный пример: уже в том же 1876 году владелец похоронного бюро, некто Алмон Строугер, в интересах своего невесёлого бизнеса ввел в эксплуатацию предтечу будущих АТС. В числе прочих «телефонных барышень» на ней трудилась супруга прямого конкурента Строугера. Которая, не мудрствуя лукаво, периодически перебрасывала звонки потенциальных клиентов новатора-похоронщика на телефон, установленный в конторе своего мужа.

В СССР «прослушкой» занимался исключительно Комитет. Так что если оперативным подразделениям милиции требовалось послушать чьи-то разговоры, то оперативники МВД долго и муторно готовили необходимые бумаги, после чего их ещё дольше согласовывали и утверждали. В новейшее время всё изменилось. Теперь ФСБ, в отличие от прочих субъектов оперативно-розыскной деятельности, может лишь знать, какие телефоны и по чьей инициативе стоят на прослушивании. Но при этом само МВД утверждает прослушивание, равно как и остальные (общим числом семь) ведомств, исключительно в суде.

К слову, мифы о том, что милиция или ФСБ прослушивает всех и вся, мягко говоря, сильно преувеличены. Правда, не столько благодаря Конституции, сколько из-за ограниченности технических возможностей. Ведь каждый разговор необходимо записывать, распечатывать, оформлять в соответствующую форму, а для одновременного прослушивания тысяч телефонов необходимо было бы выстроить отдельное здание, сопоставимое, к примеру, с Литейным, 4. Посему на сегодняшний день питерское ГУВД может слушать лишь около сотни телефонов сразу. Не более. На пятимиллионный город это все равно, как пара милицейских УАЗиков на ту же территорию. Занимается этой работой Управление специальных технических мероприятий (УСТМ), которое всегда очень нервно относится к любому упоминанию своей аббревиатуры. Работа сотрудников Управления строго регламентирована и засекречена. Равно как и сами сотрудники. Равно как и здание, в котором они квартируют.

Нынешней, уже совсем не белой ночью, во всем жутко-секретном здании питерского УСТМ приглушенный плотными шторами свет горел лишь в одном окне — в кабинете помощника ответственного дежурного по Управлению. Таковым на сутки заступил старший оперуполномоченный, капитан милиции Геннадий Певзнер. Он же — «Очкарито», он же — «Познер», он же… Ну да, обо всём по порядку. Так сказать, по мере поступления

В детстве Гена Певзнер сумел избежать музыкальной школы по классу скрипки только лишь потому, что усиленно продемонстрировал родне свои способности в точных науках. В результате Гена закончил физико-математическую школу с золотой медалью и вполне мог бы учиться в Университете. Но увы! Времена в стране стояли уже не те, и наличие цацки желтого металла стопроцентного попадания в престижный вуз абитуриенту не гарантировало. Так что на семейном совете было принято решение действовать наверняка и в результате Гена попал в ЛЭТИ, поступив на факультет «Радиоэлектроники и полупроводников».

Еврей-очкарик Певзнер, который начинал свою карьеру с паяльником в руке в октябрятском кружке «юный радиолюбитель», вполне мог бы стать очень недурным ученым, однако закончить вуз ему было не суждено. На третьем курсе института произошла история, которая повлекла за собой цепь событий, навсегда изменивших его жизнь. Все произошло во время сдачи сессии после того, как открылись обстоятельства сдачи Певзнером двух экзаменов с чужой зачеткой. «За себя и за того парня», — мудро пошутил тогда замдекана, и, улыбаясь, подписал приказ об отчислении. Эта драма одновременно стала для Гены и первым серьезным жизненным уроком: одногруппник, за которого Певзнер сдавал зачет, отнюдь не «вышел из строя» вместе с нашим героем, ограничившись чем-то в духе «старик… ну, ты понимаешь… такое дело…» Впрочем, впоследствии декан за Гену немного отмстил, объявил о приказе в отношении «товарища» Певзнера примерно так же, как Николай Первый однажды поблагодарил перед строем дворянина за то, что тот предупредил царя о дуэли и тем самым в глазах друзей опозорил его навечно.

Геннадий уже готовился было отдать свой долг Родине двумя годами жизни, но мама, у которой сын был только один и любимый, сумела всколыхнуть какие-то связи, и Певзнер получил рекомендацию на прохождение военной службы в Череповецкое училище, в котором проявил больше интереса и способностей к прикладным дисциплинам. В то время Певзнер частенько отшучивался, что при определенных условиях он может стать и генералом, а мать в ответ шутила: «Геночка, еврей-генерал — это все равно, что еврей-оленевод!»

С отличием окончив училище (с единственной четверкой по «физподготовке», которую ему явно натянули), Гена тут же уволился из рядов вооруженных сил и вернулся обратно в Питер. Здесь после года мытарств в поисках работы и случайных заработков, молодой специалист (опять-таки благодаря всепробивающей матушкиной энергии) попал в техническую службу ГУВД. Ну, а дальше пошло-поехало…

Гена плохо видел и с самого детства, не снимая, носил очки. С годами стало казаться, что его лицо даже каким-то образом трансформировалось под них. Однажды он предпринял попытку использовать контактные линзы, но вынужден был отказаться от этой идеи из-за того, что буквально испугался собственного «безочечного» отражения в зеркале. «Чего-то не уютно как-то», — сказал Гена аптекарю, забрал свои старые окуляры и вышел. Кто первым в отделе назвал его «Очкарито», не известно, но сейчас так его называли все. Когда Гена в очередной раз пускался в свойственные ему философские рассуждения, его начальник Виктор Васильевич Смолов частенько смеялся, вспоминая известного журналиста с ОРТ: «Ты, брат Гена — Певзнер, а не Познер». Виктор Васильевич уже давно вышел на пенсию, но прозвище «Познер» так никуда и не делось, продолжая служить напоминанием о «золотом веке» его, смоловского руководства.

Несмотря на постоянное столкновение по службе с объективной и не очень реальностью, Гена в последние несколько лет под влиянием свой матери стал глубоко «религиозен»: по праздникам посещал Синагогу и, как мог, соблюдал Шабат и Кашрут, из-за чего постоянно попадал во всякие смешные ситуации. К своим тридцати трем годам женат Певзнер не был, что по мнению мамы являлось крупным недостатком, с которым она по мере сил пыталась бороться. Проще говоря — постоянно устраивала Гене якобы случайные знакомства с женщинами, которые, по её мнению, могли составить счастье мальчика, после чего самоотверженно поддерживала их отношения: покупала билеты в филармонию и тому подобное. Последнюю пассию Гены «по материнской линии» звали Бета, и при одном только взгляде на неё невольно вспоминались мотивы Ветхого Завета. Так что Певзнер смотрел на очередную кандидатку лишь в крайнем случае, когда деваться было уже просто некуда.

Но случались в его служебной деятельности и благостные дни, когда «деваться было куда». Таких дней на месяц выпадало два-три, и приходились они на случаи совместного служебного ночного бдения с контролёром ПТП прапорщицей Зоенькой Шарковой. Не секрет, что должность контролера, мягко говоря, не престижна — в газетах об их подвигах не пишут, в очередь, соответственно, туда не стоят, а работы больше, чем положено. Причем результаты работы этой по определению скучны, ибо должны соответствовать многоступенчатой формалистике, выраженной в нескончаемых письменных заданиях, муторных бланках и так далее. Словом, если бы не регулярные ночные дежурства с бравыми господами офицерами, в этом богоносном учреждении Шаркова не задержалась бы ни единого лишнего дня. Но разведёнка со стажем Зоенька, разочаровавшись в институте брака как в таковом, тем не менее любила мужчин. Любила всем сердцем и остальными частями тела. И они, мужчины, с готовностью и искренней благодарностью отвечали ей тем же. Благо, взамен прапорщица ничего и ни у кого не требовала. Являя собой редчайший образчик подлинного плотского бескорыстия

Вот и в данный момент в кабинете, заставленном реле-шкафами и серверами, среди причудливыми лианами свисающих по стенам и потолку «соплей» кабелей и проводов помощник ответственного дежурного по Управлению занимался тем, что активно «склонял к сожительству» прапорщицу Шаркову. Та сдалась практически без боя (бутылочка красного полусухого в качестве лёгкой арт-подготовки — не в счёт!). На потёртый, грязный линолеум полетели форменная юбка, китель, галстук-бантик, рубашка с орлиными пуговицами и прочие «предметы туалета». Прерывисто дыша, Певзнер повалил Зоеньку на старый продавленный диван, рывком стянул с неё невесомые, целиком уместившиеся в кулаке трусики и с врождённой национальной деликатностью развёл в сторону загорелые, слегка колючие после недавней эпиляции прапорщицкие бёдра. Жадно требуя поцелуя, Шаркова закатила глаза, готовясь погрузиться в привычный мир блаженства, и призывно прошептала: «Гена! Геночка! Ну давай же! Давай, мальчик мой, обрезанный!» Однако вместо заранее известной по прошлым соитиям ответной сценарной реплики вдруг раздался хриплый виолончельный запил «Апокаликтики» и сдавленный шёпот раздосадованного Певзнера:

— А-ааа, чтоб вас всех разорвало! Кумен золсту цу дайн эйбикер ру!

— Геночка, миленький, не отвечай! Не надо! — взмолилась Шаркова.

— Не буду, Зоенька. Не буду. Наверное, опять у матери бессонница. Потом, после перезвоню, — покорно согласился взмокший помощник ответственного дежурного, в кармане форменных брюк которого продолжал надрываться мобильник. Проиграв едва ли не половину трека, обломщик фирмы «Нокиа» наконец-то смолк. Но пару секунд спустя на столе заверещал теперь уже городской аппарат.

Тяжело вздохнув, Певзнер все-таки вынужден был выбраться из жарких объятий прапорщицы и, путаясь в спущенных штанах, добрёл до телефона:

— Помощник ответственного дежурного слушает, — хрипло представился он.

— Кому не спится в ночь глухую? Товарищу Певзнеру, чую! — раздался в трубке нахальный, неприлично бодрый для этого времени суток голос Мешка

— Андрей, ты даже представить себе не можешь, как ты сейчас некстати!

— Неужели разбудил? Ни за что не поверю! В эту пору дежурный по управлению должен усиленно бдеть!

Гена бросил вожделенный взгляд на распластавшуюся в похоти Зоеньку, возвратился, благо шнур позволял, обратно на диван и продолжил общение с коллегой, одновременно свободной рукой поглаживая Шаркову по обнаженному, мокрому животу.

— А я и бдю! Ох, если бы ты только знал, Андрей, как я сейчас бдю!

— Дружище, срочно требуется ваша помощь! Мне нужна распечатка активности одного мобильного номераза последние месяц-полтора. С детализацией абонентов по входящим-исходящим.

— А до утра ты, конечно, подождать не мог?

— Я ж говорю, брателло — срочно!

— У вас у всех срочно, — проворчал Певзнер. — «Разве мало я видел таких молодцов, которых повесили сушиться на солнышке? А почему? А вcе потому, что спешили, спешили, спешили…» Ладно, давай, диктуй номер… Погоди, я только писалку возьму. — Гена подобрал валяющийся на полу маркер, повертел головой по сторонам в поисках клочка бумаги и, не найдя такового, взгромоздил себе на колени тяжелое, горячее бедро Шарковой. — Диктуй.

— 9-2-1… 9-0-9…

Объект импровизированного боди-арта Зоенька, прыснув, захихикала от щекотки и шутливо боднула Гену коленкой в грудь.

— 4–3… 5–4… Абонента зовут Ковелина Светлана Аркадьевна. Слушай, что там у тебя за помехи в эфире?

— Да так, Love-радио играет, — выкрутился Гена.

— Настоящий офицер милиции всегда должен быть настроен только на одну станцию — радио «Шансон»…

* * * * *

— …Всё, Андрюх, извини, у меня срочный вызов, — судорожно сглотнул Певзнер, ибо в этот момент окончательно распалившаяся прапорщица, не в силах дождаться окончания разговора, перешла в контрнаступление. — За биллингом заезжай после обеда, я оставлю распечатки у Коляныча.

— Спасибо, дружище. С меня магарыч.

— Это само-собой.

Певзнер с облегчением бросил трубку и отставил на пол телефонный аппарат:

— Извини, Заенька, отвлекся. На чём мы с тобой остановились?

— Может быть, для начала ты всё-таки снимешь очки?

— Только очки?

— Ах ты, шалунишка мой, обрезанный. Кто это звонил?

— Мешок. Знакомый опер из «гоблинов».

— Гоблины? Это такие брутальные, грязные и небритые мужики? М-м-м, обожаю…

Единственный огонёк во всем жутко-секретном здании УСТМ погас. Со всей своей врождённой национальной деликатностью, Гена Певзнер не любил заниматься ЭТИМ при свете.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ВЗЯТКИ НЕ ГЛАДКИ

Сестрорецк,

29 июля 2009 года,

среда, 10:36 мск

После того как в 1991 году советская милиция в безвластье сначала растерялась, уступив бандитам дорогу, а потом, уже будучи российской, опомнилась и стала самым многочисленным ОПС при вертикали власти, единственным сохранившимся брендом в системе МВД остался уголовный розыск. Название которого по-прежнему продолжает вызывать уважение. Нет, конечно, БЭП, тот, который продолжатель дела БХСС, тоже своего рода бренд. Вот только уважение к этому бренду зиждется в первую очередь на признании статуса, реже — признании силы. И лишь в самых выдающихся случаях — на авторитете личностей брендоносителей.

А как вы хотели? Не сейчас и не нами заведено, что бэхи сыто пьют и мягко спят. Ранее защищали социалистическую законность, а сейчас капиталистическую. В чем принципиальная разница? В первую очередь — в принципах. Еще в восемнадцатом веке французский мыслитель Люк де Клопье Вовенарг сформулировал: «Как трудно заниматься выгодным делом, не преследуя при этом собственной выгоды!» Сейчас на дворе век двадцать первый, а легче так и не стало. Вот потому-то внешний вид рядовых сотрудников БЭПа и соответствует средней руки коммерсанту. В отличие от уголовного розыска они не гоняются за шантрапой по помойкам, а пьют хороший кофе и спокойно перетирают темы, ибо давно и поголовно перешли на заказную систему работы. Одни им платят, чтобы не замечали лишнего. Другие — чтобы те порылись у конкурентов, как следует. А уж теперь, когда на дворе кризис за посткризисом, только и успевай вертеться: кругом долговая порука, все друг другу должны. Появляются не только нехорошие люди, но и нехорошие мысли, имеющие способность материализовываться. И вот уже кто-то кого-то грабит с какими-то миллионами рублей за пазухой. Один другого кидает — обратно миллионы делят. И что теперь? Впахивать как папы Карло, дабы один жулик у другого откусил? Ну, впахать-то, пожалуй что и можно. Но только в строгом соответствии с классическим: «Случилась со мной беда — ты мне помог. Случись с тобой беда — я тебе помогу. А вместе — делаем общее дело: ты по-своему, а я по-своему.»

«И куда только смотрит милицейское руководство?!» — нет-нет, да и раздаётся негодующая филиппика от человека, который не в теме. Успокойтесь, господин хороший, руководство смотрит куда надо. И с отеческой нежностью относится и к тем, и к другим. И к тем, которые по помойкам шарятся, и к тем, что элитный кофий пьют. Первые для него, руководства, палки делают, вторые — для него же бабло таскают. Вот это и называется «общее дело». С той лишь невеликой разницей, что первые пашут как проклятые, а вторые — вечно в белом шоколаде. К слову, именно этот цвет был самым любимым у заместителя начальника ОБЭП Курортного РУВД майора милиции Шанина

Этим утром, вплоть до 10:36, Дмитрий Ильич пребывал в прекраснейшем расположении духа. Во-первых, до вылета в Анталью — к месту проведения очередного отпуска — оставалось два неполных рабочих дня. А учитывая, что на сей раз Шанин летел отдыхать без семьи, имелись все шансы на романтическое приключение с продолжением. Во-вторых, буквально пять минут назад из его служебного кабинета вышел подчиненный, оставив на столе шефа пухленький конвертик с его, Шанина, долей за удачную реализацию очередной порции «писем счастья». Что в связи с грядущим отпуском было весьма и весьма кстати.

