Андрей Константинов

Гоблины. Пиррова победа

ГЛАВА ПЕРВАЯ

АНТИРЕЙДЕРСКИЙ ЗАГОВОР

Технический этаж многоквартирного дома в старом фонде. Здесь, у обычно закрытой на замок решетки, преграждающей лестничный пролет, ведущий на чердак, стоят двое молодых людей в камуфляжных куртках. Один из них уже в «балаклаве», второй еще только ее нахлобучивает. Судя по сумбурным телодвижениям, этот вид головного убора ему в диковинку.

— Эй, вы скоро там? — доносится от лифта приглушенное. — Давайте скорее, пока всё тихо.

— Щас! — натянув шапочку, коротко бросает замешкавшийся и достает из баула два АК-74М. Один он протягивает напарнику, а сам, вскинув ствол второго, встает в некое подобие боевой стойки. — Ну как? Впечатляет?

— Блеск! Обосраться от страха! А я?

— Супер! Ну, двинули, что ли? Времени в обрез.

— Идем…

Двое, с автоматами наперевес, начинают торопливо спускаться вниз по лестнице.

Завораживающее зрелище, отдаленно напоминающее сцену из американского боевика категории «В». Поскольку в силу внешней хлипковатости парней, до «А» они немножечко недотягивают…

Санкт-Петербург,

26 августа 2009 года,

среда, 10:12 мск

Меньше суток прошло с того момента, как личный состав «гоблинов» узнал о трагической кончине Ивана Демидовича. До сих пор не отошедшие от потрясения Вучетич, Джамалов и Северова сидели в комнате отдыха конспиративной квартиры, совсем недавно служившей временным пристанищем ушедшего в мир иной бомжа. Минут пять назад к этой троице присоединился до черноты загоревший, посвежевший после крымских каникул Холин. Согласно графику дежурств Григорий должен был выйти на службу только завтра, но, прознав о последних событиях, не смог усидеть дома — примчался.

Глотки «отдыхающих» саднило от бессчетного количества выкуренных сигарет, а неумело сваренный Наташей кофейный напиток на фоне того кофе по-турецки, что раньше готовил для них Демидыч, горчил и бодрящего действия не оказывал. Скорее, напротив, удручал. Как и всё происходящее.

В курилку сунулся Андрей, и всеобщая апатия вмиг перешла в собранность и настороженность:

— Всем привет! О, Гришка? Уже вернулся?

— Вернулся, — мрачно кивнул Холин. — А у вас тут такие дела творятся! Я, блин, прям как чувствовал: всю обратную дорогу на душе словно кошки скреблись.

Мешок без спроса вытянул из лежащей на столе пачки сигарету. Закурил. Опасаясь не сдержаться, намеренно уселся так, чтобы не встречаться глазами с Северовой. Выглядел он сейчас неважно: землистого цвета лицо, воспаленные веки и круги под глазами — всё это вкупе являло собой классический портрет бесконечно усталого, задерганного человека.

— Андрюх, что там слыхать-то? — угрюмо поинтересовался Джамалов.

— Помимо того, о чем вы уже и так знаете, ничего. Тело нашли путевые обходчики. Рядом с насыпью. Демидыча сначала ударили ножом в печень, а затем сбросили с поезда.

— Версии, подозреваемые есть?

— Да какие тут в жопу версии?! А подозреваемые? Конечно, есть. Целый поезд. С учетом того, что никто из пассажиров ни в Бологом, ни в Твери не сходил.

— А оперативник, который Демидыча сопровождал, чего говорит?

Судя по тому как нахмурился Мешок, сейчас он не был расположен к беседе в формате интервью. Но, тем не менее, ответил. Хотя и с нарастающим раздражением:

— Оперативник рассказал, что перед сном Филиппов взял полотенце, зубную щетку и пошел в туалет. Долго не возвращался. Минут через пятнадцать опер отправился за ним и никого не нашел. Дверь в тамбуре при этом была открыта. Забеспокоившись, он вместе с разъездным нарядом милиции прочесал весь состав. Ничего и никого подозрительного не заметили. К слову, видимых следов борьбы, насилия в тамбуре не было. В общем, вплоть до обнаружения трупа надеялись, что Филиппов, по каким-то причинам решил дать деру и соскочил сам. Поэтому сообщение об исчезновении и пришло с такой задержкой.

— Тот, кто носит медный щит, тот имеет медный лоб! — буркнул Холин. — М-да, хороший вы мне подарочек ко дню рождения устроили, нечего сказать!

— А разве у тебя сегодня? — удивилась Наташа.

— У меня разве завтра… Вот так, бляха-муха, и живем: завтра — день рождения, послезавтра — похороны.

Андрей загасил сигарету, молча подошел к хозяйственной полочке, на которой выстроился немудреный общаковый кухонный скарб, снял с нее пустую стеклянную банку и водрузил в центр стола. Народ наблюдал за телодвижениями начальника с молчаливым недоумением.

— На судмедэкспертизу уйдет пара дней. Так что похороны, скорее всего, состоятся в субботу либо в воскресенье. Демидычу светит неструганый 180-сантиметровый сосновый ящик и столбик с номерком на задворках Южного кладбища. Мне кажется, что этот человек своей жизнью все-таки заслужил нечто большее.

— Согласен, — хмуро подтвердил Холин. — Хотя бы после смерти надо старика уважить.

— К твоему сведению, этому «старику» было всего пятьдесят пять лет… Короче, — Мешок достал из заднего кармана джинсов пятитысячную купюру и пихнул ее в банку, — никого не напрягая и не заставляя. Если есть желание и возможность. На гроб, камень и отпевание…

* * *

Выклянчившая на сегодняшний день отгул Ольга нетерпеливо прохаживалась по залу международного аэропорта «Пулково-2» в ожидании рейса «Пекин — Санкт-Петербург». Боясь опоздать, она опрометчиво заказала такси, растранжирив таким образом кучу денег, а в итоге прикатила на целых сорок минут раньше. Теперь вот слонялась-маялась и от вынужденного безделья продолжала заниматься самоедством. Которое, как известно, суть есть непроизводительная работа совести. Этой самой работой Прилепина занималась вторые сутки кряду.

Сначала известие о смерти Ивана Демидовича потрясло Ольгу до глубины души. Вчера, разбуженная вслед за Андреем настойчивым, ранне-утренним телефонным звонком, она долго не могла осознать сам смысл фразы «Филиппов пропал», глухо вброшенной Мешком в процессе судорожных собираний. Осознание пришло позднее, когда Прилепина, поняв, что не сможет больше заснуть, поставила на кухне чайник, вернулась в комнату и принялась собирать для стирки смятое, всё еще влажное от горячего пота и любовных соков, постельное белье.

В начале восьмого ей позвонил Андрей и коротко сообщил о найденном на железнодорожном перегоне неопознанном трупе. И хоть оставалась слабая надежда, что страшная находка — другая, «чужая», у Ольги больше не оставалось сомнений в том, что Иван Демидович погиб. Не просто погиб — убит. И не просто убит, а, возможно, убит именно в те самые минуты, когда они с Мешком — здесь, на этих самых простынях — занимались любовью.

«В высшей степени политкорректная фраза, — совсем не о том тогда подумалось Прилепиной. — Автору, безусловно, зачет за смекалку. Звучит куда как возвышеннее и романтичнее, нежели казенно-медицинское «совокуплялись». Но ведь любовь, это в первую, да и во все последующие очереди — Чувство. Заниматься можно чем угодно, но чувствами?» Другое дело: имелось ли таковое про меж них с Андреем? Врать самой себе никакого смысла не было, а потому Ольга, обойдясь без звонка другу и помощи зала, с грустью озвучила правильный ответ: «Ответ D. Нет, не было».

С этого момента все ее мысли переключились именно в эту плоскость. В Плоскость Чувства. Нет, безусловно, Прилепина не шла по жизни бессердечной эгоисткой. Конечно, ей было жаль обаятельного, нескладного, по-детски беззащитного бомжика Демидыча. Но его смерть осталась где-то там, далеко, в новгородской глубинке. Так что уход сей был сродни виртуальному: ведь не случись совсем необязательного, как думалось Ольге, телефонного звонка от «транспортника» Лисицына, «гоблины» могли продолжать считать Ивана Демидовича лишь небольшим проходным эпизодиком в своем многосерийном служебном сериале. Снаряжая Филиппова в столицу, мало кто из них помышлял о том, что их пути когда-нибудь пересекутся снова. Как любил говаривать полковник Жмых: «Мы — всего лишь камера хранения на милицейском вокзале. Приняли товар, а опосля вернули, в ценности и сохранности. Жалоб и претензий нет? И слава богу!»

А вот их отношения с Мешечко на эпизодик более никак не тянули. После событий прошлой ночи — точно. Отдавая себе отчет в том, что это именно она спровоцировала Андрея и, чего греха таить, сама затащила его в постель, Ольга мучилась ужасно. Мучилась, потому что ТОГДА сделала это вполне осознанно, но вот ТЕПЕРЬ не понимала: осознанно зачем? Конечно, можно было и не ломать над этим голову и утешиться банальным: у нее так долго не было мужика, что просто не мог не наступить момент, когда взбунтовавшаяся физиология решительно пнет и пошлет ко всем чертям разум. Но «физиология бунтовала» и раньше. И за месяцы ее «незамужней» жизни не один только Мешок смотрел на Ольгу с интересом, а то и с придыханием. И, что называется, подбивал клинья. Однако довести «взгляды» до умопомрачительной постельной страсти ей захотелось только с ним.

Стоило ли вообще заморачиваться на такие вещи? Ну, было и было, подумаешь! В конце концов, все — взрослые люди. Вот только на горизонте неминуемо замаячил вопрос следующий: а что дальше? Хорошо если и для Андрея то был стихийный «бунт физиологии». А если нет?

Поначалу, в самые первые недели ее службы в «гоблинах», Мешечко относился к Ольге предсказуемо-снисходительно и, что называется, держал дистанцию. Но потом дистанция неуклонно и быстро начала сокращаться. Причем по его, Андрея, инициативе. В последнее время предупредительно-учтивое, а подчас и с проблесками трепетного поведение Мешка стало выдавать в нем мужчину, рассчитывающего в отношениях на нечто большее, нежели заурядный служебный флирт или даже служебный роман. И вместо того чтобы вовремя притушить разгорающееся, Прилепина собственноручно, своим осознанно-неосознанным ночным вчера подбросила дровишек в этот костер.

«Подбросила, на свою голову!»

Главная проблема заключалась в том, что сама Ольга с некоторых пор старалась избегать сильных чувств и привязанностей. Люто возненавидев однажды ощущение зависимости от кого бы то ни было, она словно поставила крест на всем, что связано с любовью как со всепоглощающим собственничеством и долгоиграющей эмоцией. Некогда обжегшись, она больше не хотела ни того ни другого. Тем более что эмоций ей с лихвой хватало и на службе, а нерастраченную любовь Ольга предпочла оставить для двух по-настоящему близких людей — сына и мамы. Так что нисколько она не лукавила, когда, встретившись во «Владимирском Пассаже» с Надькой Вылегжаниной, на вопрос бывшей подруги о мужиках, отозвалась предельно кратко и четко: «Денису нужен отец, а не мамин муж. А мне не нужен никто, кроме Дениса. Так что у нас сейчас все при своих».

Вот с такими невеселыми мыслями Прилепина вчера полдня отбывала номер в конторе. Вместе с остальными, незанятыми на «полевых работах» «гоблинами», тревожно ожидая вестей из новгородского городка Окуловка, куда спешно выехал Андрей. Потом в оперскую заглянул замполич и устроил разнос Наташе Северовой за то, что та до сих пор не удосужилась заполучить от Анечки копию свидетельства о рождении ребенка. Без которой отдел кадров не мог оформить соответствующие бумаги на получение материнского капитала. Встал вопрос о срочной отправке гонца в Парголово, причем своим ходом, и Ольга с радостью взвалила на себя эту миссию. Да куда угодно, лишь бы не находиться в конторе в ожидании подтверждения неизбежного!

В гостях у Анечки Прилепина немного оттаяла. А вечером, когда молодое семейство в полном составе отправилось провожать ее на «маршрутку», за бытовыми разговорами как-то незаметно они догуляли до кладбища. А там по инерции свернули к храму-погорельцу, к делу о расследовании пожара в котором «гоблины», стараниями всё той же Анечки, имели самое непосредственное отношение.

Как ни странно, но в столь поздний час они застали отца Михаила. И в какой-то момент, ненадолго оставшись наедине, Ольга, поддавшись необъяснимому порыву, задала священнику мучивший ее вопрос. Нет, не о том, насколько большим грехом считается связь формально замужней женщины с женатым мужчиной. Здесь ответ был очевиден.

Вопрос ее был иным:

— …Отец Михаил! Я не знаю, вправе ли я испрашивать вашего совета, поскольку я — человек неверующий…

— Это ваш осознанный выбор? — мягко перебивая, уточнил священник.

— Нет… Скажем так — не вполне… Понимаете, батюшка, вот уже шестой год я работаю в милиции… Я, может быть, и хотела бы считать себя верующим человеком, но в последние годы стала замечать за собой, что… скажем так… особенности моей работы неумолимо делают меня жесткой. А порой и жестокой. Причем, как по отношению к преступникам, так и в отношениях с моими близкими. И я… Я не знаю, что мне делать в такой ситуации.

— Ольга, вас пугает, что в вас становится всё больше мужского начала, которое начинает приглушать женское?

— Да. Вы… вы это очень правильно сформулировали. Поначалу мне нравилось быть сильной, самостоятельной, умной… Впрочем, «умная» — это всяко песня не про меня. И я хочу по-прежнему оставаться такой, но при этом не теряя своего… Не знаю как это правильно сказать? Исконно женского, бабьего счастья, что ли? Ну, пускай даже не счастья, а… Как вы сейчас сказали? Женского начала? Вот именно его не потерять… Извините, я очень сумбурно всё это говорю…

— Не волнуйтесь, всё нормально. Мне кажется, я понимаю, о чем вы хотите сказать.

— Спасибо. Словом, я совсем запуталась и не знаю, что мне делать. Может быть, правильнее всего уйти из милиции? Я осознаю, что в принципе делаю нужное дело и делаю его, как мне кажется, неплохо. Но с другой стороны — я так устала от этой грязи человеческих пороков, от того, что порочной постепенно становлюсь я сама… Всякий раз, когда я думаю об этом, силы буквально оставляют меня.

— Знаете, Ольга, — помедлив, сказал священник, — если человек хочет быть верующим, то он может быть им. Безо всяких «но». Каждый на своем месте может быть истинно правильным верующим. Да, в вашей работе, в милиции строгость, дисциплина, даже порой жесткость необходимы. Но кто сказал, что ваше сердце должно ожесточаться, должно становиться грубым? Другой вопрос, что на подобной работе очень сложно этого избежать без Бога. Вот и старайтесь держаться Его.

— Но как? Я не умею. Вернее, я никогда не пробовала.

— Попробуйте начать с малого.

— С малого — это как?

— Совершил то, чего не принимает душа, — несправедливый поступок ли, злое слово ли, — покайся, очистившись от грязи в душе. И постарайся больше, — здесь отец Михаил улыбнулся и неожиданно перешел на более доходчивый сленг, — больше в это не вляпываться.

— И всё?

— Для начала — да.

— Вы считаете, что такому человеку как я еще можно оставаться в нашей системе?

— Я не призываю вас, Ольга, обязательно оставаться на этой работе. Только вы должны понимать, что если вам тяжело или даже невозможно оставаться в милиции верующим человеком, то скорее всего это происходит по вашей собственной вине. А не потому, что кто-то там виноват… Ищите проблему в себе. Но, если сил, чтобы справиться, недостаточно, тогда лучше уходите несмотря ни на что. Никакая милицейская зарплата, звания, выслуга… что там у вас в милиции еще?

— Для меня, в первую очередь, здесь важно самоуважение.

— Что ж, безусловно, это характеризует вас с самой лучшей стороны. Вот только и самоуважение, вкупе со всем перечисленным, не компенсируют вам изуродованность души. Но если вы обретете настоящую веру, она сохранит вас от грязи и в таком, действительно очень, тяжелом месте. А там, глядишь, и поможет. Причем не только вам, но и кому-то еще.

— Спасибо вам, отец Михаил!

— И вам спасибо, Ольга. И да сохранит вас Господь от всякого зла!..

…Металлический, без малейших намеков на эмоцию голос сообщил о том, что совершил посадку рейс «Пекин — Санкт-Петербург». Встрепенувшись и стряхнув с себя мысли-воспоминания о пережитом дне, Ольга бросилась к ограждению терминала, заняв место в «козырном» первом ряду. Отсюда был отлично виден кордон пограничного контроля, так что они с Денисом встретились глазами, еще находясь по разные стороны государственной границы. Переминаясь с ноги на ногу, сын с трудом дождался завершения процедуры «перехода» и, как только вертушка дала добро, со всех ног бросился к матери.

Несколько минут они тискались-обнимались и отлепились друг от друга лишь после того, как рядом кашлянул Володя, деликатно напоминая о своем существовании.

— Привет! Рад тебя видеть, выглядишь прекрасно!

— Здравствуй, — Ольга клюнула де-юре супруга в щеку. — Уж кто в части вида и прекрасен, так это вы с Денисом. Загорели, по-моему, даже слегка поправились.

— Откуда? На китайских харчах особо не разжиреешь.

— Ма, а мы с папой сушеных тараканов ели!

— Ф-фу, гадость! Далее прошу без подробностей, а то меня стошнит. Как долетели?

— Лично я с трудом, — признался Володя. — Все-таки восемь с половиной часов в воздухе кувыркались. А вот Денису хоть бы хны. Весь полет у иллюминатора проторчал, не отрываясь. Даже перекусить, и то с трудом уговорил.

Ольга потрепала сына по всклокоченным вихрам.

— Там же не видно ничего? Сплошь одни облака.

— Ну и что? Зато знаешь какие красивые попадаются!.. Ой, ма! Мы тебе такое из Пекина привезли! Такое!

— Какое?

— Сюрприз! Вот домой приедем — сама всё увидишь! Просто оно сейчас в чемодане. Потерпишь?

— Потерплю, — улыбнулась Ольга. — В общем, я так понимаю, удачно съездили? Понравилось?

— Просто зашибись! — с жаром ответил Володя. — Честно говоря, сам не ожидал, что всё будет настолько интересно и здорово. Даже не знаю, кому в этом заповеднике понравилось больше — Денису или мне.

— Повезло.

— Ничего. В следующий раз мы обязательно возьмем тебя с собой, — авторитетно успокоил сын.

— А что, планируется еще и следующий раз?

— Конечно, — подтвердил де-юре супруг. — В этот раз мы туда ездили как неопытные путешественники. А теперь планируем как…

— Опытные? — докончила за него Ольга.

— М-да, у дураков мысли сходятся… Ты чего улыбаешься?

— Да так. Вспомнила, любимую присказку своей бабушки.

— А что за присказка?

— «Поглядел дурак на дурака, да и плюнул: эка-де невидаль…»

— Смешно.

— Ма, а мы на чем поедем?

— На «маршрутке», наверное.

— Никаких «маршруток»! — решительно заявил Володя. — У меня здесь машина на стоянке. Если, конечно, за эти две недели не сперли. Денис, а ну давай наперегонки до стояночки: кто быстрее?

— Я-а-а-а! — радостно завопил сын и бросился к стеклянным дверям. Вслед за ним, дребезжа чемоданом-не-самоходом, затрусил отец.

Ольга, чуть отстав, двинулась следом. С легкой завистью наблюдая сколь гармонично и трогательно смотрится эта парочка — отец и сын…

* * *

Этим вечером в кабинете полковника Жмыха проходило рабочее совещание в формате G3 — начальник «гоблинов» плюс два его зама. На повестку дня были вынесены всего два вопроса: «Текущее рабочее» и «Разное». Попытку Андрея дополнительно включить в повестку тему, связанную с убийством Ивана Демидовича, Жмых решительно пресек: по всем формальным признакам эта головная боль проходила не по ведомству «гоблинов». Дескать, оно, конечно, жаль человека, но мы-то здесь при чем?

— …Всё, Андрей, хорош! У нас и без этого бомжа проблем выше крыши.

— Но, Пал Андреич!..

— Я с десятого класса Пал Андреич. Всё! Хорош я сказал! И не вздумайте в очередной раз организовывать альтернативное расследование! А то знаю я вас, ретивых. Вы бы эту ретивость свою лучше бы по месту службы проявляли… Короче, если узнаю про что-то подобное, самолично разжалую в рядовые и — за амбар, босиком по росе.

— А можно сначала за амбар, а уже потом в рядовые? — буркнул Мешок.

— Нельзя! Строго в такой последовательности! И хватит уже об этом. Доложи-ка мне лучше по текучке. Сколько сейчас в работе «пассивных» клиентов?

— Пассивных двадцать четыре.

