Андрей Константинов

Гоблины. Сизифов труд

ГЛАВА ПЕРВАЯ

КРЁСТНЫЕ ОТЦЫ

Приозерский район,

Суходольское озеро,

1 августа 2009 года,

суббота, 20:15 мск

Вековые сосны, словно бы на одном только честном слове державшиеся на голых камнях, отражались в мелкой ряби Суходольского озера. Возле основательно отстроенного причала плескался на волнах навороченный рыбацкий катер и глухо терся кранцами о бетонную стенку. На фоне окружающего природного великолепия и катер этот, и само бетонное тело причала смотрелись чужеродно. В отличие от спрятавшегося в соснах роскошного бунгало, почти незаметного с воды: в данный момент о его существовании свидетельствовал разве что растворяющийся в воздухе легкий кашеварный дымок, знаменуя собой достойное завершение удачной рыбалки.

Пока обслуга занималась приготовлением истинно мужской еды — ушицы по-царски, два городских ВИПа, ради которых все и суетились, спустились к берегу и направились к причалу: от чужих ушей подальше, а к воде и закату — поближе…

— …Влад! Мы с тобой знакомы бог знает сколько лет. Поэтому, когда ты в очередной раз пытаешься банально-вербально разводить, меня это, мягко говоря, удручает.

— Илья, вот честное слово и красная звезда! — волновался Суконцев. — Я тебя не развожу, а просто пытаюсь объяснить. Объяснить, что в данный момент обстоятельства таковы…

— Знаешь, когда в моем кабинете подчиненные начинают лепетать за «обстоятельства», я, как тот Геббельс, хватаюсь за табельное оружие, — раздраженно перебил собеседника Ипатов. — Ровно семь месяцев назад ты явился ко мне, возбужденный, как уголовное дело, и клятвенно заверил, что материал на Панова собран убийственный. Если помнишь, я еще переспросил тогда: «Влад, а ты уверен, что с твоими данными клиент будет упакован по полной?» На что ты, с жегловской интонацией рубанув рукой воздух, заявил: «Будет сидеть, я сказал!» И вот теперь ты грызешь мне мозг сообщением о том, что опасаешься поддерживать обвинение в суде, поскольку дело попало к Зимину, на которого у тебя нет выходов и который принципиален настолько, что может назначить Панову условное. Невзирая на «убийственность» собранного тобой материала.

Лицо Суконцева приняло страдальческое, почти плаксивое выражение:

— Илья, ты как всегда прав. Но в тех условиях и с тем цейтнотом, который был заложен изначально, просчитать абсолютно всё было просто нереально. Согласись, мы все-таки проделали огромную работу? Но именно с этим судьей…

— Мы не должны находиться в зависимости от сумасбродства или самодурства одного человека! — ледяным тоном сказал Ипатов. — Бизнеса у Панова уже нет, понимаешь? Вернее так: для окончательной констатации этого факта требуется одна только формальность. А именно получение Пановым реальной… это ключевое слово!.. реальной, а не условной судимости. Человек, к которому переходит его бизнес, уже заплатил нам немаленький аванс. Это очень серьезный человек, и если мы с тобой его подведем, то он подведет нас. Подведет под такой монастырь!.. Короче, ты меня услышал?

— Я тебя услышал, — печально вздохнул Суконцев.

— Вот и отлично. — Ипатов положил руку ему на плечо, изобразив на суровом лице одобряющую улыбку: — Не бзди, Влад! В конце концов, любой судья может заболеть, поиметь, залететь, умереть. Все методы хороши, выбирай на вкус.

— Мы уже работаем в этом направлении. Вот только Зимин теперь находится под программой государственной защиты. Что несколько осложняет дело. Особенно в части «умереть».

— Ну, не стоит воспринимать мои слова столь буквально, — усмехнулся Ипатов. — Хотя катастрофы, как тебе известно, они ведь разные бывают. Бывают стихийные, а бывают и хорошо организованные.

— Я тоже считаю, что с «умереть» — это явный перебор. Но вот напугать… Кстати, Илья, извини, что ставлю тебя в известность задним числом, но я подключил к этой теме твоего человека. Из нашего СКП.

— Ты имеешь в виду Тимати?

— Его. У парня богатый опыт в подобных делах.

— Что есть, то есть. Но ведь ты только что уверял, что Зимин не из пугливых?

— А мы намереваемся напугать скорее не его, а общественность.

— И?

— И тогда вполне закономерно будет поставить вопрос о переносе процесса, исключительно в целях безопасности его участников, в другой регион, — пояснил Суконцев. — Лично мне в этом смысле импонирует Первопрестольная. С ее басмачами.

— С кем?

— Работниками Басманного суда.

Ипатов расхохотался:

— Ну вот, дружище, совсем другое дело. Рад, что к тебе возвращается чувство юмора. Это означает, мы на верном пути… О! А вот и наш Пафнутий пожаловал!

Колченогий старик в вылинявшей тельняшке, прихрамывая, взобрался на причал и остановился на почтительном расстоянии от собеседников. К его запущенным, а некогда почти чапаевским усам прилипли рыбьи чешуйки, так что сейчас рыбак походил на потрёпанного, многое на своем веку повидавшего котяру.

— Ну, что там у вас, старина Пафнутий?

— Всё готово, Илья Семенович. Можно пробу снимать.

— Отлично. А то мы с Владиславом Дмитриевичем уже порядком проголодались. Да и водочки выпить не грех, похолодало что-то.

— Оно так, — подтвердил местный старожил. — Ночью дождь будет.

— Так вроде не обещали, дождя-то? — удивился Суконцев. — Я с утра нарочно в Интернет лазал, смотрел.

— В Интернете, может, и не будет, — пожал плечами Пафнутий. — А вот у нас — обязательно пойдет. Вон, вишь, какая вечерняя заря бледная? Опять же, эхо замерло. Верная примета.

— Ладно, опосля проверим: какой из тебя синоптик, — усмехнулся Ипатов. — Ну, пошли, мужики. Как там это у тебя, Влад? «Щось у горлі деренчіть, деренчить. Треба горло промочить, промочить». А дальше как?

— А у горлі тарарам, тарарам, — подхватил Суконцев, по-детски радуясь завершению столь непростого для него разговора. — Треба випить по сто грамм, по сто грамм…

Санкт-Петербург,

3 августа 2009 года,

понедельник, 16:20 мск

…В этот понедельник Иоланта Прилепина решила, что имеет полное моральное право уйти, наконец, с работы пораньше и устроить самой себе подарок в виде легкого (на тяжелый не было денег) шопинга. Все выходные «гоблины» пахали как проклятые, пытаясь решить обострившуюся донельзя «проблему судьи Зимина». Вот только ни аналитические раскопки, ни совместный многочасовой мозговой штурм к однозначному толковому решению так и не привели. В итоге пока ограничились плотной физической круглосуточной охраной судьи и его жилища. Благо его домочадцы в настоящее время проводили отпуск за границей. И ко дню «Х», которым неизвестные злоумышленники назначили день начала судебных слушаний по уголовному делу бизнесмена Панова, возвратиться не успевали. В непростом положении «гоблинов» — и то хлеб.

Иоланта, в миру — Ольга, шла по тихой улочке Рубинштейна, с некоторых пор превратившейся в одну из самых ресторанных улиц города. Лето стояло жаркое, а тут еще из Европ докатилась мода на летние кабацкие террасы — вот они и повысыпали тут и там, как грибы после дождя. Так что несчастному пешеходу только и оставалось, что, чертыхаясь, лавировать между громоздящимися на узеньких тротуарах сараепободными сооружениями и припаркованными здесь же машинами. Сама Ольга никогда не понимала удовольствия от приема пищи на глазах у пялящейся на тебя прохожей публики. Да и вечно загазованный центр города — нелучшее место для посиделок на открытом воздухе…

…Обогнув очередную террассу, Прилепина продолжила путь в сторону Невского.

— Ио! Подожди!

Ольга вздрогнула от неожиданности и обернулась: с террасы итальянского ресторана «Сардина» призывно махал рукой экс-супруг Володя. Что-то сказав своим спутникам — забавному толстячку в летней панаме и миловидной девице в весьма откровенном платьице, — он торопливо поднялся и направился к ней.

— Привет!

— Привет! — Ольга подставила щеку дежурному приветственному поцелую, а сама ограничилась простым кивком головы. — Что за новая фишка? Звать меня как осла из мультика?

— Ослик Иа здесь ни при чем. Просто с некоторых пор для меня ты действительно Ио. Во-первых, Иоланта. Во-вторых — всего лишь исполняющая обязанности жены.

— Мне казалось, что как раз с этим у тебя проблем не будет. В смысле, найдется кому исполнить. Обязанности.

— Ты ошиблась, — очень серьезно сказал Володя.

Помолчали.

— На самом деле я безумно рад тебя видеть. С работы?

— Ага.

— Голодная? Может, подсядешь к нам?

— Нет, спасибо. Жарко, есть совсем не хочется.

— Как знаешь… Слушай, а ведь у нас с тобой ситуация из разряда «на ловца и зверь». Я как раз собирался тебе звонить.

— Неужели соскучился? — насмешливо поинтересовалась Ольга.

— И это тоже. Ты-то как, не нагулялась еще?

— Еще нет.

Володя нахмурился и закусил губу.

— Короче, мне нужна бумага на Дениса, что ты не возражаешь против его выезда. Ты ведь не возражаешь, если мы с ним на пару недель сгоняем за кордон?

— Главное, чтобы он не возражал.

— А мы с ним уже всё обговорили: Денисыч мечтает о китайском заповеднике, в котором живут панды.

— Даже так? — В голосе Прилепиной послышались нотки ревности. — И когда это вы успели?

— Я был у него вчера в лагере. Кстати, Денис очень расстроился: ты ему наобещала, но так и не приехала.

— Я знаю. Но в эти выходные у меня образовалась срочная работа.

— У меня каждый день срочная работа. Даже сейчас, — Володя скосил глаза в сторону наблюдающих за ними толстяка с девицей, — у меня идут очень важные переговоры. Но, тем не менее, я как-то умудряюсь держать в голове сына и выкраивать время для него. И если бы не твои капризы, мог выкраивать больше.

— Ну, о том, что я — плохая мать, а ты — заботливый отец, я давно в курсе. Можешь не повторяться. Или ты именно за этим меня и притормозил?

— Не заводись. Я просто хочу сказать, что парню перед школой нужно нормально, по-человечески отдохнуть. А не проводить две смены подряд в помещении камерного типа. Ты видела, чем их там кормят? Меня чуть не стошнило от одного только вида.

— А я тебе, Володенька, всегда говорила: если бы ты был столь же брезглив при выборе деловых партнеров, как при выборе пищи, место в рейтинге «Форбс» тебе было бы гарантировано.

Володя посмотрел на де-юре-супругу с укоризной:

— Знаешь, Ио, я до сих пор не устаю поражаться: откуда в тебе, априори интеллигентной и хрупкой на вид женщине, столько яда и желчи?

— Извини. За те деньги, которые мне платят, быть милой и интеллигентной чрезвычайно трудно.

— Не извиняю, — начал понемногу заводиться де-юре-супруг. — Ты сама категорически отказалась от финансовой помощи с моей стороны.

— У меня такое ощущение, что любое упоминание денег в любом контексте действует на тебя как красная тряпка на быка.

— Просто я всякий раз не понимаю, когда ты иронизируешь, а когда говоришь абсолютно серьезно. Эта твоя манера просто бесит.

— Успокойся, я и сама этого не всегда понимаю, — грустно улыбнулась Ольга. И осеклась, увидев как по противоположной стороне улицы, мирно беседуя, бредут Холин и незнакомый ей мужик. Одного беглого, но зато профессионального взгляда было достаточно, чтобы понять: мужик сиделый. И, похоже, не единожды.

«Однако странную для себя компанию выбрал Гришка в первый день своего отпуска», — подумала Прилепина. В следующий момент они с Холиным встретились глазами, и Ольга явственно прочитала в них: «Привет! Ты меня не знаешь, и я тебя не знаю».

«Странно. Очень странно», — задумалась было она, но Володя нетерпеливо напомнил:

— Короче, ты подпишешь бумагу?

— А куда я денусь, раз вы обо всем договорились?

— Тогда я на днях подгоню своего нотариуса.

— Наверное, это очень удобно иметь и подгонять собственного нотариуса? — прищурилась Ольга.

— Опять начинаешь?

— Молчу-молчу… Ладно, Володя, побегу я. Пока твоя работа окончательно тебя не приревновала.

— В каком смысле?

— В прямом. Посмотри, как сердито косится на нас твоя девушка.

— Это не моя девушка, а мой переводчик. А сердится она по делу: немцы — народ пунктуальный и не любят, когда запланированные мероприятия выбиваются из графика.

— Ай-ай-ай… Какие мы неженки! — зацокала языком Ольга и снова не удержалась от язвительного: — А разве подчиненные переводчики никогда не спят со своими руководителями?

— Нет. Такая практика, насколько мне известно, широко распространена в милицейских коллективах, — зло и недвусмысленно парировал Володя.

Теперь уже настал черед завестись и Ольге:

— Ты это на что намекаешь?

— Я? Ни на что, — сделал невинные глаза де-юре-супруг. — Всё, извини, мне действительно нужно возвращаться. Нотариус позвонит тебе завтра. Пока… И привет дяде Андрею. Кстати, передай ему, что ножик, который он презентовал Денису, — редкостное говно. Китайская подделка под швейцарский Wenger.

Ольга возмущенно засопела, намереваясь ответить и позлее, и позаковыристее, но Володя уже развернулся и торопливо зашагал к своим компаньонам.

От греха и от грешной супруги подальше…

* * *

…Гриша Холин и Буза — действительно неоднократно, как это минутами раньше срисовала Ольга, судимый — зарулили в заведение «Вуду-бар» и всмотрелись сквозь густую сигаретно-дымовую завесу. Народу внутри — сухофрукту негде упасть, ни единого свободного столика. Холин уже решил двинуть на выход и попытать счастья в другом месте, однако Буза потянул его за рукав в сторону двух сосущих пиво парней, лет по семнадцать-восемнадцать. Рядом с ними стояли два стула, на которые те сложили свои сумки.

— Добрый всем вечерочек! — вежливо козырнул Буза. — Парни, потеснимся, будь ласка.

— Занято, — коротко бросил парень № 1, не поворачивая головы.

Навроде много чести.

— Алё, перхоть! Я говорю: чумоданы убери! — приказал Буза, секундно изменившись в лице и в голосе.

— Мужики, отвалите, а? — досадливо попросил парень № 2. — Вам же русским языком сказали: занято. Если не понятно, могу по-английски: this seat is taken.

В отличие от Ольги, угрозы в этом невысоком коренастом мужике юные прожигатели жизни не разглядели. И напрасно.

— Слышь, ты, умник, — недобро прищурился Буза. — Я у тебя щас мозг выдавлю.

— А что, своего не хватает? — сострил парень № 1.

— Просто жопу помазать нечем, — объяснил Буза. После чего резким движением схватил за волосы парня № 2 и несильно ударил его лицом о стол.

Парень № 1 вскинулся, но под тяжелым, очень неуютным взглядом Бузы молча подхватил сумки и, бочком-бочком, ретировался к выходу. Следом за ним подорвался пришибленный номер второй. Буза брезгливо зыркнул на оставленные парнями бокалы, пепельницу, тарелку с гренками и повертел головой в поисках «человека».

— Нет, и что за молодежь нынче пошла, а, гражданин начальник? Я бы таким самолично головы поотрывал, да и дал бы в руки, поиграться. Но, увы! Сейчас не могу: ратифицировал персональный мораторий на смертную казнь.

— На какой срок? — уточнил Холин, продолжая с легкой укоризной наблюдать за своим знакомцем. По правде сказать, Гриша малость подотвык от подобных манэр. На дворе, слава богу, стояли далеко не девяностые.

— Там поглядим.

Робко подошла официантка и принялась суетливо убирать со стола. Инцидент с парнями ее явно напугал.

— Красавица! — обратился к ней Буза, вольготно усаживаясь. — Нам, пожалуйста, графинчик беленькой, два стакана помидорного сока и, персонально для гражданина начальника… Чем эти двое до нас тут хрустели?

— Гренки с чесноком.

— Отлично. И гренки с чесноком. Два раза.

— Всё?

— Почти.

— А что еще?

— И — быстро!

Последнюю фразу можно было и не произносить. Официантка и так сообразила, что с этими клиентами лучше всё делать быстро. Дабы они и убрались быстрее.

Так что через три минуты Холин и Буза уже откупоривали запотевший графинчик, а еще через двадцать заказали второй такой же. И лишь когда принесли добавку, ведущийся доселе треп «ни о чем» перешел в плоскость «дело в следующем»…

— …Не знаю как сейчас, гражданин начальник, но тогда, восемь лет назад, ты правильным ментом был, — издалека начал заходить Буза, затягиваясь «Примой». — И мужиком… В хорошем смысле этого слова, не в нашем, — настоящим мужиком. Я тебе сейчас одну историю поведаю. Ни одному менту не рассказал бы, даже под пытками… А единственное в чем твои коллеги действительно профессионалы, так это в пытках…

— Благодарю за доверие, — серьезно ответил Холин. Иронизировать, а тем более насмехаться над таким собутыльником могло выйти боком.

— На прошлой неделе, в рыбный день одни хорошие люди, зная, что я откинулся и что с лавэ у меня сейчас напряжно, свели с одним кентом. С заказчиком, если по-вашему.

— Что за люди?

— Я ж сказал — хорошие, проверенные. А как их звать, тебя не касается.

— Извини, погорячился.

— Извинения приняты. Так вот, заказчик предложил работу. Разовую.

— Здесь под словом «работа», я так понимаю, имеется в виду ликвидация?

Буза кивнул оперативнику в знак подтверждения и, немного помолчав, продолжил:

— Я отказался. Но не по идейным соображениям, а по вполне прозаическим: сумма меня не устроила.

— Слишком мало?

— Слишком много.

— Сколько, если не секрет?

— Двадцать штук — до, двадцать — после. Само собой, не в фантиках с медведём.

— Неплохо, — присвистнул Холин.

— Я тоже так считаю. Вот только с моей автобиографией это однозначно пожизненное. А еще жизнь учит, что в таких случаях от аванса до получки редко дотягивают. Чаще ноги протягивают… В общем, считай это просто информацией к размышлению. Похоже, в нашем городке собираются завалить кого-то серьезного. И очень скоро. Этот, который заказчик, сказал, что времени на подготовку — меньше недели. Мол, потому и сумма такая. Типа, надбавка за срочность.

— Ну спасибо тебе, дружище. Как говорила вдова Сусанина: «Да, умел Ваня завести!» Слушай, а заказчик не оставил контактов? На случай если вдруг передумаешь?

— В наших кругах это не принято. Это как в детском саду, помнишь? Первое слово дороже второго?

— А вот эти твои хорошие люди, они…

— Их просто попросили о консультации. Заказчика они не знают. Да если б и знали…

— А сам как мыслишь, есть сейчас в Питере люди, которые могли бы подрядиться?

— Не готов сказать. Молодежь я вообще не знаю, а из старой гвардии… Потап в завязке, ему сейчас не до того — рак у него нашли. Крепкому еще сидеть, и сидеть крепко. Дёмочка в бизнесмены подался… Кто там у нас остается?… Зеча? Вот разве что Зеча. Он ведь под Литвой ходил, а теперь вроде как без работы остался. Когда того чуть ли не со всей братвой повязали. Ну да ты и сам наверняка в курсе.

— Как-как ты сейчас сказал? — обалдело уставился на Бузу Холин…

Парголово,

3 августа 2009 года,

понедельник, 19:50 мск

Отца Михаила — настоятеля небольшой, но очень уютной и тихой церквушки, стоящей в самом центре старого кладбища, в Парголово, любили и уважали все, включая местных ортодоксальных атеистов. Он ревностно служил и Богу, и людям, практически не оставляя времени на себя, а в наши дни такого рода подвижничество встретишь нечасто. Даже в среде священнослужителей. Потому как Рынок, он же Гидра Капитализма, что тот змей-искуситель — в знаках отличия не разбирается.

Пять лет минуло с тех пор, как отец Михаил был переведен сюда настоятелем, и некогда полуразрушенный храм восстановили, и теперь он смотрелся нарядно и даже празднично. А совсем скоро, когда реставрационные фасадные работы южной церковной стены завершатся и давно мозолящие глаза прихожанам леса будут разобраны, церквушка станет просто как с картинки…

…Вечерняя служба закончилась, но люди не спешили расходиться. Несмотря на позднее время среди них присутствовало довольно много детей. Худощавый седовласый отец Михаил, волосы которого были стянуты в хвост обычной резинкой, стоял в окружении плотного людского кольца, где каждый норовил обратиться к нему с каким-то вопросом. Те, кто пришел на исповедь, чинно выстраивались в очереди. Очевидно, среди исповедовавшихся имели место какие-то особые предпочтения, потому что к одним священникам очереди были длинные, а к другим — короткие. Если обратиться к земной жизни, аналогия с известным следственным действием напрашивалась сама собой: ведь на допросе подследственные также интуитивно выбирают для себя доброго, как им кажется, следователя.

Самая большая очередь выстроилась к диакону Алексию. Прежде чем подойти к столику, за которым стоял этот строгий человек в монашеском облачении, каждый оборачивался и кланялся ожидающим. Для одних исповедь кончалась быстро. Другие, напротив, шептались очень долго, прежде чем диакон накрывал их головы епитрахилью и, сотворив крестное знамение, произносил молитву.

Наконец, все страждущие были выслушаны и вознаграждены, и храм потихонечку опустел. Диакон Алексий, в обязанности которого, помимо прочего, входила ответственность за противопожарную безопасность, отправился совершить последний на сегодня обход, а отец Михаил устало поднялся в свою маленькую — шесть шагов в длину и четыре в ширину — комнатушку, дабы утолить жажду, переоблачиться в мирское и хоть немного отдохнуть.

Но не удалось. Побыть. Уже через несколько минут в дверь комнаты настойчиво постучали.

— Минуточку! — крикнул настоятель, ускоряясь и довершая перевоплощение в «штатского». — Алексей Андреевич, это вы? Входите, прошу вас! — В комнатушку вошел диакон Алексий с белым как мел лицом. — Присаживайтесь… Э-э, да на вас лица нет. Что-то случилось?

— Случилось, отец Михаил, — отчаянно пролепетал тот, покорно присаживаясь на краешек кресла. — Опять они!

— Кто они?

— Сатанисты, прости Господи! — Диакон мелко перекрестился и протянул «старшему по званию» какую-то бумажку. — Вот, обнаружили среди записок на молебен.

Отец Михаил надел очки, развернул бумажку и вполголоса зачитал:

«…Цитадели моей веры и любви к Дьяволу над людским морем владычиствуют. Скалы чести моей и гордости раздерают покровы небес. Природа моя живет, чтобы возвеличивать Сатану. Всегда и везде мои черные корни прорываются. Меж языков пламени я ветер Хаоса бессмертный, который веет».

— М-да, целых две орфографические ошибки в столь малом тексте. Многовато… А знаете, Алексей Андреевич, что за текст здесь процитирован?

— Не знаю. И знать не хочу! — страдальчески отмахнулся диакон.

— Авторство его принадлежит некоему Валентину Скавру. Из современных отечественных идеологов сатанизма он, пожалуй, самый популярный. Эдакий, знаете ли, инфернальный постмодернист. Примитивный, а посему весьма привлекательный для людей недалеких.

— Позвольте, я немедленно сожгу эту пакость!

— Не стоит. Прибережем это послание, вместе с другими прочими, для сотрудников милиции. Кстати сказать, судя по количеству ошибок, эти записки пишет один и тот же человек. Впрочем, слабая грамотность в наши дни, к сожалению, явление весьма распространенное.

Настоятель расстегнул молнию на боковом кармашке своей сумки и убрал послание двоечника-статаниста. Затем подошел к висящему в углу рукомойнику и стал тщательно мыть руки.

— Ой, да что эта милиция может?! — развил между тем правоохранительную тему диакон. — Вон, когда в прошлом месяце на кладбище животину несчастную убили да на могильном кресте распяли, вызывали мы их. И что? Приехали, пофотографировали и уехали. Даже протокола составлять не стали. С административными нарушениями, говорят, это к участковому обращайтесь.

— Так и сказали, «административное правонарушение»?

— Слово в слово. Дескать, налицо жестокое обращение с животным, повлекшее его гибель. А про осквернение могилы православной никто и не заикнулся… Зато журналистам раздолье — в Интернете больше десятка публикаций.

— Неужто больше десятка? — отчего-то заинтересовался отец Михаил. — Алексей Андреевич, будьте любезны, распечатайте мне, при случае. Хочу самолично ознакомиться.

— И нужда вам эдакие скверности читать? — вздохнул диакон. — О-хо-хо, и за что ж такие беды именно нашему храму? В других приходах давненько ничего подобного не наблюдалось. А у нас просто напасть какая-то. Истинно говорю вам: неспроста записки эти. И животное замученное неспроста. Сатанисты покусились на нашу обитель!

— Знаете, Алексей Андреевич, я бы все-таки пока не спешил с выводами. Среди людей, не относящихся к сатанистам, но порой путаемых с ними, встречаются откровенно страдающие психическими расстройствами несчастные. Либо попросту без глубокой причины совершающие противоправные действия заблудшие души. Все они к сатанизму как к мировоззрению отношения не имеют…

Последние слова настоятеля потонули в оглушительно-неприятном визге и грохоте — на лесах за стеной кто-то из рабочих снова запустил циркулярку.

— Отец Михаил, вы еще задержитесь, поработаете? — стараясь перекричать шум, поинтересовался диакон.

— Нет уж, увольте! У меня от этих звуков голова на части разрывается. Кстати, вы не в курсе, когда они все-таки планируют завершить работы? Если я не ошибаюсь, все сроки прошли.

— Обещали, что в конце месяца начнут разбирать леса.

— Ну, дай-то Бог!

— Отец Михаил, вы уж извините меня за такую назойливость, — замялся диакон. — Мне, право, неловко…

— Да бросьте вы, право, церемонии! Что такое?

— Вы меня до метро не подбросите?

— О чем разговор? Конечно. Спускайтесь вниз, к машине. Через пару минут поедем.

Диакон, благодарно кивнув, покинул комнату, а настоятель подошел к маленькому окошку-бойнице и задумчиво всмотрелся в заходящее солнце. Отчего-то как раз именно сегодня оно, словно бы по-сатанински, отливало ярко-красным.

Санкт-Петербург,

4 августа 2009 года,

вторник, 11:07 мск

…Временный постоялец «гоблинов», некогда завкафедрой геофизики, а ныне бомж с четырехлетним стажем Иван Демидович Филиппов, мыл длиннющий общий коридор конспиративной квартиры. Мыл классическим «матросским способом», путем разливания ведра воды и ее последующего собирания тряпкой. В новенькой тельняшке, в выцветших, пузырящихся на коленках тренировочных штанах и тапочках на босу ногу, в данный момент он и в самом деле отдаленно напоминал проштрафившегося моряка.

Щелкнув кодовыми замками, в контору ввалился основательно помятый после вчерашних возлияний с Бузой отпускник Холин и с удивлением уставился на ползающего по линолеуму Филиппова.

— Полундра! Свистать всех наверх! Демидыч, у нас что, канализацию прорвало?

— Да нет, просто пол мою.

— Тебя замполич, что ли, припахал? Или сам додумался?

— Сам. Надо же мне как-то отрабатывать ваше гостеприимство.

— Ну-ну. Ты только смотри, того… не переусердствуй. С твоей-то тахикардией. Опять валидолить будешь, как в прошлую субботу.

— Ничего, мне вчера Ольга Николаевна каких-то фирменных таблеток принесла. Так я после них чувствую себя… Словно заново родился.

Снова открылась входная дверь, и в помещение вошли Наталья с Вучетичем.

— Во, сразу узнаю старого моремана, — разулыбался Виталий. — Иван Демидыч, ты на каком флоте служил?

— Я срочную артиллеристом тянул. А это, — Филиппов указал на ведро, — меня моряки атомного ледокола «Арктика» научили.

— Ни фига себе! А на «Арктику» тебя каким ветром занесло? Ты ж у нас вроде как землетрясениями в своем институте занимался?

— Так вот мы как раз к подводному хребту «Альфа» на атомоходе и ходили. Сейсмический профиль изучать.

— А хребет «Альфа» — это где? — проявил интерес Холин.

— В Центральной Арктике, восточнее хребта Ломоносова.

— Понятно, примерно два моря Лаптевых по карте.

Сердитая, явно не одобрившая подобного способа ведения домашнего хозяйства Северова начала осторожно, по стеночке пробираться к оперской, брезгливо переставляя ноги.

— Здесь не полы мыть, тут впору комплексную санитарную обработку помещения заказывать. Устроили из конторы ночлежку. Дом, блин, страстотерпимости! — проворчала она, едва не поскользнувшись на мокром полу.

— Ф-фу, Наталья! В то время как в нашем городе проходит очередной месячник толерантности, ты позволяешь себе такие черносотенные высказывания. Окружающих надо любить и жалеть.

— Ага, щас! Меня бы здесь кто полюбил и пожалел!

Северова добралась до оперской и в сердцах громко хлопнула дверью.

— «Любовь ушла, но она еще об этом пожалеет», — проводил ее насмешливым взглядом Вучетич. — Кстати, я чего-то недопонял? Гришка, ты же у нас вроде как в отпуске? Дня не прошло, как уже потянуло к новым служебным свершениям? И это вместо того, чтобы под стук вагонных колес и визги сопливых детей выдвигаться к месту проведения незаслуженного, но отпуска?

— Поезд завтра. Просто до отъезда понадобилось одну темку с Мешком перетереть, — объяснил Холин. — Демидыч, он на месте?

— Кто? Андрей Иванович? Уже час как приехал. У себя.

— А Кульчицкий?

— Нет, Олег Семенович звонил дежурному и сказал, что задерживается, — проявил полнейшую осведомленность в текущих служебных делах Филиппов.

— Прекрасно. Благодарю за службу! — шутливо козырнул Григорий. — Ладно, Виталь, я к Мешку. Однако, надеюсь, еще повидаемся сегодня. И не просто повидаемся. Да, кстати, вы откуда такие красивые нарисовались?

— От судьи, — скривился Вучетич. — С полуночи и до десяти утра во дворе чалились. Мирный, бляха, сон охраняли.

— Что, уже и Натаху к наблюдению припахали?

— А куды деваться? Как народ не тасуй, всё одно нашим куцым составом сутки через сутки не перекроешь. А Жмыху, вишь, взъелось: обеспечить Зимину круглосуточную охрану. В общем, недельку в таком режиме, может, и сдюжим, но вот дальше… Боюсь, начнутся акции гражданского неповиновения.

— Держитесь, други мои! Мысленно я с вами!

— Иди ты знаешь куда?!

— Знаю!

Григорий просочился в кабинет замов, а Вучетич сочувственно посмотрел на снова взявшегося за тряпку бомжа:

— Ну что, Демидыч, третирует тебя Натаха? Ну да ты на нее не обижайся. Северова, в принципе, баба неплохая. Малость вздорная, а так…

— Да я и не обижаюсь. В моем положении, сами понимаете, обижаться было бы верхом неприличия, — рассудил Филиппов. — Тем более что я и сам вижу — женщина она хорошая. А что вздорная, так это… Мужика ей надо. Надежного, настоящего. Такого… Да вон, хоть бы как наш Андрей Иванович. Вот только…

— Что «только»?

— Да так, ничего.

— Не-не, раз уж сказал «а», то говори и «бе».

— Думается мне, что он по Ольге Николаевне сохнет, — смущенно докончил Филиппов.

— Ну, Демидыч, ты даешь! Прям психолог, инженер человеческих душ!

— Был когда-то… инженер… да весь вышел, — вздохнул бомж и, опустившись на колени, принялся усиленно драить пол.

Давая тем самым понять, что разговор окончен…

…Вальяжно развалившись в кресле и закинув по-шерифски ноги на стол, Мешечко слушал эмоциональный рассказ Гриши Холина о встрече, случайно нарисовавшейся у того накануне. Воспользовавшись отсутствием замполича, Холин удобно разместился прямо на его рабочем столе и, покуривая, вещал с необычайным жаром:

— …Короче, иду себе по Рубинштейна, никого не трогаю. Причем трезвый, все равно как не в отпуске. Тут меня кто-то — хлоп по плечу! Оборачиваюсь: Петька Буза, собственной персоной.

— Who is Петька?

В ответ на сей невинный вопрос Холин удивленно выпучил глаза:

— Ну ты даешь! Бузинов Петр! Он же Буза, он же Ворошиловский от слова «стрелок»! Дело снайперов, помнишь?… Две тысячи… дай бог памяти… две тысячи второй год! Точно, две тысячи второй! Мы их как раз в ходе массовых зачисток перед трехсотлетием повязали.

— Не-а, не помню. Я ж тогда еще в РУВД трудился. Какие там, к фигам, снайперы? Мы как-то всё поближе к трудовому народу.

— На их команду стрелков-киллеров тогда в общей сложности под пяток убийств повесили, — с профессиональным азартом стал объяснять Холин. — Старшему пожизненное дали, остальным — от восьмерика до двадцаточки. Бузе — а стрелок он, я тебя умоляю! — полновесную десятку. Что называется, попал в самое яблочко. И вот, пожалуйста, встречаю его в центре Питера. Месяца три как на УДО вышел. Э-эх, летит времечко!

— Последний тезис сомнений не вызывает, — согласился Мешок. — Только я не очень понимаю, в чем цимес-то? Ты ж мне по телефону про какие-то страсти поведать обещался. Ну и где они? Ужасы нашего городка?

— Погодь, сейчас будут тебе ужасы. Так вот: мы с ним туда-сюда, как делишки? Как детишки? В общем, решили немного отметить это дело. Ну и завернули в «Вуду-бар». Выпили, то-се. И вот тут-то Буза мне и вываливает…

…Андрей слушал рассказ Холина вполуха, так как с самого начала отнесся к истории с вербовкой киллера с некоторым предубеждением. Как-то неправдоподобно всё это выглядело. Особенно с учетом якобы абсолютной случайности встречи Гришки с Бузой. Ну не бывает такого в жизни! Разве что в кино. Да и то в очень дешевом кино. Однако последняя фраза Холина заставила Андрея насторожиться. Хотя какое там насторожиться — его буквально подбросило в кресле от упоминания имени. Вернее — погоняла.

— …Стоп, Гриша! Он что, так и сказал? Зеча?

— Во-во, у меня вчера точно такая реакция была! — подтвердил Холин. Завоевав, наконец, внимание Андрея, он приободрился: — Именно так он и сказал. Я, собственно, только потому и решил тебя оповестить, не откладывая в долгий деревянный ящик. Кстати, что там от розыскников по Зече слышно? Или, как водится, всё как в бронетранспортере?

— Ага. В нем самом. Более того, у меня складывается ощущение, что в УРе постепенно теряют интерес к персоне господина Зечи.

— С чего вдруг?

— Потому что с кавалерийского наскока найти не получилось. А потом объявились умники, которые выкатили оригинальную версию. Дескать, поскольку Джамалов был ранен и толком рассмотреть киллера не смог, в опознание могла вкрасться ошибка.

— Какая еще ошибка?

— Мол, рост, темные очки и «зенитовский» шарфик — это слишком расплывчатые приметы. Вроде того, что Зечу могли элементарно подставить. Подогнав под его стереотипный образ совершенно другого человека.

— Идиоты! Могли бы в оправдание своего ничегонеделания придумать что-нить более оригинальное.

— На самом деле, версия ничуть не хуже прочих остальных. Кто может знать наверняка? — пожал плечами Мешок. — Разве что сам Зеча. Дело за малым: встретиться и спросить у него самого.

— Значит встретимся! И спросим! — загорячился Григорий. — Да, Андрей, тут еще такое дело: Буза, заранее предупредив, чтобы я не считал его сумасшедшим, поделился информацией о том, что заказчик, который вел с ним переговоры, — негр.

— Кто?

— То самое. Негр. «Наш негр, советский» — так его Буза описал.

Мешок эмоционально хлопнул себя по коленке:

— Зашибись! Картина маслом: советский негр заказывает Зече убийство ценою в сорок штук баксов. Ты Ильдару про это ничего не говорил?

— Нет, только тебе.

— И не говори пока. А то наш джигит, при каждом упоминании Зечи начинает нервно шарить рукой за пазухой в поисках фамильного кинжала…Ладно, Гриш, спасибо тебе. Информация, что и говорить, хотя и паскудная, но крайне любопытная. Так что, давай, с чистой совестью езжай-отдыхай, а мы тут станем рядить-мерковать: что нам с ней делать. Особливо в свете наших последних событий.

— Ты имеешь в виду судью Зимина?

— И судью. И еще кое-что.

— А что у нас еще?

— Потом. Сейчас не хочу грузить твою отпускную голову, — отмахнувшись, свернул тему Мешок. — Мобильник там, на всякий случай, не отключай. Будет у тебя в Хохляндии трубка работать?

— Должна. Мне Виталя, как Даниле Багрову, какой-то левый роуминг сделал.

— Вы смотрите, парни, доиграетесь когда-нибудь! — посуровел Андрей. — Учти, за такие вещи я вас прикрывать-вытаскивать принципиально не собираюсь.

— Ничего, мы с Виталей нигде не пропадем, — ухмыльнулся Холин.

— Угу, не пропадем, но горя хватим. Ты сейчас куда?

— Домой. Помыться, поскоблиться, переодеться.

— Подкинешь на Суворовский?

— Запросто, поехали.

— Айн момент, только давай сначала до оперской добредем…

…В оперской перед глазами старинных приятелей открылось зрелище весьма неожиданное: в центре комнаты, на табурете, заботливо поставленном на расстеленную газетку, сидел оперативный водитель Борис Сергеевич в наброшенном поверх рубашки медицинском халате. Вокруг него, вооружившись ножницами и какими-то парикмахерскими прибамбасами, хлопотала Наташа, врезаясь в не по годам пышную седую водительскую шевелюру.

— Ни фига се! — удивленно присвистнул Мешок. — «Это чего в моей камере делается?»[1] Наталья, да ты никак занялась индивидуальной предпринимательской деятельностью? В таком случае где доля руководства за аренду парикмахерского зала?

— Можно начинать смеяться? — не оборачиваясь, буркнула Северова. — Ха-ха-ха.

— Андрей, извини, это я Наталью упросил, — виновато вступился за мастера наполовину обкорнанный клиент. — Понимаешь, оброс как дикобраз. А сегодня, как ни крути, праздник великий. Короче, сунулся в салон у нас по соседству, интересуюсь: сколько возьмете? А девка, парикмахерша, смотрит на меня брезгливо так и говорит: тысяча. У меня ажно глаза на лоб полезли. Скока-скока? Это откуда ж такие цены? А она мне: у вас голова сложная.

— Дык, Сергеич, это ж комплимент! Я всегда говорил, что у тебя не голова, а Дом Советов! Там ведь тоже… всё очень сложно было! — расхохотался Холин.

— У нас в Сумской, помню, такую частушку девки, вернее гарны дивчины, пели, — предался детским воспоминаниям Тарас и, напрягшись, выдал: — «Подстригала я милого — / Оханьки — запарилась, / Отмахнула ему ухо, / Девки чтоб не зарились».

— Дураки, не говорите под руку! А то ведь и правда ухо задену! — рассердилась Наташа. — Ножницы — полное говно! Мужиков в конторе полно, а заточить некому.

— Так это ж самое то! — возликовал неугомонный Шевченко. — И тогда наш Сергеич наконец-то сравняется в своей художественной славе с Ван Гогом!

— Тьфу на вас!

— Коля, будут спрашивать, я на пару часов отскочил в уголовный розыск. Ежели чего, за старшего Олег Семёнович. Он только что звонил, через пять минут будет в конторе, — распорядился Мешок.

— Хорошо, понял, — без энтузиазма откликнулся «вечный дежурный по аэродрому», молодой стажер Лоскутков, которому эти самые вечные дежурства осточертели по самое не могу. Коля искренне мечтал сделаться настоящим опером, эдаким крутым копом со стволом под мышкой. А еще лучше — с двумя и под двумя мышками. Но в подразделении «гоблинов», куда он попал, дабы срочно заткнуть дырку в штатном расписании, его души прекрасные порывы не оценили. Более того — здесь их именно что душили.

— Андрей, а как же крестины? Ты не забыл? Они перенесли на сегодня, — напомнила Северова.

— Во сколько там начало?

— Церковь в три. Банкет в шесть.

Мешечко посмотрел на часы:

— Ну, к трем я всяко не успею. Засим поступим так: вас с Виталием и с видеокамерой делегируем официальными представителями в церкву. Кто у нас сегодня в ночное выходит, судью сторожить?

— Джамалов и Крутов. Женька с утра там пасется, а Ильдар вечером подтянется.

— Добре! Тогда остальные, за исключение этой парочки, нехай к шести выдвигаются в кабак. Тарас, ты мне адрес точный на мобилу сбрось.

— Во! Настоящий командир! Пришел, увидел, разрулил! — расцвел Шевченко.

— Между прочим, за тобой числятся материалы по Ожигину. Сегодня — крайний срок! — бесцеремонно погасил рассвет Мешечко. — Не успеешь отослать справку в УБЭП, банкет пройдет мимо тебя!.. Кстати, Наталья, раз такое дело, может, ты и меня как-нибудь пострижешь? Я, конечно, еще не дикобраз. Но близко к тому.

— Перетопчетесь! — фыркнула Северова. — Народ, к общему сведению: сегодня я сделала исключение единственно для Бориса Сергеевича! Из уважения к его сединам. И как самому галантному мужчине в нашем болоте.

— Натаха! А как же я? — возмутился категорически несогласный с такой оценкой Тарас. — Всмотрись повнимательнее! Разве я не галантен? Я тоже требую ухода и соответствующей стрижки.

— Отстаньте от меня, а?! Я вам не добрая милицейская фея!

— Как-как ты сказала? — словно громом пораженный, Андрей застыл на пороге оперской.

— «Добрая милицейская фея», — повторил за Наталью Шевченко и словоохотливо пояснил: — Это у нее поговорка такая. Ты разве не слышал раньше? Это тот идеал, к которому наша Натаха стремится, но пока никак не может достичь.

В ответ Северова угрожающе щелкнула в воздухе ножницами:

— А я вот сейчас возьму, да и кому-то отстригу. Кое-что.

— Молчу-молчу.

— Поговорка, говорите? — в задумчивости пробормотал себе под нос Андрей. — Ну да, ну да… Надо же, забавная какая поговорка… Всё, Гриш, поехали.

Мешечко и Холин вышли, а Тарас, скорчив недовольную физиономию, нехотя поднялся с дивана, потянулся и проворчал, копируя интонацию шефа:

— «Материалы по Ожигину. Иначе банкет пройдет мимо тебя». Напугал, понимаешь, дикобраза голой титькой… Тьфу! — Он похлопал по карманам в поисках сигарет. — Виталя, пойдем к Демидычу, покурим.

— А и то. И пойдем, — оживился Вучетич. — С самого утра во рту никотиновой росинки не было.

— Не забудьте после руки помыть, — сварливо напомнила Северова, продолжая орудовать ножницами.

— Не боись, Натаха, старик таперича стерильный. Они с Холиным в прошлую пятницу три часа в Ямских банях отмокали. И вообще, чего ты, в самом деле, взъелась на человека? Демидыч — нормальный мужик. Между прочим, бывший профессор.

— Ага. Специалист в области разведения нательных насекомых.

— Ни фига! Он этот, как его? Гетерофизик.

— Геофизик, — хохотнув, поправил коллегу Виталий. — Это ты у нас гетеро. Надеюсь. Но, увы, не физик.

— Да. Я — гетеро! И, представь себе, горжусь этим! — вскинув голову, торжественно объявил Тарас и с важным видом прошествовал в курилку.

Дойти до которой, впрочем, ему было не суждено. По причине неожиданного и малоприятного столкновения с выходящим из туалета замначальника по личному составу Олегом Семёновичем Кульчицким.

— О, Шевченко! Очень кстати. Давай-ка зайди к нам в кабинет.

— А можно я сначала того? Покурю?

— Потом покуришь. И вообще — курить вредно.

— Так ведь оно и жить вредно, — пробурчал Тарас. — От этого, говорят, умирают.

Ну да делать было нечего, и Шевченко покорно поплелся за замполичем, гадая, за каким таким он вдруг понадобился? Практика показывала, что ничего хорошего общение с Олегом Семёновичем не сулило. Напротив, сулило сплошь бубновые хлопоты и совсем не пиковый интерес…

— …Бери стул, присаживайся, — предложил замполич, и Тарас послушно сел. — Я как раз к вопросу о курилке. — Шевченко напрягся, припомнив, что минимум один косяк, связанный с курилкой, у него был. Точнее: не с курилкой, а со стоящим в ней диванчиком. На который в свое прошлое суточное дежурство по конторе Тарас уложил приглашенную «для согласования мероприятий по зашифровке» сотрудницу УСБ Инночку Хрусталёву. Результатом укладывания стали так называемые «пятна любви», столь прочно въевшиеся в дешевый кожзам, что они так и не смогли до конца оттереть их ни «Пемолюксом», ни пемзой. — Вчера вечером в комнате отдыха мною было обнаружено вот это, — Олег Семёнович продемонстрировал Тарасу смятый листок. — Узнаешь? Мне сказали — твоя работа.

Шевченко узнал. А узнав, вздохнул с облегчением. Так как, по сравнению с приводом в конспиративную контору постороннего человека без согласования с руководством подразделения, листок сей представлялся невинной детской шалостью.

— Ну, это я так… Просто прикололся. На днях как раз «Двенадцать стульев» по телику показывали, вот я и… Навеяло, короче.

— Понятно. Бывает, — понимающе кивнул замполич и продекламировал по бумажке:

Гаврила был слугой народа. Гаврила «гоблином» служил. Народ, он ведь не без урода. Гаврила им как раз и был.

Текст, безусловно, идиотский, но при этом рифма, ритм присутствуют. Словом, не зря тебя наши ребята поэтом-песенником прозывают. В связи с этим у меня к тебе ответственнейшее поручение.

— Если «ответственнейшее», могу не сдюжить, — предупредил Тарас.

— Надо сдюжить. Короче, в следующем месяце будет отмечаться юбилей Управления кадров при нашем ГУВД. Дата весомая, круглая, так что от нас требуется оригинальный, нестандартный подарок. Так вот, у меня возникла идея напечатать в «Милицейском вестнике» стихи.

— Какие? Эти, что ли?

— Нет, конечно. Никаких приколов — дело очень серьезное. Нужен достойный, красивый, отчасти комплиментарный стих о работе кадровых служб.

— Не, это я точно не смогу. На «кадры» и рифмы-то приличной не подобрать.

— Ну почему же? — Кульчицкий задумался на секунду и принялся рассеянно бормотать, «пробуя на вкус»: — Падре, чадры, мантры… М-да, действительно что-то…

— Надрыв? — не удержавшись, подсказал Шевченко.

Подсказал, что называется себе, на [[жопу]] беду.

— Вот видишь! А говоришь — не могу! — восхитился Олег Семёнович. — «Кадры-надрыв»! Красиво, свежо, смело… Всё, будем считать, мы с тобой договорились. Жду от тебя первый, рабочий, вариант… — замполич полистал перекидной календарь, — скажем, к следующей среде. И учти, Шевченко, если стихотворение будет опубликовано, есть шанс получить небольшой гонорар.

— Мне бы лучше парочку отгулов. В качестве творческого отпуска, а? — немедля ввязался в торг Тарас.

— Вот как принесешь черновой вариант, тогда и подумаем, — неопределенно отреагировал на это предложение замполич. — Да-да, входите! — В кабинет замов заглянул возбужденный (или возбужденный?) Коля Лоскутков. — Что у тебя, Николай?

— Прошу прощения. Олег Семёнович, только что звонила Анкудинова.

— Напомни, это кто такая?

— Вера Павловна. Свидетельница по делу маньяка Ерина, помните?

— Да-да, что-то такое припоминаю. И что Анкудинова?

— Плачет. Говорит, у нее только что в «Гостинке» сумку порезали и кошелек украли.

— Это, конечно, очень печальная история, — равнодушно констатировал замполич. — Только мы-то здесь с какого боку?

— У нее в кошельке брелок с КТС хранился, — пояснил Лоскутков.

— Что, опять?! Это ж у нас какой по счету ноги сделал? Третий?

— Четвертый. Но не в этом дело. Понимаете, он работает!

— Кто работает?

— Сигнал от него идет. Вполне себе устойчивый. И именно из района «Гостинки».

— Ничего не понимаю. А ну-ка, пошли!

Замполич поднялся и с самым решительным видом двинул в оперскую. Коля и Тарас, переглянувшись, обреченно последовали за ним. Обреченно, поскольку в своем стремлении «порулить» Кульчицкий был непредсказуем и страшен…

— …Вот, Олег Семёнович, видите? — Лоскутков взглядом показал на электронную карту города, в центре которой статически мигала красная точка. — По-прежнему в районе «Гостинки».

— Интересно-интересно! — пробормотал Кульчицкий и, добавив металла голосу, зычно приказал: — Значит, так, слушай мою команду: Вучетич, Джамалов — на выезд!

— Я, конечно, дико извиняюсь, — весьма нахально отозвался на сей призыв Вучетич, — но вообще-то я сегодня с ночи. И в данный момент у меня законный отсыпной.

— В таком случае что ты делаешь в конторе? Езжай, отсыпайся.

— И рад бы, да не могу. Приказ.

— Какой еще приказ? — Выражение лица Олега Семёновича в данный момент свидетельствовало о крайней степени недовольства.

— Приказ Андрея Ивановича. Через час мы с Натальей и с видеокамерой должны выдвигаться в Парголово. А за неисполнение приказа, сами знаете, что бывает.

— Хорошо, допустим. Тогда…

Замполич обвел глазами комнату.

— Не-не, я тоже не могу! — отчаянно замахал руками Тарас. — У меня тоже приказ. И тоже от Андрея Ивановича. К шести часам подготовить материалы по Ожигину. Для передачи в УБЭП.

— Ну знаете ли!!! — взвился Кульчицкий, охреневший от столь наглого проявления открытого саботажа.

— Олег Семёнович, давайте я вместо Тараса поеду? — гася страсти, неожиданно для всех предложила Прилепина. — У меня сейчас все равно никакой особой работы нет.

Страдальческое лицо замполича смягчилось:

— Лично я не возражаю. В общем, так: Ольга Николаевна, Ильдар — срочно выезжайте на «Гостинку» и разберитесь на месте, что там за чудеса происходят. И учтите, брелок хорошо бы отыскать. На этих потерпевших не напасешься. А он, ко всему прочему, денег стоит. Николай, что с сигналом?

— По-прежнему устойчив. Если и перемещается, то лишь в пределах универмага.

— Отлично! — Кульчицкий покровительственно потрепал стажера по плечу. — Приказ: никуда от пульта не отлучаться, будешь ориентировать коллег. Всё, с Богом! Ильдар, ты — старший.

— Благодарю за доверие, — мрачно откликнулся Джамалов.

— Да, как приедете, определитесь на местности и сразу мне отзвонитесь. Ясно?

— Яснее некуда.

— Да, может, вам на всякий случай оружие взять?

— Обойдемся. На кого охотиться-то? Поехали, Ольга.

Джамалов и Прилепина ушли. Олег Семёнович еще какое-то время понаблюдал за огоньком на карте, но тут его снова осенило, и с криком: «При возникновении любой нештатной ситуации докладывать мне лично!» — он бросился догонять наноопергруппу «гоблинов».

— Старик дорвался до помидоров, — усмехнулся Тарас, возвращаясь за компьютер и разворачивая страничку «Вконтакте».

— Чего? — не догнал Лоскутков.

— Я говорю, любит Олег Семёнович постоять у штурвала. Сразу такая стать, такая породистость в осанке. А голос-то, голос! Наполеон! Маршал Жуков! Жириновский!.. А что, Мыкола, согласись, классно я их развел?

— В каком смысле развел?

— Да в таком, что бумагу для ОБЭП я с утра сделал. И даже отправил. Просто мне дико неохота было на «Гостинку» подрываться.

— Ну ты и жучара! — неодобрительно покачал головой Вучетич.

— Просто не люблю я эту Анкудинову, дура она редкостная, — взялся оправдываться Тарас. — И вообще, не хочу на банкет опаздывать. — Шевченко блаженно зажмурился. — Чем больше выпьет комсомолец, тем меньше выпьет хулиган.

— А чего тебя Кульчицкий к себе тягал? Неужто в сексоты вербовал?

— Ой, блин! Лучше не спрашивай. Совсем Семёныч умом тронулся. После курсов своих, психологических, — скривился Шевченко и, неприятно вспомнив про «ответственейшее» поручение, вполголоса бормоча, попробовал покатать под языком рифмы для торжественной оды: — «Работа их сплошной надрыв — скромнее нету кадровых… Не… Лажа… На службе они постоянно бодры — дел личных на страже стоят здесь кадры… Бобры?… Добры?… Во!.. Гаврилу бросили на кадры. Гаврила кадрами рулил… Но большей частию дебил… Тьфу! Идиотство какое-то!..»

* * *

В цикле «Петербургских повестей» классик русской литературы Николай Васильевич Гоголь подметил, что к двум часам дня на Невском проспекте «уменьшается число гувернеров, педагогов и детей: они наконец вытесняются нежными их родителями, идущими под руку со своими пестрыми, разноцветными, слабонервными подругами». После чего «мало-помалу присоединяются к их обществу все, окончившие довольно важные домашние занятия». Здесь следует заметить, что в наши дни расклад дефилирующих «по главной улице с оркестром» приблизительно такой же. С той лишь разницей, что к вышеназванной категории гуляющих ныне присоединяются многочисленные туристы и чуть менее многочисленные, но зато куда как более организованные воры-карманники. К слову, ошибочно мнение, что в роли «щипачей», «ширмачей» и прочей узкопрофессиональной нечисти выступают преимущественно гости культурной столицы из ближнего зарубежья. Ничего подобного! Разрабатывать эту неиссякаемую золотую жилу залетным чужакам местные мазурики не позволяли, не позволяют и не будут позволять впредь. Ибо, как устами своего героя сказал еще один классик, на этот раз уже литературы российской: «Это наша корова, и мы ее будем доить!»

— …Вот ты постоянно таскаешь бумажник в заднем кармане. Что крайне опрометчиво с твоей стороны.

Ильдар и Ольга подходили к «Гостиному Двору»: на дорогах в эту пору было не протолкнуться, так что они решили прогуляться пешком. Благо от конспиративной квартиры до Невского каких-то пятнадцать минут неспешного хода. По пути Прилепина, по просьбе коллеги, посвящала его в тонкости и нюансы непростого «карманного» ремесла.

— Бумажник следует носить только в переднем кармане. На воровском жаргоне задний так и называется: «чужой карман». — В интонации Ольги слышались назидательно-учительские нотки. — Хотя… — Прилепина бросила взгляд на литую, накачанную фигуру Ильдара. — Как раз таки в твой карман лично я бы на их месте лезть не рискнула. Иначе может статься накладно.

Джамалов довольно хмыкнул, явно польщенный комплиментом.

— Получается, в этом плане «Гостинка» наиболее опасное место?

— Опасное, — подтвердила Ольга. — Но не самое. К примеру, шансы лишиться наличности на выходе из метро «Канал Грибоедова» на порядок выше.

— Почему именно там?

— Это очень популярная, достаточно большая станция с очень узким выходом. Соответственно, людей много, потоки сжимаются. Так что с точки зрения карманников — это оптимальное место. К слову, там «банкует» твой земляк, некто Мирза. Не слыхал про такого?

— Нет. А кто это?

— Карманник минимум с двадцатилетним стажем. Сейчас ему уже под пятьдесят, и на «Грибанале» его знают все: от милиционера до потерпевшего. По разным подсчетам в подчинении у Мирзы находится 20–30 человек.

— Что значит в подчинении?

— Сам он больше не ворует, лишь организовывает и контролирует процесс.

— Типа менеджера? — сыронизировал Джамалов.

— Вроде того.

— То есть сидит на голом окладе?

— Ну, не таком уж и голом, — возразила Прилепина. — Суди сам: в метро карманные воры собираются в группы по 5–6 человек. Ежедневно на «линию» выходят и работают сразу несколько таких групп. Причем орудуют по-стахановски и, если требуется, могут остаться сверхурочно. Скажем так: никто из них не уйдет, пока не добудет минимум сотню долларов. А теперь помножим воров на доллары, а все вместе на 365 дней и в итоге получим цифру, мягко говоря, бешеную.

— Однако! — присвистнул Ильдар.

— Вот именно. А когда на кону такой куш, отбить желание воровать вряд ли удастся… Вон, смотри, Ильдар! Это не она?

— Она самая и есть, — подтвердил Джамалов, вглядываясь в сгорбленную фигуру женщины, сидящей на каменной скамеечке рядом с остановкой общественного транспорта. — А как ты догадалась? Ты же ее ни разу не видела?

— Все потерпевшие выглядят одинаково, — грустно усмехнулась Ольга…

…Вера Павловна Анкудинова оказалась не старой еще женщиной приятной глазу полноты. Даже затрапезного вида ширпотребное китайское платье с расползшимися по некогда алому шелку облезлыми драконами отнюдь не портило общего впечатления, а напротив, выгодно подчеркивало все жизненно важные выпуклости и впадины. И только красные от недавних слез глаза, вкупе со взглядом — тяжелым, настороженным, — выдавали в ней человека, которого окончательно достала и эта в жизнь в целом, и все ее составляющие в частности.

Около года назад Анкудинова выступила свидетелем обвинения по делу маньяка Ерина, на счету которого числилась серия из четырех изнасилований, совершенных на территории лесопарка Сосновка. Ерину светил полновесный десятерик, но самый гуманный в мире суд приговорил его лишь к принудительному содержанию в психиатрическом стационаре. Откуда тот благополучно сбежал восемь месяцев спустя. А еще через две недели Веру Павловну разбудил ночной телефонный звонок от шизанутого «крестника», в котором Ерин доверительно сообщил о том, что, будучи плененным пышными формами Веры Павловны, кои имел счастье созерцать на судебных слушаниях, он приложит все усилия, дабы со временем встретиться с их (форм) обладательницей в интимно-романтичной обстановке. Хотя бы в том же самом парке Сосновка, в котором Анкудинова так любит прогуливаться со своим королевским пудельком. По кличке Беня.

Звонок этот стоил Вере Павловне сердечного приступа и месячного лечения в кардиологической клинике. После чего, в связи с поступающими в адрес свидетеля телефонными звонками с угрозами физической расправы, в отношении Анкудиновой было вынесено постановление о применении мер безопасности. Точнее, мера на данном этапе предусматривалась пока только одна. Проходящая в служебной инструкции по 5-му подпункту 2-го параграфа и поименованная как «Выдача индивидуальных средств связи и оповещения об опасности».

— …Здравствуйте, Вера Павловна, вот и мы.

— Здравствуйте, молодые люди, — печально приветствовала «гоблинов» Анкудинова и молча продемонстрировала разрезанную по днищу сумку. — Видите, что творится? Среди бела дня. В самом центре города. Кошмар, правда?

— Да, это он, — сухо подтвердил Джамалов. — Что ж вы, Вера Павловна, казенное имущество в кошельке таскаете?

Та в ответ принялась жалобно оправдываться:

— Я… я… наоборот, думала, что самое надежное место. Я ведь в своей жизни, верите, нет, еще ни разу, ни одного кошелечка не потеряла. Правду люди говорят: и на старуху бывает проруха. Бог-то с ними, с деньгами, там рублей восемьсот было, не больше. А вот с брелочком с вашим… Подвела я вас, ох, подвела.

— Ильдар, вы тут с Верой Павловной посидите минуточку. А я сейчас попробую дозвониться до одного человека.

Ольга отошла в сторону и, порывшись в мобильной записной книжке, набрала искомый номер. Который в своей еще такой совсем недавней другой жизни порою набирала по службе по нескольку раз на дню…

— …Степан? Привет! Узнал?

— Олька, ты? Какими судьбами, красавица? — ворвался в эфир радостно-возбужденный голос бывшего коллеги Прилепиной по службе в «карманном» отделе.

— Да вот, возникла необходимость.

— А просто так, без необходимости, что, старым друзьям уже не позвонить?

— Да ладно тебе, Стёпка, ты же знаешь как я тебя люблю. Ну что, как там у вас дела? Как служба?

— Это не служба — это наказание божие за грехи наши. Так что, ты очень правильно сделала, что перевелась.

— Всё так плохо?

— Помнишь присказку Золотова? «Подъем! — сказал котенок, когда его понесли топить». Так вот, у нас теперь команда «Подъем» звучит по нескольку раз на дню. Ладно, подробности при личной встрече. Что там у тебя за необходимость?

— Ты не в курсе, кто из наших тихарей сегодня на Невском трудился?

— Так я и трудился. Час назад как вернулся.

— О, это я удачно набрала! Слушай, ты в «Гостинку» заглядывал?

— Заскакивал. Но сегодня так, больше для порядку.

— Из «мойщиков» кого видел?

— Бабу Дусю видел. Эсмеральду. Ну и Шмага со своими там терся. Куды без него?

— Шмага? Его что, до сих пор не посадили?

— Как же, посадишь его. Практически живой памятник. Карманной тяге.

— Спасибо, Стёпа, поняла.

— А у тебя там что, обули кого?

— Ага.

— Ну, тогда точно нужно Шмагу трясти. Хочешь, могу подскочить-помочь?

— Не стоит, сама справлюсь. Всё, целую тебя. Всем нашим большой привет.

Ольга убрала телефон и, вернувшись к своим, уточнила у Анкудиновой:

— Вера Павловна, вы сейчас не очень спешите?

— Отспешилась уже, — тяжело вздохнула та. — У меня ведь даже на проезд денег не осталось. Всё до копеечки утащили, паразиты. Вот сижу жду, когда дочка за мной приедет.

— Тогда никуда с этой скамеечки не уходите и обязательно дождитесь нас. Хорошо?

— Хорошо.

Прилепина кивнула Ильдару: дескать, пошли, есть идея.

И они направились в некогда самый крупный и известный петербургско-петроградско-ленинградско-петербургский магазин. Который в наши дни ощутимо потерял в статусе и теперь является всего лишь одним из. Из многочисленных и простому смертному ценонедоступных городских мегабутиков…

…Шмагу отыскали в открытой летней кафешке, стихийно развернутой в том месте, где знаменитая «галера»[2]под углом в девяносто градусов резко сворачивает с Садовой на Невскую линию. В гордом одиночестве он сидел за самым козырным столиком с видом на здание Думы и, покуривая, потягивал кофеек. Не такой как у прочих, не-Вип посетителей (растворимый, из банки), а натуральный, заварной.

То был мрачный, шкафоподобный тип в дорогом стильном костюме с большим количеством перстней на пальцах обеих рук. Но не на цацки, а именно на сами пальцы в первую очередь обратил внимание Джамалов. Были они длинные, ухоженные как у женщины и резко диссонировали с остальными, словно бы грубо вытесанными, частями тела.

«Наверное, все профессиональные карманники столь трепетно относятся к своим рукам. Всё равно как хирурги к своему инструменту», — подумал Ильдар. Но тут же вспомнил слова Прилепиной о том, что в подавляющем большинстве случаев «щипачи» берут отнюдь не ловкостью, а исключительной наглостью и совершеннейшим знанием психологии обывателя.

— Ба, какие люди! — расплылся в приторной улыбке Шмага. — Иоланта Николаевна! Вот уж сюрприз так сюрприз! А слухи ходили, что вы нас покинули. Чуть ли не в ФСБ перевелись.

— Ну что вы, Владимир! Разве я могу вас покинуть? — изобразила на лице неменьшую радость от встречи Ольга.

— Присаживайтесь. Кофейку? Зиночка, еще кофе принеси!

— Два кофе, — поправила Прилепина, садясь напротив. — Знакомьтесь, это мой коллега. Его зовут Ильдар.

Шмага настороженно покосился на незнакомца и с легкой неприятцей в голосе буркнул:

— Очень приятно. Зина, ту кофе!

— Я вас покину ненадолго. Отойду, позвоню Кольке. Узнаю, что там у нас с сигналом, — шепнул на ухо Ольге Джамалов.

— Да-да, конечно, — одними губами показала та. После чего обернулась к Шмаге, снова наградив карманника искусственно-лучезарной улыбкой. Потому как кашу маслом не испортишь.

— Как жизнь, Володя?

— Э-эх, Иоланта Николаевна! Да разве это жизнь? Так, жалкое подобие.

— Ну, не знаю не знаю. Выглядите очень неплохо.

— Вы мне льстите. На самом деле я — полная развалина. Как в том анекдоте, знаете? — Барменша Зиночка оперативно поставила перед ними две чашки дымящегося эспрессо и молча удалилась. — Так вот, объявление на заборе: «Пропала собака. Особые приметы: один глаз, хромает на одну лапу, одно ухо надкушено, другого нет, на морде шрамы. Отзывается на кличку Счастливчик».

— Смешно, — вежливо улыбнулась Ольга, скосив глаза в сторону говорящего по телефону Джамалова. Тот в ответ показал ей взглядом: дескать, сигнал с КТС по-прежнему устойчив и по-прежнему где-то рядом. — Володя! — попросила она, поднимаясь. — Можно вас на минуточку?

— Всегда пожалуйста, — кивнул Шмага, вставая следом.

Они подошли к тому месту, где, нетерпеливо переминаясь, ждал Ильдар, и Прилепина указала рукой на фигурку сидящей на гранитной скамеечке потерпевшей гражданки Анкудиновой.

— Володя, видите вон ту женщину?

— Допустим.

— Полтора часа назад здесь, в универмаге, у нее порезали сумку и вытащили кошелек.

— Неужели? Ай-ай-ай, какое горе! — закатил глаза Шмага. — И много денег?

— Восемьсот рублей.

— Серьезная сумма. Как же она решилась такие деньжищи при себе носить?

— Помимо денег в кошельке лежала одна вещь. Человек, который подмахнул кошелек, судя по всему, не разобрался в ее предназначении. Однако вещь эту не скинул и в данный момент держит при себе.

— А вещь эта, часом, не блестящая? — вроде бы серьезно уточнил Шмага.

— Металлическая, серебристого цвета, — подтвердила Прилепина.

— Так это, наверное, сорока!

— Кто такой «Сорока»? — удивилась Ольга. — Что-то я не припомню такого погоняла?

Шмага расхохотался:

— Фу-у, Иоланта Николаевна! Ну что за жаргон? Сорока — это птичка такая. Она вечно хватает всё блестящее и тащит к себе в гнездо. Разве вам мама в детстве «Юный натуралист» не выписывала?

Не вынесший столь откровенного глумления «вспыльчивый горец» Джамалов молниеносно закипел и схватил Шмагу за лацкан хьюго-боссовского пиджака:

— Слушай, ты! С тобой по-хорошему говорят. А ты, похоже, только по-плохому привык?

— Руки убери! Я сказал, руки убери! — прорычал Шмага, недобро напрягшись.

— Иначе что? — с вызовом поинтересовался Ильдар.

— Ты, чурка, никак конфликта ищешь?

Мужчины, набычившись, в упор глядели друг на друга, обмениваясь враждебными взглядами. Не желающий уступать Джамалов продолжал сминать в своем кулаке твидовую ткань одеяния соперника. В следующий момент из-за колонн неслышно выпрыгнули двое бесцветных крепких парней. В мгновение ока они очутились за спиной Ильдара и вспыхнувшая буквально на ровном месте конфликтная ситуация приняла совсем уже скверный оборот.

— Так, спокойно, мальчики! Брек! — вклинилась меж ними Ольга. — Ильдар, отпусти человека!

— Нет, ты кого чуркой назвал, а?! — не унимался оперативник.

— Ильдар! — настойчиво повторила Ольга. — Пойди, сядь, пожалуйста. Там твой кофе остывает. — Джамалов, наступая на горло собственной гордости, опустил руку и нехотя поплелся к столику. — Извините, Владимир. Просто мой коллега немного вспыльчив.

— Я это заметил, — с ленцой в голосе сказал Шмага. Сделав вид, что потерял интерес к конфликту, он кивнул своим, дабы те исчезли. — Ладно, вернемся к нашему разговору. Как я понимаю, пропавшая вещица серебристого цвета лично вам, Иоланта Николаевна, дорога как память?

— Вы правильно поняли, Володя. Этот брелок мне очень нужен.

— Ну хорошо. Только ради ваших красивых глаз. — помедлив, ответил тот. — Попробую что-то узнать. — Шмага, подорвавшись, нагнал уходящих парней, о чем-то пошептался и, получив в ответ утвердительный кивок, вернулся к Ольге. — Придется немного подождать. Минут пять, не больше.

— Не вопрос.

— Вот и славно. Ну, про мою жизнь вы спросили. А у вас как дела, разлюбезная Иоланта Николаевна?

— Да как вам сказать, Володя? Живу хуже, чем все, но лучше, чем некоторые.

— Так вы действительно ушли из «карманного»? Ладно, не хотите отвечать, не надо. Тогда, может быть, еще один анекдот? И тоже за жизнь? Короче… Идет мужик по лесу. Видит — в дереве дупло, здоровое такое. Подошел он к дереву, пихнул руку в дупло. Высовывает — нет руки! Он, естественно, охренел. Сунул другую руку, вытаскивает — тоже нет! Тогда он башку в дупло сует и кричит: «Эй! Вам там что, блядь, делать всем не хуй!» К слову, Иоланта Николаевна, искренне советую рассказать этот анекдот вашему джигиту. Дабы он норов свой, чуркестанский, в узде держал. И не сувался в каждое встреченное малознакомое дупло.

— Помнится, Володя, ранее вы не были замечены в шовинизме, — заметила Прилепина. — И команду единомышленников ранее подбирали, как это принято было говорить, по интернациональному признаку.

— Всё течет, всё меняется, — неопределенно объяснил Шмага. — Старею. Надеюсь, становлюсь мудрее.

— А может, таким образом вы всего лишь неосознанно экстраполируете свою нелюбовь к одному конкретному человеку на всех прочих его соплеменников?

— К какому такому человеку? — насторожился собеседник.

— К Мирзе.

— А при чем здесь Мирза?!! Нам с ним делить нечего. И раньше, и уж тем более теперь!

Шмага произнес эти слова с такой поспешностью и со столь наигранным недоумением, что Прилепиной сразу сделалось ясно: своим, абсолютно случайно, вброшенным предположением она, сама того не желая, наступила Владимиру на больную мозоль. Тут, на счастье, на «галеру» невесть откуда выкатился пацаненок лет четырнадцати, в надвинутом по самые глаза капюшоне «кенгурухи», и выжидательно уставился на них.

— О, а вот и Шурик! — обрадовался переводу темы Шмага. — Демонстрируй! — Пацаненок молча разжал кулак, и Ольга облегченно выдохнула: на чумазой ладошке лежал брелок с КТС. — Эта вещица?

— Да!

— Отдай тете, — приказал Шмага, и малолетний карманник безропотно протянул Прилепиной брелок. — А теперь брысь отсюда!

Пацаненок мгновенно ретировался. Словно бы его и не было вовсе.

— Иоланта Николаевна, вы удовлетворены?

— Почти.

— Не понял? — удивленно выпучился на нее Шмага.

— Раз уж вы проявили такое благородство, будьте последовательны.

— Это вы о чем?

— Я о восьмистах рублях.

— Однако! — зашелся в хохоте Владимир. — Вот за что я ментов уважаю, так это за их наглость. Потому как сам такой. — Он вынул из кармана бумажник и протянул Прилепиной тысячную бумажку. — Вот, забирайте и уходите. Хватит дискредитировать меня в глазах мировой общественности.

— Спасибо, Володя! — а вот на этот раз абсолютно искренне улыбнулась Ольга. — Я всегда знала, что в душе вы — рыцарь! Всего доброго… Пойдем, Ильдар.

Прилепина и оскорбленный до глубины души и кончиков пальцев «джигит» двинулись было к лестнице. Но тут Ольга, что-то вспомнив, притормозила и судорожно принялась рыться в сумочке.

— Сдача! — пояснила она, возвращаясь и выкладывая на столик две сотни.

— Ну что вы, право! Какие могут быть счеты между своими! — ухмыльнулся Шмага, но деньги принял.

С удовольствием провожая взглядом удаляющуюся фигурку Прилепиной, он вздохнул невольно и произнес восторженно:

— Ах, какая женщина! Вот кого бы я с удовольствием поимел…

— …Этот Владимир, он, вообще, кто? Главный вор? — мрачно спросил Ильдар, придерживая дверь и пропуская Ольгу на выход.

— Главный, но с некоторых пор не вор. Вернее, вор по статусу, но по карманам сам больше не лазает.

— То бишь еще один менеджер?

— Именно так. У карманных воров, как у детей лейтенанта Шмидта, тоже что-то вроде своей конвенции. Так вот, Шмага последние годы курирует «Гостинку». Следит за порядком, чтоб залетные воры не наглели. Улаживает конфликты. Решает вопросы с милицией.

— Понятно. «Я по этому берегу хожу — никого не трогаю, а мой брат по тому — там никого не трогает». М-да, и ворью без начальства не обойтись. А чего? Сытая должность: одни рискуют, другие — с них получают.

— Шмага до этой должности честно дослужился, — взялась разъяснить Ольга. — Если это слово в данном случае вообще уместно. Он раньше в общественном транспорте шерстил. И как шерстил! В первую очередь вежливостью брал: наступит, к примеру, на ногу или толкнет кого-то, тут же извинится, но при этом по всем карманам успеет пошарить. Даму деликатно вперед пропустит, еще и ручку подаст, поможет на подножку подняться, а сам в это время…

— Ты с таким трепетом о них рассказываешь! Словно бы не о ворах речь, а, минимум, о деятелях культуры.

Прилепина слегка смутилась:

— Да нет, никакой это не трепет. Просто… Понимаешь, Ильдар, карманники — они все-таки не убийцы, не отморозки полные. В чем, кстати, ты только что сам смог убедиться… Конечно, неприятно лишиться кошелька. Но деньги — они всего лишь деньги. Не здоровье, не жизнь. Кража — все-таки не агрессия, она не влечет за собой какие-то необратимые последствия. Да, неприятно, да, обидно. Но в конечном итоге — поправимо.

— Я, блин, сейчас просто расплачусь от умиления по отношению к этим милым ребятам, — пробурчал Джамалов. — Всё равно, зря ты меня остановила. Там, наверху. Надо было этому уроду лицо набить.

— Да ты что?!! — притормозила в изумлении Ольга. — Даже не думай! Видел какая у Шмаги охрана?!! Ткнули бы в бочину шилом или бритвой по лицу, и потом ищи-свищи их. «Карманники», они только с виду такие тихони. А если их задеть или припереть к стенке… У моего бывшего шефа все руки в шрамах от бритв. Мы ведь на задержания всегда сами, без ОМОНа ходим. Вернее, ходили.

Ильдар уважительно посмотрел на Прилепину и покачал головой:

— А ты отчаянная, Ольга Николаевна!

— Брось. На самом деле я — трусиха страшная. Просто Шмагу хорошо знаю: он на женщину ни руку, ни бритву не поднимет. Джентльмен!..

Парголово,

4 августа 2009 года,

вторник, 21:20 мск

Праздничная вечеринка по случаю крестин сына лейб-гвардии «гоблинского» не полка но взвода перешла, наконец, в долгожданную стадию подлинного разгуляева. Около девяти вечера Анечка в последний раз покормила раскапризничавшегося дитятю, после чего свекровь, получив целых ворох инструкций и указаний, понесла ребенка домой — укладывать. Вслед за ними из кабака потихонечку потянулись прочие приглашенные «возрастные» родственники. В результате в зале постепенно осталась лишь самая стойкая молодежь из числа консерваторских друзей супруга и еще более стойкие представители милицейской службы супруги. Атмосферу тут же затянуло густой пеленой табачного дыма (при имениннике приходилось бегать на улицу), голоса загремели на несколько тонов громче и звонче. Одна часть народа пустилась в пляс, а другая — с удвоенной энергией налегла на спиртное. Тем более что Анечкин муж Веня, поначалу решивший было затихарить последний ящик водки для последующих семейных праздников, позволил себе немного расслабиться. А расслабившись, опрометчиво сдал местоположение схрона с НЗ Грише Холину. И тот, как водится, подобного шанса не упустил.

Пребывая в статусе кормящей матери, Анечка к спиртному, равно как к всевозможным разносолам и вкусностям, не прикладывалась. Ей и без того было и тепло, и радостно. Да что там! Она просто-таки светилась от счастья. Обычно так происходит, когда у женщины есть не просто любимый, но еще и любящий мужчина. Так вот у Анечки, что огромная редкость по нашим временам, они были. И — что еще большая редкость! — были они едины в одном [[флаконе]] лице. В лице обожаемого ею мужа Вени…

…Анечка с детства была болезненно честолюбива. Редкая четверка, появлявшаяся в ее дневнике, а позднее и в зачетке, воспринималась как вселенская катастрофа. Мать, поначалу гордившаяся ее успехами, со временем стала смотреть на дочь с каким-то насмешливым сожалением. Она вполне справедливо полагала, что для женщины учеба и карьера — не самое главное в жизни. Сама она после гибели Анечкиного отца, водителя-дальнобойщика, долго не горевала. Друзья и сожители мелькали в ее жизни как стеклышки в калейдоскопе. Мать легко сходилась с мужчинами и еще легче расходилась, но при этом каким-то образом умудрялась оставаться со всеми в теплых, дружеских отношениях. И если в доме случалась авария, всегда находился какой-нибудь Петя, Вася или Коля, готовый по первому зову бывшей пассии прибить полочку, починить сливной бачок или законопатить окна на зиму.