Схема регулярного появления на столе заместителя начальник отдела сих замечательных конвертиков была немудрена. Фишка заключалась в том, что руководство Главка в соответствии с «Законом о милиции» периодически подписывает и направляет десятки постановлений о проверке юридических лиц, которые в свою очередь «спускаются» в подразделения БЭП для исполнения. Собственно, подобные постановления здесь и называют «письмами счастья», так как когда сверху приходят указания проверок, они дают возможность отдельным сотрудникам неплохо «подняться». В соответствии с пожеланием руководства сотрудники БЭП прибывают к коммерсанту и проводят изъятие документации, бесхитростно парализуя работу. Некоторое время спустя стороны расходятся с миром: только при этом у одной стороны денег становится больше, а у другой — меньше. Затем канцелярия БЭП уничтожает по акту постановление — как неиспользованное. При этом основания уничтожения можно даже и не указывать, ибо само постановление, пусть даже и подписанное к примеру начальником криминальной милиции, всё равно не является руководством к действию по изъятию чего-либо. И в случае проведения проверок все, что было изъято, не может считаться доказательством в ходе следствия. Таким образом, во всю работает механизм, о котором с такой болью говорил президент России, призывая создать правила игры, облегчающие жизнь среднему бизнесу.

В 10:36 в дверь кабинета постучались. Шанин заученным жестом смахнул конверт в верхний ящик стола, придал лицу равнодушно-деловое выражение и крикнул, приглашая. Вошли двое — мужчина и женщина. Глянув на них, майор внутренне напрягся, сходу учуяв в незваных гостях не клиентов, но коллег.

— Капитан Крутов, группа по обеспечению безопасности лиц, подлежащих государственной защите, — представился мужчина и развернул свои красные корочки.

— Ну зачем же сразу так пугать? — ухмыльнулся Шанин, поднимаясь из-за стола и делая шаг навстречу. Внутри немного отлегло, потому как в худшем варианте эти двое могли представлять куда как более нехорошую контору. Прокуратуру например. Или («тьфу-тьфу, что б не сглазить») УСБ. — Дмитрий, — протянул руку гостям майор.

— Евгений.

— Ольга, — коротко кивнула его спутница. Симпатичная, к слову, барышня.

— Присаживайтесь, коллеги.

Крутов осмотрелся: в небольшом кабинете имелось два стула, но в данный момент на каждом громоздились кипы бумаг и скоросшивателей.

— А макулатуру смело можете прямо на пол, — перехватил его взгляд Шанин и улыбнулся: — «Вот она, моя бумажная могила!» — Гости цитату оценили и последовав совету хозяина, расселись. — Чем могу, коллеги?

— Дмитрий, это ведь ваши люди ведут разработку по делу Быкова? — с места в карьер рванул Крутов.

— Вели. В настоящее время дело находится у следователя. А что вас конкретно интересует?

— Нас интересуют показания секретарши Быкова.

— Показания свидетельницы Ковелиной, — уточнила Ольга. — Вы не могли бы позволить с ними ознакомиться? Эти сведения нужны нам для более эффективной подготовки мероприятий по организации её защиты.

— Извините, не могу. Позволить. Если у вас есть на то основания, обращайтесь с официальным запросом к следователю. А мы на данном этапе занимаемся исключительно сопровождением.

— Хорошо, мы так и сделаем. Тогда сейчас просто поясните: почему в материалы дела не попали показания Быкова о том, что найденные у него во время обыска деньги, были переданы ему Ковелиной в счет погашения былого долга?

Дмитрий Ильич задумался: хоть эти ребята и явились не из контролирующих инстанции, визит их, выражаясь высокопарно, сделался ему в тягость. И ещё в какую тягость!

— Вообще-то я не обязан перед вами отчитываться. Но! Исключительно ради ваших красивых глаз… — Шанин снисходительно посмотрел на Ольгу, — поясню: в свете прямых улик и обличающих показаний свидетелей, разъяснения Быкова по этому моменту оценены как неубедительные, а потому несущественные. Сторона защиты вправе огласить их на предстоящем судебном процессе, однако не думаю, что суд примет их во внимание. К сожалению, все факты говорят об обратном. А факты, как известно, звери упрямые.

— Спасибо за комплимент, Дмитрий, — дежурно обменялась любезностью Ольга, выслушав шанинскую тираду. — Вот только мы — тоже звери упрямые. Потому еще один вопрос: в 2008 году вашим подразделением было возбуждено уголовное дело в отношении фирмы «Ирбис», возглавляемой господином Пущиным. Однако полгода спустя дело было прекращено. Не помните, на каком основании?

— Естественно, не помню. Знаете, сколько у меня в производстве было таких вот «ирбисов»? Но посмотреть могу.

Шанин клацнул мышкой и принялся имитировать напряженный компьютерный поиск. Хотя на самом деле, всё, что было связано с этой конторой, Дмитрий Ильич знал и прекрасно помнил «от и до». Вот только сейчас ему требовалось время, чтобы привести мысли в порядок и выработать стратегию дальнейшего ведения беседы. Которая нравилась ему всё меньше и меньше.

— А!.. Вот, нашел. «Ирбис». Дело действительно было прекращено за отсутствием в деянии состава преступления. Статья 24-я УПК.

— Но ведь, если я не ошибаюсь, именно неформальное, скажем так, сотрудничество бывшего заместителя главы районной администрации Годлевского с представителями фирмы «Ирбис» в конечном итоге и привело к его громкой отставке? Которая, если верить газетам, едва не обернулась уголовным делом, — лобово и, как показалось Шанину в высшей степени нахально, осведомилась Ольга.

— А не надо верить газетам. В наше время никому верить нельзя, а газетам — особенно.

— То есть, по вашему, в деяниях Годлевского состав преступления также отсутствовал?

— В этом городе ежедневно выходит несколько десятков изданий, — раздражённо парировал Дмитрий Ильич. — В каждом из них печатается по нескольку десятков статей, содержащих несколько десятков дутых сенсаций. Проверять и заниматься разоблачением этой груды писанины моё ведомство просто физически не в состоянии.

— Но вы в курсе, что Быков, заступив на должность Годлевского, пытался реанимировать дело в отношении «Ирбиса»?

— Понятия не имею, чего и как он пытался. Разве что догадываюсь, что сейчас Виктор Петрович пытается спасти свою задницу от тюремных нар. И в этом стремлении я его вполне понимаю. Отчасти даже сочувствую.

— А вам что-нибудь говорит название ООО «Джедай-Холдинг»? — попытался зайти с другого бока Крутов. Тем самым ещё больше распалив майора.

— Послушайте! На налоговом учете в нашем районе состоят тысячи юридических лиц. Я не обязан каждое из них знать в юридическое лицо или воспринимать название на слух! И вообще: я не понимаю предмета нашего с вами разговора. Вам предписано защищать свидетеля Ковелину — вот и защищайте! На каком основании вы суетесь на чужие грядки?!

— Ну, допустим, грядки у нас с вами общие, — равнодушно заметил Евгений. — Тем более что законом нам разрешено заниматься оперативно-розыскной деятельностью.

— Да за ради бога! Занимайтесь. Только не в моем кабинете!

— Я правильно понимаю, что в столь деликатной форме вы указываете нам дверь?

— Вы правильно понимаете, — ухнул Шанин и стиснул зубы в плохо скрываемой ярости.

— Ну что, ж, в таком случае извините за беспокойство. Но на самом деле интересно было пообщаться. Пойдёмте, Ольга…

Гости покинули кабинет, а его хозяин, выудив из пачки сигарету, в состоянии углубленной задумчивости долго разминал ее между пальцев, пока не сломал. Раздражённо стряхнув со стола табачные крошки, Шанин подвинул к себе телефонный аппарат, снял трубку и, поразмышляв немного, вернул её на базу. «Нет, такой звонок правильнее будет сделать с мобильника», — подумал Дмитрий Ильич и по памяти взялся тыкать в сенсорные кнопки дисплея:

— Леонид Кирилович, Шанин беспокоит… Короче, как я вас и предупреждал: в связи с охраной Ковелиной, у нас, похоже, возникли проблемы. Надо бы увидеться… Нет, это не телефонный разговор… Нет, лучше сегодня… Хорошо, тогда в девять в «Золотой стране»… Да, один… Всё, до встречи…

* * * * *

— …Не помню кто, но кажется кто-то из британских классиков… неважно… был абсолютно прав, когда написал: «Наружность и манеры, всегда более выразительны, нежели слова», — нарушив молчание, проворчал Крутов, после того когда они с Ольгой вышли из здания Курортного РУВД и направились к стоянке служебных машин. — С этим «бэхом» по-моему всё ясно.

— Скорее, всё пасмурно, — поправила Прилепина. — Пренеприятнейший тип. Знаешь, у меня такое ощущение, что под конец мы его чем-то здорово напугали.

— Боюсь, такого носорога в этой жизни трудно чем-либо напугать. Но согласен, наши вопросы ему были крайне неприятны. Хотя, возможно, и не стоило вываливать на него сразу столько информации.

— Андрею Ивановичу отзвовнишься?

— Давай, лучше ты. Мне всё равно, а Мешку будет чертовски приятно.

— Женя, что за намёки такие? — возмутилась Ольга.

— Никаких намёков, — хмыкнул Крутов. — Исключительно жизненный опыт…

Санкт-Петербург,

29 июля 2009 года,

среда, 11:02

…Андрей сидел в сетевой кафешке на Загородном, цедил давно остывший, мерзко приготовленный кофе и снова и снова прокручивал в голове разговор со знакомым оперативником из УБЭП, имевший место час назад. Анализ материалов, полученных сначала от супруги, а затем от адвоката высокопоставленного чиновника Быкова, вкупе с переданными Певзнером биллингами новой клиентки «гоблинов», свидетельствовал о том, что у взятой под охрану свидетельницы Ковелиной есть все шансы переквалифицироваться либо в охраняемую подозреваемую, либо (что хуже!) в очередную потерпевшую. Связь Ковелиной с взлетевшим на воздух вместе с собственным домишком гражданином Пущиным прослеживалась однозначно. А с учетом нестандартного хобби покойного, о котором Андрею только что доверительно поведал коллега, тема со скандальным задержанием замглавы заиграла совсем другими красками.

Оказывается, последние несколько лет Пущин, помимо основного занятия бизнесом, осуществлял функции профессионального милицейского провокатора. Был эдаким Азефом наших дней. Впервые подобные подозрения у Андрея закрались еще накануне, после того как Наташа Северова, пробив покойного по внутренним информационным массивам Главка, положила на стол Мешка три оперативные сводки. Согласно им, в разное время Пущин проходил по трем уголовным делам, связанным с вымогательством взятки. Складывалось впечатление, что где бы ни появлялся сей фигурант, от него сразу же начинали требовать деньги самые разные ответственные товарищи. На чем, впоследствии, и горели. Самое примечательное, что в сводках фигурировали одни и те же оперуполномоченные. А именно сотрудники отдела БЭП Курортного РУВД. Почему именно Курортного, сегодня Андрею популярно объяснил коллега из Главка.

С его слов, именно в этом славном ведомстве, формально возглавляемом подполковником Струковым, а на деле — ведомым его замом, всеми и вся разруливающим майором Шаниным, с каким-то невероятным азартом было поставлено на поток оперативно-розыскное мероприятие «оперативный эксперимент». Выражаясь проще — провокация. Естественно, организовывалось оно, в первую очередь, по так называемым заказным делам. Одна беда — ныне у нас ноги чуть ли не всех экономических уголовных дел растут от экономических заказов конкурентов. Да и какой провокации в широком смысле этого слова может иди речь, если в нашей стране нарушают все и всё? Опять же, чем кропотливо и муторно собирать по крупицам доказательства, гораздо проще смоделировать преступление, подведя к назначенной жертве своего ловкача-взяткодателя. Последние руководствуются самыми разными мотивами. Отдельные персонажи на самом деле именно так и воспринимают свою роль в борьбе с коррупцией, а посему даже тайно гордятся возложенной на них миссией. Но подавляющее большинство все-таки находится в зависимости от правоохранительных органов и пополняет ряды лже-взяткодателей, будучи жертвами неких милицейских манипуляций. В случае с Пущиным, похоже, имел место как раз тот самый наиболее распространенный вариант.

В кармане у Андрея заверещал мобильник. Судя по высветившемуся номеру, это был именно тот звонок, которого он сейчас ожидал. Ибо дальнейшие действия следовало предпринимать только исходя из результатов встречи Ольги и Евгения с майором Шаниным. На которой, исходя из данных Андреем установок, ребята должны были легонько жвахнуть по районному «бэху» из его же любимого оружия — «провокации»:

— Да, Ольга. Вы закончили?… Отлично, я весь обратился в слух… Что?… Так, а в отношении «Ирбиса» и «Джедая»?… Понятно… Как вы сказали? «Воинственно неадекватен»?… Замечательно, надо будет взять на вооружение… Где вы сейчас?… Хорошо. Тогда поступим следующим образом: Жека пускай возвращается в Питер, а вы дожидайтесь меня. Зайдите для начала куда-нибудь перекусить, а потом выдвигайтесь к адресу Ковелиной — там сейчас должен дежурить Ильдар. За часик с небольшим постараюсь до вас добраться… Да… Я думаю, пришла пора серьезно пообщаться со Светланой Аркадьевной… Нет, не просто «стыкуется», а появилась дополнительная, крайне любопытная информация. Да…

Сестрорецк,

29 июля 2009 года,

среда, 13:35

Насчёт «часа с небольшим», это Мешок, конечно, погорячился. В общей сложности из центра Питера до Сестрорецка ему пришлось добираться почти два с половиной часа. И это еще при условии, что за время езды пришлось дважды светить «непроверяйку», забираясь на встречку: в противном случае стояние в пробках могло затянуться и вовсе на неопределенный период. Между тем охраняемую свидетельницу Ковелину следовало «ковать, пока горячо». Пока этим процессом, забросив прочие служебные дела, не занялся её временный работодатель из ОБЭП Курортного РУВД.

Скверно ориентирующийся в этих краях Мешок не без труда отыскал улицу Полевую, но зато вот временно выставленный пост наблюдения за гражданкой Ковелиной обнаружил практически сразу: Ильдар и Ольга сидели на лавочке, накрытой слабой тенью от чахлого тополя и, разомлев от жары, по-стариковски лузгали семечки.

— Чудесно смотритесь! — разулыбался Андрей, подходя к своим. — Прямо шерочка с машерочкой. Не служба, а выезд на пикник.

— Издеваешься?! — лениво упрекнул отца-командира Джамалов. — Сам бы попробовал четыре часа на такой жаре поторчать.

— Здрастье! Ты у нас горец или как? Да ты должен на одном только генетическом уровне переносить жару на раз-два.

— Если уж говорить за генетический уровень, то я действительно ощущаю, как во мне начинают просыпаться праотцы.

— Кто-кто просыпается?

— Мой прадед был пастухом в горах. И вот теперь, сотню с лишним лет спустя, его правнук занимается тем же ремеслом: тупо сидит и тупо пасёт одну овцу.

— И что сегодня наша овца? — поинтересовался Мешок. — Много скакала?

— Только до гастронома и обратно. Купила упаковку замороженных креветок и бутылку дорогущего вина. По ходу дважды обозвала меня чучмеком.

— Ну, а ты что?

— А я засунул ей в щель замка металлическую скрепку. Теперь, если её не вынуть, самостоятельно открыть дверь клиентка не сможет. Посадил под домашний арест, короче.

— Жестоко. Ну что, Ольга, пойдёмте вытаскивать скрепку?

— Пойдемте. А то ещё немного, и я превращусь в плавленный сырок.

— Ильдар, ты как, с нами?

— Да ну её к аллаху, бабу эту! Я лучше посижу — шарики погоняю.

— Ну, как знаешь.

Ольга и Андрей неспеша направились к подъезду клиентки.