— Это вместе со старухой?

— Вы за свидетельницу Демичеву?

— За нее, — подтвердил Жмых. — У меня вчера был разговор в прокуратуре… В общем, охрану старухи можно сворачивать. Оформляйте документы на прекращение.

— Не понял? — обалдело уставился на шефа Мешок. — Там ведь еще приговора не было?

— Зато имеется установка, что обвиняемый азербайджанец отделается условным. Таким образом, претензии его земляков к Демичевой как к ключевому свидетелю обвинения предсказуемо должны сняться. Вернее, пусть Ильдар, на всякий случай, смотается на рынок и проведет со своими земляками последнюю профилактическую беседу. И на этом всё — дело в архив.

— А как же контроль МВД? Там ведь потерпевший — племянник депутата? — никак не мог догнать тему Андрей.

— Это какого? Свистунова, что ли? — вклинился в их диалог Олег Семенович.

— Его самого.

— А! Ну, тогда всё понятно.

— А вот мне непонятно, — рассердился Андрей. — Просветили бы серого, господа хорошие, что ли?

— Поясняю специально для неврубных: неделю назад господин Свистунов, будучи членом понятно какой партии (ибо партия у нас одна!), позволил себе ряд неосторожных высказываний. Идущих вразрез с генеральной линией. В связи с этим дело о драке, в которой пострадал его племянник, автоматически перестало быть «политическим», — доходчиво разъяснил Жмых.

— Твою дивизию! Мы, как придурки, носились с этой Демичевой больше двух месяцев. В том числе вытягивали ее из лап охреневших «черных маклеров», срубая палки для всё той же прокуратуры. А теперь оказывается…

— Во-во, ключевое слово «как придурки». Запомни, Андрей, легкая придурковатость делает нас почти неуязвимыми! Ладно, поехали дальше. Что по «активным»?

В ответ Мешечко возмущенно фыркнул:

— Активный клиент на данный момент только один. Но эта птица Говорун стоит целого зоопарка.

— Это ты про?…

— Да, я имею в виду наказание Господне. В лице якобы раскаявшегося рейдера, господина Гурцелая.

— …Знаю-знаю, мать писала! — перебил Андрея Жмых. — Мне из наших только ленивый еще не плакался. Что, с гонором бандюган?

— Тут не гонор — тут самомнение! Моя б воля, я бы этого возомнившего, с понтами его непомерными, сдал с чистой душой паханам на правиловку.

Кульчицкий посмотрел на Мешка с легким оттенком снисходительности:

— Андрей, по-моему, в тебе говорит банальная зависть. Зиждущаяся на классовой неполноценности. Что ж, если мы, как тараканы запечные, живем, так и другие должны страдать?

— А по-твоему нет?!! — с полоборота завелся Мешечко. — Они наколбасили лет по десять на душу и раз шестой, так, для справки, а страдать должны мы?!.. Ты слышишь, что метешь-то?!

— Ша, брек! Дебаты разводить не будем! — вмешался Жмых, гася страсти. — С гонором он там или всего лишь с гонореей — нас это не касается. Наше дело обеспечить безопасность господина Гурцелая. А оценкой его моральных качеств пусть занимаются другие… Поехали дальше. Что у вас, Олег Семенович?

— Из управления кадров пришла депеша: срочно провести с личным составом занятие на тему суицидов.

— Чего-чего? Каких еще суицидов?

— Минуточку, — Олег Семенович с важным видом раскрыл свой рабочий блокнот и поискал нужную страницу. — Если дословно: «О профилактике чрезвычайных происшествий с личным составом». Говоря коротко: изучение личного состава на предмет признаков острых кризисных состояний и признаков высокой вероятности реализации попытки самоубийства.

— Что за бред! Какие тут могут быть признаки?

— О, их довольно много. Сейчас, у меня тут всё законспектировано… Например, «продолжительная конфликтность и раздражительность, склонность к быстрой перемене настроения»; «утрата самоконтроля, проявление эстетских реакций и панических действий…».

— Каких-каких реакций? — уточнил Мешок.

— Эстетских. Далее: «длительное подавленное состояние, сопровождающееся эмоциональными всплесками (например, жалобы на недостаток сна или повышенная сонливость)…».

— Всё, тады, похоже, мне кердык! Пора покупать веревку и мыло.

— В каком смысле?

— Лично у меня все признаки — налицо.

— Ты напрасно иронизируешь, Андрей, — обиделся Кульчицкий. — На самом деле, проблема очень серьезная.

— Так я ж про то и толкую. Кто, говоришь, тебе эту темку подкинул?

— Управление кадров.

— М-да, скажи мне, кто ты, и я тебе скажу, кто ты… Между прочим, товарищ заместитель по работе с личным составом, а вы в курсе, что завтра у одного из ваших подчиненных день рождения?

— Это у кого?

— Вот о чем в первую очередь должен заботиться руководитель! — картинно вздохнул Мешок. — Заботиться, дабы не утратить самоконтроля.

— У Гришки, что ли? — напряг память Жмых.

— Точно так.

— И по сколько скидываемся?

— Как обычно.

Павел Андреевич достал бумажник, отсчитал пять сотенных купюр и переадресовал их Мешку.

— И все-таки: что по поводу суицидов? — напомнил Олег Семенович.

— Не ссы, Олег. Будут тебе суициды, — дружески хлопнул его по плечу Мешечко. — Я уже физически ощущаю, как во мне начинают просыпаться эстетские реакции. А пока — бабки гони, да?…

Санкт-Петербург,

27 августа 2009 года,

четверг, 07:54 мск

В строгом соответствии с десятилетиями не менявшимся расписанием со стороны столицы к перрону Московского вокзала мягко накатывала «Красная стрела». Навстречу ей, распугивая обалдевших встречающих и носильщиков, в нарушение всех «правил вокзального поведения», на перрон взобрался черный «Мерседес» с синим проблесковым маячком на загривке и остановился напротив второго вагона. Из «мерса», аккуратно поддерживая внушительных размеров брюшки, вылезли два не бравых, но бровастых милицейских полковника и застыли в почтительном ожидании.

Ждать пришлось недолго. Вслед за проводницей на твердую питерскую землю вступил сухопарый седовласый товарищ в форме генерал-майора в сопровождении очаровательной капитанши. Ни в звании, ни формами своими не уступавшей самой Оксане Федоровой. (Здесь тайным эротоманом предлагается сглотнуть слюну.)

— Здравия желаем, товарищ генерал-майор! С прибытием вас в Северную столицу! — молодцевато гаркнул за двоих полковник N<N>1, расплываясь в приторной лисьей улыбочке.

— Позвольте?! — Полковник N<N>2, не дожидаясь ответа, перехватил у московского гостя его чемодан, а также дорожную сумку его спутницы.

— Доброе утро, товарищи!.. Ради бога, осторожнее, там стекло!.. Прошу любить и жаловать: мой референт, Алла Борисовна. Не Пугачева, но — какие наши годы? Правда, Аллочка? — Будущая звезда шоу-бизнеса, смущенно улыбаясь, вытянула ладошку, и полковники благоговейно к ней приложились. — У нее чудесное бельканто, в караоке выбивает сто очков из ста возможных. Правда, с табельным оружием результат пока похуже, — хохотнул генерал-майор.

— В гостиницу, Леонид Степанович? — делово уточнил полковник N<N>1, не зная как правильно реагировать на начальственную шутку. Так как в сложившейся ситуации даже привезенная сугубо из представительских и «плотских» соображений московская капитанша — всё равно суть начальство.

— Успеется, — московский гость, резко посуровев, глянул на часы. — Мы к вам, в Питер, на недельку пожаловали. Вроде как и времени впереди много, но дел — еще больше. С вашим статусом криминальной столицы покончили, теперь будем с рейдерством разбираться. Раз уж, — генерал-майор укоризненно покачал головой, — раз уж своими силами не в состоянии справиться… Посему давайте сразу в Главк. Надеюсь, в эту пору Владислав Юрьевич уже на рабочем месте?

— Конечно, — с жаром ответил полковник N<N>2.

— Вот и отлично. Как говорится, первым делом самолеты. Ну а девушки, — московский гость игриво посмотрел на референтшу, — а девушки потом.

— Может, все-таки сначала заскочим позавтракать? Всё уже готово, нас ждут.

Генерал-майор задумался.

— Вы как, Алла Борисовна?

— Если честно: я голодная как собака! — с детской непосредственностью изрекла референтша. — А еще в туалет очень хочется!

Московский гость, улыбаясь, виновато развел руками: дескать, желание дамы — закон — и дал благосклонную отмашку:

— Что ж, раз ждут, тогда позавтракаем. Как говорят хорошие танцоры: «Одно другому не мешает».

Полковники почтительно захихикали и поспешили распахнуть перед гостями дверцы «Мерседеса», тем самым окончательно перегородив для простого люда проход по не самой широкой платформе.

В соответствии с лозунгом солнца проблесковый маячок всё это время продолжал «светить всегда, светить везде»…

* * *

В элитном доме на углу Московского проспекта и Благодатной улицы всё, включая лестничные пролеты с их гигантскими окнами и мраморными подоконниками, уставленными кадками с пальмами и прочей растительной живностью, соответствовало мощи той эпохи, в которую дом этот был возведен. Уютно устроившись меж пальм, Ильдар Джамалов с ногами сидел на подоконнике и предсказуемо развлекал себя игрой в «шарики» на мобильном телефоне в ожидании «цыганочки с выходом» в исполнении непростого клиента Гурцелая.

Следует сказать, что Анзори Паатович Гурцелая был человеком многих талантов. В первую очередь — предпринимательских, криминальных и глубоко порочных. Таланты свои он активно переводил в практическую плоскость и преуспел в этом деле настолько, что полгода назад был задержан сотрудниками СКП по обвинению в рейдерстве. Сиречь в незаконных захватах чужой собственности. По всем признакам Гурцелая реально светило корней-чуковское «От двух до пяти». И тогда порядком струхнувший Анзорик пошел на сделку — не с совестью, которой у него отродясь не было, но со следствием. Суть сделки сводилось к тому, что в обмен на условное Анзорик принялся давать показания на своих товарищей по общественно-криминальному движению «Рейдерский Петербург». В первую очередь, на одного из крупнейших преступных авторитетов города над вольной Невой господина Литвина. Во многом именно стараниями Гурцелая Литва и оказался за решеткой. А вскоре в это нехорошее место загремели и другие заслуженные деятели бандитской субкультуры.

При таких некрасивых раскладах Анзорику, естественно, потребовалось присвоить почетный статус свидетеля, находящегося под государственной защитой Российской Федерации. Но это только в голливудских фильмах гангстеров, согласившихся сотрудничать с ФБР, держат в армейских казармах, кормят пиццей, а потом под чужими данными переселяют в сельскую Оклахомщину. Где те, до скончания дней, получают небольшую дотацию от государства. В российских же реалиях особо ценные свидетели сами диктуют «где, как, на какие и с кем?» они будут жить. Так что сугубо внешне в бурной жизни господина Гурцелая почти ничего не изменилось — просто если раньше он рассекал на полубронированном джипе с охраной, оплачиваемой из своего кармана, то теперь карман Анзорика оставался в целости и сохранности. Ибо функции охраны официально вменили «гоблинам». Так что еще большой вопрос: когда Анзорик был могущественней и опасней для оппонентов — до залета в «Кресты» или после благополучного выхода из оных?

Словом, имиджево у Гурцелая все сохранилось в полном ажуре. Чего нельзя было сказать о «гоблинах». Ведь с точки зрения мафии, своими неуемными «не могу молчать!» и «опер сказал про всех написать» Анзорик окончательно и бесповоротно испортил себе эпитафию. Это все равно как если бы игрок в самый ключевой момент кинул карты на сукно и сказал: «Я — пас». Что реальные пацаны делают с такими игроками? — Правильно мыслите. А что будет с «гоблинами», если замысел реальных пацанов удастся реализовать? Обратно правильно. Отсюда — проблемы и головняк. Здесь, в первую очередь, у заместителя начальника по оперативной работе…

…В общей сложности шарики набегали до начала первого. И лишь тогда, в час, когда офисная перхоть потихонечку начинает готовиться к «бизнес-ланчам», пролетом выше защелкали замки и запоры в пулестойкой, способной защитить от ПСМ, ТТ и охотничьего ружья 12-го калибра двери. Ильдар с досадой свернул игрушку и нехотя поднялся на лестничную площадку. Дверь бесшумно приоткрылась, из-за нее опасливо высунулся орлиный грузинский нос и шумно втянул ноздрями воздух — не пахнет ли опасностью? Однако если сейчас здесь чем-то и пахло, то разве что упревшим от почти полуторачасового сидения на солнечной стороне Джамаловым.

Завидев Ильдара, Гурцелая расплылся в приторно-сладкой улыбке и обозначился уже весь: в летнем белом плаще и белой же шляпе а-ля мафиозо. Следом за ним на порог выпорхнула очередная пассия Анзорика — в легком полупрозрачном пеньюаре и наброшенном на кругленькие плечики коротком халатике.

— О! Граница как всегда на замке, да?! Здорово, Ильдар! Как семья, как дети?

— Твоими молитвами, — пробурчал Джмалов, не в силах оторвать взгляда от пеньюара под которым угадывалось молодое стройное тело и необыкновенно высокая грудь.

— Вика, запахнись, не смущай господина милиционэра, — строго приказал Гурцелая.

Вика покорно влезла в халат вся и поинтересовалась жеманно:

— Когда вернешься, Анзорик?

— Э, откуда я знаю, да? Бизнес, лапочка, вещь непредсказуемая. Туда поехал, сюда поехал, туда — снова ехать надо. Ближе к вечеру позвоню — поедем мясо кушать, кино пойдем, да?

— Я уже скучаю, котик.

— Э, знаю, что врешь. Но все равно приятно, да. Ну, ступай! — Анзори шутливо шлепнул девушку по заду, и та, вернувшись в квартиру, принялась греметь сталью замков. Гурцелая тем временем нажал кнопку вызова лифта. — Ну что, Ильдар, поедем дело делать, да? Ты — свое, я — свое. Ты — за маленькие деньги, я — за большие.

Джамалов, с невероятным усилием воли удержался от грубой ответки и склонив голову к левому плечу, вполголоса предупредил:

— Жека, мы спускаемся.

— Понял тебя: вы спускаетесь, — отозвался откуда-то Крутов.

Осмотрев кабину подъехавшего лифта, Ильдар запустил Гурцелая первым, вошел следом за ним и по-гагарински скомандовал «Поехали!..»

…Джип Гурцелая с заведенным мотором и персональным водителем Дживаном внутри уже был подан к подъезду. Рядом с ним, вертя головой на 270 градусов, стоял Крутов.

— Здравствуй, Женя! Здравствуй, дарагой! — преувеличенно-радостно загомонил Анзорик, выходя из дверей.

— После, в машине поздороваемся, — сквозь зубы выдавил Крутов. — Давай пошевеливайся.

— Невоспитанный ты человек, Женя. Грубый. Смотри, накатаю телегу твоему руководству.

Анзорик и Крутов забрались на заднее сиденье. Спереди сел Ильдар. Хлопнули дверцы. Джип, переваливаясь через «лежачих полицейских», медленно пополз из двора на проспект, и «гоблины» приступили к отбытию очередной повинности. «Милицейские шестерки запустили шестеренки», — как некогда мрачно высказался Вучетич, возвратившись со своего первого «дежурства по телу борзого рейдера».

* * *

После того как Павел Андреевич и Олег Семенович, «поставив галочки», убыли из конторы, празднование дня рождения Гриши Холина пошло по накатанной дорожке: много водки, еще больше пьяных споров и немного танцев. В последнем пришлось отдуваться Ольге, поскольку Наташа Северова, давшая себе зарок завязать с корпоративными пьянками, удалилась еще раньше верховного руководства.

Сейчас из хриплых казенных динамиков звучал еще более хриплый голос Леонарда Коэна. Ольга танцевала с именинником, а остальные гости, разгоряченные спиртным, сидели за столом и вели извечные ментовские разговоры за ментовскую же жизнь.

— …Да, но ведь есть еще такое понятие, как честь офицера! — ухал из главного калибра Афанасьев — единственный трезвый во всей этой компашке человек.

— Сергеич, не смеши мои полуботинки! — отстреливался короткими очередями Мешок. — Какая «честь»?! О чем ты вообще говоришь?! Если чудом сохранившиеся в нашей системе зубры, навроде Жмыха, попробуют ныне заикнуться о пресловутой чести, уверяю тебя, ничего, кроме здорового ржача в ответ, они не услышат. Такая, знаешь, типичная реакция уличной шалавы на предложение платонической любви!

— Во-во, — поддержал начальника Тарас. — Нет, конечно, под экстазные завывания Газманова из-за праздничного стола подымутся, во фрунт вытянутся и скупую мужскую слезу смахнут. А через два часа, в ближайшем супермаркете, недобрым взглядом обведя аудиторию: «Чего вы там говорите? Сердца? Под прицелом? Ну-ну…»

— Ну, опять завели свою шарманку: супермаркет, евсюковщина. Нельзя персонифицировать всю систему по одной из ее деталей! Причем ничтожнейшей!

Мешечко заговорщицки подмигнул Тарасу:

— Товсь! Сейчас должно прозвучать классическое: «В семье не без урода».

— А ты, конечно, считаешь иначе?

— Я всего лишь считаю, что любая семья в ответе за взращенного ею урода.

— Но так ведь она и ответила! — поддержал Афанасьева огнем с другого фланга Вучетич. — И будет продолжать отвечать и впредь. По крайней мере хочется на это надеяться. Что же касается Евсюкова… Знаешь, исполнительный директор компании «Дженерал Электрик» Джек Уэлч в свое время утверждал, что, «когда скорость внешних изменений в системе превышает скорость внутренних, организация прекращает свое существование».

— Так ведь это он, наверное, энергетические системы имел в виду?

— А какая, на хрен, разница? К своим тридцати двум годам майор Евсюков стал начальником ОВД «Царицыно», получив все сопутствующие внешние атрибуты власти. Но при этом внутренне остался точно таким же моральным уродом, каким и был пять-десять-двадцать лет назад. Вот в какой-то момент его душевная организация и не выдержала — прекратила свое существование…

Отхрипел Коэн, и Гриша, расчистив место, галантно возвратил Ольгу за стол. После чего, на правах хозяина вечеринки, решительно вклинился в перепалку:

— Блин, народ, кончайте уже свои философские дискуссии! Что за манера такая: каждую пьянку превращать в ареопаг?

— Ни фига ты загнул! — поперхнулся колой Тарас. — А это шо такое?

— Не знаю. Просто слово понравилось, — отмахнулся Холин и критическим взглядом обвел стол. — Нормальные люди давно бы стаканы обновили. И вообще! Могу я, хотя бы раз в году, услышать в свой адрес неприкрытую лесть, а? Вот был бы здесь Джамалов… Да, никто не в курсе, где они с Жекой сейчас? И каковы их перспективы попадания за сей не шибко праздничный, но все-таки стол?

— Согласно последним данным, пятнадцать минут назад Ильдар с Жекой вывели господина Гурцелая со спутницей с премьерного показа очередной серии похождений Джеймса Бонда и в настоящее время находятся в движении, — пояснил Андрей, разливая по стаканам. — Но! Отнюдь не к адресу. Так что их перспективы весьма и весьма неперспективны.

— Я бы этого вашего Анзорика…

— Нашего! Не противопоставляй себя коллективу. Тем более что завтра твой черед его пасти.

— Хорошо! Пусть будет нашего. Так вот, я бы этого рейдера недобитого своими собственными руками придушил! Эта тварь в обмен на условный срок сдала своих таких же тварей и теперь спокойно продолжает заниматься всё теми же «тварьскими», делами. Причем под нашей бесплатной охраной!

— Ничего не поделаешь — таковы правила игры, — философски заметил Вучетич.

— Правила везде одни: человеком надо быть!

— Я прав или мне послышалось? Здесь кто-то хотел свернуть философские дискуссии? — попытался погасить страсти Мешок.

— Ага! Сначала доведут человека до белого каления, а потом «свернуть»…

— Гриша, а можно я скажу тост? — обворожительно улыбнувшись, попросила доселе молчавшая Ольга.

— Не можно, а нужно!

Прилепина поднялась из-за стола, и «курилка» мгновенно затихла, обратив свои взоры к единственной представительнице прекрасного пола.

— Гриша, я хочу пожелать, чтобы судьба, деньги, жена и дети всегда относились к тебе в строгом соответствии с твоей фамилией.

— Это как?

— Холили тебя и лелеяли.

— Как сказала, а?! — расцвел Григорий и обвел собравшийся народ торжествующим и порядком затуманенным взором.

* * *

Занимающий целых два этажа «Владимирского Пассажа» элитный и стильный фитнес-центр в этот вечерний час был скорее «наполовину пуст», нежели полон. Причина тому крылась как раз в элитарности и стильности, выражавшихся прежде всего в ценнике.