В отличие от матери настоящих друзей у Анечки не было. Нет, конечно, полным изгоем она не была: ее, как старосту и бесперебойного поставщика сделанных домашних заданий, постоянно приглашали на дни рождения, на вечеринки, в походы. Но там Анечка, как правило, чувствовала себя неуютно, возможно, потому, что представители противоположного пола не проявляли к ней особого «мужского» интереса. И вовсе не потому, что она выглядела безнадежной дурнушкой. Напротив, была Анечка очень даже миловидной девушкой, с густой шапкой шелковистых вьющихся волос и с не по годам развитой девичьей грудью. Да и с нарядами, что в наши дни немаловажно, проблем у нее никогда не возникало: мать, служившая на Балтийской таможне, мешками таскала с работы конфискат, так что Анечка всегда щеголяла в модных фирменных вещах. Скорее всего, причина мужского равнодушия крылась в другом: Анечка была девушкой чересчур правильной и оттого немного пресной. А народная мудрость: «Как много девушек хороших, но тянет всё же на плохих» — она ведь не на пустом месте появилась.

После школы Анечка без особого, как ей показалось, напряга поступила на юридический факультет СПбГУ. Вот только ларчик в данном случае открывался хотя и просто, но все-таки несколько иначе. Но, зная трепетную и ранимую натуру дочери, мать не стала посвящать ее в подобные нюансы. Последние заключались в известной лишь посвященным разнице между обучением на бюджетной и на платной основе. Так вот, если во втором случае оплата за вузовские корочки равными долями выплачивается в течение всех пяти лет обучения, то в первом — вся сумма целиком и негласно заносится «куда надо». Анечкина мама, получившая к тому времени за пятнадцать лет беспорочной службы звание «Заслуженный таможенник Российской Федерации», о географических координатах заветного «куда надо» была осведомлена неплохо, а потому вовремя подсуетилась. В итоге ребенок получил престижное «президентское» образование и, снова по протекции матери, устроился на должность аттестованного сотрудника в секретариат штаба ГУВД. К слову, предел мечтаний выпускниц учебных заведений системы МВД.

Вот только служба в штабе на деле оказалась невыносимо скучной. Стоило тратить пять лет юной, а потому самой распрекрасной, по мнению очевидцев, жизни, чтобы потом, ежеденно по восемь часов, сидеть за столом, перекладывая и подшивая бесконечные бумажки. И это с красным-то дипломом! Мать Анечкиных претензий не понимала и не принимала, искренне считая штаб ГУВД идеальным местом для поиска идеального супруга. Но увы! В этой тихой бюрократической заводи «чертей» априори не водилось. А «не-черти», то бишь окружающие штабные мужики, Анечку отчего-то раздражали. В первую очередь, раздражали чисто визуально: все с пузиками, здоровые такие, мордоватые и одинаковые, с барсетками. И, тем не менее, при всех своих габаритах, апломбах и парфюмах — рыхлые. И телом, и нутром. О последнем Анечка в силу своего гомеопатического жизненного опыта доподлинно знать не могла, но догадывалась. Догадывалась исключительно по-женски, сугубо интуитивно. Между тем, разочаровавшись и в юриспруденции в целом, и в милиции в частности, Анечка отныне остро мечтала сугубо о двух вещах — о крепкой семье и о ребенке. Словом, сама того не осознавая, она подспудно пришла к тем самым нехитрым житейским истинам, которые когда-то безуспешно пыталась ей привить менее образованная, но зато более мудрая мать. Другое дело, что как риторически говорила обезьяна бородатого анекдота: «Да разве тут замуж выйдешь, когда кругом одни крокодилы?» А потом произошло событие, на первый взгляд незначительное, но, как оказалось позднее, круто изменившее: сначала Анечкино мироощущение, а затем и всю ее дальнейшую жизнь. Впрочем, в столь юном возрасте было бы верхом опрометчивости судить категориями вечности.

Как-то раз, в хаотичных поисках невесть куда запропастившегося купальника, Анечка перерывала содержимое шкафа и случайно наткнулась на картонную коробку, о существовании которой почти забыла. А ведь после смерти бабушки, помнится, она самолично сложила сюда иконы, религиозные книги, фарфоровые фигурки ангелов и прочую утварь — нехитрое бабушкино наследство. Выкинуть то, что мать всегда называла «филиалом церковной лавки», рука не поднялась, вот Анечка тогда и убрала ее с глаз подальше. А теперь с любопытством взялась разглядывать содержимое коробки. Среди множества картонных и новодельных икон здесь была одна достаточно старая. Анечка взяла эту изъеденную по краям жучком доску и вздрогнула, узнав образ, перед которым бабушка чаще всего стояла в церкви. Был в их давнишней семейной жизни такой вот недолгий и безуспешный период, когда бабушка пыталась приобщить к церковным таинствам хотя бы единственную внучку, так как мать, со своими многочисленными служебными и бабьими грехами, в этом плане проходила по разряду абсолютно безнадежных. Ну да не удалось приобщить. А через два года бабушка умерла…

Анечку болезненно кольнуло в груди: ей припомнилось, как на отпевании в маленькой больничной часовенке она с совершенно дикой неприязнью косилась на чужие гробы. Происходящее казалось ей нелепым фарсом: неопрятного вида священник, размахивая кадилом, скороговоркой произносил слова, смысла которых она не понимала. «Зачем, зачем это всё?» — раздраженно бормотала она, глядя на нелепый бумажный венчик, из-за которого восковое лицо бабушки казалось совсем маленьким.

Икона, которую взяла в руки Анечка, была украшена окладом и невелика по размеру, но с нее смотрели те же глаза Христа. «Молитесь, Господь управит», — вспомнила она и, отыскав среди книг молитвослов, открыла на первой подвернувшейся странице. И — вот открыла так открыла! — стала читать «молитву о семье»: «Владычице Преблагословенная, возьми под Свой покров семью мою. Всели в сердца супруга моего и чад наших мир, любовь и непрекословие всему доброму…» Путаясь в незнакомых словах, которые скорее пугали, чем доходили до сердца, Анечка вдруг поймала себя на мысли, что во всем этом присутствует какая-то фальшь. Словно она пытается заключить сделку с Богом, в существование которого не верит. Ощутив это, она впервые пожалела о том, что так яростно сопротивлялась попыткам бабушки приохотить ее к храму. Она отложила икону и стала перебирать книги. Из одной из них, на обложке которой значилось: «Митрополит Антоний Сурожский «О встрече», торчала засохшая веточка вербы с чудом уцелевшими «котиками». Наверное, Анечка сама сунула ее сюда, когда упаковывала коробку, но сейчас ей хотелось думать, что эту закладку специально для нее оставила бабушка. Раскрыв книгу, она прочитала: «…я много раз после этого обнаруживал, до чего Бог хитер бывает, когда он располагает Свои сети, чтобы поймать рыбу». Фраза показалась ей до такой степени странной, что Анечка полезла в начало книги и с удивлением узнала, что Антоний Сурожский вовсе не ветхозаветный пророк, а человек, родившийся в 1914 году в семье сотрудника русской дипломатической службы. Из любопытства она начала читать первую автобиографическую главу и увлеклась настолько, что за ночь прочитала всю книгу. Многое здесь показалось ей необычным и странным, но слова Антония Сурожского были так убедительны и просты, что им хотелось верить. Так что уже на следующий день, возвращаясь с работы в родное Парголово, Анечка специально сделала крюк и, не без трепета, переступила порог храма. Так состоялось ее первое знакомство с отцом Михаилом. А потом…

Кто-то назовет это мистикой, кто-то посчитает мракобесием. Пусть их. Тем более что факт остается фактом: после такого вот новообращения из атеистов в православие жизнь Анечки постепенно приняла подобие осмысленности, а потом стала и вовсе, что называется, «налаживаться». Впрочем, на самом деле, ничего особо мистического здесь нет. Как сказал один мудрый человек: «Сущность молитвы не в словах, а в желании». Желание предполагает возможность. Возможность придает надежду. «А надежда приумножает силы».

Спустя ровно сто семьдесят пять дней после первого своего прихода в храм (эту цифру она отчего-то высчитала и крепко-накрепко запомнила), Анечка, по служебным делам своим капитально опаздывая в суд, стояла на тротуаре Измайловского проспекта и безуспешно пыталась поймать попутку. Навороченные иномарки со свистом пролетали мимо, а их владельцы не удостаивали даже мимолетным взглядом худенькую русоволосую девушку. Наконец, какая-то ржавая «шестерка» сжалилась над ней и со скрежетом притормозила. Молодой симпатичный водитель распахнул дверцу и молча кивнул на переднее сиденье, сплошь покрытое кошачьей шерстью.

— Куда едем, барышня?

— Мне в суд, на Фонтанку, минут за двадцать успеем? — с мольбой в голосе спросила Анечка.

— Сделаем, — обнадежил водитель. — Садитесь.

Девушка секунду помедлила, потому как подсаживаться в машины к незнакомым молодым людям было не в ее правилах. Однако, заприметив на заднем сиденье машины скрипичный футляр, она и удивилась, и почему-то успокоилась одновременно. После чего смело забралась в салон. (А вы сами когда в последний раз общались с молодым человеком, перевозящим в машине скрипку? Сотрудник «наружки», использующий скрипичный футляр в качестве средства индивидуальной маскировки, естественно, не в счет!)

— Вы как к музыке относитесь?

— Смотря к какой, — пожала плечами Анечка. — В целом положительно.

— Отлично, — кивнул парень, доставая из бардачка аудиодиск. — Тогда поедем не только с ветерком, но и с Бартоком.

В следующую секунду в салоне грянули первые фортепианные раскаты, а водитель «шестерки», нарушая все мыслимые правила дорожного движения, лихо развернулся и полетел к набережной.

Это только теперь, по прошествии многомесячных курсов музыкального ликбеза, Анечка запросто могла перечислить все ключевые произведения из творческого наследия Белы Бартока. А тогда неведомое ей «Варварское аллегро» образца 1911 года поразило ее настолько, что всю недолгую дорогу до суда она потрясенно и отрешенно так и просидела с широко раскрытым ртом. ТАКОЙ! — специфической и вместе с тем потрясающей воображение — музыки ей до сих пор слышать не доводилось.

— Эй, барышня? О чем задумались? — вывел Анечку из состояния ступора веселый и приветливый голос водителя. — Или, может, раздумали судиться-разводиться?

— Ой! — очнулась та и резко покраснела, увидев, что машина, оказывается, уже стоит у подъезда суда. — Спасибо вам большое, вы меня так выручили! Сколько я должна? — Она начала торопливо рыться в кошельке и зачем-то взялась оправдываться: — А в суд я не разводиться приехала. Я сюда по работе. И вообще… я не замужем.

— Да вы не суетитесь так, — улыбнулся парень. — Денег не надо. Вы мне лучше телефончик оставьте.

— В каком смысле?

— В прямом. Мобильный. Или рабочий, если мобильный опасаетесь.

— Нет. Не опасаюсь, — растерянно улыбнулась в ответ Анечка и, еще гуще покраснев, сбивчиво продиктовала номер. Постороннему человеку. Впервые в жизни.

Да что там номер! Уже на следующий день от этого самого постороннего она приняла предложение встретиться и прогуляться. Затем поужинать. Затем сходить на концерт…

Веня буквально очаровал Анечку. В отличие от периодически подкатывающихся на службе штабных кобельков, был он к ней всегда внимателен, искренне интересовался ее успехами, а самое главное — никогда не произносил пошлых, лживых комплиментов. К тому же Веня был талантливым музыкантом, и такое знакомство льстило Анечке в целом и порядком угасшему былому честолюбию ее — в частности. Нет, конечно, она подозревала, что у Веника (так шутливо звали его друзья, с которыми она вскоре познакомилась) была весьма бурная личная жизнь. Несколько раз она случайно оказывалась свидетельницей его телефонных разговоров, носивших, мягко говоря, совсем не деловой характер. Но в общем-то Анечка ни на что глЫбокое с его стороны особо и не рассчитывала, хотя в глубине души все-таки надеялась: а вдруг?… И вот четыре месяца спустя (а если быть точной — ровно сто двадцать девять дней) это самое «вдруг» действительно случилось. Желание предполагает возможность.

Через два месяца они сыграли свадьбу. А еще через три — купленный в аптеке экспресс-тест на беременность выдал на гора две заветные, столь желаемые Анечкой полоски. Третьим, после законного супруга и мамы, человеком, узнавшим о наметившемся «интересном положении», стала начальница секретариата штаба Римма Львовна. (А как вы хотели? На то он и штаб, чтобы дурные вести узнавать первым!) А узнав — предприняла все необходимые меры. А именно, проведав о создании в структуре ГУВД нового подразделения, проявив недюжинную расторопность, добилась перевода Анечки под крыло полковника Жмыха. Естественно, умолчав при этом о грядущей временной нетрудоспособности «очень перспективной сотрудницы». Впрочем, Римму Львовну тоже можно понять: слишком уж «свято» было занимаемое Анечкой место при канцелярии, чтобы держать его незанятым столь долгое количество декретного времени.

Так Анечка влилась в ряды «гоблинов». Странное дело, но на новом месте службы ей понравилось гораздо больше: и люди оказались посимпатичнее, и работа куда как интереснее. Так что вплоть до первых родовых схваток она с немалым энтузиазмом работала «на подхвате», одинаково ответственно выполняя поручения, как связанные с рутиной, так и с разумной долей экстрима. А уж за бесконечные попытки переведения в практическую плоскость некогда полученных ею в университете теоретических знаний среди «гоблинов» и вовсе сложились легенды. Поскольку в теологических спорах, посвященных методикам проведения оперативно-розыскных мероприятий, краснодипломница Анечка порой позволяла себе назидательно-менторские интонации в адрес не только априори снисходительного к беременной сотруднице Мешка, но и самого Павла Андреевич Жмыха. Который, при всей своей отеческой любви к Анечке, до сих пор корил и проклинал себя за то, что столь опрометчиво и непродуманно позволил Римме Львовне себя одурачить. Приняв и в без того невеликий штат девицу. Да еще и, как выяснилось, ограниченно годную…

…Народ в кабаке лихо отплясывал под свежеиспеченный евровидениевский хит белорусского норвежца (или норвежского белоруса?), а любитель исключительно обжимательных «медляков» Тарас Шевченко, медленно прохаживаясь, пытливым оценивающим взглядом осматривал внушительную кучу принесенных гостями даров и подарков. На фоне традиционно-предсказуемых игрушек, безделушек и упаковок с памперсами сиротливым эстетическим особняком отстояла картина маслом, являющая собой портрет Анечки в профиль.

Оценив полотно, в первую очередь на предмет схожести с оригиналом, Тарас поискал глазами в зале Афанасьева и поманил призывно:

— Сергеич, подь сюды!

— Ну чего тебе? — недовольно поинтересовался выдернутый из-за стола оперативный водитель. Вынужденный мораторий на спиртное в данный момент он старательно компенсировал чревоугодием. Что с его застарелой язвенной болезнью было весьма и весьма опрометчиво. Но куда деваться, если всё вокруг так вкусно! «Господи, укрепи!» — Сам подойти уже не в состоянии?

— Твоя работа? Молодец, я твою руку сразу узнал! — льстиво похвалил Шевченко. — Слушай, а ты когда мне Ольгу нарисуешь? Помнишь, ты обещал? Голую нарисовать?

Афанасьев поморщился:

— Голые — бабы в бане. А наша Ольга — женщина.

— Да ладно тебе! Какая, на хрен, разница?

— Большая! — не согласился Борис Сергеевич. — Одна, к примеру, разденется. Смотришь — голая. Значит, баба. А другая разденется. Глядишь — обнаженная! Значит, женщина. Разницу чуешь?… Опять же, ничего конкретного я тебе не обещал. Я сказал — попробую.

— Ну и чего? Попробовал?

— Кое-какие наброски сделал. Но чувствую — пока не то.

— Знаю я за твое «не то»! Вечно прибедняешься: то красок нужных нет, то вдохновения, то еще че-нить не слава богу.

— Именно так, — согласился Афанасьев. — Краски, правда, недавно появились. А вот вдохновения, настроя нужного, в самом деле пока не было.

— Так иди, жвахни водочки, вот настроение и появится! — не мудрствуя лукаво, предложил Тарас. — В конце концов, все великие художники под этим делом творили. Ван Гог там, Гоген. Правда, они всё больше на абсент налегали.

— Ага, жвахни! Мне еще всю нашу гоп-компанию по домам развозить. Вон, Гришка уже совсем никакой. Да и Наталья, похоже, порядком набралась.

— А ведь точно, — внимательно всмотрелся Шевченко в подругу по оружию. — Никогда Северову раньше такой не видел. Чегой-то она?

— Чего-чего! — пробурчал Афанасьев. — По Мешку сохнет. А он весь вечер вокруг Ольги ошивается. Вон, смотри, опять…

Бравурное, хотя и раздражающее пиликание Рыбака закончилось, эклектично сменившись интимной хрипотцой Леонарда Коэна, и народ мгновенно засуетился в поисках свободных партнерш. Продираясь сквозь танцующие парочки, Андрей медленно, но верно двигался в сторону откровенно скучающей за столом Наташи. Заметив Мешка, та уже воспряла было пьяным духом, но в последний момент замначальника заложил крутой галс и в который раз за сегодняшний вечер пришвартовался возле Прилепиной. Через несколько секунд они воссоединились аккурат на знаковой рефреновой коде «dance me to the end of love».

Северова проводила Ольгу ненавидящим взглядом, ухнула в стоящий рядом чужой пустой фужер лошадиную дозу водки и залпом опрокинула в себя. Этот ее гусарский жест не остался без внимания Тараса. Пробормотав вполголоса: «Она любит выпить! Этим надо воспользоваться!» — он перестал терзать Афанасьева своими искусствоведческими изысками и торопливо подсел к изрядно окосевшей Наталье.

— Пить в одиночку — верный путь к алкоголизму. А женский алкоголизм — штука опасная. Что-то вроде ракетного комплекса «Булава»: никогда не знаешь, на чью голову приземлится.

— Тарас, отвали, а?! — пыхнула перегаром Наташа. — Иди вон, с мужским алкоголизмом выпей. С Холиным. Пока он окончательно не вышел в астрал.

— Не, с Гришкой не хочу. С тем, кому нечего скрывать, пить неинтересно. — Шевченко отыскал свободную рюмку и плеснул себе: не символически, но и не перебарщивая. — Красивая пара, правда?

— Чего?

— Я говорю, Мешок с Виолой хорошо вместе смотрятся.

— А зачем ты мне это говоришь? — почти ненавидяще вперилась в него Северова.

— Просто так. Думал, тебе любопытно знать мое частное мнение.

— Мне по фигу твое частное мнение! Равно: как и на каком фоне хорошо смотрится замначальника отдела. Ясно?

— Ясно, — делано равнодушно пожал плечами Шевченко и выпил в одиночестве. — Натах, а хочешь, я щас выключу эту шарманку?

— Мне всё равно.

— Спокойствие, только спокойствие. Сейчас всё будет.

Тарас поднялся, чутка покачиваясь, прошествовал к магнитофону и, красноречиво взглянув на Наталью, втопил кнопку «Стоп». Танцующий народ, выражая лютое свое недовольство, загудел растревоженным ульем. Шевченко выждал паузу, изобразил подобие некоего, якобы призывающего к тишине, жеста и громогласно объявил:

— Граждане, минуточку внимания! Мне кажется, пришла пора прервать эти грязные танцы-обжиманцы и обратиться к великому. Веник, ты свою скрыпочку захватил? Мы ведь тебя предупреждали!

— Может, не стоит? А, братцы?! — смутился хмельной Веня и виновато посмотрел на сидящую по правую руку супругу, явно ища поддержки. Однако Анечка, напротив, зарделась от удовольствия. Ей было приятно, что коллеги столь высоко ценят таланты мужа.

— Стоит, еще как стоит! — с жаром затараторил Шевченко. — Давай, композитор, изобрази. Только Баха, Шульберта и прочую подобную тягомотину не надо. Сыграй лучше нашу… Ну же, Веня! — Тарас перешел на блатную интонацию Розенбаума: «Не ломайся, не рассказывай нам майсы, помнишь, Веня, как в Херсоне мы давали изумительный гастроль?»

Делать нечего. Веня неохотно оставил свою Анечку, подхватил лежащий на подоконнике скрипичный футляр и аккуратно достал из него инструмент. Сразу успокоившийся народ, готовясь внимать высокому, поспешил занять свои места. Владельцы фотоаппаратов расчехлили оные, а все это время практически не расстававшийся с видеокамерой Вучетич, растолкав всех, переместился на самую козырную позицию, бесцеремонно согнав с нее полковника Жмыха. В кабаке — оно как в бане: все равны. Но те, кто с камерами, — равнее прочих.

— Ну как? Я молодец? — гордо вопросил Шевченко, возвращаясь и занимая место рядом с Натальей. — Согласись, хитро я всё устроил?

— Угу, хитрожопо.

— Фи, Наташа! Это же моветон! И вообще: с тебя за смекалку — поцелуй.

— Я тебя поцелую, — мрачно пообещала Северова. — Потом. Если…

В этот момент взгляд Наташи невольно зафиксировал приветливо воркующих напротив Ольгу и Мешка. Изменившись в лице, она быстро обернулась к Тарасу и, притянув его голову обеими руками, с какой-то вампирской страстью впилась ему в губы. Поцелуй получился весьма и весьма. Так что народ потихонечку начал удивленно переглядываться и шушукаться по углам. Но тут Веня очень вовремя взял первые скрипичные аккорды, и лишь тогда Северова позволила себе отпустить на волю прибалдевшего Тараса. Ну никак не ожидавшего столь скоропалительного эффекта от претворения в жизнь расчетливых планов на окончание вечера относительно Наташи.

За весьма недолгий период вынужденного знакомства с коллективом «гоблинов» Веня, тем не менее, успел прекрасно изучить музыкальные пристрастия «крестных отцов». Поэтому он действительно не стал терзать присутствующих на вечеринке милицейских ВИПов классическим репертуаром, а заиграл собственно-изобретенное попурри на темы Френкеля-Мокроусова к кинотрилогии про «Неуловимых мстителей». Здесь было всё одновременно и знакомо, и незнакомо: вышибающие пьяную слезу интонации «Русского поля» перемежались бесшабашным чардашем а-ля Буба Касторский, последний в совершенно немыслимом перескоке перетекал в пронзительную «Вербу-Вербочку», а та в свою очередь, лихо подскочив в самом щемящем месте, оборачивалась залихватской песней Яшки-цыгана.

— Обалдеть! — доверительно склонившись, зашептала Прилепина на ухо Мешку. — Он играет просто потрясающе!

— Что ты! Венька, он ведь настоящий профессионал! Служит в концертном камерном оркестре Санкт-Петербургской консерватории.

— Надо же, а я и не знала!

В помещении кафе висела та самая, которая звенящая, тишина. В какой-то момент внимающий музыке народ был уже на волосок близок к эстетическому экстазу, но затем случился досаднейший облом — на заднем плане, за спинами у слушателей что-то грохотнуло так, что большинство из присутствующих нервно вздрогнули. Источник радиопомех обнаружился быстро: это окончательно набравшийся Гриша Холин, задремав, уронил голову на стол. И тем самым на некоторое время завладел внимание аудитории, невольно сделавшись центровой фигурой стихийно сложившегося анекдотно-классического перформанса «морда в салате».

— …Виталя, сюда! Сюда смотри! Снимай-снимай! Уликовый момент! — возбужденно зашипел Тарас, азартно потирая руки. — Всё, теперь Гришка точно не отвертится!

Вучетич, усмехаясь, развернул камеру на сто восемьдесят градусов, захватывая видоискателем крупный план с безмятежно спящим, уморительно посапывающим Холиным. Который в очередной раз «не дожил до торта»…

— …Ну, скоро они там? Как бы нам под мостами не зависнуть! — поинтересовался Афанасьев у забирающейся в «маршрутку» Ольги.

— Сейчас, Борис Сергеевич, уже идут. Вернее, уже несут.

И действительно, через несколько секунд из дверей кабака, матерясь, выкатились Мешечко и Вучетич, поддерживая под руки не вяжущего лыка, контуженного «фугасами» бойца Холина. Они не без труда втянули потерпевшего в салон и, облегченно выдохнув, швырнули тело на диван-сиденье.

От такой встряски Григорий временно пришел в себя, приоткрыл один глаз и, постанывая, спросил:

— Виталя, а ты в курсе, что тот, кто способен разбудить спящего, способен на любую подлость?

— А ты в курсе, что у тебя завтра утром поезд, животное?

— Спокуха! — отозвался Холин и пьяно икнул. — Кондуктор, он не спешит. Потому что кондуктор, он всё понимает!

После того как было произнесено сие с немалым трудом давшееся философское изречение, силы оставили его автора окончательно: Григорий закатил глаз и мгновенно захрапел.

Вучетич брезгливо накрыл пьяное тело курткой и перехватил у сидящего рядом Тараса початую бутылку водки: снять стресс и физическое напряжение. Впрочем, Шевченко особо не возражал, ведь в данный момент на его плече мирно покоилась еще одна спящая голова — голова Наташи Северовой…

* * *

Мешок сел на первую парту, хлопнул дверцей и устало скомандовал Афанасьеву:

— Всё, концерт окончен — скрипки в печку! Давай, Сергеич: сначала отпускное тело домой доставим, а потом уже всех остальных.

— Если с Гришки начинать, большого кругаля получится.

— Нехай будут кругаля. Я хочу как можно скорее избавиться от трупа.

— Типун тебе на язык!

— Ну хорошо. Пусть будет по-толостовски. От «живого трупа». Поехали!

ГЛАВА ВТОРАЯ

ЛУЧШЕЕ — ВРАГ ПРИВЫЧНОГО?

5 августа 2009 года,

среда, 6:35 мск

«Я сегодня до зари встану…»

По примеру лирического героя советской патриотической песни Мешечко заставил себя подняться неприлично рано. После бурно проведенного вечера, плавно перетекшего в такой же кусочек ночи, подвиг сей дался ему нелегко. Но то был единственный проверенный способ привести себя если не в форму, то хотя бы в подобие оной…

…Примерно с часик Андрей отмокал в ванне, умудрившись даже немного соснуть. Затем поскоблился, выдул пинту растворимого кофе и засобирался по служебным делам, коих на сегодня было запланировано великое множество. Перед уходом он осторожно заглянул в спальню: жена Лера спала в позе «зародыша», что, по версии психоаналитиков, свидетельствует о внутреннем страхе перед жизнью и стремлении укрыться от ее, жизни, трудностей и невзгод. Зная авантюрный и шебутной характер супруги, можно было с уверенностью утверждать, что психоаналитики — такие же шарлатаны от науки, как, к примеру, журналисты от творчества. Последних Андрей отчего-то не переваривал как класс. Из всей отечественной периодики своим вниманием Мешечко удостаивал лишь новостной контент Интернета, журналы «Максим» и «Эсквайр», а также еженедельную газету «Явка с повинной», специализирующуюся на городских криминальных новостях. Из постоянных авторов последней с некоторых пор он особо выделял материалы Льва Цыганова, публикации которого чаще других оказывались яркими и глубокими, вызывая неизменный резонанс. Резонанс, естественно, не общественный (газеты давно перестали быть рупором), а скорее колебательно-раздражающий. Точечно затрагивающий определенные круги. Те круги, которые в теме и к которым, в частности, принадлежал сам Мешечко. Правда, порою в своих статьях Цыганов позволял себе уж слишком неприличное ерничанье, но эта его слабость с лихвою компенсировалась отличным пером и умением четко схватывать суть. Андрей давно хотел познакомиться с этим журналистом, да всё как-то подходящего случая не было. И вот буквально на днях и случай, и повод появились. Чем он, не откладывая в долгий ящик, и собирался нынче воспользоваться.

На пути к парковке, расположенной у соседнего с их домом универсама, Мешка застиг звонок начальства.

— Слушаю, Павел Андреевич.

— Голос бодрый, похвально. А вот у меня, если честно, после вчерашнего головка немного того, побаливает. Долго там еще без меня сидели?

— Не очень, — из деликатности не стал уточнять Мешок.

— Холин небось снова нажрался как свинья?

— Нажрался. Но всё было в рамках приличия. Почти, — соврал Андрей.

— Ну-ну, дай-то бог… Ты во сколько планируешь быть в конторе?

— Скорее всего, только во второй половине дня. Мне сейчас нужно в Управление «Р» заехать, к Генке Певзнеру. Они нам направленный радиомикрофон обещали по дружбе уступить. А потом планировал на Зодчего Росси, в редакцию газеты проскочить. Надо бы там с одним журом познакомиться-пошептаться. Это всё по теме судьи Зимина.

— Во-во. Как раз по поводу судьи я и хотел с тобой поговорить.

— А что такое?

— Да всё никак из головы история эта не выходит. Гришкой поведанная.

— Про Бузу и заказчика, который негр?

— Она самая, — громко и тяжло вздохнул Жмых. — У меня сегодня в одиннадцать часов заслушивание в Главке. Вот я и гадаю: то ли слить тему, от греха, то ли повременить. Сам-то как мыслишь?

— Даже не знаю, что и сказать, Пал Андреич, — честно признался Андрей. — Уж больно инфа стремная. И не то беда, что при неподтверждении застебут. А то, что в другой раз — не прислушаются.

— То-то и оно. Ладно, я эту тему докладывать пока не буду. А то прокукарекаем, на уши всех поставим, а потом выяснится, что Буза просто поиздеваться над нами решил. С негром с этим. Или того хуже: собрался с кем-то счеты свести, а нас втемную попользовать… Но судью охранять продолжайте. И охранять вживую, а не с вашими чертовыми брелочками-кнопочками!

— Больно накладно получается, — проворчал в ответ Мешок. — Люди по двенадцать часов попеременно Зимина караулят. Практически день через день. Скоро выть начнут.

— Им только на пользу. А то совсем обленились со всеми этими GPS-ами, КТС-ами, SMS-ами. В нашем мире ничего лучше старого доброго наружного наблюдения еще никто не придумал… Напомни, когда начинаются судебные слушания?

— В следующий понедельник.

— Еще раз, как там в последнем письме было сказано?

— «У вас остается совсем немного времени для того, чтобы придумать внятную причину отказа от председательствования на процессе Панова. В противном случае первый день этих слушаний может стать персонально для вас последним днем», — по памяти процитировал Андрей.

— Ч-черт! Очень хреново. И сам текст, и то, что у нас фактически считаные дни остались. В общем, так: давай езжай, решай свои дела, а когда у меня уборочная страда закончится, я тебе отзвонюсь. Ближе к вечеру засядем да померкуем, как до вторника дотянуть. Так чтобы и судью сохранить, и собственные жопы уберечь.

— Договорились. Я только не понял: чего должно закончиться? Какая страда?

— Уборочная, — хмыкнул в трубку начальник. — Генерал Пиотровский, как всегда, станет сеять идеи. А мы их, соответственно, пожинать…

Забегая вперед, скажем, что сегодня Павел Андреевич так и не сможет добраться до конторы и обсудить с Андреем план подготовительных мероприятий в связи с предстоящим вывозом в свет судьи Зимина. Сперва Жмых в течение полутора часов будет отплевываться на заслушиваниях в Главке. Затем его срочно высвистают в прокуратуру, где Павел Андреевич с большим трудом отобьется от втюхивания «гоблинам» очередного клиента. Ну а потом придет пора выдвигаться в ДК милиции, на банкет по случаю проводов на пенсию очередного заслуженного деятеля милицейских искусств. Деятеля сего персонально Павел Андреевич никогда не уважал. Более того, сугубо по-человечески был он Жмыху неприятен. Вот только корпоративный этикет таких оценок не понимал и не предусматривал. Так что придется начальнику «гоблинов» поехать и поторговать физиономией. Кроме того, не мешало освежить в памяти процедуру сего церемониала, потому как не за горами маячило и его, полковника Жмыха, выстраданное «с вещами на выход».

* * *

Этим неласковым для некоторых представителей «гоблинов» утром проторчавших у адреса судьи Ильдара и Женю сменили на боевом посту Коля Лоскутков и Ольга. То было мудрое, оптимальнейшее решение. Молодой во вчерашнем пьяном безобразии вовсе не участвовал, а Прилепина, хоть и прикладывалась к спиртному, но, в отличие от той же Натальи, чисто символически.

Джамалов поехал домой отсыпаться, а вот Крутову пришлось зарулить в контору — сдать табельное оружие. Сегодня ответственным приемщиком на сутки заступил страдающий похмельем Шевченко. Женя застал его в оперской в момент, когда тот взад-вперед расхаживал по комнате, прижимая к затылку холодную банку пива, и взахлеб делился с Вучетичем подробностями проведенной ночи:

— …Короче, прикинь: утром просыпаюсь абсолютно голый и поначалу даже не понимаю, где я. Она, соответственно, здесь же, рядышком, в постели. Калачиком свернулась.

— Ну-ну, мели, Емеля, твоя неделя, — насмешливо фыркнул Виталий. Пользуясь затишьем, вызванным поголовным отсутствием начальства и «молчанием ягнят», сейчас он занимался монтажом вчерашних съемок.

— Да я тебе чем угодно могу поклясться! — загорячился Шевченко. — Ты же сам! Своими глазами видел!

— Что я видел?

— Как мы с ней на Ленинском выгрузились! И в ее подъезд вместе зашли.

— Ну, допустим, зашли. А потом, как зашел, так и вышел. Проводил до дверей и…

— Да никуда я не выходил! — заклокотал Тарас, раздосадованный проявлением упертого недоверия со стороны коллеги. Оно и понятно: персональная победа считается достигнутой лишь тогда, когда о ней узнают окружающие. И не просто узнают, в нее поверят. — Я именно что вошел! Причем два раза! Сначала в квартиру, а потом и… — Не удержавшись, он скабрезно хмыкнул и докончил: — Короче, ты понял куда.

— Чего он тут распаляется? О чем речь? — поинтересовался у Виталия Крутов, присутствие которого в оперской в пылу жаркого спора даже не заметили.

— Да вот. Наш неукротимый кролик уверяет, что этой ночью ему дала сама Северова.

— Что?! М-да, правы ученые-биологи, утверждая, что пик наивысшей активности «малороссийского мудозвона обыкновенного» приходится на состояние абстинентного синдрома.

— Сам ты мудозвон! — обиделся Тарас. — Просто вы оба мне завидуете. Особенно ты, Жека. Думаешь, никто не видит, как ты сам на Северову облизываешься.

— Че-е-во?!

— Того! Сам знаешь.

— Да пошел ты…

Крутов гневно сжал кулаки и о-очень недобро посмотрел на коллегу. А всё потому, что в данном случае Шевченко попал в самое «яблочко», в самый его огрызок. Жене действительно очень нравилась Наташа. Но до сей поры он пребывал в убеждении, что ловить ему в этом направлении нечего. Только ленивый в конторе был не в курсе, что та неравнодушно дышит к Мешку. И одним только неравнодушием про меж них, похоже, не обходилось. Такое вот до сей поры крутилось в этих стенах немудреное мексиканское телемыло. И на тебе! Приплыли тапочки к обрыву. «Натаха и этот придурок? Бред! Полный бред, — растерянно размышлял Крутов. — А если нет, не бред? Как это говорится? «Femina in vino non kurator vagina»[3]? Так, кажется?»

Тем временем Тарас, уже знававший норов Крутова в периоды когда у того сносило башню, малость струхнул и поспешил подрихтовать углы:

— Жека, да не переживай ты так! Всего лишь стечение обстоятельств. Думаешь, если бы Натаха не напилась в стельку, она бы мне дала? Хрен! Просто она той ночью уже была в том состоянии, когда женщину легче довести до оргазма, чем до дома.

— Заткнись, пошляк!

— От моралиста слышу! — огрызнулся Шевченко. Он демонстративно отвернулся от Крутова и как ни в чем не бывало продолжил посвящать Виталия в пикантные подробности: — В общем, бужу я ее и говорю, ласково так: лапушка, сделай-ка мне кофе. Наташка тут же халатик накинула, шмыг — на кухню…

Вучетич вдруг сделал дикие круглые глаза и посмотрел куда-то в пространство за спиной Шевченко.

— Ты чего? — не понял его мимики Тарас.

— А вот чего!!!!

Стоявшая в дверях оперской Наташа в долю секунды пересекла комнату и, остановившись в нескольких сантиметрах от Тараса, с размаху влепила ему звонкую пощечину.

— Натали! За что?!

— Еще одно слово, и я тебя просто придушу! — прошипела Северова. После чего прошла к своему столу, с остервенением швырнула сумочку, включила компьютер и невидяще уставилась в экран монитора.

В воздухе повисла неприятная тишина. Через некоторое время, чтобы хоть немного разрядить обстановку, Виталий нарочито беззаботно крикнул из своего угла:

— Народ, хотите хохму покажу? Идите сюда.

Крутов и Шевченко нехотя подтянулись к компьютеру Вучетича, стараясь не смотреть в глаза друг другу. Виталий клацнул мышкой и запустил тот самый, уликовый кусочек хоум-видео, где Холин блаженно спит лицом в салате.

— Венькина скрипка на заднем плане очень в тему звучит, — улыбнувшись лишь краешками губ, прокомментировал увиденное Крутов. — Остальное на «Оскара» всё одно не тянет.

— С музыкой — да, классно получилось, — подтвердил Тарас, продолжая потирать щеку. Судя по оставленной красной полосе, Северова заехала ему весьма чувствительно. — Практически готовый видеоклип.

— Ага, чистый Маяковский. Трактир, скрипка и немножко нервно.

— Во-во. Именно что нервно. — Шевченко опасливо покосился в сторону Наташи. — Ладно, пойду-ка я Демидыча проведаю, что ли? — Разминая в пальцах сигарету, он торопливо вышел из оперской, спиной ощущая прожигающий ненавистью тяжелый женский взгляд.

Северова меж тем продолжала потерянно сидеть за своим рабочим столом, укрывшись от коллег за монитором: спазмы сжимали ее горло, и она едва сдерживалась, чтобы не разрыдаться в голос. А всё потому, что доля правды в хвастливых словах Тараса, россказни которого о собственных любовных похождениях обычно следовало делить, минимум, на десять, в данном случае была. И доля, ох, немалая! Короче: «Было, девки, было».

Этой ночью, когда вынужденно подрабатывающая служебной развозкой маршрутка «гоблинов» подъезжала к ее дому, Северова, высвободившись из-под опеки Тараса, подсела к Мешку. Старательно изображая в доску пьяное чудовище, что, по известным причинам, было совсем нетрудно, Наталья всем своим видом давала понять, что самостоятельно до квартиры не доберется. Рассчитывая, естественно, что на роль провожатого вызовется Андрей. Но тот («скотина такая!») предпочел продолжить развозку в компании Прилепиной и Вучетича. Этим обстоятельством не преминул воспользоваться Шевченко и — делать нечего! — пришлось согласиться на такой вариант. В противном случае ее намерения относительно Андрея стали бы для ребят уж слишком очевидны.

Конечно, изначально Наташа не собиралась отвечать на недвусмысленные, хотя и крайне робкие, домогания со стороны подвыпившего сослуживца. Но на грех завалявшаяся в квартире бутылка шампанского окончательно взорвала мозг. Злость, обида и ревность, густо замешанные на разномастном алкоголе, — вот рецепт адского коктейля, воздействие коего на женщину много эффективнее самых известных афродизиаков. О чем она думала в тот момент, когда в буквальном смысле накинулась на Тараса и затащила его, пребывающего в близком к ступору состоянии, в койку? О своем желании отомстить столь незатейливым способом Мешку? М-да, отомстила, нечего сказать! Вот только кому? Похоже, в первую очередь самой себе.

«Боже мой! — ужаснулась Наташа. — А ведь этому, практически изнасилованию с моей стороны, кажется, предшествовал еще и некий похабный приват-танец? — неприятно вынырнули в ее голове обрывочные точечные воспоминания. От которых Северову всю аж передернуло. — О-о-о, нет! Только не это! Кошка драная, коза пьяная!.. У-у-у-у!»

Нет, конечно, до высшей степени цинизма дело не дошло. Например, в части утреннего кофия в постель, то была уже сугубо Тарасова фантазия. Мягко говоря, выдавшего желаемое за действительное. А действительность была такова, что, когда Наташа, проснувшись с тяжелой похмельной головой, с трудом разлепила веки и увидела рядом с собой храпящее волосатое чудовище дезабилье, в выражениях она не стеснялась. Равно как в решительных действиях по изгнанию бесов из собственной квартиры. Так что брюки и рубашку Тарасу пришлось натягивать уже на лестничной площадке, под с треском захлопнувшейся за ним дверью. Но разве так начавшееся утро компенсировало ТАКУЮ прошедшую ночь? Стоп! А они вообще как? Хотя бы предохранялись?

«Ничегошеньки не помню!» — тихонечко застонала Наташа. Очень хотелось верить, что охреневший от привалившего счастья Шевченко не забыл о презервативах. «Еще не хватало залететь от этого придурка!» Впрочем, кажется, именно сейчас у нее начинались самые безопасные в этом плане дни. И то было, пожалуй, единственным утешением. Хотя… Какое тут, к черту, утешение!

Почувствовав, что не в силах более сдерживаться, Северова выскочила из кабинета, добежала до конца коридора, заперлась в душевой и, пустив струю воды, навзрыд заревела полярным дельфином. Сиречь белугой.

Душ. Душа. На душе — душно. А слезы — душат, душат, душат…

…Дверь с шумом, похоже ударом ноги, распахнулась, и в курилку вошел Крутов. Нарочито-тщательно он раскурил сигарету, после чего отрывисто скомандовал Ивану Демидовичу:

— А ну-ка, выйди в коридор! Нам поговорить нужно.

Филиппов покорно поднялся с дивана, снял очки, аккуратно положил в книгу закладку и удалился, плотно прикрыв за собой дверь.

— Послушай! — напряженно начал Крутов и запнулся, подбирая слова. — Так у вас с Наташей действительно… э-э… что-то было?

В ответ Шевченко, уже оправившийся от случившейся в оперской неприятной сцены, не удержавшись, прыснул. А затем и вовсе принялся ржать в полный голос: очень уж напыщенно-суровым предстал сейчас перед ним коллега.

— Я, кажется, задал тебе вопрос?

— Всё, Жека, хорош, расслабься, — отсмеявшись, примирительно сказал Тарас. — Не было ничего. Пошутил я. Выдал желаемое за действительное.

— Виталя подтвердил, что ночью возле Наташкиного адреса они действительно выгрузили вас обоих.

Крутов по-прежнему был напряжен и необычайно серьезен.

— Ну да, выгрузили. Северова сама попросила, чтобы я с ней поднялся… Глупая баба. Думала, что таким образом заставит Мешка ревновать, а ему, на самом деле, это всё по барабану. Он сейчас вокруг Виолы круги наматывает. Ты разве не заметил?

— Допустим… Поднялся ты к ней в квартиру, а дальше что?

— Блин, Жека, ты меня достал! Чего-чего?! Выпили немного шампанского и спать пошли — она мне на кухне постелила… А куда было деваться? Ребята уехали. Мосты к тому времени того. Да у меня, собственно, и денег не было ни копья.

— То есть ты всего лишь спал на кухне?

— Нет, ну я, конечно, попробовал к ней подкатиться. На предмет любви и ласки, — уклончиво пояснил Тарас. Прекрасно зная, что для пущего правдоподобия каждую ложь следует обязательно сдобрить крупинками правды. Для ее же, лжи, правдоподобия.

— И что?

Шевченко вздохнул натужно:

— И ничего. Закатала в бубен. Ох и тяжелая, я те скажу, у Натахи рука. А с виду и не скажешь, правда?

— И правильно сделала. Что закатала. И тогда, и сейчас, — слегка подуспокоился Крутов, гася сигарету. — Между прочим, я бы на твоем месте извинился.

— Не понял? За что?! По-моему, в данном случае потерпевшая сторона — это как раз я.

— А за то, что распускать паскудные сплетни о женщине, это… Это…

— Что такое? — ехидно ухмыльнулся Тарас. — Никак нужную цитатку подзабыл? Давай-давай, вверни че-нить из блаженного Августина.

— Тарас, ты бы за базаром следил! А то…

— А то что?

— Можешь нарваться!

— А как же толстовство, непротивление злу? А как же «подставь щеку и утрись»? — Шевченко осекся, в очередной раз поймав себя на мысли, что опасно переигрывает. — Ладно, всё. Шучу я, шучу. Не видишь, что ли?… Бли-ин, Жека, никак не перестаю удивляться: каким ветром тебя в милицию надуло? Тебе бы, с твоими принципами, настоятелем в монастыре служить. А уж если и в ментовке, то, как минимум, в учебно-воспитательном отделе Управления кадров. Вон, брошюрки для Кульчицкого составлять. О совершенствовании морально-этического облика сотрудника ГУВД… Ты, кстати, подумай. Это ведь на самом деле твое!

— Да иди ты! — злобно рявкнул Крутов и, резко развернувшись, вышел, хлопнув дверью.

Через пару секунд в курилку тихонечко возвратился Иван Демидович и, подхватив книгу, привычно занял свое насиженное место на диванчике.

— О, Демидыч, вот ты умный человек, практически профессор. Скажи, почему все умные люди такие дураки? — поинтересовался у него Шевченко. — Ладно, можешь не отвечать. Сам знаю, что вопрос этот сугубо риторический. — Тарас подошел к зеркалу, расстегнул рубашку и внимательно всмотрелся в бороздку свежих царапин, явно оставленных ногтями. — «На дурака не нужен нож, / Ему с три короба наврешь — / И делай с ним что хош», — довольно промурлыкал он, оставшись вполне себе довольным увиденным. — Э-эх, Натаха-Натаха! Знойная женщина, мечта поэта! Еще бы поменьше всех этих мазохических штучек…

* * *

…Вжик! Вжи-и-ик!

Отвратительное металлическое сверло вошло в правый висок и закрутилось там в нескончаемом фуэте. Шеф-редактор еженедельной городской газеты «Явка с повинной», он же — глава петербургского отделения Союза журналистов, Андрей Викторович Обнорский инстинктивно прижал пальцы к пульсирующей вене на лбу. Боль не отпускала.

— Да-ша!

Дверь распахнулась почти одновременно с окончанием его вопля. Дарья, как всегда легко, даром что на высоченной шпильке, впорхнула в кабинет с блокнотиком в руках и с вопросительным взглядом во взоре:

— Андрей Викторович, я же газеты вам на стол положила!

Вжи-и-и-и-и-и-и-и-и-ик!..

— Что это? — Словно бы металлические тиски намертво стянули лоб Обнорского. Вообще-то к головной боли он всегда был терпелив, но именно сейчас казалось, что еще чуть-чуть — и голову просто разнесет на части.

«Вжик! Вжик! Вжик! — Уноси готовенького».

Даша внимательно осмотрела редакторский стол и не нашла на нем предмета утреннего раздражения начальства.

— «Это» — это что?…

— Что за звуки идиотские у нас в редакции?

Вообще-то Даша была хорошим и преданным секретарем, но иногда Обнорского страшно бесило, насколько та умела быть непонятливой.

— Так ведь… Дрель… Строители пришли. Они с сегодняшнего дня туалеты ремонтируют. Вы же сами в пятницу смету подписывали.

«Ах, да, туалеты…»

Действительно, Андрей Викторович давно мечтал о том, чтобы в редакции «Явки с повинной» наконец-то появились цивильные ватерклозеты — с плиткой на полу, зеркалами, с красивыми бра на стенках. А то ведь срамотища просто: люди приличные в гости приходят, менее приличные — тоже. Да и просто посетители захаживают. И прям — хоть на улицу води по нужде. Так что, когда газете по случаю предложили дурно пахнущую, но при этом щедро оплачиваемую заказуху, терзался Обнорский недолго: две полосы позора в обмен на финскую сантехнику — расклад приемлемый.

«В конце концов, где же еще отмывать грязные деньги, как не в туалете?»

— А они что? Не могут жужжать в нерабочее время? — зажимая голову одной рукой, второй Обнорский пытался нащупать в ящике стола упаковку с пенталгином.

— Так у них такой же рабочий день, как и у нас, — пояснила Даша и неожиданно хихикнула.

— Ну и что здесь смешного?

«Вот, действительно, чему она все время радуется?»

— Да это я «Служебный роман» вспомнила, — уже в открытую веселилась секретарь редакции. — Фильм рязановский. Помните, там тоже средь бела дня в кабинете рабочие инвентаризацией занимались? Мымра еще тогда возмущалась?

— Нет, не помню, — огрызнулся Андрей Викторович. — Так и что теперь? У нас отныне и в сортир не сходить?

— Почему? Все по очереди будем ходить. Сначала — в мужской. Я уже и объявление повесила. А через неделю — в женский.

— Неделю?!! А что, быстрее они не могут работать?

— Не-а. Там сложный монтаж оборудования… Ой, Андрей Викторович, там та-а-ки-е унитазы привезли! С та-а-кими сливами! Смотреть будете?

Вжи-и-и-ик!

— Нет-нет! — поспешно открестился от подобной перспективы Обнорский. — Давайте хотя бы это без меня! Мне над номером думать надо: ни одной статьи в запасе нет, а в «консервах», подготовленных службой расследований, сплошь одни консерванты. Выкатываться с такими текстами — себя не уважать.

— А, ерунда! — беззаботно махнула с порога Дарья. — Машка в последний момент все равно какую-нибудь сенсацию в клюве приволокет. Сколько раз так бывало: в среду пусто, а к пятнице — раз и густо. И в следующий понедельник — хоп, газета нарасхват. Цыганкова, кстати, в приемной сидит, к вам просится. Впускать?

Напоминание о Цыганковой неприятно царапнуло шеф-редактора. Ибо всё, что сейчас должно было произойти в этом кабинете, просчитывалось и предсказывалось с точностью до мельчайших интонационных нюансов.

Обнорский тяжело вздохнул, морально настраиваясь на неприятный разговор. Сейчас Цыганкова заявится и устроит очередную «цыганочку с выходом»: сначала будет требовать от него ответа за слетевший из номера материал, потом демонстративно сядет писать заявление об уходе. Он, в свою очередь, начнет орать и рвать эти заявления. Потом станет просить войти в его, редакторское, положение. Затем предложит ей занять его кресло, раз она такая умная и честная, а он — ступор на пути демократии. От всей этой дешевой мелодрамы, неизменно переходящей в еще более дешевый фарс, в правом виске Обнорского снова что-то перемкнуло и зарокотало.

— Ладно, зови! — сморщившись как от лимона, распорядился Андрей Викторович. И через пару секунд в его кабинет ворвалась примадонна и звезда местечковой расследовательской журналистики, обладательница «Золотого пера» в номинации «Дебют года» Мария свет батьковна Цыганкова…

— …Очень хотелось бы понять, уважаемый господин Обнорский, что же это происходит в нашем царстве-государстве? За спиной его самых преданнейших и честнейших слуг?!

Та-ак! Она назвала его «господином». И это означало, что ничего хорошего от разговора, как и предсказывалось, ждать не приходится. Андрей Викторович прекрасно изучил это тихое Машкино бешенство, этот ее вулканический гнев, который она всякий раз прикрывала нарочитой вежливостью и снисходительностью. Другое дело, что когда-то и сам Обнорский был не менее (если не более!) нахальным и дерзким журналюгой! Правда, давно это было. Что называется, на заре туманной юности.

— На каком основании из макета нового номера слетело окончание моего материала про судью Зимина?

— Вообще-то я могу и не отвечать на этот вопрос. Напоминаю для особо забывчивых: формирование номера входит в служебные обязанности редактора. И именно он вправе отбирать лучшие материалы и отметать худшие.

— То есть мой — худший? — взорвалась Цыганкова.

— Материал «Пан пропал — 2» не прошел юридическую экспертизу — это раз. В данном случае с нашими юристами я абсолютно солидарен — это два! И мы еще будем разбираться: каким таким образом, без их согласования, без их визы, в понедельник у нас был опубликован «Пан пропал — 1», — сурово зыркнул на Цыганкову Андрей Викторович. Та слегка смутилась, подтвердив худшие опасения Обнорского относительно «кошки, знающей куда девалось мясо». — К слову, вчера я попросил архивно-аналитический отдел подготовить мне справку-мониторинг городских СМИ по этой истории…

— Могу себе представить, чего они там наваяли! — презрительно фыркнула Цыганкова. — Этих бездельников давно пора разогнать по причине абсолютной профнепригодности. Развели, понимаешь, в редакции богадельню для заслуженных деятелей культуры и ветеранов спецслужб!

— Уважаемая, может быть, вы все-таки позволите мне самому решать кадровые и стратегические задачи в нашей газете?

— Ну-ну. Всякий мнит себя стратегом, видя бой со стороны.

Обнорский, нехорошо прищурившись, медленно развернул свою могучую задубелую шею в сторону дерзкой журналистки. Примерно так, наверное, нацеливался танк «Панцер-Пантера», наводя свой калибр в 1943 году на героев-чернофлотцев под Одессой.

— Мария, а вам не кажется, что вы зарываетесь?

— Извините, Андрей Викторович.

— Уже лучше, — ледяным тоном процедил он. После чего добавил с грубоватым добродушием: — Мария, ну какого хрена? В смысле на кой ляд так ерепениться? Во всей этой истории с Пановым нет ничего примечательного. Всё очевидно: есть факт преступления, есть подозреваемый, есть сильные улики против него. Так?

— Вам, очевидно, виднее, — не удержавшись, огрызнулась Цыганкова.

— Вот именно. МНЕ виднее! Объясни, на каком основании ты утверждаешь, что в этом деле налицо не просто прорехи, а целые дыры в работе следствия? Это же натуральный наезд! И как раз накануне первых судебных слушаний! Значит, прямое давление! Нам еще только суда с судом не хватало! И, между прочим, вы, госпожа Цыганкова, когда появилась первичная информация по этому делу, не были столь категоричны. Во всяком случае, столь открыто не лезли защищать обвиняемого.

«Что, съела?!! Получи, фашист, гранату!»

— А если вы, Андрей Викторович, слегка напряжете свою начальственную память, то сможете припомнить, что в том месяце, когда арестовали Панова, я находилась в служебной командировке. Выполняя ваше, ну о-очень особое и секретное, поручение! Обещанную премию за которое так и не получила. Но то детали… Словом, я физически не могла заниматься этим делом по горячим следам. Но теперь, когда мне стали известны новые и эксклюзивные подробности…

— А позвольте поинтересоваться: от кого стали известны?

— От моего источника информации.

— И кто он?

Обнорского до белого каления доводила нарочито-подчеркнутая дозированность в разговоре с ним.

— Вы, Андрей Викторович, сами учите сотрудников и своих студентов не раскрывать источников, — парировала Цыганкова.

— Да, учу! Но я учу их, в том числе, и тому, что в расследовательском материале должна быть супердоказательная база. Супер! Чтобы комар носа не подточил! Чтобы редакция судебных исков не опасалась. Но если вдруг и случится — тьфу-тьфу-тьфу — таковой, чтобы в загашнике всегда имелись дополнительные, убийственные для истцов факты!

— Да что вы меня все время этими судами пугаете! Я написала эту статью исключительно потому, что не желаю видеть, как наши коллеги из других изданий — по своей глупости ли, ангажированности ли — топят невинного человека.

— Невинного?

— Панов, по крайней мере, не убийца. Он — бизнесмен. А я — не душегуб.

— То есть, по-твоему, выходит, душегуб — это я? — не на шутку разозлился Обнорский. — Если редакция по твоей милости проиграет суд с прокуратурой, то почти наверняка газета окажется разорена. Тем паче что прокуратура вполне способна устроить нам кучу серьезных неприятностей, и не доводя дело до суда. И в этом случае твои коллеги окажутся на улице. А у коллег, между прочим, есть маленькие дети и старики-родители. И всех их, включая самих себя, надо кормить. Так кто же из нас больший душегуб? Ты, которая спасает душу местечкового наноолигарха, или я, не сумевший защитить от твоей идиотской статьи десятки куда как более невинных людей?

Цыганкова понурила голову и буркнула недовольно:

— Если хотите, я вообще могу ничего не расследовать! Хотите, буду… Вон, хоть кроссворды на последнюю полосу составлять. Про победы «Зенита» писать. Про башню, будь она неладна, охтенную.

— Как же, заставишь тебя низким промыслом заниматься! Ты ведь у нас крутой инвестигейтор. Золотое перышко из… редакционной задницы. Вот только ты забываешь, что в газете двадцать четыре полосы! И делают их, лучшем случае Сальери. А вот Моцарты лишь иногда нисходят…

— То есть я иногда нисхожу? То есть моя заслуга в наметившемся ренессансе (это ваши собственные слова на планерке!) «Явки с повинной» ничтожна?!

«Господи, как я от нее устал! — страдальчески подумал Обнорский. — Но ведь умная же девка! Неужели действительно не понимает, что с такими материалами газету закрыть, это всё равно что два пальца… На нас вон с некоторых пор прокуратура не просто косится — волком смотрит… У-у, волки позорные!.. А Смольный?! Да после этого чертово Марша несогласных наша «Явка с повинной» для них как красная тряпка для быка».

Пару месяцев назад Андрей Викторович в своей обременительной ипостаси главы петербургского отделения Союза журналистов был приглашен на губернаторское совещание, посвященное «разбору полетов»: омоновцы тогда побили несколько городских журналистов, а после извиняться, естественно, никто и не подумал. Было на том совещании, как водится, много криков, воплей и вони. А что в сухом остатке? Ну сварганил Обнорский с редакторами других изданий заявление от имени Союза: гневно обличали, призывали к ответу, предупреждали о «недопустимости впредь». И чего? Да, собственно, ничего. Кроме того, что в Смольном их заявление посчитали ультиматумом властям. А в первых рядах подписавшихся кто? «Ах, Андрей Викторович! Ну что ж, Андрей Викторович, в таком разе ступайте, сушите бивни…»

Вот только не будет же Обнорский всё это теперь пересказывать Цыганковой. Еще по молодости своей решит, что начальник перед ней, соплюхой, оправдывается.

«Вот уж хрен!»

Дверь кабинета приоткрылась, и в образовавшуюся щелочку опасливо просунулась Даша:

— Прошу прощения, Андрей Викторович. Позвонили с вахты. Пришел какой-то мент и просит представить ему журналиста Льва Цыганова.

— Так, началось! — Обнорский наградил Марию взглядом, в котором немым укором читалось: «Что и требовалось доказать». — А что за мент? Из какого подразделения?

— Ой! — смутилась Даша. — Мне вахтер, Виктор Васильевич, продиктовал, но я не смогла запомнить. Там какая-то очень сложная аббревиатура.

Андрей Викторович нервно побарабанил пальцами по столешнице:

— Ну что ж, Мария, придется нам с вами вернуться к этому разговору позднее. Ступайте, негоже заставлять слугу государева ждать. Да, и очень надеюсь, что по итогам нашего общения мои худшие опасения в части судебных исков не подтвердятся.

— Спокойствие, Андрей Викторович, только спокойствие! — кивнула журналистка, поднимаясь. — Не переживайте, у меня с этими господами разговор короткий.

— Вот это-то меня и пугает, — проворчал Обнорский.

С одной стороны, он был рад, что их сегодняшняя перебранка свернулась, недотянув до финальной трагической коды. А с другой — визит в редакцию представителя правоохранительных органов ничего хорошего не сулил. По крайней мере с благодарностями и комплиментами в эти коридоры уже давно никто не заходил. А вот со всякого рода дерьмом — по-свойски и регулярно.

Мегазвезда петербургской расследовательской журналистики, криминальный репортер, в свое время не побоявшийся вступить в смертельную схватку с самим Антибиотиком, создатель почившего в бозе некогда знаменитого агентства «Золотая пуля», Андрей Викторович Обнорский в последнее время более всего напоминал ту самую сивку. Которую вусмерть укатали крутые горки. Три года назад, реанимировав с новой командой свой былой проект «Явка с повинной», Андрей Викторович предпринял попытку шагнуть в одну реку дважды. И хотя в коммерческом плане возрожденная газета потихонечку стала приносить какие-никакие дивиденды, однако радости от возвращения в большую журналистику Обнорский не испытал. В информационном мире городка по-прежнему «всё текло», вот только «ничего не менялось». Так что с какого-то момента Андрей Викторович окончательно потерял интерес к медиабизнесу как к таковому и теперь продолжал заниматься некогда любимым делом исключительно по инерции. Ощущая ответственность за людей, которые с ним работали и которые, по молодости лет своих, еще искренне верили в полезность и значимость журналистского труда.

Вжи-и-и-ик!

Разъяренный Обнорский произнес длинное витиеватое ругательство на фарси, выломал из блистера сразу две таблетки пенталгина и сунулся в холодильник за минералкой.

Вжи-и-и-ик!

Андрей Викторович в ярости зашвырнул таблетки под диван и, отставив минералку, потянулся за початой бутылкой подарочной текилы…

— …Здравствуйте, это вы меня спрашивали?

Мешок едва сумел сдержать улыбку. Подошедшая к нему девушка произнесла эту невинную фразу, практически стопроцентно скопировав настороженность и интонацию бандерши Ани. С которой та обратилась к Шарапову, прогуливающемуся в пальтишке сереньком, в кепчонке и с журнальчиком «Огонечком» в руках.

— Вообще-то мне нужен журналист Лев Цыганов.

— У вас что, имеются какие-то претензии? — строго уточнила девушка.

Симпатичная, к слову сказать, девушка. Навскидку лет эдак двадцати пяти.

— Ни малейших. Мне просто хотелось бы переговорить с этим автором.

— Слушаю. Я автор и есть.

— Да, но… По-моему, вы…э-э… не совсем Лев.

— Машка у нас львица, — хмыкнул, наблюдавший за их разговором вахтер.

— Мария. Творческий псевдоним — Лев Цыганов, — улыбнулась девушка, протягивая Андрею руку.

— Андрей. Творческий псевдоним… э-э… Мешок, — отвечая на приветствие, в тон ответил Мешечко.

— А почему «Мешок»? По мне, так у вас вполне себе спортивная фигура.

«У вас тоже. Фигурка. Вполне себе», — едва не сорвалось с языка у Андрея. Он развернул перед глазами девушки ксиву:

— А вот поэтому.

Журналистка всмотрелась и, улыбнувшись, кивнула понимающе:

— Теперь понятно… Что ж, очень интересно. Я, знаете ли, впервые встречаюсь с представителем вашей конторы.

— А я — с представителем вашей. Как-то так исторически сложилось, что у меня нет ни знакомых, ни малознакомых среди вашей братии. Извините, я хотел сказать профессии.

— Да бросьте, какая ерунда, — великодушно отмахнулась Цыганкова. — И почему же вы решили начать знакомство именно с меня?

— Я читал некоторые ваши публикации. Про рейдерские захваты, про недавнее убийство на Ладожском озере, что-то еще… Знаете, в целом мне нравится ваш стиль. Вполне профессиональный, смелый, предельно жесткий, со здоровым чувством юмора. Правда, иногда вам изменяют выдержка и чувство такта.

— Вы так считаете? — нахмурился «Лев Цыганов».

— Я так считаю, — подтвердил Мешок. — По моему скромному мнению, для того чтобы быть столь категорически безапелляционным, помимо внутренней убежденности, необходимо более глубокое знание предмета и деталей. Иначе взгляд порой получается немного поверхностным.

Цыганкова посмотрела на него с плохо скрываемой иронией.

— Вот если бы ваша… братия оперативно и регулярно снабжала меня интересной фактурой, то мое знание о предмете, несомненно, ушло бы на недосягаемую глубину. Но от вашего брата мента снега зимой не допросишься. Поэтому в основном приходится рыбачить на мелководье. Тем более что… пипл, он же читатель, всё равно хавает.

— Полностью с вами согласен, Мария. Во всем. Кроме одного… — интригуя, выдержал паузу Мешок.

И журналистка купилась:

— И в чем же заключается это одно?

— У меня нет брата мента. Я один у мамы такой.

Оба от души рассмеялись.

— Скажите, Мария, в вашем учреждении найдется место, где мы могли бы спокойно поговорить?

— В нашем дурдоме такого места отродясь не существовало. Тем паче что сегодня уже начинает ощущаться жгучее и зловонное дыхание дедлайна… А знаете что, давайте сходим на улицу? Я хотя бы кусочек свежего воздуха проглочу.

— Принимается, — немедленно согласился Мешок. Потому как сам всегда предпочитал вести беседы с малознакомыми людьми на нейтральной территории. — Однако я готов угостить вас и чем-то более существенным. Нежели «кусочек воздуха».

— Подкупаете прессу? Не разоритесь? — кокетливо зыркнула на него журналистка.

— Постараюсь. Подкупить и не разориться.

— Ну смотрите, я вас за язык не тянула. — Цыганкова обернулась к вахтеру: — Виктор Васильевич, если меня будут искать, скажите, что я ушла. Примерно на полчасика.

— А куда ушла-то? — уточнил охранник, раскрывая свой вахтенный талмуд.

Цыганкова оценивающе посмотрела на Андрея и озорно подмигнула:

— На встречу с источником…

Парголово,

5 августа 2009 года,

среда, 13:12 мск

…То была аутентичная рабоче-крестьянская забегаловка с незатейливым названием «Шаверма. 24 часа». Галактионов уже и забыл, когда последний раз посещал подобного рода заведения. В гордом одиночестве он сидел за самым дальним, хромоногим пластиковым столиком, поверхность которого была усеяна оспинами от притушенных сигарет, и с отвращением вливал в себя напиток, гордо именуемый в меню «кофе-експреса». На фоне остального, преимущественно маргинального контингента, представленного работягами, нищебродами и пропойцами, Галактионов, в своих белых летних брюках и белой же рубашке, смотрелся именно что «белой вороной». Впрочем, народ, увлеченный поглощением шавермы, бутербродов и полированной пивасиком водяры, не проявлял к нему ни малейшего интереса. Эти стены, что называется, и не таких придурков видали.

В павильон вошел запыхавшийся Лотяну и, выцепив глазами Галактионова, с виноватым видом направился к нему, осторожно огибая хаотично расставленные столики и кое-где прикорнувшие за ними тела. Вот как раз его внешний вид статусу заведения вполне себе соответствовал.

— Ты кого в себе узрел? Шибко делового? Не рановато ли? — сердито приветствовал его Галактионов.

— Чего?

— Ждать себя заставляешь, вот чего. Садись, не отсвечивай.

— Раньше бригадир не отпускал, — пожаловался Лотяну, присаживаясь напротив.

— Ладно. Жрать будешь?

— Шаурму бы съел.

— Ты что, недавно из Москвы?

— Месяц назад приехал. Мы там фундамент под супермаркет заливали, — удивленно подтвердил Лотяну. — А как вы догадались?

— «Шаурма» — это по-московски. У нас, в Питере, говорят «шаверма». — Галактионов поискал глазами обслугу. — Девушка, шаверму на тарелке принесите!

— И пиво, — подсказал Лотяну.

— Тебе же еще сегодня работать?

— Говно-вопрос.

— Хорошо, — поморщился Галактионов. — Девушка! И пиво. И сразу посчитайте… Ну как, сделал? — обратился он к Лотяну после того, как барышня удалилась исполнять заказ.

— В принципе, закончил. Вчера днем как раз удобный случай подвернулся. Но нужен еще мобильник. Помните, я вам говорил?

— Держи.

Галактионов достал из барсетки новенький копеечный «самсунг» и протянул его молдаванину.

— А симка?

— Внутри. Только не вздумай по нему трепаться!

— Обижаете! — успокоил Лотяну, пряча трубку.

— Как там слуги Сатаны? Продолжают действовать на нервы служителям культа?

— Очередная записка появилась на прошлой неделе.

— Вот ведь нехристи.

— Смеетесь? — хмуро глянул на собеседника Лотяну. — А вот мне, если честно, не до смеха.

— Что так?

— У меня и отец, и мать — православные. И дед с бабкой. Да и сам я вроде как крещеный.

— Так крещеный или «вроде как»?

— Крещеный. Вот. — Молдаванин расстегнул верхние пуговицы не первой свежести строительного комбинезона и продемонстрировал Галактионову золотой нательный крестик.

— Ну, это еще ничего не значит. Такое добро сейчас на каждой второй немытой шее сыскать можно. Вон, даже на этих, — Галактионов презрительно кивнул в сторону сидящих по соседству забулдыг. — У меня, к слову, тоже дед был. Войну, между прочим, в Берлине закончил. Так вот он любил говорить: «Мы с фашистами бились, Богу не молились». И еще: «Только у труса надежда на Исуса».

— Это вы к чему?

— Да к тому, что у Бога и без нас с тобой проблем много. Так что пусть каждый занимается своим делом.

Перед столиком возникла официантка и вопросительно посмотрела на странную, плохо сочетающуюся друг с другом «черно-белую» парочку.

— Еда ему, а счет мне, — пояснил Галактионов. — И как ты можешь это есть, не понимаю?

— А че, вкусно! — с ходу накинулся на шаверму Лотяну.

— Не забудь, результат мне нужен не позднее субботы.

— Я помню. А деньги?

— Сначала результат, потом деньги, — назидательно изрек Галактионов, выкладывая на стол тысячную купюру. — Надеюсь, у тебя нет оснований мне не доверять?

— Пока нет. Но у нас в Молдавии говорят: «Фрате ку фрате, дакэ брынза ку бань».

— И что сие значит?

— «Брат братом, а брынза за деньги».

— Не боись, на брынзу тебе хватит до скончания дней…

Галактионов с немалым удовольствием наконец покинул чадящее прогорклым маслом и дешевым табаком заведение, заранее предвкушая, как сейчас доберется до города и отобедает в какой-нибудь «Маме Роме» или в «Палаццо». Лотяну же продолжил поглощать шаверму, с наслаждением прикладываясь к разливному, отдающему хлоркой пиву. Подспудно прикидывая в уме, что сдача с оставленной Галактионовым штуки составит не менее семисот халявных денежных единиц. А значит, нынешний день уже прожит не зря. Ну да не будем осуждать его за подобное сквалыжничество. Ибо такова она, «судьба солдата в Америке». Вернее — судьба гастарбайтера в России.

…У кого — одно гнилье, У кого — ухожено. Значит, каждому свое На земле положено. [4]

Санкт-Петербург,

5 августа 2009 года,

среда, 14:07 мск

— …То, что у Панова элементарно отжимают бизнес, с самого начала было ясно самому распоследнему ежу. Всё это уголовное дело — одна сплошная фикция, и при желании таких дел можно ежедневно возбуждать пачками. Но желания работать — нет, а вот желание забрать готовое и прибыльное — есть! — с жаром продолжала вещать Цыганкова. — Словом, история с Пановым — это типичный пример натурального государственного рэкета.

В данный момент они с Андреем сидели на летней террасе с некоторых пор очень модной в городе ресторации «Фиолет» и, дружески беседуя, любовались открывающимся на Фонтанку видом. Стесненный в финансах Андрей дул исключительно кофе. Финансы ощутимо стеснились после того, как он гусарским жестом заказал для журналистки некий изысканнейший десерт. Который та с видимым удовольствием поглощала. К слову, в своем добросовестном заблуждении в том, что все без исключения менты живут на «левые» доходы и будучи не понаслышке осведомлена о среднем чеке в «Фиолете», Цыганкова автоматически причислила к оным и Мешка. Хотя на самом деле Андрей выбрал этот ресторан всего лишь по причине географической близости к редакции.

— А почему подобный тип рэкета вы именуете «государственным»?

— Я, конечно, понимаю, что у милиционеров служебного времени хватает только на кофе с журналистами, а никак не на чтение газет, — язвительно заметила Цыганкова.

— Неправда ваша! — возразил Мешок. — К примеру, перед тем как сегодня встретиться, лично я внимательнейшим образом ознакомился с вашей статьей «Пан пропал. Без всяких «или». Смешной заголовок. Сами придумали?

— Сама, — улыбнулась польщенная похвалой журналистка.

— Да, там, помнится, стояла цифра «1». Я правильно понимаю, что в следующем номере следует ждать продолжения?

— Понимаете вы правильно, — вздохнула Цыганкова. — Но вот появится или нет — это большой вопрос.

— Чего так?

— Похоже, из всех представителей наших доблестных органов этот заголовок рассмешил только вас. Вот мое руководство и заартачилось.

— Руководство или хозяева газеты? — уточнил Андрей.

— В принципе, у нас нет владельца как такового. Так что редакционная политика в целом строится вполне себе либерально.

— Бросьте, Мария, в нашей стране уже давно не осталось ничего бесхозного. Тем более когда речь идет о СМИ.

— Я имею в виду, что над нами не нависает постоянно тень какого-нибудь крестного папы Тофика Гамлетовича, — пояснила Цыганкова, — диктующего, о чем писать можно, а о чем категорически «нэ надо, дарагой; очэн тэбэ не саветую».

— А тень крестной мамы? — усмехнулся Мешечко.

— Ну, Смольный — это святое! Но заурядный криминал городскую администрацию мало интересует. Так что здесь все проще. Заартачились наши юристы: опасаются очередного судебного иска и требуют исчерпывающей доказухи… Ладно, не будем о больном и грустном. Так вот, Андрей, я вам очень советую: поройтесь на досуге в Интернете и, уверяю вас, вы очень быстро поймете, к кому перейдет империя «ПАН» в случае посадки Панова. А в том, что его посадят, я ничуть не сомневаюсь.

— Но вы же сами в своей статье написали, что предъявленные Панову обвинения ничтожны и практически не имеют под собой никаких оснований. А раз так, дело запросто может рассыпаться в суде.

— Писала, не отрицаю. Но разве отсутствие оснований у нас является серьезным препятствием, когда на кону стоят такие деньги? Да, я давно пишу на криминальную тематику и, в частности, знаю судью Зимина как исключительно порядочного человека. Но отчего-то почти уверена, что ему в конечном итоге не дадут провести этот процесс.

— Каким же образом?

Цыганкова задумалась:

— Ну, к примеру, перенесут слушания в другой регион. Туда, где судьи попонятливей и посговорчивей.

— А разве это технически осуществимо?

— А что, разве у нас не было подобных прецедентов? Вспомните хотя бы дело Кумарина-Барсукова. Там имелся целых ворох претензий, связанных с территориальной подсудностью. Равно как с принятием решения о переводе слушаний в Москву без учета мнения подсудимого. И ничего — перевели, провели, осудили… По мне так, по совокупности его былых деяний, оно, может, и справедливо. Но! Здесь уже просто откровенно по Некрасову! «Цинизм, доходящий до грации»!

— Да, но, насколько я помню, в деле Барсукова перенос слушаний мотивировался безопасностью участников процесса?

— Замечательно! — упорно продолжала гнуть свою линию журналистка. — Значит, схема отлажена и работает. Между прочим, судья Зимин уже получал по почте письма с угрозами в свой адрес.

Мешок уставился на нее удивленно-потрясенно:

— Однако! Маша, а вы откуда знаете про письма?

— Работа у меня такая, — с плохо скрываемой гордостью за профессионализм, заявила та. — Вот только не смотрите на меня такими преданными глазами: я своих источников не сдаю!

— А я и не собирался их у вас приобретать.

— Да ладно, «знаем мы вас, как вы плохо играете», — не поверила Мешку журналистка. — Кстати, Андрей, долг платежом красен: вы выкачали из меня массу информации, поэтому взамен просто обязаны дать мне эксклюзивное интервью. Официальная пресс-служба ГУВД относительно деятельности вашего подразделения хранит полнейшее молчание. Но население должно знать своих героев. А потенциальные свидетели — своих потенциальных защитников.

— А я не могу оплатить свой долг… э-э… к примеру, пирожными?

Цыганкова возмущенно отодвинула тарелку:

— Да-а, не ожидала от вас подобной меркантильности. Не беспокойтесь, я в состоянии сама за себя заплатить.

— Перестаньте, Маша, я просто пошутил, — пошел на попятный Андрей. — Что же касается интервью, здесь надо подумать. — Он достал из бумажника визитку и протянул ее журналистке. — Вот, позвоните мне, скажем, в начале следующей недели.

— Вот это другой разговор! — расцвела Цыганкова, возвращая тарелку в исходное положение. — Я сразу, еще на вахте поняла, что с вами можно иметь дело. За это обещаю прислать вам на «мыло» ссылки на материалы по Панову. Чтобы вы лишний раз не рылись в Инете.

— Огромное вам спасибо, товарищ Лев Цыганов.

— Огромное вам пожалуйста, товарищ Мешок…

Андрей и Мария продолжали общаться, не обращая внимания на снующих за стеклом прохожих. Многие из которых, проходя мимо, исподлобья, а то и откровенно зло поглядывали на эту парочку, испытывая чувство праведной классовой ненависти к жирующим хозяевам жизни. Ибо заведение сие, как уже говорилось, среди местного населения устойчиво проходило по разряду «буржуйских». Одна из таких вот «люмпенш» — переходящая площадь Ломоносова пожилая женщина, волочившая за собой жалобно поскрипывающую сумку на колесиках, случайно заприметив Андрея, и вовсе замедлила шаг. Подслеповато вглядевшись, она забормотала под нос явно нечто ругательное, после чего, ускорившись, шустро проскочила мимо террасы, свернула на набережную и здесь притормозила. Тяжело дыша, женщина с тележкой выудила из складок юбки простецкий мобильный телефон и принялась торопливо давить на кнопки…

Санкт-Петербург,

6 августа 2009 года,

четверг, 00:15 мск

В накинутом на голое тело роскошном шелковом халате Валерия полулежала на разобранной супружеской постели, облокотившись на подушку, и смотрела телевизор. Крутили какую-то западную мелодраму «за любовь». Наскоро приняв душ, Андрей, запредельно измотанный сегодняшним днем, на который выпало с десяток рабочих встреч, прошел в спальню и молча погасил свет. После чего забрался под одеяло, нашарил рукой пульт и, убрав звук на несколько делений, повернулся на левый бок.