— Если будет предлагать вино — не советую, — крикнул им вслед Джамалов, доставая мобильник с любимой игрушкой. — Хоть и дорогое, а дрянь редкостная…

* * * * *

…Светлана принимала гостей полулёжа, на впопыхах застланной тахте, небрежно опираясь на гору разномастных подушечек. Раскованная поза, минимум одежды, подернутые алкогольной поволокой глаза — всем своим видом Ковелина демонстрировала полнейшее пренебрежение и равнодушие к визитёрам из «охранки». Именно так сама для себя она презрительно окрестила подразделение полковника Жмыха. К слову, давешний совет Джамалова «гоблинам» не пригодился: в процессе беседы Светлана периодически подливала себе в бокал «дорогую, но редкостную дрянь», однако гостям не предложила хотя бы стакана холодной воды. Потому как: «много чести!»

— …Светлана Аркадьевна, я предлагаю сейчас прервать наши словесные пикировки. Диспозиция понятна: вы испытываете по отношению к нам очевидную неприязнь. В свою очередь, и у нас вы никаких симпатий, ивините, не вызываете. Но раз уж нам поручена ваша безопасность, давайте будем как-то терпеть друг друга.

— Хорошо, давайте попробуем. Терпеть.

— Отлично. Вы, конечно, в курсе того, что на прошлой неделе случилось с господином Пущиным?

— Допустим, — чуть подсобралась Ковелина. Доселе показушная апатия вмиг перешла в собранность и настороженность.

— Так вот: по нашим данным, вы — следующая.

Эту фразу Андрей постарался произнести придав лицу выражение полнейшего безразличия. Кажется, удалось.

— В каком смысле следующая?

— В прямом. Также, как и Пущин, вы отыграли свою роль. Соглашусь, отыграли блестяще. Вот только последующие бенефисы вам не грозят. Корпорации «Джедай-Холдинг» вы больше не нужны: ни в нынешнем, ни в любых иных качествах.

— А причём здесь… Причём здесь «Джедай-Холдинг»? — глухо спросила Ковелина, стараясь не смотреть Андрею в глаза. Ибо теперь её взгляд — тяжелый, настороженный — выдавал тайное беспокойство, свойственное людям, чувствующим за собой некую вину.

— А разве вы не имели честь трудиться в этой организации?

— Да, я когда-то работала у них. Референтом. Но всего несколько месяцев.

— Пять месяцев. — уточнил для порядка Андрей. — После чего по протекции вице-президента холдинга Леонида Кирилловича Батынкова, устроились секретаршей в Администрацию Курортного района. По сути, Батынков передал вас тогдашнему заму Главы Годлевскому, как переходящее трудовое красное знамя. Вот только, помимо функции украшения кабинета, в ваши обязанности входило еще и получение инсайдерской информации о предстоящих земельных аукционах. Равно как посредничество при получении Годлевским взяток.

— Какое еще посредничество? Я не понимаю, о чем вы говорите! — наигранно негодуя вскинулась Ковелина, расплескав вино из бокала.

— Годлевский получал на руки от представителей «Джедай-Холдинга» лишь копии чеков-ордеров в качестве подтверждения платежей. После чего вы ходили в банк и обналичивали эти деньги. Когда газетчики раздули скандал, Годлевский вынужден был уйти на пенсию. Ваш новый шеф, подняв соответствующие документы, вскрыл эту схему, и тогда Леонид Кириллович, с вашей помощью и при поддержке прикормленных сотрудников местного ОБЭП, разыграл спектакль с получением Быковым взятки… Кстати, как здоровье вашей двоюродной сестры из Вятки?

— Какой сестры?

— Реакция правильная. Ибо у вас нет никакой двоюродной сестры: ни в этом, ни в каком-то другом городе… Да и славному городу Кирову прежнее историческое название до сих пор так и не вернули. При том что вятские — они действительно люди хватские… А знаете, Светлана Аркадьевна, где в вашем сценарии произошел сбой?… Нет?… Быков, будучи человеком педантичным, одолжив вам десять тысяч долларов на срочную операцию виртуальной сестры, не выбросил обертку упаковки от банковской пачки. Она так и осталась лежать в кармане его плаща. На этой обертке проставлены номера банковской серии купюр. Уверен, они совпадут с номерами лже-взяточных банкнот… А вообще, я считаю это просто сказочное свинство, — криво усмехнулся Андрей, вколачивая последний гвоздь. — Новый начальник искренне пошел вам навстречу в трудную минуту. А вы в ответ столь цинично его подставили…

Последние несколько минут Светлана слушала Мешка еле сдерживаясь. Злость, обида, отчаяние — всё это, перебурлив и перекипев внутри, выплеснулось наконец наружу. Ковелина закрыла лицом руками и разрыдалась в голос: по-бабьи размазывая по щекам тушь и неприятно подвывая. Не выдержав, Ольга бросилась к ней, приобняла за плечи и просительно посмотрела на Мешка:

— Андрей, покурите пожалуйста. А?

Пожав плечами, тот достал из барсетки сигареты, вышел на балкон и плотно прикрыл за собой дверь

Мешок задумчиво курил, стараясь прицельно стряхивать пепел на продолжающего сидеть на лавочке в позе скрюченного игромана Джамалова, и размышлял, не перегнул ли он сейчас палку с Ковелиной. Может, и не следовало сходу превращать беседу, во многом построенную на откровенном блефе, в откровенный же наезд на окончательно запутавшуюся не дюже умную девицу? Тем паче, что сейчас Ковелина нужна им в первую очередь как временный союзник. Но сотрудничество, построенное на запугивании, редко приносит нужный результат. В конце концов, их основная задача защитить Светлану, а не вытаскивать из СИЗО попавшего в хитроумную ловушку чиновника. Хотя бы чиновник этот и был другом семьи его, Андрея, наставника.

Опять же, если всё-таки попытаться предпринять попытку обелить Быкова, то начинать следовало именно с признательных показаний Ковелиной. Хотя далеко не факт, что их окажется достаточно. «Оперативный эксперимент» — штука непростая: можно и так развернуть, а можно и эдак. Пойди, проверь-докажи теперь, что в случае с замглавы имела место не изящная оперативная комбинация, а обыкновенная провокация с использованием агента. При том что последняя очень даже тянет 304-ю статью УК РФ с потолком, между прочим, до пяти лет лишения свободы. Вот только практика показывает, что липовые мотивы и документы, с помощью которых ответственным лицам подсовывают деньги, крайне редко влияют на приговор суда. Если человек взял деньги, и следствие доказало это, то суд, как правило, не замечает происходившего до момента передачи купюр — например, явно надуманного предлога для взятки или обстоятельств её получения. И с учетом этой практики, нынешнее положение дел арестованного заместителя главы администрации Курортного района было весьма незавидным. Особенно в свете развернувшейся в обществе пиар-кампании «Посади крысу-чиновника!».

Погруженный в такие вот невесёлые мысли Андрей не сразу услышал, как на балкон тихонько вышла Ольга и положила ему руку на плечо:

— Андрей, вы не могли бы спуститься к машине Ильдара?

— Зачем?

— У меня там сумка осталась. В сумке лежит диктофон. Светлана… В общем, она готова дать показания. Под запись…

Санкт-Петербург,

29 июля 2009 года,

среда, 18:50

Вечером того же дня Мешечко докладывал Павлу Андреевичу о тектонических подвижках в деле свидетельницы Ковелиной.

— …Сама барышня — пскопская, два года назад приехала в Питер, «поступать на актрису». Естественно, обломалась. Ну, а дальше по стандартной схеме: сняла угол, устроилась на работу в кафе — сначала официанткой, потом, видимо реализуя актерскую мечту, стриптизершей. В этом качестве она однажды приглянулась Батынкову, который взял её в содержанки и формально оформил в «Джедай-Холдинг» референтом.

— А как Ковелина очутилась в Администрации?

— По прошествии времени Батынков, пресытившись молодой псковитянкой, решил использовать ее в интересах бизнеса и подложил деваху под славившегося непомерным сладколюбием прежнего замглавы Годлевского. Светлана настолько очаровала чиновника, что тот прогнал взашей сорокалетнюю секретаршу и водрузил на её место нашу провинциалку.

— Ага. И с этого момента, как я понимаю, у «джедаев» больше не было проблем с оперативным доступом как к внутрислужебной информации, так и к телу Годлевского? — в голосе Жмыха послышался интерес.

— Именно так. Вот только с приходом в администрацию Быкова выстроенная система полетела ко всем чертям. Случился очень редкий по нашим временам форс-мажор.

— Это какой же?

— А такой, что Быков оказался неприлично порядочным человеком. Более того, он рьяно принялся разгребать завалы, оставленные своим предшественников. В итоге получилось как в известной поговорке про дерьмо, которое не стоит трогать — сразу завоняло.

— И тогда они решили слить ассенизатора Быкова и для этого втёмную использовать районный БЭП?

— Самое печальное, что «бэхи» в данном случае работали очень даже всветлую. У меня имеется информация о том, что ряд сотрудников местного БЭПа, предводимый доблестным майором Шаниным, на протяжении последних лет плотно кормится от «Джедай-Холдинга». К слову, мне показывали фотографии дачи Шанина в Разливе — впечатляет, что и говорить. Уверяют, что все стройматериалы поставлялись «джедаями». Разумеется, бескорыстно.

— А как происходил сам процесс лже-взяточничества?

— Всё было придумано достаточно оригинально. Примерно месяц назад Ковелина явилась на работу в подавленном состоянии: вид несчастный и потерянный, глаза на мокром месте. Короче, какие-то задатки актрисы у неё действительно есть.

— Знаешь, Андрей, я в своей жизни еще ни разу не встречал женщину, у которой бы не было этих самых задатков. Хотя бы в зачаточном виде.

— Очень может быть… Так вот, Быков, естественно, заметил это ее состояние и взялся расспрашивать. Та поначалу отнекивалась, но потом «созналась», что двоюродной сестре, проживающей в Вятке, срочно требуется операция на сердце. Дескать, вопрос жизни и смерти. Она сказала, что подала бумаги на получение кредита, но на оформление уйдет несколько недель, а деньги нужны немедленно. Быков поверил, пообещал помочь и действительно на следующий день выдал Ковелиной десять тысяч баксов из личных средств.

— Расписка есть?

— Расписку брать постеснялся. Потому как дело богоугодное и вообще… Я ж говорю: мужик слишком порядочен для этой должности. В конце прошлой недели ныне покойный Пущин, по предварительной договоренности с Батынковым и Шаниным, накатал стандартную заяву в БЭП о том, что замглавы требует с его фирмы «Ирбис» десять штук американских денег за разрешение на строительство автозаправки в Курортном районе. Утром прошлого понедельника ту самую быковскую благотворительную десятку пометили раствором. Деньги дали подержать в руках Пущину, после чего в конверте передали Ковелиной. Перед началом рабочего приема Светлана, рассыпаясь в благодарностях, вернула шефу конверт с деньгами, не преминув поделиться радостью, что сестра пошла на поправку. Быков достал деньги из конверта, пересчитал и убрал их в ящик стола. Ну а после визита Пущина, к нему в кабинет нагрянули шанинские орлы с понятыми. Оправдания перед камерой про возвращенный долг не проканали — ведь на руках у Ковелиной следов раствора не обнаружили.

— Да, но насколько я помню, в деле имеется еще и аудиозапись беседы Пущина с Быковым?

— Слушал я эту запись. Набор общих фраз, которые можно трактовать и так, и эдак. «Теперь я могу надеяться?» — к примеру, спрашивает там Пущин. «Надежду не стоит терять никогда», — отвечает ему Быков. Ну, и где здесь, скажите на милость, уликово-изобличающий момент?…

В кабинет, деликатно постучавшись, заглянул дежуривший сегодня Тарас:

— Я прошу прощения. Андрей Иванович, там транспортная милиция на проводе. Вас спрашивают.

— Я им сегодня днем уже всё популярно объяснил, — недовольно отозвался Мешок. — Так что пусть идут в жопу.

— Прямо так и передать?

— Прямо так и передай. Женька ещё на месте?

— Ага. Сидит, мается. Вроде как вас ждет.

— Передай ему, что минут через десять поедем.

— Хорошо, — кивнул Шевченко и удалился.

— Чего там транспортникам от нас нужно? — удивился Жмых. — Они вроде как всегда по другому ведомству числились.

— Да ну их, к лешему! Слёзно просят взять под охрану какого-то бомжа, якобы свидетеля убийства. И чего мы с ним будем делать? Они хотя бы его в обезъяннике держат, а нам куды этот ужас нечеловеческий девать? Интересно, как они вообще узнали о нашем существовании?… Ладно, хрен-то с ними, проехали.

— И то верно. Вот только собственного бомжа нас с тобой до кучи и не хватало… В общем так. Андрей: всё, что ты мне сейчас поведал, звучит достаточно складно и убедительно. Единственное, чего я при таких раскладах не понимаю: кто и зачем ликвидировал Пущина. Кстати, он-то каким боком вписался в эту историю?

— Кто его ликвидировал, сказать не берусь. Но вот то, что заказчиков убийства надо искать в «Джедай-Холдинге», почти уверен. Что же касается его карьеры в качестве агента-провокатора… Со слов Ковелиной, в своё время местный БЭП возбуждал уголовное дело в отношении фирмы Пущина. Зная о тесной дружбе «шанинских» с «джедаями», Пущин кинулся к Батынкову за помощью. Тогда тот действительно отмазал «Ирбис», но с этого момента Пущин плотно сел на крючок у «джедаев». И когда у их покровителя Шанина возникала необходимость замутить комбинацию с очередным задействием взяткодателя, отказать Батынкову не мог. К тому же, не ислючаю, что за каждое такое выступление Пущину платили гонорар. По высшей актерской ставке.

— Паскудная история. Я, блин, как чувствовал… Ну, и что будем делать? Твои соображения?

— Многое будет зависеть от завтрашней встречи.

— Что за встреча? — насторожился Жмых.

— За участие в постановочном спектакле Батынков обещал Светлане пять штук баксов. Завтра, в восемь вечера они встречаются в ресторане на Старо-Невском.

— Ты Викула об этом в известность поставил?

— Не успел ещё. Вернее так, ещё не решил, насколько это целесообразно.

— Андрей, а тебе не кажется, что с этой девкой вы снова наступаете на те же грабли и вписываетесь в очередной блудняк? Знаешь, у меня порой складывается такое ощущение, что тебе никак не даёт покоя сыскарское прошлое. Так вот, запомни: здесь ключевое слово «прошлое»! Отныне ты — телохранитель, охранник, надсмотрщик, сторож. Обзывайся как угодно, короче. Но не сыскарь!

— Хорошо, допустим теперича я не сыскарь. — согласился Мешок, посуровев. — Но при этом я — опер.

— Да, ты опер. Опер при ментовской камере хранения. Пойми, Андрей, наша задача предельна ясна, понятна и исключительно банальна: нам на время передают на хранение ценный груз и наша задача сохранить его в целости и сохранности вплоть до того момента, пока не поступит команда возвратить груз обратно. Или переместить его в другую камеру. На этом всё, не более. Так вот, в данный момент в нашей камере содержится гражданка Ковелина, а отнюдь не гражданин Быков. Отсюда делай соответствующие выводы. — Павел Андреевич умолк, собираясь с мыслями, после чего досадливо махнул рукой и докончил: — И давай уж тогда, что называется по гамбургскому счёту… Ты, конечно, можешь после этого считать меня старым козлом, занудой и перестраховщиком. Но лично мне, как начальнику подразделения, которое, не знаю с чьей подачи, уже и в Главке называют «гоблинами», глубоко по херу — виновен Быков или нет. Хотя бы он даже друг твоего друга и якобы порядочный человек. Ты меня услышал, Андрей?

В служебном кабинете повисла напряженная пауза. Мешок холодно посмотрел на шефа, отвернулся и выдохнул:

— Да, Павел Андреич, я тебя услышал.

— Следовательно, ты согласен со мной в том, что вопрос финансовых взаимоотношений Ковелиной и Батынкова лежит сугубо в компетенции следственных органов? В частности, господина Викула?

— Нет, не согласен.

— Обоснуй?