Сейчас в левом, в «дамском» его крыле на беговой дорожке старательно сдавала нормативы Вика — обтягивающий спортивный костюм которой выгодно подчеркивал ее классическую «гитарную» фигуру. Со стороны правого крыла за ней наблюдал без особого энтузиазма крутящий педали Гурцелая. С вожделением поглядывая на подругу, он призывно показывал глазами в сторону сауны, но Вика лишь игриво покачивала своей хорошенькой головкой. Мол-де: сначала спорт, а уже потом — баловство[1].

Строго на границе между женским и мужским мирами, на скамеечке, установленной рядом с аппаратом с питьевой водой, сидели, кручинясь, Женя с Ильдаром. Они пили халявную воду и, что называется, бдили.

— …А в конторе сейчас бухают по-черному, — мечтательно зажмурился Джамалов. — Гришка мне уже раз пять звонил. А мы тут гасимся, как мыши.

— Вселенная полна неожиданностей. И, в основном, неприятных, — безразлично констатировал Крутов.

— Прикинь, Жека, как было бы классно, если бы сейчас в этот зал вошел киллер и завалил нашего пингвина к чертям собачьим. Прямым выстрелом в тупую голову. Мы бы сразу освободились, взяли тачку, причем его же — зачем покойнику тачка? — и!.. К столу.

Женя недобро посмотрел на тужащегося на велотренажере клиента и согласился:

— Да, неплохо.

— Как думаешь, это надолго?

— Судя по призывным взглядам самца, который не сводит глаз с двери, ведущей в сауну, впереди у них еще водные процедуры. Переходящие в синхронное совокупление.

— Думаешь? — встревожился Ильдар.

— К гадалке не ходи.

— Бли-ин, ну почему именно в нашу смену!

Джамалов со страдальческим лицом непроизвольно сжал в руке пластиковый стаканчик так, что тот, хрустнув, сломался, и остатки воды залили ему штаны. Образовав неприличное пятно в самом «неприличном месте»…

…На женской половине появилась заступившая на тренерское дежурство Надя Вылегжанина. Завидев ее, лысоватый, атлетически безупречно для своего минимум полтинника сложенный усач, тягавший штангу неподалеку от Гурцелая, отложил железо и, вытирая вспотевшие руки о футболку, поспешил ей навстречу.

— Добрый вечер, Наденька! А я всё гадал: сегодня ваша смена, или я опять всё напутал?

— Добрый вечер, Людвиг Ромуальдович! — улыбнулась Вылегжанина, подставляя щеку для дежурного поцелуя. — Отлично выглядите!

— Перестаньте, Надя, старость всегда отвратительна.

— Какой же вы старый? Вы у нас мужчина в самом соку.

— В самом соку бывают только женщины. А мужчины, они, в лучшем случае, проспиртованы… Надюш, у меня к вам просьба.

— Слушаю?

— Мне нужно оперативно оформить абонемент для одной моей знакомой.

— Без проблем. На какое время?

— На одно время со мной, разумеется.

Вылегжанина понимающе улыбнулась и шутливо погрозила пальчиком:

— А вы, Людвиг Ромуальдович, большой шалун! У вас новое увлечение?

— Увы мне. Похоже, в данном случае нечто большее. Прав был Ларошфуко: старые безумцы еще безумнее молодых.

— Неужели любовь? Браво-браво! Хорошо, на следующее занятие можете приходить со своей избранницей. Кстати, как ее зовут?

— О, у нее очаровательное имя! Валерия! Что в переводе с латинского означает «сильная, крепкая».

— Ну, тогда ей сам бог велел к нам ходить. А фамилия?

— А вот фамилия подкачала. Ну да ничего, надеюсь, это ненадолго.

— О! — изумилась Надя. — Так у вас далеко идущие планы?

— Самые что ни на есть!

— Вот тебе раз! А я так хотела познакомить вас со своей подругой. В одном городе живем, а сами сто лет не виделись. И тут вдруг случайно, буквально нос к носу, столкнулись.

— Бывает. Тогда знакомьте скорей! Иначе, боюсь, будет поздно.

— Она сказала, что подумает.

— Боюсь, что в таком случае она рискует опоздать. Признаюсь вам, Наденька, как на духу: эта женщина — Лерочка — буквально вскружила мне голову.

— Завидую.

— Кому?

— Ей, естественно. Да, так что там у нас с фамилией? На кого оформлять абонемент?

— Мешечко. Ее зовут Валерия Мешечко. Смешно звучит, правда?

— Правда. Так, сегодня у нас что, четверг? Тогда в это воскресенье смело можете приходить вместе. Абонемент для нее я оставлю у охранника.

— Наденька! Вы просто прелесть! Дайте-ка я вас еще раз поцелую. Исключительно дружески…

— Да ради бога! — кокетливо повела плечиками Вылегжанина. — Можно даже и не совсем уж. Дружески…

* * *

Ох и много в репертуаре Леонарда Коэна хрипуче-задушевных баллад! Баллад много, а Ольга — одна. Так что, когда после бодренького по музыке (но не по тексту) «The Future» из динамиков зазвучало классическое «Waiting For The Miracle», Виталий, мгновенно соориентировавшись, первым успел перехватить партнершу. Оставив с носом порядком поднабравшегося, а потому зазевавшегося именинника.

— …Э-э, а ну-ка брысь! Эта дама на сегодняшний вечер абонирована за мной.

— Абонируют ложу в театре, — назидательно изрек Вучетич, не выпуская Ольгу из объятий. — А дам — их приглашают. Короче, отвали.

— Не понял? У кого сегодня день рождения?

— Так вот иди и празднуй. А то вон третий час сидим, а бутылки практически не убывают. Словно бы не пьянка в элитном спецподразделении, а праздничный утренник в детском саду.

— В самом деле? — тревожно задумался Холин. — Погоди-ка, погоди… Как ты сейчас сказал? Детский сад? А ведь ты прав, старина! — Григорий ощутимо хлопнул Вучетича по плечу и возвратился за стол со словами: — Мужики, у меня возникла оригинальная идея.

— Да уж, оригинальности тут хоть отбавляй, — отработанным движением взялся за бутылку Шевченко.

— Да нет, дружище, я не об этом… Вернее, это-то само собой, наливай… «Нет-нет, фраерок, полную»… Короче, только что у меня в голове созрел потрясающий по своей простоте и эффективности план. Под кодовым названием «Детский сад». При помощи этого плана мы, надеюсь, восстановим справедливость.

Мешок быстро переглянулся с коллегами:

— Мне уже страшно.

— Почему? — спросил Афанасьев.

— Потому что всякий раз, когда Гришка намеревается установить справедливость, закон оказывается бессилен.

Холин посмотрел на представителя начальства с пьяной снисходительностью:

— Как говорят на родине поэта-песенника: «Спокийно!» Слушайте сюда, бандерлоги. Нет, сначала все-таки выпейте, а уже потом — слушайте.

Народ послушно опустошил стаканы, и Григорий, перейдя на полушепот, принялся с азартом озвучивать основные тезисы своего гениального плана. Не прошло и минуты, как все, ему внимающие, за исключением Бориса Сергеевича, начали похохатывать, а потом, не удержавшись, так и вовсе принялись ржать в полный голос. Из чего следовало, что в стихийно родившемся плане и в самом деле имелись зачатки гениальности.

— …Обрати внимание, Виталий! По-моему, там зреет какой-то заговор.

— Во-во. Причем без нашего участия.

— А вы, молодые люди, танцуйте-танцуйте, — среагировав на насмешки, отмахнулся от танцующей пары Холин.

— Ну уж дудки! — заявила Прилепина и, высвободившись из рук партнера, вернулась к столу. — А ну-ка быстренько колитесь: что вы тут замышляете?…

* * *

В начале двенадцатого «ночной извозчик» Афанасьев категорически заявил, что ждать более не намерен и если кто сегодня желает быть доставленным, должен незамедлительно подняться и пройти на погрузку.

Желающих оказалось трое. Двое из них прошли на посадку своим ходом. А вот третьего пришлось грузить с привлечением дополнительной рабочей силы. Как не трудно догадаться, третьим был наклюкавшийся до положения риз именинник…

…Застоявшаяся во дворе «маршрутка» резво неслась по вечерним питерским набережным. Борис Сергеевич, которому все эти корпоративные пьянки осточертели хуже горькой редьки, торопил развозкой, мечтая добраться до дому хотя бы к часу ночи.

Приняв неудобное полугоризонтальное положение, Холин с невинным лицом младенца тихонечко посапывал, и сидящая напротив Прилепина наблюдала сейчас за ним с легкой улыбкой.

— …И пьян, и умен — два угодья в нем, — перехватил ее взгляд Мешок.

— Если здесь ты имеешь в виду ваш план по укрощению господина Гурцелая, лично я не считаю его умным. Да, а почему «Детский сад»?

— А почему бы и нет? В конце концов, дело не в названии, а в содержании.

— И где ты там умудрился узреть содержание? По-моему, весь этот ваш якобы план — глупость несусветная.

— А хотя бы и так. Если конечная цель достигнута, неважно — глупость это или нет.

— Про цель я, кстати, тоже не поняла.

— Цель очень простая — напустить побольше жути и ужаса нечеловеческого на самодовольного павлина Гурцелая. Если удастся, то, во-первых, мы сделаем его более управляемым, а во-вторых, попробуем состричь с него энное количество купонов. Например, в виде спонсорской помощи.

Прилепина посмотрела на Андрея сердито. Откровенно давая понять, что сей незатейливый планец пришелся ей не по вкусу:

— Я понимаю, Гришка — тот еще авантюрист. Да и Тарас, в принципе, такой же. Но я испытала настоящий культурный шок, когда услышала, что вы с Виталием поддержали эту бредовую идею!.. Андрей, ты же разумный человек! Неужели ты не понимаешь, что в подобные игры можно заиграться так, что потом костей не соберешь?! Не забывай: при всей своей эпатажности, господин Гурцелая — самый натуральный бандит! На нем трупы! Пускай и недоказанные!

— Правильно, Ольга Николаевна! Так их растак! — поддержал Афанасьев, все это время, оказывается, прислушивавшийся к спору в салоне. — Я тоже считаю, что в этой затее самое разумное — разве что название. Так и есть: «детский сад, штаны на лямках».

— Сергеич, ты бы лучше газку прибавил, чем чужие разговоры слушать. Нам после Холина еще Ольгу на Юго-Запад забрасывать.

— Можем и прибавить, как скажете, — втопил Афанасьев. — Но план ваш всё равно полное говно.

— Именно потому, что Гурцелая — бандит и мразь, мы имеем полное моральное право устроить ему небольшие хлопоты, — игнорируя столь резкие оценки, продолжил развивать свою мысль Мешок. — Чтоб жилось не столь вольготно и беззаботно, как это ему удавалось до сих пор. Анзорик по жизни привык людей утюгами-паяльниками прижигать, вот пускай теперь и сам немного повертится. Голой жопой на раскаленной сковороде.

Подал голос мобильник, и Андрей достал из кармана трубку:

— Слушаю, Ильдар! Что там у вас?… Как?… Я спрашиваю: закончили на сегодня?… Нет?… Где?… Вот скотина!.. Ладно, держитесь. Завтра у вас законный отсыпной, так что в конторе можете не появляться. Только обязательно оба будьте на связи, мало ли что… Да… И Женьке передай. Всё, пока.

— Они что, еще не закончили? — по интонации разговора догадалась Ольга.

— После кинотеатра Гурцелая со своей мочалкой по имени Вика поехал в фитнес-центр на Владимирском. А сейчас они, отдыхая после физических нагрузок, делают заказ в ресторации «Фортеция».

— А наши чего? — не поворачивая головы, поинтересовался Афанасьев.

— А наши, по-шараповски, глушат кофий и бдят на входе.

— Не бздим — выходим! — не открывая глаз, пьяно отреагировал на последнюю фразу Холин.

— Молчи уж, юбиляр хренов! Гришк, знаешь, что роднит тебя с прекрасным весенним садом? Вам обоим пора вставать на просушку.

— Вопрос не ко времени. Обратитесь весной и по форме, — промычал юбиляр.

— А фитнес-центр случайно не тот, который во «Владимирском Пассаже»? — неожиданно вспомнив, уточнила Ольга.

— Он самый. А что?

— У меня там бывшая однокурсница работает. Инструктором.

— Так это же чудесно! — просиял Мешок. — Слушай, Олька, а давай-ка ты к ней на днях подскочишь и под каким-нибудь залегендированным предлогом переговоришь?

— На предмет?

— На предмет частоты появления в их заведении господина Гурцелая. Описание морально-волевых качеств, равно как вредных и не вполне привычек клиента, также приветствуется.

— Это приказ?

— Нет. Всего лишь дружеская просьба.

— Тогда не поеду. Я уже сказала: мне не нравится эта затея.

Андрей нахмурился:

— Хорошо. Если тебе так проще, будем считать, что это приказ.

— А что, Андрей Иванович, с начальником подразделения эту тему вы уже согласовали?

— Ох и язва ты, Олька!

— Главное, чтоб не сибирская, — донеслось из «прекрасного весеннего сада». — Остальные лечатся!..

Санкт-Петербург,

Южное кладбище,

30 августа 2009 года,

воскресенье, 13:42 мск

«Вот так и живем: завтра — день рождения, послезавтра — похороны».

Южное кладбище — жуткое кладбище. Представьте себе триста га чистого поля, на которых уместилось под пять миллионов захоронений. Второй Петербург! При этом если у центрального входа еще живет какая-то дающая тень растительность, то метров через сто-двести начинается настоящая пустыня, где теснятся и громоздятся, налезая одна на другую, могилы-могилы-могилы… И, словно бы в насмешку, магистральные аллейки-дорожки, петляющие между ними, носят романтические названия — березовая, ореховая, вишневая…

Вот уж воистину — парк. Не культуры, но вечного отдыха…

…Временно превращенная в катафалк «маршрутка» стояла неподалеку от свежевырытой могилы в далеко не самом престижном, но и не совсем «отстойном» участке кладбища. Трое «гоблинов», на долю которых выпала миссия забрать гроб с Демидычем из морга, мрачно курили в сторонке, дожидаясь приезда остальных участников скорбной церемонии.

— Плохая примета — покойника на служебной машине перевозить, — ворчливо заметил Афанасьев.

— Преподобный Иоанн Кронштадтский говорил: «Не верьте в глупые приметы, не будьте суеверными, и приметы не будут сбываться».

— А мне, Женя, твой Кронштадтский не указ. Сейчас вон модно иконки-образа на приборную панель лепить. И что, многих это спасало от ДТП?

— А что, Сергеич, ты небось и черных кошек, и баб с пустыми ведрами по параллельным улицам объезжаешь? — усмехнулся Холин.

— Если есть такая возможность — обязательно.

— Чем бензин казенный жечь, ты бы их лучше давил.

— Кого? Баб или кошек?

— И тех и других.

— Очень остроумно, — проворчал Афанасьев. — Гришк, ты бы, чем зубоскалить, лучше бы Мешка набрал. Узнай, где их черти носят? Выходной день: Пулковское свободно, Волхонка пустая. Мы с севера за тридцать минут долетели, а они из центра больше часа добраться не могут.

— Да звонил я ему, минут десять как.

— И чего?

— На подходе. Говорит, Анечка с батюшкой долго провозились — им из Парголово никак не выбраться было. На Выборгском-то снова ремонт затеяли! Я с них просто фигею, Сергеич! Каждый год асфальт перекладывают!

— А то ты не знаешь на чью дачу та трасса ведет?!

— Знаю. Что не на мою, — буркнул Холин. — Слышь, Сергеич, я вот что подумал: раз уж всё одно к одному, может, попросить вашего отца Михаила, чтобы он заодно и «пепелац» освятил? Сам-то я не шибко верю во всю эту музыку, но с другой стороны — хуже от того всяко не станет. Или попам на ментовские машины западло святую воду тратить?

— Нет, Гриша, им, как ты выражаешься, «не западло», — со знанием дела вмешался в разговор Крутов. — К примеру, у нас в ОВО весь автопарк еще в 2006-м освятили. Дабы… — Женя напрягся и процитировал по памяти: — «Ангел небесный хранил колесницы и людей, находящихся в них, от бед и аварий, от несчастий и огорчений».

— Ладно ОВО, эти-то хотя бы гласные службы, — охотно поддержал довольно странную тему Афанасьев. — А вот лично мне водилы знакомые из «наружки» рассказывали, что у них точно такая канитель была. Со святой водой и окроплением.

— «Семерошникам»-то на хрена? — удивился Григорий. — Этих котов помойных не ангел — «непроверяйка» охраняет.

— Не скажи. Там у народа своих заморочек хватает. Мигалки им не положены, спецокраска — тоже, крутых тачек практически нет. Им же главное — не выделяться. Потому все кому не лень «опушников» подрезать норовят, дороги не уступают. Словом, демонстрируют глубочайшее презрение.

Холин с сомнением покачал головой:

— В презрение охотно верю, но вот техническую сторону мероприятия я себе слабо представляю. У «семерки» даже само месторасположение гаража — секретное. И чего ж, неужели попа запустили в святая святых?

— Ну да. Запустили, — подтвердил Афанасьев. — Один из экипажей «наружки» специально отправили в храм за батюшкой и доставили его в гараж с тщательным соблюдением режима секретности. Чуть ли не глаза завязывали священнослужителю!

— Блеск! И чего?

— И тот, соответственно, провел чин освящения служебных автомобилей, которые отныне ни в коем разе не должны попадать в неприятные истории на дороге. Кроме того, освящение должно было обеспечить машинам «наружки» защиту от поломок и угонов.

— Ну и как? Обеспечило?

— Понятия не имею.

— Кошмар какой! На дворе двадцать первый век, а тут — натуральной воды мракобесие.

— Знаешь, Гриш, я бы советовал тебе не рассуждать о вещах, в которых ты абсолютно не разбираешься и не понимаешь, — предостерегающе сказал Крутов. — К слову, мракобесие здесь ни при чем. Просто ожидание чуда есть одна из слабостей русского народа.

— Глыбко! — похвалил Афанасьев. — Сам придумал?

— Нет. Это Бердяев сказал.

— Хорошо сказал.

— Это какой Бердяев? Часом, не замначальника 5-й ОРЧ? — заинтересовался Холин.

— Нет. Это русский философ. Классик и, по большом счету, гений, — провел краткий ликбез Крутов.

— Понятно. Но, кстати, этот, который из ОРЧ, тоже любил это дело.

— В смысле выпить?

— Выпить само собой. А потом пофилософствовать. Помню, собрались мы как-то в «Ровеснике», был такой злачный шалман на Большом Сампсониевском. Накатили, как водится, пивка с водярой. А Бердяев возьми да и выдай, причем экспромтом: «Если бы алкоголя не было, его надо было бы придумать как средство благодарности: иной раз «спасибо» бывает мало, а деньги — не к месту, да и обидеться могут хорошие люди»[2].

— И этот хорошо сказал, — согласился Афанасьев.

— Слушай, Жека! — Холину все никак не давало покоя таинство окропления. — А вот если, к примеру, освятить личное табельное оружие? Будет оно тогда само в «десятку» палить?

— Если не ошибаюсь, теоретически священнослужители могут освятить любую вещь, которая дорога человеку. Но! При условии если она не противна Богу, — объяснил Крутов. — Так что на табельное оружие чин освящения наложен быть не может. Условно говоря: с божьей помощью прицел не поправить.

— А жаль, — словно бы даже расстроился Холин. — Хоть какая-то польза.

— Ну, наконец! Едут, — всмотрелся в клубы поднимающейся вдали пыли Афанасьев. По разбитой дороге, тяжело переваливаясь через ухабы, катил кортеж из двух автомобилей. Причем на фоне черного «Вольво» отца Михаила потрепанная «лохматка» Мешка смотрелась еще «истрепаннее»…

…Через минуту полку «гоблинов» ощутимо прибыло: из машины Андрея выбрались полковник Жмых, Наташа и Ольга. С отцом Михаилом приехала Анечка. Лица у вновь прибывших были сосредоточенно-серьезны и угрюмы, один только батюшка оставался спокоен и деловит. Что, собственно, и неудивительно: ему, как с пролетарской прямотой прошептал Ольге Холин, «по должности положено».

Афанасьев молча пожал руки руководству:

— Ну что, будем выносить? А то местные землекопы уже подходили-намекали, что у них скоро обеденный перерыв.

— А на переучет покойников они тут часом не закрываются?… Ладно, давайте, потихонечку. Я смотрю: отец Михаил уже почти перевоплотился. Из автолюбителя в божьего человека, — последнюю фразу Андрей произнес с легким оттенком не то сарказма, не то обыкновенной мужской зависти по отношению к личному автотранспорту служителя культа.