Через пару секунд громкость вернулась к исходному своему состоянию.

«Хрен тебе, Егорка! Собирай бычки!» — досадливо проворчал Андрей и, не поворачиваясь, раздраженно поинтересовался:

— А ничего, что я собираюсь спать?

— А ничего, что я смотрю кино? — прозвучало в ответ.

— Да за ради бога. Но звук-то можно сделать потише?

— Нельзя.

Мешечко обреченно вздохнул и придал голосу просительную интонацию:

— Лер, у меня был очень тяжелый день. А завтра, вернее уже сегодня, будет еще тяжелее.

— Понятное дело: с молодыми девками в рабочее время по кабакам рассиживать. Тут поневоле устанешь.

— Какие кабаки? Что ты городишь?

— Мама, возвращаясь с «Апрашки», сегодня видела вас на площади Ломоносова. В «Фиолете». Между прочим, меня ты по таким элитным заведениям ни разу не водил.

Мешечко секундно смутился. Но уже в следующее мгновение из-за такого вот срабатывания на уровне мужского инстинкта чувства вины разозлился на жену, а еще пуще — сам на себя.

«Да какого, собственно?! Что это еще за предъявы?!»

— А что она вообще делала на «Апрашке»?! Я твоей матери сто раз говорил: там дешево не потому что дешево, а потому что дерьмом торгуют.

— Лобовой уход от темы, — саркастически усмехнулась Валерия. — Мог бы изобрести что-то поизящнее.

Андрей рывком перекатился лицом к супруге:

— Да никакой это не уход! Ну да, я действительно сегодня днем встречался с журналисткой. Исключительно по работе. Мы с ней выпили по чашке кофе. По-моему, ненаказуемо. Или здесь что-то не так?

Лера посмотрела на него в упор, словно бы силясь прожечь глазищами насквозь. Именно эти ее глазища, а уже потом все прочие части тела, когда-то заворожили Андрея настолько, что всего пару месяцев спустя привели прямиком во Дворец бракосочетаний. «Ох и давно это было!»

— А тебе не кажется, Андрей, что у нас ЗДЕСЬ, — Валерия подчеркнуто сделала акцент на «здесь», — и в самом деле уже давно что-то не так?

— Лер, ну что за манера такая: выяснять отношения исключительно по ночам?

Лучше бы он этого не говорил. Именно сей в общем-то невинный вопрос вызвал извержение вулкана. И — отнюдь не на семяизвержение.

— Да потому что в другое время суток я тебя не вижу! У тебя ведь постоянно работы, засады, совещания, тревоги, командировки. Журналистки! Дома ты появляешься только для того, чтобы поесть и поспать. Причем в данном случае «поспать» — именно что завалиться кулем в постель и уже через минуту захрапеть… Все-таки очень правильное прозвище дали тебе твои коллеги! Мешок, он и есть мешок!

В этот момент на экране телевизора главный герой в порыве страсти прихватил героиню за выпуклости и заблажил, причитая: «Ну же, иди ко мне, дорогая! О, как я тебя хочу!»

— Да выключи ты эту шарманку! — не выдержав, завопил Андрей.

— И не подумаю! — уперлась супруга и демонстративно прибавила звук на пару делений. — Может, только благодаря телевизору я еще и помню, что в этом мире есть мужчины. Которые не просто спят, но периодически спят с женщинами.

— Лер, ты это что? Серьезно, что ли? — искренне удивился Андрей и сделал попытку притянуть жену к себе. — Ну, хочешь, давай прямо сейчас…

— Не хочу! — грубо пресекла его поползновения Валерия. — Я уже давно от тебя ничего не жду и ничего не хочу! Всё, отвали… Отодвинься на комсомольское расстояние.

— Ну, как знаешь.

С плохо скрываемым облегчением, потому как действительно чертовски устал, протянул Андрей и вернулся в исходное положение, с головой накрывшись одеялом. Давая понять, что раз такое дело, то тема может считаться закрытой.

«О! Да-да, милый! Возьми, возьми же меня!» — слегка поломавшись для приличия, сдалась, в отличие от Леры, киногероиня…

…Валерия беззвучно плакала и невидяще смотрела на телеэкран, где продолжали кипеть любовные страсти. Самое обидное, что она в очередной раз оказалась права — Андрей вырубился практически мгновенно, о чем вскоре засвидетельствовал донесшийся из-под одеяла тихий храп. Эти отвратительные звуки добили супругу окончательно: она подскочила с постели, рефлекторно схватила лежащий на трюмо мобильник и выбежала из спальни на кухню. И уже здесь, плотно прикрыв за собой дверь, дабы ненароком не разбудить… естественно, не Андрея, а дочку… принялась реветь в полный голос, размазывая по лицу дорогущий ночной крем.

Минут через пять, вволю нарыдавшись, Лера открыла окно, достала из пачки тонкий ментоловый «Вог», закурила и набрала номер закадычной подруги Ксении:

— …Ксюха, это я… Да… Что? Голос? Да опять со своим разосралась… Да… Сил моих больше, Ксюха, нет!.. Всё то же самое: денег приносит — пшик! По дому помочь, с ребенком позаниматься — не допросишься. Разве что в игрушки их эти идиотские, компьютерные. А так — только работа, работа и работа! Ничего, кроме работы! Веришь — нет, я уже забыла, когда у нас последний раз секс был!.. Понятное дело, значит, кто-то на стороне есть!.. Ой, да и бог-то бы с ними, с бабами его, Ксюша! Перегорело у меня давно всё! Вот просто ничегошеньки не осталось! Кабы не Алиска, ей-богу, выставила бы из квартиры к чертовой матери! Пусть дальше со своими операми хороводится… Что? Конечно, моя. В смысле, родительская квартира… Вот о чем и говорю — гол как сокол! Ладно, проехали… Что ты говоришь? Кто пригласил?… Вау! А Людвиг Ромуальдович будет?… Да ладно тебе прикалываться… А когда?… Класс! Пойду, конечно. Но только при условии, что ты дашь мне на вечер свою юбку. Ту, светленькую, помнишь?… Отлично, тогда завтра, после работы я сразу к тебе… Договорились… Хай…

Закончив разговор с подругой, Валерия затушила сигарету и, вздохнув, направилась обратно в спальню. Задержавшись в прихожей перед зеркалом, она включила свет, распахнула халатик и по-женски критически осмотрела бюст. Впрочем, по итогам осмотра, она осталась вполне довольна увиденным — грудь, хотя и слегка отвисшая, тем не менее, по-прежнему была достаточно упругой, с по-прежнему вздернутыми виноградинами бледно-розовых сосков.

Успокоившись, Лера погасила свет. В предвкушении внезапно нарисовавшейся завтрашней вечеринки, ее настроение немного улучшилось.

* * *

— …То есть брови делаем чутка покустистей и сдвигаем их поближе к переносице? — уточнил оперативный водитель Афанасьев, откладывая карандаш и берясь за ластик.

— Да-да. Вы это очень правильно сформулировали, — виновато подтвердил Иван Демидович. Нынешнее утро неожиданно началось с проявления неподдельного интереса к его скромной персоне. И сейчас Филиппов очень смущался от осознания того, что столь серьезные люди, все сплошь офицеры, у которых своих дел по горло, тем не менее, тратят время и силы, занимаясь его проблемами.

Удерживая левой рукой поставленный на колени планшет, Борис Сергеевич стер предыдущий вариант бровей и профессионально-небрежно набросал новые, добавив густоты.

— Примерно такие? — Он продемонстрировал новый вариант.

— Вот сейчас стало очень похоже. Вот только нос…

— А что у нас с носом?

Филиппов на мгновение зажмурился, силясь вспомнить.

— Можно, наверное, оставить и так. Но сейчас мне почему-то кажется, что нос у него был все-таки подлиннее и… потоньше, что ли.

— Не вопрос. Щас поправим, — Афанасьев снова взялся за ластик.

— А вот скажи мне, разлюбезный Иван Демидыч, как сейсмограф поэту! — обратился к Филиппову присутствующий здесь же, развалившийся на диванчике с чашечкой кофе Тарас. — В Питере существует вероятность серьезного землетрясения? Помнится, в школе на географии нас учили, что здесь такого в принципе быть не может.

— Боюсь, плохо нас в школе учили, — охотно взялся разъяснить Иван Демидович. — Землетрясения, они ведь всегда «привязаны» к зонам разломов. А Петербург стоит на стыке сразу трех тектонических плит, то есть над зоной гигантского разлома. Кстати сказать, моя диссертация была посвящена исследованиям катастрофических невских наводнений 1824 и 1924 годов. Я считал и продолжаю считать, что эти наводнения были вызваны не просто некоей «нагонной волной», а сейсмическими сотрясениями дна Финского залива.

— Ты хочешь сказать, это было что-то типа цунами? — невольно прислушался к их научному разговору Борис Сергеевич, одновременно продолжая эксперимент по утончению носа.

— Ну, если рассуждать на обывательском уровне, то да.

— Ни фига себе!.. Так, ну с носом будем считать, что закончили. А вот с прической, я так понимаю, пролетаем?

— У него была надета такая, знаете ли, круглая вязаная шапочка. Красно-белая.

— Сергеич, рисуй классическую «пидорку» спартачей — не ошибешься, — авторитетно подсказал Тарас.

Афанасьев схематично прорисовал на портрете фанатский головной убор. После чего поднялся, приставил планшет к стене рядом со вторым, сделанным накануне, наброском и всмотрелся в полученный результат:

— В общем, где-то так. Тапер, что называется, играет как умеет. Просьба не стрелять. Ну чего, Иван Демидыч, хоть какое-то сходство имеется?

— Сходство? Да это фактически готовые фотографии! — восхитился Филиппов. — Нет, я просто не устану повторять, Борис Сергеевич: ваше место не в милиции, а в художественной мастерской. У вас талант! У вас больше чем талант — дар Божий!

— Вот и я ему то же самое говорю, — встрял промеж них Шевченко. — После работы: взял стульчик, бумагу, карандашик, и — айда на Невский. За пару часов пару сотен баксов на портретиках, худо ли? Тем более ментовская «крыша» обеспечена. Прочие уличные художники банально не выдержат конкуренции.

— Кончай ты, балабол! — вознегодовал Афанасьев. — Хоть раз попробуй голову включить! Ну какие на Невском могут быть художники? Разве что художники от слова «дерьмо».

— Зато рисуют похоже.

— «Похоже» — не критерий. Для «похоже» в этом мире изобретен ксерокс. А для настоящего художника самое важное — умение видеть… Великий мастер Никола Пуссен сказал: «Существует два способа смотреть на предметы: просто видеть и рассматривать со вниманием».

— Во-во! Хотелось бы надеяться, что наши фотороботы «транспортники» не засунут куда подальше. А именно что рассмотрят со вниманием.

— Не понял?!! Тарас, Борис Сергеевич, вы что, совсем страх потеряли? — Это в курилку просунулась до крайности сердитая физиономия Мешка. — Было же объявлено: ровно в десять всем находиться в оперской. А вам что, особое приглашение требуется?

— Всё, Андрюх! Мы с Сергеичем уже бежим! Вот только… Подь сюды, буквально на одну секундочку!

— Ну, что там еще у вас! — недовольно просочился в курилку Мешок.

— Тут Сергеич с Демидычем на пару поработали немного. — Тарас развернул Андрея в сторону портретов. — Гляди! Это та самая парочка наиболее агрессивных московских фанатов. Тех, которые били бомжика ногами по голове. Вроде как получились похожи и опознаваемы. Скажи, Демидыч?

— Именно так. Очень похожи, — подтвердил Филиппов.

— Неплохая идея. Кто автор?

— Я ж тебе говорю: Сергеич по воспоминания Демидыча нарисовал. Что-то вроде фоторобота. Только карандашом.

— Ты что, увидел во мне человека, которому дважды разжевывать нужно? Я спросил про автора идеи.

— А-а… Вообще-то идея Холина. Это Гришке на пьянке, в смысле на крестинах у Анечки, в голову пришло. Когда он Анечкин портрет подаренный увидел, — пояснил Тарас. — Между прочим, я всегда говорил, что в процессе застолья разгоряченные спиртным умы способны генерировать гениальные идеи.

— Ага. Вот только в дальнейшем, по трезвяни, эти гениальные идеи мало кто берется претворить в жизнь.

— Ан нет! Мы, как видишь, взялись! — хвастливо заявил Шевченко.

— Вижу. Особливо ты пуще всех перестарался, — усмехнулся Мешок.

— Я же не виноват, что я не художник, а шрифтовик.

— Вот тогда тебе и бубен в лапы. После совещания свяжись с «транспортниками»: пусть засылают картинки в столицу, чтобы москвичи оперативно проверили эти рожи по фанатским картотекам. Самое главное: надлежащим образом оформи! Иначе всё это дело тихо скончается в ближайшей мусорной привокзальной корзине. Осознал, шрифтовик?

— Если с оформлением, так, может, Натахе поручить? — с надеждой в голосе спросил Шевченко. Мгновенно ощутив на своих плечах всю тяжесть наказания за инициативу.

— Я же сказал: ключевое слово здесь «оперативно». Сиречь быстро. А Натаха и быстро — вещи не сочетаемые. У нее эти рисунки месяц будут в сейфе пылиться. Всё, народ. Айда в оперскую, только вас ждем.

Андрей, а вслед за ним Афанасьев вышли. Тарас же не спеша допил свой кофе и лишь тогда поднялся, ворча под нос:

— Ну вот, чуть что: сразу косой… Э-эх! А хорошо, наверное, быть художником! На службу ходить не надо. Хотя, с другой стороны… Вон, Ван Гог себе ухо отрезал, Гоген от сифилиса помер. А всё почему? А, Демидыч? От безделья! Потому что на службу не ходили…

И в этом был Шевченко весь: немудреная его философия извечно базировалась на единстве и борьбе противоположностей.

Украина, Киев,

международный аэропорт «Борисполь»,

6 августа 2009 года,

четверг, 9:12 укр.

Народу в зале ожидания международного терминала «В» (тот, который «А», был отведен для народа попроще) скопилось — не протолкнуться. Из-за густого тумана, окутавшего окрестности столицы «незалежной», с самого раннего утра задержали около двух десятков рейсов. Включая и их, франкфуртский борт. Стоило, психуя, гнать из Питера машину двадцать часов кряду, практически без остановок, чтобы теперь протирать неудобные пластиковые кресла, силясь хоть немного подремать в гомонящем на разные голоса, невыносимо душном здании аэровокзала.

У оставленной сторожить детей и вещи Катерины Бугаец затекло всё тело. Ноги кололо нестерпимо, но, боясь пошевельнуться, она терпеливо сносила эту пытку, дабы не разбудить четырехлетнюю Леночку. Она, в отличие от своего старшего братика Максимки, с неимоверным трудом уснула каких-то двадцать минут назад, положив головку на колени матери. Катя тихонько гладила ее длинные светлые волосы, стараясь не думать о том, что если диагноз подтвердится, то к зиме Леночка будет выглядеть точно так, как те дети в больнице, куда они приезжали на консультацию: лысый череп, зеленоватый цвет кожи и выражение муки в глазах. Иногда Кате казалось, что всё это — всего лишь кошмарный сон. Но действительность возвращалась, и снова не было ничего, кроме бессильных слез, которых не должен был видеть никто — ни дети, ни муж…

…Всё началось чуть больше месяца назад. Воспитательница в садике сказала, что Ленка весь день была вялая и отказывалась играть. Вечером у нее поднялась высокая температура. Дочка родилась слабенькой, простужалась и болела довольно часто, поэтому тогда Катерина не придала этому особого значения и, напоив Леночку чаем с малиной, уложила спать. Участковый врач привычного ОРЗ не нашла, однако велела недельку посидеть дома, а перед выпиской на всякий случай сдать кровь. Кто тогда мог предположить, что столь привычная процедура обернется катастрофой.

Результаты анализа врачиху явно озадачили: она долго изучала бланк, на котором отдельные цифры отчего-то были подчеркнуты красным, расспрашивала, с аппетитом ли Ленка ест и не устает ли она на прогулках, а потом выписала направление в отделение детской гематологии онкологического института. «Пока пугаться не надо, — «успокоила» она Катерину. — Возможно, это ложная тревога. Специалисты разберутся». Выйдя из кабинета, Катя бессильно рухнула на дерматиновый диванчик. Она пыталась прочесть то, что было написано в направлении, но буквы прыгали перед глазами, и она видела одно лишь вселяющее страх название — «НИИ онкологии им.<N>Н.<N>Н.<N>Петрова».

— Мама, ну пойдем, — теребила ее Ленка.

— Куда? — очнувшись, испуганно спросила Катя.

— За фееечкой, ты же обещала.

— Да-да, сейчас, сейчас. А, может, сходим лучше в «Макдоналдс»?

Обычно Катерина не приветствовала походы в подобные заведения, но сейчас с ужасом думала о том, что в последнее время дочка действительно потеряла аппетит.

— Давай! — радостно запрыгала Ленка. — А ты купишь мне хеппи-мил со Шреком?

Катерина готова была купить всё что угодно, лишь бы никогда не знать и не слышать про НИИ онкологии. При одном только воспоминании о посещении этого учреждения и профессионально-сочувственном взгляде молоденькой докторши у нее до сих пор мороз пробегал по коже.

Докторша долго мяла Ленку, как тряпичную куклу; говорила, что не нужно отчаиваться; что детская онкология достигла значительных успехов и что в 80 % случаев удается добиться не только длительной ремиссии, но и полного излечения. Катерина слушала и послушно кивала, а перед глазами стояла одна и та же картина: мрачный больничный коридор и женщина, держащая на коленях лысого мальчика. Она очищала для него фисташки, а мальчик мотал головой и закрывал рукой рот. Катя смотрела на них и искренне недоумевала: почему мать этого мальчика не плачет, а методично продолжает разламывать скорлупки орехов?… А врачиха все говорила и говорила. О необходимости сделать пункцию костного мозга, об обязательной разработке особой диеты, о… А в голове Катерины билась одна-единственная мысль: «За что? Почему всё это случилось с нашей Леночкой?? А что, если… Если это проклятие? Самое натуральное проклятие на их семью?»

Неделю спустя, возвращаясь на машине с дачи подруги, она проезжала мимо кладбища в Парголово и, случайно приметив небольшую церквушку, инстинктивно остановилась. Припарковала машину, надела забытую Леночкой на заднем сиденье детскую косынку и не без робости переступила порог храма. Хотя до конца так и не понимала: зачем она пришла сюда и что хотела здесь найти.

У свечного ящика толпились люди, подавая записки и получая просфоры. «Булочки!» — мелькнуло в сознании Катерины, и, повинуясь внезапному импульсу, она встала в очередь. Но, очевидно, просфоры полагались не всем, потому что раздающий их служитель вопросительно посмотрел на нее и спросил:

— Сколько записок подавали?

Катя смутилась и, делая над собой усилие, чтобы не расплакаться, сказала:

— У меня дочка болеет.

Служитель поинтересовался, крещен ли ребенок, и, выслушав положительный ответ, посоветовал заказать сорокоуст о здравии. Катерина не знала, что такое «сорокоуст», но послушно кивнула головой.

— Как зовут дочку? — спросил он, открывая блокнот и приготовившись писать имя.

— Лена…

— Елена, — поправил служитель и, строго взглянув на Катерину, достал из корзины просфору.

Спрятав «булочку» в сумку, Катя купила самую дорогую свечку, руководствуясь обывательским принципом «чем дороже, тем лучше», вошла внутрь, присела на деревянную лавку возле стены и…расплакалась.

— У вас что-то случилось? — некоторое время спустя услышала она рядом с собой тихий голос.

Подняв голову, Катя увидела худощавого седовласого священника. Слезы еще сильнее полились из ее глаз, и, не отдавая себе отчета в том, что происходит, она принялась рассказывать батюшке всё. Всё то, что камнем лежало на сердце и буквально рвалось наружу.

Священник слушал молча, не перебивая и не задавая вопросов. И лишь после того, как Катерина замолчала, покачал головой и тихо сказал:

— Мне сложно давать вам советы, потому что я не знаю вас, но не нужно связывать болезнь дочери с проклятием. Проклятия имеют обыкновение оборачиваться против тех, кто их посылает. Мне кажется, в вашем случае это скорее призыв к покаянию и необходимость задуматься над собственной жизнью. Спросите себя, в чем вы, ваш муж согрешили перед Богом? Если каким-то образом вы открыли свою душу дьяволу, то и безо всяких проклятий можно иметь множество проблем, справиться с которыми будет очень нелегко.

— Но, даже если мы с мужем в чем-то виноваты, почему должна страдать Лена? Она никому не причинила зла!

— Вы задаете очень сложный вопрос. Я мог бы долго рассказывать вам об ответственности детей за грехи родителей, но боюсь, что эти слова сейчас лишь запутают вас. В храм нужно ходить постоянно, а не захаживать сюда от случая к случая. Впрочем, хорошо уже то, что вы пошли не к колдуну, а в церковь, — улыбнулся он.

Катя хотела спросить у него, что же ей теперь делать, но побоялась показаться смешной. К тому же слова о Боге и дьяволе, о которых священник говорил так, словно они действительно существуют, определенно смущали Катерина. И, словно прочитав в ее глазах этот невысказанный вопрос, он легонько дотронулся до ее плеча и со словами: «Молитесь, Господь управит» — ушел.

Молиться Катя не умела. Сжимая в руках остроконечную свечу, она подошла к иконе, с которой на нее смотрел лик Христа. Она не знала, как и какими словами следует просить Бога, чтобы зло, нависшее над Леночкой, остановилось. Свеча перед иконой горела узким ровным пламенем. «Господи! Милостив буде мя грешной» — вдруг вспомнились Катерине слова из какого-то старого кинофильма, и неожиданно она почувствовала как сжимающий ее сердце обруч… слабеет.

О своем стихийном походе в церковь Катя никому не рассказала. Даже мужу, хотя тот, в отличие от нее, считал себя человеком убежденно православным. Но, рассказав Борису об этом, следовало бы тогда и признаться и в той страшной догадке, которая посетила Катерину после разговора со священником. А догадка эта зиждилась на оброненной батюшкой фразе об ответственности детей за грехи родителей.

Катерина доподлинно не знала, чем именно зарабатывает на жизнь ее муж: между ними на эту тему всегда существовало жесточайшее табу. Однако, будучи женщиной далеко не глупой, она отдавала себе отчет в том, что финансовое благополучие их семьи основано на мужних трудах, кои праведными отнюдь не были. А следовательно, и те бешеные, по ее меркам, деньги на двухнедельный курс лечения во франкфуртской клинике, которые Борис умудрился собрать за каких-то три недели, были…

«Нет! — Катерина решительно тряхнула головой. — Лучше даже не думать об этом». Но не думать об этом было невыносимо. Равно как и о том, что раньше, в своей прежней, еще до нее жизни, муж был на войне. И не на одной. И там он занимался тем, что убивал людей. Катерина знала об этом почти наверняка, хотя и эта тема в их семье относилась к разряду запретных.

С некоторых пор она всё чаще вспоминала постер, увиденный из окна маршрутки, на которой Катя с Леночкой возвращались из института онкологии, — портрет писателя Грина и огромные буквы: «Будьте добры друг к другу. От зла происходит зло». В иной день Катерина лишь снисходительно улыбнулась бы незатейливости создателей этой социальной рекламы, но только не теперь. Теперь, после встречи со священником, она почти не сомневалась, что эта реклама появилась перед ее глазами специально. Для того чтобы отныне постоянно напоминать ей о том, что грехи родителей ложатся на хрупкие, беззащитные плечи детей…

— Мама, а ты мне купишь шоколадное яйцо с феечкой? — в полудреме, не открывая глаз, пробормотала вдруг Леночка.

— Обязательно. Но сначала поспи еще немного. А потом мы с тобой, с Максимкой и папой сходим в кафе и съедим что-нибудь горяченькое. И там же поищем твоих «феечек».

— А где папа?

— Они с дядей Сережей пошли в бар. Скоро придут. Спи.

— Хорошо, — покорно согласилась дочь. — Спать я буду, а горяченькое нет.

— Леночка, ты же мне обещала! Чтобы поправиться, обязательно нужно хорошо кушать.

— А когда я поправлюсь?

Сердце в груди Катерины рухнуло куда-то вниз, а потом заколотилось с бешеной скоростью. Она перевела дыхание и постаралась, чтобы голос предательски не дрогнул:

— Скоро. Сейчас мы поедем в Германию, к одному очень хорошему доктору. Побудем там две недельки, подлечимся хорошенько и сразу поедем на море. Оно такое синее-синее и очень большое.

— А злые акулы там есть?

— Нет, там только дельфины, и они добрые. А еще там много ракушек и красивых камешков. Среди них попадаются волшебные — с маленькой дырочкой, которую проделала вода. Они называются «куриным Богом» и приносят удачу. Так вот мы с тобой обязательно найдем такой камень, и всё будет хорошо.

Убаюканная этой песней о море, Ленка снова заснула…

…Усталые, измученные двадцатичасовым нон-стоп-автопробегом, Зеча и Бугаец сидели в баре аэровокзала и в ожидании отложенного рейса на Франкфурт тянули местную «Оболонь». Оно, конечно, может, и не стоило городить огород с вылетом в Германию через Киев, вот только «небереженого конвой стережет». Наученному чужим горьким опытом Бугайцу крайне не хотелось оставлять свои транзитные следы в электронных банках данных питерских силовиков. Опять же и добрая милицейская фея настоятельно рекомендовала, по возможности, совершать глобальные переезды с территорий сопредельных государств.

— …А этот, который негр, он тебе как показался?

— Сказать по совести, довольно мутный тип. Хоть и негр, но есть в нем что-то такое северное.

— В каком смысле северное?

— Да в таком, что на хер моржовый похож, — гоготнул Зеча. — Но аванс отсчитал без лишних разговоров. Равно как без бюрократических формальностей. Так что в этой части никаких претензий.

— Ой, не нравится мне вся эта история.

— Чем же именно?

— Не знаю. Не нравится, и всё, — пробурчал Бугаец. — Слушай, а может, ну его в жопу? Негра этого? Лучше маленькая рыбка, чем большой таракан. Аванс забрали, и ладно. В конце концов, что он тебе предъявить сможет? Если вообще найдет?

Зеча изобразил на лице изумление:

— Дружище, но ведь это же моветон! Кидать заказчика! Фффи, как низко вы пали в своих мыслях. Или уже не только в мыслях?

— Настоящий моветон случится, если выяснится, что всё это — красивая ментовская подстава. Контролируемый заказ или как это у них называется?

— Был бы контролируемый, меня бы приняли уже на стадии передачи аванса, — рассудил Зеча. — Так что не ссы, браток, прорвемся. Если, конечно, твой Сидор чего-нить не откаблучит. Кстати, где ты его откопал, прыткого такого?

— Он у меня во взводе несколько недель служил. Когда мы Панкисское ущелье стерегли, помнишь?

— Ущелье помню. Сидора — нет.

— Вы с ним буквально на сутки разминулись, — объяснил Бугаец. — Это когда тебе осколками задницу посекло и тебя в госпиталь на вертушке отправили.

— Столь пикантные подробности мог бы и опустить.

— Ну вот, а на следующий день у нас Сидор появился. А потом всё с точностью до наоборот случилось: его, с правой голенью, туда, а тебя — как раз обратно.

— Понятно. Вопросов больше не имею, — кивнул Зеча. И немедленно задал следующий вопрос: — А катер у него откуда?

— Ему два года назад один перец задолжал сильно, а вернуть долг не смог. Вот и предложил на выбор: либо 500-й забрать, либо катер.

— И Сидор, значит, катер выбрал? — усмехнулся Зеча. — Романтик, блин!

Бугаец потупил глаза и сказал смущенно:

— Оно, конечно, лучше бы я с тобой на это дело пошел. Но сам видишь, какая беда с Ленкой приключилась.

— Всё, хорош! А то мы с тобой сейчас до такого договоримся! — осадил приятеля Зеча. — Дети — это святое! Ленку надо спасать, пока есть такая возможность! Да и Катюху тоже! Ты ее там, в Германии, кстати, тоже к каким-нибудь психоаналитикам поводи, что ли. А то на нее без слез смотреть невозможно. Если еще деньги понадобятся — сразу звони. Ты меня услышал, дружище?

— Я тебя услышал. Спасибо. Но деньги у меня есть.

— Лишних никогда не бывает… И давай, брат, без этих своих комплексов! Не надо мне этого твоего «через две недели как штык!». Понадобится задержаться — на неделю, на месяц, на год — значит, задерживайтесь и оставайтесь. Главное, вылечить ребенка. А деньги я достану. Осознал?

— Ты же знаешь, я халявщиком никогда не был, — буркнул Бугаец.

— «Ты не халявщик, ты — партнер». К слову, рассчитывай, что, когда работу сделаем и остаток от негра получим, одна треть там твоя, законная.

— Это с каких таких щей? За что?

— С таких! Во-первых, за катер. Во-вторых, за креативную идею.

— Чего?

— Того самого! Лично я до расстановки со стрельбой с воды никогда бы не дотумкал. Так что он и есть, креатив.

— Да пошел ты!

— Я-то пойду. Потому как лично у меня пиво закончилось. Тебе как, обновить?

— Давай, — сдался Бугаец, понимая, что приятеля всё равно не переспоришь и не переубедишь.

И Зеча пошел за очередной порцией «Оболони»…

Санкт-Петербург,

6 августа 2009 года,

четверг, 10:46 мск

Оперативное совещание «гоблинов», на повестку дня которого был вынесен всего один пункт «Планирование мероприятий по защите судьи Зимина в день начала судебных слушаний», продолжалось. Основным докладчиком выступал Мешок. В качестве трибуны избравший широкой подоконник оперской, на коем он вольготно расположился с ногами. Всем своим видом Андрей напоминал сейчас Акелу, вещающего своей стае со Скалы советов.

Доклад подходил к концу. И поскольку прочих служебных дел у собравшихся было невпроворот, должен был, без перерыва на перекур и «оправиться», сразу перетечь в прения. И, желательно, конструктивные.

— …Подытоживая шершавым языком армейского плаката, вынужден признать: с учетом вышеозвученной оперативной информации, угроза разного рода провокаций, в том числе включая пальбу, в предстоящий понедельник представляется вполне реальной. Исходя из этого готов выслушать соображения относительно того, как нам с вами пережить сей «черный день календаря».

— Я так и не понял: че за оперативная информация такая? И откуда ее к нам надуло? — простодушно поинтересовался Тарас.

Мешечко, не желая пока распространяться среди коллектива о странной истории с заказчиком-негром, ответил уклончиво:

— Да так, из разряда «одна бабка сказала».

— Понятно. Людям знать не положено, — достаточно точно интерпретировал Шевченко пространное объяснение Мешка.

Между тем Андрей обвел внимательным взглядом сидящий в оперской народ, приглашая высказываться. И когда тот скользнул по Крутову, Женя, как обычно, изрек глубокомысленное:

— Любое неприятное событие все равно будет неожиданным. Даже если к нему тщательно готовиться.

— Опять из блаженного Августина? — поднабряк Андрей.

— Нет, всего лишь из жизненного и служебного опыта.

— Будем считать, философскую базу подвели. А по конкретике есть что?

Крутов вздохнул, поднялся и с некоторой ленцой в голосе ответил:

— Поскольку мы толком не знаем, откуда именно исходит угроза, я бы предложил не изобретать велосипед, а продолжать работать по ранее выстроенной системе охраны. По крайней мере за эту неделю она опробована и более-менее отработана. Лучшее — враг хорошего. Доклад окончен.

— Возможно, Жека, ты и прав, — из своего угла прокомментировал краткое, но содержательное выступление Вучетич. — За исключением одного важного момента.

— Какого?

— Наши действия на случай начала пальбы? Если вспомнить печальный опыт с киллером Зечей, к такому повороту событий мы явно не готовы.

— Виталя, кончай самобичеваться! Нацепим на судью броник, сами в латы закуемся и вперед — на мины! — предсказуемо прямолинейно парировал Тарас.

— Ага, с шашками наголо.

— Андрей Иванович, а может, имеет смысл привлечь ОМОН? — выдавил из себя креативу в кои-то веки присутствовавший на оперативном совещании Кульчицкий.

— Замучаешься привлекать, Олег Семенович. Им заявку едва ли не за месяц подавать нужно. Да и то не факт, что пойдут навстречу. Скажут: вам прокуратура отписала поручение на защиту, вот и защищайте. Дескать, не фиг перекладывать ответственность на других.

Неожиданно запиликал чей-то мобильник, разряжая суровость обсуждаемой темы писклявым голосы Клары Румяновой. Оптимистично утверждающей, что потерянных детей на свете не бывает. «Пусть мама услышит, пусть мама придет…» Мама услышала и принялась лихорадочно рыться в сумочке.

— Андрей Иванович, вы позволите? На минуточку? Сын звонит, — попросила Прилепина, лихорадочно гадая, что могло случиться. Ведь они созванивались с Денисом буквально час назад.

— О чем разговор? Конечно!

Ольга схватила мобильник и торопливо выбежала из оперской…

…У страха, как известно, глаза по пять копеек: естественно, ничего военно-морского с родным чадом не приключилось. Просто последняя неделя в лагере Денису давалась совсем тяжко: он жил, буквально отсчитывая часы, оставшиеся… нет, не до свидания с родным домом, а до предстоящей заграничной поездки с отцом. В которую они должны были отправиться уже в эту субботу. То бишь послезавтра. И от осознания сего факта Прилепиной было до крайности тошно и неуютно: очень уж она соскучилась по сыну. В ее конкретном случае циничная формулировка о том, что «летние лагеря для детей есть лучший отдых для матери», не работала. Этим летом Ольга не отдохнула без сына — она без него устала.

— …Всё с тобой понятно, — грустно констатировала Ольга, терпеливо выслушав преимущественно надуманные детские проблемы и проблемки. — Голова забита исключительно предстоящей встречей с пандами. А мы с бабушкой тебя интересуем постольку-поскольку.

— Вот и нет. Вы меня очень интересуете, — успокоил сын. — Но и панды тоже. Они ведь такие классные, правда?

— Правда.

— Ма, а может быть, ты все-таки тоже с нами полетишь?

— Нет, Денисыч, не могу. У меня работа. Да и удовольствие, сам понимаешь, не из дешевых.

— Хочешь, я попрошу папу, он и на тебя билеты купит? Он сказал, что это не очень дорого. Потому что путевки сгоревшие.

— Горящие, — улыбнувшись, поправила Ольга. — Спасибо, не стоит.

— Ма, а может, вам уже пора обратно завестись?

Денис озвучил это наивное предложение таким серьезным, таким взволнованным голосом, что у Ольги даже дыхание перехватило. Она попыталась сделать вид, что не понимает вопроса:

— В каком смысле? Куда завестись?

— Ну, если есть развод, то, значит, бывает и обратный завод? — рассудил сын.

— Денисыч, ты у меня совсем взрослый мужичок. Ты же всё понимаешь…

— Я понимаю, — вздохнул в ответ тот. — Это я так, на всякий случай, спросил.

— Разве тебе с нами плохо? Со мной и с бабушкой?

— Мне хорошо. Но если бы еще и с папой, то было бы совсем-совсем хорошо…

…Завершив разговор, который и без того тоскливое настроение сделал еще более тоскливым, Ольга вернулась в оперскую. Судя по накалившейся атмосфере, продолжающиеся здесь прения почти достигли той невидимой черты, за которой неминуемо превращаются в обыкновенную перебранку. Либо того хуже.

— Да с чего вы вообще решили, что кто-то на полном серьезе решится на стрельбу? — раздраженно оппонировал Андрею Крутов. — В центре города, среди бела дня, в государева человека?! Да для этого надо быть отмороженным на всю голову.

— Именно этот «отмороженный» вариант мы сейчас и пытаемся просчитать. Все остальные, как вы с Виталей правильно заметили, у нас худо-бедно отработаны… Кстати, а где наша так называемая аналитик? Я ведь предупреждал, чтобы на месте были все. Тарас, где Северова?

Шевченко посмотрел на часы:

— Сейчас должна быть. Прикинь! Еще девяти не было, как уже позвонили из Следственного комитета и срочно затребовали копию поручения прокуратуры на охрану Зимина.

— На хрена?

— Так ведь изначально это их разработка, с Пановым. Прокуратура будет лишь поддерживать обвинение в суде.

Мешечко задумался. В мозгу у него замельтешили обрывочки-пазлы, никак не желающие выстраиваться в единое целое. «Следственный комитет… прокуратура всего лишь поддерживает… Отжимают бизнес… Пан пропал. Без всяких или». Из состояния погружения в судорожные раздумья его вывел голос Ольги, которая, набравшись духу, решилась перевести вектор споров в иную, доселе не обсуждаемую плоскость.

— Андрей Иванович, а если попробовать вариант с двойником судьи? Сначала отправить из адреса в суд дублера, а затем, другим маршрутом, самого Зимина?

— Слов нет, красиво, — признал Мешок, пробуя эту неожиданную идею «на вкус». — Вот только технически трудновыполнимо.

— Почему?

— Потому что у нас в запасе меньше четырех дней, причем два из них выпадают на выходные. Найти в ГУВД за такой срок внешне похожего сотрудника, согласовать его использование: сначала с его руководством, затем с руководством Главка — сверхгеморройно. Да и не всякий согласится класть голову на алтарь Отечества. Не те времена… Разве что «искать бабу-ягу в своем коллективе»?… О! Сергеич! Ты ведь видел судью Зимина?

— Пару раз, — кивнул Афанасьев.

— Как, на твой профессионально-художественный взгляд, в нашей банде есть кто-нибудь, кто, хотя бы внешне-условно, тянет на судейский типаж?

Борис Сергеевич задумался, вспоминая.

— Ну, если совсем-совсем условно, исключительно по росту, фигуре, общему восприятию, то… Разве что… Женька.

— Всё, Жека, ты попал! — хохотнул Шевченко. — Будем лепить из тебя подсадную утку.

Крутов скривился, однако вслух ничего не сказал.

— Но, естественно, если всерьез говорить о двойнике, понадобится колоссальная работа: по подбору правильного грима, парика, одежды, — счел должным уточнить Афанасьев, и в этот момент в оперскую вошла Наташа. С портфельчиком «секретчика» в руках.

— И я даже знаю, кому эту работу следует поручить, — весело глядя на нее, увлеченно подхватил и развил идею Тарас. — Натаха, не желаешь в очередной раз тряхнуть парикмахерским прошлым?

— А что, тут кого-то надо налысо постричь? Так я с удовольствием.

— Не-а, надо Жеку под судью Зимина загримировать.

— Вы это серьезно? — недоверчиво покосилась на Андрея Северова.

— Абсолютно, — ответил за начальника Виталий.

— Да, в принципе, без проблем. Денег на грим и парик дадите — сделаю. Могу судью из него сделать. Могу еще кого. Да хоть негра!

— Преклонных годов? — заржал Тарас.

Вот только Андрей отчего-то насторожился:

— А почему именно негра?

— Да сейчас в Следственном комитете — такой прикол, — начала рассказывать Наташа, проходя к своему столу и переобувая туфли. — Сижу в канцелярии, вдруг заходит самый натуральный негр. Ну, может, не совсем негр. Может, там, мулат какой, но не суть. Главное — реально в форме! Я у Алки, у секретарши, потом спрашиваю: «Он что, в натуре у вас работает?» Она мне: «Да». Мол, этот опер у них местная знаменитость. Они его, по приколу, Тимати зовут… Кстати, и правда чем-то похож.

«Следственный комитет… прокуратура поддерживает… Негр… Добрая милицейская фея…» — снова закрутились-завертелись пазлы. Какая-то важная мысль крутилась в голове у Мешечко, всякий раз ускользая. Очень важная деталь, присутствие которой он ощущал, но никак не мог уловить ее смысл. «Твою дивизию! Да что же это такое?!! Пан или пропал. Думай, куме, ой думай!..»

Тем временем, не вынеся более хохмочек и смехуечков со стороны коллег, взорвался Крутов. С сердитым видом он поднялся с места и подошел к электронной карте города.

— Вы, конечно, можете делать из меня что хотите. Хоть пугало огородное. Решите лепить из меня двойника — хорошо, давайте будем лепить. Но я искренне не понимаю, зачем городить весь этот сыр-бор? — Женя повертел головой в поисках указки и в качестве таковой подмахнул из лежащей на пульте початой упаковки соленую хлебную палочку. — Вот адрес судьи. Принимаем клиента из квартиры, спускаемся. Маршрутку вплотную к подъезду, грузимся. Судья в салоне, прикрыт людьми со всех сторон. При такой диспозиции попасть в него в движении практически нереально. Разве что из гранатомета, но тогда придется гасить всех. Согласитесь, накладно? Теперь… — Крутов прочертил воображаемую линию маршрута. — Долетаем до горсуда, опять-таки до самых дверей. Выгружаемся прямо в подъезд. Всё, далее чужая епархия. Физзащита судебных приставов и прочая бла-бла. Соответственно, после слушаний действуем в обратном порядке. У меня всё. Доклад окончен.

Захрустев импровизированной указкой, Женя возвратился на свое место.

— А что, определенное рациональное зерно имеется, — оживился доселе молчавший в тряпочку Кульчицкий. — Как считаешь, Андрей Иванович?

— Вот и я говорю: Жека складно звонит, — поддержал замполича Шевченко.

Мешок, сверяясь с картой, мысленно прокрутил в голове маршрут и, после некоторых сомнений, дал-таки отмашку:

— Хорошо, согласен. Сценарий Крутова принимаем за основу.

— О це дило!

— Тем не менее всё равно параллельно будем держать в уме вариант с двойником. — Андрей спрыгнул с подоконника и подошел к столу Северовой. — Поэтому, Наташа, возьмешь из «девятки» деньги и ближе к вечеру смотайся в театральный магазин. Фотографию судьи не забудь. Купишь парик и прочую лабуду для перевоплощения… Ну а мы со Жмыхом займемся проработкой деталей. Народ, сразу предупреждаю! При необходимости будет назначен общий контрольный сбор в воскресенье, так что всем быть на связи. На этом — все свободны, все за работу.

Мешечко первым покинул оперскую, и, проводив его взглядом, Тарас протянул недовольно:

— Ну, елы-палы! Опять шашлычки накрылись!

— А я тебе, Тарасик, сколько раз говорил: между ртом и куском многое произойти может, — усмехнулся Крутов.

— Да заколебал ты уже, Жека, со своими философами! Жаль, что судья не лысый. А то бы я самолично взялся из тебя двойника побрить. А еще…

Но Тарас не успел докончить свою мысль о том, какую еще кару он заготовил бы своему коллеге, так как в следующую секунду кара свалилась на него самого. В лице Олега Семеновича.

— Шевченко! — сурово окликнул его замполич. — Какой сегодня день недели?

— Четверг, — вздрогнул от неожиданности вопроса Тарас.

— А мы с тобой о чем на прошлой неделе договаривались?

— О чем?

— Вот только не надо строить невинные глаза и пытаться включать дурака! — рассердился Кульчицкий. — Ты стихотворение для юбилея Управления кадров написал?

— А… Да… Оно у меня… В общем, здесь. В компьютере.

— Выводи на принтер и неси ко мне в кабинет, — распорядился замполич, выходя из оперской.

— Олег Семеныч! Буквально пять минут, ладно? Я просто уже не помню как файл называется! — крикнул ему вдогонку Тарас и, под ржание коллег, кинулся к клавиатуре. Выдавать экспромт.

«Кадры — мантры — чакры…»

* * *

Сразу после совещания Мешечко поехал в Следственное управление, надеясь застать там своего давнего знакомца, а по совместительству — регулярного поставщика работы и головняка для «гоблинов», старшего следователя Олега Викула. Андрей очень надеялся, что Викул, будучи в курсе новостей и сплетен, циркулирующих в околоследственных кругах, сгрузит ему недостающую часть информации. И тогда, возможно, не дающие ему покоя пазлы выстроятся по примеру льдинок из «Снежной королевы», и всё слово можно будет наконец прочесть целиком. Главное, чтобы этим словом не оказалась пресловутая «Вечность»…

…Однако не удалось. Выстроить. По приезде на место выяснилось, что именно сегодня в Следственное нагрянули проверяющие из столицы, а посему весь личный состав Управления был скопом введен в состояние, именуемое в народе как «в жопу раненный олень». Так что всё, что смог сделать для поджидающего на улице Андрея Викул, так это выскочить из здания, сославшись на внезапный приступ диареи. Вместо приветствия с ходу предупредив коллегу, что времени у него — лишь на «пару затяжек».

— Андрей, очень быстро! Я действительно капитально пригораю. У нас там сейчас такое творится!

— Какое?

— Представь себе пожар на фабрике по разведению песцов. Вот примерно в таком духе. Короче, что у тебя?

— Олег, ты в курсе, что в штате ваших прямых конкурентов, то бишь в Следственном комитете, имеется чернокожий сотрудник?

— Ну да, есть у там них опер-мулат, — подтвердил Викул. — Внебрачное дитя интернациональной дружбы. Как зовут, не знаю. Тем более что его всё больше по прозвищу кличут — Тимати.

— Имеешь что о нем сказать?

— Лично я с ним по работе не сталкивался, а люди… разное говорят.

— А что именно говорят?

— Общий вектор, скорее, негативный. Но ты же знаешь, я не любитель собирать слухи. Тем более когда они непосредственно не касаются моего ведомства.

— Олежек! — умоляюще сложил руки Мешок. — Мне край как нужны все эти слухи! Пускай даже самые фантастические!

— Ну, в принципе, я могу переговорить с парой-тройкой ребят, которые немного в теме, — неопределенно пожал плечами Викул. — Но только, извини, не сегодня. У меня сейчас действительно — полный песец.

— Когда?

— В понедельник, во второй половине дня устроит?

— Лучше бы, конечно, пораньше, — вздохнул Мешок. — Ну да куда деваться… Хорошо, тогда в понедельник я тебя наберу. Погоди-ка! — спохватился Андрей. — Телефон! Слушай, а хотя бы номер его мобильного можешь мне эсэмэской скинуть? В течение дня? А?

— Хорошо, постараюсь узнать и отправить

— Спасибо, дружище! Ты — человек!

— А вот в этом не уверен, — горько усмехнулся Викул.

— В каком смысле?

— Я говорю, что на этот счет у наших московских друзей, похоже, несколько иная точка зрения. Ладно, всё, Андрей, я полетел…

Викул на бреющем полетел обратно в Управление, а Андрей, в состоянии глубочайшей задумчивости, поплелся к машине. Чертовы пазлы складываться категорически не желали. В размышлениях о них Мешечко провел весь остаток дня сегодняшнего. А затем — и наступившего завтрашнего. Но «вечность» так и не проявилась…

…А потом незаметно подкралась суббота. И размышлять Андрею сделалось некогда, потому как былые оперативные планы все-таки пришлось подвергнуть существенной корректировке. И начинать спешно готовиться играть новую партию. Практически с колес и на чистой импровизации…

Парголово,

8 августа 2009 года,

суббота, 14:28 мск

Крепко заснув во время дневной прогулки, детеныш никак не желал пробуждаться. Между тем час кормления давно миновал, и Анечка, придерживавшаяся в этом вопросе неукоснительного соблюдения расписания, сидела возле кроватки и терпеливо ждала, когда малыш начнет ворочаться или хотя бы вздрагивать ресничками. Именно в этот момент она собиралась попытаться дать ему грудь: если голодный, то и во сне пососет.

Дверь в комнату молодых приоткрылась с неприятным скрипом («Венька, зараза такая! Сколько раз просила смазать петли!»), и Анечка недовольно повернула голову, приложив палец к губам:

— Тсссс! Он всё еще спит!

— Телевизор не смотришь? — взволнованным шепотом спросила мама.

— Нет. А что?

— Включи четвертый канал. «Вести». Церковь наша сгорела!.

Анечка испуганно схватилась за «лентяйку» и судорожно принялась листать каналы. Агрессивный звук рекламы на одном из них мгновенно разбудил малыша — он сердито запищал, однако молодая мама даже не обернулась в его сторону.

«…немногочисленные очевидцы рассказывают, что пожар начался примерно в половине первого ночи, — бесстрастно вещала репортерша питерских «Вестей» Жанна Скворцова. — И хотя пожарные прибыли на место происшествия уже через девять минут, церковный купол к тому времени выгорел дотла. Работавшие на месте дознаватели не исключают версию поджога. Тем более что, как стало известно нашему корреспонденту, с некоторых пор храм подвергался нападкам так называемых сатанистов… Напомним, что церковь является памятником архитектуры начала ХХ<N>века. С марта прошлого года здесь велись обширные реставрационно-строительные работы… Теперь к другим новостям…»

Анечка убрала звук, схватила со стула джинсы и принялась суетливо переодеваться.

— Ма, я его после прогулки так и не покормила. Попробуй укачать, но, если станет капризничать, покорми, ладно?

— Чем я его покормлю? Грудью, что ли?

— В холодильнике есть готовые смеси. Только не забудь подогреть… Всё, я убежала. Скоро буду.

— Куда ты, сумасшедшая?!

— В храм, к отцу Михаилу. Узнаю: что там и как? Может, помощь какая требуется.

— С ума спятила, девка! Ну какая от тебя сейчас может быть помощь? Вон, смотри, и Санечка совсем проснулся.

— Я быстро, ма. Честное слово!

Анечка чмокнула ошарашенную мать в щеку и пулей выскочила из комнаты. «Сказала! На свою голову!» — сварливо проворчала недавно испеченная бабушка и, сопровождаемая ревом оголодавшего внука, обреченно поплелась на кухню. За готовыми смесями…

… До храма Анечка добралась минут за пятнадцать, и открывшаяся перед ее глазами картина привела девушку в состояние почти шока. Купол церкви, вместе с венчавшим его крестом, выгорев полностью, рухнул вниз, сильно разрушив алтарь. Закопченные стены, обгорелые балки да черные скелеты металлических конструкций былых строительных лесов — вот что собою являл сейчас некогда нарядный красавец-храм. Раздражающим, неуместным напоминанием о том, каким он был и каким мог стать в самое ближайшее время, служила картинка на информационном щите строительного вагончика, пережившего, в отличие от своего объекта, стихийное бедствие без каких-либо потерь. Даже стоявшие в непосредственной близости деревянные козлы маляров — и те не пострадали.

Сглотнув подступивший к горлу ком, Анечка поискала в толпе людей, преимущественно состоящих из праздношатающихся, охочих до подобного зрелища зевак, отца Михаила. Он стоял, окруженный небольшой стайкой навзрыд причитающих старушек, и, казалось, сам едва сдерживает слезы. Девушка бросилась туда.

— Отец Михаил!

Не узнавший Анечку диакон Алексий решительно выдвинулся наперерез, пытаясь перекрыть «доступ к телу» батюшки.

— Девушка, никаких интервью! — заблажил он. — Неужели вы не понимаете, что у нас страшная беда?! Имейте же хоть каплю сострадания! Отец Михаил не будет отвечать на ваши дурацкие вопросы!

Судя по реакции диакона, нынешним утром здесь пришлось пережить целое паломничество представителей пишущей и снимающей братии.

Анечка притормозила и произнесла растерянно:

— Извините, но я вовсе не журналистка. Я напротив, я хотела… Отец Михаил, вы меня помните?

Батюшка обернулся на зов, с печальной улыбкой кивнул и, благословив прихожанок, подошел к по-прежнему ревностно сдерживаемой диаконом девушке:

— Здравствуйте, Анна… Видите, как оно всё вышло? Разве могли мы помыслить, что во вторник у нас с вами пройдет последний обряд крещения в этих стенах?

— Не надо так говорить! — отчаянно замотала головой Анечка. — Конечно, то что случилось — это ужасно. Но я уверена, что всё можно восстановить. И всё будет восстановлено. Вот увидите! Самое главное, что никто из служителей храма не пострадал.

— Вы правы, Анна, — чуть помедлив, потухшим голосом сказал батюшка. — Это действительно самое главное. Равно как то, что сейчас и в самом деле нельзя предаваться унынию. С Божьей помощью справимся и с этой бедой. Хотя, если честно, глядя на всё это, — отец Михаил с болью обвел взглядом то, что осталось от храма, — просто руки опускаются. Сколько труда вложено.

— С Божьей помощью! А люди помогут, — убежденно заявил диакон. — Люди приходят в храм, чтобы попросить Всевышнего о заступничестве и поддержке. А теперь сама церковь просит помощи. Думаю, что неравнодушных окажется достаточно.

— Дай-то Бог.

— По телевизору сообщили, что к пожару якобы причастны сатанисты. Скажите, это может быть правдой? — осторожно поинтересовалась Анечка.

— Истинно так, — мрачно отозвался диакон. — Эти богомерзкие твари сначала терроризировали нас богохульственными писаниями, а теперь вот от слов перешли к делу.

На эти его слова отец Михаил лишь тихонько покачал головой:

— Не торопитесь обличать, Алексей Андреевич. «Всякий человек да будет скор на слышание, медлен на слова, медлен на гнев, ибо гнев человека не творит правды Божией».

— Да они это, отец Михаил! Сатанисты! Больше некому. И время выбрано неслучайно: ночь на субботу.

— А что, в этом есть какой-то символ? — насторожилась Анечка.

— Видите ли, Анна, — помедлив немного, взялся разъяснить священник. — В некоторых верованиях древности суббота была посвящена именно Черному богу. К примеру, в Вавилоне день sabattu считался особенно несчастливым. В глазах же христиан языческие празднования субботы и почитание Черного бога есть не что иное, как сборище нечистой силы. Собственно, отсюда и пошло средневековое представление о «шабаше ведьм».

— Вот и я о чем толкую! — продолжил гнуть свою линию диакон. — Не случайно это, ох не случайно! Вот и милиция обмолвилась, что, судя по всему, имел место умышленный поджог.

— А что они еще говорили? Есть какие-то улики?

— Да разве нам что-то скажут? Приехали, пофотографировали, опросили каких-то свидетелей… А какие свидетели ночью?… Забрали у отца Михаила последнюю сатанинскую записку, что на прошлой неделе подкинули, и укатили себе. Даже собаку служебную не привозили.

Недавнее оперское прошлое Анечки немедленно дало о себе знать:

— Вы сказали, что записок было несколько?

Диакон, не понимая столь неуместного, по его мнению, интереса, посмотрел на девушку сурово.

— Вы уж извините меня за назойливость. Просто я сама некоторым образом имею отношение к милиции, — разгадав причину его тревоги, поспешно объяснила Анечка.

— Всего к алтарю было подброшено три записки с сатанинскими текстами, — сказал отец Михаил. — Последнюю, поскольку она хранилась у меня в сумке, я отдал милиции. Две других лежат у меня дома.

— А вы не могли бы сделать для меня копии? Я попробую показать их экспертам. Чем черт не… ой, извините! Вдруг какой след обнаружится?

— Хорошо, приходите сюда завтра, в это же время… А сейчас, простите великодушно, Анна, но я вынужден закончить нашу беседу. У нас с Алексеем Андреевичем слишком много дел. И не самых приятных.

— Я понимаю, — тихо сказала девушка и, склонив голову, попросила: — Благословите, батюшка…

После того как отец Михаил перекрестил Анечку и в сопровождении диакона направился в сторону осторожно разбирающих завалы добровольцев, девушка жестом подозвала к себе ранее запримеченную старушку, бродящую между зеваками с кружкой для пожертвований, достала из сумочки кошелек и, не глядя, выложила из него всю имеющуюся наличность…

Санкт-Петербург,

8 августа 2009 года,

суббота, 19:06 мск

Эту субботу, чувствуя за собой легкую вину за недавний конфликтный разговор, Андрей, в кои-то веки, целиком посвятил семье. И подвиг сей дался ему непросто, на поверку оказавшись весьма хлопотным и утомительным.

С самого утра Мешок был припахан к пылесосу и под конец уборки, с непривычки, вполне искренне счел ползание по полам с резиновым шлангом сродни труду рабов на галерах. Затем он отбыл обеденную повинность у тещи, с которой у них уже давно установилась прочная взаимная неприязнь. Потом был культпоход в кино на очередного «Шрека». То могла быть наиболее комфортная из сегодняшних повинностей, если бы не витающее в зале вонючее амбре попкорна, запах которого Андрей на дух не переносил. Так что и просмотр детского мультика превратился для него в самую настоящую пытку…

…После кинотеатра, к вящей радости родителя, они взяли было курс в сторону дома, но тут со стороны Алиски последовали недвусмысленные намеки на продолжение банкета:

— Пап, а мы сейчас в «Макдоналдс» едем? — невинно поинтересовалась дщерь, продолжая похрустывать («Господи, спаси!») всё тем же попкорном.

— А ты не лопнешь, деточка? — осторожно уточнил Андрей.

— А вот давай заедем и проверим. И вообще — ты обещал!

— Подруга, ты ведь сама прекрасно знаешь: обещанного сколько ждут?

— Если я не ошибаюсь, — проворчала с заднего сиденья Валерия, — последний раз в «Макдоналдсе» всей семьей мы были как раз три года назад.

— Ну, начинается! — досадливо скривился Андрей, и в этот момент у него запиликал мобильный.

— Не вздумай отвечать! — менторским тоном заявила дочь.

— Это почему?

— Потому что в выходные тебе звонят только с работы, — объяснила Алиса. — И после этих звонков ты все время едешь на работу.

— Устами младенца… — язвительно заметила супруга.

— Слушайте, кончайте вы уже на отца наезжать! — рассердился Андрей и ответил на звонок:

— У аппарата!

— Андрей Иванович! Это Ольга. Вы сейчас в городе?

— Точно так. А что стряслось?

— Я только что вернулась из аэропорта.

— А что вы там делали? Если не секрет, конечно?

— Дениску отправляла.

— Вот тебе раз! — искренне удивился Мешок. — Вы же, насколько я понимаю, только вчера его из лагеря забрали?

— Забрала, — тяжело, с болью вздохнула Ольга. — А сегодня снова отправила. На этот раз с его отцом. На целых пятнадцать дней.

— М-да, печальная история. Да, и что же аэропорт?

— Дело не в нем. А в том, что обратно я добиралась на такси и как раз проезжала по Фонтанке… В общем, боюсь, что наш первоначальный план — с подачей непосредственно встык к подъезду горсуда — не сработает.

— Почему?

— Вам лучше бы самому на месте посмотреть.

— Хорошо, понял. Подскочу и перезвоню. Я как раз сейчас недалеко.

Мешечко отключил трубку и буквально спиной почувствовал на себе насмешливо-презрительный взгляд супруги.

— Ну что, дочь была права? «Макдоналдс» тю-тю? — ядовито поинтересовалась Лера.

— Ничего не «тю-тю», — сердито буркнул Андрей, перестраиваясь в другой ряд. — Просто поедем другой дорогой…

…Мешечко стоял на набережной Фонтанки, строго напротив здания городского суда, и нервно разминал в пальцах сигарету. Крыть нечем — в данном случае имел место персонально его ничем не оправдываемый косяк. Оно конечно — гладко было в четверг на бумаге (то бишь на карте), но Андрей обязан был лично выехать на местность и провести подобие рекогносцировки. А он, увлекшись решением целиком захватившей его головоломки, этого не сделал. И если бы не случайный проезд Ольги по набережной…

Как это с некоторых пор в Питере повелось, стихийно и без предупреждения, из-за начавшегося ремонта тротуарного покрытия движение по Фонтанке между Пантелеймоновским мостом и мостом Белинского сузилось до одной полосы. Лениво ковырялись ремонтники, пыхтела-гудела дорожная техника, отчего образовалась немалая, особенно по субботним меркам, пробка. Не трудно было представить, что здесь начнется в будни: не только подъехать вплотную к центральному подъезду, но даже и просто припарковаться где-то поблизости может статься весьма и весьма проблематично. Так что лучшее, оно же иное, далеко не всегда враг хорошего. Оно же привычное…

* * *

— Ильдар? Сегодня ты на посту?… Тогда труби общий сбор. Через два часа, то бишь, — Андрей посмотрел на часы, — в 21:45 все, включая больных, калечных и убогих, должны быть в конторе… Нет, еще не катастрофа, но уже близко к тому. Присутствие Северовой и Крутова — обязательно. Всё понял?… Тогда конец связи.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

КРЕАТИВНАЯ СТРЕЛЬБА

Лахта-Ольгино,

10 августа 2009 года,

понедельник, 7:20 мск

Еще вчера вовсю светило, поджаривая, солнце, но ближе к полуночи заявились синюшного вида тучи, задули холодные ветра, и к утру зарядил моросящий противный дождик. Постепенно он затянул небо тяжелой мышино-серой завесой, не оставляя солнцу ни единого шанса на ангажемент. Складывалось ощущение, что привычного рассвета не наступит вовсе. Это можно было счесть за мистику, но нынешняя погода странным образом оказалась под стать мероприятию, которое затевали Зеча и его новоиспеченный, вышедший в качестве вынужденной замены, подельник.

В Маркизовой луже не штормило, но покачивало. Наступая друг дружке на пятки, суетясь и толкаясь, волны спешили куда-то к югу, и, сколько хватало глазу, водная гладь была пустынной как никогда: ни парусов, ни букашек-кораблей. Даже чайки все куда-то подевались-попрятались. И лишь в районе дамбы угадывались очертания натужно ползущей в сторону Финляндии баржи: непогода сырьевому транзиту не помеха. Втянув голову в плечи, Зеча брел по влажному холодному песку, держа курс на каменный мол, за которым располагалась небольшая бухточка, известная среди местных как «гавань гидромеханизации». Там, у причальной стенки стоянки катеров и яхт, его должен был поджидать хозяин катера.

В правой руке Зеча нес полипропиленовую клетчатую сумку на молнии — модельный ряд «хлеб челнока», — внутри которой хранилось всё необходимое для того, чтобы быстро и четко отработать полученный на прошлой неделе аванс. Присовокупив к нему дополнительные двадцать тысяч долларов. Сумка весомо отягощала руку, несмотря на то что единственное находившееся в ней железо заблаговременно адаптировали под усеченный вариант «скрытого ношения». То был старый китайский автоматический карабин «Type» со складным прикладом и укороченным магазином для патронов. К данной комплектации полагался еще и самопальный глушитель, но сегодня он был оставлен за ненадобностью. Потому как в боевую задачу Зече ставилось именно что пошуметь. И, желательно, как можно громче. Так, чтобы в самой Москве услышали.

«Побольше шуму, мсье Овечкин! Побольше шуму»[5].

Санкт-Петербург,

10 августа 2009 года,

понедельник, 7:48

Мешечко запер кабинет, набросил на левое плечо лямку рюкзака, в котором с трудом поместились два бронежилета «Дефендер», и быстрым шагом направился к выходу. Проходя мимо оперской, он автоматически сунул нос в приоткрытую дверь. Сугубо для порядку, так как личный состав давно ожидал его на улице, загрузившись в пепелац. Но, как оказалось, заглянул не зря: помимо традиционно оставленного на хозяйстве Лоскуткова, в оперской находилась еще и Прилепина. С отчаянно-злым выражением лица она совершала резкие и нервные манипуляции с ремнями наплечной кобуры. Она же «оперативка».

— Ольга Ивановна! Вы чего копаетесь?! Цигель-цигель! И так пригораем капитально.

— Да кобура, чтоб ее! — пожаловалась Прилепина. — Такая конструкция идиотская! Ремни, пряжки, кнопки какие-то. А пистолет всё равно вываливается!

— А я вам говорил: возьмите обычную поясную, — назидательно заявил Лоскутков. Тем самым как бы снимая с себя как с дежурного ответственность за происходящее.

— И куда я ее? Поверх юбки нацеплю?! — огрызнулась Ольга.

— Бросайте это дело, — распорядился Мешок. — Ствол в сумочку, и пошли.

— Согласно инструкции категорически запрещается носить табельное оружие в барсетках и сумках, а также…

Прилепина не докончила казенной фразы, увидев как Андрей сердито заиграл желваками скул. Впрочем, материться не стал, а напротив, вполне себе миролюбиво разъяснил:

— Ольга Ивановна! Инструкция есть не более чем форма. Но, если безоглядно бороться за форму, можно победить само содержание. Помните народную мудрость про воду и выплеснутого ребенка? Кстати, извлечение оружия из сумочки безусловно дает потерю в несколько секунд по сравнению с кобурой. Но зато несет в себе элемент неожиданности. А это бывает много важнее… Всё! Коля, остаешься за единственного, а потому за старшего. Мы погнали…

…Ольга и Андрей, преодолев несколько шлюзов дверей, вышли из конспиративной квартиры и направились к маршрутке. Набитой сейчас не совсем чтоб под завязку, но непривычно плотно. А всё потому, что на операцию по обеспечению безопасности судьи Зимина командование «гоблинов» бросило практически все штатные единицы. Опять-таки вопреки требованиям другой, но обратно инструкции.

Они уже подходили к оперативному транспорту, когда из-под арки вынырнула знакомая фигурка и, стремясь успеть до погрузки, резко ускорилась:

— Андрей Иванович!

Мешечко притормозил, немало удивленный неожиданным появлением молодой мамаши:

— О, Анюта! Какими судьбами?

— Я к вам! По очень, очень важному делу! — тяжело дыша, натужно улыбнулась подбежавшая Анечка. — Ой, а вы что, уезжаете?

— Да нарисовалась тут, на нашу голову, неприятная работенка. А что за дело? Что-то срочное?

— Вы про пожар слышали?

— Какой пожар?

— В ночь с пятницы на субботу. В церкви. В той самой, где мы Санечку крестили.

— Ах да, что-то такое припоминаю. И чего?

Анечка перевела дух, собираясь с мыслями, и затараторила со скорострельностью пулемета:

— Есть все основания считать, что это был преднамеренный поджог. Понимаете?… А незадолго до того сатанисты подбрасывали к алтарю записки с угрозами. Копии двух таких записок у меня есть. Понимаете?

— Нет, не понимаю. Ты это к чему ведешь?

— А к тому, что мы должны заняться этим делом!

— На каком основании? — нетерпеливо спросил Мешок.

— Как это на каком? — Глаза у девушки округлились — А что, если на поджоге они не остановятся? Настоятель, отец Михаил, он… он очень хороший человек. А вдруг теперь они захотят его убить?

— Анюта, ну и фантазии у тебя! Ты бы поменьше телевизор смотрела, что ли. Всяких там «Оменов» и «Экзорцистов». Ты ведь кормящая мать, в конце концов.

— Андрей Иванович! Ну зачем вы так? — Сбитая менторским тоном начальника, казалось, девушка вот-вот разрыдается от досады и непонимания. — Хорошо, допустим, про убийство это всего лишь фантазии. Но поджог-то был! Поджог-то реален!

— Аня, милая! Я всё понимаю. — Мешок из последних сил старался быть деликатным. — Ты у нас девочка добрая, впечатлительная… Вот только нет у нас ни возможности, ни сил, ни средств вести дознание по делу о поджоге. Этим должны заниматься специально обученные люди. Ну зачем мы будем самодеятельность разводить в делах, в которых ничего не смыслим? Логично?

— Логично, — кивнула Анечка. Но тут же уперто продолжила гнуть свою линию: — Логично, но неправильно. Нечестно!

— Что нечестно?

— Мы ведь занимаемся защитой, так?

— Допустим.

— Тогда почему мы порой защищаем разных упырей, а когда защита понадобилась действительно хорошему человеку, сразу в кусты?!

— Да потому что мы с тобой не Чип и Дейл! — на раздраженно-повышенных ответил Мешок, начиная терять терпение. — Разницу чуешь?! Или объяснить?!

— Не надо. Объяснять.

Последнюю фразу Анечка произнесла столь потерянным голосом, что Андрей сразу смягчился:

— Всё, Анюта. Извини, но нам с ребятами сейчас действительно некогда. Давай в другой раз, ладно? В другой раз и — по существу. А о волхвах, самаритянах и христианских мучениках можешь в любое время заехать и подискутировать с Крутовым. Он у нас человек образованный, высокими материями увлекается.

— Спасибо за совет, — метнула сердитый взгляд Анечка. — Можно я хотя бы попрошу Наташу посмотреть по базам ГУВД: что там вообще имеется по теме сатанистов?

— Можно! — Мешечко рванул в сторону дверцу «маршрутки». — Если больше нечем заняться, то можно. Но — не сегодня! Потому что Северовой нет в конторе, и вообще, она сейчас очень занята… Ольга, грузитесь. Едем.

— Андрей Иванович, буквально одну минуточку! — попросила Прилепина, невольно ставшая свидетелем непростого разговора. Не дожидаясь руководящего дозволения, она взяла девушку за руку, отвела в сторонку и доверительно зашептала: — Давно, когда я еще работала в школе, у меня был ученик. Валера Бусыгин. Он тогда увлекался всякими оккультными вещами и, насколько мне известно, был вхож в компанию сатанистов. Хочется верить, что с тех пор Валера повзрослел и поумнел, но, возможно, у него остались какие-то контакты, связи… Вечером приеду домой и постараюсь найти Валеркин телефон. Может, что-то и подскажет.

— Спасибо, Ольга Николаевна.

— Просто Ольга. Мы ведь в прошлый вторник, помнится, брудершафт пили? — улыбнулась Прилепина. — Вот только говорить за спасибо пока еще рановато.

В следующую секунду Афанасьев, по настоянию Мешка, нажал кнопку клаксона. Ольга торопливо чмокнула девушку в щечку, заговорщицки подмигнула и кинулась к оперативной машине…

…Пепелац сорвался с места еще раньше, чем Прилепина успела захлопнуть дверь. «Гоблины» унеслись исполнять свою «неприятную работенку», а Анечка, понурив голову, несолоно хлебавши поплелась назад, к метро. Будучи по натуре своей максималисткой, она частенько впадала в крайности. А потому сейчас в душе ее от былого зашакливающего обожания и восхищения Андреем Ивановичем — и как руководителем, и как мужчиной — не осталось и следа. Им на смену мгновенно явилось полнейшее разочарование. Впрочем, ничего удивительного здесь нет. Как говорил заокеанский мультгерой, преданный анафеме российскими парламентариями Гомер Симпсон: «Чтобы тебя любили — приходится быть со всеми хорошим каждый день. Чтобы ненавидели — напрягаться не приходится вообще…»

— …Андрей, какой маршрут? — уточнил Борис Сергеевич, выворачивая на Садовую.

— Сейчас всё время прямо. Рулим до Инженерного замка, там выгружаем Виталю, Тараса и Ольгу.

— А я? — напомнил о героическом присутствии в боевом расчете Кульчицкий.

— Миль пардон! И Олега Семеновича, конечно же, — скрывая усмешку, поправился Андрей. — Кстати, он назначается за старшего. Олег, у тебя план расстановки с собой?

Кульчицкий тревожно похлопал себя по внутреннему карману и облегченно выдохнул:

— Естественно.

— Прекрасно! Тогда работаем по следующей схеме: по приезде аккуратненько выгружаетесь и присматриваетесь: что да как, подходы-отходы… Только рожи особо не светите… Сразу после моего контрольного звонка распределяетесь на местности согласно плану расстановки. Который, естественно, находится у Олега Семеновича. Вопросы? Вопросов нет.

— Не волнуйся, Андрей. Я лично всё проконтролирую, — успокоил замполич.

— Ну-ну, — кивнул Мешок.

В данный момент если он и волновался, то именно что за контролирующие потуги Кульчицкого. В идеале в роли старшего этой группы Мешечко сейчас хотелось бы видеть Гришку Холина. Но тот, к глубочайшему сожалению, находился за тысячу километров от Питера. «И в чью только недальновидную руководящую голову пришло давать сотрудникам милиции отпуска? На хрена они им? Вот отслужил «календарные» — и отдыхай себе, пока харя не треснет. А водку можно и на работе пить», — некстати подумалось Андрею. Но он тут же отмахнулся от мыслей «не-в-ту-степь» и поспешил возвратиться к актуально-насущному:

— Соответственно Сергеич!

— Я весь превратился в слух! — отозвался Афанасьев.

— От Инженерного нас с Ильдаром в адрес судьи.

— Будет сделано, мон женераль, — позволил себе вольность старейшина.

— Кстати, народ, стволы все получили?… Предупреждаю: без крайней на то необходимости пальбу не открывать. Как-никак центр города. Кругом туристы, мать их. Уяснили? Тарас, это в первую очередь тебя касается.

— Это еще почему?

— Потому что из тебя стрелок как из дерьма пуля.

— Ну знаешь ли! — обиженно вскинулся Шевченко, стрельба которого, к слову, и в самом деле не отличалась меткостью.

— Знаю! — осадил его Андрей. — Потому и говорю…

Финский залив,

где-то на подходе к устью

Малой Невы,

10 августа 2009 года,

понедельник, 8:32 мск

Едва вышли в залив, как не доставлявший особого дискомфорта на берегу ветер сделался и холоден, и лют. Катер мотало на волнах как кусок поролона. И хотя благодаря относительно высоким бортам воду внутрь не захлестывало, дождь вкупе с долетающими брызгами в течение нескольких минут вымочил концессионеров если не до нитки, то до исподнего точно.

— Закон моря! — рассмеялся Сидор, оглянувшись на вполголоса матерящегося Зечу. — Если надо будет куда-то пойти в плохую погоду — то куда бы вы ни шли и откуда бы ни дул ветер, он всё равно будет в лицо.

Слева по борту узнаваемым ориентиром нарастал, приближаясь, рукотворный холм Елагиного острова с остатками разрушенного в угоду амбициям «Зенита» стадиона имени Кирова. И хотя Зеча был яростным фанатом этой команды, гибели стадиона, на который еще в нежном детсадовском возрасте ходил с дедом за ручку, своим любимцам он так и не простил. Впрочем, «зенитовцам» с того было ни холодно ни жарко.

Через пару-тройку минут катер должен был войти в Малую Неву, пришла пора готовиться к работе. Вот только с непривычки, да еще и при такой приличной скорости устоять на ногах Зече оказалось весьма непросто. Выждав момент, он сделал было несколько осторожных шажков, силясь дотянуться до сумки, но тут катер снова тряхнуло, и Зеча со всей дури рухнул, больно припечатав задницу. Выругавшись, он дополз до сумки, достал из нее брезентовый мешочек с патронами и, продолжая находиться в ракообразном положении, стал снаряжать магазин.

— Ничего получше не нашлось? — поинтересовался Сидор, краешком глаза наблюдая за телодвижениями товарища.

— Ты о чем?

— Я говорю: ненадежная машинка, — Сидор кивнул в сторону сумки, из которой выглядывал самый кончик ствола карабина.

— Доводилось работать?

— Эпизодически.

— Не легло?

— Китайский, он и есть китайский. От слова «говно».

— До пятисот метров бросает. А это нам за глаза и за уши, — пожал плечами Зеча.

— Так ведь нам не просто добросить — нам попасть нужно. Причем в движении. Да еще и с воды, — профессионально рассудил Сидор. — При таких исходных данных даже сам Джеймс Бонд обмишуриться может.

— Не кипешуй, дружище. Просто у тебя немного устаревшая информация.

— То есть?

— Вчера объявился человек от заказчика и существенно подкорректировал задачу.

— Чего ж ты молчишь, свинья такая?! — не на шутку осерчал Сидор. — Давай, дьявол, учи пулемету!

— Согласно новой и, надеюсь, последней концепции, — Зеча посмотрел на часы, — валить объекта не требуется. Задача только шугануть. Ну а в качестве пугача игрушка подходит идеально. Опять же — опосля и выбросить не жалко.

— Хочешь сказать, нас приопустили на финансы?

Судя по нехорошо набрякшему выражению лица Сидора, узнав про новые вводные, он всерьез забеспокоился.

— Расслабьтесь, капитан. Прежний ценник остается в силе.

— Ну, тогда я просто ни хера не понимаю! — пожал плечами Сидор. — Впрочем, следуя той логике, что душа человека потемки, душа негра — потемки вдвойне.

Судоводитель заржал, развеселившись от своего же нехитрого умозаключения, а вот Зеча, напротив, неприятно задумался: малая доля истины в словах напарника все-таки была. Да и Бугай несколько дней назад пытался давить на ту же самую педаль. Дескать, «бойся данайцев, приносящих яйцев».

А всё потому, что последний заказчик (был он, конечно, не вполне негр, но, как минимум, мулат) свалился на них как снег на голову. Вернее, как сажа. «Кто он? Что он? Откуда он?» Люди, сосватавшие его Зече и Бугайцу, толком и сами не знали, клятвенно заверяя лишь в одном: заказчик — надежный; работу оплачивает щедро и вовремя; на праздные вопросы отмалчивается, но и сам лишних не задает. Последнее особенно импонировало и подкупало. Вот только, в отличие от того же Бугайца, который любил шутить: «Я человек стеснительный, поэтому лучше всего работаю с незнакомыми людьми», — Зеча мыслил перпендикулярно. Поэтому, получив аванс, попробовал навести справки о таинственном темнокожем заказчике. Но крохотки собранных за пару дней сведений оказались столь противоречивыми, что еще больше запутали дело. Вот тогда-то приятели и решили подключить к распутке «добрую милицейскую фею». Были назначены подходящие день и час, но тут неожиданно пришел звонок из Германии — в клинике высвободилось местечко для Ленки, которого Бугайцы ждали больше месяца. Пришлось искать срочную замену, подвернувшуюся в вечно небритом лице Сидора, после чего подрываться в Киев. Ну а там случился уже персонально Зечин косячок: проводив семью друга, перед возвращением в Питер, он решил отобедать на Крещатике и, как на грех, познакомился в местном кабаке с местной же дивчиной. Столь гарной, что в результате завис с ней и у нее аж до субботы. И то лишь чудом вырвался из жарких объятий жадной до европейской валюты коханочки с Подола.