— Пять тысяч — сумма, по меркам Батынкова, конечно невеликая. Да что там — просто крохи. Для него гораздо больше риск, что Ковелина проболтается. Он ведь ещё не в курсе, что Светлана уже надиктовала нам информацию. Не уверен, что он осмелится убрать её, будучи осведомлён, что та находится под программой защиты свидетелей. Но до конца исключать такую возможность нельзя.

— Типун тебе на язык! Вот нам только очередного клиента-жмурика не хватало! — начальник «гоблинов» крепко задумался. — Хорошо, Андрей, будем считать, что ты меня хотя и не убедил, но сомнения посеял. Так что ты в таком разе предлагаешь?

— Я считаю, что если бы в пятницу Батынков действительно передал Светлане эти деньги, а мы бы умудрились сей момент зафиксировать, то с этим уже вполне можно выкатываться на руководство Главка.

— Ты имеешь в виду скрытую запись?

— Точно так. Техническую сторону вопроса готов взять на себя Вучетич.

— М-да… Звучит, безусловно, красиво. Но именно что звучит… А кроме признаний Ковелиной, к тому же закрепленных не должным образом, у нас ничего столь же существенного нет? С банковской оберткой с номерами купюр, я ведь так понимаю, ты блефовал?

— Правильно понимаете.

Жмых задумчиво побарабанил пальцами по столу.

— В общем так, Андрей, к завтрашнему утру представишь мне подробный план мероприятия по ресторанной встрече. Если придем к пониманию, что обеспечить полную безопасность Ковелиной в кабаке нам не по силам, будем либо срочно подключать следствие, либо просто откажемся от этой встречи. Ибо такой хоккей нам не нужен! Уяснил?

— Уяснил. Всё как обычно: суетились-суетились, а как до дела — открестились.

— Скорей тогда уж перекрестились… Да, Андрей, и ещё одно: у меня никак из головы не выходит наш с тобой былой разговор в ВМА. За «крота». Я тут давеча к убойникам заезжал, нарочно интересовался. Зеча, киллер этот, как в воду канул.

— Я в курсе, сам на днях смежникам звонил. К слову, там уже и сами не рады, что Литву приземлили. С доказухой у них совсем напряжно.

— Даже так?

— Ага. Сначала Айрапетяна завалили…

— Не без нашего, заметь, скорбного присутствия.

— Пал Андреич! — взмолился Мешок. — Ну, не сыпь ты мне бакалею на раны!

— Буду. Сыпать. Дабы в тонусе держать: и тебя, и твою грязную, как ты её называешь, дюжину… Так что там говоришь за новые напасти?

— В конце прошлой недели ещё один ключевой свидетель преставился. Типа застрелился. Из охотничьего, заметьте, ружья.

— А почему типа? Есть какие-то сомнения в самостоятельности?

— У официального следствия сомнений, как всегда, нет. Но парни, выезжавшие на место, потом поделились, что длина ружья, найденного рядом с трупом, больше метра. Чтобы выстрелить из него самому себе в лоб, надо взять его руками за ствол и спустить курок большим пальцем ноги. Покойный был не обут, но в носках.

— Хочешь сказать, что без носков нажать пальцем ноги на курок было бы проще?

— А развет нет? Кроме того, вызывает вопросы и положение ружья. Оно лежало на полу вдоль тела, причем ствол был направлен в сторону ног, а не головы. Почему не наоборот? И еще, на шее спереди у покойного имелся кровоподтек, форма которого позволяла предположить, что перед смертью он сильно ударился шеей о срез ствола.

— М-да, дела… Слава богу, что этот ключевого, как ты говоришь, свидетеля не успели к нам на довольствие определить. Иначе бы всё… Наше экспериментальное подразделение стало бы печальной жертвой эксперимента. Погоди, Андрей! Но коли так, может, ты всё-таки погорячился? Уж к этому самоубийце никто из наших касательства точно не имел. Так, может, это всё-таки не у нас, в Главке течет?

— Может, и не наши, — задумчиво покачал головой Мешок. — Извини, Пал Андреич, за всей этой суетой-запарой все как-то не было времени сесть, да потумкать.

— Ты вот что: ежели чего дотумкаешь — сразу ко мне.

— Самой собой.

— Но, знаешь, Андрей… Лучше бы ты того… Не натукмал, короче…

* * * * *

…Однообразные и большею частию депрессивные пейзажи, равно как лица аборигенов малой родины нашего нового Президента, всегда нагоняли на Андрея тоску. Ну не любил он Купчино, вот просто-таки не переваривал! И дело не только в шокирующем количестве гопников и наркоманов на гектар местной площади — этот показатель давно снивелирован по всей территории Питера. Что говорить, если даже в их некогда элитном «академическом» доме в Финляндском переулке на лестничных площадках использованные шприцы порой хрустят под ногами как мартовская снежная корочка. Скорее это были пресловутые комплексы, свойственные петербуржцам, коим посчастливилось осесть в историческом центре города. Эдакий, знаете ли, пан-питерский эстетствующий снобизм. Когда вполне законные претензии к сгнившим коммуникациям, захламленным дворам-колодцам, в которые никогда не захаживает солнце, к отсутствию зелени, извечной пыли и автомобильным выхлопам вокруг и вся, традиционно отбиваются одним-единственным снисходительным: «Э-эх, старичок! Зато мне всего три минуты пешком до Невы и еще пять — до «Авроры»!» И все — вроде как крыть и нечем. Лишь потом, поразмышляв, начинаешь понимать, что аргумент в пользу ежедневной пешеходной доступности крейсера революции можно признать убедительным лишь с о-очень большой натяжкой. К примеру, сам Мешечко в первый и в последний раз побывал на «Авроре» еще в 3-м классе, на церемонии торжественного приема в пионеры себя любимого.

«А вот ножки Алиски, очень может быть, и вообще никогда не ступят на палубу героической посудины», — с легкой грустью подумалось вдруг Андрею. И дело здесь было не только в ликвидации института пионЭрства как такового. Просто после приснопамятной гламурной вечеринки, проводившейся на «Авроре» полтора месяца назад, сам для себя Мешок решил, что больше никогда в жизни не поднимется (и, соответственно, не поведет своего ребенка) на борт корабля, запятнавшего себя столь позорным действом, после которого любой приличный корабль давно бы уже сделал харакири путем открытия кингстонов.

Сегодня по агрессивно-назойливому настоянию супруги Мешок вынужден был потащиться после работы на дачу тестя, где последние полторы недели зависала Алиска. Два дня назад к супруге прикатила погостить двоюродная сестра с племянницей, и Андрею была поставлена задача: срочно вернуть дщерь в отчий дом, дабы обеспечить свалившееся как снег на голову чужое дитё партнершей для игр.

Путь на дачу лежал через Купчино, и, прознав о том, Крутов попросил подкинуть его в адрес на улице Димитрова, поскольку в данный момент крутовская кобылка немецкого происхождения чалилась на станции техобслуживания по причине нарисовавшихся проблем с карбюратором.

Женя Крутов слыл человеком начитанным, а потому частенько оказывался весьма интересным собеседником — спорить с ним одно удовольствие, всё равно как решать сложнейшие шахматные партии. Вот только сейчас, после тяжелейшего рабочего дня, да ещё по такой жаре, втягиваться в словесные баталии и ломать копья, обсуждая в принципе не решаемые вопросы космического масштаба, Андрею совершенно не климатило. Тем не менее, в какой-то момент вербальный вызов был брошен. Так что теперь приходилось соответствовать и невольно реагировать

Не знаю, Женька. Вот честное слово — не знаю! Вот сейчас вроде как наши настаивают-оправдываются, что всё дело в нищенской зарплате. Но помилуйте! И что теперь? Помнишь, в своё время в ходу была шуточка про «пистолет выдали — крутись как хочешь»? Всё, чего-то как-то она меня больше не веселит.

— А я тебе о чём и толкую! Раз пошла такая пьянка, считаю, все должны быть поставлены в исходно-равные условия: и наши, и ваши. Пускай вносят соответствующие дополнения в УК, в статью 61-ю, где говорится про смягчающие обстоятельства, и всё будет по-честному. Все дружно станут крутиться — и менты, и штатские. И вот тогда живые позавидуют мертвым. Оно конечно — поначалу будет страшно. Но зато интересно.

— Думаешь, именно так и произойдёт?

— Забьёмся?

— Ага, «нашёл фраера с тобой играть! У тебя ж в колоде девять тузов!» — улыбнулся Мешок.

— Что, приссал? А вот мы не ссым с Трезором на границе. Пойми, Андрюх, штатские — они ведь такие же как мы. Просто у них «докУмента» — ксивы с табельным оружием — нет. А так, и мы, и они находимся равно в той же степени деградации, что и все эти «Грибковы-Евсюковы». Причём, очень может быть, что в случае со штатскими ситуация ныне гораздо более запущенная.

— Чего вдруг?

— Штатских по-прежнему «имут», вот только они более уже не «крепчают». Разве ты сам не замечаешь, что времена люто изменились? То, что раньше наблюдалось исключительно в отдельно взятой Чечне… — ладно, возьмем шире, на отдельно взятом Северном Кавказе — медленно, но верно расползается по всей стране. Народ практически дозрел до того, чтобы взяться за топор.

— Глупости! Никто ни за какой топор не возьмётся. Ментальность у нас не та.

— А причём здесь ментальность? Если это произойдет, то произойдет исключительно на уровне животных инстинктов. Ибо если население поголовно не в состоянии защитить себя, кто же тогда защитит детей? Чтоб они были здоровы и, не дай Бог, не пошли в милиционеры!.. Так, Андрей, здесь налево.

— Хорошо, делаем налево, — Мешок перестроился и вывернул с Димитрова во двор. — И всё равно, Жека. Всё что ты говоришь, оно, в принципе, правильно. Вот только принципы твои, они как-то не слишком согласуются с твоими же поступками.

— А у меня вообще нет никаких принципов, у меня только нервы.

— Как сказал!

— Это не я, это Акутагава сказал… Андрей, вон там, у следующей парадной… Всё — стоп, это здесь. Ну, спасибо что подбросил.

— А кто тут у тебя, если не секрет? Подруга жизни? Знойная женщина французского лейтенанта?

— Наши жёны — пушки заряжены, — невесело усмехнулся Крутов и пояснил неопределённо: — Так, знакомый один живёт. Приболел малость. Надо бы проведать.

— Ну, больного проведать — это святое… Ладно, Жека, тады до завтра. Постараюсь вернуться обратно по утряни и по холодку, но на всякий случай предупреди Холина: ежели подзастряну, пусть начинает проводить инструктаж по Ковелиной без меня.

Дождавшись когда Андрей развернется и уедет, Крутов направился к подъезду. Грозно смотревшийся издали навороченный домофон на деле являл собой всего лишь выгоревшую панель с кнопками. Сама начинка отсутствовала и, похоже, с незапамятных времен. Женя вошел в густо пахнущий кошками и ночными неприятностями подъезд и, глянув на наскально-лифтовую живопись, в очередной раз предпочёл преодолеть четыре лестничных пролета на своих двоих. Береженого бог бережет. В смысле, подвисать между небом и землей в этом не внушающем доверия потенциальном объекте атак охотников на цветмет, совсем не хотелось.

— Эй, хозяева! Пиццу на дом заказывали?!! — преувеличенно-бодро крикнул Крутов, открывая своим ключом обитую облезлым дерматином дверь и вслушиваясь Столь же бодрого ответа не последовало. Впрочем, на самом деле Женя на него и не рассчитывал: бодростью в этой квартире не пахло последние месяцев пятнадцать…

Санкт-Петербург,

30 июля 2009 года,

четверг, 19:46

…Скрепя сердцем, в самый последний момент полковник Жмых всё-таки дал добро на проведение общевойсковой операции «Засланная казачка», и сейчас маршрутка «гоблинов» везла заметно нервничающую Светлану на встречу с господином Батынковым. К этой минуте изображающие влюбленную парочку Наташа и Тарас уже находились в ресторане, он же — место встречи, которое изменить нельзя, на Старо-Невском. Где Шевченко опрометчиво, но по-гусарски сделал солидный заказ, существенно облегчив тем самым отдельческую «девятку» июля месяца.

— Всё, есть контакт, можно снаряжаться, — с удовлетворением констатировал Вучетич, закончив колдовать с ноутбуком, и протянул Ольге миниатюрный радиомикрофон.

— Мужчины, а ну-ка дружно смотрим в окошки!

Мешок и Виталий послушно отвернули головы. При этом хитрющий Вучетич повернулся так, чтобы иметь возможность следить за происходящим через водительское зеркало. Ольга жестом показала девушке: дескать, давай, раздевайся. Та расстегнула блузку и Прилепина принялась прикреплять радиомикрофон к чашечке бюстгальтера, ревниво отметив при этом, что такое шикарное белье лично она с некоторых пор позволить себе не может.

— Готово. По-моему, получилось абсолютно незаметно.

— Но всё равно, по возможности, с клиентом лучше не обниматься, — напомнил Виталий и снова уткнувшись в ноутбук, попросил: — Светлана Аркадьевна, скажите что-нибудь.

— Что сказать? — не поняла чего от неё хотят Ковелина.

Впрочем, этого от неё сейчас и не требовалось.

— Всё в порядке, Андрей. Акустопуск работает.

— Кто работает?

— Функция автоматического включения записи на голос.

— Так бы сразу и сказал. Вечно корчишь из себя задембелевавшего ботаника, — проворчал Мешок. — Светлана, ну как вы? В порядке?

— Вроде бы, да.

— Вроде — у бабки в огороде. А нам с вами нужно в самый аккурат. — Андрей глянул в окно, ориентируясь на местности, приказал Афанасьеву «Всё, Сергеич, тормози. Ближе не нужно» и взялся за мобильник: — Тарас, вы на месте?… Понял тебя. Батынков появился?… Что? Вдвоем?… Хорошо, глаз с них не спускайте. Если его связь будет уходить раньше, обязательно дай знать. Всё, наша клиентка уже направляется к вам.

Мешок убрал телефон и, постаравшись придать голосу максимум спокойствия, обратился к Ковелиной:

— Ваш выход, Светлана. Спокойно, уверенно, без мандража. Наши люди и внутри, и снаружи, так что бояться вам нечего. Если Батынков будет предлагать отвезти вас домой, мягко, но настойчиво отказывайтесь. Выходите из кабака, переходите Невский и начинайте ловить машину. Рядом с вами тормознет серый «Фольксваген», номер… Сергеич, какие номера у Крутова?

— А717АЕ.

— «Фольксваген», А717АЕ. Запомнили? — Девушка обречённо кивнула. — Ну, тогда с богом…

* * * * *

Заведение, в котором Батынков назначил встречу Светлане, по статусу своему если и не дотягивало до премиум-класса, то совсем чуть-чуть. То был просторный двухуровневый ресторан итальянской кухни, стилизованный под роскошное итальянское палаццо ХIХ века: мягкие пастельные тона, изысканные аксессуары, тяжелое столовое серебро от Калегаро и тонкий лиможский фарфор. Словом, идеальное место для деловой встречи или романтического ужина. В части второго необходимую атмосферу поддерживала живая музыка, представленная арфой и виолончелью.

VIP-кабинеты располагались на втором этаже, и простым смертным, тем которые не озаботились предварительным бронированием мест, проход туда был недоступен. Так что Тарасу с Натальей пришлось довольствоваться скромным столиком у окна, откуда им гораздо лучше было видно маршрутку «гоблинов», зачаленную на противоположной стороне Старо-Невского, нежели самого объекта наблюдения. Ну а объект, тем временем, трясясь от страха засветить перед принимающей стороной спрятанный радиомикрофон, делала вид, что тщательно изучает меню. Спутник Батынкова — доселе неизвестный Светлане мрачный и угрюмый тип по фамилии Ардов, в светской беседе участия практически не принимал, предпочитая налегать на еду, которая, к слову сказать, была в этом заведении просто восхитительна. Другое дело, что от зашкаливающего нервного напряжения у Ковелиной, что называется, кусок в горло не лез.