Мужчины вынесли гроб из «маршрутки» и осторожно установили на заранее принесенные «копателями» козлы. После чего выжидающе уставились на степенно подходящего отца Михаила.

— Гроб открывать не будете? Прощаться с покойным?

— Нет, — ответил за всех Андрей. — Мы уже прощались. Позавчера, в морге судмедэкспертизы. Думаю, Иван Демидыч на нас не в обиде. Опять же, стоит пощадить нервы наших дам.

— Что ж, тогда будем начинать… Молодые люди, будьте любезны, затушите сигареты.

Все, доселе курившие, спешно затушили сигареты, и священник приступил к процедуре отпевания. Если само слово «процедура» в данном контексте вообще уместно. Хотя чего еще можно ожидать от бюрократизированных по самое «не могу» ментов?…

* * *

По воскресеньям в редакции «Явки с повинной» традиционно обитала всего одна живая душа — душа дежурного вахтера. Весь остальной журналистский народ отдыхал от трудов праведных, тем более что погоды этим летом стояли неправдоподобно изумительные.

Тем неожиданнее было вахтеру Виктору Васильевичу запустить сегодня в контору сразу двух сотрудников службы расследований. Судя по заплаканным глазам руководителя службы Маши Цыганковой и встревоженной мордашке ее коллеги и подруги Тани Ивановой, у девушек явно что-то стряслось. Вот только не того полета птицей был вахтер, чтобы, проявляя сочувствие, справляться о делах служебных. Тем более что обе девки были молодые, симпатичные, а потому проблемы могли и не иметь непосредственного отношения к делам редакционным. А дела амурные — материя слишком тонкая и деликатная…

— …Дура ты, Машка! — сердито отчитывала Таня подругу, с отрешенным видом уставившуюся в заставку на своем ноутбуке. — Ну почему ты Обнорскому сразу не сказала? Теперь он, бог даст, только через неделю вернется.

— А что он сделает, твой Обнорский? Охрану ко мне приставит? — холодно осведомилась Цыганкова.

— А почему бы и нет?

— Щас, размечталась! На какие шиши? Нам, вон, ставки гонорарные с прошлого месяца урезали. А ты хочешь, чтобы шеф на секьюрити для рядовой журналистки раскошелился.

— Ну, во-первых, ты у нас не рядовая журналистка, а звезда. Я бы даже сказала — мегазвезда!

— Кончай прикалываться, а? И без того тошно.

— Ничего я не прикалываюсь, — загорячилась Татьяна. — Или ты можешь назвать в этом городе хотя бы еще одного журналиста, у которого брали интервью для англоязычной версии «Форбс»? Молчишь? Вот то-то же!.. Ну, и что ты собираешься теперь делать?

— Не знаю. Домой идти боюсь. Заночую сегодня здесь, в редакции. А завтра…

— Никаких редакций! Сегодня ты ночуешь у меня! А завтра мы с тобой идем в милицию!.. Блин, Машка, у тебя же полно знакомых ментов! Тебя же сам начальник Главка знает! Позвони ему!

— Думаешь, стоит? — шмыгнула носом Маша.

— А тут и думать нечего! Сидишь тут, дрожишь как мышь. С твоими-то связями!

Цыганкова задумалась:

— Знаешь, Тань, я, наверное, сначала другому человеку позвоню. Но если он меня и на этот раз продинамит!.. — Она принялась разгребать творческий бардак рабочего места. — Ты случайно не видела мою визитницу? Нет?… — не в силах далее сдерживаться, «мегазвезда» сорвалась на истерику: — Сколько раз я вам говорила: ничего с моего стола без спросу не брать!!!

Татьяна сочла за лучшее не отвечать, дабы не попасть под горячую руку и бесплатную раздачу, и опасливо ретировалась к выходящему во внутренний двор окну. Здесь, в месте сосредоточения офисов разношерстных государственных контор и частных лавочек, в будние дни всё было запружено машинами, так что сейчас двор показался Татьяне неестественно пустынным и словно бы чужим.

В следующую секунду, будто прочитав эти мысли, во двор въехала грузовая «Газель» и остановилась возле ступенек, уводящих в одно из подвальных помещений. В центре города, где каждый метр жилого и нежилого пространства работал на извлечение прибыли, все окрестные подвалы были давно и плотно оккупированы шустрыми арендаторами. «Газель» заявила о своем прибытии двумя короткими клаксонными гудками, и вскоре из подвала на свет божий выбралась парочка работяг среднеазиатского происхождения. Обменявшись парой фраз с водителем, они принялись сноровисто и споро выгружать из грузовичка защитного цвета деревянные ящики.

— Машк! Иди сюда, скорее! Смотри, чего это они выгружают? Ящики какие-то странные…

— Ящики как ящики. Обыкновенные, — бросив беглый взгляд, равнодушно пожала плечами Цыганкова и возвратилась к своим «раскопкам».

— Ничего и не обыкновенные. Зеленые, тяжелые, с ручками. Я когда репортаж с Лемболовского полигона делала, точно такие видела.

— Ну видела и видела. И что?

— А то! Это стандартные ящики для патронов.

— Чушь собачья!

— У тебя всегда чушь, если не ты сама тему нарыла, — рассердилась Татьяна.

Цыганкова посмотрела на подругу с плохо скрываемой усмешкой:

— А, так ты, стало быть, уже и тему нарыла? Ну-ну, флаг в руки… «Я ее слепила из того, что было. А потом, что стало, то и закопала». Бли-ин! Ну где же эта чертова визитка?!!!

* * *

Всё.

Буднично. Скоро. По-деловому.

Необязательные слова сказаны, обязательные телодвижения произведены.

Свежезасыпанная могила, стандартный прямоугольник плиты с лаконичной надписью: «Иван Демидович Филиппов, 1954–2009 гг. Трагически погиб» и отсканированная фотография в дешевой стеклянной рамке. «Это всё, что останется после меня. Это всё, что возьму я с собой…»[3]

В салоне «маршрутки» с настежь распахнутыми дверьми накрыли импровизированный поминальный столик: водка, минералка, бутерброды, фрукты. Виночерпий Григорий с бутылкой в руке взялся обносить коллег:

— Андрей, ты как?

— Плесни на донышко. Чисто символически, — попросил Мешок и невесело оглядел собравшихся. Анечка и отец Михаил уехали сразу после того, как тело Демидыча было предано земле: одного ждали прихожане, другую — изголодавшийся малыш. Остальные «гоблины» задержались помянуть. — У всех налито? Ну, тогда давайте, братцы, не чокаясь. Как говорится: упокой душу раба Божьего Ивана. И не дай бог дожить нам свой век так, как судьба уготовила этому человеку. Тем паче уйти из жизни столь же жутко и несправедливо.

— Согласен, — тяжело вздохнул полковник Жмых. — Вот ведь как оно бывает: и жил человек не грешно, а умер совсем не смешно.

Весь народ, за исключением не по доброй воле трезвенника Афанасьева, выпил и, изрядно оголодав, набросился на нехитрую закуску. А вот Андрей вместо дежурного бутерброда выудил из пачки очередную сигарету и молча отошел к могиле. Заметив его демарш, от компании «гоблинов» отделилась Наталья.

Торопливо нагнав начальника и экс-любовника, она заговорила тревожным сбивчивым полушепотом:

— Андрей, тут такое дело… Наверное, мне следовало сразу тебе рассказать, но за всей этой суматохой всё как-то не было возможности.

— Рассказать что?

Северова покосилась на закусывающих в отдалении коллег и на всякий случай понизила голос уже совсем до шепота:

— В тот день, когда Лисицын приехал за Иваном Демидовичем, покойный… Вернее, тогда еще не покойный… Тьфу, черт!.. Короче, Филиппов буквально огорошил меня одним сообщением. Я сначала не хотела тебе говорить, потому что не поверила. Но теперь вот решила, что…

Мешечко вдруг смерил ее ТАКИМ взглядом, что Наташа, вздрогнув невольно, осеклась.

— Я поначалу тоже не хотел тебе говорить, — Андрей полез в карман и достал стодолларовую бумажку. — Вот, держи.

— Это что? Зачем?

— Сдача. При содействии Анечки удалось сэкономить на священнике. Ребята сказали, твой взнос был самым большим. И я посчитал, что в данном случае для замаливания грехов и ста баксов вполне достаточно.

— Какого замаливания? — пробормотала Северова, бесконечно ошеломленная происходящим.

— Ты ведь у нас всегда относилась к покойному с особым трепетом, не так ли? — нехорошо прищурился Андрей. — Кстати, если не ошибаюсь, о том, что Демидыча повезут в Москву именно девятичасовым поездом, из наших знали только трое — Жмых, ты и я?

— И?… И что же?…

Застигнутая врасплох, Наташа никак не могла сообразить: куда, собственно, клонит Мешок?

— Ничего. Просто информация к размышлению.

И вот теперь до нее наконец дошло.

— Знаете ЧТО, Андрей Иванович?!!

Северова сорвалась на отчаянный крик, и все без исключения «гоблины», как по команде, удивленно уставились на нее. Вернее, на них двоих.

— Что? — сохраняя ледяное спокойствие, спросил Андрей.

— Эти ваши намеки, это… Это… Это самая натуральная подлость! — Из девичьих глаз брызнули слезы. — Я… вы… Да как у вас язык…

— Наташа, не переигрывай!

— ЧТО?!! Да пошел ты!..

Северова кинулась к «маршрутке». Оттолкнув стоящего на пути Тараса, она сунулась в салон, схватила сумочку и, уже во всю рыдая, бросилась прочь. Не предпринимая попыток догнать (всем присутствующим было известно, что в гневе Наташа не просто страшна — она опасна), народ какое-то время смущенно попереглядывался и в конечном итоге вопросительно уставился на Андрея. Дескать: «Шо это было?» В ответ тот лишь невозмутимо пожал плечами и натянул на лицо маску фальшивого недоумения. Мол-де: «Я и сам не понял, чего это с ней?»

Неловкая тишина-пауза затягивалась. И тогда Григорий, почесав в затылке и пробурчав под нос «Не знаю как остальные, а лично я ни хера не понял», — взялся за бутылку, предложив виновато:

— Народ, давайте еще по одной? За Демидыча… И заодно уж… За понимание, что ли…

* * *

…После странного инцидента, случившегося между Андреем и Наташей, и без того невеселое настроение «гоблинов» ухудшилось вдвойне. Так что импровизированные поминки скомкано закруглись. Опять же — жизнь всё одно продолжается, а день, между прочим, стоял воскресный. И если для холостяков это не столь критично, то вот для людей семейных может обернуться хлопотно: домочадцы и на буднях-то поедом едят, а тут же выходной!

Как-то так стихийно образовалось, что вся компашка укатила в город на оперативной «маршрутке» и одна только Ольга комфортно очутилась в машине Андрея. То ли это он сам подсуетился, то ли всё вышло случайно, но факт остается фактом: нежданно-негаданно они остались наедине. Так что на фоне душевных терзаний последних дней сейчас Прилепина чувствовала себя не вполне в своей тарелке.

Впрочем, поначалу, как ни трудно догадаться, разговор про меж них зашел за Северову.

— …И все-таки, Андрей, что у тебя произошло с Наташей?

— Ничего особенного. Я всего лишь дал понять, что включил ее в число подозреваемых в причастности к убийству Филиппова.

— Ты с ума сошел?!

— Пока нет. Но если наша служба будет продолжаться в том же духе — возможны варианты.

— Ничего не понимаю! Объясни!

— Помнишь, мы с тобой выбирались в Кронштадт и ты меня спросила: подозреваю ли я конкретно кого-то из наших в крысятничестве?

— Очень хорошо помню, — кивнула Ольга.

— В тот раз я тебе не ответил. Но уже тогда среди наиболее вероятных кандидатур грешил именно на Северову.

— Наташа действительно относилась к Ивану Демидовичу… э-э… высокомерно и отчасти презрительно. Но! Это еще не повод для убийства! Посуди сам: какой здесь у нее может быть интерес? Тем более после того как Филиппова снова передали под опеку «транспортников»? Если уж и искать крысу, то в линейном отделе внутренних дел. Это они напрямую работали с адвокатом Кирсанова.

Выпалив свои аргументы, Прилепина вопросительно посмотрела на Андрея. Словно бы спрашивая: «Ну что? Я тебя убедила?»

Оказалось, что нет. Не убедила нисколько.

— Я вчера общался и с Димкой Лисицыным, и с его руководством. Версия московского следа, безусловно, имеет место. Но едва ли к ней причастны местные «транспортники». Для них Филиппов в качестве свидетеля был во всех отношениях беспроигрышным вариантом.

— Почему?

— Если бы Демидыч не опознал Кирсанова, они бы получили бонус от папаши юного мерзавца. Но если б наш старик пошел на принцип и дал-таки показания, то «транспортники» срубили бы палку и записали себе в актив раскрытие «глухаря». Логично?

— Отчасти, — признала Ольга и упрямо тряхнула непослушной челкой. — Вот только из непричастности одних вовсе не вытекает причастность других. Здесь я имею в виду Наташу.

— Вот далась она тебе! — досадливо поморщился Андрей. — Я и сам понимаю, что… что пока ничего не понимаю.

— И, тем не менее, спешишь обвинить человека в ужасных вещах!

— Северову я не обвинял. Я всего лишь хотел проследить за ее реакцией. Помнится, нечто похожее мы собирались провернуть в отношении негра в погонах из Следственного комитета. Вот только Зеча тогда оказался проворнее нас.

Выслушав аргументы ответные, Прилепина продолжила упрямо гнуть свою линию:

— По-моему, в данном случае реакция у Наташи была самая правильная. И я на ее месте поступила бы точно так же.

— А вот я бы на твоем месте не спешил с выводами. — Мешок затянулся сигаретой. — Натаха — великая актриса, уж поверь мне на слово!

— Верю. Кому как не тебе это знать?

— Не понял?

— Ну, у тебя же с ней что-то было?

— Это кто тебе нашептал? — ощетинился Мешечко. — Тарас? Или Джамалов?

— А чего ты так засуетился? Я же не предъявляю к тебе никаких претензий.

— И на том спасибо.

— Кушайте на здоровье. Словом, я не знаю, какая Северова актриса. Но, судя по всему… Наташа… она… Она тебя любит, Андрей. И, похоже, любит по-настоящему. А ты — либо не замечаешь, либо не хочешь этого замечать.

— А ты?

— Что я?

— Ты меня любишь?

— Люблю? — Ольга словно бы попробовала слово на вкус. После чего смущенно, не поднимая глаз, ответила. Не без доли чисто женского лукавства ответила: — Мне с тобой хорошо, Андрей. Хорошо и надежно.

— Но ведь это еще не любовь?

— Не знаю. Надо бы на досуге перечитать классиков… И вообще: «Ямщик, не гони лошадей!»

Теперь настал черед смутиться и Мешку, который только сейчас осознал, что занимается пошлейшим и банальным мужским вымогаловым.

— Извини, в самом деле что-то я того, зарапортовался… Слушай, Олька! Ты сейчас как, не очень торопишься?

— Вообще-то тороплюсь. Послезавтра Первое сентября, а у нас к школе еще ничего толком не собрано. Кстати, Андрей, ты позволишь мне во вторник приехать на работу часикам к двум? Вернее так: мне нужно у Демичевой отказной подписать и брелок с КТС забрать. Так я сначала Дениску на линейку в школу отведу, дождусь его — у них вроде как всего один урок будет, и потом, прямо из дома, к Александре Яковлевне поеду.

— Хорошо, позволю. Но при одном условии!

— И каком же?

— Мы с тобой сейчас все-таки заедем куда-нибудь и пообедаем. Вернее, — он посмотрел на часы, — уже почти поужинаем.

— По-моему, это называется шантаж?

— А называй как хочешь. Ведь суть от этого всё равно не меняется?

— Хорошо, поехали, — улыбнувшись, махнула рукой Прилепина. — Только не подумай, что я испугалась и повелась на твои ультиматумы. Просто я и в самом деле безумно хочу есть.

— А я безумно хочу наконец поставить машину и по-человечески нажраться! А еще… — Андрей лукаво взглянул на Ольгу и неожиданно притянул ее к себе правой рукой. — А еще я хочу тебя. — Нечеловечески хочу!

— Товарищ водитель, следите за дорогой, — смущенно уворачиваясь, попросила Прилепина.

— Слушаюсь и повинуюсь! Итак, мадам: куда направимся? «Европа», «Невский Палас»? Отель «Атлантик»?

— А можно на 1-ю Советскую?

— Запросто. Главное, чтобы там сыскалась платная парковка. Да, а что за местечко? Почему именно туда?

— Приедем на место — расскажу…

У Андрея запиликал мобильный. Посмотрев на высветившийся номер, он скривился как от лимона, но на звонок все-таки ответил:

— Слушаю!.. Да, я… Узнал… А что случилось?… Маша, да погодите вы рыдать! Толком объясните!.. Так… Какого числа это было?… А сегодня?… Ясно… Короче так, Маша. Из-за ваших рыданий я плохо усваиваю информацию, а посему: как быстро вы можете подъехать в район площади Восстания?… Минуточку. — Мешок обернулся к Ольге: — Случайно не помнишь точный адрес заведения в которое мы направляемся?

— 1-я Советская, 12. Заведение называется «Музыка крыш».

— Алло, Маша. Записывайте адрес: 1-я Советская, дом 12. Кафе называется «Музыка крыш». Что?… Знаете? Вот и прекрасно. Через сколько вы там сможете быть?… Хорошо, ждем.

— Кто это был? — заинтересованно спросила Прилепина, дождавшись окончания разговора.

— Одна моя знакомая журналистка. Уверяет, что в последние дни в ее адрес стали приходить угрозы от неизвестных.

— И в чем они выражаются?

— Не знаю, пока я услышал только сумбур и всхлипы вместо музыки. Через час она сама обещала подъехать на место и всё толком рассказать… Поэтому предлагаю ускориться. — Андрей втопил и поддал газку. — А то мы с тобой даже по рюмке спокойно выпить не успеем. Я уже не говорю за порцию сосисок. «Вы ведь будете есть сосиски, Елизавета Петровна?»

— Буду, — с ходу включилась в литературную игру Прилепина.

— Сосиски. По рупь двадцать пять. И бутылку водки.

— В графинчике будет.

— Тогда — большой графин[4].

Мешечко захохотал. Его веселье было так заразительно, что и Ольга, как ни сдерживалась, не смогла устоять, расхохотавшись следом.

Вот так и живем: днем — похороны, вечером — «кабаки и бабы». Те, которые, как известно, доводят. До цугундера…

…Через двадцать минут они сидели в «Музыке крыш» в тесном зальчике для безнадежно курящих. Еще через пять минут им принесли запотевший графинчик водки, а вот сосисок в меню категорически не оказалось — пришлось заказывать шашлык.

— Ну что, Олька, давай еще раз Демидыча помянем. Добрый был человек, мир праху его, — предложил Андрей, разливая. — Хотя всё это не более чем пустые слова. Потому как, на самом деле, праху — ему всё равно.

Выпили не чокаясь. Мешок тут же потянулся за сигаретой, а Прилепина обвела глазами зал и, живо вспомнив всё до мелочей, удивленно покачала головой:

— Надо же! Столько лет прошло, а здесь практически ничего не изменилось. Разве что музыка другая. В наши дни постоянство подобного рода — большая редкость.

— Ты мне так и не объяснила: чем тебе столь памятно это заведение?… А, кажется, я начинаю догадываться! Вот тебе с ходу рабочая версия: в этом заведении бывший супруг сделал тебе подкупающее своей новизной предложение?

— А вот и нет! Ваша рабочая версия, господин майор, признается несостоятельной и бесперспективной.

— Тогда я просто теряюсь в догадках, — заинтригованный, быстро сдался Мешок.

— Именно здесь, в этом самом кафе, небезызвестный тебе товарищ Золотов осуществил историческую вербовку школьной учительницы Прилепиной в оперативные сотрудники.

— Охренеть! — искренне изумился Андрей. — Неужели еще каких-то шесть лет назад наш мощный старик шлялся по кафешкам и клеился к симпатичным девушкам?

— Нет. Всё было несколько иначе…

…Под красочный и эмоциональный рассказ Прилепиной об эпохальном задержании троллейбусного щипача Жоры графинчик незаметно опустел. Главный виновник «опустения», необычайно развеселившийся и в затянувшемся ожидании шашлыков изрядно захмелевший, немедленно заказал второй.

— …Да! Вот это, я понимаю, история! Хоть сейчас бери — да снимай фильму! Но и Золотов-то, хорош гусь! Он ведь мне за все эти годы ни словечком за твой героический подвиг не обмолвился! Конспиратор хренов!.. Ну, Олька! Ну просто нет слов! — Сейчас, в восхищении своем, Мешок был абсолютно искренен. — И всё равно, Олька, хоть убей — не понимаю, как ты вообще решилась броситься за этим карманником?