Так было упущено драгоценное время. И теперь ничего не оставалось, кроме как слепо довериться чужим рекомендациям. Хотя это и было не в его, Зечи, правилах.

Ибо: «Не знакомься с незнакомыми».

Санкт-Петербург,

10 августа 2009 года,

понедельник, 8:53 мск

На тесной кухоньке — двум судейским котам с трудом протиснуться — заканчивалось таинство парикмахерско-постижерского перевоплощения Крутова в близнеца судьи Зимина. Облаченный в непривычный для себя строгий костюм-двойку, с нахлобученным на голову аккуратно подогнанным синтетическим париком а-ля «седой бобрик», Женя производил впечатление двойственное: вполне себе благообразное для тех, кто не в курсе, и комичное — для своих. Северова порхала вокруг коллеги с кисточкой, убирая излишки грима с лица, и периодически цыкала, когда тот принимался стенать и жаловаться на невыносимую щекотку. Впрочем, в процессе работы Наташа периодически прижималась к Крутову выдающимися частями тела, и эти волнительные прикосновения примиряли Евгения с окружающей действительностью.

— Думаю, сойдет. Для сельской местности. — Северова отложила кисточку, прищурившись, внимательно всмотрелась и, похоже, осталась довольна результатом. — Готово! — крикнула она, распахивая дверь. — Можете принимать работу!

Через пару секунд на кухоньке стало совсем не продохнуть. Подтянувшиеся на зов Мешечко, Джамалов и сам судья Зимин не то что с одобрением — даже с восхищением взирали на «произведение искусства». Теперь, когда временные братья-близнецы воссоединились, стало очевидно, что внешнее сходство между ними, безусловно, присутствует:

— Черт возьми! Мне даже как-то не по себе. Словно бы нахожусь в музее восковых фигур, — первым обрел дар речи Зимин.

— Ну, до воска, бог даст, дело не дойдет, — суеверно поправил Мешок. — Но согласен с вами, Леонид Сергеевич, впечатляет. Натах, ты прирожденный стилист!

— Времени не хватило. Еще бы часик — родная мать бы не отличила, — зардевшись от похвалы, сказала Северова.

Крутов отчаянно замахал руками:

— Э-э! Ни фига, никаких часиков! Я и так с таким слоем грима на морде ощущаю себя классическим педерастом.

— Слушай, Жека, а может, мы Леонида Сергеевича вообще дома оставим? Для пущего спокойствия? Сам процесс и проведешь, — предложил совсем не к добру развеселившийся Джамалов. — А что? Ты у нас человек образованный, начитанный.

— Увы, на роль судьи не гожусь. И да сказано: «Когда придет Судный день, у нас не спросят, что мы читали, но спросят, что мы сделали».

— Всё, народ, времени почти не осталось! Жека, одевайся, — приказал Андрей, доставая из рюкзака бронежилеты. Протянув один Крутову, второй он принялся напяливать на себя. Предназначенные в том числе для скрытого ношения, броники эти выгодно отличались от своих многочисленных собратьев тем, что практически не сковывали рук во время активных действий. Мешечко выклянчил их у директора одного из крупнейших охранных предприятий города в обмен на услугу, некогда оказанную его младшему брату, по дурости своей спутавшемуся с торговцами кокаином.

— Андрей, может, ну его на фиг? — попробовал увильнуть от нежелательного отягощения Крутов. — Я и так в пиджак Леонида Сергеевича с трудом влез. Если еще и броник напялю, вообще повернуться не смогу.

— Даже не обсуждается! — прикрикнул на него Андрей.

— А как же плюрализьм?

— А на плюрализм наплюй. «Батька хочет не спать сладко, а вставать утром живым»[6]. - усмехнулся Мешок. Он уже подогнал по телу бронежилет и теперь натягивал поверху легкую летнюю куртку.

Женя, ворча, снял судейские пиджак и рубашку и с помощью Джамалова подрихтовал свою экипировку. Впервые за сегодняшнее утро Ее Величество Инструкция удовлетворенно хрюкнула.

— Присядем на дорожку!

Выполняя приказ, все присутствующие суетливо расселись кто куда. Причем Ильдар, которому не хватило посадочных мест, уселся прямо на пол.

Помолчали.

— Двинули, народец! — скомандовал Андрей, поднимаясь. — Ильдар, вы с Леонидом Сергеевичем и Натальей ровно через десять минут за нами. Тем же курсом, тем же галсом. Сергеича я предупредил, он подгонит «маршрутку» прямо к подъезду. Когда загрузитесь в пепелац, сразу отзвонитесь.

— Да помню я, помню…

…Первым на этаж ухарски прикатил грузовой лифт. Андрей, чуть отстранив Крутова, опасливо заглянул меж раскрывающихся створок и, убедившись, что на спуск едет одна лишь старушка божий одуванчик, на замаскированного киллера определенно не канающая, дал отмашку на погружение.

Лифт засвистел книзу, а старушка, с некоторым удивлением посмотрев на Женю, не сразу и как-то неуверенно поздоровалась:

— Доброе утро, Леонид Сергеевич.

Мешок незаметно толкнул Крутова в бок и тот, отвернувшись, буркнул глухо:

— Здрасте.

Старушка посмотрела на лжесудью уже с недоумением в квадрате. Но тут, слава богу, створки лифта распахнулись, и Мешечко с Крутовым скоренько ретировались на выход.

Андрей выкатился из подъезда и демонстративно поводил жалом по сторонам, как заправский телохранитель из дешевых сериалов. Вслед за ним, вжав голову в плечи, показался Крутов. Быстрым шагом оба добрались до припаркованного под окнами «фольксвагена» Зимина. Здесь полученными от судьи ключами Мешечко открыл переднюю правую дверцу, запустил внутрь Крутова, снова осмотрелся и, обежав машину, забрался на водительское сиденье. Зачет по теме «Вывод объекта с последующей посадкой в автомобиль» можно было считать успешно сданным.

Едва только выехали со двора, Андрей достал мобильник и сделал короткий звонок Кульчицкому:

— Олег Семёнович! Мы с Женькой выехали. Пока без эксцессов. Минут через пять давай отмашку народу выдвигаться на исходные. Всё, конец связи…

…В кои-то веки наделенный реальной властью в настоящем деле замполич на своей поляне развил небывалую кипучую деятельность. Достаточно сказать, что к моменту звонка Мешечко вверенные Кульчицкому сотрудники уже минут десять как были делегированы им на исходные позиции. Согласно утвержденному накануне плану расстановки. Идя на такое вот небольшое отступление от приказа, Олег Семенович исходил из личного жизненного опыта: он всегда приходил на любые встречи с запасом в двадцать, а то и более минут. Исповедуя в этом смысле философию ящерки из мультика про крылья и хвосты: «Лучше день потерять, а потом за пять минут долететь».

Итак, в настоящую минуту сотрудники подразделения «гоблинов» расположились на подступах к зданию городского суда в следующих ключевых точках.

Ольга. Прогуливается туда-сюда по нечетной стороне набережной реки Фонтанки практически в створе центрального подъезда суда. До которого, если по прямой через речку, не более сотни метров.

Шевченко. Дежурит на Пантелеймоновском мосту и следит за местом предполагаемой высадки лжесудьи. Поскольку смотреть в ту сторону довольно скучно, с гораздо большим интересом наблюдает за тем, как парочка бомжиков с помощью самопальной конструкции пытается доставать туристические монетки, разбросанные в месте установки скульптурки Чижика-пыжика.

Вучетич. Пасется непосредственно возле центрального подъезда. Его задача — прием Крутова с улицы и дальнейшее сопровождение в помещениях суда. Параллельно Виталий пристально наблюдает за копошащимися в непосредственной близости дорожными рабочими на предмет возможного выявления киллера, конспиративно перевоплотившегося в гастарбайтера.

Сам Олег Семенович в данный момент вальяжно расхаживал по четной стороне набережной в районе двадцатого дома. С этого места сектор высадки ему был практически не виден — мешал плотный встречный поток машин. Зато вверенный личный состав — вот он, весь как на ладони. Таким образом, Кульчицкий на практике реализовывал принцип, озвученный последней штабной директивой, предписывавшей активное внедрение в милицейских подразделениях многоуровневой системы контроля. Она же — контроль за контролирующими…

…Непрекращающийся ветер методично волочил с Финского залива нагонную волну, из-за чего уровень воды в Неве пока еще не критично, но методично поднимался. По причине скверной погоды количество снующих туда-сюда прогулочных теплоходиков и катеров ощутимо сократилось, так что суденышко Сидора, легшее в дрейф в районе Петровской набережной, пребывало здесь едва ли не в гордом одиночестве. С одной стороны, концессионерам то было на руку — меньше толкучки и лишних глаз в непосредственной близости, с воды. Но с другой: пока они пребывали в бездействии, белоснежный катерок, нареченный согласно надписи по левому борту «Аристархом», был приметен со многих точек, смотрясь эдаким бельмом на бесконечно-сером невском глазу.

— …А мы не запалимся? С названием этим идиотским? — коротая время, поинтересовался у напарника Зеча. — Может, пока не поздно, надпись прикрыть чем?

— Не надо. Это я сегодня утром временно наклеил, — объяснил Сидор. — На самом деле эта посудина — девочка. Блондинка. — В голосе хозяина послышались непривычные, почти нежные нотки. — И зовут ее, ежели официально, по судовому билету, «Диана». В честь принцессы покойной назвали.

— Как трогательно! Слушай, а правда, что ты эту девочку по бартеру заполучил?

— Ага. У меня пару лет назад один бандос знакомый денег одолжил. Разменяв пятый десяток, что с его профессией встречается нечасто, решил было завязать с гангстерским настоящим и организовать собственный легальный бизнес.

— Судя по тому, что катер в конечном итоге оказался у тебя, бизнес не задался?

— Правильно судишь.

— А что за бизнес?

— Катание на водах. Прикупил два катера, взял причал в аренду, нанял пару человек команды, сам на штурвал встал, ну и… «Э-э-х, прокачу!»

— Идея ненова, но и не столь уж плоха.

— Это его племянничек надоумил, в Гарварде на экономиста обучавшийся. Составил по доброте душевной для родного дяди научный бизнес-план и на цифирях доказал, что проект окупится за два сезона. А при благоприятной конъюнктуре рынка — еще быстрее.

— А конъюнктура на деле оказалась…

— Оказалась от слова «конь». Который в пальто… Апрель-май они еще как-то продержались. И вроде как даже по деньгам неплохо вытанцовывалось. Но как самый сезон начался — тут-то проблемы и нарисовались. Оказывается, у нас в Питере на всех этих прогулках по рекам-каналам целая мафия подвизается. Причем такая, что темнокожие деревенские парни из Сомали стоят в сторонке и нервно курят бамбук… В гарвардах, как ты понимаешь, такого рода риски в проект не закладываются. Потому как рассчитываются на просто джентльменов, а не на джентльменов удачи.

— А как же гангстерское прошлое? — удивился Зеча. — Как говорил наш президент, бандит бывшим не бывает?

— Ну показал он пару раз зубы. А толку? Против лому нет приему. Им же имя — легион, и все как один из молодых, авторитетов не признающих. Так что через неделю чуваку в подъезде башку проломили, а пока он в больничке лежал — один катер сожгли. Прикинь?! Э-эх, что за страна, бля?! И захочешь стать законопослушным бизнесменом, так ни хрена! Беспредел полный! Кругом — сплошь отморозки.

— Отморозки, говоришь? — улыбнулся Зеча, выслушав сию гневную тираду. — Интересно, а мы с тобой тогда кто? В свете нашей предстоящей миссии?

— Сравнил хрен с пальцем. Мы с тобой — ветераны. Опять же: традиции чтим, уважение имеем. И вообще — своим, а не чужим горбом горбатимся.

— Понятно. «Мы не бандиты. Мы благородные пираты…» О! — прислушался Зеча. — Кажись, наша птичка голос подала. — Он достал из внутреннего кармана дешевую, донельзя примитивную радиостанцию и нажал кнопку ответа. — Алл-лоша?… Где?… Приняли, спасибо… Так, дружище, пора выдвигаться на исходную. Готовность, в зависимости от пробок на набережной, три-шесть минут, — скомандовал Зеча, пряча станцию в сумку и взамен вытаскивая две черные вязаные шапочки с прорезями для глаз и рта. Одну из них он перебросил напарнику: — Держи спецодежду. Как войдем в Фонтанку — сразу напяливай.

— А это еще на хрена? Кинов для дебилов и про дебилов насмотрелся?

— Надо, брателло, надо. Для создания должного образа. К тому же на фасаде здания суда полно камер внешнего слежения. Или ты осознанно намерен засветить свой героический фейс в назидание потомкам?…

…Судейский «Фольксваген» стоял под светофором на Пантелеймоновском мосту и, подмигивая, высказывал намерение повернуть направо: до конечной цели Мешечко и Крутову оставалось проехать менее ста метров. Стоящий на мосту Тарас, приметив в плотном потоке машин своих, тут же взялся корчить смешные рожи, напрочь позабыв о своей разведывательной миссии.

— Конспиратор хренов! — ругнулся Мешок. — Женя, приготовились! Я постараюсь притормозить прямо напротив подъезда. Выскакиваешь, переходишь дорогу и быстренько сигаешь внутрь. Постовой на входе Вучетичем предупрежден, так что ксиву показывать не нужно. Поднимаетесь на второй этаж, проходите в канцелярию и там спокойно дожидаетесь Зимина.

— Андрей, умоляю, сделай лицо попроще. Весь этот спектакль — не более чем театр одного актера. Неужели ты до сих пор не понял, что никаким злоумышленникам мы с тобой и на фиг не нужны?

— Вот только не надо учить отца детей делать! — нервно попросил Андрей, и Крутов счел за благо притихнуть.

Зеленая путеводная стрелочка зажглась и «Фольксваген» выстроился в черепашью, по причине пробки, очередь на поворот. Несколькими секундами ранее в Фонтанку со стороны Невы вошел катер со странным названием «Аристархъ», взяв курс на Пантелеймоновский мост. Шевченко не обратил на него ни малейшего внимания, поскольку за те сорок минут, что он проторчал на своем посту, этих самых катеров мимо него пронеслось не великое, но множество…

…Андрей, весьма неожиданно для остальных участников движения, затормозил и остановился строго напротив центрального подъезда. Сзади тотчас же истошно завопили-загудели недовольные. Женя проворно выскочил из машины, обежал «Фольксваген» и резко отпрыгнул в сторону — «тойота» из левого ряда пронеслась всего в нескольких сантиметрах от его бедра, и рассерженный водила обматерил Крутова в открытое окошко. Левый ряд пер нахально и плотно, не давая возможности добраться до тротуара и сейчас Женька, переминаясь с ноги на ногу, возвышался над автомобильным потоком одиноким тополем над Плющихой.

И вот тогда в сторону «тополя» с воды понеслись автоматные очереди…

…Треск выстрелов, сопровождаемый звоном разбитого стекла и чирканьем пуль о металл и камень, переполнил набережную, заглушив даже клаксонный гомон. Крутов, инстинктивно согнувшись, обхватил голову руками и, попытавшись укрыться за одной из проезжающих машин, едва не угодил под другую, чудом умудрившуюся вильнуть в сторону и уткнуться в столбик знака дорожных работ.

Маячивший у подъезда Вучетич отчаянно кинулся к приятелю, бесцеремонно сбил с ног и буквально вытолкнул его с проезжей части на раскуроченный дорожниками тротуар. Здесь оба рухнули в относительно безопасной зоне, прикрытые двумя рядами машин. Успевший к тому времени проехать метров двадцать Мешечко, создавая аварийную ситуацию, ударил по тормозам и, выскочив из «фольксвагена», бросился в эпицентр боевых действий. Узрев боковым зрением, что с Крутовым всё в порядке, Андрей, на бегу доставая «ПМ», сосредоточился на закладывающем лихой разворот на шесть часов катере: стрельба с него прекратилась, но единственный пассажир, облаченный, равно как и исполняющий маневр рулевой, в черную шапочку-маску, по-прежнему стоял на палубе на одном колене и продолжал сжимать в руках карабин. Именно в него Андрей, почти не целясь, и выпустил пять пуль, не слишком веря в успех сего предприятия — слишком уж велика была дистанция. Да и человек на руле был малый не промах, дело свое, судоводительское, знал отменно и, заслышав пальбу в свою сторону, принялся искусно лавировать…

…Пролетев по инерции до того места набережной, где располагался наблюдательный пункт Олега Семеновича Кульчицкого, «Аристархъ», подняв тучи брызг, заложил петлю, залихватски-эффектно развернулся на 180 градусов и пустился обратно — к Летнему саду и Неве. Завороженный таким зрелищем замполич обалдело наблюдал за маневром, не предпринимая решительно никаких действий. Притом что из всей команды «гоблинов» именно у него сектор для стрельбы был самым лучшим. Стоящая на противоположной стороне набережной Ольга в первые мгновения также испытала подобие шока. Но, сумев справиться с волнением, в отличие от замполича Прилепина вспомнила-таки об оружии. Достав из сумочки табельный пистолет, она для упора положила конец ствола на гранитный парапет и, восстанавливая сбитое дыхание, прицелилась, метя в мотор стремительно удаляющегося катера. Вот только выстрелить Ольге так и не довелось — некстати вынырнувший из-под моста экскурсионный речной трамвайчик перекрыл сектор обзора, давая возможность катеру уйти, прикрывшись его широкой спиной.

Теперь шанс отличиться оставался разве что у Тараса. Но Шевченко — то ли памятуя об утреннем внушении, сделанном Андреем касательно стрельбы в людных местах, то ли и в самом деле не надеявшийся на свои снайперские способности, — предпочел пальбе альтернативный вариант. Дождавшись, когда нос катера покажется с противоположной стороны моста, он отчаянно сиганул вниз, намереваясь приземлиться аккурат на голову дерзкому киллеру. Сей маневр теоретически мог бы и удаться, однако, не рассчитав метраж, вместо головы киллера Шевченко больно ударился животом о левый борт набирающего скорость катера и, как резиновый мячик, отскочил от него в ядовито-зеленую, воняющую бензином Фонтанку…

…Всё! «Финита ла трагедия». Катер благополучно ушел в Большую Неву. Мешечко с моста отчаянно-зло смотрел на зарастающий пенный след, оставленный сбежавшими киллерами, и в бессилии матерился почем зря:

— Вот тебе и театр одного актера! Женька, сука! Накаркал, твою мать!..

В правой руке Андрей продолжал сжимать остывающий «ПМ», и немногочисленные прохожие, глядя на него, опасливо перебегали на противоположную сторону.

Заверещал мобильник, напоминая о существовании в этом мире иных проблемок и забот. Мешечко в раздражении посмотрел на высветившийся на дисплее номер, абонента не узнал, однако, помедлив, все-таки ответил:

— Слушаю!

— Андрей Иванович, это Лев Цыганов беспокоит. Из газеты, — зазвенел игриво девичий голос. — Вот, звоню как договаривались.

— Мария, извините, я сейчас не могу говорить. Перезвоните мне. Позже.

— Через часик устроит?

— Нет. Позвоните завтра. А еще лучше — послезавтра.

— Всё с вами понятно, господин майор. — Былую игривость как ветром сдуло, и ей на смену мгновенно пришли обиженные интонации. — Попользовали девушку и кинули. А я-то, дура, повелась.

— Маша, до свидания!..

Где-то вдали, со стороны Суворовского проспекта, послышался протяжный вой милицейских сирен. Дополнительные силы и средства, согласно установленной традиции, прибывали вовремя. Непосредственно к шапочному разбору…

…Уже перевоплотившаяся из «Аристарха» в прежнее девичество, «Диана», вспенивая серые волны, неслась по Большой Невке в направлении Кантемировского моста. Вслед за бутафорской надписью речная вода поглотила и зловещие киллерские шапочки, и отработавший свое карабин, и копеечную радиостанцию. Отныне об истинном роде занятий двух несущихся в катере мужчин свидетельствовал разве что залитый кровью левый рукав свитера Зечи да несколько пулевых отверстий в бортовой обшивке. Мешечко все-таки умудрился оставить «гоблинскую» метку нахально избежавшим возмездия злодеям.

— Как ты? — не отрываясь от штурвала и не оборачиваясь, спросил Сидор.

— Терпимо, — скривился Зеча, продолжая зажимать рану ладонью, чтобы хоть немного уменьшить кровотечение. — Кость вроде бы не задета.

— Щас, в залив выскочим, я спущусь, достану аптечку. Еще минут семь-восемь. Сдюжишь?

— А куда деваться?

— В целом вроде зашибись всё получилось. Сорок штук зеленых и без мокрухи — шоб я так жил! Обшивку, правда, по правому борту латать придется. Кучно стреляли, суки!

— Сука, — поправил партнера Зеча.

— Чего?

— Я говорю, стрелял только один. Самый прыткий, видимо.

— Прыткий не прыткий, главное — мы не в убытке, — оскалившись, скаламбурил Сидор.

— Не говори «гоп-стоп», пока не перепрыгнешь!

— Не боись, считай уже ушли… Эх, хорошо, что мы не в Европах живем!

— Почему?

— А потому что наши менты на вертолетах не летают. Эвон, иди поймай нас майками.

— Что есть, то есть, — согласился с напарником Зеча. — Рожденный ползать летать не может…

А вот подраненная, требующая косметического ремонта «Диана», тем не менее, именно что летела. Летела на всех парах. Подальше от места, к которому в данный момент стягивались, распугивая мигалками и спецсигналами, облеченные властью, принимающие решения и только делающие вид, что таковые принимаются, представители силовых и административных структур.

Зеча выполнил поставленную перед ними задачу на все сто: шума с каждой минутой становилось всё больше. Вот уже и в самой Москве услыхали — новости, особенно негативные, распространяются всяко побыстрее «Сапсана»…

Москва,

Большая Дмитровка,

здание Совета Федерации,

10 августа 2009 года,

понедельник, 10:56 мск

— …Илья! Суконцев беспокоит. Ты в Питере?

— Нет, в Первопрестольной. А что?

— Тут у нас такие дела творятся! Есть минутка?

— Полминутки! Вот-вот дадут команду отключить мобильные. Миронов как обычно опаздывает. Хотя, по слухам, он уже давно здесь — просто по старой привычке обожает мариновать народ, держа в неведении и страхе. Наивный человек! До сих пор пребывает в добросовестном заблуждении, что еще остались те, кто способен воспринимать его всерьез.

— Так ты в Совфеде? А что за совещание?

— Хрен его знает! Тоже, скорее всего, за «как обычно». Что-нибудь про внедрение инновационных технологий. В борьбу с коррупцией.

— Это как?

— Нанохозяйством об косяк! Так что там у вас, вернее у нас, творится?

— Двадцать минут назад на Фонтанке, прямо у здания городского суда, неизвестные обстреляли судью Зимина!

— Он жив?!!

— Ни царапины! Из случайных прохожих никто, слава богу, также не пострадал. Но кипеж поднялся — я тебя умоляю! Весь квартал оцеплен. Менты, ФСБ, приставы, Смольный. Говорят, сама ВИМ на место происшествия прибыть ожидается.

— Неплохо. Что намереваетесь предпринять дальше?

— Сейчас основной упор будем делать на прессу. Первые материалы выйдут уже завтра. Соответственно, в «Росгазе» и в «АиФе» — в среду. Люди заряжены, работают. Да, кстати, спасибо тебе за предоставленную возможность использовать Тимати. Парень, как всегда, отлично сработал.

— Ладно, с негритенком я сам рассчитаюсь. А вообще, Влад, ты большой молодчина, что успел меня разыскать. Я со своей стороны попробую, по возможности, прямо сейчас нашего Сережу свет Михалыча на гневно-обличительно официальное заявление раскрутить. Он у нас большой охотник до таких штук… О, вот и их сиятельство пожаловали! Всё, Влад, отключаюсь. Вечером прилечу в Питер — сразу тебя наберу. Yes? Опять же: «щось у горлі деренчіть».

— Намек понял. Поляну к твоему возвращению накроем. «Terrassa» устроит?…

Санкт-Петербург,

10 августа 2009 года,

понедельник, 12:20 мск

Маршрутка «гоблинов», так и не доставившая реального судью Зимина к месту проведения первого судебного заседания по уголовному делу бизнесмена Панова, сиротливо отстаивалась в Соляном переулке. После сумасшедшей пальбы, случившейся среди бела дня в самом центре города, Леонид Сергеевич был бесцеремонно изъят из-под опеки подразделения полковника Жмыха и увезен СОБРом в неизвестном направлении. Непосредственные участники трагического события, лишь по счастливой случайности обошедшегося не только без жертв, но даже и без мало-мальских травм и ранений, по приказу Мешка собрались в оперативной машине и битый час дожидались новых вводных от руководства, которое всё это время героически отплевывалось от руководства вышестоящего.

Когда почти все на круг сигареты были практически скурены, а запасы минералки опустошены, со стороны улицы Пестеля показалась, наконец, отнюдь не сладкая парочка замов. Один шел с лицом чернее тучи. Физиономия второго переливалась куда более богатой палитрой: от розоватого искреннего непонимания («а за что, собственно?») до болотного цвета страдания («именно мне — и так больно!»). Разноцветный Олег Семёнович (а это был он) услужливо распахнул перед Андреем дверь, пропуская его вперед. Мешечко забрался в салон и мрачным взглядом обвел свою проштрафившуюся зондеркоманду, дольше других задержавшись на Тарасе, завернутом в невесть откуда вытащенный грязный плед. Мокрая одежда любителя экстремальных прыжков в воду была развешена по сиденьям, привнося в окружающую спартанскую обстановку пляжно-домашний колорит.

«Гоблины» выжидающе вперились в начальство. Оно, соответственно, молчало, и тогда первой не выдержала Ольга. Что вполне естественно для единственной находившейся в салоне женщины. («Кстати, а где Северова?» — успел тем временем подумать Мешок.)

— А где Леонид Сергеевич? — опасливо поинтересовалась Прилепина.

— Отныне судья Зимин находится под охраной… Сейчас, у меня здесь записано, — Мешечко достал из кармана бумажку и зачитал: — …под охраной ГБРСООДУПДС.

— Чего-чего? Какой охраной? — обалдело поинтересовался Джамалов.

— А ты думал, что оригинальнее «ГОБЛПГЗ» в этом мире аббревиатуры не существует? Объясняю по буквам: группа быстрого реагирования специализированного отдела оперативного дежурства обеспечения установленного порядка деятельности судов. В общем, это такие надежные, крепкие и проверенные парни, способные обеспечить реальную, а не мнимую — как в нашем случае — безопасность государственному служащему столь высокого ранга.

— Андрей Иванович, вы и в самом деле так считаете? — спросила Ольга.

— Достаточно того, что так считает прибывший на место происшествия начальник криминальной милиции! И, по ходу, не он один.

— Ни хрена себе! — возмутился Вучетич. — Да ведь мы фактически жизнь судье спасли! Вон, Жека своей собственной башкой рисковал!.. Да пройди очередь на каких-то несколько сантиметров ниже…

— Виталя, кончай ты, в самом деле, за советскую власть агитировать. Еще и с таким пафосом, — отчего-то болезненно среагировал на упоминание своего имени Крутов. — Во-первых, не на митинге. А во-вторых — и так тошно.

— Андрей, я думаю, не стоит воспринимать слова генерала столь буквально, — вкрадчиво сказал Кульчицкий, решивший примерить на себя роль миротворца. — Это всего лишь естественная первичная эмоциональная реакция…

— Олег Семенович, будь другом, заткнись, пожалуйста! — раздраженно рявкнул на него Мешок, давая понять, что подобную точку зрения коллеги, он, мягко говоря, не разделяет. — «Мне еще тебя на себе переть!»[7]

— Куда переть?

— В Главк. К слову, у нас с тобой осталось меньше сорока минут.

Тут мобильник Мешечко разродился сигналом прилетевшего sms-сообщения. Андрей достал телефон и прочитал пришедшее явно с международного номера послание следующего содержания: «Получил сообщение от Бузы. Сигнализирует, что Зеча подписался на халтуру. Флаг в руки и бубен в зубы. Холин».

— Эх-х, Гриша-Гриша, где ж тебя раньше черти носили?

— Опять что-то стряслось? — среагировал на досадливое начальницкое Шевченко.

— Да так, ничего, — отмахнулся Андрей и, глянув на Тараса, не смог далее сдерживать улыбки: слишком уж комично тот выглядел в своем одеяльном прикиде. — Ты-то себя как ощущаешь? Ничего себе в полете не отбил?

— Ребра-кости-яйца вроде целы. Всё остальное — фигня. Вот только обидно, блин, промахнулся чутка. Я ведь, когда прыгал, планировал аккурат на стрелка приземлиться. А в итоге…

— А в итоге приводнился. Но со стороны, я те скажу, смотрелось просто феерично. Правда, Ольга?

— Я не видела, — грустно покачала головой Прилепина. — Я в этот момент как раз прицеливалась.

— А чего ж стрелять не стала, коли прицеливалась?

— Да там как раз кораблик экскурсионный навстречу выплыл. Вот они за ним и укрылись.

— Понятно. Вот видишь, Олег Семенович, человек хотя бы попытался. А ты, блин, в таком козырном месте стоял, и чего?

Кульчицкий взялся смущенно оправдываться:

— Андрей, я… Я сначала немного растерялся, а потом, потом уже хотел…

— Ладно, чего уж теперь. «Все мы виновны в смерти Лоры Палмер». Значит, так, «гоблины», слушаем мою команду. Мы с Олегом Семеновичем двигаем в Главк. Все остальные — возвращаются в контору: мыться-сушиться-переодеваться и зализывать раны. Особо подчеркиваю — зализывать, а не запивать! Никому не расходиться, ждать меня… Да, я что-то не врубился! — Андрей обернулся к Афанасьеву. — Сергеич, а где у нас Северова? Она же с вами должна была приехать?

— Наталья еще по дороге сюда попросила высадить ее на Загородном, — пояснил оперативный водитель. — Сказала, что возле суда ей особо делать нечего, а в конторе на хозяйстве один молодой остался. Мол, надо за ним приглядеть: как бы снова чего не накосорезил.

— Нормальный ход! Она, видите ли, решила! — рассердился Мешок. — Ладно, я с ней по возвращении особо поговорю.

Замы выбрались из «маршрутки», но тут Андрей, словно бы вспомнив что-то важное, торопливо вернулся к своим:

— Да, народ, совсем забыл сказать! — Он выждал паузу, и «народ» инстинктивно напрягся, ожидая заполучить в свой адрес еще какую-нибудь неприятную подлянку. Но тут, к полнейшей для всех неожиданности, Мешок вдруг расплылся в улыбке: — Всех благодарю за службу! Как ни крути, а Виталя был прав — пускай с шумом и с необязательными спецэффектами, но судью Зимина мы с вами сегодня уберегли! А вам, Ольга Николаевна, респект отдельный и особый.

— А мне-то за что? — удивилась Прилепина.

— Изначально это же была ваша идея. С двойником. Так что всё получилось случайно, хотя именно так и планировалось…

Парголово,

10 августа 2009 года,

понедельник, 14:08 мск

…В принципе, при желании место встречи изменить было можно. Вот только зачем? Так что Галактионов и Лотяну снова встретились в знакомой рабоче-крестьянской «Шаверме», где за минувшие пять дней не изменилось ровным счетом ничего. Даже пьяненькая массовка завсегдатаев, казалось, законсервировалась в этих стенах в том же составе и даже в тех же самых позах. Ну а меню тут не менялось лет десять. Равно как ценник на водку, которую заказывать здесь не решался даже видавший виды Лотяну. Поэтому в данный момент он традиционно тянул более-менее безопасное пиво, а сидящий напротив Галактионов, в прошлый раз уже имевший удовольствие отведать местный фирменный напиток «кофе-експреса», на сей раз ограничился нейтральной минералкой.

— …Ну, что там у вас происходит? Рассказывай.

— Бригадира вчера вечером по «скорой» в больницу отвезли. Инфаркт.

— Это я в курсе. Впечатлительным оказался наш Георгич.

— Станешь впечатлительным, когда тебя в ментовке больше трех часов допрашивали, — рассудил Лотяну. — Работяги, между прочим, тоже почти все в шоке.

— А этим-то чего?

— Ну как же? Столько труда, и всё коту под хвост.

Галактионов поморщился:

— Я, блин, сейчас расплачусь от умиления. Им что важнее: эстетическое наслаждение или стабильная зарплата?

— Лично мне зарплата. Кстати, вы в прошлый раз обещали: деньги сразу после результата. Результат есть, а вот денег…

Галактионов осмотрелся по сторонам, достал из внутреннего кармана пиджака завернутую в полиэтилен пачку и воровато сунул ее молдаванину. Тот по-хозяйски взялся было разворачивать презент, однако его собеседник злобно завращал глазами и тихо зашипел:

— Ты что, сдурел? Спрячь, после пересчитаешь. Не бойся: ты не церкви — не обманут… Теперь так: ровно через неделю — раньше не стоит, могут заподозрить неладное, съездишь куда-нибудь в область и отправишь с местной почты телеграмму на свое имя. Дескать, тяжело заболела мама.

— Типун вам на язык!

— Хорошо, пусть тогда будет «тяжело заболел дядя Ионеску, срочно приезжай». Покажешь телеграмму… Кто у вас сейчас Георгича замещает?

— Кузьмин.

— Покажешь Кузьмину и отпросишься на недельку за свой счет. И всё! Чтоб я тебя больше на берегах Невы и в нашем тресте, в частности, не видел. Ясно?

— Чего ж тут неясного? — пожал плечами Лотяну.

— Вот и молодца. Да, а ты уверен, что, когда на леса залезал, тебя никто не срисовал?

— Так мы в прошлый вторник на объекте вообще не появлялись. У нас договоренность с местными попами: в дни церковных церемоний, обрядов всяких все работы на объекте прекращаются. А в тот день там как раз детей крестили.

— А я тебя не за рабочих пытаю. А как раз за прихожан и прочих случайных людей.

Лотяну задумался, вспоминая.

— Не, вроде бы никто. Я полез как раз тогда, когда весь народ внутрь ломанулся.

— Хорошо коли так… Но учти, когда всплывают факты, кто-то обязательно тонет. Так вот, запомни: если что, в данном случае утопленником будешь ты. Вкурил?

— Да не курю я! — насупился Лотяну.

— Вот это похвально, — кивнул Галактионов, поднимаясь. — Тогда счастливо. Солнечной Молдавии горячий привет!

Благодетель ушел, а облагодетельствованный им гастарбайтер отставил свое пиво и, не в силах удержаться, осторожно вскрыл под столом пакет и принялся с азартом пересчитывать зеленые купюры…

Санкт-Петербург,

10 августа 2009 года,

понедельник, 17:48 мск

Начальство как-то уж слишком сильно задерживалось, а потому личный состав «гоблинов», вконец издергавшись и проголодавшись, ближе к вечеру решил сброситься и накрыть в комнате отдыха небольшую поляну. Символизирующую поздний обед или ранний ужин. Невзирая на недвусмысленные инструкции Мешка, поляну организовали со спиртным. В конце концов, не супом же из бомж-пакетиков стресс снимать? А его, стресса, «гоблины» сегодня заполучили выше крыши.

После нескольких выпитых рюмок Джамалов, Вучетич и Шевченко очень быстро сделались преувеличенно возбуждены. А вот герой сегодняшнего дня Женя Крутов, напротив, был преувеличенно угрюм и молчалив.

Барышни пили мало, предпочитая налегать на фрукты: Ольге особо и не хотелось, а Северова, после приснопамятных пьяных событий, строго решила для себя: «Хватит! Отпилась! По крайней мере на работе — точно».

— …Да-а, Натаха, ты сегодня много потеряла. Это надо было видеть собственными глазами! — нервически хохотал Виталий, обновляя коллегам стаканы. — «Диво-остров» с его экстрим-аттракционом «Прыжок в стратосферу» просто отдыхает! Наш поэт-песенник вошел в воду не ласточкой, но птеродактилем.

— Думается мне, если бы высота моста была чуть-чуть повыше, а наш Тарасик чуть-чуть поточнее, пробоина в носовой части судна была бы обеспечена, — согласился Джамалов.

— И тогда в завтрашних сводках ГУВД мы бы прочитали примерно следующее: «Оперуполномоченный Шевченко, не щадя живота своего, торпедировал катер с особо опасными преступниками».

— Блин, кончайте зубоскалить, придурки! Заколебали, честное слово! — обиженно заклокотал Шевченко и, желая побыстрее перевести стрелки со своей персоны, льстиво напомнил: — Вы лучше герою плесните! У Жеки, между прочим, утром пули, как мгновения, у виска свистели, а он сидит — позабыт-позаброшен.

— О чем разговор! Женька, давай сюда свой стакан!

В этот разудалый момент в курилку некстати ввалился Мешечко — еще более мрачный, нежели днем. Хотя казалось бы? Куда уж более?

Народ моментально притих, а Виталий, неуклюже заслонив телом бутылку, пытался лихорадочно сунуть ее под стол.

— Да не мельтеши ты, промокашка! — разгадал неуклюжее движение Андрей. — Коньячищем еще в коридоре разит. Посудина свободная найдется?

— Сейчас, Андрей Иванович, конечно. Вот только чашечку сполосну, — на правах временного хозяина комнаты засуетился бомж Иван Демидович.

— Брось, Демидыч, и так сойдет, — отмахнулся Мешок и, приняв из рук Филиппова посуду, протянул ее Виталию. Получив обратно, залпом выпил налитое и смачно захрустел долькой яблока, заботливо подсунутого Прилепиной.

Личный состав смотрел на представителя руководства во все глаза и, как выразился классик, «безмолвствовал».

— А чего вы на меня так уставились? — поперхнулся массовым взглядом Андрей.

— Ждем официального правительственного сообщения, — объяснил за всех Вучетич.

Мешечко жестом согнал с дивана Тараса, занял его место и бесконечно усталым голосом ответил:

— Хорошо, тогда вот вам последняя сводка Совинформбюро. Согласно полученной по состоянию на семнадцать ноль-ноль оперативной информации, заказчиком сегодняшней стрельбы на Фонтанке с большою долей вероятности был не кто иной, как сотрудник Следственного управления Следственного комитета при Прокуратуре РФ по Санкт-Петербургу Артемий Жанович Домингес. Как его любовно называют коллеги — Тимати.

— Ни фига себе, ириска! — изумленно протянул Джамалов, а сидевшая рядом с ним Наташа Северова испуганно всплеснула руками:

— Кошмар какой! А ведь я с ним, буквально на днях, нос к носу…

Мешечко посмотрел на нее внимательным, каким-то, как показалось со стороны, почти недобрым сверлящим взглядом и произнес тихо, растягивая слова:

— Вот именно. На днях. Нос к носу.

Что именно он хотел сказать этой фразой, никто из присутствующих не понял, но от странной интонации всем вдруг сделалось неуютно. В воздухе повисла тягучая пауза-тишина, которую нарушил взволнованный вопрос Крутова:

— Погоди, Андрей, а это точно? Как стало известно?!

— После Главка, где нам со Жмыхом и Семёнычем отвесили за судью таких пиздюлей, что… Виталя, будь ласка, плесни еще на полпальца! Спасибо… Так вот: после Главка я прокатился в бар, что на улице Галерной, где, по агентурным данным, заказчик сегодняшней стрельбы встречался с одним из потенциальных исполнителей.

— И?!

— Местный бармен по фотке стопроцентно опознал Тимати.

— А откуда именно данные? Что за агент? — недоверчиво спросил Крутов.

— Агент как агент. Проверенный, — неопределенно высказался Мешок, не желая подсвечивать некую причастность ко всей этой истории Гриши Холина. — А буквально за пару часов до этого я получил, опять-таки оперативную, информацию о том, что Артемий Жанович в своем ведомстве как раз специализируется на разного рода неформальных, скажем так, операциях.

— Что значит «неформальных»?

— Латает где тонко и рвется. Штопает там, где трещит и расползается. Короче, зачищает периодически возникающие внутриведомственные проблемы… И еще одно сюда же, до кучи! О том, кто именно сегодня стоял за штурвалом катера, мне пока неведомо. Но вот стрелком, с вероятностью 99 процентов, судя по всему, был наш старый знакомый по кличке Зеча.

Все без исключения «гоблины» уставились на Мешка с изумлением. Причем кое у кого к этому чувству примешивалась и доля откровенного восхищения. И то сказать: получается, что, пока они тут ели-пили и вели пустопорожние разговоры, их шеф практически раскрыл преступление. За каких-то несколько часов!

— А откуда столь великая уверенность? Есть какие-то факты? — В голосе Крутова по-прежнему сквозило недоверие.

— «Какие-то» есть! — подтвердил Андрей.

— Вай ме! — обиженно заголосил Джамалов. — Андрей, ну почему поставил на набережной не меня, а замполича?! Уж я бы по этому шакалу не промахнулся!

— Успокойся, Ильдар. Похоже, ты, со своей кровной местью, можешь расслабиться. Если сегодня утром на Фонтанке стрелял действительно Зеча, шансов на то, чтобы оказаться обнаруженным, у него практически нет.

— Почему ты так думаешь?

— Потому что следственно-комитетские его уже грохнули сами. Либо грохнут в ближайшее время. Как говорил киношный хулиган Витька-Буров: «Арцы — и в воду концы».

— Нет, братцы, вы как хотите, а лично я ни хрена не понимаю! — эмоционально среагировал на последнюю фразу Шевченко. — На кой черт эскапэшникам такие коленца выкидывать? А если бы он, по ходу, сегодня кого-нить из мирного населения зацепил-опрокинул? Это же просто чудо, что в результате стрельбы никто не пострадал?!

— То что чудо — это точно, — согласился с ним Мешок. И снова очень недружелюбно посмотрел на Северову.

«И чего он к ней прицепился, в самом деле? — наблюдая за Андреем, подумала Ольга. — Вместо суда, видите ли не спросясь, в контору поехала. Тоже мне, великое преступление!»

— Что же касается коленцев, я тебе, Тарас, так скажу: СКПэшники страстно желали отвода от этого процесса судьи Зимина. И теперь, судя по настроениям, витающим в Главке, можно почти со стопроцентной уверенностью гарантировать, что слушания в самом деле перенесут в другой регион. Одновременно СКПэшники скоренько «вычислят» киллера и получат раскрытие по горячим следам. Заодно других «глухарей» на него навесят — покойнику всё равно, а людям — приятно. По мне так — отличная разработка. За такую не грех и к ордену представить.

— Мерзость какая!

— Браво, Ольга Николаевна, браво! Слово подобрано абсолютно правильное и полностью соответствующее истине. — Мешечко опустошил второй стакан и поднялся с дивана. — Ладно, господа! Вы, если хотите, продолжайте, а лично я поехал домой. Сегодня ничего решать не будем, ибо поведанные мною новости из разряда тех, с которыми следует ночь переспать.

Андрей вышел, а Тарас, перехватив початую бутылку из рук с трудом переваривающего услышанную информацию Вучетича, пробормотал сердито, наливая себе с горочкой:

— Чегой-то мне такой половой партнер решительно не нравится…

Санкт-Петербург,

11 августа 2009 года,

вторник, 12:42 мск

Тот, кто хоть раз побывал ТАМ, впоследствии достаточно легко опознаваем и узнаваем. И если покрытое синевой причудливых глубоко-смысловых татуировок тело еще можно спрятать от окружающих под дорогим (или как получится) костюмом, то вот манера держаться и разговаривать, выплевывая фразы, густо сдобренные дисфемизмами[8], вкупе с чем-то особым, настороженно-необъяснимым в неулыбчивом взгляде, от человека знающего жизнь или просто по жизни пытливого ни за что не ускользнет. И вкусным парфюмом с толку не собьет. Понаблюдаешь со стороны за таким минуту-другую, и сразу становится понятно — «человек оттуда», сиделый.

ТАМ Левша побывал уже три раза. Последний раз освободился меньше недели назад, а потому обратно пока не собирался. Однако загадывать — дело неблагодарное. Тем более когда осознанно исповедуешь нехитрый принцип: «Если кто меня тронет — убью!» Об этом, к слову, предупреждала одна из его наколок. Какая именно — мудрый поймет, а дураку знать необязательно. Вообще, этих самых наколок у Левши наличествовало в избытке. И витязь-то у него по спине скакал, и голая девка в гусарской одежде с плеча грудь пятого размера и ажурные чулки показывала, и змея ногу обвивала. В общем, все как в книге «Бандитская Россия». Да и физиономия у Левши была соответствующая. Глядя на его небритое лицо, на котором из-под редких жестких волосиков высовывались опухшие обветренные щеки, на наискось перерезавший лоб уродливый шрам, невольно думалось, что если бы Джон Сильвер показал сквайру Трелони таких кандидатов в команду, то «Испаньола» никогда бы не покинула порт Бристоля. Потому как дружки одноногого пирата были гораздо миловидней.

В город-герой Левша вернулся два дня назад. Вернулся прямиком из омской «семерки» — ох и лютая, надо вам сказать, зона! Строга, хотя и мать! Уже почти афористическое «Не забуду мать родную», оно ведь не родной маме, а воровской кодле адресовано. Той, которая когда-то приняла очередного смышленого мальчугана в свою стаю.

На «семерке» воры не работают — одни мужики пашут. Но если что-то хорошо делать умеешь, то и чай у тебя всегда будет, и курево, и выпить принесут. Причем сами мусора и принесут. А у Левши руки, в отличие от головы, всегда золотые были. Он там такие выкидухи делать намастрячился — очередь на месяц вперед стояла. Левша, он вообще по слесарному делу спец. Только не втулки там разные, а стволы нарезные самопальные точил. За что последний срок и огреб. Но за одни только стволы в Омский край не уехал бы, конечно. Довесочком «сопротивление сотрудникам» пошло. Ох и злостное сопротивление было! О нем в питерском Главке потом с полгода камыши шуршали.

Крупной дробью Левша палил тогда по «жигулям» противника, не подпуская приехавший его брать наряд милиции. Нет, по мышиным кителям не стрелял, но вот с балкона целился, угрожал и удерживал превосходящие силы за помойкой. На уговоры не шел, дверь не открывал. Дверь в конце концов упала, с божьей и СОБРа помощью. А он наручники надевать отказался, мягко говоря. Затем в помещении дежурной части открыл изнутри комнату для задержанных. Разве это замки для него? Да он сталинские карцеры взламывал еще на срочной службе! Вырвавшись на волю, Левша выгнал дежурную смену на улицу и удерживал помещение оперативного дежурного около получаса. На требование — «немедленно!!!..» выкинул селекторную связь и документацию во двор из окна. Когда, наконец, был взят и избит от души, орал, призывая к совести иных задержанных, которые не поддержали мятеж: «Щеглы! С настоящими каторжанами я бы до утра продержался! Не та закалка! Не тот кураж!» Следователь прокуратуры допрашивал его в больнице, отбитого в мясо. Все правильно: милиционер, он тоже человек — не надо доводить. Короче, неудивительно, что, когда милицейское управление и сокамерники вздрогнули, закрепилось за Левшой негласное второе прозвище — Потемкин. От слова «Броненосец». Так Потемкин отплыл за Иртыш. А вскоре на его левой голени появилась новая татуировка: «Наступи менту на горло»…

…Левша стоял на лестничной площадке перед старой, обшарпанной двустворчатой дверью, обитой неопределенного цвета дерматином. Вертикаль разномастных дверных звонков свидетельствовала, что квартира коммунальная. Невзирая на безумно модные ныне инновационные технологии Питер продолжал устойчиво держать первое место в стране по количеству жителей, проживающих в коммуналках. Ноги этого феномена росли с конца века девятнадцатого, когда в бывшей столице империи понастроили безумное количество доходных домов с дворами-колодцами. Квартиры в которых при новом режиме с портновской смекалкой перекроили в коммуналки. «А пять шапок сошьешь?» — «Сошью». — «А семь?» — «Могу и семь». — «А десять?…» Ну и так далее. По списку…

Он нажал кнопку наугад, и через некоторое время дверь, прохрипев, открылась. На пороге объявился человек с ярко выраженной кавказской внешностью: в трениках, майке и шлепанцах на босу ногу.

— Чего надо? — смачно зевнул жилец.

— Здороваться надо. Калугина Людмила Петровна дома?

— У нее другой звонок. Вот этот.

Кавказец показал какой именно.

— А мне, знаешь ли, монопенисуально какой у нее звонок. Я спросил: дома она или нет?

— Направо, вторая по коридору дверь, — проложил курс жилец, равнодушно запуская гостя.

Левша вошел в длинный сумеречный коридор коммунальной квартиры, добрался до нужной двери, постучался и, не дожидаясь ответа, толкнулся внутрь.

Внутри оказалась большая, метров двадцать, не меньше, квадратной формы комната, с высоким потолком и двумя большими, чисто вымытыми, что для местных обитателей само по себе подвиг, окнами. Внутреннее, более чем скромное, убранство полностью отвечало стилистике женского холостяцкого общежития с четко обозначенной претензией на конфликт поколений. За молодое отвечали компьютер, плакаты с Димой Биланом и Сережей Лазаревым. За старое — старорежимная кровать с панцирной сеткой и бесчисленным количеством подушечек поверх плюс — выцветшие семейно-архивные фотографии в дешевых пыльных рамках.

Представительница молодого поколения в данный момент отсутствовала. Ее мать — Людмила Петровна Калугина — женщина чуть за пятьдесят по паспорту и за все шестьдесят по изможденному виду и затрапезного вида халату, сейчас с удивлением и отчасти с испугом уставилась на бесцеремонно ввалившегося в комнату незнакомца.

— Не запираетесь? В принципе, логично. Потому как, если кому очень нужно будет войти, так того и закрытая дверь не остановит. Верно?

— Кто вы? И что вам нужно?

— Я-то? — Левша весело прищурился. — Почтальон Печкин. Привез маляву от вашего мальчика.

Калугина его веселья не разделила и возмущенно заклокотала:

— Какого еще мальчика? Вы что, издеваетесь?! Немедленно выйдите отсюда. А не то… я… Я соседей позову!

— Ладно, не горлопань. Я сам от соседа. От Маркелова. Не забыла еще такого?

— Так вы?… Так вы… оттуда? О господи! — Людмила Петровна побледнела и, ощутив подступающую к горлу дурноту, бессильно опустилась на стул.

— Ага, два дня как. Оттуда, — подтвердил Левша, присаживаясь напротив. — Вот, письмо вам привез. Марчелыч просил просто в ящик в Питере кинуть, но я подумал: а ну как перебои с почтой? Уж лучше лично в руки. Так что с вас, хозяюшка, причитается. За доставочку, сколько не жалко.

Он протянул Калугиной потрепанный, смятый конверт. Та схватила письмо, разорвала надвое и брезгливо бросила на провонявший кошками зашарканный ковролин.

— Я не собираюсь читать никаких писем! Уходите!

— А как же?… — Левша щелкнул прокуренными пальцами, изображая характерный жест.

— Уходите немедленно!

— Вот и делай после этого людям доброе дело. Правильно наш смотрящий говорил: «Не делай добра — не получишь зла». Ну, тады прощевай, тетка! — Левша поднялся и, напевая под нос «письмецо в конверте погоди, не рви», лениво направился на выход. Однако задержался возле одной из фотографий. — Твоя девка? Та самая? Хороша! — Одобрение прозвучало недобро, даже зловеще. — Ты, тетка, следи за ней лучше. Щас время такое — по улицам всякие ходют. Опять же соседи…

…Калугина бросилась к двери, неслушающимися пальцами щелкнула замком. Замок был из разряда тех, о котором незваный гость высказался: «Кому надо — того не остановит». Людмилу Петровну буквально колотило от страха. Вперившись потерянным взглядом в брошенный на пол конверт, она какое-то время раздумывала, колеблясь. Но затем опустилась на корточки, вынула две половинки разорванного листа, сложила вместе и близоруко вчиталась.

Изученный текст добил ее окончательно: на смену страху пришла самая настоящая паника. Не с первого раза справившись со шпингалетом рамы, Калугина дернула на себя створку окна и, перевесившись, глянула вниз. Гость «оттуда» успел добрести до детской площадки и теперь, притормозив, закуривал.

— Мужчина, подождите!

Левша повернул голову и зыркнул на женщину делано вопросительно. Так, словно бы заранее знал: не даст ему хозяйка уйти несолоно хлебавши. Обязательно захочет расспросить, узнать подробности из первых рук.

— Подождите, я сейчас спущусь!

Как была, в домашнем халате и тапочках на босу ногу, Людмила Петровна выскочила из подъезда и бросилась к затормозившему гонцу…

— …Чего сказать забыла, тетка?

— Скажите, а разве Маркелов… Он что… скоро освобождается?

— За бесплатными справками обращайтесь в Информационный центр ГУВД.

— Вот, пожалуйста, возьмите, — Калугина протянула тысячную купюру.

— Дней через десять здесь будет. Если на радостях не забухает, конечно, — кивнул Левша, пряча деньги. — Так что можете начинать готовиться к встрече.

Людмила Петровна посмотрела растерянно:

— Но ведь он… Он должен был сидеть еще минимум три года?!

— На УДО выходит. За примерное поведение и активное пассивное участие в жизни коллектива петушатника.

— Какого петушатника? — не поняла Калугина.

— Того самого! — заржал Левша. — А как ты хотела, тетка? С той статьей, которую вы ему по-соседски обеспечили, у него других вариантов не было. Уж такое он вам за эти годы спасибо готовил!.. Я потому тебе и балаболю: за девкой приглядывай. Да и сама стерегись-опасайся. Потому как, — гонец окинул женщину блудливым взглядом: стара была тетка и, на его вкус, страшна как смерть. Но для недавно откинувшегося сидельца и такая — королевна. — Потому как зуб большой у Маркелыча на твое семейство имеется. И не только зуб… Ну всё, прощевай. За бабки спасибо. Встану на ноги — верну. — Левша выплюнул сигарету и отправился восвояси.

Пройдя с десяток метров, он вдруг обернулся и, улыбнувшись желтыми зубами, хохотнул:

— А я ведь тебе говорил, тетка! Письмецо в концерте погоди, не рви…

* * *

Любой оператор сотовой связи во всем мире, а Россия с некоторых пор вполне официально является составной его частью[9], подчиняется правилам, установленным СОРМом — системой оперативно-розыскных мероприятий. Именно СОРМ предусматривает, что любая интересующая силовые ведомства информация перекачивается с компьютеров сотовой связи в компьютеры специальных технических служб этих ведомств. Как именно устроен сам процесс перекачки — нам знать нужды нет. Здоровее будем. Иное дело, что с некоторых пор даже сами сотрудники правоохранительных органов не могут, руководствуясь одним лишь своим усмотрением, явиться в свои технические подразделения и «зачерпнуть» информацию. Потому как на всё отныне есть соответствующая процедура. Со временем она менялась и усложнялась, формально все больше и больше защищая наши с вами права и интересы. Процедура эта упирается в надлежаще оформленное постановление суда, получить которое можно лишь путем многочисленных согласований и подписаний. А это всегда, минимум, хлопотно, максимум — нереально. Однако любой иной алгоритм является незаконным, и полученные подобным способом результаты в дальнейшем не принимаются ни следствием, ни судом. Но вот в качестве «информации для размышления» вполне себе сойдет и так, без подписей. Главное, иметь возможность присосаться к живительному источнику, беспрекословно штампующему интересующие тебя биллинги.

В этом смысле Мешечко свезло необычайно, так как неформальный (это важно!) доступ к подобному источнику у него был. Был в лице старшего оперуполномоченного УСТМ, капитана милиции Гены Певзнера. В кабинет к которому Мешок двадцать минут назад и зарулил. И от которого он, со скорбно-виноватым выражением лица, сейчас стоически огребал по полной. Огребал за абсолютно неджентльменское, по мнению Певзнера, поведение. Типа, «правильные пацаны так не поступают».

— …Короче, свинья ты, Мешок! Сам свинья, так еще и мне свинью подложил!

Певзнер, выдохшись, оборвал гневную тираду и принял горделивую позу оскорбленной добродетели.

— Если ты полагаешь, Геночка, что последним сравнением меня обидел, то глубоко ошибаешься, — взялся в ответ рассуждать Мешечко. — Это у вас, у иудеев, свинья — нечистое, вредное животное. А вот в Древнем Египте хрюшки проходили по разряду священных животных. Они являли собой символ ума, отваги, а также достатка и благополучия, поэтому в могилы к фараонам в обязательном порядке клали фигурки свинок, украшенные драгоценными камнями. А свинопасы, так те вообще считались избранными людьми, наделенными тайными сакральными знаниями об окружающим мире.

— Я, Андрюшенька, тоже наделен одним сакральным знанием. Знанием, что если начальство прочухает, что я в частном порядке поимел биллинги соединений господина Домингеса, то меня тоже положат в какую-нибудь могилку. Вот только украшенного отнюдь не драгоценными камнями.

— Брось! Подумаешь, какой-то опер из СКП. Тоже мне, птица высокого помета.

— Во-первых, не просто опер, а сотрудник отдела по расследованию преступлений экономической и коррупционной направленности! — взорвался Певзнер. — А во-вторых, ты представляешь себе его уровень, если, к примеру, вчера на трубку этому простому, как ты выражаешься, оперу звонили с телефона, установленного в Москве, в аппарате Совфеда?!

В глазах у Мешечко блеснули искорки нездорового азарта:

— А чего ж ты молчал до сих пор? Слушай, дружище, а нельзя ли попробовать установить поконкретнее: в чьем именно кабинете аппарат сей установлен?

— Бли-и-и-ин! — в отчаянии схватился за голову Певзнер. — Я ему про Фому, а он мне за Ерему! Пойми, Мешок ты с дурнопахнущим содержимым. Меня в данной ситуации бесит даже не то, что этот перец твой в СКП подвизается. Хрен-то с ними. Действительно, невелика заслуга. Но я ненавижу, когда меня используют втемную, понимаешь?!! Ты что, не мог мне сразу сказать «ху есть ху»? Чтобы, прежде чем совать пальцы в розетку, я хотя бы в общих чертах представлял примерный уровень напряжения в сети?!!!

— Ну извини. Вот здесь ты абсолютно, стопроцентно прав, крыть нечем, — под давлением неоспоримого вынужден был признать Андрей. — Сам не знаю, как так получилось. Бес попутал. Но клятвенно заверяю: я уже встал ногами на путь исправления. Причем обеими ногами.

— Маму твою бес попутал! — огрызнулся Певзнер. — Всё! Уйди с глаз!

— Ухожу, — примирительно сказал Мешечко и в самом деле направился к двери. — Но, Геночка, солнце мое, ты ведь мне к послезавтрашнему сделаешь, правда?

— Уйди, я сказал!!!!

— Понял. Меня уже нет.

Мешечко с достоинством ретировался, будучи полностью удовлетворен состоявшейся беседой. Теперь, когда он в общих чертах ввел Генку в курс дела, Андрей был уверен, что Певзнер расшибется, но сделает. И сделает именно к «послезавтрашнему». Ну а то что «милые бранятся», так это «чтоб не вешаться»…

Парголово,

11 августа 2009 года,

вторник, 20:50 мск

В супружеской спальне горел мягкий приглушенный свет. Беззвучно работал телевизор, настроенный на канал «Анимал Планет», и немая картинка делала сюжет про вкрадчиво крадущихся по саванне львов еще более вкрадчивым. Анечка лежала на полуразобранной постели, левой рукой легонько покачивая детскую кроватку, и, в соответствии с изображением, напевала засыпающему сынишке песню про львенка и черепаху. В этой умиротворенной обстановке сигнал мобильника прозвучал по-хамски оглушающе. Анечка сердито бросилась к телефону, коря себя за то, что перед укладыванием малыша забыла переключить трубку на вибровызов:

— Да, слушаю. Кто это? — недовольным полушепотом спросила она.

— Это Ольга Прилепина. Не разбудила?

— Нет-нет, только Санечка спит. А у Вени сегодня концерт. Он поздно вернется.

— Так ты там сейчас одна с ребенком? Жаль.

— Мама дома. А что случилось?

— Да вот хотела пригласить тебя на кладбище.

Глаза у Анечки округлились:

— Ку-у-уда?

— Помнишь, я вчера рассказывала про моего бывшего ученика? Так вот, я с ним созвонилась. Оказывается, сегодня ночью на Сергиевском кладбище намечается акция сатанистов. На ней, в том числе, будет присутствовать некто брат Петр. Вроде как он там у них большая шишка. После того как я дала Валерке слово, что буду молчать о месте сборища, нас с тобой обещали представить.

— Когда ехать?

— А за сколько ты сможешь добраться из своей тьмутаракани до Автово?

— Если на такси и по кольцевой, думаю, часа за полтора. Сейчас уже совсем вечер, пробок быть, в принципе, не должно.

— Годится! Тогда в половине одиннадцатого я буду ждать тебя на остановке общественного транспорта перед путепроводом в Автово. Идет?

— Договорились!

Прилепина, чуть помедлив, уточнила:

— Анюта, а ты уверена? Если тебе вот так, с бухты-барахты, напряжно, я вполне могу и одна прокатиться.

— Нет, мы поедем вместе! — решительно тряхнула головой Анечка. — В конце концов, я сама эту кашу заварила! Всё, в половине одиннадцатого буду!

Анечка отключила трубку, склонившись над кроваткой, тихонечко поцеловала сына и после минутного раздумья над выдвинутым ящиком комода начала суетливо переодеваться.

Во всё черное.

Согласно кладбищенско-сатанинскому дресс-коду. Каким она его сама себе представляла…

Санкт-Петербург,

11 августа 2009 года,

вторник, 22:12 мск

Иван Демидович Филиппов полулежал на своем законном койко-месте в комнате отдыха «гоблинов» и читал Густава Лебона. Читал вдумчиво, изредка отвлекаясь на пометки и цитирование в копеечном блокноте. Идиллическую картину довершали стоящие на столе бутылка молока и пакет с сушками. Сторонний посетитель, наблюдай он сейчас за Иваном Демидовичем, несомненно пришел бы к выводу, что этот возлежащий на диванчике пожилой человек — человек, несомненно, счастливый. В данный конкретный день и час, похоже, так оно и было.

Скрипнула дверь, и в философское одиночество Филиппова вторгся заступивший с утра на суточное дежурство Тарас.

— Приветствую работников умственного труда! Чего изучаем?

Иван Демидович показал обложку.

— «Философия толпы». Ну и как, интересно?

— Безумно интересно. Написано сто лет назад, а у меня такое ощущение, что ничего более актуального и современного я в жизни не читал. Вот, послушай, например, — Филиппов отложил книгу и взял в руки блокнотик с записями. — «Становясь частицей организованной толпы, человек спускается на несколько ступеней ниже по лестнице цивилизации».

— Базара нет! Взять хотя бы взвод ОМОНа…

— А вот еще, — увлекшись, Филиппов не дал возможности Тарасу «развить и углубить». — А это как тебе? «В трудных обстоятельствах народ может спасти героизм, но только совокупность маленьких повседневных добродетелей определяет его величие». Словно бы о нынешней России сказано, не правда ли?

Шевченко явно не был настроен вести философские беседы, а потому перевел разговор в деловую плоскость:

— Демидыч, ты еще не скоро на боковую?

— Нет-нет. Видишь ли, в последние годы, в силу разных обстоятельств, я раньше часа-двух ночи почти никогда не ложился. Теперь вот в привычку вошло.

— Прекрасно, — кивнул Тарас и сменил интонацию на просительно-доверительную. — Слушай, ко мне тут сейчас одна женщина заглянуть должна… э-э… Обговорить ряд служебных моментов. Ну, ты понимаешь… Днем тяжело минутку выкроить. Работа, начальство, туда-сюда… Короче, покараулишь часок-другой в оперской, пока мы тут с ней… э-э… пообщаемся?

— Хорошо, покараулю. А что, все уже разъехались?

— Минут десять как Мешок с шефом, наконец, свалили. Денек сегодня был, я тебе скажу, сумасшедший! С самого утра — отписки, рапорта, объяснительные, докладные. У-у! И я не удивлюсь, если это только начало. Как бы нам какую проверяющую комиссию не заслали. Вот тогда и наступит настоящий армагездец!

— Это из-за вчерашней стрельбы на Фонтанке?

— Из-за нее, будь она неладна! Ладно, станем надеяться на лучшее. Тем более что ничто не остывает так быстро, как энтузиазм руководства… В общем, Демидыч, мы с тобой договорились?

— Да, конечно.

— Только, Демидыч, чтоб… — Шевченко замялся. — Между нами, ладно? Никому ничего! А то, сам понимаешь, пойдут по конторе разговоры. Всякие там шу-шу-шу, хи-хи-хи!

— Я всё понимаю. Конечно.

Тарас расцвел в довольной шкодливой улыбке:

— Демидыч, ты — человек! Хочешь, я тебе завтра леща копченого подгоню? Мне брательник двоюродный на днях посылочку из Шостки с оказией передал.

— Благодарствую. Мне бы лучше, при случае, второй том достать, — Филиппов указал на книжку. — Я ведь Лебона только в ранней юности немного читал. Но совсем дурной был тогда, мало что понял.

— По части книжек заумных, это ты лучше к Жеке подкатись. Это он у нас во всяких там философах-навуходоносорах разбирается-ориентируется. Кстати, книжка, которую ты сейчас изучаешь, — это его книжка.

Иван Демидович задумался и после некоторой паузы ответил тихо:

— Положа руку на сердце, Евгений Алексеевич, он… В общем, я его почему-то боюсь… Нет, здесь скорее более уместен глагол «опасаюсь».

Шевченко посмотрел на интеллигентного бомжа с нескрываемым удивлением:

— Это с чего вдруг?

— Не могу сформулировать, — виновато пожал плечами Филиппов. — Скорее, здесь пока имеют место некие ассоциации, лежащие в плоскости индивидуального восприятия.

— Я ни хрена не понял, но могу тебе на это сказать только одно: Жека, при всей своей занудности, — свой парень, в доску. — Тут где-то в глубине коридора послышался призывный перелив звонка домофона. Тарас подскочил и захлопотал суетливо: — О, кажись пришла! Так, Демидыч, давай шустренько перебазируйся: молочко вот, книжечку свою забирай. Только ради бога — ничего там руками не трогай. Телевизор можешь включить. Если будут звонить по служебному, сразу зови меня. О’кей?

Иван Демидович покорно собрал свой немудреный скарб и направился в оперскую. Тарас, задержавшись, бегло осмотрел поляну, выудил откуда-то из-под дивана загодя заготовленную бутылку шампанского и водрузил ее на стол. Затем бросил взгляд в зеркало, пригладил волосы, проверил «хозяйство» на застегнутость и вприпрыжку помчался в коридор.

Звонок продолжал надрываться требовательной трелью.

Напоминая, что «ряд служебных моментов» отлагательства не требует…

* * *

Проезд на такси из Парголово в Автово (два лаптя по карте!) грозил влететь Анечке в очень немаленькую копеечку. А ведь потом еще надо было как-то добираться обратно. Но желание попытаться хоть чем-то помочь отцу Михаилу перевешивало любые доводы прагматического характера.

Анечка не ошиблась — в эти часы движение на КАДе было вполне себе резвое, так что такси долетело до Автовского путепровода даже с семиминутным опережением графика. Здесь они подобрали с остановки Ольгу и выдвинулись дальше: в ночь и в совершенно незнакомую для Анечки местность. Причем снова под неприлично громкую музыку «Радио шансон».

«И почему водители так любят всю эту пошлятину?» — недовольно подумала Анечка. Жизнь которой с некоторых пор протекала исключительно под классику.

— Теперь куда, барышни? — перекрикивая музыку, уточнил таксист.

— По Петергофскому шоссе всё время прямо. К бывшей школе милиции, — проложила курс Прилепина. — Вернее, сразу за ней. Сергиевское кладбище.

— Однако! Такие красивые барышни, а вот — подишь ты! Не страшно, ночью-то?

— Мы покойников не боимся! — мужественно ответила Анечка, в данном случае кривя душой: покойников она как раз очень даже опасалась.

— А ведьмы? Вурдалаки? У меня сын сейчас в школе Гоголя проходит. Про «Вия» читает.

— Не боимся. Мы сами в каком-то смысле ведьмы! — буркнула не расположенная к общению с чужаками Ольга.

— Эт-точно! Все бабы — ведьмы! Особенно жены и тещи!

— Вы не могли бы сделать музыку потише? Мне на звонок ответить нужно, — раздраженно и даже грубовато попросила Прилепина. На дисплее ее разрывающегося мобильника высветилось: «Мешечко».

— Не вопрос.

Водила приглушил звук, и Ольга, показав Анечке глазами, мол: «Тишина! Сам чего-то хочет» — ответила:

— Слушаю вас, Андрей Иванович.

— Добрый вечер, Ольга. Не отвлекаю?

— Нет-нет, говорите. Только погромче. Я в маршрутке еду.

— Ольга, я намереваюсь завтра посетить Следственный комитет. На предмет разговора с приснопамятным Артемием Жановичем. Который Тимати.

— У вас сыскалось что предъявить?

— Увы. Твердокаменной доказухи по-прежнему никакой. А оперативная информация, на то она и оперативная, что к делу не подошьешь.

— А как же показания бармена?

— Бросьте, Ольга. Ну зашел оперативник выпить кружку пива. Ну подсел к нему случайно ранее судимый, с героической автобиографией. Ненаказуемо.

— Зачем же тогда ехать? Только вспугнете.

— А я хочу этому самому Тимати в глаза посмотреть. Ну и блефануть заодно, прокачать на «понял — не понял».

— Что сделать?

— Спровоцировать и дождаться ответной реакции. Не хотите со мной за компанию прокатиться?

— Хочу. Очень хочу, — честно призналась Прилепина.

— Добре! С самого утра мне надо будет заехать в парочку мест, но к полудню, надеюсь, освобожусь. Засим договоримся так: в час дня я буду ждать вас у Исаакиевского собора.

— Принято. Буду в час.

— Вот только нашим пока ни слова. Договорились?

— Договорились.

— Тогда спокойной ночи. И — до завтра.

— До завтра.

Прилепина убрала трубку. Невесело усмехнувшись, она подумала о том, что предстоящая им с Анечкой ночь едва ли может рассчитывать на статус «спокойной».

— Ольга! — Девушка тронула ее за руку и тихонько спросила: — А вы не говорили Андрею Ивановичу о том, куда мы с вами сейчас отправляемся?

— Нет, конечно. Хочешь, чтобы начальство подняло нас с тобой на смех? Или того хуже?

— Не хочу. Но все равно — лучше бы кто-нибудь знал, куда мы едем. Так, на всякий случай. Чтобы представлять, где нас, ежели чего, искать

— «Ежели чего» — это чего? — улыбнулась Ольга.

Анечка понизила голос до шепота:

— Всякое может случиться. На кладбище и в компании сатанистов. Таксист на самом деле прав: мне действительно страшно. Немножечко, но страшно.

— Не бойся, Анюта, всё будет хорошо. Скажу тебе по секрету: у меня в сумочке пистолет, — успокоила девушку Прилепина.

— Настоящий?

— Травматический. Но при умелом использовании — тоже мощная штука. Однако, думаю, до этого не дойдет: Валера клятвенно гарантировал нам безопасность и неприкосновенность.

— А вашему ученику можно верить?

— Вообще-то я была не самой плохой учительницей. Веришь — нет?

— Верю, — искренне ответила Анечка. — А где мы сейчас едем?

Ольга осмотрелась по сторонам:

— Проезжаем бывший парк Ленина. Теперь уже совсем близко. Минут десять езды, не больше…

* * *

Иван Демидович Филиппов сидел в оперской за рабочим столом Шевченко и вполголоса слушал телевизионные новости. Чтобы растянуть удовольствие «на подольше», он отложил в сторону томик Лебона и сейчас листал впопыхах оставленную Тарасом папку с материалами служебных проверок. Вообще-то такие вещи в обязательном порядке следовало хранить в сейфе, но у воспарившего на крыльях любви Шевченко сей пункт секретной ведомственной инструкции вышибло из головы напрочь. Как перегоревшую пробку. Таким образом, в течение получаса Иван Демидович с интересом ознакомился со справками по делам зашифровки, схемами эвакуации подразделения при чрезвычайных ситуациях, актами списания средств на оперативные расходы, объяснительными записками сотрудников и прочими чрезвычайно увлекательными, хотя и не всегда понятными служебными документами. Чуть дольше Филиппов задержался на хранящейся в отдельном файловом кармашке ксерокопии фотографии некоего Зечи. Согласно прилагавшейся пояснительной записке, именно этот человек, занимавшийся проведением силовых акций по заказам лидеров ОПГ Литвина, мог быть причастен к убийству Айрапетяна<N>В.<N>С., а также к огнестрельному ранению Ильдара Джамалова. Об этой истории Иван Демидович доселе не слышал, хотя в курилках имя Зечи контекстно периодически всплывало.

С фотографии на Филиппова смотрело скуластое, волевое, умное лицо. Его можно было бы даже назвать красивым, если бы не глаза — круглые, с угадываемым даже по неважнецкого качества снимку неестественным, настораживающим блеском. Покойная супруга Ивана Демидовича в бытность свою увлекалась обывательско-восточной мистикой. В частности, физиогномикой. На память Филиппов никогда не жаловался, так что ему не составило труда припомнить, что согласно китайской классификации типов глаз, построенной на символах животных, такие глаза именуются «глазами тигра». Обладателю коих свойственны импульсивность и жестокий характер. С этих позиций — да, безусловно, такой человек в самом деле мог быть причастен к убийству. Хотя с научной точки зрения, а Иван Демидович по натуре своей был академист и атеист, всё это — чушь собачья. Или кошачья. К слову, согласно той же классификации, человек с «глазами кошки» являет собой типаж ненадежный, с отвратительным характером. Меж тем кошек покойница-супруга обожала до беспамятства.

На пульте призывно зазвонил служебный телефон, и Иван Демидович, в соответствии с полученными от Тараса инструкциями, отправился в курилку. Подойдя к закрытой двери, он прислушался невольно: изнутри приглушенно доносились не допускающие двойного толкования стоны, всхлипы и «почавкивания». Филиппов крайне деликатно, тихонечко постучал — реакции не последовало. Он постучал погромче и понастойчивее — результат тот же самый, производственный процесс «согласования» за дверью продолжался с прежней интенсивностью. А телефон в оперской меж тем продолжал захлебываться. Вздохнув, Иван Демидович сугубо для галочки постучал в третий раз и заковылял обратно — разруливать непростую ситуацию самостоятельно…

— …Поэт-песенник! Ты что там, подушку плющишь, что ли?! — ворвался в трубку рассерженный голос Мешечко.

— Извините, Андрей Иванович. Но это не Тарас.

— Не понял юмора? Это ты, что ли, Иван Демидыч?

— Я.

— Зашибись! А где Шевченко?

— А он… он сейчас не может подойти.

— И чем же он в данную минуту так занят?

— Он… он… в туалете, — нашелся Филиппов. — У него это… В общем, приступ диареи.

— Очень вовремя. Ладно, есть под рукой чем записать?

— Сейчас, минутку… Да, готов.

— Оставь этому засранцу записку, чтобы на завтра, на восемь утра, выписал наряд Джамалову к адресу свидетельницы Кобзевой. Все остальные, исключая Прилепину, работают согласно индивидуальным планам. Ольгу Николаевну разыскивать не нужно: я поручил ей специальное задание. Записал?… Теперь далее: к двенадцати ноль-ноль Олег Семенович должен прибыть в Управление кадров на совещание замполичей. Пусть Тарас обязательно внесет это дело в «разблядовку», а то он вечно про Кульчицкого забывает. Есть контакт?

— Есть, записал.

— Далее. Меня завтра в первой половине дня не будет. Если что серьезное, пусть звонят на трубку. Но лучше бы ничего серьезного не сыскалось. Есть?

— Есть!

— И тогда самое последнее, Иван Демидыч! Поройся в аптечке, она у нас в оперской, на шкафу лежит. Там должен быть активированный уголь. Заставь этого дристуна сожрать всю упаковку, ибо завтра он нужен будет живой и здоровый. Всё, спокойной вахты, дружище!..

«Уф-ф! Пронесло!» — выдохнул Филипов, возвращая на базу раскалившуюся трубу.

Здесь: Тараса пронесло. В другом, на сей раз — в допускающем двойное толкование смысле.

Стрельна,

Сергиевское кладбище,

11 августа 2009 года,

вторник, 23:15 мск

Старое Сергиевское кладбище спиной своей примыкало к комплексу построек Свято-Троицкой приморской Сергиевой пустыни. Место это в российской истории знаменитое, намоленное. Достаточно сказать, что сам монастырь основан еще в тридцатых годах XVIII века по указу императрицы Анны Иоанновны. Подлинный же расцвет пустыни начался ровно столетие спустя, когда ее наместником назначили архимандрита Игнатия, автора знаменитых «Аскетических опытов». После революции монастырь, как водится, «раскассировали», а на его территории организовали трудовую коммуну для трудновоспитуемых подростков. Ну а после войны в стены бывшей колонии для «дефективных» вселили Ленинградскую специальную школу милиции. Которую, к слову, в свое время заканчивал бывший наставник Прилепиной, а ныне подполковник милиции в отставке Василий Александрович Золотов.