— …Чудесно выглядишь, Светланушка, — Леонид Кириллович манерно прикурил от горящей свечи и коротко кивнул Ардову, чтобы тот обновил бокалы. — Едва ты вошла, на меня сразу нахлынула волна приятнейших воспоминаний. Какого цвета на тебе сейчас белье?

— Розового, — натужно улыбнулась Светлана, всерьез опасаясь, что бывший любовник захочет удостовериться в этом лично. «С него станется!»

— Мой любимый цвет! — слегка переигрывая, восхитился Батынков. — А уж про размер так просто молчу… Ну, господа и дамы, за встречу! Помните, в девяностые крутили такую дебильную рекламу? «За наш союз! За наш контракт!»

Чокнулись, выпили. Леонид Кириллович пил смакуя, с видом знатока. Светлана напротив — торопливо, почти давясь, дабы мужчины не заметили как от волнения у неё трясутся руки. А вот Ардов пил скривившись. Всем своим видом выдавая в себе человека, предпочитающего в повседневной жизни иные, более крепкие напитки.

— Ну, как тебе букет?

— Неплохо.

— Светланушка! Ей богу, я сейчас обижусь. «Неплохо»! Между прочим, это «Солайя Тоскана». Его производит почтенное семейство Антинори, которое занимается виноделием на протяжении шести веков. А ты знаешь, почему я заказал именно это вино?

— Понятия не имею.

Нет, Светлана Аркадьевна сегодня явно была не расположена к пустопорожним разговорам. Впрочем, это ничуть не мешало Батынкову продолжать разливаться соловьем:

— Да потому что Solaia в переводе означает «солнечный», «согретый лучами солнца». Солнце! Свет! Это вино, появившееся в эпоху итальянского винного Возрождения, поистине создано в честь всех Светлан на земле. Понимаешь, детка?

— Не хрена себе! — ухнул Ардов, наткнувшись на соответствующую строчку в винной карте. — Пятнадцать тысяч рублей бутылка! Да за такие деньги можно бочонок вискаря купить!

— Молчи, дилетант! — хохотнул довольный Леонид Кириллович. — Твое сравнение абсолютно неуместно. Это все равно как если бы сказать, к примеру, что наша Светланушка стоит целого взвода привокзальных шлюх… О! Гляди! Гляди как она на меня посмотрела! Тигрица, багира! Обожаю, когда она так смотрит!.. Всё, успокойся, детка, остынь. Папочка пошутил. Папочка вообще сегодня очень добрый. Именно поэтому он не только перевёл на счёт нашей Светланушки некую сумму денюжек, но еще и приготовил для неё сюрпрайз. Держи, это тебе, лапочка…

Батынков наклонился к стоящему под столом кейсу, выудил из него желтый файловый кармашек с бумагами и протянул Ковелиной.

— Что это?

— Билет с открытой датой. На Мальдивы.

— Ни хрена себе! Шоб я так жил! — притворно восхитился за Светлану Ардов, поскольку на лице у той по-прежнему не выражалось никаких эмоций.

— Ах, как хорошо сейчас на Мальдивах! Пальмы, лагуны, коралловые рифы! — Леонид Кириллович мечтательно закатил глаза. — Правда, бывает немного дождливо в эту пору. Но нам ли, питерцам, бояться дождей, не правда ли?…

Самое паршивое заключалось в том, что разделить радость Ковелиной, ставшей счастливой обладательницей халявного тура на Мальдивы, «гоблины» не могли. Вообще к этому моменту атмосфера в салоне маршрутки раскалилась до предела: Мешок в бешенстве сверлил глазами Вучетича, Ольга, не вмешиваясь в мужские дела, молча забилась в уголок, а Сергеич, рискуя оборачиваться в салон, дабы не попасть под раздачу, безучастно курил, сложив руки на руле. Ну, а главный виновник образовавшейся на ровном месте паники тем временем отчаянно пытался реанимировать свой ноутбук: кривая сигнала на мониторе отображалась, следовательно, запись велась. Вот только на выходе вместо голосов транслировалась сплошь какафония шумов. Сквозь которую отдельные слова Светланы если и прорывались, то в искаженном, не поддающемся расшифровке виде.

— Виталя, твою мать! Делай же что-нибудь!! Чини свою шарманку!!!

— Блин, а я что по-твоему делаю?!

— Я не знаю, что ты делаешь! Где звук?!!

— Ничего не получается. Мешает какой-то мощный фоновый источник. Какая-то серьезная постоянная помеха.

— Но ты же здесь, при нас проверял! Ведь всё работало?!

— Здесь — работало! — огрызнулся Вучетич. — А там, видишь, почему-то не хочет…

— Твою мать!

— Да оставь ты в покое мою мать! Вызвони лучше поэта-песенника.

Мешок суетливо-послушно набрал номер Шевченко:

— Тарас, ну что там у вас?… Общаются? Все трое? Понял тебя. Передаю трубку Витальке. — Андрей торопливо сунул трубку Вучетичу, и тот, прижав телефон щекой к плечу, стал общаться, продолжая одновременно вводить какие-то команды на клавиатуре ноутбука:

— Дружище, ты хорошо смотрел? В этом кабаке точно нет услуги WI-FI?… Я правильно тебя понял, что никто из посетителей в данный момент с ноутбуками не работает?… Что?… Чего Наташа говорит?… Бли-и-ин… Всё, понял тебя. Отбой. — Виталий мрачно отключил телефон и возвратил его Андрею. — Капец, братцы! По словам Северовой, на втором этаже, прямо над рестораном, работает интернет-кафе.

— И что сие значит?

— Сие значит, что там развернута Wi-Fi-сеть, которая является мощным источником радиопомех. Короче, считай со звуком мы сегодня пролетели.

— Ну всё, приплыли тапочки к обрыву, накрылась премия в квартал. — Смотреть на Андрея в эту секунду было и больно, и страшно. — И что, совсем ничего нельзя сделать?

— Можно. Сделать, — продолжая тыкаться в клавиатуру, зло отозвался Вучетич.

— Например? — с надежой вперился в него Мешок.

— Например, обесточить здание. Займёшься?…

…За каких-то полчаса Светлана заметно опьянела, при том что обычно на сей процесс у неё, можно сказать профессионалки, уходило гораздо больше времени. Вроде и не водку пили, и не коньяк — дорогое, элитное вино. А вот подишь ты, уже и осоловелость в глазах, и язык непослушно заплетается. Зато вот спутники её («Хотя какие они на фиг спутники? Таких бы спутников, за одно место — да в космос!») по-прежнему выглядели свежо и бодро.

В какой-то момент Ковелина почувствовала, что ей стало совсем худо: пудовой гирей навалилась такая слабость, что она с трудом могла пошевелить пальцами рук и ног. Перед глазами всё плыло, в ушах звенело. Заметив это её состояние, Ардов слегка побарабанил по циферблату своих дорогущих наручных часов и выразительно посмотрел на Леонида Кирилловича. Тот, прочитав его мимику, понимающе кивнул, тщательно вытер рот накрахмаленной салфеткой и поднялся из-за стола со словами:

— Господа и дамы, прошу извинить за такую пикантную подробность, но я в уборную. Не скучайте тут без меня. Но и не шалите! — Батынков шутливо погрозил Светлане пальчиком, но в следущую секунду отчего-то вздохнул чуть слышно и, не удержавшись, погладил девушку по волосам. После такого, внезапно накатившего приступа нежности, Леонид Кириллович спустился в нижний зал и прошествовал в закуток, ведущий к туалету. Однако заходить в оный не стал. Игнорируя предупредительную надпись, он по-хозяйски толкнул дверь соседнего служебного помещения и, через чад и угар кухни, чёрным ходом вышел во внутренний дворик. Здесь Батынкова поджидал представительский «СААБ» с водителем внутри, о существовании коих «гоблины», как выяснилось позднее, и не догадывались. А всё потому, что часом ранее Тарас своими собственными глазами видел, как объекта высаживал у ресторана серебристый «Порш», зарегистрированный, как успел пробить дежуривший по кухне Лоскутков, на фирму «Джедай-Холдинг». Словом, на выруливающий на Старо-Невский «СААБ» никто из стоящих на стрёме оперов не обратил ни малейшего внимания и тот, взревев всеми своими четырьмя циллиндрами, беспрепятственно ушёл в сторону моста Александра Невского

Минут через двадцать на трубку Мешка поступил звонок из ресторанной засады. К слову, Шевченко к этому моменту времени даром не терял и старательно отрабатывая легенду «изголодавшийся кавалер», успел приопустить отдельческую казну тысячи на четыре, не меньше:

— Тарас, слушаю тебя внимательно… Что?… С кем выходит?… А где Батынков?… Ч-черт! Обязательно разыщите его и постарайтесь сесть на хвост! При необходимости к вам подключится Ольга… Да!.. — Андрей убрал телефон и отрывисто скомандовал: — Виталя, бросай свой ящик, все равно от него никакого толку! Ковелина выходит из кабака с человеком Батынкова. По словам Тараса — пьяная в сосиску, умудрилась даже посуду побить.

Вучетич подорвался на выход, а Мешок, увидев, что Ольга намеревается последовать за ним, резко осадил её:

— Стоп! Ольга, вы остаётесь!

— Это ещё почему? — оскорбилась Прилепина.

— Потому что светить всех пока преждевременно. Если понадобится, подключитесь к сопровождению Батынкова.

Оперативники выскочили из «маршрутки», с грохотом захлопнув за собой дверь, а Прилепина переместилась в голову салона и с невесть откуда нахлынувшей тревогой стала наблюдать за телодвижениями коллег. Доселе увлеченный дешевым детективчиком Сергеич отработанным движением закинул в бардачок потрепанный покет, приготовившись в любую секунду «втопить по газам». Согласно складывающейся оперативной обстановки

Выводя Светлану из ресторана, Ардов наткнулся на маячившего «в воротах» заведения охранника-питекантропа. Классическая черная бабочка, врезавшаяся в его мощный выпирающий кадык, смотрелась в высшей степени комично, вызывая устойчивые ассоциации с приснопамятными седлом и коровой.

— Извини, мы там чутка насорили. Дама малость перебрала, — Ардов сунул в нагрудный карман охранника заранее приготовленную тысячную купюру.

— Ничего страшного. Бывает, — понимающе кивнул питекантроп с благодарностию принимая подношение. — Кстати, у нас на прошлой неделе открылись приват-румы. Может, дама желает отдохнуть?

— Не стоит. Свежий воздух — лучшее лекарство.

— Понял. А… э-э… Леонид Кириллович ещё побудет?

— А Леонида Кирилловича сегодня здесь и не было, — понизив голос, тихо напомнил Ардов. После чего прошипел сердито: — Тебя же предупреждали, идиота!

— А… Э-э… — охранник с трудом изобразил работу мысли на квадратном лице. — Да-да, конечно. Понял. Конечно не было. Да. Всего доброго.

— И тебе не хворать.

Ардов покрепче перехватил близкую к состоянию фантома Светлану и потащил её к стоянке. Сделать это было весьма непросто, поскольку полусогнутые, вдобавок ещё и на «шпильках» девичьи ноги постоянно спотыкались и заплетались. Преодолев, наконец, двадцать метров асфальта, временно превратившегося в полосу препятствий, он довел Ковелину до своей машины и бесцеремонно пихнул её на заднее сидение. Выпрямившись и захлопнув дверцу, Ардов обернулся и с неприятным удивлением обнаружил за спиной двух незнакомых мужчин. С весьма нехорошими, надо сказать, выражениями лиц.

— Майор милиции Мешечко. — представился тот, что повыше и постарше. И светанул краснокожей ксивой. — Ваши документы, пожалуйста.

— А в чём, собственно, дело? — напрягся Ардов, демонстрируя водительские права.

— Эта девушка ваша знакомая? Куда вы собирались её везти?

— Да, это моя знакомая. Она немного не рассчитала свои силы и теперь я собираюсь отвезти ее домой.

— По какому адресу?

— Она живет… э-э… в Сестрорецке.

— Где конкретно?

Ардов нахмурился и закусил губу:

— Точного адреса я не знаю. Надеюсь, что пока мы доберемся до Сестрорецка, она очухается и сама покажет, куда ее доставить. А если…

— Эта девушка поедет с нами, — ледяным голосом оборвал его майор. — Виталий, займись.

Тот, которого назвали Виталием, плечом отпихнул Ардова в сторону и сунулся в салон.

— С какой, собственно, стати?!

— С такой, что в данный момент девушка находится под программой о защите свидетелей. Конкретно — под нашей защитой. У вас имеются ещё вопросы, господин Ардов? Кстати, оставьте нам свой контактный номер телефона.

— А это ещё зачем? У меня нет ни малейшего желания общаться с ментами, — исключительно для проформы набычился Ардов, отдавая себя отчёт в том, что идеально разработанный план сбойнул по сути на ровном месте. А ведь не требовалось большого ума, дабы сообразить, что девушку следовало уводить из кабака тем же ходом, которым ранее свалил Батынков.

— В данном случае вполне достаточно нашего желания.,- рыкнул майор. — Итак?!

Ответить Ардов не успел, так как в этот самый момент идеальный план не просто сбойнул — полетел ко всем чертям. Причём черти эти явились, как ни прискорбно, по его, Ардова, душу. Весьма чёрную, здесь надо заметить, душонку

Полку ментов густо прибыло: мигая синим проблесковым маячком, метрах в десяти от места неожиданного рандеву Ардова с «защитниками свидетелей» лихо тормознулась милицейская «буханка» с надписью по борту «Курортное РУВД». Из чрева чуда ульяновского автопрома выкатились четверо бравых ребят (двое — с автоматами наперевес, «прям как фашисты в 41-м!») и с воплями «Всем стоять! Не двигаться! Руки на капот!», бросились к «и нашим, и вашим».

Ардов, привычный к подобным превратностям судьбы, не раздумывая развернулся лицом к машине и послушно положил руки на капот. Секундой позже, получив болезненный тычок прикладом в спину, его примеру нехотя последовал ошарашенный Виталий. Будучи прекрасно осведомлён о методах и возможностях коллег в подобных ситуациях. А вот Мешок на истерические команды проигнорировал в высшей степени неадекватно. За что и поплатился

— Парни! Что происходит?! Мы — сотрудники милиции! — попытался он было вступить в конструктивный диалог.

— Мы тоже! — коротко отреагировали «парни», засылая ему в башню.

Разъяренный Мешок набросился на обидчика, но подскочивший сбоку «автоматчик», перехватил его руку на залом, резко крутанул и со всей силы шарахнул Андрея лицом о стойку ардовской машины. Только сейчас нарисовавшийся командир группы захвата (она же — налёта), курортный бэх майор Шанин, оценив происходящее, коротко скомандовал: «На этого, который дерзкий, браслеты оденьте» и Андрею тут же свели руки за спиной, щёлкнув наручниками.

— Вы что творите, уроды? Вам же говорят — свои! — завопил раскорячившийся у машины Вучетич. И — во второй раз удостоился почётного милицейского пинка.

Так уж сложилось, что всё внимание залётных правоохранителей в эти секунды было переключено на «брыкающихся гоблинов». А потому доселе стоявший покорно Ардов решил для себя: «Вот он, шанс! Либо сейчас, либо никогда!» Резко присев, он ловко увернулся от второго «автоматчика», выпрямляясь, точечно пробил того с носка аккурат в пах и бросился наутёк, взяв курс на уводящую со Старо-Невского подворотню, за которой начиналась сложная система причудливо соединяющихся проходных двориков.

— Стоять, падла! Буду стрелять! — бешено заорал задетый, в прямом смысле за живое «автоматчик» и на полусогнутых кинулся вдогонку.

— Серёжа! Стрелять только по конечностям! — крикнул Шанин, увидев, что подчиненный на ходу перезаряжает и вскидывает оружие.

— Отпустите их немедленно! Гады, подонки!

В спину майору заколотили молоточки кулаков. Шанин удивлённо обернулся и столкнулся лицом к лицу с разъяренной девкой, в которой без труда признал давешнюю визитершу. Из подразделения с интригующим названием «гоблины».

— Здрасьте, и вы здесь? Так это что, правда, ваши ребята?