— Черт его знает! — задумалась Прилепина. — Скорее, здесь сработало что-то навроде рефлекса. Опять же, у Жанки там ведь действительно вся, до копеечки, зарплата была.

— Но в любом случае Золотов — молоток! Хотя вот теперь я припоминаю, что у Васильича всегда был особый нюх на людей, пригодных для нашего дела. Вот бы кого на спецподразделение по очистке рядов поставить! И никаких «полиграфов» не нужно.

— Добрый вечер! — послышалось позади неуверенно-робкое, и из густого табачного дыма, окутавшего их столик, материализовалась Маша Цыганкова.

— Привет-привет! — воодушевленно отозвался Мешечко. Он со скрежетом отодвинул стул и поднялся, чуть качнувшись. — Знакомьтесь, барышни! Ольга — это Маша, очень меткий и очень едкий журналист газеты «Явка с повинной». Подвизается на криминальной тематике. Творит под псевдонимом «Лев Цыганов». Ой, прошу пардона! Маша, ничего, что я с ходу сдаю ваши профессиональные тайны?

— Ничего страшного, всё в порядке, — успокоил «Лев».

— Вот и прекрасно. Тем более что я сдаю их не абы кому, а самой Ольге Николаевне. Прошу любить и жаловать: наш ведущий специалист и профессиональный сыскарь.

— Очень приятно.

— Присаживайтесь к нам, Мария. Выпьете что-нибудь? Вы уж нас извините, что мы вынуждены встречать вас слегка подшофе. Просто у нас сегодня большое горе. У нас один… Короче, один хороший человек умер. Погиб.

— Примите мои соболезнования.

— Спасибо, принимаем. Да, так как насчет выпить?

— Даже не знаю, — замялась было Цыганкова, но в следующую секунду выпалила решительно: — Да, выпью! Водки!

— Наш человек! — удовлетворенно заключил Андрей и повертел головой в поисках официанта. — Гарсон, чистый стакан в студию!..

* * *

Лера Мешечко отложила мобильник и придирчиво осмотрела себя в зеркале. Изнутри на нее глянуло лицо почти незнакомой женщины с горящими, красиво подведенными глазами. Лицо с враз обострившимися скулами и смущенной, почти девчачьей улыбкой. Лера никогда не питала иллюзий по поводу своей внешности и возраста, но про «ту», которая сейчас обитала в зеркале, она бы сказала: «А что? Оч-чень даже интересная женщина!» Мало того что влюбленность сама по себе способна творить чудеса, так еще и сегодня был поистине ее день. «Ах, Людвиг Ромуальдович!» Да ей даже в самом сладком и эротическом сне не приснилось бы, что он может сам ей позвонить!

Людвиг…

Первый раз она увидела его на вечеринке, посвященной открытию нового ресторана на Рубинштейна. Приглашения раздобыла лучшая подруга Ксюха, у которой имелось особое чутье на всякого рода светско-тусовочную халяву. Вот там-то, у барной стойки Лера и заприметила импозантного, статного и явно породистого мужчину. Он стоял с бокалом в руке и о чем-то увлеченно рассказывал своему собеседнику, в котором Лера не без труда опознала одного из городских вице-губернаторов. Сначала Валерию позабавило, что она столь незатейливо подсматривает за незнакомым мужчиной. Потом сделалось просто любопытно: «Кто же он такой, если чиновник столь высокого ранга внимает ему, буквально раскрыв рот?»

Вечеринка катилась своим чередом. В какой-то момент они с Ксюхой снова спустились в курилку, где невольно втянулись в какую-то глупейшую дискуссию, затеянную дамой, оказавшейся директором модного бутика. Лера, вынужденно изобразив на лице «знание дела», только начала нести какой-то бред, но оборвала свой спич на полуслове — в курилку вошел Он. А ведь ей так хотелось рассмотреть его поближе. И вот, пожалуйста! «Любуйтесь, Валерия Леонидовна!» Лет пятьдесят. Высок. Широкоплеч. Горбонос. Голубоглаз. Усат. Лысоват. Стильный костюм. Дорогой парфюм. Ну, что еще надо, чтобы не залюбоваться?

Он только поздоровался. В этом единственном «здравствуйте!» Мешечко уловила чуть заметную картавинку, и отчего-то ей это понравилось, хотя до сей поры она не замечала за собой особой любви к чужим дефектам речи. Между тем он молча выкурил сигарету, развернулся и… прежде чем удалиться, цепко глянул в ее сторону. Может, потому что она для него была всего лишь новенькая незнакомка? «Ч-черт! Ну почему я сегодня не в своем любимом пиджаке от «Квелле»?!» — досадливо подумала тогда Валерия.

Неделю спустя, той самой ночью, когда Лера вдрызг разругалась с Мешком, а после позвонила Ксюхе, чтобы пожаловаться на жизнь свою собачью, она с удивлением узнала, что Людвиг, оказывается, «наводил о ней справки». Более того, попросил через Ксюху пригласить ее лично на дегустацию новой линейки австралийских вин «Мalbourough Sun».

Теперь уж Валерия и не помнила, о чем они тогда, во время своей первой тет-а-тет встречи, говорили. Наверное, как всегда бывает в таких случаях, ни о чем. Запомнилось лишь его прощальное: «До увидимся, Лерочка!» Тогда Людвиг доставил ее к дому на своем роскошном «Майбахе», а потом, почтительно склонившись, поцеловал ее дрожащие от волнения пальцы. Затем они встречались еще несколько раз. Встречались мельком, на чередой идущих светских тусовках, которые Лера, наверстывая ранее упущенное, взялась активно посещать. Отныне она уже абсолютно точно знала, что Людвиг на нее — СМОТРИТ. Каждая женщина знает, когда на нее СМОТРЯТ.

А две недели назад Людвиг впервые пригласил ее в ресторан, и они впервые провели весь вечер вдвоем. Тогда вообще всё у них случилось впервые. Вплоть до поцелуя — уже не церемонного лобызания пальчиков, а вполне себе страстного — до одури и взасос.

А на следующий день Людвиг улетел в командировку в Цюрих. Все это время, не получая от него никаких известий, Лера буквально не находила себе места. Она боялась, что вот так, толком не начавшись, сказка и закончилась. Но, видимо, есть на свете Бог. И сегодня, наконец, раздался тот самый звонок. Звонок от него…

«Кстати, о звонке!» Очнувшись от грез-воспоминаний, Валерия тревожно посмотрела на часы и сердито поджала губы: мама должна была приехать десять минут назад! «Ведь сто раз ей сказала: сегодня безо всяких опозданий! Еще не хватало, чтобы Людвиг приехал раньше и всё это время был вынужден дожидаться ее во дворе как какой-нибудь…»

Словно бы подтверждая тезис о том, что «сегодня — ее день», в дверь позвонили…

— …Мама! Ну что за дела?! Мы же договаривались без опозданий!

— Да отцу вдруг приспичило — напеки ему блинов, и всё тут, — принялась оправдываться мать. — Вот я и провозилась.

— Балуешь ты его. Вон, сейчас в магазине какие хочешь: и с мясом, и с грибами, и с джемом. И с чертом в ступе.

— Ты сравнила! Домашние блинки с полуфабрикатами!

— Ничего. Мой вон жрет через день и не морщится.

— Андрей дома? — понизила голос мать.

— Ага, щас! Размечталась! Он в последнее время раньше одиннадцати не появляется… Если вообще появляется. Вон, в конце прошлой недели снова дома не ночевал. Только к утру явился.

— Ты сама-то когда вернешься?

— Ма, я еще даже не ушла, а ты уже спрашиваешь: когда? Не знаю! — Лера мечтательно закатила глаза. — Может быть, тоже. Только к утру.

— Ох, смотри, Лерка! А ну как он всё узнает?

— А узнает — и на-пле-вать.

— Не девочка ведь уже! Поздно романы крутить, когда дочери шестой год идет. Кстати, где Алиса?

— Так я почему тебя и вызвонила! У Алиски сегодня небольшая температурка поднялась, поэтому я ее пораньше уложила. Ты примерно через часик зайди к ней, лобик пощупай… А что касается романов… — Валерия с удовольствием снова осмотрела себя в зеркале. — Любви все возрасты покорны! Влюбилась я, понимаешь, мамуля! Влю-би-лась!

— Нет, не понимаю я вас, нынешних. Как так? При живом-то муже?

— Ой, ма! Был бы муж, а то… Мешок, он и в Африке мешок… Ну всё, я полетела! Целую в носик!

Лера чмокнула мать, подхватила сумочку и, постукивая каблучками, выскочила из квартиры. Навстречу Людвигу, «Майбаху» и «своему дню»…

* * *

Вечерело. В «Музыке крыш» уже вовсю играли живую музыку, а батарея пустых графинчиков на поверхности столика, за которым сидели Андрей, Ольга и «мегазвезда» Цыганкова возросла до четырех единиц. Между графинчиков был установлен распечатанный на цветном принтере снимок, запечатлевший на фоне входной квартирной двери за номером 74 двоих головорезов в «балаклавах» с автоматами наперевес.

— …А электронная почта у вас на глобальных поисковиках или корпоративная? — выясняла у журналистки Прилепина.

— Это редакционный адрес. Но узнать его не проблема — он есть на моих визитках. И в социальных сетях, разумеется.

— Маша, а как давно вы переехали в эту квартиру?

— В том-то и дело, что я нашла этот вариант всего месяц назад. Мой новый адрес даже в редакции пока не все знают — только друзья и водители служебной развозки. Ну и руководство, разумеется…Ума не приложу, как эти злодеи могли его вычислить.

— Ну, это-то как раз не проблема, — мрачно процедил Мешок. — За вами банально могли поставить ноги, они же хвост.

Столь пессимистичное предположение повергло Марию в шок.

— Вы думаете: всё зашло настолько далеко? — прошептала она, округлив глаза.

— Я пока ничего не думаю. Кроме того, что автоматы у этих ребят, судя по всему, настоящие. Не игрушки и не муляжи.

— Ой, мамочки! Что же мне теперь делать?!! Андрей Иванович, вы… вы же меня… защитите?

Андрей с Ольгой быстро переглянулись, что не ускользнуло от внимания Цыганковой, которая тревожно-вопросительно уставилась на Мешка как на старшего.

— Видите ли, Маша, — немного смущенно начал объяснять тот, — ваш случай… ваша история… безусловно заслуживают того, чтобы их проверкой занялись соответствующие органы. Однако это всё… — он указал на снимок, — не совсем… немного не по нашему ведомству.

— Как это не по-вашему?! — возмутилась Цыганкова. — Я специально изучала нормативные документы, касающиеся вашего подразделения. В соответствии с указом президента разработан целый перечень категорий лиц, подлежащих государственной защите. Начиная от судей и заканчивая служащими Счетной палаты.

— Маша, но, насколько я помню, журналисты в этот перечень…

— Да, этим указом защита сотрудников СМИ не предусмотрена. Но согласно недавним заявлениям премьер-министра, программа госзащиты СМИ будет включена в готовящийся национальный проект федерального закона по борьбе с коррупцией. Журналистов, ведущих антикоррупционные расследования, станут защищать как свидетелей. Я это очень хорошо знаю, поскольку лично готовила на эту тему большой материал для нашей газеты.

Андрей вздохнул:

— Маша, снимаю перед вам шляпу. Вы прекрасно ориентируетесь не только в действующем, но и в будущем законодательстве. Но, видите ли, мы — люди служивые, люди подневольные. Нам приказывают — мы исполняем. Скажут катать квадратное — будем катать. Но! Только ежели будет получено соответствующее задание, завизированное уполномоченным на то милицейским руководством. Но, боюсь, в вашем конкретном случае получить такую визу — архисложно.

— Значит, вы отказываетесь мне помочь? И пусть меня убивают, так? — уточнила Цыганкова, изо всех сил стараясь говорить бодро.

— Нет, не так. Я лично, да и Ольга Николаевна, думаю, тоже готовы оказать вам любую помощь. От консультационных услуг до физической охраны во внеслужебное время. Но всё это — исключительно на неформально-дружеской основе. По-другому — просто не получится.

— Значит, говорите, по-другому не получится? — В голосе журналистки прозвучало нечто, отдаленно напоминающее вызов.

— Увы! — развел руками Мешок.

— Что ж, посмотрим!

Цыганкова резко поднялась из-за стола и с гордо поднятой головой удалилась, даже не попрощавшись.

— Нет, ну ты видала, какая молодежь растет?! Каков апломб, а! А гонору-то, гонору! — проводил ее обалделым взглядом Андрей. После чего добавил, с ворчливой снисходительностью: — А вообще, Машка — большая молодчина. Чую, далеко пойдет девочка!.. Знаешь, Олька, надо бы нам и в самом деле покрутить на досуге темку. Что-то меня во всей этой истории смущает. Но вот что?

— Меня тоже. Смущает, — согласилась с его почином Прилепина. — Особенно первое письмо с черепом, крестом и свечой. Как говорит мой Денисыч: «Где-то я уже эту косточку видел…»

Санкт-Петербург,

31 августа 2009 года,

понедельник, 00:18 мск

Когда основательно накачавшийся Мешок видел уже второй пьяный сон, а Ольга безуспешно пыталась уложить сына, расшалившегося накануне последней «каникульской» (термин Дениса) ночи, в пространстве модных лобби-баров, где, как правило, и обсуждаются все главные неформальные новости и интриги городка, местное время только-только приблизилось к «рабочему полдню». В одном из таких баров сейчас как раз и проходила полуделовая встреча бизнес-авторитета Харлампиева и еще только стремящегося стать таковым «молодого, да раннего» Севы Гая.

Посетителей в зале было немного: не более десятка человек, преимущественно иностранцев. Все они много курили и с небрежным достоинством потягивали фишку местного заведения «Юлиус Майнл» — весьма достойный австрийский кофе. Харлампиев и Гай за Европами не тянулись и, оставаясь верны традициям, неспешно глушили шведский «Абсолют», заедая его лимончиком. Их телохранители, детсадовским рядком послушно сидящие на диванчике у входа, не курили и не пили ничего. Потому как издержки профессии.

— …На прошлой неделе водил своего пацана на премьеру нового Джеймса Бонда, — предсказуемо издалека зашел Харлампиев.

— Ну и как? Я тоже собирался, да времени не нашлось. Бизнес, бля, все силы отнимает.

— И не ходи. Не советую — фуфло полное, даже пацану не понравилось. Прав был старик Хичкок: «Для хорошего фильма важны три вещи: сценарий, сценарий и сценарий».

— Так он же Хиддинк, — удивился Гай.

— Кто? — еще больше удивился Харлампиев.

— Тренер сборной.

— М-да… Тебе бы, Сева, не мешало малость поработать над собой. Общий культурный уровень повысить и вообще…

— На фига? Это вон пущай Владимир Абрамович книжки читает. А я из бананового в балетный бизнес переходить не собираюсь[5]. По крайней мере — пока не собираюсь.

— Ну-ну… Не приведи Господь дожить! А знаешь, кого я там, в киношке, в отдельной ложе встретил?

— Неужели Валентину Ивановну?

— Смешно… Анзори.

Явно заинтересованный, Сева инстинктивно подался вперед:

— И как он?

— Цветет и пахнет, джигит наш!.. Девка у него новая: упаковка — минимум на «Феррари» тянет. Сам — чисто генерал. Только по бокам, заместо лампасов, два мента сопровождения. Одеты по граждани, конечно, но и без Ломброзо всё понятно.

— Э-эх, мне бы его встретить! — картинно-мечтательно выдохнул Гай. — С ходу бы в бубен закатил.

— На ментов, я так понимаю, невзирая? — усмехнулся одними глазами Харлампиев.

— И этим — в рыло!

— Так за чем же дело встало, Севочка? Взял бы, да и выписал. Тем более адресочек имеется.

— И выпишу! — с вызовом выпалил Гай.

— Даешь смертельное убийство в зарослях укропа!

Сева Гай проглотил насмешку и заговорил зло, пьяно:

— Я этому ишаку горному Литву никогда не прощу! Такого человека вломил! Сергей Владимирович, он мне… он мне за отца родного был! Он меня из такого дерьма вытащил!.. Да я! Да я этого Анзори лично!.. Верите, нет? Лично под хвост оприходую!

— Правильно, — продолжал подначивать Харлампиев. — И ментов, которые с ним, я так понимаю, туда же?

— Если потребуется, и ментов тоже! Только прикажите! — Сева эмоционально рубанул кулаком по столу. Жалобно звякнула посуда, вздрогнули посетители-иностранцы, переглянулись меж собой телохранители. И только официанты отнеслись ко всему безучастно — они в этих стенах и не такое видали. Вплоть до стрельбы и поножовщины.

— А что, отомстить за отца родного теперь специальный приказ требуется?… Ну чего, выперился? Или ты только языком молоть горазд?

Глаза Севы засверкали от еле сдерживаемого гнева.

— Да я! Я…

— Волуме прикрути! Хорош интуристов пугать!

— Сан Саныч! Вы меня… багла… благла… — В пьяном волнении Гай никак не мог правильно произнести непростой глагол из чуждого лексикона. — Вы меня благословляете? Я вас правильно понял?

— Бла-бла… Зачет по смекалке в яслях с первого раза сдал? — Харлампиев задумчиво повертел в руках пустую рюмку. — Я тебе, Сева, не поп Никодим, чтобы благословлять. Но! Если сделаешь — большое тебе за это будет «данке шён». От всего коллектива.

— Долю Анзори в порту отдадите?

Харлампиев посмотрел на Гая с плохо скрываемой брезгливостью:

— Ну вот, теперь узнаю настоящего Севу Гая. А то заладил: «отец родной», «души прекрасные порывы»… Ладно, хорош кукситься. Всё правильно, Севочка, дело надо делать. У нас ведь всё одно как в армии: Литва сидит, а служба идет. — Он достал мобильник, отыскал в трубке номер и переписал его на салфетку. — Держи. По этому номеру найдешь Зечу, обрисуешь проблему. Он поможет.

Гай горделиво расправил и без того могучие плечи.

— На хрен мне Зеча? Я и сам справлюсь.

— Заткнись и делай как велено! Зеча — профи! К тому же у него свой человек в ментовке как раз на теме Анзорика плотно сидит. Без ментов такое дело не подымешь. Ясно?

— Ясно.

— Понадобятся предварительные расходы — звони. Если… — Харлампиев усмехнулся, — если сам не сдюжишь. А сейчас — всё, Сева, ступай. Сделаешь хорошо — почет тебе и уважуха. Но если накосорезишь — извини, помогать не станем. Потому как никто тебя за язык не тянул: взялся за гуж — не говори «да уж».

— Мерси за доверие, Саныч. Всё будет в ажуре, Сева за базар отвечает!..

* * *

— …Теперь куда, Сан Саныч? В Ольгино? — почтительно осведомился подошедший телохранитель.

— Да, Костя. Сейчас поедем. Вот только жвахну еще чутка, на дорожку. — Харлампиев ослабил узел галстука, плеснул себе на два пальца шведского пойла, залпом выпил и, провожая взглядом фигуру удаляющегося молодого, да раннего, пробормотал вполголоса: — Интересное, между прочим, решение… Вот только решатель — херовый…

ГЛАВА ВТОРАЯ

БИП-БИП! ЛУНОХОД-1!

Санкт-Петербург,

31 августа 2009 года,

понедельник, 07:14 мск

На автопилоте проглоченные Мешком перед пьяным сном две таблетки цитрамона оказались весьма кстати. Так что, проснувшись довольно рано, он ощутил себя если и не бодрячком, то, по крайней мере, более-менее живым. Стараясь не шуметь, Андрей скоренько собрался и тайком выскочил из квартиры, опасаясь предсказуемых утренних разборок с супругой. К тому же ему еще следовало забрать брошенную на площади Восстания машину. Словом, Мешечко так и остался пребывать в неведении относительно того, что его благоверная вернулась домой только в пятом часу утра. И это еще большой вопрос — кто и кому должен был устраивать сегодня допрос с пристрастием?…

…В эту, относительно раннюю, утреннюю пору в оперской тусовались уже два человека — Тарас и Вучетич. Первому сие полагалось по статусу дежурного, а второй и вовсе ночевал в конторе. Как донесла позднее агентура, по возвращении с кладбища Виталий с Холиным сначала слегка добавили в шалмане на Московском проспекте, а потом, в целях экономии, переместились в конспиративную квартиру. Где керосинили до глубокой ночи. А после, запоздало сообразив, что мосты безнадежно разведены, улеглись вповалку в комнате отдыха. Причем Виталий оказался в более выигрышном положении: в отличие от него, Холину пришлось подниматься в половине восьмого и своим ходом тащиться на Благодатную — заступать на охрану тела господина Гурцелая. И единственным светлым пятном во всем этом «ужасе нечеловеческом» служил тот факт, что сегодня в напарники Грише жребием графика была определена Ольга.