Ольга и Анечка, нервно переминаясь с ноги на ноги, ожидали в условленном месте, опасливо поглядывая в сторону пугающего тишиной погоста. Белые ночи давно сошли на нет, поэтому в двенадцатом часу было уже довольно темно. Добавляя тем самым к и без того гнетущей атмосфере дополнительной мистической жути. А тут еще и дождик принялся накрапывать.

— Жутковато здесь. Правда? — тихим шепотом сказала Анечка.

— Есть такое дело. Еще и погода, как назло, шепчет: займи да выпей. Кстати, у меня с собой есть. — Прилепина достала маленькую фляжку, ставшую неизменным аксессуаром в ее сумочке со времен службы в «карманном». — Хочешь, для храбрости?

— Нет, мне нельзя. Я же кормящая.

— Извини, забыла совсем.

Ольга отвинтила крышку и сделала небольшой глоток.

— А что там у тебя?

— Коньяк.

— Ладно, давай. Капельку.

Анечка, зажмурившись, храбро пригубила огненной воды, закашлялась с непривычки, и в этот момент в ночи, неожиданно и где-то совсем рядом, прозвучал насмешливый мужской голос:

— Уже празднуете?

Девушки, вздрогнув, обернулись испуганно:

— Ф-фу, ч-черт! — всмотрелась Прилепина. — Валера! Разве можно так пугать?! Господи, вымахал-то как! А усища отрастил! Бусыгин, ты ли это?

— Я, Иоланта Николаевна, я, — смущенно усмехнулся бывший ученик, «дневным дозором» выходя из сумрака. — Знаете, если вас и в самом деле так легко напугать, может, и ходить не стоит? Подумайте, пока не поздно.

— Вот еще, глупости. Ничего мы не боимся. Пошли, — храбро сказала Анечка. — Нам ведь туда?

— Нет-нет, у центрального входа сторожа дежурят. Да и овошники стрельнинские там периодически отстаиваются. Так что мы с вами, как Ильич, пойдем другим путем. Хотя, я так понимаю, вам менты не страшны? Иоланта Николаевна, мне тут ребята рассказывали… Неужели вы и правда из школы в ментовку работать ушли?

— Да. А что в этом такого?

— Прикольно. А знаете, я, по правде сказать, не верил, что брат Петр разрешит. Но, когда я ему вашу биографию рассказал, он засмеялся и говорит: «Пусть приходит. Лучшее, что есть в нашей жизни, — это метаморфозы. Ибо они суть обновление».

— И что это может означать? — тихонько поинтересовалась у Прилепиной Анечка.

— Понятия не имею, — прошептала та.

Вслед за Валерой они двинулись едва заметной, заросшей крапивой и забросанной битым кирпичом дорожкой вдоль кладбищенской ограды. Минут через пять Бусыгин, воровато озираясь по сторонам, согнулся и проворно юркнул в прикрытую разросшимися кустами дыру. Ольга и Анечка, переглянувшись, сунулись за ним. Оказавшись на территории кладбища, троица выстроилась гуськом и в полной темноте стала пробираться вглубь, повторяя изгибы многочисленных тропинок, петляющих между могилами и оградками.

— А по какому случаю вечеринка? — спросила Ольга.

— Не вечеринка, а черная месса, — поправил ее Валера.

— Хорошо, пусть будет месса. И все-таки?

— Завтра, вернее уже почти сегодня, у брата Петра день рождения.

— И чего?

— В сатанинской религии собственный день рождения считается великим праздником, — объяснил Валера.

— О как!

— Ну да. Сатанист исходит из той логики, что если уж Бог создан по моему образу и подобию, то почему бы этим Богом не считать себя? Лично мне кажется, что в этом и в самом деле что-то есть.

— А мне кажется, что такую точку зрения может разделять только законченный, самовлюбленный эгоист! — сердито заметила Анечка.

— Ваше право, — пожал плечами Бусыгин.

Неподалеку от них захрустели ветки, донеслись приглушенные голоса.

— Это они? Сатанисты? — испуганно спросила Анечка.

— Нет, это местные.

— Какие местные? Покойники, что ли?

— Бомжи. Ночуют они здесь, — успокоил провожатый. — А нам с вами во-он туда. Видите? Где огоньки?

И действительно, впереди, в кромешной темноте, угадывались огоньки: не то от фонариков, не то от зажженных свечей. Именно туда, «на свет», и продолжила свой путь троица авантюристов…

…Главное постановочное действо разворачивалось возле разбитого, явно дореволюционного происхождения склепа, расположенного в самом глухом уголке кладбища. Судя по количеству старых заброшенных могил, посетители захаживали сюда нечасто и неохотно. На камни склепа была водружена «инородная», явно принесенная сюда только на время акции, миниатюрная статуя Кали, украшенной гирляндой черепов. К слову, похожую скульптуру Прилепина совсем недавно видела в магазине «Ганг» на улице Правды, куда забрела в поисках подарка матери. Но если богиня смерти выглядела бутафорски нестрашно, то вот три несчастные, еще живые черные кошки, распятые на воткнутых в землю крестах, являли собой до тошноты жуткое зрелище. Собравшиеся полукругом «братья и сестры Вельзевула», а именно так назвал их Валерка, молча держали в руках длинные зажженные свечи и напряженно чего-то ждали. Видимо, начальства.

Наконец откуда-то зазвучала-полилась тягучая заунывная музыка и из-за склепа в центр полукруга вышел человек в длиннющем, до пят, черном балахоне с факелом в правой руке.

— Похоже, это он и есть. Именинник, — шепнула Прилепина на ухо Анечке.

Брат Петр медленно обвел взглядом собравшихся и загрохотал хорошо поставленным тенорком:

— Сегодня все силы ада снизойдут на землю, дабы обагрить нас знамением святого Иуды Иерусалимского, сына мученика Божия, преподобного Люцифера. И да пребудет с нами Сатана отныне и во веки веков. Хвала Вельзевулу!

«Слава Вельзевулу!» — слаженным хором рявкнули собравшиеся. Откуда-то из темноты к брату Петру шагнула обнаженная, подросткового телосложения девушка в легкой прозрачной накидке с капюшоном. В одной руке она несла ветку папоротника с прикрепленной к ней белой розой, а в другой — чашу с напитком. Она протянула чашу брату Петру, и тот, слегка пригубив, пустил ее по кругу. Заметив, что с губ именинника капает алая жидкость, Анечка в ужасе прижалась к Ольге:

— Это что, кровь?

— Не знаю, — неуверенно отозвалась Прилепина. — Хочется верить, что это всего лишь спецэффекты.

Сделав круг, чаша возвратилась обратно к брату Петру. Приняв «посуду», он отложил на землю факел, вынул из-за пояса здоровенный тесак и, не произнеся ни слова, вонзил его в ближайшую из распятых кошек, провернув железо. Народ восхищенно взвыл и зашелся почти в экстазе. А вот Анечке от увиденного сделалось совсем дурно: с глухим стоном «Мамочки!» она торопливо отошла в сторону и присела на корточки.

— Чудо свершилось! — провозгласил брат Петр, собирая в чашу кровь замученного животного. Он снова отпил и во второй раз пустил чашу по кругу, начав на этой раз с противоположной стороны. После чего по-хозяйски приобнял голую, годившуюся ему в дочери девицу и вместе с нею растворился в ночи.

«Братья и сестры Вельзевула» принялись с удовольствием лакать горячую кровь — на спецэффекты списать сей напиток было уже невозможно. Ольга, с немалым усилием подавив в себе чувство брезгливости и тошноты, отвернулась и двинулась на помощь к Анечке. Та уже облегчилась и теперь с безучастным потерянным взглядом сидела прямо на земле, обхватив голову руками. В глазах у девушки стояли слезы. Порывшись в сумочке, Прилепина нашла упаковку бумажных платочков и протянула их Анечке:

— Вот, держи.

— Спасибо, — жалобно всхлипнула девушка и принялась утирать лицо, пальцы ее нервно дрожали.

— Как ты?

— Ужасно!

— А ведь я вас предупреждал! — отделившись от компании, шагнул к ним Валерий.

— Иди ты к черту! — огрызнулась Ольга.

— Иоланта Николаевна, сегодня такая ночь, когда черти приходят сами. Ладно, если готовы, пойдемте. Он ждет вас. Только сразу предупреждаю: свои морально-этические оценки и установки держите при себе. Могут неправильно понять…

…Аудиенция с именинником происходила метрах в пятидесяти от места проведения шабаша. Где народ, судя по доносившимся воплям и визгам, пустился во все тяжкие. «Приемная» брата Петра располагалась за оградкой одной из довольно богатых и ухоженных могил, так что здесь имелись и маленький столик из нержавейки, на котором сейчас стояла початая бутылка вина, и деревянная скамеечка. На скамеечке сидел именинник, держа на коленях давешнюю голую девицу.

— …Вы, я так понимаю, первый раз на подобной вечеринке? И как впечатления? — не представляясь, первым заговорил брат Петр.

— Отвратительно! — заявила как отрезала Анечка.

— Немного отдает Голливудом. Ужастиками категории «Б», — попыталась сыграть в дипломатию Ольга.

— Ну, для категории «А» и бабки нужны другие, — согласился именинник. — Ритуал черной мессы — штука во всех отношениях затратная.

— Понимаю. Рекламодателей под такое дело найти нелегко.

— Отчего же? Жертвователей хоть отбавляй. Просто мы, в отличие от официальной церкви, у всех без разбора не берем. Потому как это, если судить вашими мерками, аморально.

— Нет, вы только поглядите на него! — возмущенно заклокотала Анечка. — Человек, который в XXI веке режет на кладбище живых кошек и пьет их кровь, еще имеет наглость рассуждать о морали!

Девица, сидящая на коленях старшого, ожгла их испепеляющим взглядом. Однако сам старшой оставался абсолютно спокойным:

— А я и не рассуждаю. Я всего лишь использовал слово из вашего христианского сленга. На самом деле сатанизм отрицает всякую мораль. Но так ведь мораль отрицает и сама природа. Согласитесь, что есть эволюция как не природная аморальность, благодаря которой сильное вытесняет и живет за счет слабого?

— То есть, по-вашему, окружающая нас природа существует лишь благодаря тому, что служит злу? — уточнила Ольга.

— А я не знаю, что такое зло, — брат Петр натянул на морщинистое лицо подобие улыбки. — Добро, зло… Это всё ваши, придуманные для вас попами социальные мерила. Мы их не признаем, и нам абсолютно по фигу, служителями чего нас считают. По большому счету, сатаниста волнует лишь одно мнение — свое собственное.

— Равно как день рождения только одного человека — себя любимого! — фыркнула Анечка.

— Ну, если лично вас, барышня, в большей степени радуют дни рождения Владимира Владимировича или Дмитрия Анатольевича, не смею вам перечить… Ладно, всё это софистика, давайте ближе к делу: Валерий сказал, что у вас имеется ко мне какой-то интерес. Коли так — спрашивайте и уходите. Или вы полагаете, что ночные диспуты с двумя пользованными тетками занимают меня больше, чем хороший трах с этой аппетитной девственницей?

От последней фразы Анечка едва не захлебнулась от негодования. Довольный произведенным эпатажем, брат Петр демонстративно стиснул девушку еще крепче и попытался укусить за сосок. Но та, ловко увернувшись, соскользнула с его коленей и попросила капризно:

— Я пока к ребятам схожу, ладно? А то они там всю траву скурят. И вообще, я дико замерзла.

— Иди, я через пять минут буду.

Девушка удалилась, а брат Петр вопросительно посмотрел на визитерш:

— Ну и? Вы слышали? Пять минут. Время пошло.

— В ночь с пятницы на субботу был совершен поджог храма в Парголово! — сурово начала Анечка.

— Ах, вот вы о чем! Ясно. Что ж, возможно, я вас разочарую, но мы не имеем к этому отношения. Вы ведь об этом хотели спросить?

— У нас на этот счет иное мнение! — Насупившись, Анечка продолжала гнуть свою линию.

— Очень любопытно. Поделитесь?

— За месяц до пожара на кладбище, примыкающем к храму, была замучена кошка. Теперь мы точно знаем, кто именно это сделал.

— Кошка была. Кошку я не отрицаю, — спокойно подтвердил брат Петр. — Но то была разовая, точечная акция. Так что никакой связи я пока не вижу.

— Затем, в течение месяца, к алтарю храма были подброшены три записки с сатанинскими текстами. Содержание которых можно рассматривать как прямую угрозу.

— Что за бред? Какие записки?

— Вот эти! — Анечка достала из заднего кармана брючек смятые листы и горделиво потрясла ими в воздухе. — Можете ознакомиться, если хотите. Только сразу предупреждаю — это копии!

— А я и не собирался сожрать их у вас на глазах, — Брат Петр принял из рук девушки листки, бегло просмотрел. — Фигня полная! Одно из двух: либо это идиотская шутка, либо четко спланированная подстава.

— Почему вы так решили? — спросила Прилепина.

— Здесь надерганы куски из Валентина Скавра. Я в курсе, что на периферии сей шарлатан весьма популярен. Но у нас, в Питере, народ пообразованнее будет.

— В каком смысле «пообразованнее»?

— Продвинутый питерский сатанист никогда не станет цитировать белиберду Скавра. В концептуальных вопросах мы, знаете ли, больше придерживаемся классических учений «Верховного Жреца» Энтони Ла Вэя и «Великого Зверя 666» Алистера Кроули. А это… — Брат Петр брезгливо возвратил листки Анечке. — В принципе, я даже могу предположить, где именно человек, писавший эти записульки, поимел исходники.

— И где же? — недоверчиво покосилась на него Анечка.

— Зайдите в Интернет и наберите в «Википедии» слово «сатанизм». Вам откроется ссылочка на бездарнейший анонимный комментарий, обильно сдобренный цитатами Скавра. Кстати, цитаты эти наколочены с массой элементарных орфографических ошибок. Учитывая, что ошибок в ваших записках — предостаточно, можно предположить, что некий малообразованный человек тупо перекатал тексты из Сети.

Брат Петр говорил спокойно, уверенно. Вот только переубедить Анечку было не так просто:

— Складно у вас получается. Только учтите, я все равно вам не верю!

— А мне, знаете ли, не жарко и не холодно от того, верите вы мне или нет. Могу лишь повторить: мы к поджогу отношения не имеем.

— Ой ли?

— Ли ой! Нам нечего делить с Православной церковью. Она нам не конкурент. Мы не ловцы душ человеческих. Напротив, это сами души, грешные ли, задумавшиеся ли, ловят нас и приходят к нам.

— И чего же они хотят у вас найти? — спросила Ольга. — Аппетитных девственниц и замученных кошек?

Брат Петр поморщился:

— Вы же умная женщина! В отличие от вашей юной подруги. — Анечка, вскинувшись, угрожающе посмотрела на именинника. Но тот не обратил на девушку ни малейшего внимания, сосредоточившись на Прилепиной. — Не надо утрировать, Иоланта Николаевна. Вас ведь, кажется, так зовут? Занятное имя. Есть в нем что-то такое, сатанинское… Так вот, уверяю вас: кошки — не более чем ритуал. Шоу, если вам угодно. Но разве у официальной церкви нет собственных, куда более бессмысленных ритуалов? Да взять хотя бы одну только разводку с ежегодным появлением огня благодатного!.. Ладно, я вижу вам эта тема неприятна… Так вот: люди приходят к нам за силой. Потому Сатана — он во власти и силе. И если церковь сильна и властна, значит, за ней стоит Сатана, пускай даже она это не осознает. Но мы не будем поджигать храм, чтобы продемонстрировать свою силу, — слишком мелкая задача. Всё равно что стрелять из пушки по воробьям… Всё, извините, барышни, но время вышло. Моя невеста меня заждалась

— Извините, самый последний вопрос, — заторопилась Ольга.

— Слушаю.

— Как вы считаете: кому в таком случае выгодно перевести стрелки на… на вашу… организацию?

— Наука криминология учит, что во все времена умышленные поджоги совершали, в первую очередь, для того, чтобы сокрыть некое другое преступление.

— Еще и криминологию приплел, — проворчала Анечка. — Много вы в этом понимаете!

Брат Петр неожиданно улыбнулся:

— Представьте, кое-что понимаю. Я ведь в свое время семь лет прослужил в нашем, в питерском ГУВД. В чине капитана на вольные хлеба ушел.

— Где? — изумленно уставились на него подруги.

— В УБЭПе. — захохотал тот, в очередной раз наслаждаясь произведенным эффектом. — Вот где, доложу я вам, истинное сатанинское гнездо! — Брат Петр посмотрел на Ольгу и заговорщицки подмигнул. — Обожаю метаморфозы бытия!..

* * *

— …Да, котик. Ты уже вернулся?… Времени? Не знаю… Что? Второй час? Надо же!.. Я? Я была на кладбище… Ну какая разница на каком? Сейчас приеду. Нет, я с Ольгой Николаевной… По делу. По очень важному делу… Ну, котик, ну не сердись… Как там Санечка? Вот видишь, и ты ложись. Всё, целую…

Анечка отключило трубку и, сконфуженно посмотрев на Ольгу, виновато пояснила:

— Как ребенок маленький, честное слово!..

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

НЕВОСПОЛНИМАЯ УТРАТА

Санкт-Петербург,

12 августа 2009 года,

среда, 13:14 мск

После двух мрачновато-сырых дней в Питере снова распогодилось. Так что Ольга, собираясь на рандеву с Мешком, дерзко плюнула на условности, да и облачилась в легкомысленную полупрозрачную кофточку. Декольтированную в соответствии с фасоном «Знай наших!». С трудом натянув узкие голубые джинсы-«сигареты», полностью облегающие ноги от бедра до щиколотки («Э-э, мать! Да ты никак раздалась в корме!»), она подумала, что в довершение образа следует надеть «шпильки». Но решила приберечь этот законченный секс-бомб-вариант для более подходящего, нежели визит в Следственный комитет, случая…

…Ровно в час дня Андрей подобрал ее возле Исаакия, и менее чем за десять минут они долетели до роскошного особняка на Мойке, архитектором которого, по стечению обстоятельств, также был знаменитый Огюст Монферран. В отличие от распустившей перышки Ольги, Мешок сегодня предпочел в одежде сверхофициальный стиль. «Для солидности и понту», — немного смущаясь, объяснил он. За первое отвечала новенькая, по причине редкой востребованности, форма майора милиции. За второе — медали «За доблесть в службе» и «За отличие в службе II степени». По нынешним временам такими цацками редко кого удивишь. Но в отличие от штабных, тыловых, кадровых и прочих деятелей милицейских искусств, с необычайной легкостью подмахивающих наградные листы себе подобным, свои медальки Андрей получил за конкретные раскрытия. Вот только не будешь же пояснять каждому встречному-поперечному насмешнику, что «это нога — у кого надо нога»?

Прилепина впервые получила возможность лицезреть начальство во всей его начальственной красе. Поначалу сдерживаясь, в какой-то момент она все-таки не смогла скрыть своего восхищения:

— Андрей, вам следует чаще приходить на службу в форме. Идет вам чрезвычайно!

— Перестаньте! Вот у вас сегодня форма — это действительно… гм… — Мешечко прикусил язык и торопливо отвел намагниченный взгляд от прилепинского декольте. — И вообще: всем мужчинам форма к лицу.

— Не скажите! — кокетливо прищурилась Ольга, у которой с самого утра, не понятно с чего, было легкомысленно-игривое настроение. — Козьма Прутков говорил: «Не всякому человеку даже гусарский мундир к лицу».

— А вот кто-то другой, не знаю кто именно, утверждал, что даже в картошке ценят не мундир, а внутреннее содержание.

— Так с этим у вас опять же всё хорошо!

— Вы меня окончательно засмущали, — буркнул Андрей, толкая тяжелую дверь центрального подъезда и пропуская Прилепину вперед.

Бдительный вертухай долго вчитывался в их удостоверения, что-то переписывал, куда-то звонил, уточняя и согласовывая. Наконец, словно бы нехотя, запустил их через вертушку и на словах снабдил подробнейшим маршрутом.

— А что за фамилию вы назвали постовому? — спросила Прилепина, когда они поднимались на третий этаж.

— Это фамилия непосредственного начальника Артемия Жановича.

— А зачем нам его начальник?

— В этом заведении исторически сложились весьма своеобразные порядки. Для того чтобы пообщаться, пускай даже и по рабочим моментам, с кем-то из сотрудников СКП, сначала необходимо поставить в известность и получить благословение его руководителя.

— Благословение, надеюсь, устное?

— Пока — да. Ну да лиха беда начало. Так, Ольга, похоже, нам сюда…

…Пока за закрытыми дверями кабинета начальника отдела с грозным названием «по расследованию преступлений экономической и коррупционной направленности» Мешечко впаривал сочиненную им легенду о жизненно важной необходимости встречи с Тимати, Ольга поджидала его в приемной.

Блондинистая секретарша, чем-то неуловимо напоминающая белокурую Жази из тех же «Неуловимых», методично и сосредоточенно, как на конвейере, штемпелевала пустые конверты и вкладывала в них «письма счастья». Они же повестки. Облаченная, согласно внутреннему дресс-коду, в ведомственный синий мундир, секретарша искоса бросала завистливые взгляды в сторону Ольги, которая, в отличие от нее, могла себе позволить более соответствующий погоде, а главное — обстановке, предполагающей превалирование особей мужского пола, наряд. Подготовленные конверты секретарша складывала в отдельную стопку высотой уже сантиметров в двадцать. Из чего можно было заключить, что следственно-прокурорская контора работает с размахом.

Неожиданно Ольгу, качнув, резко повело в сторону. Едва удержавшись в кресле, она обхватила голову руками и, согнувшись, тихонечко застонала. Белокурая Жази выронила фиолетовый штемпель и с испугом поинтересовалась:

— Девушка, вам плохо?

— Да, как-то резко поплохело. Душно у вас здесь! — простонала Ольга и для пущего эффекта закатила глаза.

Секретарша подбежала к окну, распахнула на полную массивный стеклопакет и тревожно-вопросительно посмотрела на посетительницу.

— Спа-си-бо, — прошептала та. — Если не затруднит, мне бы стаканчик воды.

— Да-да, конечно.

Секретарша метнулась в ведущую из приемной маленькую дверь, за которой, судя по всему, находилась комната для отдыха и чаепитий. Ольга тем временем резво, слишком резво для больной, подскочила к секретарском столу, вытащила из середины стопки один из пустых конвертов и, кляня себя за неудачный выбор одежды, с немалым усилием запихала его в задний карман плотно обхватывающих попу джинсов. Затем быстренько возвратилась на место и вернула лицу страдальческое выражение.

Белокурая Жази принесла бутылочку воды «Перье» и перелила в граненый, редкий по нынешним временам, стакан советского образца.

— Огромное вам спасибо, — принимая, болезненно улыбнулась Ольга.

— Вам лучше? Может быть, вызвать медсестру? У нас на втором этаже свой медпункт.

— Нет-нет, не нужно. Кажется, уже отпускает. У меня частенько бывает такое. Знаете, словно что-то накатывает? Особенно в критические дни…

Секретарша понимающе кивнула, забрала у Прилепиной пустой стакан, и в этот момент из кабинета вышел Андрей:

— Пойдемте, Ольга Николаевна.

Ольга, продолжая изображать невинную жертву чужого грехопадения, поднялась и поплелась на выход:

— Еще раз, огромное вам спасибо. До свидания…

— …В общем, только зря прокатились, — недовольно проворчал Андрей, ведя Прилепину в сторону парадной лестницы.

— Начальство заартачилось?

— Да начальству на самом деле глубоко по фигу. Мой визит к нему — не более чем дань традиции. Просто со вчерашнего дня оперативный сотрудник Домингес, оказывается, взял скопом причитающиеся ему отгулы и до конца недели отбыл в неизвестном направлении. В принципе, можно было предположить что-то подобное: «Мы славно поработали, мы славно отдохнем».

Ольга, оглядевшись, снова не без труда достала из заднего кармана изрядно помявшийся конверт.

— Вот, смотрите, Андрей! Это я только что у секретарши стащила. Узнаете картинку? — Мешечко, не вполне понимая ход ее мыслей, на ходу принялся вертеть в руках конверт. И тогда Ольга дала подсказку: — В конвертах именно с таким рисунком приходили послания с угрозами Зимину.

— А ведь точно! — поразился своей недогадливости Мешок. — М-да, улика, что и говорить, косвенная. Однако лишний раз доказывающая, что мы с вами на правильном пути. Молодчина, Ольга! От лица «гоблинов» объявляю вам благодарность.

— Благодарю.

— Не благодарю, а «служу России!».

Они вышли из здания Комитета, добрели до служебной стояночки. По дороге Андрей закурил и теперь, стоя возле машины, молча пускал дым колечками, исподволь поглядывая на Ольгу. Словно бы хотел что-то сказать, да всё никак не мог решиться.

Наконец, созрел:

— Ольга, а что, если нам последовать примеру оперативного сотрудника Домингеса?

— В каком смысле?

— Согласитесь, а разве мы с вами не заслужили хотя бы половинки отгула? Тем более что погода — шепчет. И шепчет, определенно, что-то очень хорошее. Так, может, забьем на службу, да и махнем куда-нибудь?

— Куда махнем?

Мешечко мечтательно закатил глаза:

— Куда-нибудь за город. Столько всего вокруг. На юге — Павловск, Пушкин, Петергоф, Рамбов. На севере — Ольгино, Разлив, Зеленогорск, Кронштадт… О! Когда вы последний раз были в Кронштадте?

— Еще когда в школе работала. С учениками, на экскурсии.

— А я так просто уже не помню когда. Так, может быть, в Кронштадт?

— Да я, в принципе, не против. Вот только… А нас в конторе не спохватятся?

— Обязательно спохватятся.

— Вот видите.

— А мы соврем что-нибудь! — В уголках глаз Андрея заплясали лукавые чертики.

— Как это соврем?

— Да очень просто! Например, «убыли на внезапно назначенную встречу с источником». Универсальная отмазка всех времен и народов. Ну, каков будет ваш положительный ответ?

— Мой положительный ответ будет… — Ольга сделала вид, что задумалась, — будет положительным.

Мешечко просиял как начищенный медный пятак:

— Тогда прошу!

Изящным, хотя и неинтеллигентным, жестом он отщелкнул окурок в реку Мойку и галантно распахнул перед Ольгой дверцу своего «опеля»…

* * *

— …На «Вести-Спорт»! 15-й канал! Переключите! — иерихонской трубой возвопил Шевченко, врываясь в оперскую.

Находившийся внутри народ, представленный оперуполномоченными Крутовым и Северовой, посмотрел на коллегу с немалым удивлением. Ко всему, так или иначе относящемуся к спорту как к массовому зрелищу, Тарас всегда относился равнодушно.

— А волшебное слово? — намекнула Наташа, берясь за пульт.

— Быстро! — Такой ответ Северову не устроил, и она принялась переключать каналы нарочито неспешно. — Натаха, блин, ты что, издеваешься?… Во! Стоп!!!

На экране демонстрировали кадры явно любительской съемки, запечатлевшие мордобой стенка на стенку. Кровопролитие происходило в угадываемых интерьерах подступов к футбольному стадиону.

Голос диктора трагически комментировал происходящее:

«…Всего во вчерашней массовой драке фанатов приняли участие около ста пятидесяти человек. Итоги московского дерби между «Спартаком» и ЦСКА таковы: семь человек доставлены в городские больницы в состоянии средней степени тяжести, более сорока человек задержаны. Изъято несколько кастетов, дубинки, ножи и множество пиротехники. В настоящее время решается вопрос о возбуждении уголовного дела… Результаты остальных матчей тура: «Спартак Нальчик — Терек — 2<|>:<|>1…»

— Нет, но вы поняли, да?! — заклокотал Тарас, апеллируя в первую очередь к Крутову. Ведь баба — она и есть баба: разве ж она способна оценить всю красоту оперативной комбинации? — Московским ментам даже не пришлось лезть в картотеки! А всё потому, что письмо с рисунками нашего Сергеича добралось до них аккурат за сутки до того, как «спартачи» помахались с «конями». Добралось благодаря вашему покорному слуге, разумеется.

— Ну разумеется! — усмехнулся Крутов.

Шевченко предпочел усмешку не заметить и продолжил вещать о подвигах:

— В итоге четыре десятка задержанных уродов выстроили в линеечку, осмотрели, сличили с фотороботами кисти нашего Сергеича и — всё, «дело сделано, Билли!». Два урода в масть!.. Уф-фф! Теперь главное, проконтролировать, чтобы «транспортники» не забыли вписать нас в раскрытие. И можно готовить дырочки для ордена.

Женя скептически покачал головой:

— Ты, брат, того, не суетись под клиентом! Во-первых, еще ничего толком не ясно. А во-вторых, после наших последних косяков ордена в обозримом будущем нам всё одно не светят.

— А вот это ты брось! Пятно на мундире лучше всего прикрывается именно что орденом.

— Что за шум, а драки нет? — заглянул в приоткрытую дверь оперской полковник Жмых.

— Ошибочка, Павел Андреевич! Драка как раз есть. И какая драка! У-у, пальчики оближешь! — не преминул воспользоваться шансом прихвастнуть Тарас. — И благодаря этой драке, мы, своими силами, фактически раскрыли за транспортников фанатский «глухарек» на Московском вокзале.

— Что, есть какая-то подвижка в деле Филиппова? — заинтересовался Жмых, просачиваясь внутрь.

— Не хочу сглазить, но, по моим сведениям, появились более чем реальные зацепки.

— Вот и слава богу. А то я тут недавно поймал себя на мысли, что постепенно начинаю свыкаться с коммунальным сосуществованием с этим бомжом. Что ж, за последние дни это, пожалуй, единственная позитивная новость. Евгений, а где у нас Андрей Иванович? Я что-то никак не могу до него дозвониться.

— Он звонил где-то с час назад. Сказал, что уехал куда-то за город, на встречу с источником и сегодня, скорее всего, в конторе больше не объявится. Да, и Иоланта Николаевна вместе с ним.

— Очень интересно. — Удивлению Жмыха не было предела. — А меня, значит, поставить в известность они не сочли нужным? Очень интересно.

Оскорбленный столь откровенным игнорированием своей персоны начальник, бурча что-то себе под нос, удалился. Вслед за ним выскочил и Тарас, спеша поделиться судьбоносной новостью с Иваном Демидовичем.

— Он так и сказал: «На встречу с источником»? — уточнила у Крутова Наташа, изо всех сил стараясь говорить бодро.

— Дословно он сказал: «Убыли на внезапно назначенную встречу с источником». А что?

— Да так. Ничего…

Так, да не так. Были времена, когда именно с такой, слово в слово, немудреной формулировочкой Наташа с Андреем подрывались с работы и ехали к ней на квартиру на Ленинский. И там отрывались-зажигали по полной: розы, свечи, шампанское, трах до одури… Нет, конечно, самых разных трахарей-пахарей у Северовой и тогда, и сейчас имелось в избытке. Только намекни — сразу примчатся. Невзирая на наличие жен, детей, матерей. Наплевав на бизнес или службу. Некоторые даже всерьез предлагали ей «кошелек и руку», вот только «за сердце» разговоры как-то не складывались. Но чаще всего дело ограничивалось исключительно «кошельком». Наташа не считала для себя унизительным брать деньги от «любовников на раз-два», но и не настаивала на обязательных подарках. Перебирая одного за другим, она словно бы искала того самого, единственного, с которым ей было бы легко и комфортно — и днем и ночью. Но таковые на ее пути категорически попадаться не хотели. Что-то очень близкое к своему идеалу Наташа разглядела разве что в Андрее. Неудивительно, что о тех, пускай относительно нечастых, встречах у Северовой до сих пор оставались самые светлые воспоминания. Тем обиднее было сознавать, что Мешок, ничуть не стесняясь и фактически на ее глазах, взялся заменить былые воспоминания на новые сиюминутные ощущения.

«Кобелина! Гад такой! — отчаянно злясь, думала Наташа. — И мать-одиночка тоже хороша! На ходу колготки рвет!» Она вдруг поняла, что всё это время продолжает нервно тереть пальцами пылающие от волнения щеки. И поспешив придать лицу оттенок полного равнодушия («Еще не хватало, чтобы Крутов что-то заподозрил!»), Северова с остервенением продолжила колотить по клавиатуре. Богу Богово, кесарю кесарево, а Мешку…

«Гад! Гад такой! Ты у меня еще попомнишь добрую милицейскую фею!!!»

Кронштадт,

Якорная площадь,

12 августа 2009 года,

среда, 17:45 мск

Давно, бесконечно давно не было Ольге так легко и радостно как сейчас. Ощущая себя школьницей, сбежавшей со скучного урока, в глубине души она снова и снова благодарила Андрея, подарившего ей давно забытое ощущение детства и беззаботного ребячества.

На удивление быстро доехав до Кронштадта (всё сегодня было за них, даже наличие отсутствия пробок на Приморском шоссе), они оставили машину неподалеку от Итальянского пруда и отправились бесцельно шататься по дивному, очень уютному и удивительно красивому городу-острову. И за пару часов обошли его практически полностью.

Постояли на Синем и Макаровском мостах. Рискуя переломать ноги, спустились с последнего в глубокий овраг и прогулялись по узеньким тропинкам. Залезали на пушку у входа в Морской кадетский корпус. Топтали траву в Петровском парке. Ходили к Провиантским складам, в потрепанных временем постройках которых отыскали сходство с питерской Новой Голландией. Замирали у собора Владимирской иконы Божией Матери. А когда с непривычки совсем выбились из сил, вернулись к сердцу города — на Якорную площадь, засев в маленьком летнем кафе с видом на величественный Морской собор.

Пока перекусывали, беззаботно болтали о всякой всячине, большей частью легкомысленной и непритязательной. Соревнуясь в остроумии, подтрунивали друг над другом, хохотали как ненормальные. Но постепенно разговор неминуемо скатывался в сторону, будь она неладна, работы. И, как водится в общении двух ментов, да еще и в общении «по-сухому», начав за здравие, кончили за упокой. К тому моменту, как они попросили повторить кофе, Андрей вдруг совсем разоткровенничался и доверительно поведал Ольге ТАКОЕ, от чего прическа на голове неминуемо встала бы дыбом. Хорошо еще, что сегодня Прилепина, поленившись делать укладку, была с распущенными волосами.

— …Так что отныне, Ольга, я окончательно укрепился во мнении, что в нашем некогда славном подразделении, как это ни прискорбно сознавать, завелся «крот», — закончил свой невеселый монолог Андрей и преувеличенно тщательно взялся собирать с лацканов кителя невидимые ниточки

— Не может быть! — словно отгоняя морок, тряхнула челкой Прилепина. — Бред какой-то! Просто в голове не укладывается!

— У меня тоже. Долго не укладывалось. Но ничем иным ни первый, ни, самое главное, последний эпизод со стрельбой на Фонтанке объяснить нельзя. Факты бьются и женятся.

— А почему вы решили поделиться этим откровением со мной? Что, если…

— Мы, вроде как, на «ты» перешли? — перебивая, напомнил Мешок.

— Ой, и правда. Извини… А если… Если я и есть этот самый «крот»? Такого варианта ты не допускаешь?

— Нет, не допускаю.

— Почему?

— Потому что первый тревожный звоночек прозвучал в тот день, когда Зеча убил Айрапетяна и ранил Ильдара. Или, скажем так, «человек похожий на Зечу». Это был твой первый рабочий день в конторе. Так что ты физически не могла успеть слить информацию.

Ольга задумалась. Спросила осторожно:

— Андрей, а ты… ты кого-то конкретного подозреваешь?

— Да.

— Не поделишься?

— Извини, пока нет.

— Понимаю. И что мы теперь будем со всем этим делать?

— Думаю, многое будет зависеть от нашей встречи с Тимати. Надеюсь, что в ближайшее время она все-таки состоится и мы поговорим по душам с этим афророссиянином

— И что потом?

— А потом он, несомненно, насторожится, захочет понять, какие козыри есть у нас на руках. И в какой-то момент попытается выйти на связь с «чужим среди своих». А мы станем педантично отслеживать географию его мобильных метаний.

— В теории — красиво. Но на практике завизировать задание на получение распечаток телефонных соединений сотрудника СКП крайне сложно.

— Это не просто «крайне сложно», а практически нереально, — согласился с Ольгой Мешок. — Но у меня есть очень хороший приятель в УСТМ — Генка Певзнер. Я вас как-нибудь обязательно познакомлю. Отличный парень. И бывший его начальник — Смолов, тоже золотой мужик был.

— А почему был? Он что, умер?

— Зачем сразу «умер»? Выслужил положенное и ушел на пенсию. Сейчас в службе безопасности у Ладонина трудится. Слыхала про такого?

— Про Ладонина, естественно, слышала. А вот с УСТМ контачить ни разу не доводилось. Нам, котам помойным, доступ к высоким технологиям, сам понимаешь, категорически заказан.

— Поконтачишь еще, какие твои годы? — заверил Андрей. — Короче, в части доступа к биллингам Домингеса мы сможем решить этот вопрос неформальным способом. Точнее сказать, уже решаем. Так что историю с судьей мы обязательно докрутим, — азартно докончил он.

— И все-таки то, что ты мне сейчас рассказал, это… это просто ужасно, — вздохнула Ольга. — Андрей, а что если… — она в смятении опустила свою ладонь на его руку. Ладонь была теплая и мягкая, Мешечко трогательно обхватил ее пальцы, и Ольга ответила ему ободряющим пожатием. — А что, если ты все-таки ошибаешься?

— Знаешь, осознание того, что это действительно всего лишь ошибка, стало бы для меня радостью не меньшей, чем… — Андрей запнулся, молча посмотрел на Ольгу.

— Радостью не меньшей, чем что? — не отводя взгляда, спросила она.

— Чем… радость встречи с тобой…

Санкт-Петербург,

Южно-Приморский парк,

12 августа 2009 года,

среда, 20:26 мск

Лет двадцать назад в районе Средней Невки близ ЦПКиО существовало глухое и малопосещаемое местечко, которое местная братва с циничным юмором окрестила «кричи-не-кричи». Свою дурную славу местечко это заслужило по причине повышенной востребованности в качестве площадки для проведения самых лютых и непредсказуемых бандитских стрелок. Но те времена давно канули в лету. Укромное местечко ныне отдано на откуп строителям элитного жилья, да и сами бандиты давно пошли не те. И если по старинке и «забивают стрелки», то всё больше в залах арбитражного суда либо в кабинетах территориальных Управлений внутренних дел. Исключения, конечно, случаются. Тем более что найти укромный уголок для приватной встречи в городе до сих пор не проблема. Особенно в окраинных его районах. Соответственно, было такое место и на Юго-Западе — бывший имени Ленина, а ныне просто Южно-Приморский парк.

Парк этот раскинулся от Петергофского шоссе до Финского залива. Причем ухоженная его часть в наши дни относительно невелика в сравнении с запущенной территорией, куда редко заглядывают приличные граждане — слишком велик риск нарваться на гопников, наркоманов, бомжей и прочая. Вот там-то Зеча и назначил прощальную встречу со странным заказчиком-негром. Выбрав в качестве приметных ориентиров грязный, зацветший прудик со стоячей водой и одинокий раскидистый дуб, некогда располовиненный прямым попаданием шальной молнии.

В парк Зеча с Сидором прикатили загодя. Прикатили как заправские байкеры — на мотоцикле. Привязавшись к местности, метрах в ста от заветного дуба они отыскали возвышавшуюся исполинским муравейником мусорную кучу, за которой, будучи напрочь лишены чувства брезгливости, устроили временный наблюдательный пункт. В качестве средства визуального наблюдения использовался оптический прицел СВДС[10], которую Зеча прихватил исходя из тех соображений, что с незнакомым заказчиком следует держать ухо востро до тех пор, пока деньги не начнут жечь ляжку. А они до сих пор не жгли. Напротив, пока отжигал сам заказчик, в последний момент попросивший отсрочку, перенеся встречу со вчерашнего на сегодняшний вечер. Оно понятно, что не критично. Вот только незапланированная проволочка, равно как и маленькая ложь, рождает большое недоверие.

Ровно в половине девятого в условленном месте появился Тимати — один и пешком. Не заметив ничего подозрительного, Зеча выждал немного, после чего дал отмашку, и Сидор, заложив небольшой круг, дабы не засветить наблюдательный пункт, выдвинулся на исходную…

…Сидор подошел к Тимати вальяжной, расслабленной походкой, остановившись в нескольких метрах от оперативника. Рук, естественно, не подали, демонстративно держали в карманах. Какое-то время молча стояли друг напротив друга, напряженно всматриваясь, словно бы стараясь получше запомнить.

— Ты кто? — первым не выдержал Тимати.

— Меня Зеча прислал. Зарплату получить.

— Я тебя спросил — ты кто?

— Человек. Прохожий, — безразлично ответил Сидор.

— Слышь, прохожий, я тебя на работу не подряжал. А следовательно, лично я тебе ничего не должен. Зеча где?

— Приболел… Ты это, бабки, короче, гони.

Тимати покачал головой:

— Это слишком большие деньги, чтобы я отдал их прохожему. Почем я знаю, что тебя действительно Зеча прислал?

— Можешь ему позвонить, проверить.

— Я звонил. Но, похоже, наш бдительный товарищ решил поменять сим-карту. Так?

— Просто он старую трубку потерял.

— Ай-ай-ай! Какая неосторожность! Как же это он умудрился?

— Обронил. В речку, — коротко пояснил Сидор. И добавил многозначительно: — В Фонтанку.

— А новый номер ты, естественно, знал, но забыл?

— Отчего же?

Тимати достал из внутреннего кармана новенький айфон.

— Тогда диктуй номер.

— 8-926-490-30-17, - по памяти назвал цифры Сидор.

Тимати забил номер в память дорогой навороченной игрушки и убрал айфон обратно в карман.

— Э-э, ты че не звонишь-то?

— Аккумулятор сел… Ну что, прохожий, поехали?

— Это еще куда?

— Больного навестим. Заодно я ему и деньги передам. Лично в руки. Мне так спокойнее будет.

— Очень меня колышет твое спокойствие, — оскалился Сидор. — Гони бабки, или я ухожу. Сами потом с Зечей разбирайтесь. Ну?

— Не понукай, не запрягал.

— Именно что запрягал. Мы свою работу сделали, как договаривались.

— Так это ты с ним на катере был?

— Нет, блин, Зеча сам и шмалял, и рулил.

— Ладно, всё, поехали. Адрес говори.

— Да пошел ты!..

Презрительно сплюнув, Сидор развернулся, чтобы уйти. Не прочувствовав исходящей от оперативника угрозы, он опрометчиво подставил Тимати спину, и тот своего шанса не упустил. От неожиданного по-подлому удара Сидор рухнул на землю, но тут же заученным движением перекатился влево, резво вскочил на ноги.

В правой руке блеснул нож-выкидуха.

— Ах ты, падла!

— Остынь! — спокойно приказал Тимати. — Брось нож и остынь!

В следующий момент открылась причина такого совсем не показного хладнокровия: из близлежащих кустов бесшумными тенями выскользнули три человека. Воспользовавшись легким замешательством Сидора, никак не ожидавшего подобного поворота событий, они без особого труда сломали сопротивление вооруженного человека, заломав ему руки и нанеся несколько болезненных ударов. Наблюдавший за этой сценой через оптику прицела Зеча выругался в злобном бессилии. Как это ни прискорбно было сознавать, но люди заказчика сегодня явно превзошли их в умении устраивать и маскировать засады.

— Адрес! Адрес Зечи, быстро! — в промежутках между ударами снова и снова требовал Тимати.

— Чемодан! Вокзал! Африка! — сплюнул в ответ кровавую юшку Сидор.

Намек на африку заказчик оценил по достоинству, без замаха ткнув задержанного в солнечное сплетение.

— Адрес! Ну! Мы ведь все равно его узнаем! Через номер мобильного! Просто время терять жалко. Ну, адрес, живо!

Избиение продолжилось. Смирившийся с потерей двадцати тысяч, взбешенный Зеча, которого очень давно не кидали столь цинично, поймал затылок заказчика в рамку прицела, задержал дыхание и мягко надавил на спуск…

…Тимати умер практически мгновенно: пуля разнесла ему череп вдребезги. Со стороны показалось, что голова оперативника просто взяла, да и сама по себе взорвалась. Потрясенные бойцы, отшвырнув Сидора, инстинктивно присели и потянулись за оружием, тщась определить откуда идет стрельба. Воспользовавшись таким подарком, напарник Зечи, собравшись с последними силами, бросился наутек.

По-прежнему через прицел Зеча следил за тем, как Сидор пытается оторваться от своих преследователей. Возможно, если бы до этого он не получил такого количества ударов по жизненно важным органам, Сидор и смог бы уйти. Но теперь дистанция между ним и бойцами из засады неуклонно сокращалась. И это было скверно. Очень скверно.

— Прости, Сидор! — досадливо процедил сквозь зубы Зеча и, прицелившись, сделал второй выстрел. В следующую секунду некстати подумав о том, что Бугай в недавних сомнениях своих, как ни крути, в очередной раз оказался прав.

* * *

В начале десятого Андрей доставил Прилепину прямо к подъезду ее дома: недолгое путешествие в сказку завершилось предсказуемым возвращением в совсем не сказочную реальность.

— Ну, будем прощаться? — Ольга протянула Андрею руку. — Спасибо, что подвез. И вообще — просто спасибо. За сегодняшний день. За все.

— Ольга, я хотел тебе сказать… Я хотел тебя попросить…

Прилепина ласково, но настойчиво высвободила свою ладошку.

— О чем попросить?

— Может, ты пригласишь меня на чашечку кофе?

— Андрей! Мы сегодня выпили галлон кофе на двоих! — рассмеялась Ольга.

— А если я все равно умираю от жажды? А еще я страшно голоден.

— Понятно: дайте водички, а то так есть хочется, что…

— Нет-нет, переночевать есть где, — поспешил успокоить Мешечко.

— И на том спасибо, — усмехнулась Ольга, хитро прищурилась и вдруг сдалась великодушно: — Ну что ж, пойдем. Попробуем спасти страшно голодного.

Андрей, стараясь скрыть расплывающуюся на лице торжествующую улыбку, торопливо первым выбрался из машины.

Миновав пост консьержа, они на лифте поднялись на шестой этаж. Ольга достала ключи, открыла входную дверь и, с порога нашарив в темноте прихожей выключатель, зажгла миниатюрный ночник, света от которого было не больше чем от пары десятков светлячков. Разглядев, как Мешок неуклюже топчется на месте, предложила насмешливо:

— Входите, товарищ майор, что же вы застеснялись?

Андрей тщательно потоптался на придверном коврике, вытирая ноги, вошел в квартиру и по-хозяйски закрыл дверь, с ходу сориентировавшись в непростом устройстве замка. Скинув кроссовки, Ольга секундно задержалась у зеркала («О, господи! Ну и лахудра!»). Она потянулась было за щеткой, но в следующую секунду в стекле появилось отражение Андрея: отражение встало за спиной и не зазеркально, а вполне себе реально положило ей руки на плечи, слегка потянув назад. Прилепина обернулась, встретившись взглядами, укоризненно покачала головой. Дескать: «Ах вот даже как? Экий вы прыткий молодой человек!» Андрей слегка смутился, но рук не убрал. В глазах читалось, что отступать он, похоже, не намерен.

И тут в прихожей вспыхнуло солнце. Мешечко на секунду зажмурился болезненно, а когда открыл глаза, увидел, что из дальней комнаты вышла женщина в домашнем халате.

— Еще не спишь, мамочка? — подскочила к ней Ольга и клюнула в подставленную для дежурного поцелуя щеку. — Знакомься: это мой новый коллега и начальник, Андрей Иванович.

Обломившая кайф путем включения общего света в прихожей «мамочка» оценивающе посмотрела на Мешка, подошла ближе и протянула сухонькую ладошку:

— Очень приятно. Меня зовут Ирина Владимировна.

— Мне тоже… Безумно приятно, — выдавил он, осторожно пожимая руку, и нервно сглотнул.

— Видишь, какой он у нас боевой и красивой! Грудь его в медалях. Только ленты в якорях не хватает. — Понимая, что сейчас над ним откровенно глумятся, Мешечко ощутил себя законченным кретином. В квадрате и в мундире. — Мамочка, Андрей Иванович сегодня весь день провел в разъездах и безумно проголодался. Мы ведь не дадим хорошему человеку умереть с голоду?

— Хорошему — нипочем не дадим, — разулыбалась Ирина Владимировна. — В смысле умереть. Я как раз днем голубцов накрутила. Уж такие вкусные получились. Вы любите голубцы, Андрей Иванович?

— Я? Да. Наверное.

— Вот и чудесно.

Мать заторопилась на кухню, а Ольга, едва сдерживаясь, чтобы не расхохотаться в голос, направилась в свою комнату — переодеться. С порога, не выдержав, она обернулась — Андрей продолжал столбом стоять в прихожей.

— Ну что же вы, Андрей Иванович? Ступайте на кухню. Если нужно руки помыть, ванная там. А тапочки — тут.

Ольга проскользнула в комнату, а Мешок, чертыхнувшись, стал покорно снимать ботинки…

Санкт-Петербург,

13 августа 2009 года,

четверг, 10:48 мск

Тринадцатое число — по определению, нелучший день для рабочего визита в кабинет начальника ГУВД. Особенно когда визит напрямую связан со служебной проверкой, проводящейся по факту беспрецедентной стрельбы в центре города. Ответственность за которую планируют переложить именно на твои погоны. Но верховное руководство в мистику не верит. Вернее, верит исключительно в одном случае — когда принимает решение о выплате/невыплате тринадцатой зарплаты. К слову, судя по разворачивающимся событиям, таковая в этом году «гоблинам», похоже, точно не грозила.

Мешечко — выбритый, вычищенный, отутюженный — курил, прохаживаясь взад-вперед неподалеку от центрального входа в здание Главка. Рядом притормозила служебная машина полковника Жмыха, и начальник «гоблинов», натужно кряхтя, выбрался из салона.

— Ну что, памперсы захватил? — вместо приветствия угрюмо спросил он.

— Сразу надел, еще дома, — в тон ответил Мешечко.

— Тогда идем.

Они вошли в подъезд, засветили постовому ксивы, толкнули вертушку и уже направились было к лестнице, но тут Андрей неожиданно потянул начальника за рукав.

— Погодь, Пал Андреич. Глянь, что там за движуха такая?

Возле стенда, где обычно вывешивают разнообразные внутриведомственные объявления и приказы, толпился народ — и в форме, и в штатском.

— В самом деле, — удивился Жмых. — Пойдем, глянем. Может, нам всем жалованье повысили?

Начальник «гоблинов» не угадал. Да и мудрено было предугадать ТАКОЕ: на стенде, строго по центру висел большой фас-портрет, с которого бесконечно устало взирало лицо чернокожего человека в форме. Правый нижний угол был недвусмысленно перетянут черной ленточкой. Мешечко и Жмых удивленно переглянулись и, оттерев плечами задние ряды, ввинтились в толпу. Под портретом обыкновенными канцелярскими кнопками был пришпилен распечатанный на принтере листок с лаконичным текстом: «Вчера в ходе операции по задержанию преступников, находящихся в розыске, трагически погиб оперативный сотрудник Следственного управления СКП РФ по Санкт-Петербургу Домингес<N>А.<N>Ж. Правоохранительные органы города на Неве понесли невосполнимую утрату. Вечная память!»

— Мать моя женщина! — ахнул Мешечко. — Дружище, не знаешь как всё случилось-то? — обратился он к стоящему рядом незнакомому сотруднику.

— Говорят, эскапэшники вчера вечером выехали на задержание фонтанкинских стрелков.

— Извини, каких стрелков?

— В курсе, что на днях у здания горсуда с воды судью обстреляли?

— Ну-ну, вроде было что-то такое.

— Вот они, вроде как, и поехали их винтить. Но что-то там не так, сикись-накися пошло. Пальба началась. Вот его и зацепило.

— А стрелки? — напряженно спросил Андрей.

— Одного на месте завалили. А второй ушел.

— Господи, страсти-то какие! — фальшиво вздохнул Мешок. Дождавшись, когда сотрудник отойдет, он наклонился к Жмыху и заговорил вполголоса: — Слыхал, Пал Андреич? Это ж надо, какое рвение в службе! Человек кровью и потом заработал отгулы, в кои-то веки собрался отдохнуть, а тут некстати операция по задержанию киллеров. И без него — ну никак! Пришлось всё бросать и выходить на амбразуру. Грудью. В законный выходной. Да уж, действительно невосполнимая утрата.

— Кончай глумиться! — сурово посмотрел на Андрея Жмых. — Все-таки человек погиб.

— В смысле: о покойниках либо хорошо, либо ничего? Извини, Пал Андреич, но, увы, я — не толстовец. Да и хрен-то с ним, с Тимати этим. А вот Зечу мы с вами явно недооценили.

— Думаешь, тот, который ушел, это он?

— Забьемся на сто баксов?

— Да иди ты!

— Одно не может не радовать: нам эта недооценка обошлась малой кровью. В отличие от… — Андрей кивнул в сторону некролога. — Как говорится, круг замкнулся.

Полковник Жмых с сомнением покачал головой.

— Круг не может замкнуться, он замкнут по определению. Ладно, начальство ждать не любит. Анализировать после будем.

Они выбрались из толпы зевак, поднялись на третий этаж и добрели до кабинета Пиотровского. Здесь начальник «гоблинов» немного отдышался после подъема, обреченно вздохнул, вытер пот со лба и, мысленно перекрестившись, по старшинству первым вошел в приемную.

— Сашенька, шеф у себя? — непривычно заискивающе поинтересовался он у секретарши. — Нам с Андреем Ивановичем назначено. На одиннадцать.

— Я в курсе, что назначено, — деловито подтвердила та. — Но у Владислава Юрьевича изменились планы. Он убыл двадцать минут назад.

— Так нам что, оставаться ждать? Или как?

— Нет, сегодня Владислава Юрьевича больше не будет. Через десять минут у него «горячая линия» в газете, после которой он едет в Смольный. А вечером — ужин с Интерполом.

— Понятно, — с видимым облегчением кивнул Жмых. — А что за горячая линия?

— Я же вам сказала! В газете! — капризно надула губки секретарша, всем видом давая понять, что своими праздными распросами они отвлекают ее от важных государственных дел. — У Обнорского в «Явке с повинной». В свете последних рекомендаций министерства обращаемся лицом к горожанам.

— А до сих пор каким местом обращались? К горожанам? — хмыкнул Мешок.

Секретарша метнула в его сторону негодующий взгляд, и Жмых почел за благо поскорее выставить зама из приемной. Пока тот не брякнул чего-нибудь еще. Невпопад и не в кассу.

Вот и верь после этого в магию чисел! Славным, исключительно славным на поверку оказалось утро тринадцатого числа. И если вчера, гуляя по Кронштадту, Ольга ощущала себя прогуливающей уроки школьницей, то сегодня пришла пора и Павлу Андреевичу вспомнить детство золотое. Те его счастливые моменты, когда в самый роковой и казалось бы неотвратимый момент вдруг раздавался радостный ребячий вопль: «УРА! Химии не будет! Химичка заболела!..»

* * *

По сравнению с последними рабочими днями, прошедшими под знаком хаоса и нервотрепки, нынешним утром в оперской было непривычно малолюдно и тихо. Сейчас здесь педантично окучивали свои грядки заступивший на суточное дежурство по отделу Вучетич, по должности обреченная на ежедневное «офис-менеджерство» Северова и Ольга, которую Мешок на сегодня загрузил статистической поденщиной. Вот только «грядки» Виталия были всяко поинтереснее той бумажной тягомотины, которой занимались барышни. Минут десять назад, заканчивая чистовой монтаж документального фильма с рабочим названием «Как мы гуляли на крестинах у Анечки», Вучетич опытным операторским взглядом выцепил кадр, на который он доселе не обращал внимания, изначально списав его на причудливую игру светотени. Но вот теперь в скользящем панорамном пробеге Виталий отчетливо распознал фигурку человека, взбирающегося к церковному куполу по строительным лесам. Заинтересовавшись, он принялся химичить с увеличенной картинкой, добиваясь повышения разрешения кадров с помощью всевозможных компьютерных примочек. Работа то была муторная, но, в принципе, привычная. На прежнем месте службы Вучетичу доводилось и не такие «орешки щелкать».

В «гоблины» Виталий попал в феврале этого года, переводом из УОТМ. Попал не по собственному желанию, а токмо волей пославшего его руководства Управления. Вообще-то изначально оно (руководство) собиралось послать Вучетича на три буквы и на все четыре стороны, но тут вовремя подсуетился бывший шеф Виталия, полковник в отставке Виктор Васильевич Смолов. Именно он приватно упросил Мешка забрать к себе «толкового рукастого хлопца, пострадавшего за идею». По старой дружбе Андрей пошел навстречу и за все эти месяцы еще ни разу не пожалел о таком своем решении. Да что там! Мешку просто дико было осознавать, что такого блестящего технаря-специалиста, офицера с девятью годами чистой выслуги на полном серьезе собирались попереть из органов. И за что? За искреннее желание помочь в безусловно благом деле! Вот уж воистину: «Если вас наказали ни за что — радуйтесь: вы ни в чем не виноваты».

Два года назад весь Питер содрогнулся от информации о беспрецедентном криминальном происшествии: в центре города, прямо на глазах у отца были похищены с целью получения выкупа двое его детей — 11-летняя девочка и ее 6-летний братик. Киднеппинг по-новорусски! А ведь в не столь отдаленные и для старшего поколения преимущественно благословенные времена само словосочетание «похищение ребенка» ассоциировалось всего с двумя эмоциями: безудержным смехом над гайдаевским «Вождем краснокожих» да ночными кошмарами после бабушкиных рассказов «за цыган», которые воруют непослушных детей. Про заморское слово «киднеппинг» тогда знали разве что специалисты юридического профиля, читатели англоязычных детективов в подлиннике да пытливые эрудиты, обожавшие копаться в энциклопедиях и словарях. Причем в справочных изданиях советского периода само толкование этого термина («похищение людей, преимущественно детей, с целью получения выкупа») подавалось с обязательной ремаркой-уточнением «в капиталистических странах». Но вот на страну обрушился пресловутый капитализм, и доселе неведомое слово вошло в наш обиход безо всяких словарей. Наряду с «рэкетом», «киллером» и прочими англицизмами.

На полтора месяца питерцы замерли в томительной тревоге за жизни похищенных детей. Но еще более тревожными эти сорок пять суток оказались для журналистов газеты «Явка с повинной», волею случая оказавшихся в эпицентре этих событий. Проводя журналистское расследование, они сами непосредственно занялись поиском детей, а на долю редактора газеты Андрея Обнорского выпала практически решившая исход всего дела миссия — вести переговоры с циничными преступниками. На каком-то этапе к расследованию журналистов подключилась и служба безопасности питерского олигарха Игоря Ладонина, выступившего через газету с официальным заявлением о готовности выплатить похитителям миллион долларов из собственных средств. Похитители меж тем колебались, тянули время, периодически выдвигая всё новые условия и требуя всё новых гарантий. Несколько звонков удалось запеленговать. И тогда начальник ладонинской СБ, тот самый Смолов, и обратился за помощью к Вучетичу. Который предоставил своему бывшему шефу списки с номерами антенн, ловивших сигналы мобильных телефонов злодеев. То есть внес свой посильный вклад в общее непосильное дело, завершившееся счастливым освобождением детей. Причем безо всякого выкупа.

«Спасиба» журналисты «Явки с повинной» тогда не услышали — ни от правоохранительных органов, ни от родителей спасенных детей. А Вучетича, того и вовсе прихватили за малоинтересное место и дернули на ковровое покрытие в кабинет начальника службы собственной безопасности. От мгновенного увольнения по-плохому Виталия тогда спасли лишь результаты проверки, показавшие, что за «слив секретов Родины» от людей Ладонина тот не получил ни копейки, действуя исключительно из альтруистских побуждений. Вместе с тем Вучетичу недвусмысленно намекнули, что блаженных оборотней в погонах в своих, по всей видимости доселе кристально-чистых, рядах терпеть не намерены, и предложили написать заявление по собственному. Вот тут-то и выручил чувствовавший за собой вину за случившееся Смолов: прознав про созданное в Главке новое подразделение, он упросил Мешка забрать Виталия к себе под крыло. Так Вучетич остался в органах, переквалифицировавшись из оборотня в «гоблины». То был для него лучший из всех возможных вариантов исхода, если бы не одно немаленькое «но»: в УОТМ, с учетом всевозможных надбавок и накруток за секретность, Виталий получал гораздо большее жалованье. А поскольку три года назад они с супругой вписались в авантюру по ипотеке, извечная финансовая проблема одновременно с Вучетичем также переквалифицировалась. В Проблемищу…

— …Натах! Я надысь краем уха слышал, как Анюта про пожар в церкви ребятам рассказывала.

— Ребятам рассказывала, а меня так просто затрахала вчера с этим пожаром! — фыркнула Северова.

— Там что, в реале, умышленный поджог был? — уточнил Виталий, продолжая колдовать над картинкой.

Ольга невольно навострила ушки: про вчерашний визит Анечки в контору она была не в курсе.

— Утверждает, что да. Якобы какие-то сатанисты храм спалили. Так мы с ней часа три по базам шарились, информацию по сектам выуживали.

— Нашли чего-нибудь?

— Да ерунду всякую. Я ей в общей сложности страниц сто текстовок вывела, так она их сгребла в охапку и бегом домой, анализировать. А фигли там анализировать? — Северова пожала плечами. — Вот скажи, Виталь, какие у нас в Питере могут быть сатанисты? Так, клоуны ряженые. Вот на Западе… Ты фильм «Омен» смотрел? Жуть, правда?

— Очень может быть, — невпопад пробормотал Вучетич, полностью поглощенный процессом. — Ну, даже не знаю! — какое-то время спустя прокомментировал он, добившись более-менее отчетливого крупного плана. — На сатаниста этот хрюндель явно не тянет. Скорее, на гастарбайтера.

— Какой хрюндель?

— Да вон, в кадр случайный мужик залез. Это я аккурат перед вашим финальным массовым выходом из церкви снимал.

Прилепина, в отличие от Натальи, кадром заинтересовалась и подошла посмотреть.

— Ой, и правда! Интересно, что он там может делать?

— Думаю, ничего военно-морского. Явно строитель какой-то. Там на южной стороне полным ходом реставрация идет.

— Не идет, а шла. По словам Анечки, после пожара не реставрировать, а заново строить нужно, — с места внесла поправку Северова. — И кстати, в день крестин никакие строительные работы в храме не велись.

— А еще крупнее нельзя сделать? Так, чтобы лицо разглядеть? — спросила Ольга.

— Не уверен, что получится. Но щас попробую.

Северова между тем продолжала сдавать с потрохами коллегу:

— Помимо сатанистов, Анька попросила еще и досье на какого-то бывшего сотрудника БЭП для нее составить. А на кой ляд он ей сдался, так и не призналась.

— Думаешь, это он самый и есть? Выйдя на гражданку, бывший бэх увлекся скало-, вернее, храмолазанием? — улыбнулся Вучетич.

— Думаю, что досье-то я соберу, но, пока Анька не расколется за свой интерес, нипочем не отдам. Логично?

— Архилогично, Натали! Как учит нас штабная культура: контроль за молодыми сотрудниками есть «не форма недоверия, но форма борьбы за выживание»… Всё, Ольга, по картинке лучше уже не сделать. Но, в принципе, вполне опознаваемо получилось. По крайней мере видно, что не славянин.

Прилепина внимательно уставилась в монитор.

— Согласна, совсем не славянин. Таджик?

— Скорее, ближе к молдавскому типажу. Наш брат — гуцул Гугуцэ.

— Привет честной компании! Что, опять над Гришкиным хоум-видео глумитесь?

Это в оперскую сунулся Андрей. По причине счастливого избавления от вербальной экзекуции на Суворовском настроение у него было явно приподнятое.

— Андрей Иванович, идите сюда, посмотрите! — замахала руками Прилепина. — Виталий случайно такое заснял!

— Ну и что же он там такое заснял? — подходя, спросил Мешок.

— Смотрите, вот этот человек зачем-то поднимался по лесам к самому куполу. Если верить газетам, пожар начался именно там. Важный момент: человек, одет в строительную робу. Но, по словам Наташи, в тот день никакие ремонтные работы в храме не велись.

— М-да, любопытно.

— Андрей, лично я особо не обольщался бы, — заметил хорошо известный своим скептицизмом Вучетич. — Допустим, в тот день работы и не велись. Но почему вы не допускаете, что кто-то из работяг мог туда залезть по каким-то своим делам? Может, у него там заначка спрятана? Или еще что.

— «Или еще что», — в задумчивости повторил Мешок, достал мобильник и набрал номер. — Олежек, привет! Категорически тебя приветствую!.. Да… Слушай, это ваши ведут дело по субботнему пожару в церкви?… А кто конкретно?… Еще раз, как фамилия? Я понял, не Воронин, а Хворонин. Прикольная фамилия. Слушай, а экспертиза уже была?… И что?… Какая бумага, селитровая?… Понял, дальше можешь не объяснять. Инициация, соответственно, по мобильнику?… Да нет, пока ничего, просто надо кое-что проверить. Ты мне телефон этого вашего Хворонина, на всякий случай, продиктуй… — Андрей подхватил со стола карандаш. — Да, пишу… Всё, спасибо. Я тебе еще перезвоню. Бывай! — Мешок отключил трубу и с азартом посмотрел на Виталия с Ольгой. — Ну что, братцы мои, похоже, есть контакт!

— В смысле?

— Эксперты установили, что в районе купола была установлена закладка. Там нашли обгоревшие фонарик и мобилу.

— Оп-па! — присвистнул Вучетич. — Ты хочешь сказать, что на самом деле это я удачно зашел?

— Именно так.

— Чудеса! Хотя, в самом деле, на хрена изобретать велосипед? Все гениальное — просто и ясно.

— А вот я — не гений. Поэтому мне ничего не просто и не ясно, — рассердилась Ольга. — Объясните дуре, при чем здесь фонарик?

— Объясняю. В место, в котором должно произойти возгорание, закладывается обыкновенный фонарик с разбитой лампочкой. То бишь с оголенной спиралью накаливания. К фонарику присоединяется «одноразовая» левая мобила с левой же сим-картой. Потом всё это дело заворачивается в селитровую бумагу… Я, когда пацаном был, сам такую делал. Покупал в хозмаге селитру, пропитывал ее раствором газету и поджигал.

— А зачем?

— А просто так, — улыбнулся Виталий. — Горит очень красиво, искорками. Короче, все это дело оставляется в нужном месте и в нужный момент поджигается путем обыкновенного звонка с мобильника на мобильник. Дешево и сердито.

— И в самом деле, — согласилась Ольга. — Дешево.

— К слову, можно сделать и еще проще, — большой охотник до подобных штучек, Вучетич оседлал любимого конька. — На моей практике был случай, когда преступники инсценировали пожар как результат самовозгорания с помощью обыкновенных фосфорных спичек.

— О как? — удивился Мешок. — Ну-ка, ну-ка! Я про такой способ еще не слышал.

— Элементарно, Ватсон! Фосфорные спички опускают в воду. Фосфор при этом, как известно, оседает на дне. Далее получившимся водным раствором пропитывают легковоспламеняющиеся предметы, раскладывают их, к примеру, на крыше. И те, под воздействием солнечных лучей, через некоторое время загораются.

— Гениально!

— Не то слово. Вот только по нашему переменчивому климату с погодкой можно запросто промахнуться.

Глаза Прилепиной блеснули азартом. Словно пресловутым фосфором.

— Мужчины, а что, если нам прямо сейчас взять, да совершить вылазку в Парголово? — озвучила она не лишенную оригинальности идею. — А ну как повезет, и мы прямо там, возле церкви, на этого работягу наткнемся? Вероятность, конечно, невелика, но каких чудес не бывает? Вон, одно такое чудо буквально на глазах случилось.

— А что, Андрюх? Что-то в этом есть? — поддержал Ольгу Вучетич.

— Есть-то оно есть, — признал Мешок. — Вот только очень неохота во все эти церковные разборки влезать.

— Что, сказывается пионерско-атеистическое воспитание?

— В том числе. Я, в отличие от нашей Анечки, всего этого благолепства не понимаю и не принимаю. В этом смысле мне весьма импонирует высказывание голливудской мегазвезды Этнони Хопкинса.

— Это который играл в «Молчании ягнят»?

— Он самый. В одном интервью Хопкинс рассказывал, как однажды попросил священника-иезуита прочесть самую лучшую из всех известных тому коротких молитв.

— И что же?

— В ответ иезуит поведал ему молитву, в которой было всего три слова. А слова такие: «Хер с ним». — Народ в оперской дружно расхохотался. И Андрей, ощутив небывалый прилив благодушия и веселья, сдался и махнул рукой. — Ладно, уговорили, черти. Давайте прокатимся. Тем более что Сергеич как раз во дворе отстаивается.

— Тогда надо будет по дороге за Анютой заехать, — напомнила Ольга.

— А вот это уж дудки! Оставьте в покое кормящую мать. — Мешечко лукаво глянул на Прилепину. — Хватит с нее ночного похода на кладбище.

— А откуда вы?…

— Веник звонил. Жаловался на вас, Ольга Николаевна.

— Это за что же? — удивился Вучетич.

— А за то, что госпожа Прилепина втягивает его супругу в сатанинские оргии. У меня, говорит, одна ведьма в доме и без того есть — теща. И второй ему пока не требуется.

Ольга сделала вид, что услышанное ее не касается, и делано равнодушно промолчала.

— Ладно, хватит тут изображать саму невинность, поехали, — скомандовал Андрей. — Виталя, ты с нами!

— Да я вроде как дежурю сегодня.

— А мы попросим Наталью батьковну пару часиков вместо тебя на телефоне посидеть. Она ведь нам не откажет в такой малости, правда?

Недобро прищурившись, Северова посмотрела на Андрея и, растягивая слова, процедила с вызовом:

— Конечно, Андрей Иванович. Если вы еще не забыли, то персонально ВАМ я даже и не в такой малости никогда не отказывала.

Мешок смутился и нервно забарабанил пальцами по столу.

— Хм… Короче… Всё, жду вас внизу… Виталя, не забудь распечатки кадров. И сделай дополнительный экземпляр для Афанасьева…

* * *

«Горячая линия» с начальником ГУВД, до бела раскалившая редакционный телефон, потихонечку затухала. В данный момент Владислав Юрьевич, вольготно расположившись в кресле Обнорского, знакомился с кофейно-чайным ассортиментом, сервированным офис-менеджером Дашей. Сам Андрей Викторович курил в открытую форточку, ожидая окончания «рекламной паузы», взятой на период чайной церемонии. Сама идея проведения «горячей линии» его не слишком впечатлила, но для грамотного позиционирования «Явки с повинной» такой материал, безусловно, шел в зачет.

Третьим человеком в кабинете была журналистка Маша Цыганкова — ей доверили ответственную роль модератора. Сейчас модерирование заключалось в снятии с базы телефонной трубки, символизирующем занятую телефонную линию.

Дождавшись, когда начальник ГУВД, насытившись, отставит на поднос свою чашку, Андрей Викторович отщелкнул окурок в форточку и спросил:

— Ну что, Владислав Юрьевич, еще на один звоночек ответим?

— Давайте, — великодушно разрешил милиционер за № 1.

— Машенька! Давайте!

Цыганкова вернула трубку на исходную, и телефон сразу затрезвонил. Маша включила кнопку громкой связи, заученно оттарабанила:

— Добрый день. Вы дозвонились до нашей «горячей линии». Представьтесь, пожалуйста?

— Меня зовут Анна Николаевна, я пенсионерка, — разнесся по кабинету надтреснутый старческий голос.

— Очень приятно. Слушаем вас, Анна Николаевна.

— Восемь месяцев назад у меня пропал муж — Смирнов Павел Павлович. Ушел в сберкассу за пенсией и пропал. Мы обратились с заявлением в милицию.

— У вас его приняли?

— Приняли с грехом пополам. Но мужа никто не ищет. Мы обращались во все инстанции. Нам приходят всевозможные отписки, а результата, как не было, так и нет. Я хочу спросить: как долго его будут искать?

— Уважаемая, Анна Николаевна. Во-первых, искреннее мое вам сочувствие, — устало-снисходительно взялся объяснять начальник ГУВД. — К сожалению, случаи, подобные вашему, достаточно распространены. Поверьте, мои подчиненные приложат все усилия. Что же касается конкретно вашего вопроса: по российским законам пропавшего человека должны искать пятнадцать лет. Так что времени у нас с вами предостаточно. Мужайтесь.

— И что, все эти пятнадцать лет я должна платить за него квартплату? — Судя по интонации, старуху такой поворот никак не устроил. — У меня очень маленькая пенсия, четыре тысячи. А квартплата на сегодняшний день составляет…

Далее пошли сложные математические выкладки, выслушивать которые начальнику ГУВД было бесконечно неинтересно. Но ему ничего не оставалось, как одними лишь жестами и мимикой выразить всю свою крайнюю степень презрения к происходящему. И тогда на правах модератора в затянувшийся монолог встряла Цыганкова:

— Владислав Юрьевич! — игриво напомнила она в прямом эфире. — Насколько мне известно, зарегистрировать человека как без вести пропавшего можно уже через год и, таким образом, перестать платить за него квартплату? Не правда ли?

— Вы абсолютно правы, Мария. А после того как человек пребудет в статусе «пропавший без вести» пять лет, по просьбе родственников и через суд его возможно признать умершим и даже выписать из квартиры.

Милиционер за № 1 отчаянным жестом попросил Цыганкову вывести назойливую бабку из эфира, и Маша, со словами «спасибо за звонок, всего вам доброго», положила трубку.

Владислав Юрьевич вздохнул с облегчением:

— Вот вам, Андрей Викторович, наглядный пример того, о чем мы с вами только что говорили. То есть мы должны бросить все остальные дела, расшибиться в лепешку и найти хладный труп старика, дабы его старуха могла меньше платить за квартиру. А теперь представьте себе: только за прошлый год в целом по стране было зарегистрировано 130 тысяч пропавших без вести!

— С ума сойти! — картинно натянул на лицо потрясение Обнорский. — Население средней руки областного центра!

— Вот именно! А теперь попробуйте расставить приоритеты: кого и где в первую очередь мы должны искать?

— Владислав Юрьевич, у нас очередной звонок! — вклинилась в мужской разговор Цыганкова.

— Давайте. Что ж теперь делать?

— Добрый день. Вы дозвонились до «горячей линии» с начальником ГУВД. Представьтесь, пожалуйста. Назовите род занятий.

— Я Людмила Петровна Калугина. Учительница начальных классов.

— Слушаем вас, Людмила Петровна.

— Три года назад я проходила свидетельницей по уголовному делу, заведенному в отношении…

— Возбужденному, — перебила звонящую Цыганкова, демонстрируя эрудицию.

— Что? — не поняла та.

— В милиции дела не заводят, а возбуждают.

— Да-да. Хорошо. Конечно… Так вот: я проходила свидетельницей по уголовному делу, возбужденному в отношении нашего соседа по коммунальной квартире Маркелова Анатолия Эдуардовича. Тогда его осудили к семи годам за развратные действия в отношении несовершеннолетних. Фактически за педофилию. Поскольку девушке, в данном случае конкретно моей дочери, на тот момент было только шестнадцать.

— К сожалению, в наши дни это очень серьезная проблема, — со знанием дела вставил в эфир свои пять копеек начальник ГУВД.

— Да. И вот теперь, мало того что соседа выпускают намного раньше срока, так он еще и прислал в наш адрес письмо с угрозами. А у меня… я… — В голосе Калугиной отчетливо послышались истерические нотки. — Мы одни с дочерью живем… Мне… нам… нам страшно…

— Людмила Петровна, главное — успокойтесь! — Владислав Юрьевич выдержал многозначительную паузу, после чего добавил любезно, но несколько отстраненно: — В этой ситуации вам следует обратиться к вашему участковому. И он обязан принять соответствующие…

— Да я уже ходила к участковому! Вчера ходила! — громко всхлипнула Калугина.

— И что же участковый?

— Он сказал, что, вот когда от словесной угрозы Маркелов перейдет к действиям, тогда и приходите.

Калугина, не выдержав, разрыдалась в голос. И тем самым немного растопила сердце «железного Владислава».

— Хорошо, я возьму эту ситуацию под личный контроль.

Начальник ГУВД махнул Цыганковой, чтобы та записала все координаты женщины, куда подальше посланной нечутким участковым. Пока Маша общалась с клиенткой, Владислав Юрьевич поднялся с кресла, потянулся до хруста и обратился к главному редактору с нетерпящим возражений предложением:

— Вот на этой оптимистической ноте, Андрей Викторович, я и предлагаю закруглиться.

— Да, но мы анонсировали нашим читателям продолжительность линии до 13:00. - попытался возразить Обнорский. — Еще целых пятнадцать минут!

— А меня сегодня утром неожиданно анонсировала Валентина Ивановна! Так что, прошу извинить, форс-мажор, — развел руками милиционер за №<N>1. — Благодарю, Машенька, вы прекрасно справились. Впрочем, как всегда. Не сочтите за труд, когда материал будет подготовлен, заслать его на вычитку к нам в пресс-службу… Ну, творческих вам успехов. Спасибо за чаек. — Владислав Юрьевич степенно направился к выходу.

— Я провожу! — подорвался за ним Обнорский.

Мужчины покинули кабинет, а Маша дурашливо показала язык закрывшейся за ними двери и схватила с подноса представительскую шоколадную конфетку.