Угадав фальшивость интонации, Ольга прожгла его ненавидящим взглядом. Понимая, что перебарщивает, Шанин сделал пару шагов назад, уходя из зоны досягаемости весьма не слабых для женских ручек ударов, и примирительно скомандовал:

— Есипов, рассупонь этого. Оказывается, действительно свои… Извиняйте, мужики, по такой запаре тяжело было углядеть.

Молоденький сержантик расстегнул наручники и на всякий случай опасливо отскочил в сторону, не без оснований ожидая ответной неадекватной реакции со стороны Мешка, из носа которого сочилась тоненькая струйка крови, а нижняя губа была рассечена и тоже кровоточила. Но тот лишь потёр, поморщившись, непривычные к столь грубому обращению запястья, и сердито шагнул в сторону Шанина:

— Что за шапито ты здесь устроил?!

— Здесь, извиняюсь, не шапито, а задержание человека, подозреваемого в причастности к убийству господина Пущина.

Взгляд бэховского майора излучал полнейшее добродушие.

— Что, и ордерок имеется? — зло уточнил Андрей.

— А как же! Само собой. Мы ж не беспредельщики какие, а…

Кто они такие на самом деле ухмыляющийся Шанин пояснить не успел — из подворотни, в которую вслед за Ардовым заскочил «автоматчик» раздался гулкий хлопок выстрела, многократно усиленный эхом арочного свода. Вслед за ним немедленно последовал второй, третий… Все участники развернувшегося на главной улице города и на глазах у многочисленных случайных зрителей интерактивного шоу, вздрогнув, поворотили головы на звук и каменно застыли: кто в удивлении, а кто в потрясении. Немая сцена продолжалась секунд десять-пятнадцать. Финалом её стал сольный выход из подворотни «автоматчика» с отчужденно-потерянным лицом. Орудие труда он нес в левой руке, направляя ствол в тротуарную плитку, и всем своим видом походил на шаблонного усталого рейнджера, вернувшегося с охоты на вьетконговцев.

— Серый, ну что там? Этот, который шустрый, где?

— Извините, Дмитрий Ильич, фигня получилась, — «автоматчик» виновато сглотнул и облизал пересохшие губы. — Спёкся клиент.

— Твою мать, Серёжа, ну как же так?!! — взорвался в приступе ярости Шанин. — Я ж тебе кричал: стрелять только по конечностям!

«Автоматчик» стоял распекаемым школьником опустив очи к долу и неубедительно мямлил, оправдываясь:

— Так я и старался… чтобы по конечностям… Не получилось.

— «Не получилось»! Идиот!.. Ты у меня затрахаешься отписываться! Ты у меня в отпуск в феврале пойдешь! И целиком проведешь его на стрельбище! Ворошиловский, бля, стрелок!

Шанин распалялся всё пуще и пуще. Всё это время Андрей, не вмешиваясь, молча и внимательно наблюдал за бэхом и в какой-то момент почувствовал, что всё происходящее отчего-то вызывает у него ощущение талантливо срежессированного, постановочного фарса. Жутковатого в своём воплощении, но тем не менее — фарса.

— Всё получилось случайно, хотя именно так и планировалось? — глядя в глаза Шанину, спросил Мешок.

— Ты это о чем, братан? — не отводя взгляда, дерзко поинтересовался тот.

— Твой братан за амуром жёлуди роет!

Они стояли друг напротив друга словно бы копируя финальную сцену из гениального фильма Серджио Леоне, полные решимости вцепиться в глотки друг к другу. Двое — «плохой» и «злой», ибо «хороших» в мире, который они сами для себя когда-то избрали, по определению не существует и не существовало никогда. Возможно, дело действительно дошло бы до классического салунного поединка, но тут из машины уже покойного Ардова выскочила Ольга и отчаянно закричала:

— Андрей! Срочно! Срочно нужна «Скорая»! Светлане совсем плохо!

Пелена ненависти мгновенно спала с глаз Мешка, уступив дорогу профессиональному и человеческому рацио.

— Виталя, вызывай Крутова! Бегом! — бросил он Вучетичу и услышал в ответ сердитое:

— Не надо никого вызывать, я здесь.

Оказывается, всё это время Крутов стоял за спиной Мешка, готовый прийти на помощь своему командиру в случае запуска межкланового побоища.

— Берите Ковелину и пулей в больницу. Какая здесь ближайшая?

— Епархиальная, на Обводном. — первой соориентировалась Ольга.

Крутов и Вучетич максимально осторожно вытащили из салона бледную, как полотно, практически не подающую признаков жизни Светлану. Женя взял девушку на руки, и голова её, качнувшись, безвольно откинулась. Так что все те пятьдесят метров, что пришлось нести её до женькиного «Фольксвагена», Ольга вынуждена была семенить рядом и поддерживать утопающий в копне сбившихся роскошных волос затылок Ковелиной. На лицо девушки Ольга старалась не смотреть — слишком уж оно походило на маску мертвеца.

— Андрей, у тебя кровь, — тихо сказала подошедшая сзади Северова.

— А вы что здесь делаете? Где Батынков?!!

Наташа опустила глаза и принялась суетливо рыться в сумочке в поисках платка:

— У тебя кровь из носа. И из губы тоже, — угрюмо повторила она. — Давай, вытру.

— Где Батынков?!!!

— Как сквозь землю провалился, — вынужден был выступить на передний план Шевченко. — Представляешь: пошёл, вроде как в сортир, и пропал. Мы с Натахой все закутки проверили. Вот честное слово! Нигде нет!

— Благодарю за службу. Отличная работа, — невидяще посмотрел на своих Мешок и сплюнул в злобном бессилии. После чего недружелюбно оттолкнул в сторону Тараса, быстрым шагом вернулся к Шанину и схватил того за ворот рубашки с такой силой, что дорогой шёлк, не выдержав, лопнул. В глазах у Андрея сейчас читалось натуральное безумие, так что бэх счел за лучшее попытаться погасить конфликт.

— Брось, командир, — натужно улыбнулся Шанин, продемонстрировав лучезарную металокерамику. — Еще не хватало между собой кусалово устраивать.

— Я тебя посажу, майор! Обещаю!

— А не надорвешься, майор?

— Постараюсь. Не надорваться.

— Ну, флаг тебе в зубы!.. Слышь, рубашку отпусти. Дорогая вещь, замучаешься бабки копить.

Майоры ещё какое-то время побуравили друг друга ненавидящими взглядами, после чего, так и не сказав более друг другу ни слова, разошлись: Шанин направился осматривать труп, а Мешок, не оборачиваясь, понуро побрёл по Старо-Невскому, словно ледокол разрезая своим телом толпу слетевшихся на кровавую фотосессию зевак. Один из них попытался запечатлеть на свой мобильник удаляющуюся фигуру странного мужика, который едва не устроил драку с «главным милиционером». Но вовремя подскочивший Тарас доходчиво объяснил доморощенному папарацци, насколько глубоко тот не прав.

Вучетич хотел было броситься вдогонку за Андреем, но Северова придержала его, крепко схватив за рукав:

— Не надо, Виталик. Не стоит. Только лишний раз нарвёшься. Не видишь что-ли? Ему сейчас надо побыть одному…

* * * * *

…Мешок потеряно брёл по Синопской набережной, не ощущая ни мягкого вечернего тепла, ни приятной невской прохлады, ни снующих туда-сюда прохожих, облюбовавших по причине жары даже эту далеко не самую привлекательную в городе набережную. Брёл, погруженный в свои размышления, снова и снова переживая и оценивая события последних нескольких часов. Впрочем, как ни оценивай и с какого боку ни заходи, вывод напрашивался один и сам собой: с его, Андрея, попустительства и практически на его же глазах состоялось покушение на жизнь женщины, которую он, важняк грёбаный, должен был любой ценой уберечь и защитить. Которую он лично уверял в том, что её жизни ничего не угрожает, потому что у них, у него, якобы всё под контролем.

«Кретин! Мудила грешный!.. И ведь прав был Жмых, тысячу раз прав, старый лис! Нельзя, невозможно усидеть одной задницей на двух стульях! «Коль положено мяукать — не чирикайте». А ты что?… Не удержался? Мяукнул? Душа запросила романтики, а жопа приключений?… Захотел и девку прикрыть, и громкое дело в одиночку размотать? Вот и размотал. Вернее — намотал. Красные сопли на кулак… И что теперь? Дай бог, чтобы Светлана оказалась жива… А вот дальше что? Ковелина больше не станет верить ни единому твоему слову, да и от своих прежних откажется. И будет абсолютно права. Ардов мёртв. Стоп!.. Ардов… «Сережа, стрелять только по конечностям… В отпуск в феврале пойдешь…»

Андрей встал как вкопанный: страшная догадка поразила его, почти ослепив своей очевидностью. Взгляд Шанина, в уголках глаз которого сквозило плохо скрываемое удовлетворение. Его голос. Интонация с которой он вроде как и распекал своего подчиненного, но при этом…

«Ну, конечно! Этот курортный бэх заранее знал всё. Знал, что Батынков руками Ардова намеревается убрать Светлану. Знал место и время, с точностью до минуты, когда это произойдет. Потому и появился со своими архаровцами точь-в точь: ни секундой раньше, ни секундой позже. И самое главное! Не было после этого у Ардова ни единого шанса остаться в живых — разве что за счет выдающихся спринтерских способностей, на которые редко способен человек, плотно отведавший итальянской кухни… Так что милиционер Серёжа — этот держиморда с лицом школьника-дебила — всё равно бы промахнулся «по конечностям»: не сейчас, так при этапировании задержанного в Курортное РУВД. Потому что на покойника можно смело списать и Пущина, и Ковелину, и чёрта в ступе. И тогда майор Шанин спокойно, с чувством исполненного долга, улетит отдыхать на юга. А Леонид Кириллович Батынков заведет себе новую любовницу и нового замглавы районной администрации. А старый замглавы по-прежнему будет сидеть в «Крестах». И все будут довольны. И все будут жить долго и счастливо. Все. Кроме него, Мешка, которому, тут Жмых допустил небольшую неточность, действительно лучше всего податься в сторожа. Вот только не людей, а гнилую капусту на овощебазе охранять. Сутки через трое».

Справа по борту обнаружился полуподвальный магазинчик «24 часа», и Андрей на автопилоте спустился туда. Звякнул дверной колокольчик. Полусонная, разомлевшая в духоте маленького помещения продавщица посмотрела на Мешка чуть настороженно. Он скосил глаза в зеркало витрины и сразу понял чем вызваны опасения работника торговли: видок у него сейчас был — тот ещё.

— Бутылку водки, — глухо попросил Андрей.

Продавщица сочувственно посмотрела на запекшуюся кровавую «юшку» у него под носом и сердобольно поинтересовалась:

— А может, на сегодня уже пора завязать?

— А я ещё и не развязывался.

— Смотри, твое дело конечно. Вот только: как загребут в ментовку…

— Уже. Загребали.

— Когда?

— Только что.

— То-то я и гляжу: на тебе лица нет. Эх, бедолага! Какую тебе водку-то?

— Большую.

Продавщица, хмыкнув, выставила литровый ливизовский пузырь, и Андрей протянул ей смятую пятисотку.

— Куда прятал-то?

— Кого?

— Да деньги. Сам же говоришь, что в ментовку загребали. Так неужели деньги не отобрали?

— Нет.

— Надо же, какие совестливые попались.

— Угу. Совестливые, не то слово.

Андрей забирал водку, развернулся и пошел на выход.

— Эй, погоди, а сдачу-то? Слышь, парень?!!..

Парголово,

31 июля 2009 года,

пятница, 11:22

— …Отец Михаил! Подождите, пожалуйста!

Запыхавшаяся Анечка бежала к алтарю, на ходу подвязывая минутою ранее снятый и уже убранный было в сумку платок.

— Забыли ещё о чем-то спросить? — обернулся к ней худощавый седовласый свящённик с тёплыми карими глазами и добродушной улыбкой.

— Да. Извините, совсем из головы вылетело.

— Ничего страшного. Слушаю вас.

— Скажите, батюшка, а может быть крёстным нашего малыша дядя моего мужа? Дело в том, что сам он холостой и у него нет своих детей. А я слышала, что…

— Это совершенно неважно: холостой ли, бездетный ли. Самое главное, чтобы дядя вашего мужа был крещёным. И, желательно, не просто крещёным, а по-настоящему верующим человеком.

— Ну, как раз с этим у него всё в порядке. Просто я тут в интернете, на форумах разных читала, что…

— Вы, когда что-то будет снова непонятно, лучше приходите в храм. Я ничего не имею против новых технологий — прогресс на месте не стоит, да и не должен стоять. Вот только духовное окормление посредством интернета всё же не совершается.

— Конечно, отец Михаил. Мы обязательно будем приходить… Ну, вот теперь точно — всё. До следующей пятницы. И — спасибо вам.

— Ступайте. И да благословит вас Господь!

Сотрудница «гоблинов» Анечка, ныне пребывающая в заслуженном отпуске по уходу за ребёнком, вышла из полумрака храма и зажмурилась: сперва блаженно — от слепящего июльского солнышка, а затем раздраженно — от внезапно раздавшегося, противно визжащего звука циркулярной пилы. В церкви продолжались ремонтные работы и в данный момент по вознёсшимся почти до самой маковки лесам непарадной фасадной стены как муравьи сновали туда-сюда гастарбайтеры — что-то скоблили, долбили, таскали, резали. «Когда же они, наконец, закончат?! Все сроки прошли!» — сердито подумала Анечка, направляясь к своим. К слову, если верить информационному щиту, прибитому к стоящему неподалёку строительному вагончику, со сроками действительно наблюдалась полная засада. «Реставрационно-строительные работы. Подрядчик 15-й трест, руководитель — Галактионов А. А. Начало работ — март 2008, окончание — март 2009», — гласила выгоревшая на солнце запись.

— Ну, как он? Не плакал? — Анечка заглянула в коляску и умильно посмотрела на мирно посапывающего чудо-крохотку.

— Спит как убитый, — успокоил Веня.

— Тьфу на тебя! Сам ты «убитый»! — строго зыркнула на мужа Анечка и, поправляя одеяльце, засюсюкала: — Это потому что мы сегодня ночью не выспались, а утром хорошо-хорошо покушали. Да, маленький?… Ладно, поехали потихонечку.

Веня одной рукой толкнул коляску, а другой взялся за маленькую, влажную ладошку жены.

— Как и хотела? На будущую пятницу записалась?

— Ага.

— А чего так долго? Заплатила, да ушла. Всех делов-то?

— Ничего и не долго. Я ведь сначала ещё исповедывалась… Слушай, а как тебе отец Михаил? Хороший, правда?

— Поп как поп, — равнодушно пожал плечами Веня.

— Не поп, а батюшка.

— Ну батюшка. Обыкновенный. Как в телевизоре.

— Знаешь, Веник, у него такой очень добрый и вместе с тем неимоверно пронзительный взгляд. Я, когда первый раз в глаза ему посмотрела, мне даже страшновато стало.

— Ты, мать, все-таки определись, какой взгляд: добрый или страшноватый?

— Понимаешь, словно бы он только глянул — и ему уже всё про меня известно. И тогда я поняла, что если на исповеди хоть на «полстолечка» навру, он сразу догадается.

— А врать вовсе и необязательно. В таких случае можно ведь просто отвечать: «Извините, без комментариев».

— Господи, какой же ты у меня балда! — Анечка легонько шлёпнула супруга по лбу. — Я вообще не понимаю, как можно исполнять музыку, в том числе духовную, и при этом столь цинично относиться к церкви?!

— Аньча, можно верить в Бога или не верить в Бога, но, тем не менее, совершенно определенно в мире существует божественная музыка. Которую я играю. Вот и всё.

Молодая супруга остановилась и посмотрела грозно:

— Так, может, ты и Сашеньку крестить не хочешь?!!

— Хочу-хочу, успокойся, — примирительно приобнял её супруг.

— Вот то-то же! Веньк, а ты, часом, на репетицию не опаздываешь?

— Если честно — горю капитально.