Когда Андрей вошел в оперскую, контачащий в «Вконтакте» Шевченко пугливым жестом попытался свернуть свою любовную переписку. При этом он столь поспешно и резко рванул правой рукой «мышку», что локтем свалил на пол карандашницу. В которой почему-то хранились жетончики для метро. Естественно, раскатившиеся по всей комнате.

— Тарас, похоже, у тебя выработался условный рефлекс на мое появление. Что, опять? Меня девки полюбили не за лапоть между ног?

— …А за то, что на мобиле у меня виброзвонок, — с выражением докончил литературное произведение малой формы Вучетич, в данный момент развалившийся на оперском диване.

— Да я это… Я тут, короче… Отчет по Гирде…

— Само-собой, — усмехнулся Мешок. — Чем еще с самого утра может заниматься дежурный по подразделению? Исключительно отчетами. Кстати, давай, отчитайся-ка мне по вчерашним прогулкам Гурцелая. — Андрей заметил на столе стопочку газет. — Свежие?

— Ага. С пылу с жару.

Мешечко по-хозяйски сгреб пачку, согнал с дивана не по чину разлегшегося Вучетича и с ногами завалился сам.

— Докладываю по вчерашнему, — делово начал Тарас. — В 12:00 на стрему возле адреса Гурцелая вышла смена Шевченко-Лоскутков. Старший — ваш покорный слуга. Который, заметьте, после вчерашних полусуточных мытарств каким-то животным был поставлен на сегодня в график суточных дежурств по отделу. В нарушение всех мыслимых и немыслимых КЗоТов!

— Суточные дежурства на месяц вперед расписывает Олег Семенович. Рекомендую воспользоваться его персональной книгой жалоб, предложений и доносов.

— Ага! А он же сам меня потом этой книгой и попользует.

— Откуда такой оголтелый пессимизм? Помнится, одно время вы с Кульчицким такие хороводы водили. Сойдясь во взглядах на наглядную агитацию.

— Любовь прошла — завяли помидоры.

— Чего так?

Шевченко пробурчал в ответ нечто нечленораздельное с легкими вкраплениями площадно-бранного.

— Они с Олегом Семеновичем поссорились на почве несовпадения литературных вкусов, — весело наябедничал Виталий.

— Ну-ка, ну-ка! — заинтересовался Мешок. — Вот с этого места поподробнее! Чегой-то я упустил за эту зажигательную историю.

— Да кончайте уже! Вам только бы глумиться над человеком! — недовольно отмахнулся Тарас. — Короче, докладываю дальше по Гурцелая. В 14:30 объект вышел из дома…

— Погоди-погоди… В конце концов я обязан знать про текущее состояние морально-психологического здоровья во вверенном мне коллективе. Виталя, так чего там за литературная терка такая?

— Да просто Олег Семенович поручил нашему поэту-песеннику написать торжественную оду на грядущий юбилей Управления кадров, сиречь Управления по работе с личным составом, — охотно взялся рассказывать Вучетич. — А Тарасик в поисках вдохновения дотянул до последнего, а потом взял — да и выдал экспромтом. Да так выдал, что Кульчицкого по прочтении чуть кондратий не хватил.

— Потому что я — художник, а не шрифтовик!

По капризному выражению лица Шевченко было видно, что затронутая тема ему крайне неприятна.

— Сам текст-то для потомков сохранили?

— Увы, мон шер. Может, конечно, у Кульчицкого именной экземпляр и остался. А вот свой файл наш непризнанный гений сразу заделитил. Так же как некогда поступил его земляк, спалив в топке второй том «Мертвых душ».

— Жаль. За всей этой суетой порой так хочется прикоснуться к прекрасному.

— Правда, кое-что я все-таки успел запомнить, — окончательно сдал приятеля с потрохами Вучетич. — Но только самые первые строчки.

— Зачти, дружище! — буквально взмолился Мешок.

— Без проблем. Наслаждайся, — кивнул Виталий и распевным речитативом начал декламировать:

В религии есть падры. А в бандах — паханы. У нас же в Главке — Кадры. Они решать должны: кто нет, а кто достоин в милиции служить. Руководитель Борин — мастак руководить…[6]

Андрей хохотал как ненормальный. Хохотал так, что в сменяющихся один за другим приступах смеха едва не упал с дивана. Резко заболела похмельная голова, но Мешок продолжал ржать как полоумный и никак не мог остановиться. Шевченко тем временем наградил Виталия взглядом, исполненным такой ядовитой злобы, что тот счел за лучшее замолчать и не цитировать далее остальное.

— Андрей Иванович, вы закончили свою истерику? — ледяным тоном осведомился Тарас. — Я могу продолжать доклад?

— Будь так любезен, дружок! — стиснув зубы, сотворил над собой усилие Мешок.

— Итак: в 14:30 объект вышел из дома и в нашем сопровождении проследовал в уже известный офис фирмы «Кредо», что на Большой Зелениной. Где пробыл вплоть до 16:15. Выехав из офиса, в 16:30 он подобрал у станции метро «Горьковская» Вику и вместе с нею доехал до «Шаровни». Там они в течение двух с небольшим часов развлекались игрой в боулинг. После «Шаровни» отправились в опять-таки известный нам фитнес-центр «Владимирского пассажа». Здесь около двадцати минут занимались на тренажерах, после чего клиент с телочкой уединились в сауне, где пробыли вплоть до 21:15.

— Чего-то они слишком быстро управились! — вслух прикинул Вучетич.

— После сауны выдвинулись в «Корова-бар», что на Итальянской улице. Там клиент схомячил стейк и выпил два алкогольных коктейля.

— А барышня?

— Тоже стейк, только с кровью.

— Может, она вампирша? — снова прокомментировал Виталий.

— Учитывая, что Гурцелая — тот еще упырь, не исключено, — невозмутимо согласился Андрей. Во время обстоятельного доклада Шевченко он бегло пролистывал газеты, отбрасывая их, по мере ознакомления, на пол. Дольше других он задержался на изучении свежего номере «Явки с повинной».

— Деловых контактов клиента в «Шаровне» и в «Корова-баре» не зафиксировано. В 00:15 Гурцелая возвратился домой без Вики, для которой вызвал такси, и был оставлен сменой по согласованию с заказчиком. Сигнализатор входа/выхода включен. До настоящего времени клиент из дома не выходил. Новая смена — Холин и Прилепина (старший — Холин) заступила на дежурство у адреса в 09:00. Доклад окончен.

— В 09:00 говоришь? Да опосля вчерашнего? Ой ли? — усомнился Мешечко.

— Я, конечно, нынче утром возле подъезда Гурцелая со свечкой не стоял. Но звонок от Гришки прошел в 09:03.

— Вот это школа! — уважительно протянул Вучетич. — Мне бы такую печень: я бы сначала горы свернул, а потом обратно на место поставил.

— А на хрена так перенагружаться?

— Не перенагружаться, а самоутверждаться.

— Парни, возвращаясь к нашему пьяному базару на Гришкином бёздее, — вспомнил вдруг Андрей, что хотел сказать еще накануне, и тон его сделался серьезен. — Мой вам приказ: языками за операцию «Детский сад» не молоть! Узнает Олег Семенович или, не дай бог, Жмых, всем мало не покажется.

— Нет, Виталя, ну ты слышал? За кого нас принимают в этой гостинице?!

— Похоже, дружище, именно за то самое и принимают.

— И еще одно! Поскольку Ольга Николаевна весьма скептически отнеслась к этой идее, в ее присутствии советую также воздержаться.

— Сергеич, кстати, тоже того. Не одобряет, — напомнил Шевченко.

— Ну, за старика я спокоен. Бурчать он, само собой, не перестанет, но, когда понадобится — не подкачает.

— Кстати, Андрюх, мы тут с сыном на днях Карлсона перечитывали. И в какой-то момент я поймал себя на мысли, что в нашем случае также следует задействовать все три изобретенных им способа лечения.

— Шо за способы? Какого Карлсона? — не врубился Тарас.

— Того самого. У которого вместо жопы — пламенный мотор… Классику надо изучать, уважаемый. А три способа лечения это — курощение, низведение и дуракаваляние.

— Способы, что и говорить, универсальные, — одобрил идею Андрей. — Вот только для начала общевойсковой операции необходима какая-то отправная точка.

— То есть?

— По законам драматургии требуется появление некоего специального сигнала, мистического знака, зеленой ракеты…

— Черной метки, — продолжил ассоциативный ряд Шевченко.

— Поэт-песенник, да ты гений! — вскинулся Мешок. — Именно так! Черная метка!

— По-моему, черная метка — это слишком банально. Даже пошло, — скептически заметил Виталий.

— Э-э, не скажи, дружище, что-то в этом есть. Да, братцы, наконец, самое последнее…

Докончить Андрей не успел, поскольку в следующую секунду загорелась кнопка селектора и ворвавшийся в оперскую голос полковника Жмыха поинтересовался наличием в конторе своего заместителя по оперативной работе, которому надлежало немедленно предстать пред светлые начальственные очи.

Мешечко нехотя поднялся с дивана. Затем подобрал с пола «Явку с повинной», пролистал, нашел нужную, ранее запримеченную страницу, аккуратно сложив, сунул ее в карман и вышел из комнаты…

— …Вызывали, Павел Андреевич?

— Заходи, присаживайся, — пригласил Жмых, отчего-то явившийся на службу при полном милицейском параде.

Мешок уселся напротив. И хотя сейчас между двумя командирами лежала нейтральная полоса внушительных размеров стола, полковник Жмых, тем не менее, недовольно втянул ноздрями воздух и, порывшись в ящике, переадресовал Мешечко подсушенную временем пачечку «Дирола».

— Я так понимаю, поминки вчера были продолжены в индивидуальном порядке?

Андрей в ответ виновато развел руками.

— Ладно. У меня к тебе, собственно, два момента. Во-первых, по Прилепиной. Мое мнение: ее стажировку на должность старшего оперуполномоченного можно считать состоявшейся. Девка работает на совесть.

— Абсолютно с вами согласен.

— Тогда готовьте с Кульчицким соответствующие бумаги и засылайте в кадры. Чтобы хотя бы с октября ей начала капать лишняя копеечка. С этим всё. Теперь второе. Я знаю твое отношение к подобного рода посиделкам, ну да ничего не поделаешь. Так что давай, собирайся.

— Куда?

— Сейчас мы с тобой должны…

На столе у полковника зазвонил один из трех телефонных аппаратов. Жмых одновременно и поморщился, и подсобрался, так как о своем существовании сейчас напомнил телефон прямой. Тот, который «оттуда». Из Главка.

— Слушаю… Утро доброе, Владислав Юрьевич!.. Да… Так… Секундочку… Есть, записываю… Как-как? Цыганкова?… — Среагировав на последнюю фразу, Андрей заметно напрягся. — Есть… Что? Какой газеты?… Есть, записал. И что от нас требуется?… Понял… А может, разумнее подключить районное управление? У нас сейчас в работе довольно много… Понял… Есть… Есть доложить через неделю… Что?… Да-да, конечно. Прямо сейчас и выезжаем… Да. Я и мой заместитель по оперативной работе… Хорошо, всего доброго. — Жмых сначала аккуратно возвратил трубку на исходную и только после этого дал волю эмоциям. Нехорошим эмоциям. — Твою мать!

— У нас проблемы?

— Хуже! У нас новый клиент. Вернее, клиентка. Протеже самого начальника Главка, — полковник заглянул в блокнот с записями, — Мария Цыганкова, корреспондент газеты «Явка с повинной». У-у! Ненавижу журналистов!

— Ай да Лев Цыганов! Ай да сукин сын! — одобрительно произнес Мешок, чуть улыбнувшись.

— А при чем здесь какой-то Лев Цыганов?

— «Лев Цыганов» — это творческий псевдоним Маши Цыганковой.

— Так ты что, в курсе этой темы? — возмутился Жмых.

— Скажем так, в общих чертах.

Кровь бросилась полковнику в лицо:

— Андрей! Какого черта?! Почему я всегда всё узнаю только в самый последний момент?!!..

— Пал Андреич, я…

— Дерево туя!!! Значит, так, мистер Всезнайка! Господин-товарищ-барин Пиотровский поручил нам в недельный срок провести проверку реальности угроз в адрес госпожи Цыганковой и о результатах этой проверки доложить ему лично. Задача ясна?

— Яснее некуда.

— Прекрасно. Значит, через пять дней доложишь персонально мне!

— Выходной день.

— Что?!

— Я говорю: через пять дней означает в субботу.

— Значит, будешь докладывать в субботу! Всё! Иди, собирайся: через пять минут выезжаем. И не забудь рабочий блокнот!

— Не понял? Куда выезжаем-то?

— Через сорок минут в Главке экстренное совещание руководящего состава всех подразделений ГУВД. Явка строго обязательна.

— Интересно: и почему я всегда всё узнаю только в самый последний момент? — не удержавшись, подпустил язвы Андрей.

— Майор Мешечко!

— Я! — молодцевато подскочил Мешок.

— А ну отставить глумление над начальством!

— Есть отставить глумление! Я извиняюсь, Пал Андреич, но в чем экстренность-то?

— В связи с единственной публичной гастролью генерал-майора Ширяева, прибывшего на прошлой неделе в Питер с инспекторской проверкой.

— Понятно. Сеанс магии с последующим разоблачением…

…Выйдя из кабинета начальника, Андрей столкнулся в коридоре с Наташей. Похоже, встреча не была случайной: она явно дожидалась его, чтобы поговорить тет-а-тет, без посторонних ушей.

— Андрей Иванович! Вот! — Северова, старательно смотря куда-то в сторону, протянула листок формата А4 с наколоченным текстом.

— Что это?

— Заявление, у меня еще две недели от отпуска остались. Помните, вы обещали: сразу после Холина? — сухо пояснила Наташа.

Мешок пробежал глазами бумагу.

— А почему именно с сегодняшнего числа? Целый день, считай, теряешь. Может, хотя бы с завтрашнего?

— Нет. Именно с сегодняшнего.

— Как скажешь, — равнодушно пожал плечами Андрей, достал ручку и, подписав в положенном месте, придал бумаге статус официальной. — Раз такое дело, вот тебе дембельский аккорд: собери в один файл и распечатай все материалы журналистки Марии Цыганковой за последние… э-э… ну, скажем, три месяца.

— Хорошо, — кивнула Наташа, по-прежнему стараясь не встречаться глазами с Андреем.

— Обрати внимание, она может подписываться именем Лев Цыганов.

— Я в курсе. Но все равно: спасибо, что напомнили.

— Когда закончишь — материалы передай Прилепиной.

— Как прикажете, Андрей Иванович.

— Ты сейчас в оперскую?

— А куда ж еще?

— Передай, пожалуйста, Вучетичу, чтобы он никуда из конторы не отлучался. Мы с шефом убываем в Главк, на совещание. По окончании коего он мне будет нужен.

— Это всё, Андрей Иванович? — без всякого выражения спросила Наташа.

Повисла напряженная пауза. Мешок холодно посмотрел на Северову, отвернулся и торопливо прошел в свой кабинет. Сказать ему было нечего. К тому же за отпущенные шефом пять минут пронумерованный, прошитый, скрепленный мастичной печатью N<N>13 рабочий блокнот мог и не сыскаться.

* * *

Народу в актовый зал здания ГУВД с каждой минутой прибывало. Сегодня ожидался аншлаг почище чем на массовых сеансах выступающего в примерно схожем жанре Кашпировского.

Входили и рассаживались долго, подталкивая друг-друга погонами. Назначенные распорядителями бала двое штабных майоров со знанием дела фильтровали поток, распределяя зрителей по сортам и категориям: высокие чины направлялись в первые ряды, сошки помельче, но в форме — заполняли серединку. Наконец, тоже сошки, но по каким-то причинам не успевшие переодеться в мундиры и нацепить эполеты, беспощадно ссылались на галерку. Последние, впрочем, ничуть не возражали.

В зале стояли легкий гомон, нервное покашливание и шебуршение, характерные для театральной паузы между вторым и третьим звонками. Собравшиеся листали потрепанные громадные записные книжки и блокноты, символизирующие рабочие тетради, и оживленно переговаривались с соседями. А со стороны анархистской галерки периодически и вовсе доносились внеуставные смешки, а то и откровенный гогот. Ничего не поделаешь — всюду жизнь! Опять же, «не так часто мы собираемся».

Сидящий в предпоследнем ряду важняк третьего (агентурного) отдела УУР дядя Коля Ходченков, в узких профессиональных кругах известный под прозвищем Юнга Хокинс, наугад раскрыл свою служебно-секретную папку и, к немалому удивлению, наткнулся в ней на записку от жены следующего содержания: «Свинья, хоть кусок колбасы притащи в дом. Люба». Быстро захлопнув папку, Ходченков с тревогой покосился на сидящего по правую руку соседа — замначальника ОБМГ[7], майора Юру Волчанского: не успел ли тот срисовать текст? Но Волчанский в данный момент был погружен в задумчивое созерцание большой глянцевой порнографической открытки, служившей закладкой на страничке плана оперативных материалов. Ходченков тут же протянул к ней руку, но майор предостерегающе выдохнул: «Вещдок! Невыносной!» — и шустро захлопнул тетрадь.

В свободное по левую руку от дядя Коли кресло с шумом опустился Мешок. У его рабочей тетради листы вообще склеились чем-то липким, и теперь он судорожно разрывал их карандашом. Вплоть до той секунды, пока та, наконец, с треском не лопнула в самом незапланированном месте.

— И где штабная культура? — не смог удержаться от замечания Ходченков.

— Офицер начинается с сапог! — возразил «гоблин». И тут же задал встречный вопрос: — Слышь, Хокинс! Ходят слухи, ты на днях самого Афоню захомутал?

— Вестимо так, — с достоинством кивнул важняк.

— Почто ж ты, изверг рода человеческого, вора в законе, человека авторитетного, за каких-то три грамма герыча в СИЗО прописал? Несолидно, ей-богу несолидно. Я понимаю, если бы грамм триста, а то…

— Видимо, это всё, что они смогли наскрести по отделу, — понимающе хохотнул прислушавшийся к их разговору Волчанский.

— Но-но! Ты мне контрреволюцию не шей! Мы работаем чисто, без подстав.

— Ну и как Афоня на то отреагировал?

— Как подходим, он — хлоп на жопу и верещит: «Ментовский беспредел!» Как потом доволокли — даже не помню! Он же как куль с салом! Да еще и по ходу всё продолжал вопить. Я ему: «Что ж ты, Афоня, меня не задушишь?! Честь свою спасай!» Он мне: «Время придет — задушит кто надо!»

— А ты? — заинтересованно спросил Волчанский.

— А я ему сказал, что воры мочой опускают. Так вот лично я ему на рожу насру!

— Толково! — уважительно отозвался Мешок.

Ближе всех сидящий к двери полковник МОБ с тревожной фамилией Паникин взвился со своего места и голосом мажордома провозгласил: «Господа офицеры!» Под залпы хлопающих сидений в зал величаво вплыл московский гость в сопровождении многочисленной питерской свиты и важно прошествовал вместе с оной в президиум. Те офицеры, которые уже успели получить свою порцию удовольствия от инспекторских наездов генерал-майора Ширяева, разочарованно выдохнули. Ибо генерал материализовался без своей фигуристой спутницы-референтши. А значит, в ближайшие несколько часов отдохнуть глазу будет решительно не на чем. Ведь далеко не у всех присутствующих имелись под рукой такие вещдоки, как у Волчанского.

Ширяев обвел собравшихся строгим орлиным взглядом, после чего дал отмашку садиться, и народ с грохотом возвратил свои пятые точки в исходное положение.

— Товарищи офицеры! — прокашлявшись, запустил динамо-машину начальник ГУВД. — Прошу полной тишины! Совещание начинаем без традиционного вступления. Слово предоставляется заместителю начальника организационно-инспекторского департамента МВД РФ, генерал-майору Ширяеву Леониду Степановичу.

Неприятно удивленный отсутствием аплодисментов, московский гость пододвинул к себе микрофон.

— Ну, держись, — шепнул Ходченкову Мешок. — Щас начнется бла-бла про мучительные поиски «оптимальных организационно-правовых форм противодействия».

— Часика на полтора. Больше, я думаю, не нужно, — согласился Юнга Хокинс.

— Товарищи офицеры! Как известно, Министерство внутренних дел Российской Федерации имеет славную, более чем двухсотлетнюю историю. Оно было образовано в 1802 году по инициативе императора Александра<N>I. Значительный вклад в разработку и проведение государственных реформ был сделан такими выдающимися руководителями министерства, как Ланской, Валуев, Лорис-Меликов, Плеве, Столыпин…

— …Лоскутов, Пониделко, Ваничкин, — вполголоса продолжил список славных имен Волчанский.

— …и другие. История министерства свидетельствует о том, что ему всегда принадлежала важная роль в выполнении государственных, хозяйственных и общественных функций и обеспечении социальной и политической стабильности, защите прав, свобод и интересов граждан…

— Издаля заходит! — уважительно прокомментировал дядя Коля.