— А вот фиг вам! Без сопливых, без вашей пресс-службы обойдемся!..

Парголово,

13 августа 2009 года,

четверг, 13:45 мск

Особой активности, не говоря об энтузиазме, возле храма-погорельца не наблюдалось. Несколькими группками, по два-три человека в каждой, кое-где копошились работяги: одни нехотя разгребали строительный мусор, другие разбирали и сортировали остатки условно пригодных для дальнейшей эксплуатации лесов. Работа продвигалась медленно, по причине отсутствия на площадке какой-либо спецтехники. Со стороны казалось, что на этот объект погорельцы-реставраторы махнули рукой. То ли временно, то ли навсегда. Будучи здесь впервые, Мешечко первым делом осмотрелся и, оценив издали обстановку, провел краткий инструктаж для своих:

— М-да, терзают меня смутные сомнения, что напрасно мы казенный бензин пожгли. Ну да раз прибыли, давайте работать. Виталя! Вы с Сергеичем давайте, пошарьтесь вокруг да около, поразглядывайте строителей. Может, кого похожего и зацепите. К слову, Сергеич, здесь я целиком полагаюсь на твой наметанный глаз художника.

— Постараюсь оправдать. Виталя, дай еще раз картинку гляну.

— Держи. Могу поспорить, что парень окажется молдаванином.

Афанасьев внимательно всмотрелся в листок:

— Согласен, черты лица всяко не тюркско-таджикские. Хотя качество, конечно…

— Ну, звиняйте, хлопцы! Бананив немае! — развел руками Вучетич, смешно пародируя Тараса.

— Когда закончите променад, возвращайтесь в «маршрутку» и отзвонитесь, — продолжил Андрей. — А мы с Ольгой Николаевной тем временем нанесем визит в строительный вагончик.

— Слушай, Андрюха! Я вот что думаю, — замялся Виталя. — Может, не стоит огородов городить? Сразу предъявить фотку и спросить в лоб: работает у них такой чувак или нет?

— А если он нелегал? Или, того хуже, как-то с прорабом, или кто там у них за главного, связан? Нет, братцы, лучше все-таки перестраховаться…

Виталий с Афанасьевым отправились на «променад», а Ольга с Андреем прошли к вагончику и, постучавшись, сунулись внутрь. Здесь перед их глазами предстал захламленный, неухоженный интерьер бытовки, воздух в которой насквозь пропитался сигаретным дымом и устойчивой шмалью от подсыхающего на электропечке десятка пар не первой свежести носков. В данный момент в вагончике находились двое: первый, сидя за маленьким столиком, раздраженно тыкался в кнопки калькулятора, размахивая полученными результатами перед носом второго. А тот, который второй, с демонстрируемыми ему цифирями эмоционально и категорически не соглашался.

— Добрый всем денечек! — кашлянув, заявил о своем присутствии Мешок.

— Добрый! — уставился на него «счетовод». — Вам чего?

— Нам бы старшего. Прораба или какое другое начальство.

— Прораб в больнице. Я его временно замещаю. Вы по какому вопросу?

— Мы из милиции, — объяснил Андрей, козырнув удостоверением. — Поговорить бы. И желательно без посторонних.

Старший мрачно зыркнул на «корочки» и кивнул второму:

— Джафар, выйди. И, я тебя умоляю, принеси мне реальные цифры, а не эту липу! — Работяга, которого назвали Джафаром, в состоянии глубокой задумчивости покинул бытовку. По лицу его читалось, что «реальных цифр» он при всем желании раздобыть не сможет. Между тем старший скорчил возмущенно-усталую гримасу и протянул недовольно: — Блин, ну сколько можно?! И ходят, и ходят. И проверяют, и проверяют… После пожара работы — непочатый край. А мы только и делаем, что проверяющих принимаем.

— Что, неужели так много проверок? Э-э… извините, как вас?

— Кузьмин. Михаил Петрович Кузьмин. Спрашиваете, много ли? Считайте сами! — «Счетовод» принялся загибать пальцы. — МЧС — были. Госпожнадзор — были. Из РУВД — приезжали. Из Следственного управления — аж два раза! Из Комитета по строительству, из Комитета по культуре. Кто там у нас еще? Ах, да! Из Росохранкультуры. Эти еще не приезжали, но со дня на день ждем.

— А при чем здесь Росохранкультура? — спросила Ольга.

— Здрасте-приехали! Вы что, табличку не видели? Эта церковь — памятник архитектуры начала ХX века. Из разряда «Охраняется государством». Отдельная строка в городском бюджете.

— Вы хотите сказать, что ремонтно-реставрационные работы велись не на средства патриархии, а на бюджетные деньги?

— Ну да. На бюджетные, — подтвердил Кузьмин. — Прошлой зимой был размещен официальный горзаказ. Наш трест выиграл тендер, мы заключили договор с Росохранкультурой и уже с марта месяца приступили к реставрационным работам. Да, из-за грянувшего кризиса финансирование не всегда шло в полном объеме, так что мы слегка затянули со сроками. И все-таки к сентябрю планировали полностью завершить второй цикл. И вот теперь… — Кузьмин тяжело вздохнул, — придется всё начинать с нуля. Даже хуже чем с нуля! Состояние фундамента вызывает самые серьезные опасения. Да что фундамент! Вон, пока бы просто завалы аккуратно разобрать. Чтобы стены не рухнули.

— К слову, особой активности на разборе завалов мы с коллегой что-то не увидели, — как бы между прочим заметил Мешок. — Там у вас, если не ошибаюсь, человек десять ковыряется, не больше?

Задетый за профессиональное живое Кузьмин взялся оправдываться:

— У нас на этом объекте в общей сложности работали сорок четыре человека. Сейчас, действительно, всего двенадцать. Остальных перекинули на другие точки. А как вы хотели? По разбору завалов нарядом закрывают сущие копейки. А людям надо деньги зарабатывать, у нас же девяносто процентов — гастарбайтеры. Вот они и меняются, по очереди.

— А молдаване среди них есть?

— Всякие есть. А вы почему интересуетесь?

Очертить свой интерес к молдаванам Андрей не успел по причине запиликавшего мобильника. Приняв информацию, он ответил коротко: «Понял тебя, Виталий. Спасибо. Возвращайтесь, ждите нас», — отключил телефон и взглядом показал Прилепиной. Мол, что и требовалось доказать, никого похожего наши на объекте не нашли.

Кузьмин между тем продолжал оправдываться:

— Я вам клятвенно, как на духу: у нас с этим делом очень строго! Абсолютно все иностранные строительные рабочие с миграционными картами, все имеют трудовую визу и разрешение на работу. Нелегалов на объектах не держим.

Выслушав его клятвенные заверения, Мешечко ответил как можно миролюбивее:

— Верим, Михаил Петрович. Вот честное слово — верим! Но исключительно для отчетности, галочки ради нам придется провести формальную проверочку. Вы уж извините, но начальство одолело. Поэтому будьте любезны предоставить полный список строителей, работающих на этом объекте. Сколько их там всего, вы сказали, сорок человек?

— Сорок четыре, — буркнул Кузьмин и принялся рыться в бумагах. — Вот, держите. Тут все.

— Премного вам. Обещаю с возвратом, — заверил Мешечко, принимая список.

— Не надо. У меня вчера такой же прокурорские затребовали. Так я с утра, на всякий случай, еще пяток копий сделал. Для таких вот… визитеров.

— Вы весьма предусмотрительны, Михаил Петрович. Прекрасное качество для руководителя среднего звена, здесь я в первую очередь по себе сужу. Ну, не смеем более отвлекать. Благодарим за помощь и понимание.

Ольга и Андрей покинули вагончик. Спускаясь по ступенькам, Мешечко обратил внимание на информационный щит с выгоревшим на солнце, размытым дождями текстом: «Реставрационно-строительные работы. Подрядчик — ООО «15-й трест», руководитель — Галактионов А. А. Начало работ — март 2008, окончание — март 2009».

— Ольга! На всякий случай срисуй, плиз, координаты этого треста и его начальника.

— Уже срисовала. Еще по дороге сюда.

— Респект! Как сообразила?

Прилепина усмехнулась, вспомнив недавнее общение с братом Петром, и процитировала:

«Во все времена умышленные поджоги совершали в первую очередь для того, чтобы сокрыть некое другое преступление».

— Однако! — Андрей не смог сдержать восхищения столь уместно ввернутой фразой. — По возвращении в контору отдай эту инфу Северовой. Пускай по нашим базам этот трест покрутит.

— Андрей Иванович, вы лучше сами распорядитесь, — сухо попросила Прилепина.

— Вы чего, поссорились с Натахой, что ли?

— Нет. Мы всего лишь никогда и не мирились.

Избегая дальнейших расспросов, Ольга ускорила шаг. Мешечко, напротив, притормозил, обдумывая ее слова, закурил, почесал в затылке и, так ничего и не надумав, поплелся догонять…

— …Андрей, ничего похожего. Мы с Сергеичем все рожи, какие окрест светились и мелькали, просмотрели, — доложил Вучетич.

— Верю. Я и не надеялся что так вот, с ходу, всё срастется.

— И чего теперь?

Мешечко обвел взглядом свою «летучую команду» и ответил с ворчливой снисходительностью:

— По правде сказать, я до сих пор не вполне понимаю: на хрена нам всё это сдалось? Но раз уж сдуру вписались, то, исключительно Анечки ради, давайте попробуем докрутить тему до логического ее завершения. Минимум до первого логического тупика. Поэтому, Сергеич, бери Ольгу Николаевну и езжайте к нашей кормящей матери. Выясните адрес отца Михаила, после чего хватайте его за подрясник и тащите к нам в контору.

— А если он не пожелает?

— Сделайте так, чтобы пожелал. Кому это больше нужно: ему или нам? Если станет интересоваться за какой такой надобностью, скажете, что мне необходимо снять с него информацию о взаимоотношениях с пятнадцатым трестом. Если у него дома есть какие-то документы на этот счет, пусть захватит с собой. На месте снимем копии.

— Андрей Иванович, я вас правильно поняла? Доставить отца Михаила прямо на конспиративную квартиру? — на всякий случай уточнила Прилепина.

— А что, есть другие варианты? Не в кабаке же мне с ним встречаться? И не на улице. Возьмем с батюшки подписку о неразглашении, заставим поклясться на кресте, — усмехнулся Андрей. — В конце концов, чем их тайна исповеди принципиально отличается от нашей?… Ну а мы с Виталей поедем в таксо. Вот они, обратно государству расходы.

— «Поедем в таксо. Кр-расота!» А куда? Домой?

— Нет. Я проскочу к Викулу, в следственное, попытаюсь выяснить подробности результатов экспертиз. А по дороге закину тебя в ФМС Центрального района. Просмотришь миграционные карточки согласно вот этому списку. Да не криви ты рожу раньше времени — здесь всего сорок четыре человека! На карточках должны быть фотографии, так что много времени эта работа не отнимет.

— Так это совсем другое дело, — согласился Вучетич, разворачивая список. — Цифра «сорок четыре», в отличие от «четыреста сорок четыре», мне решительно нравится. Проверяли, молдаване есть?… Ну-ка… О! Есть такая буква в этом слове: Йорга, Суручяну, Лупеску, Лотяну… Нормалек, чую, мы на верном пути.

— Сплюнь! Песня про «верный путь», она, не за наше богоугодное заведение поется.

— Это еще почему?

— Да потому что в последнее время лично я наблюдаю весьма нехорошую тенденцию.

— И какую же?

— Наши с вами верные пути в конечном итоге упираются исключительно в распутье…

Санкт-Петербург,

13 августа 2009 года,

четверг, 17:20 мск

Если Мешечко успел уже несколько раз пожалеть о том, что позволил своим сотрудникам втянуться в авантюру с поиском виновных в поджоге храма, то вот начинающий следователь Сергей Хворонин воспринял проявление подобной инициативы с немалым оптимизмом. А прознав от своего наставника Викула о том, что «гоблинам» удалось нарыть по теме нечто конкретно-весомое, и вовсе воспрял духом. Отписанное ему дело о пожаре в парголовском храме буксовало, и в глубине души Сергей осознавал, что без сторонней помощи либо некоего счастливого стечения обстоятельств ему это дело не сдюжить. И вот пожалуйста! Как по заказу — и помощь подоспела, и обстоятельства «счастливо стеклись».

А ведь по первости особых проблем с расследованием пожара не предполагалась вовсе. Собственно, на этом основании Викул и отдал его на откуп молодому, углядев здесь перспективы не шибко тяжелой 168-й статьи[11], предполагающей проведение минимального количества следственных действий. Опять же храм, как объект пожара, существенно упрощал задачу: сыскать нарушения правил пожарной безопасности в епархии церковников, как правило, особого труда не составляло. Ну а если бы выяснилось, что с огнетушителями и проводкой в церкви всё обстояло «по пять», оставался шанс списать сей несчастный случай на проводивших ремонтные работы строителей. У этих нарушения есть всегда. Но после того, как на месте пожара были найдены расплавленные остатки мобильного телефона, а экспертиза подтвердила факт его использования в качестве инициирующего устройства, дело приняло довольно скверный оборот. Ибо то была уже чистой воды 167-я[12]. Со всеми вытекающими отсюда геморроями, как то умысел, мотив, поиск подозреваемого и прочая. Как говорится, «почувствуйте разницу». А если пристегнуть сюда многочисленные публикации падкой до дутых сенсаций прессы, которая, не мудрствуя лукаво, притянула к этой истории мифических сатанистов, сделалось и вовсе кисло. Вот уже даже из Москвы звонили-интересовались. Мол, «Что там у вас за бесовщина происходит?» и «Какого хрена вы даете повод для разжигания истерии в клерикальных кругах?». При таких раскладах и Хворонин, и Викул начали было морально готовиться к тому, чтобы на себя примерить роли «христианских младенцев». Потому неудивительно, что звонок Мешечко о намерении посетить с дружеским визитом стены Следственного управления был воспринят с небывалым воодушевлением. Равно как с немедленным делегированием Хворонина в близлежащий магазин…

— …Андрей Иванович, скажите, пожалуйста, на какую аппаратуру велась запись? — заискивающе спросил Хворонин, с юношеским трепетом всматриваясь в распечатки с ценнейшими кадрами.

— Это писалось на наш служебный полупрофессиональный камкордер. Digital Betacam.

— Извините, я пока еще не слишком силен в технической терминологии.

— Если ты имеешь в виду, можно ли предоставить запись в суде, отвечаю — да, можно. Это пленка, не цифра.

Хворонин расплылся в довольной улыбке. Как ребенок, которого только что угостили шоколадной конфетой.

— Класс! В таком случае — это очень весомый уликовый момент. Потрясающе сработано!

— По-другому не умеем, — снисходительно заметил Мешок.

— Кстати, Андрей, нам надо будет грамотно обставиться с этой записью, чтобы твоих людей лишний раз не светить, — напомнил Викул. — Я к тому, что в суде могут усомниться, что действующий оперативный сотрудник якобы случайно оказался в нужном месте в нужное время. Да еще и случайно заснял это дело не на мобильник, а на полупрофессиональную аппаратуру. Притом что, по твоим словам, именно так всё и было.

— Именно так всё и было, — подтвердил Мешок. — Всё получилось случайно, хотя на самом деле именно так и планировалось. Да не вопрос, Олежек. Можем элементарно сделать вброс через СМИ. Знаешь, у них сейчас в ходе все эти фишки, типа «Глазами очевидца», «Народные новости». Так что легенда может быть очень простая: анонимный зритель-читатель прислал запись в любимую газету или на передачу, а те в свою очередь обратились к вам. К слову, у меня есть знакомая журналистка в «Титулярном советнике», можно через нее это дело провернуть

— Ну, такого-то дерьма и среди наших знакомых достаточно, — заметил Викул. — Но ты молодчина, Андрюха. Отличный ход!

— Я ж говорю: по-другому не умеем. Да, так что там у вас с симкой этой, обгоревшей?

— Спецы колдуют. Обещают что завтра, на крайняк послезавтра, смогут прочитать. И в этом случае, считай, золотой ключик будет практически у нас в кармане.

В кабинете Викула затрезвонил служебный телефон, и Олег нехотя снял трубку:

— Слушаю… Да, я… Кого?… Да, у нас. Андрей, это тебя. Вучетич.

— Не понял? — Мешечко с удивлением сунул руку в карман, выудил мобильный. — Ах, черт! У меня, оказывается, мобила разрядилась. — Он перехватил у Олега трубку:

— Да… Извини, дружище, мобильник сдох. Слушаю тебя внимательно… Что? Виталя, а ты уверен?… Так точно или на глазок?… Хорошо, записываю. Как-как? Первая «л»?… Понял тебя, «Лотяну». Что?… — Мешок поворотился к следакам: — Мужики, у вас тут в кабинете Интернет есть? Отлично!.. Да, Виталя, есть. Отправляй мне на яндекс-почту… Хорошо, ждем… — Андрей положил трубку и возбужденно потер ладони: — Похоже, есть! Мирослав Лотяну, 1978 года рождения, город Бендеры Молдавской ССР… Олег, запусти Интернет. Мне сейчас на электронную почту скан миграционной карточки отправят…

…Через пять минут в кабинете следователей натужно заурчал принтер, исторгнув из себя фотографию любителя шавермы и дешевого пива, молдавского гастарбайтера Лотяну. Молодой следователь подорвался было забрать листок, но Мешок оказался проворнее.

— Ни фига! Не позволю чужими руками на халяву жар загребать.

— В каком смысле? — растерялся молодой и неопытный следак.

— А в таком, что только через гастроном!

Викул с усмешкой посмотрел на подчиненного:

— Вот то, Сережа, о чем я тебе час назад говорил. Оригинальности в этих операх — ни на грамм.

— «Регата регатой, а морские традиции забывать нельзя», — довольный, хмыкнул Мешок.

— Отдай человеку картинку, а сам греби сюда, — Викул подвел Андрея к холодильнику, распахнул дверцу. — Выбирай! Какой напиток ты предпочитаешь в это время суток?

— Вот это по-нашему! По-суворовски! — расцвел Мешечко. — Не боись, я вас не объем. И рад бы, но меня в конторе поп для беседы дожидается. Так что пригублю сугубо символически, исключительно за успех общего дела.

— Кто-кто тебя дожидается?

— Поп. Он же настоятель погорелого храма отец Михаил. Кстати, если хотите, можем вместе прокатиться. Я думаю, у вас тоже могут найтись вопросы к батюшке. В свете, — Андрей кивнул в сторону Хворонина, жадно впившегося в добытый «гоблинами» листок, — в свете свежераспечатанных событий…

* * *

— …А вот еще мне всегда был интересен такой момент: допустим, к вам на исповедь придет некий… допустим, террорист и скажет: «Завтра я собираюсь пойти и взорвать такой-то объект». Как вы поступите в этом случае?

— Сложный вопрос. Очень сложный, — тяжело вздохнул отец Михаил. — Наверное, я постараюсь убедить этого человека отказаться от намерения совершить зло. Постараюсь употребить для этого всё свое умение.

Полчаса назад Прилепина доставила отца Михаила на конспиративную квартиру «гоблинов» и препоручила его заботам Ивана Демидовича. На правах радушного хозяина тот напоил батюшку чаем с вареньем, а когда голод телесный был утолен, слово за слово, вплотную взялись за голод духовный. Отец Михаил оказался весьма интересным собеседником, но и Филиппов, будучи человеком образованным, а на поверку еще и «воинствующим атеистом», тоже не лыком шит. Самое главное, что в этот час практически весь оперативный народец находился в служебных разъездах, а потому беседе двух антагонистов-интеллектуалов никто не мешал.

— …Но если вы поймете, что и это не срабатывает? Вроде и умение есть, а нужного результата не достигнуть? Если почувствуете, что не в состоянии достучаться до заблудшей души, что тогда? Сообщите в правоохранительные органы?

Отец Михаил задумался:

— Нет. Скорее всего, сообщать не стал бы.

— Но почему?

— Потому что на все воля Божья.

— Позицию кардинала Карди, стало быть осуждаете? — Филиппов нахмурился и закусил губу. — По-вашему, пусть лучше новые «Оводы» плодятся? А вы будете оставаться как бы над схваткой и неизменно во всем белом?

— Я не осуждаю ничьих позиций, я всего лишь сказал, что на всё воля Божья.

— Понятно. У вас, я имею в виду у попов, на все времена и все ситуации одна универсальная отговорка. Чем же вы в таком случае лучше «умывающего руки» Понтия Пилата? Да и то… Он хотя бы пытался что-то сделать.

— Насколько я понимаю, в данном случае «попы» соотносятся с «батюшками» всё равно как «менты» с «милиционерами»? — грустно заметил отец Михаил.

— А что, по-вашему, такое сравнение некорректно?

— Лично я предпочел бы, чтобы «ментов» у нас было меньше или не было вообще. А вот нормальной милиции — больше.

— А нормальная, это какая?

— Если использовать расхожий штамп, это милиция с человеческим лицом, — коротко пояснил священник. — Мне кажется, Иван Демидович, у вас по каким-то причинам сложился превратный образ священника, который действительно нехорош. Но Бог даст — и вы еще встретите не «попа», но «батюшку». Опять же, в ваших словах налицо устойчивая подмена библейского Понтия Пилата с одноименным литературным героем, выведенным Михаилом Булгаковым. Загляните как-нибудь в первоисточник, и вы убедитесь, что подлинный Пилат имеет мало общего со своим художественным тезкой.

— Ну вот, опять начинается! — горько усмехнулся Филиппов. — Если Бог даст, то… В нашем детстве была очень похожая игра. «На кого Бог пошлет» называлась. Знаете про такую? Пацаны собираются в кружок, подбрасывают вверх что-нибудь тяжелое, втягивают головы в плечи и ждут — кому на этот раз по кумполу жахнет. Тоже скажете «воля Божья»?

Отец Михаил, немного поморщившись, покачал головой:

— Что до воли Божьей, поверьте, это вовсе не, как вы изволили выразиться, универсальная отговорка. Возвращаясь к озвученному вами примеру: кто знает, может быть, после такого теракта сотни людей, через горе и печаль, придут к Богу? А что, если таким образом Всевышний хочет призвать нас к себе? Нам не дано знать наперед Божьего замысла. Лишь одно мы знаем точно: ничто в жизни не происходит случайно.

— Хорошо. Допустим. Допустим, что через теракт, через гибель родных и близких, возможно, какие-то люди и придут к Богу, — упрямо не отступал Филиппов. — Но если сузить эту же самую задачу? Вот вам слегка измененные исходные данные: к вам придет другой человек… Плохой человек…

— Извините, что перебиваю, но боюсь, по первому впечатлению я не смогу составить мнение: плохой человек пришел ко мне или хороший, — уточнил отец Михаил.

— По условиям задачи придет именно такой человек, первое впечатление о котором вас не обманет. Уверяю, есть особая категория людей, от которых достаточно услышать всего лишь несколько фраз, и тебе уже делается невыносимо мерзко и противно. К сожалению, таких людей у нас становится всё больше… Так вот, — с болью в голосе продолжил Филиппов, — этот человек придет к вам и скажет: «Завтра я собираюсь обманом, а если потребуется, и силой отобрать у пожилой семейной пары их квартиру. Я знаю, что у женщины больное сердце, которое может не выдержать. Я знаю, что мужчина после этого окажется на улице и сделается бомжом. Но мне наплевать на это, потому что квартира в центре города — это очень дорогой актив. И я хочу заполучить его». И он действительно поступит в строгом соответствии со своими словами. И кто же, по-вашему, в такой ситуации после придет к Богу? Уж всяко не тот мужчина. Который на старости лет оказался одиноким, никому не нужным стариком без крыши над головой…

Батюшка, догадавшись, что последний пример Филиппова является не абстрактно-вымышленным, а лично-прожитым, до сей поры кровоточащим, окинул Ивана Демидовича взглядом, полным живейшего сострадания. Но ответить не успел, потому что в следующий момент в курилку заглянул запыхавшийся Мешечко:

— Отец Михаил, вечер добрый. Меня зовут Андрей Иванович, это я попросил своих сотрудников по возможности безотлагательно организовать нашу с вами встречу. Извините, что заставил ждать, но задержка была связана с только что полученной информацией, напрямую касающейся пожара в вашем храме.

— Да-да, конечно. Ничего страшного. Тем более что мы с Иваном Демидовичем очень полезно, как мне кажется, провели время.

— В таком разе прошу вас в мой кабинет.

— Я очень хотел, что бы мы с вами продолжили этот разговор, — поднимаясь, обратился к Филиппову отец Михаил. — Вы не будете возражать, если я как-нибудь снова вас навещу? С разрешения Андрея Ивановича, разумеется.

— Да за ради бога, — саркастически ответил тот.

— Вы напрасно иронизируете, Иван Демидович. Я уверен, что, при всем ужасе поведанной вами истории, в данной конкретной ситуации первопричина всё равно кроется в вашей собственной душе и в отношениях с Богом. Обычно всему виной не то, что вовне человека, а то, что внутри его. Мы копим грехи, а потом за них расплачиваемся. И если кто-то в этом виноват, то в первую очередь мы сами…

* * *

Возвращаясь с работы и вот уже которую неделю подряд не торопясь особо домой, подходя к метро, Прилепина зашла в мегаунивермаг «Владимирский Пассаж». Заглянула скорее в музейных, нежели в потребительских целях. Так как денег на шопинг для себя любимой катастрофически не было. Разве что чутка обновить колготочный модельный ряд.

Проходя галереей второго этажа мимо кофейни, Ольга притормозила, подумав было о чашечке шоколада, но потом решила, что настоящего шоколада в сетевом заведении все равно не подадут. Она двинулась дальше, и вдруг за ее спиной раздался восторженный женский окрик:

— ПРИЛЕПИНА!!

Ольга обернулась — навстречу ей, бесцеремонно расталкивая посетителей, неслась рыжеволосая девица, в спортивных бриджах и легкомысленном топе, более уместном для посещения спортивного зала, нежели респектабельного магазина.

— Прилепина!

— Надька! Ты?! О, боги!

Рыжеволосая, взвизгнув, заключила Прилепину в крепкие, именно что спортивные объятия. Девушки расцеловались.

— Виолка! Сколько же мы с тобой не виделись! Очуметь!

Бывшая сокурсница по институту Лесгафта Надька Вылегжанина схватила Ольгу за руку и потащила в кофейню. К самому дальнему столику, за которым сидел молодой загорелый брюнет. Излишне перенакачанный, на вкус Прилепиной, красавец-мужчина, явно из породы «жеребцов».

— Стасик! — скомандовала Вылегжанина. — Закажи моей подруге кофе, буше и… исчезни. Мы с Виолой сто лет не виделись, и нам необходимо срочно посплетничать. — Красавец покорно направился к стойке. — Ну, давай, подруга, рассказывай! Каким ветром тебя надуло? Прогулка? Вечерний шопинг?

— Ага, разгулялась беднота, аж лохмотья отлета… — усмехнулась Прилепина, присаживаясь напротив.

— Да ладно, хорош прибедняться! Хотя, знаешь, я и сама здесь ничего не покупаю. Разве что на распродажах. И это притом, что мне положен дисконт во всех местных магазинах.

— Ты что, здесь работаешь?

— Ну да, на последнем этаже, в фитнес-центре, инструктором. А ты?… Слу-ушай, Виола, я была просто в шоке, когда кто-то из наших сообщил, что ты пошла работать училкой в школу.

— Да уж, похоже мы действительно слишком давно не виделись, — покачала головой Ольга. — «Вспомнила баба как девкой была». Школа для меня — это дела давно минувших дней.

— И слава богу. А сейчас?

— В милиции, бумажки перекладываю, — уклончиво ответила Прилепина.

— Ты? В милиции? Прикольно! Был у меня как-то знакомый мент, так он…

Вылегжанина осеклась, потому что к их столику возвращался Стасик. Он молча поставил перед Ольгой чашку, блюдце с пирожным и, памятуя о полученном приказании «исчезнуть», направился на выход. Единственно напомнив:

— Котик, у тебя через пять минут группа.

— Ничего, подождут! — фыркнула Вылегжанина и вздохнула картинно. — Ой, Виола, ты даже представить себе не можешь, как меня заколебали эти целлюлитные ляжки и ягодицы! Кстати, как тебе мой Стасик?

— Хорош, вылитый Бандерас.

Надька гордо вскинула голову:

— Это наш массажист, я его полгода приручала. Ты бы знала, Виолка, какие у него руки! Я всякий раз кончаю от одного только прикосновения… А как у тебя на личном фронте? По-прежнему замужем за этим своим… Валера, кажется?

— Володя.

— Ой! Ну извини! — Вылегжанина сделала вид, что смутилась. Получилось неважно. — У меня всегда была плохая память на мужские имена, из-за чего в жизни периодически происходили всякие разные конфузы… Он ведь у тебя бизнесмен, кажется?

— Бизнесмен, — подтвердила Ольга. — Только уже не у меня.

— Развелись? Можно было предположить. Ты ведь у нас на курсе самая первая замуж выскочила, — отчего-то оживилась Надька. — А дети есть?

— Юридически развод не оформляли, а фактически живем порознь. Сыну Дениске восемь лет.

— Ну так сходила бы в загс да поставила штампик, если давно! Всех делов-то! Тем более сама в милиции работаешь.

— А какая разница? Со штампиком, без штампика?

— Гигантская! — наставительно ответила Вылегжанина. — Чтобы снова замуж выйти! Или ты решила поставить на себе крест и одна воспитывать ребенка?

— Денису нужен отец, а не мамин муж. А мне не нужен никто, кроме Дениса, — прошептала Ольга скорее себе самой, чем кому-либо еще. — Так что у нас сейчас все при своих.

Вылегжанина всплеснула руками:

— Господи, Виола, да спустись ты на землю! А ты уверена, что сын, когда вырастет, скажет тебе спасибо за такую жизнь? Я уж не говорю о том, что и о себе подумать не грех. Еще два-три года, и ты превратишься в милицейскую селедку, у которой на уме одни только приговоры. Или что там у вас?… Слу-ушай! А ведь это мысль!

— Какая мысль?

— Хочешь, я тебя с классным мужиком познакомлю? Симпатичный, разведенный, богатый. Правда, далеко не молод, но во многих случаях это даже еще и лучше. А, Виолка? Вот честное слово: если бы не Стасик, давно бы его себе забрала. А знаешь, как его зовут? Людвиг Ромуальдович! Охренеть, правда?

— Правда, — усмехнулась Ольга. — Спасибо, Надюш, пока не нужно. Но я буду иметь в виду.

— Как знаешь. Только учти: пока ты имеешь в виду, другие — уведут… Ладно, Виолка, мне действительно пора бежать. А то мои целлюлитные тетки затребуют компенсацию за неполное занятие. — Вылегжанина порылась в сумочке и протянула Ольге визитку. — Вот, обязательно звони. Кстати! — Она окинула Ольгу профессионально-оценивающим взглядом. — Тебе бы, мать, самой не худо к нам походить. Если здесь, — Надежда показала в область груди, — у тебя всё пучком, то вот с бедрышками желательно немного поработать. Да и в солярии, по ходу, ты уже несколько месяцев не была. Я угадала?

— Почти. Ошиблась только в порядке. Несколько лет.

Казалось, от потрясения Вылегжанина сейчас лишится дара речи.

— Ты что, Прилепина, совсем того?! Нет, решительно следует заняться твоим воспитанием. Я понимаю, что служба в милиции и опасна, и трудна. Но! В конце концов, менты тоже люди! Хотя… если посмотришь по телику новости, уже начинаешь как-то в этом сомневаться… Ну, всё, Виола, целую. Позвони обязательно!

Надька чмокнула подругу в щеку и поскакала в сторону эскалатора. А Ольга, задетая ее последней фразой, не стала доедать пирожное, ограничившись остывшим кофе. Покидая кафешку, она невольно задержалась у зеркала, пытаясь понять: что именно не так у нее с «бедрышками»? Неприятно вспомнив, как вчера утром она с трудом влезла в джинсы, Прилепина окончательно расстроилась.

Расстроилась так, что даже не пошла в отдел колготок. Потому что нельзя выбирать такие вещи с таким настроением. Даже предметы первой необходимости…

Парголово,

14 августа 2009 года,

пятница, 9:26 мск

На задержание гастарбайтера Лотяну подорвались с самого ранья. У следаков, как всегда, нарисовались проблемы с транспортом, и Андрей великодушно предоставил в распоряжение группы захвата «маршрутку». В качестве наблюдателей от «гоблинов», помимо самого Мешка, в поездку напросились Виталий и Ольга. Их просьба была уважена. «За выдающиеся боевые заслуги, — важно пояснил Андрей. После чего добавил цинично: — Вместо премии…»

…Чтобы не привлекать ненужного внимания, «пепелац» припарковали метрах в трехстах от храма-погорельца. Мешечко, Хворонин и два бойца из группы захвата, все одетые по граждани, выдвинулись «брать языка», а «гоблины», воспользовавшись паузой, решили устроить легкий ланч, он же перекус, на природе. Молоко, сок, булочки и бутерброды любезно предоставили женатики Вучетич и Афанасьев. Со стороны дамы в общий котел было добавлено большое зеленое яблоко нового урожая.

Пока перекусывали, как водится, травили байки. Непосредственная близость к кладбищу предсказуемо навеяло чернушную тематику. И сейчас мужчины, вспоминая детство, взахлеб и наперебой цитировали культовые четверостишия. В основном из печальной жизни «маленького мальчика». К слову сказать, четверостишия то были весьма и весьма жизнестойкие. По крайней мере Ольга с немалым удивлением обнаружила, что большинство из цитируемых стишков уже давно обосновалось в репертуаре Дениса Прилепина. И откуда что берется?

— …Ну, если из серии про маленького мальчика, я еще такой стих знаю, — утер слезу от последнего опуса Афанасьев и зачел распевно: «Маленький мальчик с поломанной ножкой / черпал супец деревянною ложкой. / Ласково мама смотрела на сына — / скоро подохнет хромая скотина…»

— О, а я еще один вспомнил! — затараторил, отсмеявшись, Вучетич. Слушайте, как раз в тему, к пожару: «Всю ночь гуляли партизаны, / Из окон валит черный дым. / Полнее наливай стаканы! / Сгорел предатель Никодим!»

Мужчины ржали как умалишенные, и Ольга глянула на них с легкой укоризной:

— Просто какой-то «детский сад — штаны на лямках!». И этим людям доверяют жизни ценных свидетелей!

— О, кстати за «доверие»! Сергеич, а ты в курсе, что, согласно последним статистическим данным, 99 % россиян не доверят нашему президенту… свои сексуальные фантазии?

И снова началась подлинная истерика. Которая была прервана резким окликом Прилепиной:

— А ну ша, народ! Смотрите!

— Кажись, наши, — всмотрелся Виталий. — За кем это они? Упустили, что ли, молдаванина?

— Похоже, не за кем-то, а без кого-то, — оценив издали обстановку, предложил свою версию Афанасьев. Он убрал с коленей пакетик с едой, отряхнул брюки от крошек. — Пойду-ка я занимать свое место в партере. Ибо терзают меня смутные сомнения…

— Знаешь, Сергеич, похоже, я начинаю испытывать схожие чувства.

Афанасьев полез в машину, а Ольга с Виталием начали скоренько сворачивать «завтрак на траве».

— Сергеич, заводи пепелац! — еще издали закричал Мешечко. — Едем! И едем очень быстро!

Через полминуты смешанная группа захвата набилась в салон, и маршрутка, развернувшись, дала газу.

— Что случилось?

— Разминулись с клиентом часа на полтора, — отдышавшись, стал объяснять Мешечко. — По словам врио прораба, с самого утра Лотяну объявился на работе и продемонстрировал телеграмму. О том, что скоропостижно скончался его дядя Ионеску из Кишинева. Попросил неделю за свой счет и сразу укатил. Поезд отходит с Витебского через тридцать пять минут. Сергеич, как мыслишь, успеем?

— Должны успеть.

— Нужно успеть, дорогой! Очень нужно! — Андрей молитвенно сложил руки на груди. — Да, народ, а знаете какой там прикол? Наташка по нашей просьбе уже пробила по базе «Экспресс» и выяснила, что билет на поезд Лотяну приобрел еще позавчера. То бишь за день до получения телеграммы.

— Тогда одно из двух, — рассудил Вучетич. — Либо Лотяну является инкарнацией Волфа Мессинга, либо…

— Мне почему-то кажется, что все-таки второе.

— Согласен.

— Это я виноват, — виновато подал голос Хворонин и по-детски шмыгнул носом. — Вчера, уходя с работы, я поручил дежурному пробить Лотяну по учетам. По всем без исключения. Но вот именно по билетной базе он почему-то не посмотрел. А ведь сотрудник с опытом!

— Не кори себя, дружище! — хохотнул Виталий. — Практика показывает, что опыт всего лишь превращает дурака… в опытного дурака…

Санкт-Петербург,

14 августа 2009 года,

пятница, 10:19 мск

На вокзал они прилетели за шесть минут до отхода поезда. Хворонин спустил с поводка бойцов, и те, взяв след, ломанулись, расшвыривая по сторонам всех встречных и поперечных. К слову, и сам молодой следак проявил недюжинную резвость: похоже, ногами он пока работал гораздо эффективнее, чем головой. Что само по себе — тоже хлеб.

Сергеич остался сторожить «маршрутку», а вот троица «гоблинов», любопытствуя, прошла в здание вокзала и, поднявшись на второй этаж, притормозила у платформы.

— Андрей, может, мне тоже за ними подорваться? Подмогнуть чем? — спросил Вучетич, отчего-то более других переживавший за благополучный исход дела. — Времени совсем почти не осталось.

Мешечко равнодушно погасил его порыв:

— Брось, еще целых четыре минуты, успеют… Мы и так практически упаковали им клиента в тарелочку с голубой каемочкой. Так хотя бы задержание они способны провести без нас? Логично?

— В принципе — да.

— Тогда сгоняй-ка ты лучше за мороженым. А мы тебя здесь подождем.

Виталий направился в сторону киосков, а Мешечко с Прилепиной встали под большим электронным табло расписания. Встали так, чтобы на всякий случай держать в поле зрения перрон с раскачегаренным кишиневским поездом.

— Знаешь, Ольга, тогда, на Анюткином банкете, — без каких-либо прелюдий вдруг начал Мешок, — и после, в Кронштадте, я собирался, но так и не успел тебе сказать.

— А ты уверен, что хочешь это сказать теперь?

— Да, вполне.

— По-моему, ты выбрал для этого не самые лучшие место и время.

— Плевать! — Переполняемый чувствами Мешечко взглянул на свою спутницу и, собравшись духом, выпалил: — Когда мы подорвались на вокзал, Виталя, сам того не осознавая, озвучил очень правильную мысль. Про опыт и опытного дурака. Так вот, Ольга, как опытнейший дурак, я хочу тебе сказать, что…

— Андрей! — ласково перебила его Прилепина и приложила указательный палец к губам. — Тсс! Нас окружают!

Мешечко посмотрел на нее непонимающе:

— Кто окружает?

— С востока на нас надвигается Вучетич с мороженым. А с юга — молдавский гастарбайтер Лотяну в сопровождении сотрудников Следственного управления.

Андрей обернулся. И первое, что бросилось ему в глаза, была не страдальческая, сгорбленная фигура молдаванина, которого волокли под локотки два дюжих бойца, а торжествующая, сияющая как начищенный медный таз физиономия молодого следователя Хворонина. Только что проведшего первое в своей жизни «настоящее» задержание особо опасного, как ему хотелось верить, преступника…

* * *

Сегодня, в день своего рождения, Маша Цыганкова сперва безответственно проспала, а потом еще и часа полтора прокопалась-провозилась: сначала в душе, а затем перед зеркалом. Так что к редакции она подъехала лишь в половине двенадцатого. Но достигнутый результат того стоил. По замыслу автора, он должен был превзойти самые смелые ожидания визитеров-поздравителей. А среди таковых, в силу специфики работы Цыганковой, преобладали особи мужского пола. И им сегодня таки было на что посмотреть.

Традиционную чопорную белую блузку сменил легкомысленный топ, переливающийся всеми цветами золотого и заканчивающийся где-то в районе груди. Белую тряпку, болтавшуюся на Машиных бедрах, назвать собственно юбкой можно было лишь с большим натягом: модно разрезанная сумасшедшим дизайнером на лохмотья, она открывала длинные ноги и… еще кое-что. В довершение на ногах Цыганковой красовалось то, что, по идее, должно считаться босоножками. А именно: острые каблучки и многочисленные ниточки, за счет которых сия конструкция-обувка и держалась на ногах.

Свернув под арку, выводящую прямиком к редакционной двери, Маша буквально нос к носу столкнулась с журналистом Трефиловым. Волею случая именно на нем Цыганковой предстояло протестировать первую реакцию знакомых и малознакомых на себя, красивую и любимую. Реакция получилась что надо!

— Вау! В смысле — мать моя женщина! — ахнул коллега, часто-часто моргая своими длинными, словно девичьими, ресницами. — Мэри! Ты ли это? Выглядишь просто с-супер! С днюхой тебя! — Он дружески куснул ее за щеку. — Подарок за мной!

— Спасибо, Костик! А ты куда? Надеюсь, не с концами?

— Я с концом, но не с концами, — солдафонски юморнул Трефилов. — На прессуху, в спорткомитет. Так что вечером, — он изобразил характерный жест Умы Турман, — па-а-атанцуем!

— Па-а-асмотрим!

Цыганкова направилась к редакционной двери, с удовольствием ощущая спиной, как впавший в ступор Костик продолжает пожирать ее глазами…

…На вахтенной стойке в банках с водой стояли два роскошных букета — таких огромных, что из-за них едва угадывался сам охранник. Который, при виде Маши, расплылся в довольной улыбке:

— Привет, красавица! Опаздываешь!

— Мне сегодня можно.

— Это точно. С рождением тебя, Машута! Счастья тебе, здоровья и жениха богатого!

— Спасибо, Виктор Васильевич! Особенно за последнее!

— Цветы забери. Хризантемы из ГУВД прислали, а розы… Сейчас, у меня тут записано… От компании «ПАН». — Цыганкова сгребла цветы в охапку. — Погоди, это еще не всё. — Охранник вытащил из-под стола большую коробку в пестрой подарочной упаковке. — Держи до кучи.

— Ого! А это от кого?

— Час назад курьер притащил. Сказал, что там внутри всё написано. Может, помочь донести?

— Не надо, своя ноша не тянет, — улыбнулась Цыганкова и, нагрузившись подарками, прошла в свой кабинет.

Небольшой ньюс-рум на четверых был пуст. Оно и понятно: разгар рабочего дня, весь народ в полях. Журналиста, как волка, ноги кормят. Устроив судьбу букетов, Маша уселась за свой стол, поставила перед собой коробку и начала сдирать обертку, заинтригованная подарком. Никакой открытки-записки внутри не оказалось — только невеликих размеров бесхитростная шкатулка, отделанная под красное дерево. Цыганкова щелкнула маленьким замочком: будильник, какие-то проводки, большой кусок вонючего хозяйственного мыла. На дне шкатулке отыскалась разыскиваемая записка. Маша нетерпеливо развернула листок. Текст, распечатанный на принтере крупным жирным кеглем, гласил:

«Открыла?

Довольно легкомысленный поступок для звезды криминального жанра.

Что, Льву Цыганову не дают покоя лавры Димы Холодова?

Можем устроить…

Ладно, будем считать, что этот день рождения ты пережила.

А вот придет ли следующий? Большой вопрос…

Если хочешь жить в натуре — пиши лучше о культуре».

Под текстом от руки были пририсованы крест, череп и свеча.

Пальцы, державшие листок, слабо задрожали. Цыганкова перевернула бумагу, убедилась, что на обратной стороне ничего нет, и в бессилии опустилась в кресло. Из глаз мгновенно выкатились крупные слезинки, и она невольно тряхнула головой, чтобы смахнуть их. Она снова и снова перечитывала коротенький текст, и с каждым новым прочтением сердце ее все крепче сжимали тиски страха.

За дверью послышалось шушуканье и чьи-то приглушенные смешки. В следующую секунду она с грохотом распахнулась, и в кабинет, с гиканьем, воплями и улюлюканьем хлынула толпа сотрудников редакции. Цветы, шарики, где-то на задворках ухнула пробка от шампанского. Вот только какофония праздничных звуков, едва начавшись, резко оборвалась, сменившись напряженной непонимающей тишиной. Поскольку именинница рыдала навзрыд, опустив голову на скрещенные руки. А рядом с ней на столе лежали два более чем странных предмета из традиционного ассортимента хозяйственного магазина.

Шуточка, что и говорить, получилась идиотская.

Или все-таки не шуточка?

Тьфу-тьфу-тьфу. Постучим по дереву…

* * *

Этим вечером в кабинете начальника «гоблинов» проходила приватная дегустация элитного виски «Крейгелачи» стоимостью (Павел Андреевич нарочно заглянул в Интернет, чтобы уточнить) 180 долларов за бутылку. Бутылку подогнал Викул, клятвенно заверив, что это только аванс. Главную поляну следаки обещали накрыть позднее, после ареста господина Галактионова.

Импортное пойло взялись расписать на двоих. Непосредственных участников событий — Вучетича и Прилепину, не позвали не по причине жадности, а сугубо в воспитательных целях: маленькие еще с руководством пить. К тому же дегустация проходила в формате отчета о проделанной работе. Основным докладчиком, он же виночерпий, как не трудно догадаться, выступал Мешок.

— …И что? Неужели этот Лотяну сразу пошел в сознанку?

— А куда ему было деваться? — пожал плечами Андрей. — Во-первых, видеозапись. Внятно объяснить, что он делал во вторник, в половине четвертого на куполе храма не смог, а заранее позаботиться об алиби не удосужился. Во-вторых, деньги. При нем обнаружили пять тысяч долларов. А учитывая, что на этом объекте Лотяну отработал всего полтора месяца, на честно заработанное всяко не тянет. Наконец, записки. Я, конечно, не графолог, но почерк в записках очень похож на тот, которым заполнялась анкета для миграционной службы.

— Я, кстати, так и не понял про эти записки? Зачем они были нужны?

— Начальник треста Галактионов… Кстати, здесь «трест» — не более чем громкое название, для понтов. А на самом деле — обыкновенное ООО, средней руки строительная контора. Так вот, Галактионов распечатал из Интернета первые попавшиеся ему на глаза сатанинские катехезисы и заставил молдаванина переписать их от руки. Поскольку гастарбайтеры постоянно тусовались вокруг церкви, незаметно подбросить их к алтарю особого труда не составляло.

— А на хрена он это делал, ты мне можешь сказать? — наморщил лоб Жмых.

— Примерно месяц назад сатанисты проводили свой ритуал с умерщвлением кошаков на кладбище в Парголово. Все желтые газеты тогда на этой теме оттоптались. Вот Галактионову и пришла идея списать предстоящий пожар на происки слуг Сатаны.

— То есть записки — это преднамеренно вброшенный ложный след, попытка перевода стрелок?

— Именно так. Потому и способ поджога выбран самый элементарный. В том же Интернете можно найти кучу ссылок на то, как из фонарика изготовить самопальный взрыватель. Другое дело, Галактионов был уверен, что корпус мобильника расплавится и, залив симку, сделает ее невосстанавливаемой. Однако спецам удалось считать информацию с сим-карты. На которую предсказуемо был сделан всего один звонок — с трубы Лотяну.

— А мотив? У этого Галактионова что, комплекс Герострата?

Мешечко затянулся сигаретой:

— У Галактионова всего лишь комплекс растраты. Так что в вечность он всяко не попадет. Дело в том, что реставрационные работы финансировались из бюджета, а это, пусть не великий, но стабильный финансовый ручеек. Сосать из которого в условиях большого кризиса и кризиса отрасли, в частности, весьма приятственно. Однако за полтора года господин Галактионов насосал столько, что в ближайшее время сей реставрационный объект собиралась посетить комиссия Росохранкультуры. С комплексной проверкой по освоенным средствам. Учитывая, что львиную долю этих средств начальник треста освоил совсем на другом объекте, выводы комиссии должны были стать неутешительными.

— Теперь понятно. Господин Галактионов решил убить сразу двух зайцев: списать украденное на пожар, а заодно еще на пару лет обеспечить свою фирму бюджетным финансированием.

— В самую точку. Тем более что теперь речь должна идти не просто о реставрации, а фактически о полном восстановлении объекта.

— Вот подлец! — Павел Андреевич эмоционально шлепнул ладонью по столу. — Надо же было до такого додуматься! И как человек Бога не боится?

— А при чем здесь Бог? Не нами сказано: «Кто чего хочет, тот в то и верит». Кто в Бога, кто в Сатану, кто — в честных милиционеров.

— Кстати, о «честных милиционерах». Надеюсь, наше участие в раскрытии этого преступления будет отражено в сводке?

Мешок с искренним изумлением посмотрел на шефа и обновил стаканы.

— Пал Андреевич, вы меня удивляете! Естественно нет.

— Так какого черта ты мне тут соловьем разливаешься?! — Былое благодушие начальника мгновенно испарилось. На смену ему незамедлительно явилась еще не ярость, но уже по нарастающей клокочущие гневливые реакции. — Я вообще не понимаю, зачем вы сунулись в это дело? Откуда такая нездоровая страсть к инициативе? Причем на чужих полянах?

Мешок счел за лучшее ответить вежливо:

— Так ведь богоугодное дело! Опять же Анечка попросила.

— Охереть! — Увы, вежливость не проканала. — Их, видите ли, Анечка попросила! А убийство Улофа Пальме она вас, случайно, поднять не просила?! Вам что, заняться больше нечем?… Попросила она! Я вас, между прочим, тоже кое о чем просил! И что? Где результат?!

— Прошу прощения, Пал Андреич! О чем речь-то?

— Я даже не просил — я приказывал! Приказывал, чтобы вы максимально быстро разобрались и решили проблему с бомжом! Мне тут Шевченко взахлеб расписывал про то, какую гениальную комбинацию он провернул. Якобы убийство на вокзале подняли! Дескать, московские нервно курят и сосут! И чего? Поднять подняли, а донести не могем? Последние силы оставили? Или в этой теме мы обратно мимо кассы? То бишь мимо сводки?

— Павел Андреевич, лично проконтролирую! Честно срубленную «палку» с футбольными фанатами мы никому не отдадим, — клятвенно заверил шефа Андрей.

— Да уж, пожалуйста. Сделайте такое одолжение, — проворчал Жмых. — И побыстрее. Потому что у нас здесь не гостиница. И не приют. У нас, между прочим, конспиративная квартира! Само ее месторасположение является государственным секретом! — Павла Андреевича снова понесло. — И что в результате? В результате они мне вчера в контору попа притащили… Ладно, то хотя бы человек Божий… Но этот-то! Скоро месяц как бомж в курилке живет! Свободно шляется по кабинетам, беспрепятственно выходит на прогулки, бегает по магазинам! Обратно скажешь «богоугодное дело»?!!! Да я позавчера в сортир, извини за столь пикантную подробность, полчаса попасть не мог. В свой собственный, заметь, сортир! Потому что этот деятель, как мне любезно объяснили, любит посещать уборную с кроссвордом.

— Что ж нам теперь Демидыча в подвале на цепи держать? — еле сдерживаясь, чтобы не рассмеяться, спросил Андрей. Ох и зря спросил!

— Да я вас всех на цепь, на короткий поводок посажу! Чтобы сидели и занимались своими, а не чужими служебными обязанностями! Пинкертоны хреновы! — Полковник Жмых остервенело ткнул кнопку селектора.

— Слушаю, Павел Андреевич! — раздался голос ответственного дежурного Лоскуткова.

— Свидетеля этого… как его?… Филиппова, срочно ко мне в кабинет!

— А они еще того… — сидевший за стенкой Николай замешкался с ответом. — Короче, не вернулись еще.

— Откуда не вернулись? И кто такие «они»?!

— Они с Ольгой Николаевной в библиотеку ушли. У самого Филиппова документов никаких на руках нет. Вот и приходится с ним ходить. Чтобы, значит, книжку на абонементе взять…

— А-а-а!!! — завопил Павел Андреевич и со всей дури шарахнул трубкой о столешницу.

Мешечко, подхватив сигареты, бочком-бочком, потихонечку выскользнул из кабинета начальника. От греха подальше!..

* * *

— …Ну что, Влад, пошел в разведку боем, а вернулся геем?!! Классную делюгу вы с Тимати замутили!

— Илья, пойми, то был в чистом виде форс-мажор! Кто мог знать, что Зеча отправит вместо себя другого человека? А сам в это время заляжет поблизости. Да еще и с оптикой.

— Это не знать, это предусмотреть нужно было! Дебилы! Ты хоть представляешь, сколько денег и усилий мне придется затратить, чтобы замять эту историю? Замять убийство сотрудника Следственного комитета?

— Догадываюсь.

— Ни хрена ты не представляешь! Короче, эти расходы — они твои расходы. Возместишь мне всё до копеечки. Понял?

— Но, Илья, как бы то ни было, но результат-то есть.

— Какой? Что все мы по уши в дерьме?

— Да нет же! Час назад мне позвонил человечек из министерства. Решение принято: слушания по делу Панова возобновятся в Москве. Завтра его этапируют в столицу.

— А судья?

— Судья будет московский. Рассматривается несколько кандидатур, но при этом на каждую у нас имеются неформальные выходы.

— Единственная приличная новость за последние несколько дней… Хорошо, Влад, с этого момента питерская часть этой темы для тебя закрыта. Никуда не суйся, решай исключительно вопросы по Москве. Что же касается Тимати… Конечно, толковый был парень, но в обозримом будущем его все равно пришлось бы списать на берег.

— Имелись какие-то основания?

— В последнее время негритенок наш как-то уж слишком много о себе возомнил. Но всё равно, крайне не вовремя эта «невосполнимая утрата» приключилась.

— Что приключилось?

— Газеты читать надо! Вот что.

— Так ведь… Влад, я каждый день! В обязательном порядке! Но ничего такого…

— А ты про свои газеты не забывай. Про корпоративные. Они же ведомственные, они же служебные… К слову, на венок не поскупись. Как-никак: такого человека потеряли!..

ГЛАВА ПЯТАЯ

ПРОТОКОЛ О ТАЙНЫХ НАМЕРЕНИЯХ

Санкт-Петербург,

17 августа 2009 года,

понедельник, 09:43 мск

— …Здоровеньки булы! — В комнату отдыха ввалился веселый, посвежевший после двух полноценных, что в практике «гоблинов» случалось крайне редко, выходных Тарас. — О! Чайник горячий?

— Боюсь, успел остынуть. Я сейчас, буквально пару минут! — в ответ захлопотал-засуетился добровольно взваливший на себя обязанности «кухонного работника» Иван Демидович.

Шевченко подсел к степенно перекусывающему язвеннику со стажем Афанасьеву.

— Как житуха, Сергеич? Всё на кашках сидишь?

— Ты мне кисти обещанные принес?

— Неужто нарисовал?! — заволновался Тарас. — Ну так давай, не томи, демонстрируй.

— Ага, знаю я тебя, — сварливо проворчал Афанасьев. — «Утром деньги, вечером стулья».

— Да я пока просто посмотреть. Может, ты мне кошака в мешке впарить собираешься?

— Казалось бы, при чем здесь Мешок? — голосом популярного усатого телеведущего продекламировал Афанасьев. — Возьми в сумке. Только аккуратнее, не помни.

Тарас, проявляя крайнее нетерпение, достал из сумки папку-паспарту, вытащил из нее листок формата А4.

— Класс! Ну, Сергеич, просто нет слов! Да-а, хороша-а… Да на твоем фоне Рубенс и Врубельс, в натуре, нервно курят.

— Кто хороша? — заинтересовался Иван Демидович, колдуя с заварочным чайником.

— Да это Сергеич, по моему заказу, нашу Ольгу изобразил, — пояснил Шевчнко, продолжая пожирать глазами рисунок. — В жанре ну.

— Не «ну», а «ню», — усмехнулся Афанасьев.

— Вот я и говорю: ню и ну!

— А можно мне взглянуть?

— А чего ж, за просмотр денег не берут. Ходи сюда. Как тебе?

Рисунок, который Тарас протянул бомжу Филиппову, являл собой практически точную копию наброска, некогда сделанного Сергеичем во время общего внутриконторского мозгового штурма. С той лишь разницей, что изображенная на нем сидящая вполоборота Ольга, согласно пожеланиям заказчика, была полностью обнажена. Рисунок, исполненный в графической манере и слегка стилизованный под арт-нуво, смотрелся вполне себе профессиональной работой. Что не преминул отметить Филиппов.

— Знаете, Борис Сергеевич, я не бог весть какой специалист, но, на мой взгляд, — прекрасная работа. Удивительно: за кажущейся лаконичностью чувствуется такая мощная, не выплеснутая экспрессия… По стилю чем-то напоминает манеру зрелого Дега.

— Во-во, мне тоже нога понравилась, — подтвердил знаток высоких искусств Шевченко.

Они с Иваном Демидовичем так увлеклись созерцанием шедевра, что не заметили, как в курилку вошла Прилепина. Она машинально глянула поверх голов, скользнула взглядом по рисунку и, прикрыв за собой дверь, произнесла с издевочкой:

— Красотища!!! Это кто ж такая?

Мужчины вздрогнули. Причем Филиппов от неожиданности даже выпустил рисунок из рук, и Ольга, проявив недюжинную реакцию, успела подхватить его первой и внимательно всмотрелась.

— А знаете, у меня складывается ощущение, что она чем-то похожа на меня?

Все трое «гоблинов» продолжали пребывать в близком к ступору состоянии. Начавший краснеть Тарас, чувствуя на себе ответственность за произошедшее, принялся сбивчиво и фальшиво выкручиваться:

— Вот и я им то же самое сейчас говорил. Это ж надо, как на нашу Ольгу Николаевну похожа! Правда, мужики?

«Мужики» с глупым видом кивнули, как бы подтверждая.

— Ваша работа, Борис Сергеевич? — поинтересовалась Ольга.

Оперативный водитель виновато развел руками, стараясь не встречаться с Прилепиной глазами. И тогда та решилась на маленькую месть, поставив целью окончательно вогнать в краску всех участников художественного заговора.

— Ну, что я могу вам на это сказать? — Ольга обвела насмешливым взглядом «аудиторию». — Нарисовано, безусловно, талантливо. Вот только художник должен быть правдивым, а вы, Борис Сергеевич, в данном случае мне немножечко польстили… Во-первых, бедра. Увы, но тут вы, скорее, изобразили идеал, к которому мне лишь следует стремиться. Вот, сравните…

Левой рукой Прилепина начала медленно приподнимать край юбки, оголяя бедро. На лицах у «гоблинах» немедля отразилась целая гамма самых разных чувств: от смущения до профессионально-мужского интереса. Задрав юбку до края чулок, Ольга, выждав чуть-чуть, опустила подол.

— Во-вторых, грудь. Вы, Борис Сергеевич, абсолютно правильно учли и предусмотрели, что треугольная, или грушевидная, грудь, после родов, скорее всего, слегка подвиснет, — произнося этот монолог, Ольга взялась расстегивать пуговицы на блузке, окончательно загипнотизировав этими телодвижениями своих коллег. «Вы видите меня, бандерлоги?» — «Мы видим тебя, Каа!» — Но дело в том, что у меня от природы грудь круглая и достаточно плотная. Поэтому здесь пока всё более-менее в порядке. — Блузка расстегнута до конца, и теперь мужчинам была хорошо видна стиснутая бюстгальтером грудь. Даже старый конь Афанасьев, и тот искоса бросал заинтересованные взгляды. Хотя, казалось бы, что ему с той борозды? Ольга тем временем взялась за застежку между чашечками. — Желаете удостовериться?

— НЕТ! — прозвучало в ответ решительно-отчаянное.

Под этот дружный вопль в курилку вошел Андрей и обалдело уставился на Прилепину. Та, ойкнув, неуклюже запаханулась и, сгорая от стыда, выскочила в коридор. Таким образом, эффект от затеваемой маленькой мести получился обратным — больше других в краску Ольга вогнала саму себя.

— Я не понял. Вы тут чем, собственно, занимаетесь? — удивленно пробормотал Мешок. — В карты, что ли, играете? На раздевание.

— Да нет, Андрей. Это просто… просто… — принялся мямлить Тарас, пряча за спиной злосчастный рисунок. — Я тут одной своей знакомой лифчик купил. На день рождения. Побоялся, что с размером промахнулся, вот и просил Иоланту Николаевну примерить. У них эта… Короче, один размер.

— А ты уже и про размер Прилепиной успел разузнать? — недобро прищурился Мешок, понимая что его банально разводят.

— Я так, сугубо визуально, на глазок.

— Ладно, хорош мне тут вкручивать. Давайте все живо вниз и поехали. «Транспортники» там все жданки проели, нас дожидаючись. Демидыч, ты с нами, не забыл?…

* * *

Пока транспортные деятели с Московского вокзала плотно работали с Филипповым, закрепляя его показания по «фотороботам упырей кисти Сергеича», Андрей и Тарас, воспользовавшись гостепреимством оперативника Лисицына, смолили у него в кабинете.

Хозяин помещения прибывал в радостно-возбужденном состоянии, коего от коллег «с земли» не скрывал.

— …Ну, мужики, просто нет слов! Московские смежники, так те просто ссутся от восторга. У них эти фанаты во где сидят! Да и у нас здесь, как понимаете, не лучше. Как домашняя игра у «Зенита» — всё, туши свет. «Вихрь-Антитеррор», по сравнению с этими мразями, вообще ни в какое сравнение не идет. А уж после «глухаря» с убийством бомжа… Короче, спасибо вам, мужики. Вот та-акенное спасибо!

— «Спасибо» не булькает, — прозрачно намекнул Шевченко.

— Всё тебе будет, дорогой. Булькнем, обязательно булькнем! — успокоил Лисицын. — Вот на днях нашего Демидыча в Москву свозим, официальное опознание проведем, и ка-ак булькнем!

— «На днях», это когда? — уточнил Мешок. — Не опасаетесь, что эту сладкую парочку москвичи к тому времени запросто могут отпустить? Замучаетесь потом искать.

— Не боись, Андрей Иванович, — Лисицын покровительственно похлопал его по плечу. — Этих упырей, всех скопом, по нашей просьбе на десять дней закрыли. За мелкое хулиганство. Причем тот, который Кирсанов, десяткой всяко не ограничится. Потому как там в перспективе, минимум, уголовное дело за злостное сопротивление: Кирсанов при задержании менту нос разбил. А когда сюда до кучи приплюсуется еще и убийство бомжа… В общем, парень попал по полной. Да и хрен-то с ним, не жалко. Москвичи говорят, больно дерзкий: когда его винтили, он всех на ноль умножал, папой хлестался.

— А кто у нас папа?

— Не знаю, у меня информации пока нет. Но в данном случае всё едино: кем бы этот папашка героиЦкий ни был, но с убийства не соскочишь… Да я самолично проконтролирую, чтобы Кирсанов сел железно и надолго, — распалился Лисицын.

— Экий ты кровожадный! — усмехнулся Мешок.

— А не хрен срать на моей земле! Моих парней из-за этого убийства в прошлом месяце премии лишили!

— М-да, аргумент серьезный.

В кармане у Андрея заголосил мобильник. Высветившийся на дисплее номер был ему незнаком.

— Слушаю?!.. Да, я… Кто? Понятно… Так, и что же?… Допустим, но мы здесь каким местом?… Интересная у вас логика. Нет, просто я не понимаю какая связь между нашей службой и вашей «горячей линией»?… Ах, Владислав Юрьевич распорядился?!.. Хорошо, и что я теперь должен делать?… Куда «для начала подъехать»?… Ладно, через час буду. Нет, раньше, извините, не смогу. Всё…

— Что стряслось? — навострил уши Шевченко.

— Не знаю. Пока лишь ясно, что ничего хорошего. Срочно вызывают в пресс-службу ГУВД. Дескать, на той неделе начальник Главка проводил прямую линию с населением, раздал людям кучу обещаний и вот теперь дал задание пресс-службе назначить конкретных исполнителей.

— Понятно, — хмыкнул Лицсицын. — Белоснежка пиарится, а семь гномов пашут. Не переживай, Андрей Иванович, в нашей епархии такая же херня.

— Спасибо, дружище. Ты даже не представляешь, насколько мне стало легче после твоих бесхитростных слов, — раздраженно хмыкнул Андрей. — Ладно, вы тут с Филипповым заканчивайте. А я поехал. К Белоснежке.

— Яблочко по дороге не забудь купить, — язвительно напомнил Шевченко.

— Какое яблочко?

— Отравленное. Знаешь, как Белоснежки их хавают?!..

* * *

Уже отзвучала вечерняя «Симфония серебряной воды», и немалая толпа туристов, специально собравшаяся поглазеть на причудливую игру музыкальных фонтанов на площади у Финляндского вокзала, разбрелась-рассосалась, а Виктора всё не было. Сидя на нагретом за день гранитном парапете, Элла Калугина в нетерпении покусывала тонкие алые губки и поминутно бросала взгляды на башенные вокзальные часы. Наконец, с опозданием почти в двадцать минут, он соизволил появиться. Элла нахмурилась было, размышляя какой кары заслуживает ее избранник, но в последний момент решила не гневаться и, подставляя щечку для поцелуя, лишь протянула капризно:

— Ну почему так долго? Я уже бог знает сколько здесь околачиваюсь.

— Напарник выходил перекусить. Нужно было обязательно его дождаться, объект ведь просто так не оставишь, — пояснил Виктор, высокий красивый парень в униформе сотрудника охранного предприятия «Северной полюс». — Элка, выглядишь сегодня просто потрясно! У меня на тебя даже часы встали.

— Ф-фу, пошляк!

— Не пошляк, а сверхчувствительный человек, — поправил Виктор. — Ну, что там у вас стряслось? Выкладывай.

— У матери совсем крыша поехала, — с плохо скрываемой злостью принялась рассказывать Элла. — Узнала, что через неделю с зоны возвращается Маркелов, и не нашла ничего лучшего, как обратиться к ментам. Типа, за помощью.

— Извини, зая, а Маркелов — это кто?

— Сосед наш по коммуналке. Я ведь тебе рассказывала эту историю!

— А, так это тот самый растлитель малолетних?

— Очень смешно! — фыркнула Калугина и сделала вид, что оскорбилась.

— Да ладно тебе, Элка! Ну не дуйся, слышь? Ну глупость сморозил!.. Погоди, зая, но ведь ты говорила, что ему тогда семерик влепили?

— Говорила. А его, вишь, выпускают, досрочно-условно. Или как это у них там называется?

— На УДО.

— А мне по барабану — удо, мудо… Я просто не представляю, как мы будем существовать в одной квартире с этим животным. Да еще и под бдительным присмотром правоохренительных органов.

— Под присмотром, это как?

— Сегодня звонили какие-то менты. Завтра с утра должны к нам припереться.

— Зачем?

— А я знаю?!!

Сотрудник охранного предприятия задумчиво покачал головой:

— М-да, действительно плохо. Менты в этой схеме — явно лишнее звено.

— В какой еще схеме?

— Ты что, забыла? Мы же собирались решать твой жилищный вопрос? Вернее, наш жилищный вопрос.

Взгляд Эллы вдруг сделался пристальным, словно бы изучающим.

— А я думала, ты это тогда так, по-пьяни шлепнул. Просто куражился, — призналась она.

Виктор положил руку девушке на плечо, притянул ее к себе и произнес шутливо-назидательно:

— Заруби себе на носу, женщина: настоящий мужчина базарит очень редко. Но если уж он это делает, то сначала фильтрует, а потом отвечает! — Помолчав, добавил одобрительно: — А знаешь, Элка, может, оно и к лучшему, что этот ваш Маркелов именно сейчас возвращается.

— Почему?

— Иначе мы бы еще несколько лет сидели на жопе ровно и сопли жевали, его дожидаючись, — пояснил Виктор. — Вот только с ментами надо по-быстрому тему закрыть.

— Легко сказать! А как? Прикинь, у мамаши ума хватило до самого начальника ГУВД дозвониться!

— Старость не радость!.. М-де… Вот только, извини, зая, но проблему с мамой ты должна решить сама.

— Как ты себе это представляешь?

— Ну, допустим, придут они к вам завтра. А ты скажешь, мол, ошибочка произошла, мать в состоянии аффекта позвонила. Школьный учитель, потому нервы ни к черту. Ну и прочее бла-бла… Зая, ты же умеешь такие штуки проворачивать! А?… Главное — отвадь ментов. Всё остальное, так и быть, я беру на себя. Договорились?

Вместо ответа Калугина подарила Виктору долгий страстный поцелуй. Как бы скрепив тем самым только что заключенный между ними тайный протокол о намерениях. Вот только намерения эти, мягко говоря, благородством нравов не отличались…

* * *

Этим вечером Андрею удалось загнать в постель Алиску только в начале двенадцатого. Расшалившаяся, очумелая от трехчасового сидения за компьютерной «бродилкой» (хорошо, что мать не знает!), дочка теперь никак не могла заснуть. В итоге затребовала сказку, и в кои-то веки оставшийся на домашнем хозяйстве Мешечко вынужден был уступить. Порывшись в шкафу, он выудил первую попавшуюся в руки детскую книжку, уселся с ней прямо на полу и включил ночник. Алиска клятвенно пообещала уснуть минимум после третьей сказки, и Андрей, тайком подглядев содержание, запомнил странички с самыми маленькими историями.

«— …Ты когда-нибудь слушал тишину, Ежик?

— Слушал.

— И что?

— А ничего. Тихо.

— А я люблю, когда в тишине что-нибудь шевелится.

— Приведи пример, — попросил Ежик.

— Ну, например, гром, — сказал Медвежонок…»[13]

— …Па, а где мама? — полусонно спросила Алиска.

— Я тебе говорил — у них сегодня корпоратив.

— А корпоратив — это что? Это как у тебя на работе пьянка?

— Больно умная стала, спи давай.

— Па, а ты сам любишь, когда в тишине что-нибудь шевелится?

В глубине квартиры зазвонил телефон.

— Люблю, — подтвердил Андрей, поднимаясь.

— Приведи пример.

— Ну, например, ты.

Он поцеловал дочку в лоб, погасил ночник и в полной темноте, на ощупь направился на звук разрывающегося мобильника. Который отыскался на кухне.

— Слушаю!

— Андрей Иванович! Это Маша Цыганкова из «Явки с повинной». Вот, в очередной раз звоню по поводу интервью. Вы обещали подумать.

— Я помню, что обещал. Я думаю.

— Нам бы хотелось заполучить его в ближайший номер. Мне кажется, что интервью с вами будет очень классно биться с «горячей линией», которую мы на прошлой неделе провели у нас в редакции.

— «Горячая линия» с кем? — насторожился Мешок.

— С начальником ГУВД. Видите ли, ему там как раз задавали вопросы, в том числе, по безопасности свидетелей.

— С кем с кем? Нет уж, Мария, увольте! Вот с кем бы мне не хотелось «биться», так это с начальником ГУВД.

— Но почему?

— Как говорит один мой подчиненный: где хохол прошел, там жиду делать нечего. Тем более что горячее, чем Владислав Юрьевич, я всё равно не зажгу. Потому давайте отложим? Скажем, на пару недель?

— То есть вы мне снова отказываете? — обиженно уточнила Цыганкова.

— Я не отказываю — всего лишь прошу временно взять паузу.

— Понятно. А временно — это всего лишь на сутки меньше, чем постоянно? А я, между прочим, в своем материале о покушении на судью Зимина не стала всуе упоминать имени вашего подразделения. Хотя и могла бы.

— А я, между прочим, дал вам эксклюзивную наколку на убийство сотрудника СКП в Южно-Приморском парке. Хотя мог этого и не делать. Так что здесь мы квиты… Всё, Мария, созвонимся позднее. Только без обид. Лады? Спокойной ночи…

По-прежнему не зажигая света, Андрей нашарил на холодильнике пачку сигарет, встал у распахнутого по причине духоты окна и неожиданно заметил, как к подъезду, мягко крадучись, подруливает шикарная иномарка. Хотя их дом и относился к разряду относительно элитных, однако до сих пор Мешечко не замечал, чтобы кто-то из соседей рассекал по городу на «майбахе». К слову, на весь Питер таких машин едва ли наберется на чертову дюжину.

Машина остановилась. Из нее вылез элегантного вида господин в костюме цвета кофе с молоком и такого же цвета лысиной. Он распахнул заднюю дверцу, забрал из салона роскошный букет, а затем предупредительно помог выбраться его обладательнице. Последняя, скользнув торопливым взглядом по верхним этажам и не разглядев в темноте окна напряженно следящего Мешка, наградила спутника благодарным поцелуем. В свою очередь лысый по-свойски сжал ее в интимно-крепких, отнюдь не дружеских объятиях. Андрей беззвучно выругался, отщелкнул в окно сломанную сигарету и в глубокой задумчивости направился в ванную комнату. Запершись, он включил душ на полную и, присев на краешек ванны, закурил. Сейчас ему было о чем задуматься, поскольку обладательницей роскошного букета и провожатого на «майбахе» была не кто иная, как его собственная супруга…

…Валерия своими ключами осторожно открыла входную дверь, не включая света, тихонько вошла в прихожую. Сбросив туфли, она на цыпочках прокралась в детскую и убедилась, что дочка спит. Теперь предстояло самое трудное: натянув на лицо виноватое выражение, она решительно толкнула дверь спальни и… облегченно выдохнула: в комнате было пусто. Она вернулась в прихожую, прислушалась и только теперь, по шуму воды, сообразила, что благоверный принимает душ. То был оптимальный вариант, и Валерия заторопилась.

Слегка покачиваясь («Кошмар! Это ж надо было умудриться так захмелеть от шампанского!»), она прошла на кухню, раздеваясь на ходу, включила свет и, едва не выпустив из рук вазу («Кошмар! Пьяная в сосиску!»), принялась набирать воду для цветов. В этот момент оставленный Андреем мобильник подал сигнал о принятом текстовом сообщении. В любое другое время Валерия ни за что бы не сунулась в телефон мужа, но сейчас она была изрядно навеселе: голова кружилась и от шампанского, и от воспоминаний о чудесно проведенном вечере. Так что, убедившись, что вода в ванной продолжает литься, Валерия схватила мобильник и, путаясь в кнопках, отыскала опцию «Новое сообщение».

«А ведь это я очень удачно зашла!» — мстительно подумала она, поскольку прилетевший текст оказался, мягко говоря, уликовым.

«Когда вам было нужно, вы, без малейшего стеснения, мною попользовались. Теперь же, когда этого хочу я, вы избегаете встреч. Но учтите! Я девушка решительная и все равно вас достану. Маша».

Валерия торжествующе отложила мобильник. Теперь, когда у нее на руках имелся такой козырь, ей самой незачем было каяться и не в чем оправдываться. Да, возможно она поступила не совсем хорошо, наврав мужу о якобы внезапно нарисовавшемся корпоративе. Однако же, проведя этот вечер с Людвигом Ромуальдовичем, она, в отличие от загадочной Маши, не позволила ему «без малейшего стеснения попользоваться».

«Пока не позволила!» — сама для себя игриво уточнила Валерия, вспоминая как легкая приятная дрожь прошла по ее телу и захватило дух, когда Людвиг на прощание сжал ее в своих, не по возрасту стальных, волнующих объятиях.

А из водопроводного крана, переливаясь через вазу, всё текла и текла вода…

Санкт-Петербург,

18 августа 2009 года,

вторник, 10:26 мск

«Позор на мою седую голову! Дожили! Это ж надо умудриться заплутать на Васильевском аки в трех соснах!» — не переставал ворчать Мешечко. Они с Ольгой несколько раз обошли квартал, ограниченный 15-й и 16-й линиями, а искомого дома № 76/1, в котором проживало семейство Калугиных, отыскать никак не могли. Отчаявшись, Андрей дозвонился до конторы и попросил Северову перепроверить адрес по ЦАБу[14]. После чего ларчик, как обычно, открылся с полтычка: выяснилось, что в пресс-службе ГУВД всего-навсего перепутали цифру с буквой и на самом деле искомый объект проживает в доме №<N>7-б.

— …Дебилы! Двух знаков правильно срисовать не могут! Связисты с общественностью, мать их! — выругался по телефону Андрей. — Что ж за служба такая идиотская: вечно в ней всё течет, но ничего не меняется?! Ладно, Наташ, огромное тебе мерси. Да, вот еще что, забыл сразу попросить: будь ласка, пробей мне контейнера одного «майбаха». — Мешечко продиктовал номер. — Нет, по нарушениям не надо. Кто ж в здравом уме такую тачку тормозить будет? Да… Нет-нет, совсем не горит. Просто когда время будет. Да…

…Через пятнадцать минут они с Прилепиной стояли на грязной, похоже не убиравшейся со времен октябрьской революции 1993 года лестничной площадке, перед вертикалью дверных звонков на косяке обшарпанной двери.

— Чего надо? — недовольно поинтересовался жилец с ярко выраженной кавказской внешностью, после того как Андрей трижды втопил кнопку звонка.

— Здороваться надо… День добрый. Калугина Людмила Петровна дома?

— У нее другой звонок. Вот этот.

Кавказец показал какой именно.

— А вы нас не проводите, раз уж мы все равно вас сдернули?

— Направо, вторая по коридору дверь, — проложил курс жилец, равнодушно запуская гостей.

Ольга и Андрей прошли длинным сумеречным коридором коммунальной квартиры, чудом разминулись со старушкой, которая осторожно, боясь расплескать, несла кастрюлю с чем-то вкусно пахнущим, добрались до нужной двери, постучались и, не дожидаясь ответа, толкнулись внутрь…

…Судя по напряженным, сосредоточенным лицам старшей и младшей Калугиных, к их визиту готовились. И готовились тщательно.