— Ладно, тогда беги уже. Мы и сами доберемся.

— Ну, тогда я того. Полетел, — Веня чмокнул жену в щёчку и изготовился к низкому старту.

— В два часа придет мама, — напомнила Анечка. — Она посидит с Санечкой, а я быстренько съезжу в контору, к своим.

— А это ещё зачем?

— Как это зачем? Сто лет не виделись. И вообще, надо же их пригласить на крестины.

— О, боги! — картинно закатил глаза супруг. — Ну, всё! С гонораром за пражское выступление можешь попрощаться!

— Почему?

— Да потому что он весь уйдёт на водку.

— Так уж и весь? — нахмурилась Анечка.

— Конечно. Да на одного только вашего Холина придётся выставлять целое ведро, никак не меньше…

Санкт-Петербург,

31 июля 2009 года,

пятница, 12:15

…Преодолев несколько затяжных старорежимных пролётов Ольга и Сергеич поднялись на четвертый этаж и остановились перед металлической дверью обитой деревом.

— Растёт благосостояние российских бухгалтерских работников, — одобрительно крякнул Афанасьев.

— В каком смысле?

— Я Андрюхе сто раз говорил, чтобы поменял своё фанерное дерьмо, которое с одного удара вышибить можно, на нормальную, человеческую дверь. Это в раньшие времена у профессиональных домушников наличествовало уважительное отношение к жилищам ментов. А сейчас столько наркотов и прочей дилетантской нечисти развелось — никакого почтения к красным корочкам.

— А при чем здесь бухгалтерские работники?

— Так у него Лерка в главбухом в какой-то солидной конторе трудится. Совместное предприятие, не то с финами, не то со шведами. С наших-то зарплат на такую дверь надо полгода копить.

— А, понятно, — кивнула Прилепина. В голове кольнула мысль о том, что дверь им сейчас вполне может открыть супруга Андрея. И от осознания этого Ольге почему-то заранее сделалось неприятно.

Однако «обошлось»: в ответ на звонок из-за двери вскоре донесся тоненький детский голос:

— Кто там?

— Скажи, пожалуйста, а папа дома?

— Папа дома. А вы кто?

— Мы его коллеги, с работы.

Дверь приоткрылась на цепочку и через образовавшуюся щель всё тот же голосок требовательно заявил:

— Покажите ваши удостоверения.

Ольга и Афанасьев, улыбнувшись, достали удостоверения и в раскрытом виде продемонстрировали их сквозь щелку.

— Хорошо, заходите, — удовлетворившись увиденным, согласился ребенок и впустил-таки незваных гостей.

Ребенок являл собой миловидную кудрявую девчушку лет шести-семи, с огромными глазищами и вздёрнутым веснушчатым носиком. Ничего общего во внешности с отцом с первого взгляда Прилепина не обнаружила, но при этом ревниво подумала, что жена у Андрея, похоже, писаная красавица.

— Привет! Будем знакомиться? — предложила Ольга, присаживаясь перед Мешечко-младшей (перед Мешочком) на корточки. — Я — Ольга. А это — Борис Сергеевич.

— Очень приятно, — вежливо ответил ребёнок. — А я — Алиса.

— Алиса, а где папа? — поинтересовался Сергеич.

— Там, в комнате, — она показала в какой именно. — Пришел утром пьяный и теперь спит. Я его недавно будила. Но он только храпит и не будится.

— А можно я попробую?

— Да, пожалуйста, — великодушно разрешила Алиса.

Ольга осталась с девочкой в прихожей, а Афанасьев, сняв обувь, прошел в комнату, в которой никак не желал будиться пьяный папа

Мешечко, дабы не осквернять супружеского ложа, спал на диване в тёмной и душной, по причине зашторенных окон, гостиной. Из предметов одежды на старшем оперуполномоченном по особо важным делам в данный момент наличествовали трусы-семейники и почему-то один носок. Остальное обмундирование было хаотично раскидано по полу.

— Андрей! Андрюха! Вставай! Солнце уже высоко! — подсел с краю Афанасьев и взялся настойчиво теребить его за плечо.

Не сразу и с заметным усилием Мешечко открыл один глаз, долго фокусировал его на подчиненном и, когда наконец распознал, с немалым удивлением хрипло поинтересовался:

— Сергеич? Ты как здесь? Что у нас ещё случилось?

— Да ничего особенного не случилось. За исключением того, что Жмых лютует и категорически требует представить тебя пред его светлыми очами. Вот, на с Ольгой специально за тобой отправил.

— Караул! Погоди, ты сказал с Ольгой? — испуганно уточнил Мешок. — А где она?

— В прихожей. С твоей Алиской общается.

— А сколько сейчас времени?

— Первый час.

— Тогда и правда караул! Неужели, точно первый?

— Точнее не бывает.

— Я щас, Сергеич. Буквально десять минут. — Андрей, кряхтя, осторожно перевёл тело в полусидячее положение, прислушиваясь к внутренним ощущениям. Ощущения были самые что ни на есть паршивые. — Щас. Только быстренько приму душ — и сразу спущусь. Подождёте меня в машине, ладно?

— Без вопросов.

Афанасьев вышел из комнаты, а Мешечко, по-лошадиному помотав головой, пошатываясь поднялся и принялся собирать в охапку разбросанные по комнате вещи. Затем он подошел к двери и, вслушиваясь, стал ждать ухода коллег. Показаться в таком виде перед Прилепиной было бы невыносимо стыдно…

* * * * *

…Маршрутка «гоблинов» неслась по удивительно свободному для этого времени суток Литейному мосту и всякий раз, когда её слегка подбрасывало на ухабах и выбоинах («Сволочи! Ведь буквально в том году новый асфальт укладывали! — не переставал бухтеть Сергеич), Мешечко болезненно морщился, поскольку голова начинала гудеть ещё сильнее. («Хотя, казалось бы: куда уж ещё-то?») Ольга какое-то время смотрела на него с искренней жалостью, а потом вдруг всплеснула руками («Господи! Вот ведь нерпа глупая!»), схватила свою сумку и достала из неё… заботливо заготовленную банку пива. Восхищенный женской прозорливостью Андрей молитвенно сложил руки в знак благодарности, эффектным жестом вскрыл банку, сделал несколько больших глотков и с наслаждением откинулся на сидении.

— Уф, хорошо! — зажмурился он и тотчас сменил расслабленную интонацию на деловую: — Есть какие-нибудь новости?

— Есть. — мрачно подтвердила Ольга. — Плохие и очень плохие. С каких начать?

— С любых, — с каменным лицом приказал Мешок.

Прилепина собралась с духом и выдавила из себя главное:

— Светлана умерла.

— ЧТО?!!!

— Её даже не успели довезти до операционной. Врачи говорят, по всем признакам — отравление сильнодействующим ядом. Но результатов вскрытия мы пока ещё не знаем.

Ольга испуганно наблюдала за реакцией Андрея. Тот отрешённо молчал, глаза его в миг сделались прозрачными — как у мертвеца. Словно бы смотрели в пустоту, ничего и никого вокруг себя не замечая.

— Что ещё? — глухо спросил Андрей некоторое время спустя.

— Фужер, из которого пила Ковелина, разбился. Тарас с Наташей это подтверждают: говорят, когда она вставала из-за стола, не удержалась и споткнувшись, смахнула его на пол. Однако найти осколки для экспертизы не удалось. Равно как и бутылку. Что само по себе неудивительно.

— Почему «неудивительно»?

— Оказывается, этот ресторан принадлежит Батынкову. Вернее, формально зарегистрирован на его невестку. На записях камер службы безопасности изображений Батынкова почему-то не оказалось. Персонал в массовом порядке заболел провалами в памяти и не может вспомнить, ужинал ли тот у них вчера вечером или нет… По антеннам мобильной связи его трубка весь вечер подавала признаки жизни в районе Сестрорецка. Словом, пока нет ни одного свидетельства, за исключением показаний Наташи и Тараса, о том, что глава «Джедай-Холдинга» вчера вечером встречался с Ковелиной и Ардовым.

— Да, а что там с этим Ардовым? Установили личность?

— Установили. Трижды судимый и вообще, по словам Северовой, «очень мутная личность». Кстати, по поручению Викула оперативники уже смотались в коттеджный посёлок и показали фотографию Ардова соседям Пущина. Те опознали в нём человека, который приезжал к нему незадолго до взрыва.

— Твари! Господи, какие же твари! — в бессилии застонал Мешок, обхватил голову руками.

— Но есть и одна хорошая новость, — сочувственно посмотрела на него Ольга. — Буквально полчаса назад мне на трубку позвонил всё тот же Викул… Вы меня извините, Андрей Иванович, но я, не дожидаясь вас, на свой страх и риск переслала ему копию цифровой записи показаний Светланы.

— Всё правильно, Ольга. Вы, в отличие от меня, большой молодец. И что же Викул?

— Сказал, что теперь у него есть все основания прекратить уголовное дело в отношении Быкова.

— Три трупа!! — уставившись в окно, тихо произнёс Мешок. — Три трупа для того, чтобы возбудить, а через несколько дней прекратить уголовное дело!.. Ольга, вам не страшно жить? Лично мне — очень…

* * * * *

…Едва только Прилепина и Мешечко переступили порог конспиративной квартиры, к ним навстречу выкатился Тарас. Зафиксировавший момент их появления через камеру наружного слежения.

— О, Андрюха! Ну как ты?

— Лучше не спрашивай, — скривился Мешок и, обречённо выдохнув, постучался в кабинет Павла Андреевича.

— А шеф тебя так и не дождался. Его срочно в Главк высвистали, минут двадцать как уехал.

— Что ж, может, оно и к лучшему…

Андрей рассеянно похлопал себя по карманам, отыскал сигареты и понуро направился в курилку.

— Ты ему ещё не говорила? — шёпотом поинтересовался у Ольги Шевченко.

— Нет. Не успела.

— Тогда сейчас начнется самый натуральный бой быков. Рекомендую зашхериться.

В курилке по непонятной причине было темно. Андрей нашарил рукой выключатель, зажег свет и… от потрясения едва не проглотил сигарету. На релакс-диванчике, тихонько посапывая во сне, свернувшись уютным калачиком лежал бомж. Самый натуральный бомжара! В самом можно сказать сокровенном уголке самой конспиративной из квартир!

— Эй, кто-нибудь?!! — бешено вращая глазами, завопил Мешок. — Какого хрена?!! Это что за чудовище в нашей камере? Дежурный!!! Лоскутков!!!!!

— Будьте любезны, свет погасите, пожалуйста. Мешает, — проснувшись от крика, вежливо попросил Андрея бомж. После чего снова закрыл глаза и перевернулся на другой бок.

Ошалевший от такого хамства Мешок послушно щёлкнул выключателем, вышел из курилки, прикрыл за собой дверь и загрохотал на всю контору:

— Лос-кут-ков! Твою бога душу мать!

Из оперской выскочил испуганный Коля Лоскутков и принялся тараторить-объяснять:

— Андрей Иванович, я здесь не причем! С утра приезжали из транспортной милиции. Привезли бомжару и какие-то сопроводительные бумаги на него. Вас не было, поэтому с ними Олег Семенович общался. Он посмотрел бумаги и приказал временно засунуть бомжа в курилку, чтобы по кабинетам не вонял. А сам сказал: «вот Мешечко приедет и будем решать, что с этим бомжом дальше делать».

В поисках точки опоры Андрей прислонился к стене и простонал:

— Кретин! Боже ты мой, какой кретин!

В этот момент вслед за Лоскутковым в коридор выглянула взволнованная Ольга:

— Андрей, идите сюда, скорее! В новостях про Шанина говорят!..

В оперской на полную катушку беспристрастно вещал подвешенный в целях экономии пространства почти к самому потолку, телевизор:

— …Сегодня рано утром на Пулковском шоссе по дороге в аэропорт в дорожно-транспортном происшествии погиб заместитель начальника отдела по борьбе с экономическими преступлениями Курортного РУВД, майор милиции Дмитрий Шанин, — дикторша попыталась придать своему миловидному личику лёгкий оттенок скорби. Получалось не очень. — По словам сотрудников ГИБДД, вследствии технической неисправности «БМВ», которой управлял милиционер, вынесло на встречную полосу, где произошло столкновение с автомашиной КАМАЗ. Смерть наступила мгновенно. У майора Шанина осталось двое детей… И о погоде…

— В этом мире никогда не прощают ошибок только женщины, тетрис и джедаи, — играя желваками и сжав кулаки, растягивая слова произнёс Андрей. — Ошиблись мы с вами, Ольга Николаевна. Не три трупа — четыре… Четыре трупа за одно несуществующее дело. Неслабые у них ставочки… А главное, за что бьются-то? Ладно бы за место под солнцем, так ведь всего лишь за место в Солнечном. За шесть соток земли. За крышу под шифером… Ох, мама-мамочка, роди меня обратно…

Всем своим видом давая понять, что в данный момент вступать в полемику не расположен и не собирается, Андрей покинул оперскую. Сейчас ему остро требовалось собраться с мыслями. Хотя — какие тут, на фиг, мысли? — просто хотелось запереться в своём кабинете и побыть одному. Может быть, даже выпить. Так, совсем чуть-чуть. За упокой грешной души рады божьей Светланы. И поправки здоровья ради. Поскольку по возвращению из Главка полковника Жмыха, это самое здоровье (здесь, в первую очередь душевное) ему ох-как понадобится!..

Однако не удалось: ни побыть, ни собраться. Оказывается, за эти пару минут Кульчицкий умудрился не просто молчком пробраться в контору, но даже уже солидно разложился за своим рабочим столом и приступил к вычерчиванию чем-то чего-то. Очевидно, очередной порции наглядных пособий.

Андрей с мрачным видом уселся напротив, какое-то время молча понаблюдал за телодвижениями коллеги-квартиранта, после чего хмуро поинтересовался:

— Олег Семёнович, у нас случайно выпить ничего нет?

— Вода.

— А покрепче?

— Лёд.

Кульчицкий крайне редко бывал замечен в искромётном остроумии, но порою и его пробивало на короткие вспышки юмора. Преимущественно чёрного.

— Спасибо, дружище, я тоже тебя люблю. Слушай, а чего ты там чертишь?

— Я не черчу. Я линую.

— Понял. Вопросов больше не имею.

Дверь в кабинет замов распахнулась и на пороге возникла рассерженная Северова. С дымящейся сигаретой меж длинных ухоженных пальцев.

— Господа заместители! Вы думаете что-то делать с этим животным?

— Дико извиняюсь, о каком животном идет речь? — помрачнел лицом Мешок, болезненно реагируя на вопящие наташины интонации.

— О том, которое спит в нашей курилке! А если он какой-нибудь припадочный? А если у него туберкулез? Или, того хуже, вши?

— А, чёрт! Андрей, забыл тебе сказать! — суетливо вскинулся Кульчицкий. — Нам же надо с этим бомжом, с Филипповым, что-то решать.

— Угу, порешаем. И с бомжом порешаем. И с тобой… — Андрей испепеляюще зыркнул на Олега Семёновича, и тот мгновенно спрятал глаза виновато. — …тоже порешаем. — Мешечко принялся рыться в ящике стола в поисках «цитрамона». Таковой не отыскался. Всё это время Наталья продолжала молча нависать в дверях, словно бы служа немым укором и напоминанием о том, что решение должно приниматься немедля. — Слушай, Натах, а разве вши в натуре хуже туберкулеза? Или, к примеру, головной боли?… Ладно-ладно, не смотри на меня так. Шучу я… Всё! Сдаюсь! Я тебя услышал! Давай, тащи сюда этого потерпевшего.

— Вот ещё! — оскорбилась подчиненная и удалилась, бросив напоследок уничижительное: — Вам надо — сами и тащите.

— Ну и дисциплинка у вас в подразделении, товарищ заместитель по личному составу, — язвительно заметил Мешок.

— А это всё плоды вашего панибратства с подчиненными, товарищ заместитель по оперативной работе, — в тон ему парировал Кульчицкий.

— Блин, что за день сегодня такой? А ведь еще только утро… — вздохнул Андрей и надавил кнопку селектора: — Николай, бомжа из курилки откомандируй.