— Угу, сразу видно — циклопедист!

— …Нет необходимости скрывать, что события последнего времени, многие отклики и оценки этих событий в СМИ, на телевидении и в сети Интернет вызывают проявление недоверия к людям в милицейских погонах, неверие в возможность улучшения ситуации…

— Чистая правда — а ведь как запятнала! — изумился Волчанский.

— …Дошло до того, что в печати стали появляться голословные заявления о том, что у нас не осталось честных милиционеров. Однако я, со всей ответственностью, заявляю: в России честные милиционеры — есть!

— И мы друг-друга знаем! — подтвердил Мешок.

— …Именно поэтому ситуация требует прямого, непосредственного диалога между МВД России, его руководством и обществом в целом. А теперь перейдем к нашим насущным задачам, некоторым итогам и перспективам…

С трудом подавив зевок, Мешечко закинул ногу на ногу и поерзал в кресле в поисках оптимальной для релакса и медитации позы…

…Юнга Хокинс не угадал — в полтора часа не уложились: сеанс групповой терапии продолжался два часа с хвостиком. Но всё когда-нибудь, да заканчивается. Как когда-то пророчески написал классик отечественной литературы: «…несмотря на то что врачи лечили Пьера, он всё-таки выжил».

«Вылечившиеся» облегченно покидали актовый зал. Ретивее других выскакивали те, кому уже совсем невмоготу было «облегчиться». А в кулуарах, стихийно образовавшихся возле стола президиума, тем временем продолжали увлеченно решать организационные вопросы генерал-майор Ширяев и начальник ГУВД Пиотровский.

— …Столик давно заказан, так что минут через десять можно будет выдвигаться. Нам ведь еще нужно Аллу Борисовну в гостинице подхватить?

— В такой гостинице можно много чего… подхватить, — игриво скаламбурил московский гость.

Пиотровский усердно засмеялся, но уже в следующий момент, выцепив зорким глазом пробирающегося на выход полковника Жмыха, перевел праздный разговор в практическую плоскость:

— Павел Андреевич, подойдите к нам, пожалуйста, — зычно пригласил он, и начальнику «гоблинов» ничего не оставалось, как взобраться на сцену. — Вот, Леонид Степанович, хочу вам представить полковника Жмыха. Начальника специального подразделения при ГУВД по обеспечению безопасности лиц, подлежащих государственной защите. Смею напомнить — это одно из первых в системе МВД подразделений такого рода. Экспериментальная, можно сказать, модель.

— Очень приятно, — дежурно кивнул Ширяев и благосклонно протянул руку. — Ну и как ваша модель? Работает?

— Я бы сказал: с переменным успехом, — пожал руководящую длань Жмых.

— А успех и не может быть постоянным. От постоянства — два шага до стагнации. Не так ли?

— Так точно, Леонид Степанович, — натужно улыбаясь, подтвердил Пиотровский.

— А разве прежняя формулировка «стабильность — признак мастерства» уже отменена? — хмуро испортил всю малину Жмых.

Теперь московский гость посмотрел на него с интересом:

— А вы, Пал Андреич, я смотрю, колючий… Владислав Юрьевич, по плану проверка у нас завершается послезавтра. Если найдется свободное окошко, запишите, пожалуйста, что я хотел бы лично ознакомиться с хозяйством полковника Жмыха…

«Хозяйство у тебя в штанах», — тоскливо подумал начальник «гоблинов», немало огорошенный подобным поворотом событий.

— …Тем более что наш министр на последнем селекторном совещании как раз включил направление защиты свидетелей в разряд приоритетных.

— Да-да, непременно. Я, признаться, и сам хотел вам предложить, — часто-часто закивал начальник ГУВД. — При всей скудности выделенного на этот год бюджета, средств на подразделение полковника Жмыха мы не жалеем. Понимая всю важность и ответственность. Не правда ли, Павел Андреевич?

— Точно так. Премного вам, — снова не в кассу шлепнул Жмых.

— Всего доброго, товарищ полковник. Пойдемте, Владислав Юрьевич, у нас с вами сегодня еще масса дел.

Начальник ГУВД подорвался следом за московским гостем, тем не менее успев тайком одарить начальника «гоблинов» таким взглядом, от которого у младшего начальствующего состава незамедлительно начался бы приступ энуреза. Но не таков был Павел Андреевич, проходящий по категории людей, которые «везде-то уже побывали, и послать-то их уже некуда». Разве что на пенсию, но она и так была не за горами. И даже не за долами.

— Вот только московских проверяющих нам для полного счастья и не хватало, — в сердцах пробормотал Жмых и, досадливо сплюнув на красную ковровую дорожку, поплелся в «место для курения» и «облегчения»…

* * *

Вучетич опоздал на пятнадцать минут. За это время Андрей успел выучить весь репертуар Александринского театра на сентябрь месяц и сделать четыре служебных звонка. Последний адресовался Геше Певзнеру: в общих чертах обрисовав проблему, особо напирая при этом на личное распоряжение Пиотровского («Ты бы, Андрюх, какую новую легенду придумал, что ли? — не поверил Геша. — А то в последнее время, что ни запрос от вас, то всё якобы под патронажем Самого!»), Мешок добился «не терпящей отлагательств» аудиенции. В итоге всё равно сговорились только на завтра, так как сегодня Певзнер был «капитально завален халтурой», а халтура, по его собственным словам, «она, не в пример Пиотровскому, святое».

Виталя показался со стороны Катькиного садика и, заприметив Андрея, перешел на легкую рысь. По мере приближения его активно перемалывающие жвачку челюсти дежурно перестраивались в подобие виноватой улыбки.

— Извини, Андрюха, малость со временем не рассчитал.

— А ну-ка дыхни! — приказал Мешок, обратив внимание, что подчиненный старается дышать немного в сторону.

— Обижаешь, командир!

— Ой ли?

— Ладно, сдаюсь! — признался Вучетич. — Тебе бы, Андрюх, на фабрике парфюма работать, дегустатором.

— Что, вчерашнего не хватило?

— В том-то и дело, что вчера с перебором получилось. С утра голова трещит как поленья в камине. Вот и пришлось того, чуть-чуть, для поправки здоровья.

— Ты ж мне с утра жалился, что вы с Гришкой всё до копеечки пропили?

— А это я общакового винца пригубил. Которое Холин из Крыма привез. Снял, так сказать, пробу.

— Понятно. Ну я сегодня Холину устрою дегустацию!

Виталий жалостливо сложил ладони домиком:

— Андрей, вот честное слово! Не вели казнить! Не виноватые мы!

— Ладно, пошли уже, невинное дите с винным перегаром.

Они обогнули здание театра и вышли на улицу Зодчего Росси. Вучетич, будучи жителем культурной столицы, культурно выплюнул отработанную жвачку в попавшуюся по дороге урну (правда, промахнулся), после чего поинтересовался:

— Ты хоть объясни: что за тема-то?

— Некогда. С ходу втыкаться будешь.

Когда до подъезда редакции «Явки с повинной» оставалось метров двадцать, Виталий заморгал удивленно и замедлил шаг:

— Андрюх, погоди! Так мы с тобой сейчас что? В газету направляемся?

— Ну да.

— Бля-я! Слушай, а давай ты туда один сходишь?

— Что за дела? Почему?

Вучетич замялся.

— Понимаешь, у меня… как ее, собаку, зовут-то?… А, вот! У меня и-ди-о-син-кразия на эту газету в целом и на Обнорского, в частности.

— Эка ты задвинул! С чего вдруг?

— Да меня в свое время именно из-за этих инвестигейтеров хреновых, во главе с Обнорским, каким-то чудом из УОТМ не поперли! Под зад коленом и без выходного пособия! Историю с похищенными детьми помнишь?

— Да, что-то такое про ваши героические действия Золотов мне в свое время рассказывал, — секундно задумавшись, припомнил Мешок. — Однако расслабься! Мы сейчас не к Обнорскому, а всего лишь к его журналистке направляемся. К симпатичной, к слову, журналистке.

— А журналистку, часом, не Маша Цыганкова зовут? — напрягся Вучетич и, кажется, даже немного побледнел.

— Она самая. Э-э, ты чего, дружище!

— Караул! Тогда не просто «бля», а «бля в квадрате»…

…Цыганковой и ее подруге — репортерше Танечке Ивановой достало ума устроить так, чтобы в этот час в ньюс-руме службы расследований не оказалось никого из посторонних. В общих чертах вникнув в суть дела, «гоблины» поделили обязанности: Андрей принялся колдовать над посылкой с муляжом взрывного устройства, а Вучетич, холодно и бесцеремонно согнав Машу с рабочего места, уселся за ее ноутбук и стал изучать пришедшую по электронной почте фотографию головорезов с автоматами. Все это время девушки взволнованно ходили по комнате и с тревогой следили за манипуляциями «ментов».

— …Ну, что скажешь, Виталя? Есть шансы отыскать шалунов?

— Шансы есть всегда, — задумчиво отозвался Вучетич, закрывая программу фотошопа. — Но для более четкого понимания наших перспектив неплохо бы пообщаться с местным сисадмином.

— А без лишних ушей никак нельзя обойтись? Не хотелось бы расширять круг посвященных. Вы ведь, — обратился Андрей к подругам, — про письмо никому в редакции не говорили?

— Нет, — покачала головой Иванова.

— Про ящик, про посылку эту дурацкую, конечно, все знают, — уточнила Маша. — А про письмо — никто. Оно ведь только вчера утром пришло.

Вучетич на несколько секунд прикрыл рукой уставшие глаза:

— Андрей, я, конечно, могу попытаться установить IP-адрес, с которого было отправлено послание. Вот только следы моих манипуляций всё равно отразятся на редакционном серваке, и у грамотного сисадмина, рано или поздно, появятся вопросы к хозяину компа. В данном случае к Маше. Так, может, не стоит… городить огород в зоне рискованного земледелия?

— Будем считать, что ты меня почти убедил. Маша, этот ваш сисадмин сейчас на месте?

— Пашка-Репка? Должен быть. По крайней мере минут десять назад я видела его в редакции.

— Хорошо, Виталя, поговори с ним. Только попробуй придумать некий более нейтральный, нежели эта фотка, предлог.

— Не учите меня жить! — проворчал Вучетич, выбираясь из-за стола.

— Пойдемте, Виталий Алексеевич, я вас провожу, — предложила Цыганкова.

— Прошу прощения, но с вами, Мария, я предпочитаю прогулок совместных более не иметь.

— Ой-ой, какие мы неженки, — обидевшись, фыркнула та. — Всего-то два разочка и прогулялись.

— Во-во, — подтвердил Виталий. — И оба раза под скрытую видеозапись «наружки».

— А почему вы так уверены, что это я за собой хвост привела? Может, они изначально за вами следили?

Вучетич буквально окаменел от столь неприкрытого хамства.

— К вашему сведению, сударыня, «наружку» в тот раз выставили за вашим ненаглядным шефом Обнорским! А после ваших с ним, типа конспиративных, посиделок в «Филотетте» выставились за вами, Мария, как за связью.

— С чего вы решили?

— Я не решил — я знаю! Поскольку самолично читал после обобщенную справку наружного наблюдения, где черным по белому было сказано…

Здесь Виталий осекся, запоздало сообразив, что в запале начинает выбалтывать не предназначенные для чужих ушей секреты. Он взял себя в руки и, демонстративно отвернувшись, галантно обратился к красотке Ивановой:

— Танечка, вы меня не проводите?

— С удовольствием, — не без доли кокетства согласилась та, и они вдвоем направились к выходу.

— Таня, будьте любезны, на обратном пути пригласите сюда охранника с вахты, — попросил вдогонку Мешок. — Если я не ошибаюсь, это именно он в день рождения Марии принял посылку от курьера?

— Конечно-конечно, Андрей Иванович. Мне это сделать тоже… э-э… под правильным предлогом?

— Таня, вы просто прирожденный сыщик! — похвалил Андрей, и репортерша расцвела как маков цвет.

А вот Цыганкова, напротив, нахмурилась, ощутив легкий укол ревности.

— Андрей Иванович, вы… вы на меня не сердитесь? — наигранно-робко спросила она, оставшись вдвоем с Мешечко.

— Я? За что же? — наигранно-удивленно ответствовал Андрей.

— За то, что я позвонила Владиславу Юрьевичу и невольно втравила вас в эту историю.

— Ну, если «невольно», то не сержусь. Хотя, как мне кажется, обдумывая этот звонок, вы все-таки рассчитывали, что конечным звеном в сей иерархической цепочке окажемся именно мы?

Потупив глаза, Маша скромно призналась:

— Да. Планировала.

— Что ж, спасибо за откровенность. Надеюсь, что… — здесь Андрей неожиданно перешел на интонацию Глеба Жеглова, — что «чистосердечным раскаянием и своим признанием и рассказом о вашем прошлом вы расчистите себе дорогу к новой жизни…».

Цыганкова сообразила, что теперь глаза уже можно и поднять, и одарила Мешка обворожительной улыбкой. Которая суть половина (если не больше!) залога успеха в непростой журналистской профессии.

— Андрей Иванович, а вы… вы правда сможете их найти?

— Конечно. Ведь я подключил к этому делу своих самых опытных сотрудников. Можно сказать, оторвал от сердца и от других объектов. Кстати, у вас здесь курить можно?

— Да-да, конечно, — засуетилась Цыганкова.

Она выставила перед Андреем пепельницу и с ногами полезла на широкий подоконник, чтобы распахнуть форточку. В принципе, это можно было сделать и с меньшими усилиями, но зато отсюда, с какой-никакой высоты, она смотрелась не менее выигрышно, нежели ее подруга Танечка, пришедшая на встречу с милиционерами в зажигательном мини. Нехитрый расчет Цыганковой сработал: нарочито долго продувая сигарету, Андрей не без удовольствия рассматривал красивые девичьи ноги, обтянутые паутинкой колготок-сеточек.

— Ах да, совсем забыл, Маша! У меня к вам есть одна маленькая просьба, — галантно помогая девушке слезть с окна, начал плести свою сеточку Мешок.

— Слушаю вас, Андрей Иванович. Всегда готова помочь.

— Как это мило с вашей стороны. Короче, сегодня в «Явке с повинной» я обратил внимание на анонс вашего интервью с находящимся под следствием криминальным авторитетом Литвиным.

Цыганкова горделиво вскинула подбородок с очаровательной ямочкой:

— Это будет хит недели, уж вы мне поверьте. Литва — это бренд!

— Ничуть не сомневаюсь. Знаете, меня весьма заинтересовала техническая сторона дела. Каким образом вам удалось…

— Ничего сверхъестественного, — перебила Маша. — Я подготовила вопросы и через адвоката Литвина передала их в камеру. Адвокат же на днях переслал мне его ответы.

— Ну да. Всё гениальное — просто… Маша, собственно, просьба моя заключается в следующем: мне крайне необходимо, чтобы в ваше интервью с Литвой были допечатаны вот этот вопрос и, соответственно, вот этот ответ. — Андрей протянул журналистке листочек, в нарушение всех инструкций безжалостно вырванный из секретного рабочего блокнота.

Цыганкова пробежала глазами текст.

— Боюсь, мы по времени не успеем согласовать это с адвокатом!

— А зачем вообще согласовывать? — безразлично удивился Андрей. — Согласитесь, что текст сей — абсолютно нейтральный. Более того, он даже привнесет в интервью легкую человечинку.

— Ну, я даже не знаю… — заколебалась Маша.

— Помните наш с вами давешний разговор за интервью? Обещаю, что после выхода номера с Литвой, я готов стать вашим интернированным подопытным кроликом.

— Интервьюированным, — улыбнувшись, поправила Цыганкова. — Хорошо, Андрей Иванович. Коли так, возьму на себя такой грех!

— Маша — вы прелесть!

— Я знаю…

Дверь в кабинет расследователей распахнулась, и на его пороге нарисовался невысокий, достаточно молодой, но уже лысеющий мужчина. В его лице, с выдающимся «ленинским» лбом и узкими беглыми глазками, как с первого взгляда показалось Андрею, было что-то неуловимо-неприятное. Впрочем, неправильно это, «встречать по одежке».

— …Маша, у вас всё в порядке? — вопросил вошедший, придав физиономии тревожно-озабоченное выражение. Не отличаясь галантностью манер, с посторонним он не поздоровался, хотя глазки его тут же заскользили по фигуре Мешка — изучая и словно бы сканируя.

— Спасибо за заботу, Геннадий Антонович, у нас всё ОК, — холодно процедила Цыганкова. Из чего Мешечко сделал вывод, что его поверхностное неприязненное впечатление на поверку оказалось не столь уж поверхностным.

— Просто мне сказали, что в редакцию заявились какие-то люди, демонстрировать вахтеру документы отказались, зашли прямиком в ваш кабинет и закрылись изнутри. Вот я и подумал: мало ли что?

— Благодарю вас, Геннадий Антонович, за бдительность и беспокойство. Не волнуйтесь, это люди — мои хорошие знакомые.

— Что ж, тогда вопросов нет. Вот только один из этих ваших «хороших знакомых» в данный момент находится в серверной. А распоряжением Обнорского доступ посторонних к редакционному серверу строго воспрещен.

— Смею заметить, что он вошел туда не один, а в сопровождении нашего сотрудника.

— И тем не менее! — никак не успокаивался бдительный товарищ. — Я вынужден буду по возвращении Андрея Викторовича доложить.

— Да ради бога! Тем более что именно в этом журналистском жанре вы преуспели как ни в одном другом.

— Только поймите меня правильно, Маша. Ничего личного! Но поскольку вы с некоторых пор возглавляете службу расследований, то должны помнить, что в нашем деле мелочей не бывает. А правила существуют для того, чтобы безукоризненно им следовать. Даже если речь идет о… — Геннадий Антонович хмуро покосился на Мешка. — …о так называемых хороших знакомых.

— Я буду помнить об этом до конца своих дней, — с серьезным видом заявила Мария.

— Прекрасно. Что ж, не смею вам больше мешать…

— Это что за мальчик с глазами предателя? — осведомился Мешечко, когда дверь за Геннадием Антоновичем закрылась. Что называется, «с другой стороны».

— Браво, Андрей Иванович! — веселясь, захлопала в ладоши Цыганкова. — Умри, Денис, но лучше не скажешь!.. Это господин Трефилов — редкостный педант, зануда и женофоб.

— Кто он по званию? Судя по манЭрам, что-то навроде журналистского замполича?

— Нет. Он редактор экономического блока нашей газеты. Отвечает за тринадцатую-четырнадцатую полосы. А также за размещение «заказухи».

— А! Это те самые тягомотные и заунывные рассуждалистые блоки-кирпичи, которые я обычно пролистываю?

— Точно так, — рассмеялась Маша. — К слову, именно этот гусь раньше возглавлял нашу службу расследований. До сих пор удивляюсь: и где только Обнорский его откопал?

— То есть вы, Мария, его банальным образом подсидели?

— Я, как вы, Андрей Иванович, выражаетесь, Трефилова не подсидела, — оскорбившись, заявила Цыганкова. — Я обошла его в честной конкурентной борьбе! Почувствуйте разницу!..

…Закончив дела в серверной, Виталий и Татьяна вышли из редакции и спустились на улицу — покурить тет-а-тет. Разговор с сисадмином получился достаточно информативен и полезен, так что сейчас Вучетич пребывал в благодушном настроении. Равно как и репортерша, которая почти в открытую флиртовала с симпатичным опером, ошибочно среагировав на отсутствие обручального кольца на безымянном пальце «гоблина».

— …Ой, Виталий Алексеевич, какая у вас работа интересная!

— Да уж, работенка та еще… Боюсь вас разочаровывать, Таня, но как раз интересного в нашей работе очень мало. Скорее, таковой ее представляет ваша сестра журналистика. И наш брат обыватель, который получает такое представление из ваших публикаций.

— А по-моему, вы просто кокетничаете.

— Нисколько. Вот посудите сами: что может быть интересного, к примеру, в трупе?

— А труп какой? — живо среагировала на условие задачки Иванова. — Обычный или криминальный?

— Ну, допустим, криминальный. Скажем, к примеру, расчлененка.

— Как это — что интересного? Да это же потрясающий информационный повод! Запомните, Виталий Алексеевич, смерть интересует людей гораздо больше, чем жизнь.

— Вот за что я люблю журналистов, так это за их неприкрытый житейский цинизм. Потому как сам — циник, — беспечно заметил Виталий. — Кстати, Татьяна, я вам уже говорил, что…

Вучетич не успел докончить комплиментарную фразу, вынужденно прервавшись на входящий звонок:

— Да?… Слушаю вас внимательно, Олег Семенович… Мы? На улице Зодчего Росси, в редакции газеты… Что?… Да, я помню, что обещал на прошлой неделе. Но пока ничего подходящего просто не подвернулось… Да, я понимаю, что у вас отчет, но не могу же я тупо высасывать из пальца… Когда? Боюсь, вряд ли… А при чем здесь моя квартальная премия?… Олег Семенович, вы меня извините, конечно, но по-моему — это сказочное свинство… Да я не грублю, я… Алло?!. Алло!.. Тьфу, зараза!