— Добрый день! Извините, мы тут у вас немножечко заплутали, а потому припозднились. Старший оперуполномоченный по особо важным делам Мешечко Андрей Иванович. Это я вам вчера звонил. А это — моя коллега, Ольга Николаевна.

— Здравствуйте. Я — Людмила Петровна. А это моя дочь Элла. Присаживайтесь. Может быть, чаю?

— Нет-нет, спасибо. У нас мало времени, поэтому давайте сразу к делу. Нам поручено разработать меры вашей безопасности в соответствии с вашей просьбой, озвученной на «горячей линии» с начальником ГУВД.

Калугина-старшая беспомощно посмотрела на дочь. И та, собравшись с мыслями, взяла бразды разговора в свои руки:

— Видите ли, Андрей… э-э-э-э.

— Иванович.

— Видите ли, Андрей Иванович. Моя мама — человек уже не очень молодой, но при этом очень эмоциональный. По жизни ей присущи как разного рода фобии, так и ничем не обоснованные порывы. Наглядный пример — эта история. Получив письмо от нашего соседа, от Маркелова, мама разволновалась и испугалась. Но если вы знакомы с нашими обстоятельствами, должны понимать, что это была вполне естественная реакция. Ну, вы меня понимаете? — Элла взяла паузу, но, так и не дождавшись подтверждения понимания, продолжила: — Я для мамы по-прежнему та самая, маленькая девочка, жертва насилия. И если я сумела найти в себе силы перебороть, пережить эти жуткие воспоминания, то вот мама до сих пор носит их в себе. Звонок в газету был для нее лишь выплеском эмоций. Но теперь, успокоившись и призвав на помощь разум, мы понимаем, что никакой реальной угрозы не существует.

Мешок заинтересованно глянул на Эллу:

— Что-то я не пойму, к чему вы клоните?

Та чуть поморщилась и, вздохнув, принялась «разжевывать»:

— Согласитесь, человек, который освобождается условно-досрочно, и без того находится под контролем милиции? Случись что с нами, он будет первым подозреваемым. Осознавая это, Маркелов, конечно же, не станет делать нам ничего дурного. Напротив, проживая здесь, он вынужден будет пылинки с нас сдувать. Логично?

— Весьма. Вы, Элла, часом не на юридическом учитесь?

— Нет. Я на третьем курсе «тряпочки»[15]. А что?

— Просто у вас весьма специфическое мышление. Более свойственное юристам, нежели дизайнерам, — объяснил Андрей. — Итак, вы хотите сказать, что вызов, грубо говоря, был ложным?

— Не думаю, что здесь уместно слово «ложь». Правильнее сказать «заблуждение»… В общем, мне кажется, что никаких особых мер безопасности в отношении нашей семьи изобретать не нужно. Достаточно визитной карточки с номером телефона, по которому мы могли бы позвонить в случае чрезвычайной ситуации.

— Ну, визитка — это вообще не вопрос. — Мешечко порылся в карманах и протянул девушку карточку. — Держите. Вот только для того, чтобы отчитаться перед своим руководством, мы обязаны оформить официальный отказ. И это должна сделать Людмила Петровна, собственноручно.

Калугина-старшая с немым вопросом обратилась к дочери, и та тихонько кивнула ей в ответ.

— Хорошо, я согласна. — Порывшись в комоде, она достала тетрадку, ручку и села за обеденный стол. — Как писать? На чье имя?

— На имя начальника ГУВД. Вы же непосредственно к нему обращались за помощью? А писать можно в произвольной форме.

Пока потерпевшая, не желающая считать себя таковой, сочиняла текст, доселе молчавшая Прилепина невзначай поинтересовалась у Эллы:

— А вы не разрешите взглянуть на письмо вашего соседа? Маркелова?

— К сожалению, мы его в тот же день порвали и выбросили, — виновато развела руками Элла.

— Тогда, быть может, вы по памяти перескажете нам текст? Хотя бы приблизительно?

— Да там ничего такого особенного и не было. Дескать: «не ждали?», «скоро вернусь», «вы сломали мне жизнь». И прочее подобное бла-бла.

— Он еще требовал приготовить какие-то деньги, — напомнила вдруг Людмила Петровна, но, поймав на себе испепеляющий взгляд дочери, резко умолкла и снова склонилась над листком.

— Какие деньги? — насторожился Мешок.

— Да у Маркелова на деньгах всегда особый пунктик был. Он почему-то искренне считал, что весь мир ему должен.

Ответ Эллочки прозвучал не слишком убедительно, однако Андрей предпочел не акцентировать внимания. Напротив, кивнул понимающе:

— Что ж, это весьма распространенное явление. Признаться, порой мне и самому такие мысли приходят в голову. Ну как, Людмила Петровна, готово?

— Вот. Возьмите.

Мешечко пробежал глазами текст, удовлетворенно кивнул и убрал листок в папку.

— Прекрасно изложено. Кратко и по существу. — Он поднялся и вернул стул на прежнее место. — Ну что ж, в таком разе извините за беспокойство. И разрешите откланяться.

— Это вы извините нас. За беспокойство, — встала следом за ним и Калугина-младшая.

— Но визиточку мою, Элла, все ж таки не потеряйте. Мало ли что.

— Конечно-конечно, — закивала в ответ та и впервые за время их беседы улыбнулась. Причем очень даже очаровательно улыбнулась. Улыбкой обоятельнейшей акулы. — Обещаю, я буду носить ее под самым сердцем.

— Под сердцем детей носят, а не визитки, — направляясь к двери, тихо пробурчала Ольга.

— Что-что? — не расслышала девушка.

— Я говорю: всего хорошего…

— …Ну, и как тебе показалась Элла? — поинтересовался Андрей, когда выйдя из подъезда, они с Ольгой направились к его машине.

— Отвратительно! Классическая Эллочка-людоедочка!

— Не скажи. У той совсем не было мозгов, а у нашей с головой всё в порядке. Даже чересчур.

— Ага, с головой не без идей, с пятым номером грудей, — хмыкнула Прилепина. — Не очень-то она похожа на жертву насилия. Надеюсь, ты не поверил доводам этой странной семейки?

— Ни единого раза. Что-то эти бабы, что старая, что малая, крутят.

— Так мы займемся этой темой?

— Безусловно. Или ты действительно думаешь, что я могу пойти с этой филькиной грамотой к начальнику ГУВД и сказать: простите, Владислав Юрьевич, ваше указание не выполнено, поскольку нас там больше не хочут?

— В таком случае подожди немного в машине. Я хочу переговорить вон с той старушкой. — Ольга взглядом показала на одиноко сидящую на детской площадке бабку.

— А кто это?

— Не узнаешь? Мы натолкнулись на нее в коридоре, с кастрюлей в руках.

— Соседка по коммуналке? Идеальный источник! Молодец, Ольга! Давай, действуй.

Прилепина направилась завязывать знакомство с «идеальным источником», а Мешок сел в машину, достал мобильник и вот уже третий раз в течение часа позвонил в контору:

— Наташа? Не пугайся, это обратно я… Ага, соскучился. Слушай, ты сейчас чем занята?… Отложи, это подождет. Срочно найди Сергеича, пусть он отвезет тебя в архив горсуда… Да, прямо сейчас. Найди там дело четырехлетней давности в отношении некоего Маркелова, осужденного к семи годам за изнасилование несовершеннолетней… Нет, копии обвинительного заключения мне недостаточно, поэтому возьми всё дело… Да… Что? Какой «майбах»?… Ах, да, конечно просил. Сейчас, секундочку. — Андрей порылся в бардачке и достал блокнотик. — Готов, записываю… Как-как? Еще раз имя?… Людвиг Ромуальдович? Ни хрена себе имечко!.. Президент какой корпорации?… Ох ни хрена ж себе!! Однако!.. Всё, спасибо. Жду тебя с архивным делом… Ага, пристально жду…

Мешечко отключил трубку и с мрачным видом уставился на запись в блокнотике…

* * *

…Когда в доме нет мужика (один только мужчинка, да и тот в отъезде), заморачиваться после тяжелого рабочего дня с концептуальным ужином совсем не хочется. Так что этим вечером мать с дочерью вполне себе удовлетворились поструганным на скорую руку зеленым салатиком и обжаренными полуфабрикатными котлетами. И вот теперь на маленькой кухоньке соображали на троих. Третьим был бубнящий сводку последних новостей телевизор. Поскольку новости были сродни сводкам с фронтов, звук ему максимально приглушили, дабы не портить аппетита.

— …А что ещё Денис рассказывал?

— Сказал, что, пробыв три дня в Пекине, они переехали в Ченгду и поселились там в четырех звездах.

— Где-где?

— Это столица провинции Сычуань, — объяснила Ольга. — И уже на следующий день поехали в заповедник. Денис, конечно, в полном восторге. Говорит, что сфотографировался с рыжей пандой. Если честно, я и не знала, что такие в природе существуют. Оказывается, они намного шустрее обычных панд и питаются не бамбуком, а яблоками.

— Надо же! — всплеснула руками Ирина Владимировна.

— В общем — у них всё хорошо, — грустно подвела итог утреннего телефонного общения с сыном Ольга.

— А ты, мать, чем вздыхать, сходила бы куда-нибудь да развеялась! Вон, все прошлые выходные дома просидела, вместо того чтобы пользоваться моментом. Начнутся у Дениса школа да уроки, некогда будет собой заниматься.

— «Мать — вздыхать». Хорошая рифма…

— Рифма-то хорошая. Вот только ты у меня — совсем плохая. — Ирина Владимировна отставила тарелку, подсела к дочери, спросила тревожно: — Ольга, скажи мне, только как на духу! У тебя хоть какой-то, хотя бы завалящий, мужик есть сейчас?

— Думаешь, на меня теперь только завалящие клюют? — улыбнулась та.

— Ты давай того, не увиливай. От ответа.

— Есть. Мужик.

— Надеюсь, не мент? — учуяла интригу мать.

— И не надейся.

— О, господи! Ольга, я тебе тысячу раз говорила: заведи ты уже себе нормального любовника, раз с замужеством не получается. Но! Нор-маль-но-го!

— Спасибо за ужин, мамочка. Всё было безумно вкусно. Я пошла.

Прилепина встала из-за стола и вышла в коридор. Ирина Владимировна тревожно выглянула и увидела, что дочь переобувается из домашних шлепанцев в уличные туфли.

— Куда пошла-то?

— Любовника заводить.

Ольга подхватила сумочку и, ничего более не объясняя, хлопнула дверью.

«Чума, а не девка! И в кого только такая уродилась?» — расстроенно подумала Ирина Владимировна, принимаясь за мытьё посуды: с телевизором или без него, но аппетит всё равно пропал…

…Прилепина бесцельно брела по своему району недавних новостроек, наблюдая за тем как вдали, плавно и грациозно, садится красное солнце — аккурат в Финский залив. Разговор с матерью, неприятно саданув, задел за живое. Порывшись в сумочке, Ольга достала мобильный телефон, нашла в книге вызовов запись «Андрей» и, помедлив немного, всё-таки решилась — нажала зеленую трубочку. Но в ответ вместо голоса Мешка всего лишь прослушала информацию о том, что «абонент временно недоступен». В какой-то мере это было даже символично.

Санкт-Петербург,

19 августа 2009 года,

среда, 09:22 мск

— …Ну теперь ты согласен, Пал Андреич, что дело темное?

Изучив накануне материалы дела Маркелова, раздобытого Наташей в архивах суда, Мешечко глубокой ночью бесцеремонно поднял шефа с постели и настоял на незамедлительной приватной встрече с самого ранья. Спросонок Павел Андреевич опрометчиво согласился, хотя именно 19 числа, по причине юбилея супруги, он намеревался закосить от работы. Для начальства такие закосы — в порядке вещей. Для этого им даже не нужно бормотать мантру за «внезапную встречу с источником». Но поскольку история с дозвонившейся на «горячую линию» свидетельницей была взята под личный контроль Пиотровского, начальнику «гоблинов» все-таки пришлось сдвинуть начало семейного торжества и приехать в контору.

— А дела по изнасилованиям, они всегда темные, — выслушав аргументы Андрея, подтвердил Жмых. — Народ не зря сочинил: «Знает только рожь высокая, как поладили они».

— Если доверять показаниям Маркелова, «ладили» они с Эллой на протяжении нескольких месяцев с периодичностью раз в неделю, — уточнил Андрей. — Это, кстати, подтверждается показаниями старухи-соседки, которые почему-то не были приобщены к делу.

— А откуда стало известно про показания?

— Ольга с ней разговаривала. Старуха рассказала, что неоднократно видела, как Элла, прогуливая уроки, проводила время в комнате Маркелова. Так что не исключаю, что они «ладили» бы и дальше, если бы в один непрекрасный день неожиданно с работы раньше времени не заявилась Калугина-старшая. Тут-то всё и открылось.

— Ну и как Элла объяснила матери свои визиты к соседу?

— Сначала разрыдалась до истерики, а потом покаялась, что не единожды отдавалась дяде Косте. Якобы он угрожал ей, что в случае неповиновения найдет способ отравить и ее, и мать. Здесь — не в переносном смысле, типа «отравить жизнь», а в самом прямом. Например, подсыпать отравы в пищу. Кухня-то коммунальная.

— Бред какой-то!

— Он самый и есть. Но суд, как ни странно, принял эту версию. С учетом профессии Маркелова.

— А кем он работал?

— Провизором в аптеке. В той же, где работала и его мать, которая скончалась примерно за год до этих событий. Кстати, старуха-соседка утверждает, что Костя Маркелов, несмотря на свои полновесные к тому времени двадцать три, был классическим маменькиным сынком. Мать контролировала каждый его шаг, в том числе всячески препятствовала общению с девушками. Так что Элла, скорее всего, стала его первой и покамест единственной женщиной.

— М-да, а жизнь меж тем учит, что как раз из таких вот зачморенных маменькиных сынков и вырастают классические маньяки, — философски рассудил Павел Андреевич.

— Ну, бывает и так, а бывает и эдак, — пожал плечами Мешок. — Да, и еще: в показаниях Маркелова есть один очень важный момент — он настаивал, что за каждое сношение с Эллой Калугиной платил девушке 300 долларов США.

— Я, конечно, отстал от жизни, но думается мне, что это ставка очень недешевой проститутки. Очень интересно. И что же?

— Элла, естественно, сей факт отрицала. Суд также не принял этот момент к сведению. Согласно показаниям свидетелей, семья Маркеловых всегда жила очень скромно, даже бедно. Зарплата провизора не дотягивала и до 250 баксов. Так что совершенно непонятно, откуда у Маркелова могли взяться такие деньги. Сам он на этот счет ничего пояснить не смог. Или не захотел.

В кабинет начальника осторожно просунулась голова Тараса:

— Пал Андреич, можно?

— Можно — Машку за ляжку. А в милиции — разрешите! — гаркнул Жмых.

— Виноват! Разрешите?

— Валяй, заходи. Что там у тебя? Только быстро. У меня, между прочим, сегодня законный прогул.

Шевченко просочился в кабинет весь и доложил. Кратко и быстро:

— Только что звонили «транспортники» по поводу Демидыча. Просили срочно приехать вместе с ним.

— Что, будут отправлять в Москву для опознания? — оживился Мешечко.

— Вроде нет, — обломал Тарас. — Говорят, какие-то обстоятельства у них изменились, что ли? В общем, хрен их поймешь.

— Хорошо, бери Сергеича и поезжайте, — распорядился Жмых. — Только обязательно отзвонитесь по результатам.

— Вас понял. Исчезаем…

— Так, Андрей, на чем бишь мы с тобой остановились? Ах, да! Что думаешь предпринять по поводу Калугиных?

— Предлагаю попробовать оперативное внедрение.

— Эк-кие ты умные слова знаешь, — крякнул Жмых. — Поясни!

— Мы выяснили, что последние полтора года соседи сдают комнату Маркелова азербайджанцам. Жильцы там постоянно меняются, но ведут себя тихо и платят исправно, поэтому претензий к ним нет.

— Ну и чего?

— Я предлагаю на какое-то время подселить туда Джамалова. Он бы и за бабами приглядел, а заодно разговоры Кулагиных послушал.

— Каким образом послушал?

— У комнаты азеров с Калугиными общая стенка.

— Допустим. И чего ты хочешь от них услышать?

— Да у меня никак из головы деньги не идут, о которых якобы было упомянуто в письме Маркелова, — признался Андрей. — Что за деньги? При чем здесь деньги?

Павел Андреевич задумался.

— На то, чтобы оформить прослушку, неделя уйдет, не меньше.

Заместитель посмотрел на него с легкой насмешинкой:

— Разве я произнес глагол «оформить»? У нас же собственный Вучетич имеется. Равно как направленный радиомикрофон, полученный стараниями Геши Певзнера.

— А я-то, идиот, думал, что у нас еще и кодекс есть, — проворчал Жмых. — Но тут ты прав, Андрей. Хрен с ним, с кодексом, когда в перспективе очередной глухарек на токовище вырисовывается. Вот только я не вполне понимаю: каким образом ты планируешь засунуть туда Ильдара? Тупо подселить к землякам? А как же в таком разе организовать прослушку?

— Нет, землякам придется временно освободить жилплощадь для Джамалова. Учитывая, что они там вечно тусуются-меняются, съезжают-приезжают, едва ли Калугины учуют подмену. Правда, — Мешечко слегка замялся, — потребуются кое-какие расходы. Чтобы предоставить гостям города временное жилище.

— Не «кое-какие», а именно что расходы! — сварливо уточнил Павел Андреевич. — Ладно, думаю, что смогу выбить деньги под эту тему. С упором на личный контроль со стороны господина генерала. А что, может, под таким соусом не будет большим грехом и с добавочкой попросить? — оживился начальник. — Деньги на оперрасходы лишними не бывают. А? Что по этому поводу думает товарищ заместитель?

— То же, что и товарищ начальник.

— Правильно думает товарищ заместитель! Хорошо, Андрей. Начинайте готовить это свое оперативное внедрение, — подвел черту Жмых. — У тебя всё? Больше ничего поведать не желаешь?

— Да вроде бы остальное в рабочем порядке. Разве что с новым клиентом… Третий день пошел как приняли, а народ уже вешается.

— Это ты про Гурцелая? Знаю, мне Ильдар уже жаловался. Что, и правда, такой душный тип?

— Душный — не то слово. Просто тварь конченая. С замашками хозяина жизни.

— Ничего, держитесь. Скоро Гришка Холин из отпуска выйдет, уж он-то даст ему просраться. Конченые твари — его конек.

— Согласен. С возвращением Холина полегче будет.

— Вообще-то, Андрей, я тебя за другое спросить хотел. Или ты надеешься, что я, со склерозом своим старческим, уже и позабыл про наш с тобой давний разговор?

— Какой разговор?

— За «крота» в наших стенах, — напомнил Жмых, резко посуровев. — Есть что доложить? Или опять одни домыслы?

— Домыслы, — честно признался Мешок. — Вернее так: подозрения есть, а доказательств нет.

— Андрей, а может, ты все-таки добросовестно заблуждаешься?

Мешок сделался серьезен:

— Нет, Павел Андреевич. После событий на Фонтанке ничем другим наши промахи последних месяцев внятно объяснить нельзя.

— Допустим. Но доказательств у тебя нет и, когда они появятся, неизвестно, — Жмых наморщил лоб и побарабанил пальцами по столу. — Тогда, следуя твоей логике, количество промахов будет только множиться… М-да… Андрюш, но, раз такое дело, может, нам с тобой пришла пора взять грех на душу, да и к уэсбэшникам обратиться? Или к кураторам из старших братьев?

— Да ты что, Пал Андреич? Хочешь всех нас, оптом, под цугундер подвести?!! Да как только мы допустим козлов из УСБ в наш садик-огородик, наступит полный паралич всей конторе.

— Так уж и паралич? Так уж и полный?

— Именно так! — с жаром подтвердил Мешок. — Потому что в переводе на общедоступный это называется «ключи от сейфов на стол». Пойми, Пал Андреич! Мы для уэсбэшников всё равно что таджики и азеры для пэпсов. Этим упырям на нас и «палки» рубить надо, и бабки зарабатывать одновременно. А тут в одних только сейфах у народа столько всего нарыть можно — у-у-у!

— Подготовимся, — продолжал вяло сопротивляться аргументам зама Жмых. — Предварительно проведем в конторе субботник. По очистке закромов.

— Ага, и тем самым распишемся перед «кротом» в полной своей умалишенности. К тому же, сколько ни зачищай, всё равно — что-то, да останется. Говна у всех хватает… В общем, «крота» братья наши старшие, может, и найдут, вот только и остальным мало не покажется. Тогда уж проще всех перестрелять.

— Хорошо. И что ты в таком разе предлагаешь?

— Сами воспитали бабу-ягу в своем коллективе, сами и отыщем.

— Допустим, найдем. И что потом?

— Крысу — к ногтю! — после долгой паузы зло ответил Мешечко…

* * *

В уже знакомом Шевченко кабинете-клетушке «транспортного» опера Лисицына, помимо самого хозяина, они с Иваном Демидовичем обнаружили импозантного седовласого мужчину в добротном костюме с лошадиным лицом уставшего от жизни интеллектуала.

— О, а вот и они! — преувеличенно-радостно загомонил Лисицын, вскакивая. — А мы вас уже заждались! Прошу знакомиться: Владимир Антонович Загарацкий.

— Загарацкий!.. Очень приятно, Загарацкий! — «интеллектуал» поочередно сунул вошедшим свою ухоженную влажную ладошку.

Тарас ладошку пожал, после чего вопросительно глянул на Лисицына. И тот, с какой-то подозрительной неохотой, объяснил:

— Владимир Антонович — адвокат Кирилла Кирсанова. Он специально прилетел из Москвы, чтобы поговорить с Иваном Демидовичем.

Теперь уже настала очередь Филиппова вопросительно уставиться на хозяина кабинета. Тот промычал нечто неопределенное, и тогда Шевченко плюхнулся в единственное в кабинете кресло, закинул ногу на ногу, не спрашивая дозволения у присутствующих, закурил и кивнул коротко:

— Ну что ж, можно и поговорить. Раз уж специально прилетел.

— А мы не могли бы… э-э… остаться с Иваном Демидовичем наедине? — скрипуче протянул Загарацкий, недовольно поморщившись: не то от табачного дыма, не то от манер Шевченко. — Дело в том, что разговор носит, скажем так, приватный характер.

Тарас покачал головой:

— Нет! Не могли бы! — и добавил с грубоватым простодушием: — Господин Филиппов находится под программой защиты свидетелей, и в нынешнем его статусе любая приватность ему противопоказана.

— Что ж, извольте, — в голосе адвоката прозвучало разочарование. — Присаживайтесь, Иван Демидович. — Филиппов покорно опустился на стул рядом с Шевченко, словно бы подспудно рассчитывая на его защиту. — Я не стану ходить вокруг да около, ибо это никому не нужно: не нужно вам, не нужно мне. — Загарацкий противоречил собственным словам: в данный момент, немного волнуясь, он расхаживал по комнате именно что туда-сюда-обратно. — Так вот! Отец Кирилла Кирсанова занимает ответственный пост в префектуре Центрального административного округа нашей столицы. Это очень уважаемый, очень порядочный человек. Человек с безупречной до сей поры репутацией. И тут вдруг случается такое несчастье. С его сыном беда!

— Ах, так это у его сына беда? — глумливо уточнил Тарас. — А я-то, грешным делом, решил, что это у бомжа беда. У того, которого Кирилл со своими дружками, такими же как он подонками, до смерти забил.

Загарацкий неодобрительно посмотрел на «гоблина»:

— Оставьте свой сарказм! В данном случае он абсолютно не уместен… И, кстати, о подонках: мы все почему-то, к месту и не к месту, любим цитировать «сын за отца не отвечает». А почему же, в таком случае, отец должен отвечать за непутевого сына?

— Потому что до сих пор это отцы у нас воспитывали сыновей, а не наоборот. Или какое новое постановление на сей счет в Госдуме приняли?

«Транспортник» Лисицын, понимая, что разговор начинает приобретать нежелательный характер, поспешил вмешаться:

— Тарас, давай все-таки дослушаем предложение Владимира Антоновича не перебивая. В конце концов, речь идет о судьбе вашего и нашего… э-э… подопечного.

— Хорошо, давай дослушаем.

Адвокат кивком головы поблагодарил Лисицына и продолжил:

— Итак, я предлагаю совместными усилиями всего лишь защитить репутацию Кирсанова-старшего. Зная его много лет, зная его несгибаемый характер, я убежден, что он и без правоохранительных органов сумет наказать своего сына со всей строгостью.

— Ага. Заберет у него на месяц ключи от «ламборджини», — снова не утерпел Шевченко.

И тут неожиданно для всех подал голос сам Иван Демидович:

— Скажите, а каким образом вы планируете защищать… э-э… репутацию?

— Вот, наконец-то слышу голос разумного человека, — расцвел Загарацкий. — Всё теперь зависит исключительно от вас, Иван Демидович. Но при этом и требуется лишь самая малость: на опознании вы просто должны не узнать Кирилла.

— Как это не узнать? А рисунки? Этих парней, их ведь по рисункам установили?

— Согласен, рисунки получились похожи. Но визуальное восприятие человека, что называется «восприятие глаза в глаза», это совсем другое дело, — интеллектуально разъяснил «интеллектуал». — Словом, Иван Демидович, судьба Кирилла зависит именно от того, опознаете вы его на следственном мероприятии или нет.

— А Хромов? Его тоже следует не узнать? — мрачно поинтересовался Шевченко.

— А кто такой Хромов?

— Это парень со второго рисунка, приятель Кирсанова, — пояснил Лисицын.

— А-а! Нет, Хромов в данном случае меня не интересует, — успокоился адвокат. — Его можете опознавать со спокойной душой. Даже лучше будет, если вы на него покажете. В конце концов, теперь уже невозможно точно установить, кто именно нанес последний, роковой удар. А вдруг это был именно Хромов?

Иван Демидович невольно зажмурился, и перед его глазами мгновенно выплыла картинка того рокового вечера. Он снова с ужасом наблюдал за тем, как молодые парни остервенело набрасываются на Сеньку и начинают его избивать. Как сам он забивается в щель между ларьками, а здоровенный пьяный жлобина — тот самый Хромов, — пытается вытащить его оттуда. Как сын уважаемого человека из московской префектуры кричит своему приятелю: «Да хрен с ним, давай лучше этого гасить!», и Хромов присоединяется ко всем остальным…

— Вам что, плохо? — донесся до Филиппова встревоженный голос адвоката, и тот поспешил открыть глаза.

— Нет-нет, со мной всё нормально.

— И последнее, Иван Демидович. Оно же, пожалуй, самое главное. — Загарацкий интригующе посмотрел на бомжа. — В тот роковой вечер, равно как во все последующие дни пребывания в милиции, вы, несомненно, испытывали глубокие моральные страдания. Так вот, мне поручено предложить вам небольшую компенсацию. В размере двадцати тысяч долларов США. Учитывая ваш… э-э… нынешний социальный статус, эти деньги вам будут совсем нелишними. Конечно, на них нельзя купить квартиру, даже комнату в Петербурге, но вот небольшой домик со всеми удобствами где-нибудь в области вполне возможно. Мы даже готовы помочь вам подобрать варианты. Естественно, бесплатно.

— Ах, какое благородство! — всплеснул руками Шевченко. — Я сейчас буквально расплачусь от умиления!

— Деньги вы получите сразу по завершении следственного мероприятия, — силясь не обращать внимания на оперативника, продолжил адвокат. — Но, как вы понимаете, при условии, что всё это останется между нами.

— Я понимаю, — понурил голову Филиппов.

— Так каков будет ваш ответ?

— Я должен подумать.

— Правильно! Человек всегда должен думать. Именно этим он и отличается от животного… Думайте, Иван Демидович, думайте! Только недолго, ибо времени у нас с вами мало. О своем решении вы сможете сообщить мне через Дмитрия Сергеевича, — Загарацкий кивнул в сторону Лисицына. — Ну а теперь, извините, вынужден вас покинуть, у меня через два с половиной часа самолет.

На этот раз удостоив своей ладошкой одного лишь «транспортного опера», адвокат покинул кабинет. В котором с его уходом повисла нездоровая тишина.

— Пошли, Демидыч. Нам с тобой здесь тоже делать нечего, — рыкнул Шевченко, поднимаясь.

— Постойте, братцы! — засуетился Лисицын. — Чего вы вдруг сразу засобирались? Сейчас мы с вами чайку упромыслим. А можем, чего и покрепче.

Тарас передернул плечами и с нарастающим раздражением произнес:

— Знаешь, Лисицын, ты бы не величал нас с Демидычем братцами.

— Почему?

— У меня такое чувство, что «братцами» обычно называют прилизанных халдеев в фильмах про дворян. Так что эта песня скорее посвящается тебе… Как ты там в прошлый раз говорил, Дима? «Сам лично проконтролирую, чтобы Кирсанов сел железно и надолго»? Ну-ну… Пошли, Демидыч, не будем мешать коллегам бороться с гидрой преступности…

Шевченко и Филиппов, не прощаясь, вышли, и Лисицын проводил их взглядом человека, которому бесконечно паскудно и тошно от осознания того, чем ему приходится заниматься…

…Пять минут спустя, трясясь и подпрыгивая на ухабах, Тарас и Иван Демидович на «маршрутке» возвращались в родную контору. Оперативный водитель Афанасьев искоса наблюдал за ними в зеркало заднего вида, с немалым удивлением отмечая, что после посещения ЛОВДТ оба выглядят жухло и потерянно. А Шевченко, в дополнение к этому, был еще и абсолютно молчалив, что на практике случалось с ним крайне редко.

— Что вы об этом думаете, Тарас? — первым не выдержал молчания Филиппов. — Мне любопытно услышать ваше мнение.

— В этом деле я тебе, Демидыч, не советчик. Решай сам. — В салоне «маршрутки» установилась прежняя непривычная тишина. Но ненадолго: теперь уже не выдержал и Шевченко. — Сергеич! — перевалился он через водительское сиденье. — Поделись мозгом! Вот если бы ты был свидетелем преднамеренного убийства и тебе предложили двадцать штук баксов за то, чтобы ты подозреваемого на очной не опознал. Ты бы как поступил? Взял деньги?

— Нет.

— Ты бы хоть подумал немного, что ли.

— А чего тут думать? Нет, не взял бы.

— Почему?

— Надеюсь, я не создаю впечатление падали? — не отвлекаясь от дороги, поинтересовался Афанасьев.

— Не создаешь.

— Вот тебе и ответ.

— Но ведь убитого все равно не воротишь? А тебе, допустим, деньги край как нужны? Получится: и ты без бабла останешься, и человека посадят. В чем тогда смысл?

— В том, что, раз заслужил — пусть сидит.

— То есть ты за то, чтобы в этом мире множилось зло?

— Даосы учат: отвечать злом на зло — дает добро. И вообще: нас послушать со стороны нормальным людям — оторопь берет.

— А когда ты их последних раз видел, нормальных-то? — проворчал Шевченко, возвращаясь в исходное положение. — Куда ни плюнь — сплошь одни упыри…

Санкт-Петербург,

21 августа 2009 года,

четверг, 13:06 мск

— …Бли-ин! Черти-черти, поиграйте и документы отдайте. Вот, Андрюха, вечно у меня так: где положишь, там и потеряешь!

Гена Певзнер сидел за своим рабочим столом и с озабоченным видом перелопачивал груды по-кроличьи расплодившихся бумаг и распечаток. По-свойски возлежавший на продавленном диванчике Мешечко, в кои-то веки приехавший в УСТМ с официальным, а не «левым» запросом, наблюдал за судорожными телодвижениями приятеля с легкой насмешкой. Притом что в его персональном «гоблинском» кабинете «макулатурный срач» порою скапливался и похлеще.

— Кстати, Андрюх, ты в курсе, что УСБ закупило для своих нужд дюжину дополнительных «полиграфов»? — спросил Певзнер, продолжая вести археологические раскопки.

— А ты откуда знаешь?

— Здрасте-приехали! Нам же техподдержкой всей этой байды и придется заниматься.

— Да и хрен с ними. Закупили и закупили. Мне-то что?

— Не скажи! Вот прогонят тебя и всю твою «гоблинскую» банду на детекторе. В свете последних министерских веяний. И поедете вы скопом скорым поездом «Петербург — Нижний Тагил».

— Тады вместе поедем, — зевнув с оттяжечкой, равнодушно ответил Андрей. — Ты же знаешь: я не крыса, но молчать не буду. Но ты не переживай! Я тебе по дружбе нижнюю полочку, так и быть, уступлю.

— Вот спасибо, дорогой! И это после той груды доброго, которую я тебе за все эти годы нагромоздил? — изобразил возмущение Певзнер. — К слову, я, конечно, не ангел, но предъявить мне что-либо конкретное не смогла бы даже священная инквизиция. Шоб она горела синим пламенем, как тот Джордано Бруно!

— Ты полагаешь? — хитро прищурился Мешок. — А вот до меня дошли странные слухи, что из вашего секретного учреждения о позапрошлом месяце стационарная цифровая станция «Консолетте», на волну дежурной части ГУВД настроенная и якобы списанная, взяла ноги в руки да и ушла. И отнюдь не на списание. Случайно не знаешь куда?

— Ушла в неизвестном направлении, — напрягшись, буркнул Певзнер.

— Напомни мне фамилию неизвестного направления? Часом, не кабинет начальника службы безопасности олигарха Игоря Ладонина господина Смолова?

— Я на компрометирующие вопросы не отвечаю!

Андрей посмотрел на приятеля с добродушной снисходительностью:

— Ладно тебе, хорош бычиться! Шучу я, не заметно, что ли?

— Дюже плоские у тебя шутки.

— А это чтобы в голове больше уместилось! — хохотнул Мешок. — Кстати, дружище, ты сам-то как меркуешь за эти «полиграфы»? Есть от них толк али как? Обмануть-то его можно? А то разные люди разное гутарят.

Серьезность интонации, с которой Андрей задал последний вопрос, удивила Певзнера. Он задумался и потянулся за сигаретой.

— Знаешь, Андрюх, мне кажется, что внедрение практики прогона нашего брата-мента через детекторы лжи дело, в принципе, правильное. Вот только «Кто устережет стражей?».

— В смысле: кто проверит самих проверяющих?

— Да, корень именно в этом. Наверное, проверку должны проводить какие-то сторонние люди, тогда и результатов будет больше, и будут они более правильные. Но такие вещи довольно сложно осуществить чисто технически. Засим, зная, как у нас всё обычно делается, боюсь, такая практика приведет лишь к большей бюрократии. А через нее — к еще большей коррупции.

— Согласен, — кивнул Андрей. — У нас в стране народ смекалистый, мгновенно учится и реагирует, как обходить что-то.

— Вот ты спросил: можно ли обмануть «полиграф»? И как его обмануть? Казалось бы, вот, к примеру, начнут тебя допытывать: «Ты на службу в ГАИ идешь, потому что машины любишь и людей на дорогах спасать хочешь или потому что хочешь быстро дом загородный построить?» Вроде как не обманешь железо. А я вот думаю, что обманешь.

— Почему?

— Потому что в первую очередь здесь всё зависит от того, кто будет сидеть за аппаратом, насколько этот человек будет честен сам. А любой аппарат, в конце концов, можно и подкрутить малек… А! Во! Кажись, нашел! — Певзнер выдернул из очередной папки распечатку и бегло пробежал глазами. — Калугина Элла… Твоя?…

— Она самая.

— Та-ак… Посмотрим, что тут у нас… Андрюх, советовал бы обратить внимание на абонента 909-334-43-86. Он же — Виктор Галка, это фамилиё такое, с которым вышеупомянутая Элла в течение последней недели созванивалась по нескольку на дню раз. Держи и не забудь официально расписаться в получении. — Вслед за распечаткой Певзнер протянул Андрею здоровенный прошитый и пронумерованный гроссбух. — А то привык, понимаешь, всё «леваком» цыганить. А у меня, между прочим, отчетность. И, между прочим, столь же строгая, как и секретность.

— Ладно, хватит бухтеть. — Мешечко закинул ногу на ногу и начал заполнять графы в журнале. — Слушай, а чем это у вас диван воняет? Вы что тут трахаетесь, что ли?

— Я тебе, дураку, только что объяснил — строгая секретность! В этой комнате даже ты, со своей сверхформой допуска, теоретически находиться не можешь. А уж тем более какие-то там прапорщицы.

Певзнер оставался невозмутим, хотя в данном случае Андрей угодил в точку: это действительно был тот самый служебный диван, на котором в часы совместных ночных дежурств Геша периодически любил контролера ПТП Зоеньку Шаркову

— А разве я произнес слово «прапорщицы»?

— Всё, хорош! Не грызи мне мозг. Заполнил? Давай сюда.

Мешечко возвратил хозяину его талмуд и, немного помявшись, попросил:

— Генка, у меня к тебе последняя огромная просьба. Деликатного, скажем так, характера.

— Шо, опять «левак»?! Андрюша, а может, ты просто живешь в наивном заблуждении, что наша служба заточена на работу исключительно с твоим подразделением?

— Геныч, это нужно лично мне. Лично, понимаешь?

— Понимаю. «Это не нужно всем, это нужно одному», — больше по привычке проворчал Певзнер. Потому как настроение Мешка уловил и понял: тема для Андрея действительно личная и важная. Иначе… Иначе бы тот и просил иначе. Наглее и циничнее. — Диктуй номер, вымогатель!

Мешечко по памяти продиктовал десять цифр.

— МТС. Что хужее. Имя?… Э-э, ты чего там, оглох? Как абонента зовут, я тебя спрашиваю?

— Абонента зовут Валерия Леонидовна Мешечко, — стараясь не встречаться глазами с приятелем, с усилием выдавил Андрей.

Певзнер без всякого выражения посмотрел на него. После чего молча и демонстративно порвал листок, на котором записывал номер, пополам. А затем — еще раз пополам.

— Андрей! Если бы я знал тебя за мальчика, то отказал бы тебе как мальчику. Или нагрелся бы на заказе. Или обманул. Но ты — не мальчик, и я не хочу его в тебе видеть…

— Генка, я… — Мешок запнулся и посмотрел на приятеля глазами побитой собаки.

— Что я? Головка от кия!.. Андрей, давай заниматься делом. И никогда не говори никому из наших, что ты так переживаешь из-за юбки. Серьезные и приличные люди просто не поймут. Но самое страшное: кто-нибудь примет тебя за клоуна! А в клоуна, даже из копанного «вальтера», стрелять скучно… Тьфу! Позорище!

Распсиховавшись, Певзнер полез за новой сигаретой, краем глаза заметив, как напряглось, сделавшись непроницаемым, лицо Андрея.

— Спасибо тебе, дружище… Извини… И в самом деле — херню спорол! — глухо проговорил Мешок и потерянно поплелся на выход.

— Андрей!

— Что?

— Говорю тебе как человек холостой, но, тем не менее, через которого по службе много подобного дерьма прошло. Мой тебе совет: следить за женой всегда либо поздно, либо зря…

Колпино,

20 августа 2009 года,

четверг, 19:38 мск

Путь, в конечном итоге приведший Ильдара Джамалова в подразделение «гоблинов», был причудлив как узоры вышивок мастеровых города Шеки[16] — родины его предков по отцовской линии.

Кандидат исторических наук, этнический азербайджанец, но при этом ленинградец-петербуржец во втором поколении, Джамалов-старший половину своей жизни отдал Российскому этнографическому музею, где служил хранителем коллекции культуры народов Кавказа и Крыма. После трех «неудачных» попыток, когда на свет рождались девочки, в сорокадвухлетнем возрасте он предпринял последнюю, решающую, — и боги вознаградили его за усердие. Отныне именно на Ильдара отец возложил все свои надежды. Которым, увы, не суждено было сбыться. Не получилось из Ильдара ученого — продолжателя отцовского дела. Хотя все предпосылки тому изначально имелись. Достаточно сказать, что в школе тот учился легко и непринужденно, не прикладая к тому особых, звероподобных усилий. В результате с золотой медалью и безо всякого блата (ну разве что совсем чуть-чуть!) Ильдар поступил на один из самых престижных и элитарных факультетов СПбГУ — на восточный, где стал учиться на кафедре тюркской филологии.

Успехи сына воодушевляли Джамалова-старшего, ложась бальзамом на сердце музейного работника — пожилого человека, глубоко шокированного установившейся рыночно-демократической действительностью. Счастье его было огромным, а вот сыну, вступившему в почти взрослую жизнь, напротив, хотелось исключительно маленьких радостей. И, желательно, побольше. Клубы, девушки, гаджеты, шмотки — всё это требовало расходов, а в плане финансирования запросов сына-студента отец отличался изрядным аскетизмом. Да и откуда было им взяться, финансам, если зарплата кандидата наук едва дотягивала до двадцати пяти тысяч, половину из которых Джамалов-старший традиционно тратил на книги? И тогда Ильдар начал подрабатывать переводами в фирме друзей отца. И вскоре преуспел в этом деле настолько, что с некоторых пор уже он сам стал отстегивать изрядную сумму в общий семейный бюджет. А остаток от изрядного он взялся тратить на те самые клубы и девушек. Умудрившись преуспевать и в этом направлении — правда, с ущербом для образовательного процесса. Поэтому неудивительно, что впоследствии всё случилось в строгом соответствии с классической литературой: «…А вынести этого противоречия во взглядах Михаил Самуэлевич не мог, потому что имел вспыльчивый характер. И поэтому он…»[17]

Несколько лет кряду Джамалов-старший был необычайно горд тем, что «его надежа и опора» Ильдарчик успевает трудиться на двух фронтах. Горд вплоть до того черного дня, когда ему позвонил замдекана востфака и с прискорбием сообщил, что по итогам последней сессии Ильдар попал в списки подлежащих отчислению за академическую неуспеваемость. Конечно, при желании можно было нажать на определенные рычаги, задействовать старые связи, наконец, занести куда надо в конвертике, однако Джамалов-старший, с восточной горячностью и горделивой решимостью не самурая, но горца, категорически отверг такой вариант.

— Арабская пословица: «Умный поймет если подмигнуть, а дурак — если толкнуть», — с горечью произнес тогда Джамалов-старший и отвесил сыну тяжелую затрещину.

— «Странствующий глупец лучше сидящего на одном месте мудреца — монгольская пословица, — в тон ответил Ильдар и был вознагражден повторной отеческой оплеухой.

Древние монголы, что и говорить, народ мудрый. Вот только в ближайшей перспективе перед Ильдаром реально замаячило двухгодичное странствие — в вооруженные силы РФ. Путешествовать туда молодому человеку с ярко выраженной кавказской внешностью, да еще и с замашками интеллектуала, представлялось делом хлопотным и ничего хорошего не сулящим. Выход оставался только один — устроиться на службу в милицию. Как в меньшее из двух зол.

Через два месяца, пройдя все положенные в таких случаях проверки, Джамалов уже готов был приступить к службе в батальоне ППС Колпинского РУВД. Как вдруг на глаза ему случайно попалось объявление о наборе сотрудников в оперативно-поисковое управление. И хотя Ильдар слабо представлял себе характер деятельности этой милицейской структуры, он безо всяких колебаний отнес документы туда. Причина была проста: в ОПУ вновь поступающим на службу сотрудникам автоматически присваивали офицерские звания. Даже при отсутствии высшего образования.

Так Ильдар попал в «опушку». Поначалу судьба вновь благоволила ему — Джамалова поставили не на линии («грязь месить, объект водить»), а сразу засунули в подразделение аналитики (что немудрено, с его-то интеллигентским бэком!). В таких, по милицейским меркам почти тепличных, условиях он благополучно прослужил без малого пять лет, успев за это время дорасти до старшего лейтенанта, а также до счастливого мужа и отца двух очаровательных близняшек. Избранницей Джамалова стала секретчица отдела Светлана, очарованная галантными манерами «прелесть какого симпатичного азера». Авторство последнего термина принадлежало женщинам из «опушной» канцелярии.

И тут — пришла беда откуда не ждали. После очередного московского теракта великие милицейские умы крепко задумались, да и разродились новой концептуальной идеей. А именно: в целях усиления борьбы с терроризмом в рамках оперативно-поисковых управлений они задумали создать по всей стране специализированные «кавказские группы». Откатать рабочую модель взялись на питерской площадке. Видимо исходя из тех соображений, что все революционные идеи традиционно зачинались в городе на Неве.

Сотрудников в спецгруппу набирали из числа лиц южной внешности. А поскольку таковых в штате питерского ОПУ было совсем немного, не избежал подобной участи и Джамалов, причем с учетом выслуги его сразу поставили на должность бригадира. На обучение ушел ровно месяц, после чего новообращенных «кавказцев», благословив, выпустили на улицы города с целью «отрабатывания» контингента рыночных торговцев и криминальных группировок, состоящих из выходцев с Кавказа.

Возможно, в теории идея была не так уж плоха. Вот только на практике всё сложилось, мягко говоря, не как в теории: едва начавшись, деятельность «кавказской группы» оказалась фактически парализована. Причем их же коллегами. Филеров-кавказцев принялись регулярно тормозить на улицах и в метро все прочие питерские милиционеры с целью проверки документов. Затем в органы внутренних дел стали обращаться бдительные граждане — они принимали кавказцев-шпиков, сидящих в машинах и сосредоточенно наблюдавших за чьими-то окнами, за террористов-смертников. Соответственно, группы быстрого реагирования ОВО вынуждены были срываться на вызовы. Где возникала одна и та же конфликтная ситуация: овошники подходили к машине со стандартным требованием предъявить документы, а в ответ слышали из приоткрытого окна фразу с кавказским акцентом: «Свои, брат!» После чего им предъявлялся спецталон, подписанный самим начальником Главка. Однако милиционеры отказывались верить своим глазам: «Ах ты… еще и непроверяйку купил?!» И — понеслось! Нередко дело заканчивалось банальным мордобитием. В ходе которого потери несли и та, и другая стороны. (К слову, Ильдару в одной из таких стычек сломали нос.)

Дошло до того, что один из заместителей начальника ОПУ был вынужден методично объезжать районные отделы милиции с папкой личных дел подшефных «черкесов» под мышкой, убеждая тамошних сотрудников не мешать работе его подчиненных. Официально личные дела филеров показывать никому нельзя, но, к сожалению, другого способа доказать, что члены «кавказской группы» — «не верблюды», не существовало. Однако коллеги-милиционеры на земле всё равно упорно отказывались верить своим глазам и предъявленным документам.

Словом, идея-гора родила воплощение-мышь. В конечном итоге эксперимент был признан не состоявшимся и «кавказскую группу» расформировали, вернув ее сотрудников в родные отделы. Вот только сладкое аналитическое место Джамалова к тому времени было уже занято, а дополнительных штатных единиц в отделе в обозримом будущем не предвиделось.

Так Ильдар оказался в подвешенном состоянии: на линии его не брали, а во вспомогательных подразделениях некомплекта не наблюдалось. Ситуация складывалась из ряда вон: оснований уволить Джамалова не было, а перевод негласного милицейского сотрудника в гласные службы запрещался ведомственными инструкциями.

В общей сложности «цветком в проруби» Ильдар проболтался около трех месяцев, после чего руководство ОПУ, прознав о формировании в Главке новой спецслужбы, с немалым облегчением поспешно делегировало его в «гоблины». При этом мнением Джамалова, естественно, никто и не думал интересоваться.

Так странствующий глупец продолжил свои странствия…

…Ильдар, мучительно размышляя, стоял перед распахнутыми дверцами гардеробной, пытаясь организовать подобие сборов. Получалось плохо, поскольку шныряющие под ногами и дурашливо визжащие дочки — дошколята-близняшки Лейла и Маша — не оставляли ему ни малейшего шанса на вдумчивость. А подумать следовало, так как в гардеробе Джамалова имелось не так много вещей, которые органично смотрелись бы на заезжем торговце хурмой и мандаринами. А именно таким родом деятельности занимались азербайджанцы, в комнату которых с завтрашнего утра он должен был временно вселиться.

— Папа, а ты в командировку едешь? — в бессчетный за вечер раз спросила маленькая Лейла.

— Да. В командировку. Я ведь тебе уже говорил.

— Значит, ты командир?

— Почти.

— А другие командиры с тобой едут?

— Обязательно.

— Папа, а я кушать хочу! — это уже подала голос Маша.

— Я тоже хочу! — немедленно поддержала сестру Лейла.

— Света! Свет! — зычно заголосил Ильдар. — Мы есть хотим!

— Очень-преочень! — завопили дети.

В комнату на зов заглянула Светлана Джамалова — миниатюрная пухленькая блондинка, от которой дочки — девочки с ярко выраженными восточными чертами лица — унаследовали исконно славянский, соломенный цвет волос. Весьма необычное, надо признать, сочетание.

— Потерпите, братцы-кролики! Вот сейчас приедет тетя Люся, и будем садиться за стол.

— Мы не братцы. Мы сестрицы, — деловито уточнила Лейла, а Ильдар картинно схватился за голову:

— Что, опять тетя Люся? Вай ме! Она же была у нас два дня назад?!

— И что такого? Я что, не могу пригласить на ужин лучшую подругу?

— Хорошо. Можешь. Пригласить… Но если она снова будет трындеть про то, как Петя закодировался и стал другим человеком, а пока не кодировался — он был тоже человеком, но не другим, я спущу ее в мусоропровод! Вот честное слово!

— Ну знаешь! — возмутилась Света, и в этот момент раздался звонок в дверь.

— Тетя Люся приехала! — истошно завопили дети и наперегонки бросились в прихожую. Лейла выскочила первой, а вот немного замешкавшуюся Машку Ильдар успел шутливо перехватить. Та, как водится, принялась всячески брыкаться.

Через полминуты из прихожей донесся захлебывающийся звонкий голосок Лейлы, спешно выкладывающей последние новости:

— Тетя Люся! А папа завтра едет в командировку!

— Да ты что?! Не может быть! А куда? — послышалось в ответ всегда раздражающее Ильдара неприятное сюсюканье.

— В Москву!

— Надо же! — Люся понизила голос и, заинтригованная, поинтересовалась у Светланы. — А чегой-то твой вдруг собрался? Раньше вроде бы никогда не ездил?

— Не знаю. Говорит, какое-то срочное задание.

— Ну-ну… Свет, извини, но я к вам с ночевкой. — Услышав про такие новости, Ильдар в своей комнате бессильно выругался. — Из вашей тьмутаракани ехать обратно к себе на Ваську я сегодня просто не в состоянии.

— О чем разговор? Конечно!

— Вот и славно. Ой, забыла совсем! Держи, Лейлочка, конфетку. А где Маша?

— Я здесь!!!! — Вырвавшаяся из отцовских рук Машка пулей вылетела в прихожую: за конфету она могла сделать если не всё, то очень многое. Заполучив оную, Маша мгновенно пихнула конфету за щеку и вместо спасибо доверительно и как-то очень по-женски наябедничала: — Тетя Люся, а папа сказал: если ты опять будешь трындеть про дядю Петю, он спустит тебя в мусоропровод! — После чего добавила, теперь уже абсолютно по-мужски: — Так что ты того, тетя Люся, следи за рынком!

«За базаром!» — автоматически поправил Ильдар.

Которому после таких вот бесхитростных детских откровений сделалось и смешно, и неловко одновременно.

Бад-Хомбург,

пригород Франкфурта,

Германия,

21 августа 2009 года,

пятница, 15:12

Бежавшая впереди всех Ленка затеяла свою любимую игру в павлина Мора. Кто такой был этот павлин, Катя не знала, но смысл игры заключался в том, что, смешно растопыривая руки по бокам, Ленка, а за нею и Максимка кричали: «Я — павлин Мор» и, курлыкая, прыгали по кочкам. То ли потому, что эта игра была из той «прошлой» жизни, то ли просто удивительно хорош был догорающий день, но Катерине показалось, что никакой болезни нет, и Ленка здорова. Она тоже расставила руки и побежала вдогонку за дочкой. Глядя на них, в игру включился и Борис, а перед четырьмя курлыкающими павлинами зло было явно бессильно.

Потом они катались на лодке, и сказка продолжалась.

— Куда плыть, капитаны? — весело спрашивал у детей сидящий на веслах муж.

— Вперед, к тому зеленому острову! — слаженно командовали брат с сестрой.

Зеленый остров оказался всего-навсего гигантскими зарослями, в которых они едва не запутались, но и это не могло испортить впечатления от волшебной прогулки. Когда лодка уткнулась в берег, дети выглядели веселыми и радостными, и Катерина была счастлива.

Но сказка закончилась так же внезапно, как и началась. Ленка неожиданно погрустнела. «Устала, ножки болят, не могу идти», — капризно отвечала она на расспросы встревоженной матери. Настроение у Катерины тут же упало, и она с ужасом подумала о том, что такая внезапная усталость служит симптомом лейкоза. Ни о чем другом Катя теперь и думать не могла. События последнего месяца фрагментами оживали в ее голове, не складываясь в реальную картинку. Единственной реальностью оставалась Ленка, которую муж сейчас нес на руках. И Катерине казалось, что она была готова буквально на всё, лишь бы спасти дочь…

…От ужина дочка отказалась и уснула сразу же, как только ее голова коснулась подушки. В знак солидарности с больной сестрой пораньше сегодня улегся и Максим. Расстроенная Катя погасила в их комнате свет и вернулась к мужу.

— Спит?

— Спит, — кивнула Катерина и устало потянулась за сигаретами.

— Да погоди ты психовать! Может, она устала только потому, что набегалась за день?

— Может, и так, а может, и по-другому, — голос Кати звучал отрешенно, бесстрастно. — Неужели ты не понимаешь, что…

— Стоп! — резко осадил ее Борис. — Прежде всего, я предлагаю тебе успокоиться и трезво взглянуть на ситуацию!.. Успокоилась? Отлично. А теперь скажи, что ты решила?

— Что я могу решать, когда от меня ничего не зависит? Всё идет как идет.

— Но ты же сама читала в Интернете, что детские лейкозы лучше всего лечат в Германии. Вот и доктор Шварцкопф… или как его там… говорит…

— Борис! Шестьдесят пять тысяч евро! И это только за саму операцию! А сколько времени уйдет на восстановительный курс, не берется сказать никто!

— Значит, сначала будет шестьдесят пять. И сколько потребуется — потом.

— Примерно шестьдесят пять стоит наша питерская квартира. А где мы возьмем остальное?

— Достанем. Заработаем. Вернее, я достану и заработаю.

— Как?

— Руками. Если получится, то и головой.

Смутная тревога плеснулась в глазах Катерины.

— Борис, в последнее время меня не покидает чувство страха.

— За Ленку? Ну, разумеется.

— Не только за Ленку. Но еще и за нашу семью. Персонально за тебя.

— В таком разе я предлагаю разделить ответственность, — не слишком весело усмехнулся Бугаец. — Ты будешь бояться за семью. А персонально за себя я буду бояться самостоятельно. Договорились?

— По-твоему, это смешно? — печально покачала головой Катя.

— По-моему, это разумно. Ну, так что ты решила?

Катерина молчала. О том, что пересадка костного мозга является «последней надеждой» для больных с тяжелыми формами рака крови, она знала. Но до тех пор, пока у нее оставалась пусть крохотная надежда на то, что диагноз в последний момент может подвергнуться корректировке, она и слышать не хотела о трансплантации.

— Давай не будем торопить события? — наконец выдавила она. — В конце концов, диагноз окончательно еще не поставлен.

— Мне кажется, ты просто всеми силами оттягиваешь час принятия решения, — пожал плечами Борис. — Хотя в глубине души, сама для себя, давно всё решила.

И в этот момент у Бугайца зазвонил телефон.

— Рад тебя слышать, чертяка!.. Что? Нет, не разбудил, здесь же время на минус два от вашего. Что? Ну да, от нашего… Ленка? — Бугаец покосился на жену. — Нормально Ленка… Нет-нет, даже немного получше… Вот и я говорю… Серый, погодь секундочку, я только на балкон выйду. А то здесь, в номере, прием хреновый… Во-во. А еще говорят: заграница, высокие технологии… Я сейчас!

Борис торопливо вышел на балкон и плотно прикрыл за собой дверь…

* * *

— …От этого твоего Харлама слышно чего? Работа будет?

— Вроде как. Но недельки через две-три, не раньше.

— Фигово. Бабки край как нужны.

— Извини, дружище, то мой косяк. С негром с этим. Думал, играючись, в ресторан зайти. Вот и зашел — супу выпил.

— А с Сидором что?

— Не переживай, там всё по-людски. Аванс жене его отписал, так что не под забором закопали. Опять же семья какое-то время без щей не останется. Правда, катер национализировали. С-суки!

— Теперь какой-нибудь полкан ментовский рассекать станет.

— Ну, это к гадалке не ходи.

— А пока Харлам телится, какой другой халтуры часом не предвидится?

— Да общался я тут давеча с нашей доброй милицейской феей.

— И что?

— В принципе, есть одна темка. Вот только мутная и не шибко дорогая.

— Не шибко — это как?

— Штук 15–20, думаю, стрясти можно.

— В моем положении — всё хлеб. А муть в чем?

— Человек почти Божий и полностью не при делах. Вся вина лишь в том, что другому человеку мешает. Короче, с души воротит от энтой драмы.

— И что ты ответил?

— Сказал, сначала с тобой перетру.

— Считай, что перетер. Я вписываюсь!

— А подумать?

— На досуге. Когда черта по времени?

— Дня три-четыре.

— Я вписываюсь. У нас сегодня что? Пятница? Тогда в воскресенье утром мы с Максом возвращаемся. Встретишь, если будет возможность?

— Не вопрос… А сына на хрена с собой тащишь?

— К теще отвезу. Катьке здесь с малой и без того забот хватает.

— Тоже верно. Слышь, Бугай, я, конечно, доброй фее всё передам, вот только… Короче, эту тему ты уж тогда самостоятельно, ладно? Опять же гонорар дербанить не придется.

— Это с твоей стороны типа благотворительность или?

— Или. Я ж тебе говорю: с души воротит. Я лучше потом, на харламовском заказе оттопчусь.

— Ну, дело твое… Никак потихонечку сентиментальным становишься?

— Ага. Становлюсь.

— И давно за собой наблюдаешь?

— Недавно. С того самого дня, как вечерком в парке прогулялся. С Сидором… Всё, дружище. Послезавтра я вас жду. Катюшу поцелуй. И Ленку, конечно…

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ПОСЛЕДНИЙ ДЕНЬ ИВАНА ДЕМИДОВИЧА

Санкт-Петербург,

23 августа 2009 года,

воскресенье, 12:06 мск

Костя Маркелов вот уже несколько минут стоял перед вертикалью дверных звонков. Один из них, тот который второй снизу, со щербинкой скола по окружности, он когда-то устанавливал своими руками. Давно это было. Еще в те времена, когда Костя и представить себе не мог, что станет сначала провизором, а потом и зэком с очень нехорошей статьей. Бывший провизор, бывший зэк. А теперь, похоже, имеются все шансы стать бывшим жильцом. Бывшим в квартире, в которой он родился и вырос.

«Ни хрена! — скрипнул оставшимися зубами Маркелов. — Эти твари мне за всё заплатят. Причем с процентами. По самой запредельной банковской ставке». — И с силой втопил кнопку звонка.

— Чего надо? — лениво поинтересовался открывший дверь Ильдар. С трехдневной щетиной, в застиранной и растянутой майке, в рваных трениках и в тапках на босу ногу, в интерьерах убитой коммуналки он смотрелся весьма органично.

— Здороваться надо, — не скрывая презрения, сплюнул Маркелов. Ему было неприятно сознавать, что в их квартире появились какие-то «черные». — Ты кто?

— Живу здесь.

— Я тоже. Живу. Здесь. Калугины дома?

— У них другой звонок. Вот этот.

— Я знаю, какой у них звонок. Я спросил: кто-нибудь из них дома?

— Младшая вроде.

— А мне младшая и нужна.

Бесцеремонно отодвинув Джамалова в сторону, Костя шагнул в полутемный коридор коммунальной квартиры, уверенно ориентируясь, дошел до комнаты Калугиных и, не стучась, толкнул дверь. Изображая полнейшее равнодушие, Ильдар неспеша добрел до своей конуры. Здесь, тщательно закрывшись, он пулей метнулся к давно подготовленному к работе микрофонному усилителю и запустил его одновременно с диктофоном. После чего подставил к общей с Калугиными стене табуретку, уселся на нее и надел на голову гигантские профессиональные наушники. Наконец-то началась настоящая работа. Работа, которой Джамалову пришлось ждать почти два с половиной дня…

…Элла сидела в кресле, закинув ногу на ногу. Странное дело, но она почему-то не ощущала ни малейшего страха перед неприятным визитером из прошлого. Напротив, в данный момент она с плохо скрываемой усмешкой смотрела на Маркелова, который, поставив сумку на прогибающийся под ногами паркет, переминался у порога. Костя долго готовился к их первой после нескольких лет отсидки встрече, но теперь, оказавшись с Эллой один на один, вдруг растерялся и тут же забыл загодя заученный, «нагнетающий жути» текст.

— …А вы изменились, Константин Валерьевич. Не могу сказать, что возмужали, но заматерели точно. Вот только вам не мешало бы записаться на прием к стоматологу. Хотите, я могу вам подсказать адресок? Там неплохо делают металлокерамику. И берут не очень дорого.

Маркелов побледнел от ярости и невольно сжал сбитые кулаки:

— Тварь! Ты всегда была тварью и сдохнешь тварью!

— Але, гараж! За базаром следим, да? Ты кого из себя возомнил, сосед? Еще раз хрюкнешь — и выкатишься отсюда к чертовой мамочке.

— Я не хрюкаю, а говорю. Хрюкают животные. Наподобие тебя.

Былая усмешка слетела с красивого лица Эллы, как если бы ее и не было вовсе.

— А ну, пошел вон отсюда, пидорушка. Надеюсь, тебя хорошенько отымели на зоне? А? Тебе понравилось?

— Я дал вам время собрать деньги. Денег я не вижу. Я приду завтра вечером. И если я снова не увижу денег…

— И что тогда будет? Отравишь нас всех? А, провизор? А хочешь… — Элла начала медленно приподнимать юбку, обнажая стройные загорелы ноги. — Хочешь, я снова расплачусь натурой? Как в старые добрые времена? Или у тебя на женщин больше не стоит?

Теряя контроль над собой, Маркелов в два прыжка подскочил к девушке и судорожно схватил ее за горло.

— Если завтра не будет денег, я кончу вас обеих. И тебя, и твою мамашу. Тебя — с превеликим удовольствием. Ее — только лишь за то, что она выносила и породила такую змею, как ты! Поняла меня, гнида?

— По-ня-ла! — прошипела Элла. Вот теперь ей стало по-настоящему страшно.

— И не вздумай сбежать. Спалю квартиру, подадитесь в бомжи. Ясно?

— Яс-с-сно.

Костя ослабил хватку. Некоторое время он еще понаслаждался ужасом, читаемым в глазах девушки, после чего выпустил Эллу и тщательно вытер руки о скатерть. Демонстрируя тем самым, что невольно вынужден был прикоснуться к чему-то очень брезгливо-неприятному.

— В милицию обращаться не советую. В противном случае я всё расскажу про деньги. И учти, теперь у меня отыскались свидетели! Так что на этот раз уйти в несознанку не получится. Всё. До завтра… Милая…

Маркелов поднял с пола свою сумку и вышел из комнаты, хлопнув дверью так, что с люстры посыпалась застарелая сальная «пыль веков». Элла, вскочив, бросилась закрывать дверь на замок. Ее колотило в истерике — она никак не предполагала, что со всеми затюканным соседом, с ботаником и пай-мальчиком, за эти годы произойдет столь радикальная трансформация. На ее глазах щенок переродился даже не в волчонка — в самую натуральную волчину…

…Вслед за хлопком закрывающейся двери раздался настойчивый и властный стук в комнату Ильдара. Разбирать подслушивающее устройство не было времени: сбросив наушники, Джамалов сорвал с кровати одеяло и надежно накрыл им всю достаточно громоздкую шпионскую конструкцию. Диктофон продолжал работать.

— Это моя жилплощадь. Убирайся отсюда, — рявкнул Маркелов, едва только Ильдар приоткрыл дверь.

— Э-э, брат, я здесь живу… Через агентство снимаю, всё по закону, да. Хочешь, могу бумаги показать, да?

— Мне насрать на твои бумаги. Даю три дня — чтобы комната была свободна.

— Слюшай, э-э, через агентство снимали, мамой клянусь!

— Твои проблемы. Я сказал, три дня на сборы.

Маркелов развернулся и загрохотал на выход, сшибая по пути выставленную в коридоре коммунальную утварь. «Однако! — удивленно повел своей кустистой восточной бровью Джамалов. — А говорили, что хлюпик заявится, тля аптекарская. И вот — подишь ты! Однако!»

Но в целом Ильдар был немало обрадован появлением объекта, так как ему порядком поднадоело бездеятельное существование в этом клоповнике. Да и с актерским даром имелись серьезные проблемы. Тяжелее всего было даже не изображать перед соседями рыночного торговца, всеми презираемыми «чурку нерусского» — как раз в этой роли за годы милицейской службы он выступал неоднократно. Но вот ежедневные телефонные разговоры со Светланой, в ходе которых приходилось старательно поддерживать легенду командировочного и создавать эффект присутствия в столице, давались Джамалову с огромным трудом. Будучи сама милиционершей, супруга любую фальшь в интонации чуяла на раз-два. К тому же, несмотря на достаточно солидный семейный стаж и наличие двоих детей, Светка до сих пор отличалась повышенной мнительностью и ревнивостью.

Ну да, бог даст, завтра вечером всё это, наконец, закончится, и, возможно, уже следующую ночь он проведет в своей постели. А что? Возвращение из командировки последним ночным самолетом — почему бы и нет, собственно? Если только не…

«Тьфу-тьфу! Если придется… то как сложится!»

* * *

Полуденный воскресный визит Маркелова на историческую родину, естественно, скомкал домашние планы личного состава «гоблинов». Сразу после краткого телефонного отчета Ильдара Мешечко объявил общий тревожный сбор, и к трем часам дня в конспиративную квартиру на Фонтанке подтянулись все те, кого дежурившему по конторе Шевченко удалось отловить в городе.

«Мозговой штурм» проводили в оперской, традиционно сдвинув несколько столов к центру комнаты и рассевшись кружком. По причине выходного дня была допущена небольшая вольность и сейчас на столе, помимо привезенного Джамаловым диктофона, стояла початая бутылка коньяка и высилась невысокая горка шоколадных конфет. Записи Ильдара крутили уже третий раз кряду, пытаясь уловить малейшие нюансы семантики Маркелова.

«— …Слюшай, э-э, через агентство снимали, мамой клянусь!

— Твои проблемы. Я сказал, три дня на сборы…»

— А чего это в самом конце вдруг звук такой глухой пошел? — забеспокоился за свою матчасть Виталий. — Надо бы машинку проверить.

— Слишком быстро всё случилось, времени не было разбирать и я всё это дело с ходу одеялом замаскировал, — объяснил Джамалов. — Так что с машинкой всё в порядке. И вообще — техника на грани фантастики.

— Да если б мне чуть пораньше сказали, я бы такую машинку сделал. Любо-дорого! А это так, фигня. Уровень кружка «Умелые руки».

— Э-э, не скажи! Когда у человека золотые руки, неважно из какого места они растут.

— Мужчины! А вы обратили внимание на то, как уверенно при разговоре держалась Элла? — озабоченно спросила Прилепина. — По сути, по-настоящему она испугалась лишь однажды — когда Маркелов, судя по всему, набросился на нее.

— А уж я-то как испугался! Подумал: ну как он сейчас пришьет эту девку? Было бы о чем потом доложить начальнику Главка! Товарищ генерал, ваше приказание выполнено: свидетельница надежно упрятана. В деревянный ящик.

— Она практически не боялась соседа, из чего следует, что у нее на руках есть какой-то козырь. По крайней мере вашей визиткой, Андрей Иванович, она так и не воспользовалась. — продолжила гнуть свою линию Ольга.

— М-да. Похоже, тут не просто козырь, а целый козырный валет. И, возможно, тот самый, к которому она побежала сразу после встречи с Маркеловым. Так, Ильдар?

— За валета я ничего не знаю. После явления соседа Элла никому не звонила. Но выскочила из дому как ошпаренная лань минут через десять после его ухода.

Мешечко обернулся к сидящей за компьютером Северовой:

— Наташ, у тебя есть что сказать по Виктору Галке?

— Восемьдесят четвертого года рождения. Приезжий, из Коми. Два года назад получил лицензию охранника, — коротко ответила та, продолжая сосредоточенно листать базы.

— Раз получил лицензию, значит, не судим, — заметил Шевченко.

— Логично. А где именно работает?

— Сейчас гляну… Так… Охранное предприятие «Северный полюс».

— Лично мне это название ничего не говорит. Виталь, а тебе?

— Мне тоже.

— Сейчас этих контор в городе расплодилось как грязи, — скривился Женя. — Три человека плюс одна резиновая палка — и вот уже готовое охранное предприятие… Слушай, Наташ, вот ты сказала, что он приезжий. А разве у нас дают лицензии охранникам без местной прописки?

— А у него есть прописка. Галка прописался как раз незадолго до получения лицензии… Мать моя женщина! Народ, а знаете где он прописан? В комнате Калугиных!

— Оп-па!!

— И что сие может значить? — вслух задумался Виталий.

— Всё что угодно. Например — любовь, — с ходу предложила Наташа.

— Как-то слишком общо. Любовь, она ведь разная бывает: неземная, по расчету, для секса…

— С расчетом на секс, — подхватил Тарас.

— Товарищи, ну что такое пятьдесят граммов два раза? — объявил Джамалов, заглядывая в пустой стаканчик. — Обсуждаем тут — всё одно разжевать не можем. Давайте я сбегаю, что ли?

Мешечко посмотрел на него взглядом строгого учителя.

— А ты сейчас и так побежишь. В свою новую комнату. Не зря же мы за нее платим такие деньжищи твоим землякам.

— А потому что торговаться не умеете! С такой убитой ванной и не работающей смывалкой в сортире это они еще должны мне приплачивать.

— Тебе? — усмехнулся Вучетич.

— Ну, нам. Какая разница?

— Разница есть. Ты, брат, не путай свою шерсть с государственной!

— А ну — ша! — Мешечко решительно прервал словесную пикировку коллег, хорошо зная, что она, только дай волю, может продолжаться бесконечно. — У нас не так много времени, поэтому давайте хотя бы сегодня обойдемся без этих ваших смехуечков. Виталя, ты выдал нашему рыночному торговцу витаминами брелок КТС?

— Так точно.

— Ильдар, очень тебя прошу! Завтра — никакой самодеятельности. Как только в комнате Калугиных начнется какая-то нездоровая движуха, сразу дави на кнопку. В одиночку на рожон не лезь.

— Ага, а пока вы доедете, он ее успеет придушить, откачать и обратно придушить. И так несколько раз.

— Всё, Ильдар! Не обсуждается. Теперь по дислокации: завтра, с пяти вечера во дворе будет организован пост наблюдения, он же летучий отряд экстренной помощи. Смены по часу. Первая пара — Вучетич и Крутов. Легенда… Ну, скажем, «встреча друзей и распитие пива на лавочке».

— Э-э… Андрей, помнишь я тебе говорил? — замялся Женя.

— Извини, совсем из головы вылетело. — Мешечко умолк, собираясь с мыслями. Скривился досадливо. — Блин, не вовремя это всё, конечно. Но раз уж обещал… Хорошо еще, что на ближайшую неделю мы лишились общества господина Гурцелая. Иначе завтра пасти его было бы просто некому. Разве что шефа с Натальей на передовую выставлять.

— А что стряслось с нашим рейдером из солнечной Грузии? Неужели откопали для него новую статью?

— Увы. Гурцелая всего лишь ложится в клинику. На плановую пластическую операцию.

— По увеличению члена? — предположил Тарас.

— Понятия не имею. Но в этой частной клинике имеется своя, очень серьезная охрана. Так что одним головняком временно меньше. Ладно, не будем отвлекаться. Итак: поскольку у Жеки завтра отгул, первая пара — Вучетич и Шевченко.

— Любо! Как же я люблю такую легенду!

— Сразу предупреждаю: пиво должно быть безалкогольным.

— Ну, елы-палы!

— Вторая смена — Мешечко и… Прилепина. Легенда… «Влюбленная парочка». — Северова недовольно фыркнула и еще сильнее застучала по клавиатуре. — И, наконец, если понадобится, третья смена — Лоскутков и Олег Семенович. Далее, в случае необходимости, пары будем тасовать на месте.

— А для молодого с замполичем какая легенда? — напомнил Вучетич.

— Влюбленная парочка гомосексуалистов, — сходу предложил Шевченко.

Народ зашелся в припадке гомерического хохота. Разулыбалась даже Наташа, хотя внутри нее до сих пор клокотала обида — до появления в конторе Прилепиной легенду «влюбленная парочка» в паре с Мешком несколько раз работала она. И только Крутов единственный из всех остался серьезен.

— Андрей, мне кажется, третья пара получилась самая слабая. Причем, как ни странно, более слабое звено в ней именно Кульчицкий.

— Это из чего вдруг такие выводы?

— Достаточно вспомнить его лихое руководство на Фонтанке.

— А ведь Жека прав, — поддержал коллегу Вучетич. — Просто Олег Семенович не слишком фартовый человек во всем, что касается оперативной работы. А без фарту в нашем деле, сам понимаешь…

— Хорошо. Согласен. Тогда в этой смене вторым пойдет Сергеич. Нехай разомнет старые косточки.

В следующую секунду Шевченко снова сорвал аплодисменты и хохот зала, предложив рабочую легенду «Дедушка выгуливает внучка».

— И последнее! — отсмеявшись, сказал Мешок. — Завтра в обед я встречаюсь с Левшой.

— Это тот бывший сиделец, который привез Калугиным письмо от соседа?

— Он самый, — Андрей поднялся. — Исходя из этого не исключаю, что по результатам нашей с ним беседы в вечерний план могут быть внесены коррективы. Поэтому связь у всех участников завтрашнего банкета должна быть устойчивой, а не как всегда. А сейчас — всем спасибо, все свободны. Я к себе. Еще немного поработаю, раз уж все равно день испорчен. — Мешечко направился к двери, но, вспомнив, притормозил у порога. — Тарас, ты больше не говорил с Демидычем? Не знаешь, он принял какое-то решение?

— Еще нет. Думает… Хотя я бы на его месте вместо «буквы» взял деньги.

— Не желал бы тебе оказаться на его месте… Хорошо, пусть думает…

* * *

Остаток выходного дня, нежданно-негаданно превратившегося в рабочий, Мешечко посвятил камеральным работам. Решение окунуться в накопившиеся бумажные закрома, что греха таить, далось непросто. И всё же, собравшись с духом, Андрей выгреб из сейфа давно отложенные неотложные дела и занялся нудной канцелярщиной. А чтобы «нудное» не переросло в еще более гнетущее «тягомотное», часок спустя распечтал свой последний НЗ — бутылку коньяка, некогда презентованную Гешей Певзнером в благодарность за «своего человека» на ТО…

…Под коньячок дела пошли веселее. Так что Мешок даже и не заметил, как за окном на город постепенно снизошли сизые сумерки и в кабинете сделалось пасмурно настолько, что пришлось зажечь лампу. Впрочем, плохая видимость отчасти объяснялась и густым сигаретным дымом, плотно окутавшим комнату. Так же как и небезызвестная киногероиня — переводчица Варвара[18], Мешечко любил, когда работал: и хлопнуть, и пыхнуть. Чтобы чутка подразогнать смог, Андрей встал из-за стола, распахнул дверь, обеспечивая подобие тяги, и в этот момент услышал в темноте коридора чьи-то неспешные шаги.

— Эй, кто там шарится в потемках? Тарас, ты? Выйди из сумрака!

— Извините, Андрей Иванович, но это не Тарас. Это я, — послышался в ответ смущенный, немного скрипучий голос, и через пару секунд на пороге кабинета возник постоялец «гоблинов».

— А, Демидыч! Не спится? Заходи, чаю хочешь? Или кофе?

Мешок радушно указал в сторону подоконника, на котором светилась новизной и бережливой заботой импортная дорогая кофеварка — настоящий луч света в темном царстве замов.

— Нет, спасибо. Мне бы просто водички. Душновато сегодня.

— Возьми в холодильнике. Там, под столом у Олега Семеныча.

Филиппов достал бутылку минералки, с любезностью принял выданный Мешком чистый стакан и с наслаждением выпил.

— Уф-ф, хорошо… А вы что ж домой-то? Одиннадцатый час! Не дело это, совсем не дело! Запомните, Андрей Иванович: организм обязательно должен отдыхать, а мозг — расслабляться.

— Нервы, соответственно, разматываться, а печень — просушиваться? — насмешливо развил тему Андрей.

Иван Демидович посмотрел на него с легкой укоризной:

— А вы напрасно иронизируете. Между прочим, это очень большая проблема — русские люди исторически не умеют нормально распределять свои силы, не умеют отдыхать. А когда со временем усталость и стрессы накапливаются, не умеют правильно их снимать. Отсюда у наших более низкий, по сравнению с другими народностями, КПД.

— Я не знаю как там в других отраслях народного хозяйства — увы, не довелось. Но вот у нас, в милиции, относительно невысокий КПД связан исключительно с тотальным непрофессионализмом.

— Вы так считаете?