— Куда откомандировать?

— К нам в кабинет! Неужели не понятно?…

Через некоторое время, вежливо постучавшись, к замам вошёл давешний бомж. В коем час назад Гриша Холин, не без определенных усилий, но все-таки опознал того самого «сокамерника», к которому они с Лоскутковым на Московском вокзале на время «подселили» взалкавшего свободы тверского свидетеля Игнашевича. Вот только делиться этим своим открытием с коллегами Григорий не стал, чуя за собой легкое ощущение вины. Похоже, именно пьяный базар с транспортным опером Лисицыным, в котором Холин невольно («да что там! — не невольно, а именно что по-пьяни!») сделал рекламу подразделению «гоблинов», в конечном итоге и привел к смене временной прописки бомжа Ивана Демидовича, известного в узких привокзальных кругах под кличкой «Интеллигент».

— День добрый… э-э… — Мешечко нервно защёлкал пальцами, делая вид, что силится вспомнить, и Кульчицкий, среагировав на этот его жест, протянул Андрею сопроводительную бумагу от транспортников. — Да-да, спасибо, Олег Семёнович, я уже и сам вспомнил… День добрый, Иван Демидович. Ну, что вы там в дверях жметесь? Проходите, берите стул, садитесь.

Бомж покорно взял свободный стул, уселся и молча глянул на новых «начальников» из-под своих кустистых бровей. Мешок раскурил сигарету и вполголоса бегло пробежался по «сопроводиловке»:

— Филиппов Иван Демидович, 1954 года рождения… Ленинград… Выписан в 2005 году, в настоящее время проживает без регистрации… Проходит свидетелем по уголовному делу номер 24–54… Нанесение тяжких телесных повреждений, повлекших за собой смертельный исход… Так, резолюция: «Полковнику милиции Жмыху П. А. Приказываю разработать комплекс мер по обеспечению безопасности свидетеля Филиппова И. Д. в рамках, предусмотренных федеральным законодательством и внутриведомственной инструкцией за номером…» Всё ясно, — Андрей брезгливо отложил бумагу. — чистой воды подстава и разводилово. Однако транспортникам — респект за смекалку… Ну что, Иван Демидыч, раз уж жизнь нас свела, будем как-то приноравливаться? — Филиппов молча пожал плечами, дескать: «А куды деваться-то?» — Получается, четвёртый год бомжуете?

— Пятый.

— А раньше где жили?

— Угол Мошкова переулка и Миллионной.

— Ого! — восхитился Кульчицкий. — И как же вы такую шикарную квартиру профукали?

— Долго рассказывать. Да и едва ли вам это будет интересно.

— Отчего же? С удовольствием послушаем.

— Потом послушаем! — недовольно перебил замполича Мешок, который на сегодня уже был сыт военно-морскими историями с трагическим концом. — Иван Демидович, скажите, с вами транспортные оперативники какие-нибудь следственные действия проводили? К примеру, возили составлять фоторобот? Может, рожи какие для опознания, в смысле, фотографии, показывали?

— Нет, — лаконично ответил Филиппов.

— М-да! Похоже, на уголовное дело за номером 24–54 забит здоровенный стыковой болт 18х88. Такой, знаешь, Олег Семёнович, каким рельсы к шпалам прикручивают. Из чего следует, что свидетель сей задержится у нас надолго.

— А ты что, Андрей, строил на этот счет какие-то иллюзии? — рассудительно заметил Кульчицкий. — Неустановленные фанаты-отморозки забили вокзального бомжа. Думаешь, кому-то есть до этого дело? Насколько я помню, по телеку даже сюжета не было.

— Хотел бы вам заметить, что забили, как вы выражаетесь, не бомжа, а человека. До смерти забили, — осадил замполича Филиппов и Андрей впервые посмотрел на бомжа с интересом.

— Ладно, с транспортниками будем разбираться особо… Ну, как вам у нас сегодня ночевалось, Иван Демидыч?

— Благодарю, прекрасно, — безэмоционально отозвался тот. — По сравнению с «обезьянником» на Московском вокзале, просто пятизвездный отель. А если сравнивать с предыдущими местами моих ночевок… Наверное, примерно так и должен выглядеть рай.

— Хорошо, — усмехнулся Мешок. — Тогда возвращайтесь обратно в рай. Я сейчас подошлю сотрудника, он вами займется.

— Спасибо.

Филиппов поднялся, поставил стул на прежнее место и чуть-ли не с достоинством удалился. Этот момент окончательно поразил Андрея:

— А мужик-то, похоже, нормальный! — потирая виски, в которых раскатисто гремели колокола и били молоточки, констатировал он. — Знаешь, Олег, я далеко не первый раз таких встречаю: вроде хорошие люди, неординарные, некоторые даже талантливые. А в целом жизнь не складывается. И почему так?

— Может, именно потому? Потому что хорошие и талантливые? — возвращаясь к своему рисованию, изрёк Кульчицкий.

— Глубоко! — пережевал столь философский ответ Мешок.

После чего затушил сигарету и направился в оперскую

Андрей Ива-а-анович!!!!! — радостно завизжала и бросилась на шею Мешку нежданно-негаданная гостья, секундно оглушив и заставив колокола в голове застучать ещё сильнее. «О, Боги! Сжальтесь!».

— Ба! Никак наша молодая мать?! — осторожно отцепляя от себя восторженную подчиненную, Андрей постарался быть предельно галантным. — Где наследник? Ну, не томи, демонстрируй!

— А Санечка дома остался, с бабушкой. Я не решилась его в метро везти. Еще, не дай бог, какую инфекцию подхватит.

— И правильно сделала. Потому как с сегодняшнего дня инфекцию запросто можно подхватить и у нас, — ехидно заметила Северова.

— Жаль, любопытственно было бы глянуть на «крестника». Рожденного чуть ли не в оперативной машине. — Мешок демонстративно пропустил наташину крамолу мимо ушей. — На кого хоть больше похож-то? На тебя или на Веника?

— А вот в следующую пятницу приедете, и сами увидите, — разулыбалась Анечка. — Я ведь не просто так пришла, а с приглашением.

— С приглашением на смотрины?

— Почти. У нас через неделю крестины. Зовём всех.

— Всё-таки продавила Веника?

— Не продавила, а убедила.

— А банкет? — уточняя, поинтересовался о главном Григорий.

— Обязательно. Крещение будет днем, в нашей церкви, в Парголово.

— Это при кладбище которая?

— Да. А на вечер мы кафешку сняли. — Анечка метнулась к своей сумке, достала из неё увесистый конверт и протянула Мешку. — Вот, здесь приглашения. Персональные, на каждую из двенадцати персон. Там всё расписано: что, где, когда, во сколько? Так что, все кто сможет…

— Супротив моей фамилии смело можете ставить птичку, — расцвёл Холин. — Андрей, выдай-ка мне официально-именной тугамент!

— Губу подверни, а то уже слюна на пол закапала! — осадил его Мешок. — Кстати, если не ошибаюсь, ты у нас со следующего понедельника в отпуске? И вроде как со всем семейством собрался в самостийную и незалежную?

— Точно так. Отбываем в следующую субботу. Так что на банкет по-любому успеваю.

— Прекрасно. Тогда в качестве дембельского аккорда пойди и займись напоследок нашим бомжом.

— В каком плане «займись»? — насторожился Холин.

— Перво-наперво своди его в баню.

— Нормальный ход! А, может, мне ему еще и спинку потереть?

— Это на твое усмотрение. Потом сходите в магазин. Купишь ему зубную пасту, щетку, станки для бритья, полотенце, смену белья. Что еще? Обязательно носки. Хотя бы две пары… Кстати, народ, — обратился Андрей ко всем присутствующим, — если у кого дома есть какие ненужные мужские шмотки, тащите. Я тоже у себя пороюсь…

— Костюм-тройка подойдет? — хохотнул Виталий. — У меня от тестя-покойника остался.

А вот у Северовой такое предложение вызвало отнюдь не юморную реакцию:

— Я не поняла?! Он что теперь, постоянно здесь жить будет?

— А ты можешь предложить какие-то другие варианты? Готов выслушать. Или что, есть желающие поселить его, к примеру, у себя на даче? Или еще где?

— Носки-трусы, это, конечно, все очень трогательно. Я бы даже сказал: щемяще-интимно, — заворчал Холин. — Но я что, за свой счет должен организовывать шопинг и сауну с девочками?

— Деньги возьмешь у Северовой. Из «девятки». - распорядился Андрей.

— Отлично! Только потом не надо подкатываться ко мне с претензиями, что у нас снова закончились чай-кофе-сахар! — вознегодовала та. И тут же, с вызовом заявила: — А, впрочем, делайте что хотите. Все равно, лично я там пить чай больше не собираюсь. И курить отныне тоже буду здесь. Мне моё здоровье дороже!

Осознав, что рабочая атмосфера в оперской начинается накаляться, Анечка принялась собираться. От греха подальше.

— Ну всё, я побежала, а то мне через час Санечку кормить. Значит, договорились: через неделю, по возможности, ждем всех. — Молодая мать чмокнула в щечку Наташу, успев при этом прошептать: «Держись, все будет хорошо», — а всем остальным сделала ручкой. — Ой! Снова чуть не забыла! — спохватилась она уже в дверях. — Андрей Иванович, а можно попросить, чтобы Виталий с нашей видеокамерой приехал? Поснимал бы там немножко, а?

— Анюта, о чем разговор! Если нужно, мы вам и пепелац с Сергеичем внутри арендуем.

— Спасибо! — с благодарностью улыбнулась та. — Господи, как же я вас всех люблю!

Всё! На этот раз Анечка упорхнула окончательно.

— Э-эх! Хоть кто-то меня в этой конторе любит! — выдохнул ошалевший от такого натиска и напора Мешок. Голова у него сейчас просто разламывалась. Даже не так: не «просто разламывалась», а разломалась окончательно. Поди теперь собери. — Николай, если меня будут спрашивать: уехал в прокуратуру. Вернусь через час. Нет, через полтора часа.

И Андрей ушёл. Собирать голову.

«Дурак ты! Самый настоящий кретин! — отчаянно прошептала Наташа Северова и склонилась над клавиатурой. Склонилась так, чтобы никто ненароком не заметил слезинки, предательски выступившие в уголках красиво подведенных («для него, паразита!») глаз. — Чтоб тебя и в самом деле никто никогда не любил! А те, которые любят — разлюбили раз и навсегда! Мешок… Никакой ты не мешок! Тюфяк ты бесчувственный!»

— Натах! Ты это чего? Плачешь, что ли? — углядел-таки её состояние Виталий.

— Нет… Просто… соринка в глаз попала.

— Во-во, я тоже обратил внимание — пылища тут у нас, прости Господи! Лоскутков!

— Я! — мгновенно отозвался молодой.

— Головка от кия! Когда последний раз проводил влажную уборку в помещении?

— В прошлый четверг.

— Оно и видно. Давай, швабру-тряпку в зубы и — вперед! Заодно и курилку помой. На предмет дезинфекции.

— Так я же ответственный дежурный сегодня! А пульт на кого оставлю?

— А ничего, что я говорю, когда вы перебиваете?

— Чего?

— Я говорю: бегом! Ответственный ты наш…

* * * * *

…Никакой лютой необходимости ехать в прокуратуру у Андрея, конечно же, не было. Необходимость, она же потребность сейчас у него была только одна — «немедленно выпить». Шагая по набережной Фонтанки в сторону моста с цепями, Мешечко, долго не обгоняя, шёл позади девахи, которая чересчур сильно виляла бедрами. Поначалу опер посчитал, что это, по ходу, относится к нему. Однако поймав своей помятое отражение в стекле витрин здания «Лениздата» осознал ошибку — нет, эти бёдра были не для него. Ибо такие, как он нынешний, типажи могут быть востребованы разве что на суровой сибирской женской пересылке.

А вообще, наверное есть в этом какая-то дичайшая патология. В том, что сейчас, после обрушившейся на них, на его плечи очередной порции ужаса и горя, он мало того что в служебное время беззаботно гуляет по набережной, так ещё и находит в себе наглость и душевные силы обращать внимание на хорошеньких девушек. Или это всего лишь своеобразная защитная реакция организма? Типичный пример классического «всюду жизнь»? Она ведь, если задуматься, и в самом деле «всюду». Это только в персонально его, Андрея, измерении — боль, слёзы, трупы. А совсем рядом, по соседству — рождаются дети, рассылаются приглашения на крестины, и самое страшное, что там может произойти — это возможность подхватить инфекцию в метро.

«Чёрт побери! А, может, нам тоже высвистать в контору какого-нибудь батюшку? Дабы окропил и освятил сии стены, кровью умытые? Слишком уж много смертей случилось за эти два летних месяца! Оно, конечно, вряд ли поможет. Но и вреда особого не принесет», — подумал Андрей, провожая взглядом деваху, садящуюся в любезно подмигнувший ей ярко-красный мешок денег на колёсах. «Всё правильно. Такие бёдра созданы исключительно для «Мазератти», — горько усмехнулся он, а уже в следующий момент в кармане призывно заголосил мобильник, возвращая его хозяина в обыденную реальность.

— Слушаю.

— Андрей Иванович?! День добрый, это вас судья Зимин беспокоит. Вам удобно сейчас разговаривать?

— Здравствуйте, Леонид Сергеевич. Слушаю вас внимательно.

— Вот, звоню как договаривались.

— Опять письмо? — насторожился Мешок.

— Да. Вынул из почтового ящика пять минут назад. Интонация примерно та же, что и в прошлый раз. Прямо сейчас отсканирую и скину вам по электронной почте.

— Всё правильно. И конверт обязательно сохраните. И вот ещё что. Леонид Сергеевич, сделайте одолжение, для оперативности сначала просто зачтите мне текст вслух. По возможности дословно.

— Да-да, конечно. Вы меня сейчас хорошо слышите?

— Прекрасно.

— В общем, текст следующий: «Господин Зимин! У вас остаётся совсем немного времени для того, чтобы придумать внятную причину отказа от председательствования на процессе Панова. В противном случае первый день этих слушаний может стать персонально для вас последним днём». Это всё.

— М-да… Вот ведь твари… Леонид Сергеевич, напомните, пожалуйста, о каком дне идете речь? Вторая декада августа, если не ошибаюсь?

— Именно так. Начало слушаний запланировано на понедельник, 10 августа.

— Тогда мы с вами поступим следующим образом: сегодня, к сожалению, я не смогу, а вот завтра, с утречка заеду к вам домой и мы подробно всё обсудим. Идёт?

— Договорились. Буду ждать. Правда, я собирался съездить на дачу, но…

— Никаких но! Тогда я просто сам отвезу вас. По дороге и поговорим.

— Да, но удобно ли?

— Ради бога, вот только этим не заморачивайтесь. Всё, до завтра.

— До завтра…

* * * * *

Возвращение в обыденную реальность состоялось.

Мешок, так и не опохмелившись, скоренько возвратился в контору.

И более так и не вспомнил о своём намерении освятить конспиративную квартиру «гоблинов».

Возможно, от этого и в самом деле не было бы никакого практического толка. Но кто сие может знать наверняка?

Тем паче, что грядущий август не холодного, а напротив — очень жаркого лета 2009 года, очень скоро принесёт «гоблинам» и новые смерти, и новое горе.

И Жизнь, и Слёзы проявят себя в полной мере.

Вот только Любовь, как водится, малость подкачает.

Content

Андрей Константинов
Гоблины. Жребий брошен

ПРОЛОГ

ГЛАВА ПЕРВАЯ РАЗВОД СО СЛУЖБОЙ И ДЕВИЧЬЯ ФАМИЛИЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ СОЦИАЛЬНАЯ ПОМОЩНИЦА

ГЛАВА ТРЕТЬЯ ВОСЬМЁРКА НА БОКУ

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ ЗНАК БЕСКОНЕЧНОСТИ

ГЛАВА ПЯТАЯ УВЫ ДЛЯ ЗАМГЛАВЫ

ГЛАВА ШЕСТАЯ ВЗЯТКИ НЕ ГЛАДКИ