— Хуже! Я так думаю. Суеты и лишних движений у нас много, а вот с движениями полезными — вечно напряг. Потому и времени, и оперсостава постоянно не хватает. Потому и засиживаемся на работе до полуночи. Вот обрати внимание, Демидыч! — сам того не замечая, увлекшись темой, разгорячился Андрей. — У нас сейчас такое количество сотрудников милиции, что просто диву даешься, каким образом наши предшественники умудрялись качественно лучше справляться с преступностью до революции? В царское время, когда количество полицейских сил было существенно ниже?

— Да, но ведь, если взять хотя вас, «гоблинов»… Ой, ради бога, извините!

— Перестань, чего тут извиняться? — отмахнулся Мешок. — «Гоблины» мы и есть. Так вот это как раз то самое исключение, лишний раз подтверждающее правило. Посуди сам: мы, своим, мягко говоря, гомеопатическим составом, умудряемся худо-бедно удерживать под контролем около трех десятков отписанных нам клиентов — потенциальных потерпевших. Получается практически по два с половиной человека на душу.

— Так я именно об этом и хотел сказать! — попытался перехватить инициативу Иван Демидович. — На мой, пускай и сугубо дилетантский, взгляд ваше подразделение, оно действительно уникально!

— Эт-точно. Уникумов у нас — хоть жопой ешь.

— Да нет же! — загорячился теперь уже и Филиппов. — Поверьте, Андрей Иванович, мне… мне… — взволнованно и сбивчиво заговорил он, — мне на самом деле безумно приятно, что на закате дней мне все-таки довелось снова повстречать такое количество хороших, по-настоящему душевных людей.

Мешечко вытянул из пачки очередную сигарету и покачал головой:

— Демидыч, а ты не рановато-ли про закаты заговорил?

— Знаете, у меня в последнее время появилось какое-то очень нехорошее предчувствие…

— Да насрать на него и розами засыпать! Выше нос, старик: должна же когда-то закончиться твоя черная полоса?

Филлипов печально улыбнулся:

— Боюсь, всё белое в своей жизни я уже выбрал. И сам того не заметил, когда это случилось… Но я не о том хотел сказать. Я хочу поблагодарить лично вас, Андрей Иванович. Поскольку именно вы, как мне кажется, в этой службе, в этом помещении являетесь своего рода цементирующей основой. Да-да! Позвольте мне закончить!.. Так вот: мало того что вы — хороший человек! Вы еще и, сами того не осознавая, притягиваете к себе — себе подобных. А это большая редкость в наши дни. Тем более в такой, извините, субстанции, как милиция. Поверьте, у меня есть возможность сравнивать. За годы скитания-бомжевания на моем пути встречалось огромное количество представителей вашей профессии. И большинство из них, поверьте, не вызывали никаких иных чувств, кроме, еще раз извините, омерзения.

— Ну, Демидыч! Ты меня почти в краску вогнал, ей-богу. — Андрей в данном случае не лукавил. Он и самом деле смутился от неожиданной, а главное — от по-настоящему искренней похвалы. — Всё, кончай, свои амбы-дифирамбы! Хорош!.. А насчет омерзения я тебе так скажу: негоже всех под одну гребенку равнять: ни в хорошую, ни в плохую сторону. Все люди разные. В том числе и те, что носят погоны. Поэтому кто-то непременно приобидится и возьмется мстить всем и вся, кто-то будет пить, кто-то, наоборот, бросать пить. Все будут поступать по-разному: в силу своего интеллекта, своей совести. Вероисповедания, если угодно. Национальных каких-нибудь традиций. Но! И это очень важно! Среди них есть милиционеры, которые — представь себе! — читают книги, адекватно реагируют на критику, не чужды самоиронии. Условно назовем их «порядочные». Но есть и такие, кому всё равно. Эти не читают ничего: ни газет, ни Интернета. И вообще — Земля им представляется плоской. А почему?

— И почему?

— Объяснение тут, пусть и столь же плоское, но, на мой взгляд, асболютно исчерпывающее, — неожиданно рассмеявшись, докончил Мешок. — Как говорил мой бывший наставник Василий Александрович Золотов: «Хороший мент отличается от плохого только тем, что хороший: на работе — мент, а на пьянке — человек. А вот плохой — он и на работе, и на пьянке — мент».

Иван Демидович шутку оценил, но смеяться за компанию не стал. Напротив, сделался еще более серьезен:

— Это вы, Андрей Иванович, сейчас очень правильное прилагательное употребили. Да-да, именно «порядочные», а не «честные». Потому что в России честность и порядочность — действительно два разных понятия. К сожалению.

— На самом деле, Демидыч, всё это именно что прилагательные, не более того. И в нашей системе координат они не имеют практического применения. Ибо в это системе даже реальная работа, в большинстве случаев, на хрен никому не нужна. Главное, грамотный доклад и столь же грамотное умасливание зажравшихся товарищей из Центра.

Филиппов с почти отеческой нежностью посмотрел на Андрея и покачал головой:

— …Езжайте-ка вы, Андрей Иванович, домой. Отдыхать… И я пойду себе. Я ведь не просто так, я вообще-то сейчас к Тарасу, в оперскую направлялся. Хотел, с его позволения, кино на Пятом канале посмотреть. Там сегодня должны Бертолуччи показывать. «Маленького Будду». Не доводилось видеть?

— Увы мне, — развел руками Мешок.

— Рекомендую, очень рекомендую.

— Спасибо, Демидыч, при случае посмотрю обязательно. Составил бы вам и сегодня компанию, но в самом деле поздновато. Так что: на посошок — и спать. Не желаешь со мной за компанию? Нет? Тогда я обратно сам. За здоровье здесь присутствующих. Чтоб мы жили долго и не несчастливо!..

Санкт-Петербург,

24 августа 2009 года,

понедельник, 09:17 мск

Потеряв изрядное количество времени в извечной утренней пробке на проспекте Славы, в начале десятого Женя Крутов добрался до улицы Димитрова, поднялся на второй этаж депрессивно-безликой «брежневки» и позвонился в квартиру №<N>117. Пробыв в ней не более пары минут, Крутов вышел оттуда с хозяйственной сумкой в руках, пересек лестничную площадку и своим ключом открыл дверь квартиры №<N>119.

— Эй, хозяева! Не бойтесь, не гости! — преувеличенно бодро прокричал он с порога напрочь убитой «однушки», чуть поморщившись от шибанувшего в нос запаха затхлости и болезни, висевшего в воздухе квартиры. Крутов сначала прошагал на кухню, где разгрузил полученную в квартире напротив сумку, выставив на стол еще горячую кастрюлю и несколько банок с какой-то едой. И только после этого, скрипя половицами, прошел в комнату.

Димка сегодня выглядел совсем плохо. С невероятным усилием он повернул голову и, вместо традиционного приветствия, просипел мучительно:

— Женя. Очень больно. Мне бы укол.

— Потерпи, Димас, сейчас все организуем. Только сначала надо хоть немного поесть. Там тебе баба Маша такой бульонище сварила — у-у-у! Еле удержался, чтобы сам не сожрать.

— А где. Она. Сама.

— Да она прямо сейчас на похороны уезжает, куда-то в область. Там у нее какая-то родственница померла. Вот она и попросила сегодня меня с тобой посидеть.

— Повезло.

— Да ладно тебе, фигня какая, — не уловив, отмахнулся Крутов.

— Родственнице повезло. Вот бы и мне. Похороны.

— Ты мне эти разговоры брось! Мы с тобой, Димас, еще и повоюем, и на блядки походим, и вообще…

Димка фальшь интонации учуял и посмотрел на приятеля с горькой усмешкой. Женя смущенно отвел глаза, заторопился на кухню и, вернувшись через минуту с тарелкой в руках, подсел к кровати.

— Давай, похлебаем. Пока горячий.

— Не хочу. Мне бы укол. Больно. Очень.

— Димас, десять ложек и — всё. А потом сразу укол, договорились.

Тот обреченно кивнул и позволил затолкать в себя десять плюс одна лишняя, ловко подсунутая Крутовым, ложек бульона.

— Вот и молодец. Сейчас будем колоться. Кстати, забыл совсем! Знаешь, что я тебе принес? — Крутов порылся в своей сумке и достал из нее DVD-коробочку. — Здесь запись флойдовской «Стены», концерт 1990 года, помнишь? На обломках Берлинской стены? Там где с ними еще «Скорпы» и Брайан Адамс выступали.

Димка слабо улыбнулся.

— О чем и толкую — классная вещь! — обрадовался реакции Женя. — Сейчас поставлю. Начинай смотреть, а я пока лекарство разбодяжу.

Крутов включил телевизор, настроил проигрыватель, запустил принесенный диск и снова вышел на кухню. Достал из холодильника ампулу, нашел на полочке одноразовые шприцы.

We don't need no education, We don't need no thought control… -

донеслось из комнаты грохочущее. Женя открыл окно, закурил и принялся наблюдать за рыжим облезлым дворовым котом, который сейчас направлялся к его машине. С явным намерением пометить вновь прибывшее в его, рыжего, территорию колесо. Крутов невольно позавидовал этой подзаборной, но зато абсолютно свободной скотинке. Ему сейчас тоже нестерпимо хотелось наплевать на всё, задрать хвост на эту чертову жизнь со всеми ее проблемами, с ее бесконечным All That Jazz… Задрать и…

В общем, было сейчас Жене «и кюхельбекерно, и тошно». Он стоял у открытого окна и курил одну за другой, оттягивая время укола. Он знал: чем позднее это случится, тем большее время Димка потом проспит. И, соответственно, тем позже к нему снова вернется боль…

All in all you're just another brick in the wall, All in all you're just another brick in the wall…

* * *

Совершив все необходимые покупки согласно составленному Северовой списку, Иван Демидович покинул гудящий улей Кузнечного рынка и, поудобнее перехватив пакеты, двинулся назад в контору. Старательно огибая многочисленные самостийные торговые лотки, за которыми старушки с печальными лицами бодро призывали купить то цветы «только что с огорода», то грибы «сама собирала», то колготки «всех размеров», он пересек Владимирскую площадь и проходными дворами вынырнул на улицу Рубинштейна. Филиппов любил ходить этим маршрутом, поскольку именно с этой улочкой, завершающейся знаменитыми Пятью углами, у Ивана Демидовича были связаны самые теплые воспоминания из давнего студенческого прошлого. Именно на углу Невского и Рубинштейна находилось некогда культовое ленинградское кафе-автомат, где всего за тридцать копеек подавали чудеснейшую мясную солянку и наливали лучшее в городе пиво. А походы в Малый драматический «на Додина»! А знаменитый дом «Слеза социализма», в котором некогда жила его первая любовь Зиночка Аннинская? Да разве забудешь такое!

Радуясь временной свободе и августовскому солнышку, Иван Демидович не спеша, с частыми остановочками (пакеты оказались непривычно увесисты) брел по Рубинштейна, разглядывая встречных прохожих и витрины питейных заведений, коих здесь расплодилось великое множество. У одного из таких заведений, с латиноамерканской расцветкой и соответствующим названием — «Трес Амигос», Филиппов устроил очередной минутный привал. Переводя дух, он невольно бросил взгляд сквозь стекло летней террасы, густо заполненной завсегдатаями бизнес-ланча, и, что называется, остолбенел.

За одним из дальних столиков, увлеченно беседуя, обедали трое мужчин. Один из них сидел лицом к Филиппову, и Иван Демидович, обладавший врожденной эйдетической памятью, с удивлением, к которому тут же примешался страх, опознал в нем человека, фотографию которого случайно обнаружил в служебной папке «гоблинов». В той самой, которую любвеобильный Тарас оставил на своем столе, торопясь на «обсуждение ряда служебных моментов». Ошибки быть не могло! Это был он, человек по прозвищу Зеча. Подозреваемый в причастности к убийству и ранению Ильдара! Второй мужчина из этой компании сидел к Филиппову спиной. А вот профиль сидящего вполоборота третьего за последнее время Иван Демидович успел изучить слишком хорошо. И от осознания того факта, что этот самый третий сейчас панибратски-дружески беседует с убийцей, Филиппову сделалось дурно. Испугавшись, что его могут заметить, он торопливо подхватил свои пакеты и быстрым шагом, почти бегом, поспешил прочь от этого места.

«Наверное, надо было позвонить и сообщить об увиденном Андрею Ивановичу?» — колотилось в его стариковском мозгу отчаянное. Но — увы! Мобильным телефоном «гоблины» своего постояльца не снабдили. Можно было, конечно, для одного звонка попросить трубку и у кого-нибудь из прохожих, но так ведь и номера телефона Мешечко Иван Демидович всё равно не знал.

Царское Село,

24 августа 2009 года,

понедельник, 13:35 мск

Привокзальное кафе «Медея», которое Левша назначил Андрею в качестве места встречи, правильнее было назвать забегаловкой. В зале, пол которого был застелен туалетной плиткой, владельцы установили несколько круглых столов на металлических ножках. Вокруг столов кучковались стулья — настолько разнокалиберные, что определить какие из них завелись в этом кафе первоначально, а какие «пришли» потом, не имелось ни малейшей возможности. Под стать интерьеру была и публика — студенты-прогульщики тусовались с маргиналами, а девицы с пергидрольными волосами водили компанию с парнями, словно сошедшими со страниц романов Бушкова и Кивинова. Над публикой в клубах табачного дыма серым облаком витало пригорклое кухонное амбре. Уж насколько Свешников не был по жизни воинствующим эстетом, но, тем не менее, подобного рода общепиты он не навещал очень давно…

…Андрей и Левша общались уже минут пять, но нечто навроде официантки подкатилось к ним только сейчас. Подкатилось виляющей матросской походкой и, облагодетельствовав чистой пепельницей, поинтересовалось:

— Что кушать будете, молодые люди?

— Ты как, Иваныч?

— Нет-нет, благодарю. Я — только кофе. Будьте добры, эспрессо, — Мешечко озвучил свой заказ таким тоном, словно попросил принести цикуту.

— Я бы не советовал. В смысле, в местном исполнении — дрянь редкостная, — предупредил Левша, заслужив ненавистный взгляд обслуги.

— Тогда сок. Апельсиновый есть?

— Вроде был. Надо посмотреть. А вам?

— А мне, барышня, кружечку пивасика. А еще лучше — две.

— Какого?

— Холодного.

— Это всё?

— Пока да.

Официантка — эдакая булгаковская «боцман Жорж», обиделась окончательно и завиляла обратно на кухню. Впрочем, немудреный заказ принесла довольно быстро. Левша жадно схватил первую кружку, в несколько глотков опустошил ее всю и, с наслаждением закурив, откинулся на спинку стула. Опасно откинулся: судя по хлипкости местной мебели, та могла и не выдержать.

— …Кайф! На зоне, при желании, и «Хайникены», и «Туборги» всякие разные достать не проблема. А тут пьешь — вроде бы и моча мочой, но при этом ни в какое сравнение! А всё потому, что — воля! Опять же — малая родина! — Левша ностальгическим взглядом обвел загаженные интерьеры. — Прав был старик Маркс, прав: «Бытие определяет сознание».

— Так ты, оказывается, местный? А я думал, кафешку эту исключительно в конспиративных целях выбрал?

— Обижаешь! Я коренной детскоселец! Всю жизнь на Генерала Хазова прожил.

— Так это там тебя последний раз принимали? Со стрельбой и музыкой? — поинтересовался Мешок, будучи в курсе за военно-морскую историю с задержанием Левши. После которой тот получил свое второе погоняло — Потемкин.

— Ага.

— Теперь-то можешь сказать: какого хрена ты тогда чудил? Помню, мои знакомые опера всё удивлялись: дескать, по предыдущим срокам Левша завсегда тихо заходил. Без истерики.

— Да у меня в тот день как раз день рождения был, — охотно начал рассказывать Левша. — В кои-то веки решил по-человечески отметить. Пацанов своих звать не стал, только Ирку пригласил. Это соседка моя. Раньшая. Я ее тогда регулярно того-самого… Короче, типа любовь у нас была. Вот мы с ней пузырь водки раскатали, потом туда-сюда, это самое… По-быстрому, чтобы еще на ночь оставить… Я ж уже не в тех летах, чтобы бабу пахать от зари до зари… Вышел я, значит, после этого дела на балкончик свой, покурить. Такая, понимаешь, нега во всех членах. Особливо в главном. Только затянулся, гляжу: подъезжают гости дорогие, но незваные. На «буханочке» ментовской. Я тогда сразу понял — по мою душу.

— Знать, было что за душой? — уточнил Андрей.

— Было. Но, самое обидное, не только мое, но и чужое. Как раз накануне кореш знакомый кое-какие вещички с гоп-стопа приютить попросил. На пару дней. Вот и пришлось их, от греха, срочно перешхерить.

— В печке сжег или в унитаз спустил?

— Очумел? Там две шубы козырные, аппаратура, рыжье… Короче, пока я ментов на мушке держал, периодически постреливая, Ирка шмотье к себе на хату перетаскивала. Заодно кое-что из моих вещичек прибрала. Кабы нашли, больше дали. Правда, все равно за сопротивление навесили. Так что в итоге то на то и вышло. От судьбы не соскочишь. — Левша притушил папиросу и взялся за вторую кружку. — Э-эх! Но счастье — оно есть! А пить — еще большее счастье!

— И что же Ирка твоя, дождалась тебя?

— Пока на предвариловке сидел, два раза на свиданку приходила. Крыжовниковое варенье приносила. А потом — всё. Выбыла в неизвестном направлении. Со всем товаром, разумеется.

— Теперь искать станешь?

— Специально розыскивать не буду. Но если случайно встречу, то… Короче, лучше бы обойтись без таких случайностей. Ей — лучше.

— М-да, готовый сюжет для любовной драмы. Предложить киношникам — так с руками оторвут, — усмехнулся Мешечко. — А за другую драму ты мне что еще поведать можешь?

— Так ведь, Иваныч, я вроде бы всё уже рассказал. Или думаешь, я тебе фуфло толкаю, а сам халявное пиво пью?

— Левша, я ничуть не сомневаюсь в твоей порядочности. Тем более что, за исключением нескольких естественных неточностей, ты всё гладко поешь. Вот только я не врубился про деньги: откуда у этого аптекарского доходяги такие бабки на девочку сыскались?

— Марчелыч рассказывал, что, когда его мамаша преставилась, он то ли ремонт, то ли просто перестановочку затеял. Ну и типа наткнулся на матушкин клад. А там, в пересчете на зеленые, около тридцати штук было. Не кисло?

— Согласен, деньги хорошие. Но уж больно на сказку похоже. Тридцать тысяч и одна ночь.

— Есть такое дело. Но, извини, за что купил… Марчелыч якобы сам тогда ошизел, потому как такие суммы только в кино видал. Ну да, как говорится, дареным баксам на водяные знаки не смотрят.

— Хорошо, допустим. А чего ж он тогда, с такими деньжищами, и на положнякового адвоката подписался? Человеку реальный срок грозил, а он халявные бабки жал?

— В том-то и дело, что он собирался фартового взять. Из евреев, они самые ушлые, — согласно кивнул Левша. — А тот посмотрел материалы и сразу десятку запросил. Ну, Марчелыч согласился. У него здесь, в Питере, из родных еще какая-то тетка двоюродная доживала, вот он ее и попросил деньги из схрона достать и адвокату перекинуть. Та сходила на квартиру, сунулась в указанное место, а бабки того — тю-тю.

— А тетка сама не могла подмахнуть?

— Вряд ли, она у него… Короче, старорежимная. Вымирающий вид. Такие, скорее, свое отдадут, чем чужое возьмут. В общем, Марчелыч уверен, что это девка, соседка евоная, денежки скоммуниздила. Он как-то с нею за палку расплачивался, а та случайно углядела где схрон. Короче, ума нет — считай калека. Разве умный человек при бабе станет нычки палить?

Андрей задумался, а Левша с видимым сожалением доцедил последние капли пива.

— Слушай, я тебя еще вот о чем хотел спросить: как мыслишь, Маркелов, он способен на маленькую, но кровавую вендетту?

— Мне кажется, что… — Левша сделался серьезен. — Мне кажется, что — да.

— Маменькин сынок. По твоим же описаниям: никчемное, забитое, опущенное существо. И, тем не менее, способное на злодейство?

Левша помедлил с ответом. Собрался с мыслями:

— Знаешь, Иваныч, такие как Марчелыч, а их на зоне немало, они ведь не злодеи. Просто нескладные, несчастные люди. Которые, тем не менее, могут… натворить делов. Натворят — и на каторгу. И бредут потом по тракту задумчивые, становятся окончательно тихими. Освобождаясь, досуществовывают так же тихо, церкву любят… — Левша внимательно посмотрел на Андрея и добавил задумчиво: — И знаешь, Иваныч, как это людям нормальным ни покажется странным, вовсе не обязательно, что такие, в отличие от нас с тобой, попадут в ад.

— Я тебя услышал. Спасибо тебе… Потемкин.

— А коли услышал, заместо пожалуйста, будь человеком, возьми мне еще кружечку, а? Когда еще подвернется такой случай, чтобы мент меня угостил? А я поднимусь на ноги — тоже тебя как-нибудь угощу.

Мешечко полез во внутренний карман и вместе с портмоне достал внезапно запиликавший мобильник. Высветившийся номер был рабочим, поэтому Андрей скоренько достал сотку, протянул ее Левше и показал глазами: мол, «извини, брателло, пообщаться нужно без свидетелей». Левша понимающе кивнул и отправился на розыски: сначала официантки, а потом пива.

— Слушаю!

— …Андрей, тут опера из «транспортной» приехали, — ворвался в трубку голос Наташи Северовой. — Привезли бумаги на сопровождение Филиппова в Москву. И что мне прикажешь с ними делать?

— Блин! Как это всё некстати сегодня! Ладно, передай трубку. Кто там у них за старшего? Лисицын?

— Он самый. Сейчас передаю…

— …Слушаю, Андрей Иванович. Лисицын на проводе.

— Здорово, Дима! Что ж вы через жопу-то всё делаете? Хоть бы заранее предупредили!

— Да нас самих только два часа назад в известность поставили. На завтра, на десять утра в Москве назначена процедура опознания Кирсанова и Хромова. Так что сейчас будем срочно оформлять все бумаги, чтобы успеть посадить Демидыча на вечерний поезд.

— Вы его что, одного отправлять собираетесь?

— Почему одного? С ним поедет наш сотрудник. Оперуполномоченный Свирин.

— А бумаги на передачу свидетеля привезли? Проблем потом не возникнет?

— Не волнуйтесь, Андрея Иванович, всё пучком! Подпись от вашего шефа мы получили еще по дороге к вам, специально в Главк заезжали. Так что, считайте, дело в шляпе: был временно ваш клиент — стал обратно наш. Другое дело, что пока самого клиента не наблюдается.

— Не понял?! А ну-ка, верни трубочку Наташке…

Санкт-Петербург,

24 августа 2009 года,

понедельник, 14:55 мск

В свете запланированной на вечер общевойсковой «гоблинской» операции по профилактическому задержанию экс-зэка Маркелова, сегодня Наташа Северова осталась в конторе в гордом одиночестве — и за оперативного дежурного, и за аналитика, и за всё подряд. И тем не менее всё равно умудрилась попасть под горячую начальственную руку:

— Натаха! Что за дела? Где у нас Филиппов?

— Да сейчас явится ваш Филиппов! Я его на рынок отправила, со списком… Я ж тут сегодня весь день одна: ни пожрать, ни отскочить никуда.

— Ну ты, мать, совсем уже того! А если с ним что случится?

— Да кому он, на хрен, нужен?! И вообще, будто бы ты сам не в курсе, что этот бомж у вас каждый день гуляет: то в библиотеку, то в магазин, то еще куда…

— Я вам вечером такой магазин устрою!!!

Северова скосила глаза на мониторы камер наружного слежения и увидела, как у входной двери топчется их бомжик, силясь набрать код, одновременно не выпуская пакеты из рук.

— Успокойся, вернулся ваш ненаглядный! Так что можешь спокойно продолжать готовиться к легенде «влюбленная парочка».

— Наташа! — стоически проигнорировал колкость Мешок. — Прошу тебя, очень внимательно проверь все бумаги у «транспортников»! Там должны быть подписи Жмыха и начальника ЛОВДТ на Московском. И обязательно узнай у Демидыча, какое решение он принял по адвокату! Ты меня слышишь? Не забудь, это очень важно!

— Да поняла я, поняла! Нечего так орать! Всё, пошла дверь открывать.

Северова в сердцах положила трубку и пошла встречать Филиппова.

— Тебя только за смертью посылать! — завопила она, едва Иван Демидович переступил порог конспиративной квартиры. — До Кузнечного рынка отсюда ходу — пятнадцать минут. А ты полтора часа где-то шляешься!

— Извините, Наташа.

— Что извините?!! Небось опять по дороге в «Буквоед» заходил?! Ну, что стоишь столбом? Неси пакеты в курилку и давай собирайся! Живо! Носки, трусы… Что там у тебя еще?

— Зачем собираться? — недоуменно уставился на нее Филиппов.

— Приехали за тобой, вот зачем!

— Здорово, Иван Демидыч, — это из оперской на шум выкатился «транспортный опер» Лисицын. — Оно, конечно, всё довольно сумбурно получилось, ну да ничего не поделаешь — служба.

— Какая служба?

— Та самая. Которая и опасна, и трудна. В общем, давай по-быстрому собирай свое барахлишко — мы с тобой сначала к нам в отдел прокатимся, уладим последние формальности. А в девять вечера посадим тебя на поезд и — ту-ту. Короче, привет, столица! Там тебя уже заждались… Наташа, вы тут без меня сборы проконтролируйте, хорошо? А я вас на набережной, возле нашей машину подожду…

…Минут через десять Северова и Филиппов, заперев контору (грубейшее нарушение, но куда деваться — если весь народ в полях?), спустились вниз и вышли на улицу. Снедаемый нехорошими предчувствиями Иван Демидович был необычайно бледен и едва волочил ноги. До машины «транспортников» оставалось пройти метров пятьдесят. Понимая, что другой возможности у него просто может не быть, Иван Демидович, собравшись духом, притормозил Наташу за локоток.

— Э-э, старик! Ты чего?

В ответ Филиппов зашептал — торопливо, сбивчиво, взволнованно:

— …Наталья, я хотел… Я… обязательно должен вам сообщить! Когда я возвращался с рынка и шел по улице Рубинштейна, то совершенно случайно увидел в одном кафе бандита. Кафе называется «Трес Амигос». Его очень легко найти. Там на вывеске еще такие мексиканцы в шляпах и с гитарами нарисованы.

— Меньше слов, знаю я это кафе. А что за бандит?

— Самый настоящий! Он… он из группировки какого-то Литвина.

— Ага, много ты понимаешь в бандитах и в группировках.

— Я знаю. Я знаю, потому что… — здесь Филиппов запнулся было, но затем продолжил виновато: — Видите ли, Наташа! Недели две назад, как-то ночью, я сидел у вас в оперской, пока Тарас был… э-э… немного занят. Понимаете, у меня с детства очень хорошо развита эйдетическая память.

— Чего у тебя развито?

— Фотографическая память. Я очень хорошо запоминаю, особенно лица. А еще…

— Короче, Склифософский! — нетерпеливо перебила Наташа, заметив, как оперативник Лисицын машет им рукой и демонстративно показывает на часы. — Сидел ты в оперской, и что?

— Да. Сидел за столом Тараса. А на столе у него лежала какая-то папка. Вот я ее и полистал, просто так, безо всякого умысла. Кажется, она называлась «материалы служебных проверок».

— Так-так. А вот с этого места, пожалуйста, поподробнее!

— И вот в этой самой папке была фотография бандита, которого зовут странным именем Зеча. Именно его я полчаса назад и видел в кафе.

— Понятно. Ну я этому Шевченко устрою! Будет знать, как секретные документы на столах оставлять!

— Ради бога, не нужно! — взмолился Филиппов, в чьи намерения никак не входило подставлять «гоблина»-весельчака. — Уверяю вас, это вышло совершенно случайно! И если здесь и есть чья-то вино, то сугубо моя. К тому же дело совсем не в этом.

— А совсем в чем?

— Видите ли, вместе с этим Зечей за столиком сидели еще двое. Одного я разглядеть не смог, а вот другого видел очень хорошо. Это… — несмотря на то что сейчас рядом с ними никого не было, Иван Демидович все равно потянулся к уху Натальи и прошептал ей имя.

Северова прореагировала на интимно поведанное сообщение весьма эмоционально:

— Ты что, старик, совсем того? Умом тронулся?!

— Клянусь вам, я видел их с очень близкого расстояния! Ошибки быть не может!

— Ну, допустим, даже и видел. А в чем событие-то?

— Как же?! ОН — и бандит! В одной компании! Они ведь не просто рядом сидели! Смеялись, беседовали оживленно. Словом, вели себя как старые знакомые.

— Да наш Мешок, к примеру, знаком, минимум, с половиной авторитетов этого города. С некоторыми из них регулярно в лобби-барах кофе пьет, темы перетирает. И что теперь? В Управление собственной безопасности его сдавать? Ты, вообще, про такое понятие, как «агентурная работа», слышал?

На Ивана Демидовича было жалко смотреть. Он вдруг подумал, что, может, и в самом деле возвел напраслину на человека. Что, если его эйдетическая память, которой он всегда так гордился, на этот раз подвела? А даже если и не подвела, то кто дал ему право делать выводы о вещах, в которых он ничего не смыслит? Тем более выводы по первому впечатлению? «Как это было у Гейне, кажется? Мудрые люди обдумывают свои мысли, глупые их провозглашают?»

— Извините, Наташа. Я просто подумал… Я ведь собственными глазами видел…

— Кого ты видел, Демидыч? — Устав ждать, когда эти двое наговорятся, к Наталье и Филиппову подошел «транспортник» Лисицын.

— Никого. Иван Демидович столь взволновался предстоящей поездкой, что у него начались легкие галлюцинации.

— Ничего страшного. Это лечится. Главное, чтобы ненужных галлюцинаций… — здесь Лисицын заговорщицки подмигнул старику, — у нас не возникло завтра. В ходе опознания. Всё, идем, Демидыч. — Он приобнял Филиппова за плечи и слегка подтолкнул. — Время дорого, надо ехать… Всего доброго вам, Наташа! Как говорится, пост сдал — пост принял…

…В состоянии глубочайшей задумчивости Северова спешно возвратилась в бесхозно оставленную контору: «Не дай бог, кто из Главка за это время позвонил! От начальства потом столько вони будет!» Слова Ивана Демидовича, к которым она внешне отнеслась показно-равнодушно, на самом деле ее и взволновали, и озаботили. Возможно, всю эту историю можно было списать на старческий маразм подслеповатого бомжика. А если все-таки нет? Нет, конечно, ни о каком предательстве речи здесь идти не могло. Назови ей Филиппов какую другую фамилию, любого из остальных «гоблинов», она бы еще засомневалась. А так…

«Нет, это просто смешно! Или наоборот, очень печально. Печально, если в отделе действительно проводится какая-то тонкая оперативная игра с Зечей, а она — аналитик отдела! — совершенно не в курсе происходящего».

Болезненно ощутив свою неспособность что-либо понимать, Наташа подошла к окну, за которым открывался потрясающий вид на Фонтанку, и в гневе хлопнула ладонями по подоконнику: от нее явно что-то скрывали, а она имела полное право знать что!

* * *

Согласно поступаемым от Джамалова сообщениям, Калугина-старшая, еще в субботу укатившая к подруге в Выборг, в адресе с тех пор так и не появлялась. Соответственно младшая весь день понедельника проводила дома и из квартиры никуда не отлучалась. За это время ею были сделаны шесть исходящих телефонных звонков и получено восемь входящих. При этом оперативного интереса, по мнению Ильдара, заслуживал только один, зафиксированный в 12:24. В нем Элла, в частности, настоятельно напоминала: «Витенька, только не задерживайтесь и приезжайте пораньше». А также просила по дороге купить какой-нибудь жратвы, потому что ей «совершенно нечем такую ораву кормить. Разве что коньяком».

Фраза про «ораву», вкупе с — тесь и — те, Мешечко насторожила. Поэтому после встречи с Левшой он, подстраховываясь, заехал в территориальный отдел милиции и, вкратце изложив суть дела, получил от начальника отдела клятвенные заверения в том, что в случае необходимости группа немедленного реагирования по возможности шустро (а не как обычно) прибудет к адресу на Васильевском. Не трудно догадаться, что клятва сия сработала исключительно на магию фразы «дело находится на личном контроле Пиотровского»…

…В 17:24 ошалевший от многочасового сидения в четырех стенах Джамалов, в нарушение полученных инструкций, выскочил из квартиры, влекомый тем же желанием, что и объект, — купить себе немного жратвы и сигарет. Гастроном располагался через два дома, так что Ильдар рассчитывал затратить на всю процедуру не более десяти-пятнадцати минут. По выходе из подъезда Джамалов тотчас приметил, что на детской площадке, которую ему предстояло миновать, уже вовсю работается легенда «вот и встретились два одиночества».

— Эй, мужик, огоньку не найдется? — насмешливо поинтересовался Вучетич, когда Ильдар поравнялся со скамейкой.

— А волшебное слово?

— Перетопчешься. Ты никак дезертируешь?

— До гастронома выскочил. Жрать хочу — сил нет. Опять же, не могу я весь день в квартире сидеть. Это выглядит подозрительно.

— А ты бы к соседке заглянул! Или у тебя трехсот баксов нет? — хохотнул Шевченко.

— Да пошел ты! Я вот вечером вас, голубчиков, Мешку заложу!

— Не понял? Это что за угрозы?

— Вам какое пиво было приказано пить? Безалкогольное! А вы какое сосете?

— А мы тогда расскажем, что ты, никого не известив, покинул пост.

— Ладно, — проворчал Джамалов. — Предлагаю компромиссный вариант: я вас не видел и вы меня не видели.

— Заметано!..

…Ильдар торопливо дошагал до магазина, скоренько побросал в корзинку первые подвернувшиеся под руку продукты из ассортимента «не надо готовить — разверни и хавай», схватил сигареты и направился к кассам. Вот здесь-то, к вящему своему удивлению, его и срисовала бродившая между прилавками аборигенка — приснопамятная подруга жены «тетя Люся». Учуяв недуренную интригу в появлении Ильдара на Ваське, в то время как тот, по словам супруги, продолжал находиться в столичной командировке, она, ни секунды не медля, перешла к активным действиям. А именно: выложив обратно на полки потенциальные покупки, тихонечко, бочком-бочком, пробралась на выход и, перебежав на противоположную линию, затихарилась за киоском «Роспечати». В отличие от Ивана Демидовича, часами ранее усомнившегося в скороспелом установлении причинно-следственной связи между двумя фактами, «тетя Люся» на такие вещи особо не заморачивалась. И если Филиппов в данном случае апеллировал к Гейне, то вот подруга Светы Джамаловой подспудно руководствовалась скорее постулатом Гилберта К. Честертона, в свое время сформулировавшего: «Фактов всегда достаточно — не хватает фантазии». Факты же были таковы, что отец двоих детей, цинично обманув жену, на самом деле остался в городе и в данный момент самостоятельно совершает покупки в магазине. Чего в повседневной семейной жизни за ним отродясь не наблюдалась. И что же из этого вытекает? Да, собственно, только одно — отец двоих детей направляется к любовнице.

Через несколько минут Ильдар вышел из гастронома и, пройдя несколько десятков метров, свернул во двор. «Тетя Люся», выждав немного, в высшей степени конспиративно направилась за ним…

— …Только что прикатила вон та синяя «мазда», — вполголоса предупредил Виталий, когда Джамалов снова проходил мимо скамеечки. — Из нее вылезли трое крепких парней и прошли в твой подъезд. Ты там послушай. Если наши клиенты — сразу дай знать.

— Шайтан их раздери! — не поворачивая головы, выругался Ильдар. — Всего на десять минут выскочил и… Как назло! Тьфу! — И он почти бегом скрылся в подъезде.

Следом за Джамаловым, проявляя неменьшую прыткость, дворик пересекла «тетя Люся» и отважно нырнула в тот же подъезд. Не будучи обучена азам филерского наблюдения, она, тем не менее, умудрилась снизу срисовать этаж, на который поднялся Ильдар, а затем, определив по хлопку закрывающейся двери расположение квартиры, на цыпочках поднялась наверх, где окончательно установила ее номер.

Браво! Ай да «тетя Люся»! Ай да сукина дочь!..

…Покинув подъезд, бдительная подруга дрожащими от нервного возбуждения пальцами выудила из сумочки телефон. С первой попытки удачно дозвонившись до Светланы и не давая той опомниться, она принялась взахлеб пересказывать добытую эксклюзивную информацию…

— Гляди, поэт-песенник! Баба какая-то странная: только зашла в подъезд и тут же выскочила как ошпаренная. Теперь вот названивает куда-то.

Шевченко, сминая в кулаке пивную банку, равнодушно присмотрелся:

— Не анализируй. На переодетого Маркелова всё одно не тянет.

— Согласен. Но всё равно странно.

— Так подойди и поинтересуйся. Во… Она уже и сама обратно идет… Девушка, не желаете скрасить одиночество двум обаятельным холостякам? — глумливо спросил Шевченко.

«Тетя Люся» на ходу смерила «холостяков» презрительным взглядом:

— Ага! Как же! Только шаг за порог, так вы сразу все холостые! Кобели!

После чего с гордо поднятой головой удалилась.

Подруга жены мавра сделала свое дело — подруга может уходить.

— Что, получил?

— А я тут при чем?

— А кто из нас холостой?

— Допустим, я.

— Следовательно, песня за кобеля посвящается тебе.

— Полагаешь? Однако! С виду — городская дама, а ни стыда, ни срама. Ну, чего там Ильдар?

— Пока молчит…

До 19:00 объект Маркелов у адреса замечен не был. В две минуты восьмого Мешечко по станции отозвал друзей с детской площадки — пришла пора сменить легенду…

…А в это время Ильдар, чуть ли не вжавшись в стенку, напряженно слушал в наушниках пишущиеся на пленку разговоры. Силясь уловить не только интонационные нюансы переговаривающихся, но и хотя бы примерно представить возможную расстановку сил и средств: кто, как и где намеревается стоять в момент визита Маркелова. В общих чертах картина Джамалову теперь была предельно ясна — Виктор Галка со своими корешками по охранному предприятию заявился сюда с одной целью: избавить подругу от внезапно объявившегося соседа по коммуналке.

А за стеной, буквально в каком-то метре от Ильдара, забравшись в кресло с ногами, сидела Элла и с аппетитом поглощала бутерброд из «Макдоналдса». Полы ее домашнего халатика неприлично задрались, а потому сидящим напротив напарникам Виктора — хохмачу Алику и угрюмому молчуну Серому, непрестанно поигрывающему резиновой дубинкой, были хорошо видны ее загорелые ножки и красный треугольник стрингов. Сам Виктор нервно расхаживал взад-вперед по комнате, с трудом скрывая свое раздражение несерьезным, как ему казалось, настроем партнеров.

— …В квартире из соседей есть кто? — запоздало сообразив, поинтересовался он у Эллы.

— Старуха, но она уже совсем глухая. И еще кто-то из жильцов, из азеров. Здесь, за стенкой. Вроде бы сегодня весь день дома просидел.

— Небось гашик по пакетам фасует, — хохотнул Алик. — Предприниматель-надомник.

— Плохо что за стенкой, — нахмурился Виктор. — Поэтому… Парни! Всё надо делать быстро и без шума: вошел, вырубили, аккуратно сложили, упаковали. Серый, у тебя кляп есть?

— Откуда?

— Идиоты! Я же просил нормально подготовиться!

— Витя, не заводись! — миролюбиво попросила Элла. — Вон, на вешалке шарфик возьми. Подойдет?

— Подойдет, — буркнул тот и, взяв в руки шарф, принялся неумело мастерить из него подобие кляпа.

— Слышь, Витька, так, может, лучше его в подъезде встретить?

— Сейчас уже ничего менять не будем! Изначально решили здесь, на квартире, — значит, здесь.

— Мальчики, может быть, кто-то хочет выпить? У меня есть немножечко коньяку.

— Ты что, совсем идиотка? Нашла время! — разозлился Виктор.

— А че, я бы соточку сейчас жахнул, — поддержал хозяйку дома Алик. — Для куражу. Да расслабься ты! Ну че мы, втроем одного хмыря не загасим?

Вместо ответа Виктор продолжил нервно расхаживать по комнате. Оно и понятно: до сей поры ему еще не доводилось убивать человека.

Ну да лиха беда начало…

…Ольга и Андрей сидели на временно превращенной в наблюдательный пункт лавочке. Сидели отнюдь не в обнимку, а потому сходство с влюбленной парой если и наблюдалось, то лишь отдаленное. Последние минут пять Мешечко пытался достучаться по скрытноносимой радиостанции до Джамалова, но тот на связь категорически не выходил, заставляя тем самым начальство нервничать всё больше.

— Тишина?

— Молчит, скотина такая!

— А когда он последний раз выходил на связь?

Мешечко покосился на часы:

— Двадцать две минуты назад.

— Не расстраивайся, — Ольга прижалась к Андрею и осторожно взяла его за руку, то ли отрабатывая легенду, то ли желая подбодрить. — Наверняка Ильдар сидит сейчас в наушниках и просто не слышит тонального сигнала станции.

— Хочется верить, что так оно и есть, — буркнул Мешечко. Прикосновение Ольги его взволновало, и он внутренне злился на себя за это.

— А что там, в квартире, вообще происходит? Ты ведь так и не успел мне ничего толком рассказать.

— Без двадцати шесть вон на той «мазде» к адресу прикатили трое крепких парней. По словам Ильдара, главного зовут Виктором, и, судя по всему, он и есть тот самый охранник Галка. Ильдар уверяет, что намерения у парней более чем серьезные.

— Серьезные, это как?

Мешечко продемонстрировал характерный жест, воткнув средний и указательный пальцы левой руки себе под подбородок.

— Понятно. А Калугина-старшая не вернулась?

— Как в субботу утром уехала в Выборг, так больше и не появлялась. Видимо, получила соответствующие инструкции.

— Инструкции?

— Думается мне, доченька намеренно сбагрила мамашу куда подальше. Чтобы та им не мешала.

Ольга покачала головой:

— Надо же, сколь причудливо перетасовалась эта колода.

— Ты это о чем?

— Изначально нас направили сюда, чтобы защитить свидетельницу преступления от преступника. А теперь, похоже, наоборот, придется спасать самого преступника. От мести свидетелей.

— А ведь действительно! Слу-ушай, а мне это даже как-то в голову не пришло.

— Потому что у тебя не голова, а именно что мешок! — улыбнулась Ольга.

— Не понял? Это что еще за оскорбление старшего по должности и званию?

— А то, что сидим тут битых полчаса и тупо отсвечиваем. Как два тополя на Плющихе.

— В каком смысле «отсвечиваем»?

Прилепина насмешливо посмотрела на Андрея и предложила задорно:- Давай хоть поцелуемся для разнообразия, что ли? А то не очень-то мы походим на влюбленную парочку.

— В смысле?

— Да что вы заладили, товарищ начальник, всё «в смысле, да в смысле». В прямом!

Ольга двумя руками обхватила голову Андрея, притянула к себе и — смачно, долго, жадно — поцеловала в губы.

Наконец, насытившись, отпустила и, любуясь произведенным эффектом, улыбчиво пояснила:

— Исключительно в целях конспирации! ОЙ! — Поскольку Прилепина сейчас сидела вполоборота к выходящей на Линии подворотне, она первой увидела, как во двор входит «человек, похожий на Маркелова». — Кажется, идет!

— Так кажется или идет? — напрягся Мешечко, не оборачиваясь.

— Подожди секундочку… Да, это он! Точно он! Сейчас будет проходить мимо нас.

Костя Маркелов приближался, и теперь уже Андрей, завладев инициативой, стиснул Ольгу в своих объятиях. Костя равнодушно скользнул по ним взглядом и, миновав детскую площадку, вошел в подъезд.

— Ильдар! Ильдар! Клиент поднимается к вам! Ты меня слышишь? — отчаянно принялся вызывать Мешок, но Джамалов по-прежнему молчал. — Ильдар! Твою мать!.. Виталий!

— На приеме! — пару секунд спустя откликнулся Вучетич.

— Вызывайте территориалов и подтягивайтесь во двор. Срочно! Клиент заходит в адрес!

— Понял. Вызываем и подтягиваемся.

В этот момент во двор въехало такси и, сделав полукруг, остановилось возле подъезда объекта. Из машины выбралась невысокая пухленькая блондинка и поспешно проследовала. Опять-таки в подъезд объекта.

Мешечко ошалело проводил блондинку глазами и… заорал по станции как полоумный:

— Твою мать!.. Ильдар! Ильдар! Ответь! Ты слышишь меня?!!

— Кто это? — спросила Ольга, удивившись столь странной реакции на незнакомку.

— Это Света.

— Какая Света?

— Джамалова. Со скамейки ни ногой! — отрывисто скомандовал Андрей и понесся в адрес…

— …Деньги приготовила? — не заходя в квартиру, с порога поинтересовался Маркелов.

— Да, — прожгла его ненавидящим взглядом Элла. — Ну, что застыл как истукан? Проходи. Или желаешь, чтобы тебя соседи увидели?

Калугина-младшая, развернувшись, направилась в свою комнату. Маркелов еще немного потоптался на месте, прислушался, осмотрелся и, не обнаружив ничего подозрительного, пошел следом, прикрыв за собой входную дверь так, чтобы замок не защелкнулся. Дальнейшие события показали, что то был единственный за сегодняшний вечер его мудрый поступок.

— Забирай и уматывайся, — процедила Элла сквозь зубы и указала на лежащий на столе увесистый сверток.

Костя шагнул в пустую, как ему показалось, комнату, и тогда стоявший за распахнутой дверью Серый рубанул его наотмашь своей дубинкой. Маркелов начал медленно оседать на пол: Серый подхватил его за подмышки, а Элла испуганно кинулась закрывать дверь. Выскочившие из-за шкафа Виктор и Алик на вбросе адреналина и нездоровом кураже нанесли Косте еще по нескольку ударов каждый. В итоге Серый, не ожидавший такого натиска со стороны коллег, не удержав, выпустил тело, и оно громыхнуло на пол.

— Я же сказал: без шума! — по-звериному прошипел Виктор.

Напарник в ответ лишь виновато пожал плечами: дескать, извини, не рассчитал. Вместе с Аликом они потащили Маркелова к дивану, а Галка осторожно выглянул в коммунальный коридор — проверить, всё ли спокойно?…

…Проверил. Оказалось, не всё. Словив мощнейший удар в челюсть, Галка галкой влетел обратно в комнату, опрокинув опрометчиво попавшую под траекторию полета подругу.

Вслед за этим на пороге комнаты возник Ильдар:

— Всем на пол, суки! Работает криминальная милиция! На пол!

В данном случае Джамалов действовал абсолютно правильно. За исключением одного момента: бросаясь в штыковую атаку на злоумышленников, он напрочь позабыл активировать выданный ему брелок с КТС.

Виктор и Алик, взрогнув от неожиданности, тем не менее, скоренько подсобрались и синхронно бросились. Но не на пол, а на Джамалова. Слаженным маневром им удалось сбить «гоблина» с ног, и теперь на трещавшем как мартовский лед коммунальном паркете образовалась целая куча-мала.

Первой из нее, как ни странно, выбралась Калугина-младшая. Прижавшись к стене, она с ужасом наблюдала за происходящим и, когда заметила, что Ильдар начинает выигрывать неравный бой с двумя спарринг-партнерами по очкам, схватила со стола вазу тяжелого хрусталя и со всех своих девичьих силенок шарахнула ею Джамалова по голове. М-да, есть еще женщины в русских… колониях-поселениях. (Здесь: в смысле, если убила — то сядет однозначно.)

«Ну надо же! Именно мне — и так больно!» Ильдар отключился одновременно с включением… Сирены? Все присутствующие в комнате, из тех кто еще был способен вертеть шеей, поворотили головы на источник шума. И с немалым удивлением разглядели стоящую в дверном проеме Свету Джамалову. Продолжая вопить на одной истошной ноте, она судорожно порылась в своей сумочке, извлекла на свет газовый баллончик и, сменив тональность на крик «Ах ты, тварь!», прыснула перцем в симпатичную Эллочкину мордашку. Обладательница последней дико заверещала и, схватившись за лицо, рухнула на диван.

Мстя за супруга, Света продолжала остервенело распылять баллончик и в небольшом замкнутом пространстве достигаемый эффект превзошел самые смелые ожидания. Прослезившиеся Серый и Алик, сообразив, что в таких условиях продолжать войсковую операцию невозможно, запоздало прикрывая лица, на ощупь вынесли с порога Свету и бросились на выход. Соответственно, позорно бросив своего предводителя. Тот, пребывая в полуобморочном состоянии, попытался остановить их слабыми криками «Куда?!! Назад! Стоять!» — но, поняв бесперспективность этого занятия, сам пополз из комнаты на четвереньках.

И тогда порядком подзабытый за всей этой кутерьмой Маркелов, уже теряя сознание, практически вслепую выстрелил Виктору в спину.

Судя по поросячьему визжанию Калугиной-младшей — попал…

…Почти одновременно выскочившие на лестничную площадку Алик и Серый кинулись вниз по лестнице и буквально снесли поднимающегося им навстречу Андрея. Тем не менее в падении Мешку удалось зацепить ногу перепрыгивающего через него Алика. Так что на бетон ступеней они приземлились уже вместе. А вот избежавший пленения Серый благополучно добрался до самого низа и, выкатившись на улицу, бросился к машине. Тут уже было не до благородных сантиментов — ситуация явно разворачивалась в сторону «спасайся кто может»…

…Выполняя установку Андрея, всё это время Прилепина продолжала нервно расхаживать «вокруг да около» скамеечки. Как вдруг из богом и чертом проклятого подъезда вылетел всклокоченный, накачанный, но при этом навзрыд рыдающий парень. Поравнявшись с припаркованной «маздой», он притормозил, ключом открыл дверцу и нырнул на водительское сиденье.

«Один из них! Один из потенциальных убийц Маркелова!» — запоздало сообразила Ольга и отчаянно завертела головой в поисках подмоги.

Подмога тут же и сыскалась. В лице Виталия и Тараса, которые неторопливо и, как показалось Прилепиной, совершенно спокойно приближались к машине, на ходу доставая табельное оружие. Завидев эту парочку, плачущий парень отчаянно засигналил, требуя освободить дорогу. Доказывая серьезность своих намерений, «мазда» взревела мотором, и Ольга в страхе закрыла глаза, понимая, что сейчас случится нечто непоправимо-страшное…

…И открыла их, только заслышав нарастающий вой милицейской сирены. «Мазда» стояла как вкопанная. Шевченко за волосы вытаскивал из салона продолжающего обливаться слезами качка, а Вучетич, страхуя, продолжал держать парня под прицелом.

Вот теперь пришел черед разрыдаться и Ольге. Всхлипывая, она кинулась к Виталию и через пару секунд повисла у него на шее.

— О, господи! Мальчики! Кошмар какой, господи!

— Ты чего, Олька? Чего ревешь-то?

— Я думала, что он сейчас задавит вас обоих.

Вучетич посмотрел на нее с добродушной улыбкой:

— Такой вариант нас самих категорически не устраивал, а потому был полностью исключен.

— Как это?

— Да мы с поэтом-песенником, пока свою смену отстаивали, этой «мазде» все колеса прокололи… О! А вот и территориалы! — Во двор лихо влетел милицейский «уазик» с мигалкой-сиреной. — Смотри-ка, не соврали. В норматив уложились…

Новгородская обл.,

ж/д перегон Чудово — Малая Вишера,

24 августа 2009 года,

понедельник, 21:46 мск

В служебном купе проводников, в которое загрузили Ивана Демидовича и оперативника Колю Свирина, было довольно тесно, но не без уюта. Филиппов намеревался сразу залечь на верхнюю полку и не слезать с нее до самой Москвы, однако словоохотливый Николай, для которого коротание дороги в молчаливом одиночестве было сущей пыткой, не отпустил. Принудив разделить с ним вечернюю трапезу…

— …А знаешь ли ты, Демидыч, что среднестатистический россиянин за всю свою жизнь проводит в поезде около 360 часов? Это у нас, если переводить в дни, получается… Э-э… Получается…

— Пятнадцать суток, — подсказал Филиппов.

— О как! Грубо говоря, один административный арест, — восхитился совпадением Свирин. — Но это среднестатистический россиянин. А вот среднестатистический сотрудник транспортной милиции, только за годы службы, накатывает минимум в десять раз больше. На круг получается уже 150 дней. То бишь полгода жизни — коту под хвост. Нет, оно, конечно, если в купе, да в фирменном поезде, да в хорошей компании — это еще ничего. Но чаще оно, конечно, получается как у нас с тобой сейчас. — Николай презрительным взглядом обвел клетушку купе. — Даже в «Крестах» у сидельцев метраж поболее будет.

— А по мне, так вполне себе нормальные условия.

Свирин, радуясь в душе, что ему все-таки удалось раскрутить попутчика на разговор, немедля взялся разглагольствовать. Но и не переставая при этом нарезать колбаску и помидорчики:

— Нормальные, это если упал на полку, да и продрых себе всю дорогу. А когда в течение ночи тебе полагается раз десять с нарядом пройти по всему составу — туда-обратно, ног под утро совсем не чуешь. Приляжешь на часок, а их, родимых, и вытянуть-то некуда. Заметил, что здесь полки короче, чем обычные?

— Да вроде бы такие же.

— Я тебе что, врать буду? Проверено на собственном опыте. Причем многократно… Так, ну вроде все готово, — Свирин критически осмотрел стол. — Чего-то не хватает, а, Демидыч?

— Может быть, соли?

— Да бог-то с ней… Э-эх, ненаблюдательный ты человек! Вот! — С этим словами Николай выудил из сумки фляжку и гордо водрузил ее в центр стола. — Вот теперь всё в полном ажуре!

— А разве можно? — удивился Филиппов. — Вы вроде как на службе?

— Мы ведь не напиваться с тобой собираемся, а так, чисто символически, — даже слегка приобиделся Свирин. — Опять же в ночной патруль по вагонам не пойдем. Поужинаем, в туалет сходим и — баиньки.

— А зачем вам вообще ходить по вагонам? Вот, если, к примеру, вызывали милицию, тогда другое дело. А так…

— Здрасте! А профилактика правонарушений! Знаешь, сколько в поездах всякого жулья трется! Особенно в ночных. В купейных-то сейчас потише стало, а вот в плацкартных до сих пор шалят за милую душу.

— Что, бывает, и воруют?

Свирин посмотрел на Ивана Демидовича со снисходительной жалостью:

— Х-хе, если бы «бывает». А так ведь просто воруют в полный рост. Вон, в прошлом году мы месяца четыре, если не больше, абхазскую бригаду по поездам вычисляли. Ща… Давай накатим, и я тебе расскажу. — Николай нашел в шкафчике проводника чистые стаканы и плеснул в них содержимое фляжки. Коим, судя по цвету, был коньяк. — Ну, будем! Как у нас говорят: «За нас хороших, чья жизнь на колесах!»

Чокнулись, выпили. При этом Филиппов лишь пригубил, а вот Свирин опрокинул в себя захливатски-профессионально.

— Закусывай, Демидыч. Бери всё, что на тебя смотрит. Да, о чем бишь мы с тобой говорили?

— Про абхазскую бригаду.

— Точно! Так вот. О прошлом годе резко возросло количество краж как раз в поездах московского направления. А ни для кого не секрет, что тему эту работают выходцы с Кавказа, причем большую часть воров дает Гальский район Абхазии. Часто это целые шайки, которые живут в основном в Москве. Сам механизм краж достаточно прост: ночью они проникают в поезд…

— А как проникают? Ведь проводники должны…

— Проводники конечно же должны, но не обязаны. А проникают элементарно: в поезде, как тебе известно, есть переходные площадки между вагонами. Так вот их можно запросто поднять на стоянке и войти в вагон. Опять же есть возможность зайти через резиновые «суфле». Короче, проникают, берут в разработку, как правило, не больше двух вагонов. Сначала, естественно, осматриваются, а потом быстренько отрабатывают. Ну а на следующей стоянке или если поезд притормаживает, снова через площадку или «суфле» либо скидывают краденое, либо сами выпрыгивают. Ловить таких товарищей, сам понимаешь, необычайно сложно. Для этого надо их знать в лицо и уметь поймать за руку, иначе доказать преступную деятельность практически невозможно. И вот теперь начинается самое интересное! — Свирин обновил свой стакан, выпил, выдохнул и продолжил: — Придумали мы с парнями следующую штуку: простую до безобразия, но, тем не менее, очень эффективную. Прикинь, загружаемся мы вечером в вагон. Естественно, все упакованы по граждани…

…Коля Свирин всё говорил-говорил-говорил взахлеб. Иван Демидович слушал его краем уха, втайне мечтая, чтобы у оперативника поскорее опустела фляжка, и тот, наконец, с миром отпустил его на боковую. А там — попытаться забыться и заснуть. Так, чтобы хоть ненадолго отпустили Филиппова черные мысли, которые без продыху снедали его вторые сутки кряду. Иван Демидович так и не решился рассказать «гоблинам» о том, что он принял постыдное решение. И что завтра, на процедуре опознания молодых московских подонков, не опознает их. Получив за сей подлый поступок от господина Загарацкого двадцать тысяч Иудовых долларов.

В общем, было на душе у Филиппова необычайно мерзко. И был он в эту и во все последующие минуты сам себе невыносимо противен.

Санкт-Петербург,

24 августа 2009 года,

понедельник, 23:53 мск

— …В общем: кабы не Светка, со своей ревностью, не исключено, что малой кровью сегодня не обошлось бы. Этот придурок, прости господи, ломанувшись в комнату Калугиных, естественно, забыл нажать кнопку. Кстати, баллончик перцовый Светке Гришка Холин подарил. На день рождения. Мы тогда еще прикалывались над ним, а оно вишь как всё получилось.

Мешечко на своей машине провожал Ольгу домой и по дороге отчитывался о событиях сегодняшнего, получившегося столь бурным и богатым на эмоции, вечера.

— А что там с Галкой? Ранение серьезное?

— Врачи со «скорой» сказали, что угрозы жизни нет. Вот только Маркелову от этого не легче. Сколько он в общей сложности пробыл на воле? Неделю? Десять дней? А теперь еще лет на пять сядет как миленький. М-да… Но и Левша-то каков гусь!

Андрею вспомнилось, как сегодня днем, внимая словам Левши, он поразился внезапной перемене, случившейся после заданного им вопроса о способности/неспособности Маркелова пойти на убийство. Бывалый сиделец, матерый блатарь, Левша на глазах секундно трансформировался в тончайшего психолога, в бесконечно усталого и мудрого созерцателя жизни.

— А при чем здесь Левша?

— Да он мне с ходу психологический портрет Кости Маркелова нарисовал — практически стопроцентная, фотографическая точность. М-да… Моя б воля, я бы таких вот рецедивистов в ментовку внештатниками оформлял, на должности экспертов и консультантов.

— Не дай бог дослужить до того момента, когда тебя назначат министром внутренних дел! — язвительно заметила Прилепина.

— Полагаешь, не сдюжу?

— Напротив. Не сдюжат все остальные.

— Очень может быть. А знаешь, Ольга, что самое дурацкое во всей этой истории?

— И что же?

— То, что Элла Калугина снова попользовала всех и снова вышла сухой из воды.

— Это с каких таких щей! — возмутилась Прилепина.

— Да с тех самых… Аудиозаписи, которые сделал Ильдар, — это чистой воды самодеятельность. Наши домыслы и догадки, в принципе, тоже не в счет. Приятели Галки, естественно, станут открещиваться от замысла на убийство — в лучшем случае там можно будет продавить лишь легкие телесные, нанесенные Маркелову.

— А нападение на сотрудника милиции?

— А откуда они знали, что Ильдар действительно сотрудник? Нет, Ольга, всё это дело отбивается, и отбивается элементарно. Ну да нам не впервой. Утремся, как водится, и будем жить дальше. В конце концов, мы свое дело сделали: свидетель попросил у Пиотровского защиты; Пиотровский спустил свидетеля нам; мы, в свою очередь, свидетеля — что?

— Уберегли?

— Ответ правильный. На ближайшие пять лет, минимум, Калугиным обратно ничего не угрожает. Ну а всё остальное — чистой воды лирика.

— Хорошенькая лирика!

— Уж какая есть. Кстати, местный участковый любезно разрешил мне десять минут тет-а-тета с Эллочкой. В формате без галстуков и без протоколов.

— И как тебе только не противно было с нею общаться? — скривилась Ольга. — Я бы обязательно сорвалась.

— Согласен, противно. Но зато я теперь знаю ответ на загадку: откуда взялись, а главное, куда делись бешеные деньги Маркеловых?

Андрей протянул многозначительную паузу, и Ольга, шутливо сердясь, дернула его за рукав:

— Ну же! Кончай издеваться! Рассказывай!

— Оказывается, чуть ли не все в округе, за исключением лишь невинного мальчика Кости Маркелова, знали, что его мамаша в аптеке приторговывала лекарствами, которые отпускаются исключительно по рецепту. Так что в среде местных наркоманов у нее даже имелась трогательная кличка «Миссис Клювдия». Короче, деньги у мадам Маркеловой водились. И деньги приличные. Почему она их не пускала в оборот, а складывала в кубышку — мы теперь никогда не узнаем. Но факт остается фактом: мама дала дуба, так и не успев пожить по-человечески, а Костя Маркелов случайно стал обладателем состояния в размере двадцати восьми тысяч долларов США.

— Вопрос: случайно ли?

— Ну, хочется верить, что речь об убийстве собственной матушки там все-таки не шла. Хотя… Кто теперь это может знать наверняка? Кроме самого Кости, разумеется. Но, так или иначе, став тайно-богатым человеком, Маркелов взялся спешно добирать от жизни все то, чего он до сей поры был лишен. В первую очередь, по части женского пола.

— Но зачем ему понадобилось рисковать с несовершеннолетней соседкой? За такие деньги он мог приобрести неограниченное количество продажной любви?

— Он вроде как пробовал, но что-то у него с проститутками не заладилось. К тому же Элла сама, целенаправленно, спровоцировала его на секс.

— А ей-то зачем это было нужно?

— Элла к тому времени уже была давно и далеко не девочкой. У нее имелся бойфренд, который плотно сидел на наркоте. Вот от него-то она и узнала про «миссис Клювдию», после чего смекнула, что деньги у Маркелова должны водиться. Когда она полушутливо предложила Косте отдаться за триста баксов, а тот неожиданно вручил ей эти деньги, Элла поняла, что на соседе можно неплохо приподняться. Тем более что секс с ним был короток и необременителен. Словом, они начали регулярно спариваться, а заработанные таким образом деньги Элла передавала своему бойфренду. На очередную порцию наркоты.

— Кошмар какой! «Первая любовь». Автор Не-Тургенев.

— Во-во. Половодье чувств… Когда Маркелова арестовали, Элла проникла в его комнату и экспроприировала всю оставшуюся на тот момент сумму. Не все двадцать восемь штук, конечно, — кое-что к тому времени Костя успел потратить на себя: компьютер, телик, шмотки какие-то. Но в любом случае, оставалось довольно много. И все эти деньги Элла, опять-таки отдала своему бою. И это стало роковой ошибкой.

— Передоз на радостях случился?

— Нет. Похоже, парень неосторожно засветил бабки, и через пару дней его нашли задушенным. Понятное дело, без гроша. В общем, счастья эти аптечные деньги никому не принесли.

— А что же Галка? Он-то откуда взялся?

— С Галкой Элла познакомилась в ночном клубе. Здесь снова в чистом виде любовь-морковь. Чтобы реализовать мечту всей его жизни — получение лицензии охранника, Элла уговорила мать прописать Виктора в их комнате. Когда же тот узнал про историю с соседом, быстро сообразил, что дело может пахнуть квадратными метрами.

— Комната Маркеловых не была приватизирована?

— Блин, Ольга, с тобой даже неинтересно!

— Молчу-молчу! Рассказывай дальше.

— А что там еще рассказывать? Ты догадалась абсолютно правильно: если бы сосед, освободившись с зоны, потерялся по дороге к дому (например, в каком-нибудь пруду с камнем на шее), то Калугины, по истечении положенного времени, получили бы приоритетное право на его комнату. С учетом прописавшегося «третьего лишнего» в лице охранника Галки. А там, глядишь, и бабка-соседка ласты бы склеила. В итоге Элла и Виктор становились обладателями отдельной четырехкомнатной квартиры на Ваське. Худо ли?

— Совсем не худо.

— План, на мой взгляд, гениальный. Чую, девочка далеко пойдет.

— Если вовремя не притормозят.

— Согласен. Где она, я запамятовал, учится?

— В «тряпочке».

— Значит, быть ей владелицей собственного модного дома, как минимум… Так, Олька! — Мешечко повертел головой по сторонам. — Нам сюда, кажется? Я ничего не путаю?

— Не путаешь. Вдоль дома, третий с края подъезд…

…Мешечко послушно остановился у «третьего с краю».

— Груз доставлен в целости и сохранности. Претензий и жалоб, надеюсь, нет?

— Что вы! Исключительно одни восхищения и благодарности!

— Тогда расстанемся, пока хорошие. В свете событий сегодняшнего вечера, разрешаю завтра немного проспать на службу.

— Спасибо. Ты запредельно щедр, — произнося эту фразу, Прилепина посмотрела на Андрея ТАК, что у него внутри, выражаясь словами модной певицы Земфиры, все «задохнулось от нежности». — А как же легенда «влюбленная парочка»? Она что, вот так и закончилась?

Сердце Андрея бешено заколотилось. Он ничего не ответил, а просто продолжал пристально всматриваться, невольно следя за своим отражением в зрачках карих Ольгиных глаз.

И тогда она добавила тихо:

— Может быть, ты снова хочешь кофе?

— А там снова будут мама и голубцы? — одними глазами улыбнулся Мешечко. — Нет, спасибо. Я два раза на одну шутку не смеюсь.

— Мама уехала к сестре в Лугу. Денис со своим отцом возвращается послезавтра. — Прилепина бросила взгляд на часы. — Нет. Теперь уже можно сказать, что завтра… А ещё я… я совершенно не умею готовить голубцы.

— Ольга!!! — Андрей сделал попытку притянуть ее к себе, но она покачала головой и предупреждающе приложила приложила указательный пальчик к губам:

— Тсс!

— ?!

— Пойдем. Мы с тобой уже не в столь нежном возрасте, чтобы заниматься ЭТИМ в машине…

Новгородская обл.,

ж/д перегон Малая Вишера — Окуловка,

25 августа 2009 года,

вторник, 00:07 мск

Оперативник Свирин, слегка покачиваясь — то ли от того, что «мчится поезд, а в вагоне качка»[19], то ли вследствие опустошения фляжки, — с полотенцем на шее возвращался из туалета обратно в служебное купе. По дороге он с трудом разминулся со стоящим в узком коридоре пассажиром — молодым, спортивного телосложения мужчиной, не спешившим, судя по одежде, переоблачаться в вагонно-домашнее обмундирование. Не снимая солнцезащитных очков (это в поезде-то, и ночью!), мужчина равнодушно разглядывал мелькающие за окном малоинтересные пейзажи и на вежливую просьбу Свирина «разрешите просочиться?» позы своей не изменил. Так что Николаю пришлось самому «обтекать» пассажира, а для этого вынужденно («По-пидорски», — сердито подумал оперативник) прижаться к его откляченному заду. От этого прикосновения мужчина неожиданно вздрогнул и резко отшагнул в сторону. Тем не менее Свирин успел почувствовать, что в заднем кармане джинсов у него лежит какой-то продолговатый предмет.

— А вот мобильник вы довольно опрометчиво в заднем кармане таскаете. Для карманных воров — самое подходящее место, — автоматически вынес профессиональное замечание Николай.

Мужчина неопределенно кивнул в ответ: не то соглашаясь, не то раздражаясь.

Поняв, что дискуссии не получится, Свирин прошел в свое купе, где на нижней полке его ждал печальный Филиппов.

— Чего загрустил, Демидыч? Через пять часиков будем в столице. А пока предлагаю покемарить. Ты как? Лично я — с превеликим удовольствием.

В подтверждение «удовольствия» Свирин лихо забрался на верхнюю полку.

Филиппов покосился на оставленное им полотенце.

— Я, наверное, тоже пойду, умоюсь.

— Валяй. Там как раз никого нет. Паста, щетка есть? Или угостить?

— Спасибо. У меня свои.

Иван Демидович достал из сумки пакет с мыльно-бритвенными принадлежностями, взял полотенце и вышел из купе, плотно прикрыв за собой дверь. По пути ему также пришлось просачиваться между пластиком стены и мужчиной в темных очках. Бугаец (а это был он!) проводил Филиппова долгим, внимательным взглядом и, дождавшись, когда Иван Демидович закроется в туалете, торопливо прошагал в тамбур. Здесь, достав из заднего кармана… нет, не мобильник, интуиция Колю Свирина подвела… стандартный проводницкий ключ, он запер межвагонную дверь. После чего вернулся в предбанничек туалета и, что называется, занял очередь…

Санкт-Петербург,

25 августа 2009 года,

вторник, 00:11 мск

…Целоваться они начали уже в лифте. Не в силах более сдерживаться, Андрей прижал Ольгу к стенке и стиснул ее в своих объятиях. Та не сделала ни малейших попыток освободиться. Напротив, сразу положила руки ему на плечи, а затем свела их, обнимая за шею…

Андрей целовал мягкие горячие губы: нежно, но вместе с тем властно проникая языком все глубже и пропитываясь прерывистым Ольгиным дыханием, пахнущим причудливой смесью кофе и дорогого вина, которое «гоблинам» выставил Ильдар в ознаменование удачно завершившейся операции…

Входную дверь открывали мучительно и нестерпимо долго. Попробуйте как-нибудь сами одновременно целоваться, раздеваться и дрожащими от возбуждения пальцами пытаться попасть ключом в замочную скважину. Войдя в прихожую, каким-то чудом прямо здесь не рухнули на пол, хотя обоим, по большому счету, было уже все равно — где. Главное — быстрее. Главное — все и сразу…

С невероятным усилием отлепившись от Андрея, Ольга схватила его горячую ладонь и на полусогнутых повела в спальню. Вспомнив по предыдущему визиту месторасположение оной, подгоняемый желанием и страстью Андрей подхватил ее на руки, внес в комнату и бережно положил на кровать. Пресекая судорожные попытки самостоятельно сорвать с себя остатки одежды, он склонился над податливым, выгибающимся ему навстречу телом и принялся нарочито медленно раздевать Ольгу сам, покрывая поцелуями обнажаемое тело…

От прикосновений горячих губ к горячей коже Ольгу буквально затрясло. Вцепившись пальцами в покрывало, она застонала тихонечко, покорно откинула голову и зажмурилась в накативших волной истоме и предвкушении…

Новгородская обл.,

ж/д перегон Малая Вишера — Окуловка,

25 августа 2009 года,

вторник, 00:14 мск

Покончив с гигиеническими процедурами, Иван Демидович вышел из туалета и нос к носу столкнулся с Бугайцом.

— Вы сюда? Проходите, пожалуйста!

Филиппов прижался к двери, уступая кусочек тесного пространства.

— Благодарю.

Бугаец сделал маленький шажок вперед, и в эту секунду Иван Демидович почувствовал резкую нестерпимую боль под самым нижним ребром. Он недоуменно скосил глаза вниз и с еще большим недоумением увидел руку, выдергивающую из его правого бока стальное лезвие.

Ноги сразу сделались ватными. Филиппов зашатался, попробовал схватиться за кран умывальника, пытаясь удержать равновесие, но земля стала уходить из-под ног, и в итоге слабеющей рукой он схватил один только воздух.

— Спокойно, папаша, спокойно! — вполголоса, с едва ли не сочувственными интонациями произнес Бугаец, подхватывая заваливающееся на бок тело. Мельком осмотревшись, он вытащил Филиппова в тамбур, всё тем же ключом сноровисто открыл вагонную дверь и столкнул старика в летящую со скоростью поезда ночь-вечность.

Так закончил свои дни бывший профессор-геофизик, а с некоторых пор никому не нужный и всем мешающий бомж Иван Демидович Филиппов.

Мир праху твоему!..

…Дверь Бугаец специально оставил открытой — скоро кинуться искать потерявшегося пассажира, и, пока не найдут тело, а это случится не скоро, в качестве основной будет рассматриваться версия «самохода». За это время он спокойно доедет до Москвы, встретится там с представителями адвоката Загарацкого и получит деньги, приготовленные за «молчание бомжа». Это ведь не принципиально: по какой именно причине он замолчал, не правда ли? Главное, что без его показаний притянуть конченого ублюдка Кирилла Кирсанова к убийству на Московском вокзале будет практически нереально.

Бугаец отпер минутами ранее им же заблокированную межвагонную дверь, вагонами прошел в хвост состава, где у него имелось законное купейное койкоместо, и лег спать. Работа для него была привычной, так что мальчики кровавые в глазах стоять даже и не собирались.

Ибо не в коня корм…

Санкт-Петербург,

25 августа 2009 года,

вторник, 01:52 мск

У них больше не было сил даже на простые прикосновения, не говоря уже о ласках благодарности и очередной физической близости.

Полностью опустошенные, утомленные, но при этом абсолютно счастливые, Андрей и Ольга уснули в объятиях друг друга.

Продолжив любить друг друга в цветном сне. Каждый — в своем.

Пусть их! Пусть отдохнут. Тем более что нынешние сладостные сны окажутся совсем коротенькими. А пробуждение — внезапным и отрезвляющим похлеще ледяного душа.

…и под конец, изяществом мостов связать два берега, чтоб их назвать судьбою. Потом их сжечь. И разбрестись в иное. То будет лучший из моих печальных снов.

Пусть их! Пусть отдохнут!

* * *

Около четырх утра Андрея разбудит телефонный звонок и взволнованный голос «транспортного опера» Лисицына сообщит, что Иван Демидович пропал: «Похоже, спрыгнул с поезда».

Мешечко зачем-то подорвется в контору, проведет там несколько часов в мучительных раздумьях, пытаясь понять мотивацию поступка Филиппова.

В начале восьмого в контору «гоблинов» примчится все тот же Лисицын с тревожной вестью о том, что в трех километрах от железнодорожной станции Торбино бригадой путевых обходчиков обнаружен криминальный труп неизвестного старика без документов.

Шесть часов спустя в Центральной районной больнице г. Окуловка Новгородской области они официально опознают в убитом мужчине Ивана Демидовича Филиппова. «Транспортник» Лисицын останется оформлять очередного «глухаря», а Андрей сядет в проходящий поезд и вернется в Питер.

Вернется полный решимости избавиться от «крысы», заведшейся среди «гоблинов». И не просто избавиться — покарать. Самое главное, теперь у Андрея отпали последние сомнения относительно личности предателя. О том, что Демидыч отправится в Москву именно этим поездом, помимо самого Мешечко и полковника Жмыха, в их конторе знал только один человек — Наташа.

И это означало…

Примечание

1

Цит. из к/ф «Не может быть».

2

Сленговое название, сформировавшееся в 1970-е годы. Так называли аркады второго этажа здания «Гостиного Двора», где традиционно собирались фарцовщики и их потенциальные клиенты.

3

Пьяная женщина — не хозяйка своей вагины.

4

Из стихотворения Геннадия Шишова.

5

Цит. из к/ф «Корона Российской империи, или Снова неуловимые».

6

Цит. из т/ф «Адъютант его превосходительства».

7

В данном случае Андрей цитирует Шилова — персонажа фильма «Свой среди чужих, чужой среди своих».

8

Антоним «эвфемизмов», когда приличные выражения заменяются более грубыми, фамильярными, вульгарными.

9

«…К сожалению, Россия — это часть современного мира» (В. В. Путин, 27.09.2005).

10

Снайперская винтовка Драгунова складная.

11

Ст. 168 УК РФ «Уничтожение или повреждение имущества по неосторожности».

12

Ст. 167 УК РФ «Умышленное уничтожение или повреждение имущества».

13

В данном случае Мешечко читает дочери книгу сказок Сергея Козлова «Про Ёжика и Медвежонка».

14

ЦАБ — Центральное адресное бюро.

15

Здесь «тряпочка» — сленговое название Петербургского университета технологии и дизайна

16

Шеки — один из древнейших кавказских городов. В ХIХ веке здесь располагался главный центр изготовления так называемых тамбурных вышивок (вышивка узоров яркими шелковыми нитками по темному бархатному фону).

17

Цит. из романа «Золотой теленок».

18

Персонаж Галины Волчек в к/ф «Осенний марафон». («Бусыгин, хлопнешь рюмашку? Нет? А я люблю, когда работаю».)

19

Первая строчка из «кабацкой» песни на стихи Н. Резанова, ныне узко известной по записям Аркадия Северного и братьев Жемчужных.

Content

Андрей Константинов
Гоблины. Сизифов труд

ГЛАВА ПЕРВАЯ КРЁСТНЫЕ ОТЦЫ

ГЛАВА ВТОРАЯ ЛУЧШЕЕ — ВРАГ ПРИВЫЧНОГО?

ГЛАВА ТРЕТЬЯ КРЕАТИВНАЯ СТРЕЛЬБА

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ НЕВОСПОЛНИМАЯ УТРАТА

ГЛАВА ПЯТАЯ ПРОТОКОЛ О ТАЙНЫХ НАМЕРЕНИЯХ

ГЛАВА ШЕСТАЯ ПОСЛЕДНИЙ ДЕНЬ ИВАНА ДЕМИДОВИЧА

Примечание