— Что-то случилось?

— Ага. Случилось, — мрачно подтвердил Виталий. — Вот вам, Татьяна, наглядный пример подтверждения «интересности» милицейской работы.

— Да вы толком объясните!

— Объясняю: нашему полукорольку в очередной раз попала вожжа под мантию.

— Кому попала?

— Нашему замполичу. Срочно требует с меня ССХ, а в противном случае грозит невыплатой квартальной премии. У него, видите ли, показатели по отделу летят. А где я ему это ССХ возьму? Рожу?

— А что такое ССХ?

— Сообщение сигнального характера. Раз в полгода каждый сотрудник ГУВД обязан написать ССХ о ставшем ему известным в ходе личного сыска готовящемся или совершенном преступлении… Черт! — Вучетич задумчиво потер лоб. — Теперь придется снова ехать в какое-нибудь РУВД и покупать наколку у местных сыскарей.

— А преступление может быть любым? — уточнила Иванова.

— От средней тяжести и выше.

— А незаконный оборот боеприпасов сюда подходит?

— Ясен пень… — рассеянно кивнул Виталий. — Стоп! Таня! Что за боеприпасы? Где? Откуда?

— Пойдемте, я вам сейчас такое покажу! — заговорщицки понизила голос Иванова. Она по-хозяйски взяла Вучетича за руку и повела его через запруженный припаркованными автомобилями внутренний дворик к давешнему подвалу. Здесь, озираясь по сторонам, она указала на маленькое слуховое оконце, пробитое чуть ли не вровень с землей, и прошептала:

— Вот. Это тут. Загляните. Только осторожно: вдруг там кто-нибудь сторожит…

Виталий, недоумевая, присел на корточки — получилось всё равно высоковато. Татьяна подбадривающе шепнула: «Ну же! Они там, внутри!» и Вучетичу нечего не оставалось как, плюнув на условности и снующий через двор случайный народец, пачкая джинсы, распластаться на асфальте.

— Ящики армейские, видите?!

Виталий недоверчиво заглянул в окошко…

Санкт-Петербург,

1 сентября 2009 года,

вторник, 08:17 мск

В начале седьмого часть «гоблинов» была бесцеремонно разбужена телефонными звонками Олега Семеновича Кульчицкого, скорбным голосом поведавшего о тревоге. Последняя подразумевала экстренный сбор в конторе с контрольным временем прибытия 08:00. О том, какого рода общественно-политические события спровоцировали подобное стихийное бедствие, Олег Семенович по телефону распространяться не стал. Равно как не стал вдаваться в сумбурные аргументы Северовой относительно того, что с сегодняшнего дня она официально находится в отпуске. Из чего следовало, что причина «выдергивания» крайне серьезная.

В отведенный норматив уложились двое: заступающий на сутки Женя Крутов и, как ни странно, отпускница Северова. Сдавшему дежурство Шевченко, вместо «благодарю за службу» и благословения на отсыпные сутки, было приказано задержаться. И сейчас он, чернее тучи, сердито расхаживал по оперской, костеря на чем свет стоит систему МВД в целом и ее ничтожнейший винтик — Кульчицкого, в частности…

— …Всем привет! — влетел в оперскую запыхавшийся Джамалов и осмотрелся. — О, так я даже не опоздал? Как это мило с моей стороны.

— На самом деле ты опоздал на семнадцать минут, — проворчал Тарас. — Так что не обольщайся: у Олега Семеновича все ходы записаны.

— «Запишите двенадцать — я шел против ветра», — беспечно отмахнулся Ильдар, цитируя и копируя героя Роберта Редфорда. — Кстати, народ, а по какому поводу сыр-сбор? Никто не знает, насколько «здорово, что все мы здесь сегодня собрались»? Что за тревога такая, тревожная?

— По слухам — личная инициатива господина полковника.

— Странно… А может, товарищ Жмых столь оригинальным способом решил побаловать нас премией? К празднику.

— Ага, размечтался.

— А какой сегодня праздник? — спросила Северова.

— Как это какой? День знаний, разумеется. В конце концов, мы все учились понемногу…

Дверь в оперскую распахнулась, и на пороге нарисовались Жмых с Кульчицким.

— Ну что, все в сборе? — уточнил Павел Андреевич у замполича.

— Так точно, — важно кивнул тот.

— Тогда слушай мою команду: объявляю генеральную приборку. Срочно навести порядок в сейфах, в столах, в шкафах. Тарас — на тебе, дополнительно, серверная. Соответственно, Джамалов и Крутов — оружейка. Наташа — ликвидация пыли и наведение общего уюта. Чтоб всё блестело и сияло.

— А по какому поводу коммунистический субботник? — хмуро уточнил Крутов.

— Существует вероятность, что сегодня-завтра к нам может нагрянуть генерал из Москвы. Вероятность, конечно, невеликая, но все-таки имеется. Олег Семенович — вы за старшего. Проследите, а когда уборку закончат — позвоните и лично мне доложите. А я — в Главк.

— А ничего, что, к примеру, лично я с суток? Неспамши, нежрамши, — возмутился Шевченко.

— Пара часов ничего не решает. После уборки никто тебя здесь не держит: можешь спокойненько ехать домой, — великодушно разрешил замполич.

— Вот спасибо так спасибо. Между прочим, если уж на то пошло, в субботнике должен принимать участие весь трудовой коллектив. Вместе разбрасывали камни — вместе и собирать.

— Во-во, — поддержал коллегу Джамалов. — Воодушевление трудящихся масс должно быть стопроцентным, иначе — нет того энтузиазма… А то что же это получается? Одних ни свет ни заря поднимают по зеленому свистку, а другие в это время подушки плющат.

— Олег Семенович! — поморщился Жмых. — Поясните диспозицию.

— Поясняю. Холин и Лоскутков в настоящее время заступили на пост по охране свидетеля Гурцелая.

— Не приведи Господь! Уж лучше я полы помою! — недобро хмыкнул Крутов.

— Вучетич сегодня работает по индивидуальному плану с Андреем Ивановичем. Тема на контроле начальника ГУВД, поэтому здесь без вопросов и вариантов. Наконец, Афанасьев трудится в гараже.

— А Прилепина? — возмущенно напомнила Наташа.

— Иоланта Николаевна, в соответствии с предварительной договоренностью, сегодня утром ведет ребенка на торжественную линейку в школу. Соответственно, с Андреем Ивановичем этот вопрос согласован.

— Вот тебе и премия ко Дню знаний! Зашибись! А что, Гришке, по-вашему, сегодня не нужно в школу на линейку? А Виталику?

— Прилепина — мать, — холодно напомнил Кульчицкий. — А они — отцы.

— Да какая разница?

— Смею заметить, большая.

— Ну не такая уж большая, — перебарщивая, зло съязвила Северова. — Если, к примеру, по прилепинским буферам судить.

— Наташа! Прекрати сейчас же! — возмутился Жмых.

— А что Наташа? Я, между прочим, вообще в отпуске! Так какого черта меня сюда высвистали?

— Не понял? — по-своему отреагировал на это сообщение Тарас. — Народ, а разве простава была? Или я опять что-то пропустил?

Жмых тем временем вопросительно посмотрел на Кульчицкого, и тот виновато развел руками:

— Честно говоря, я был не в курсе. Поэтому с утра оповестил всех, согласно накануне составленного списка.

— Ну, извини, Наташа, — примирительно попросил Павел Андреевич. — Ты это… Очень тебя прошу… Помоги тут ребятам. Раз уж форс-мажор такой случился, и раз уж всё равно приехала.

— Хорошенький форс-мажорчик! Лишний день от отпуска просто так, за здорово живешь. Коту под хвост.

— Из отпуска можешь вернуться на полдня позже. Я у себя помечу.

— Ну, спасибо, благодетели!

— Всё. Дискуссию заканчиваем и начинаем генеральную приборку.

Полковник Жмых, а вслед за ним и Олег Семенович ретировались, а «гоблины», негодуя, переглянулись.

— Вот так всегда, — философски заметил Джамалов. — Как работать, так все пацаки… Ну что, Жека, пошли патроны пересчитывать?…

* * *

Мешечко, привычно развалившись на колченогом диванчике, с незапамятных времен прописавшимся в каморке Певзнера, с интересом наблюдал за тем, как две давно не встречавшиеся родственные технические души оживленно ведут меж собой научно-популярные беседы. Одновременно совершая не доступные его пониманию манипуляции с компьютерным оборудованием.

— …Геша, учти! Нам нужен реальный IP-адрес, — назидательно вещал Вучетич. — То бишь адрес хоста, который произвел соединение с редакционным сервером.

— Мерси, что объяснил, дружище. И что бы я без тебя делал? — насмешливо ответствовал Певзнер, не отрывая взгляда от монитора.

— Народ! А что, по обычной адресной базе его пробить нельзя?

Некогда бывшие сослуживцы на мгновение оторвались от своих дел и, синхронно поворотив головы, посмотрели на Мешка сочувственно. Как на больного.

— М-да. Одна голова хорошо, а с мозгами — лучше, — поставил медицинское заключение Певзнер.

— Да ладно вам глумиться! Лучше бы взяли и по-человечески объяснили!

— Слушаюсь, товарищ начальник! — козырнул Вучетич и снисходительно взялся объяснить: — Короче, IP-адрес — это такой уникальный 32-битный идентификатор компьютеров, состоящий из четырех десятичных чисел, разделенных точками. Обращение к определенному компьютеру в интернете осуществляется по его IP-адресу. Это понятно?

— Это понятно. Но, раз письмо пришло по электронной почте, значит, у него должен быть обратный адрес отправителя? Этот самый IP? Так?

— В идеале — да, но на практике это не всегда так. Зачастую нельзя отличить разных пользователей, работающих через один прокси-сервер по IP-адресам.

— Почему?

— Потому что в HTTP-заголовках передается IP-адрес прокси-сервера, а не конкретного пользователя. Вкурил?

Мешечко отчаянно замахал руками:

— Да ну вас к лешему с вашими IP! Лучше я и в самом деле покурю.

— В самом деле, Виталя, оставь в покое этого пещерного человека. Иди лучше сюда. Смотри! Кажется, есть контакт!

Виталий переместился за спину Певзнера, издал победоносное «Вау!», и они, чуть ли не в четыре руки, принялись азартно клацать по клавиатуре, продолжая обмениваться специфическими интернет-терминами. Через пару минут, поставив жирную enter-точку, Геша с довольным видом откатился на кресле и с торжествующим видом зыркнул на Мешка.

— Что-то я не наблюдаю обещанных пирожных.

— Ты хочешь сказать — получилось?

— А что, ты можешь припомнить случай, когда бы у меня да не получилось?

Андрей суетливо порылся в сумке:

— Базара нет, кушай, дорогой! Вот, как заказывал: с кремом. — Он продемонстрировал заморскую бутылку «Вана Таллин». — А это — с безе! — Следом за первой товаркой на свет была извлечена бутылка виски.

— Вот за что я ценю тебя, Мешок, так это за профессиональный подход, — удовлетворенно кивнул Певзнер. — Вот, Виталий, учись у своего шефа! Работать четко, грамотно, оперативно!

— «Аркадий, не говори красиво!» В смысле: не томи, докладай!

— Докладываю: электронное письмо с устрашающей картинкой отправлено из сетевого интернет-кафе «Матрица», расположенного на Невском.

— Ну всё, туши свет! — расстроенно выдохнул Мешечко, понимая, что искать человека на Невском — это всё равно, что без магнита залезать в стог сена.

— Напротив, дружище, в данном случае вам определенно повезло. Я неплохо знаю эту контору: хозяева там ребята солидные, серьезные. Дружат, как с головой, так и с законом. В СБ у них — на четверть бывший наш народ.

— Это ты о национальности? — подколол приятеля Вучетич.

— А ты что, антисемит?

— Упаси бог!

— Это радует. Но в данном случае я говорю о кастовой принадлежности к силовым организациям. Посему все залы «Матрицы» оборудованы камерами видеонаблюдения. Записи хранятся ровно две недели. А поскольку письмо было отправлено несколько дней назад, у вас есть шанс попытаться отследить злоумышленника. И шанс — великий.

— Геша, ты — гений! — восхитился Мешок и азартно потер ладони. — Земной тебе поклон: от грудей и до самых мудей. Адрес?!

— IP?

— Да на хрен мне твое IP? Адрес заведения? Географический!

— Вот, я тебе тут записал и адрес, и телефон начальника их службы безопасности. Разыщете его, сошлетесь на меня, и он вам всё сделает в лучшем виде.

— Виталя, по коням! — взвился с дивана Андрей.

— Мужики, а может, взлохматим? — покосился на принесенные бутылки Певзнер. — Вам — на дорожку, мне — для творческого вдохновения? По чуть-чуть?

— Извини, Геша, в другой раз. Я сегодня за рулем.

— Да ты, блин, всегда за рулем!

— А вот я — всегда пешеходом, — как бы между прочим заметил Виталий.

— Оперуполномоченный Вучетич, а ну отставить грязные намеки!

— Есть отставить!

— Строгий у тебя нынче начальник, Виталя.

— Он не просто строгий, он до кучи еще и несправедливый. Знал бы — нипочем не стал бы учить его компьютерной грамотности, — пробурчал Вучетич. И тоном обиженного ребенка добавил: — А я, между прочим, вчера вечером ССХ в ОРБ отправил. Подняв тем самым показатели нашего отдела до недосягаемой высоты.

— Да неужто? — насмешливо посмотрел на подчиненного Андрей. — И как тебе это удалось? Опять у парней из Центрального РУВД наколку на вискарь обменял?

— Ни фига подобного! Я обзавелся собственными эксклюзивными источниками информации.

— Это где ж такие еще водятся? И много ли?

— Есть и двести, да не в одном месте, — горделиво заявил Виталий. — Так я тебе и сказал, как же…

* * *

…Оружие, как известно, любит ласку, а также чистку и смазку. Посему в данную минуту Джамалов и Крутов, исполняя ответственнейшее поручение руководства, сидели в оружейке «гоблинов» и занимались ласками.

— …Женя, давно хотел тебя спросить: почему ты не женишься? — между делом поинтересовался Джамалов, продолжая эротично орудовать шомполом.

— Встречный вопрос. Давно хотел спросить: а почему вас всех это так интересует?

— Всех, это кого?

— С подобным вопросом ко мне уже подкатывались, — пояснил Крутов. — Сперва Холин, потом — Мешок и Сергеич.

— То есть все наши женатики? Всё правильно: человеку всегда плохо, когда ближнему хорошо.

— Видишь, ты сам ответил на свой вопрос: мне пока и так хорошо. Нет, конечно, я не собираюсь всю жизнь прокуковать в одиночку. Не то чтобы меня тяготило одиночество…

— А вот я боюсь остаться один, — перебил его Джамалов. — Мне даже страшно представить, что вдруг моя Светка, девчонки мои возьмут, да и… Ну, в общем, куда-то денутся… Веришь — нет, меня сразу такой ужас охватывает?

— По мне, так не страшно, когда ты один. Страшно, когда ты ноль.

— Извини, Женя, но тогда я искренне не понимаю, что ты делаешь в ментовке? Все мы здесь, от уличного сержанта до кабинетного майора, — самые натуральные нули без палочки. Нет, выше, конечно, уже могут быть варианты, но… оттуда и падать больнее.

Крутов равнодушно пожал плечами:

— А здесь я набираюсь житейской мудрости. Накапливаю ее вкупе с опытом и выслугой лет. Жизненный капитал, он ведь не в одних только в денежных знаках выражаться может.

— А когда поймешь, что всё, вроде как накопил, — тогда что?

— Тогда всё! Ни дня больше в милиции не задержусь. Устроюсь юрисконсультом. Или адвокатом. Может, заведу собственный бизнес. В общем, крепко встану на ноги, и вот тогда можно будет подумать о семье. Но не раньше. Как говорил Дон Корлеоне: «Это женщины и дети могут позволить себе жить беспечно. Мужчины — нет».

— Всегда завидовал людям, которые твердо и точно знают, чего хотят, — отчего-то закручинился Джамалов. — Лично у меня всё больше получается жить исключительно днем сегодняшним. А там, дальше и за поворотом, — будь что будет.

— Если не знаешь, чего хочешь, в конечном итоге сдохнешь в куче того, чего не хотел.

— Тоже дон Корлеоне?

— Нет. Всего лишь дон Крутов.

— Сильно. Вот только теоретически я-то знаю, чего хочу.

— И чего же?

— Хочу переехать из нашей сраной двушки в Колпино в нормальную трешку в Питере. Желательно возле метро. Девки-то растут.

— Так купи!

— На какие?

— Не знаю. Ты — мужик, и у тебя есть цель. Не можешь заработать — меняй работу. Не хочешь менять работу — изыскивай другие способы.

— Например? Назови хотя бы один, но действенный.

— Пожалуйста — укради.

— Ну знаешь!..

В оружейку сунулась довольная физиономия Тараса.

— Але, оружейники! Сгоняем партейку в доминошку?

— Ага, тебе Кульчицкий такую партейку устроит! — проворчал Джамалов.

— Олег Семенович только что отъехамши. У них внезапно объявили слет замполичей.

— Понятно, крысы разбегаются с надраенной палубы. А что, Женя, партейку-другую, думаю, и в самом деле можно, а?

— А кто четвертый? — уточнил Крутов.

— Натаха!

Женя отложил ствол в сторону, тщательно вытер руки ветошью и, поднимаясь из-за стола, скомандовал:

— Пошли…

Вся троица переместилась в комнату отдыха, где уже отдыхала от трудов праведных отпускница Северова.

— Дверь не закрывай, — скомандовал Ильдар Крутову. — А то звонков из оперской не услышим.

Достали коробочку с костяшками домино и принялись рассаживаться. Женя подхватил стул и, намереваясь сесть напротив Северовой, подмигнул ей игриво:

— Ну что, Наталья, снова оставим козлами этих двоих дилетантов?

— Сегодня я буду играть с Тарасом, — отчеканила та и одарила Женю таким взглядом, что всем присутствующим сделалось немного не по себе. Впрочем, для Наташи подобного рода перемены настроения всегда были в порядке вещей.

— Как скажешь, — буркнул Крутов, освобождая место для Шевченко. — Но учти! Поддаваться не буду. Так что потом пощады не просите.

— Это мы еще поглядим, кто из нас заскулит о пощаде, — самодовольно хмыкнул Тарас, берясь размешивать костяшки. — Ну чего, как обычно? Три партии на луноход?

— На луноход! — подтвердил Джамалов.

И началась битва…

* * *

— …Проходи-проходи, доченька! Вот молодец какая что сама приехала! — расшаркивалась старуха Демичева. Строго-настрого запретив Ольге разуваться, она сразу потащила ее на кухню. — Сейчас мы с тобой чайку, да с пирогами. У меня как раз поспели. Любишь с капустой?

— Очень. Ой, а что это у вас пар столбом? Прямо как в бане.

— Да опять эти паразиты воду горячую отключили. И ведь без всякого предупреждения. Не жилконтора, а чисто партизаны: хоть бы объявление повесили заранее, никакого уважения к людям. А я как раз постирушку затеяла — теперь вот воду греть приходится, — продолжая причитать, Демичева загремела посудой. — Так, сейчас мы с тобой, быстренько… Вот, это сразу убери, — она протянула Ольге тяжелый теплый пакет.

— Что это?

— А это я специально немножечко сладких напекла. Сама-то я больше с капустой люблю. А эти сынку своему отнесешь. В школу-то пошли сегодня?

— Конечно. Такой букетище купили — с него ростом. Спасибо вам, Александра Яковлевна.

— Да ладно, — отмахнулась Демичева. — Что ж я, не понимаю, как тяжело одной с ребенком? Носишься со своей работой, как горелая жесть по ветру. Ребетенку небось и пирогов напечь некогда.

— Некогда. Да и не умею я, если честно.

— А вот это плохо. Для женщины пироги — это наипервейшее дело. Для щей люди женятся, для мяса замуж идут. Кстати, как у тебя с мужем-то? Не перебесились еще?

— Нет.

— А пора бы, — наставительно сказала старуха. — Сыну без отца никак нельзя.

— Вы сами-то как поживаете, Александра Яковлевна? — поспешила переменить ранимую тему Ольга.

— Да оно ведь как? Горько, горько, а еще бы столько.

— Вот это точно.

— Так, сейчас чайничек закипит, и мы с тобой… Ой! Совсем я дура старая стала: пирогами потчевать собралась, а про дело-то и забыла, — старуха достала с полки жестяную коробку из-под печенья и вытащила из нее брелок с КТС. — Вот, держи, возвращаю в целости и сохранности. Батарейка внутри новая, не так давно покупала.

— Спасибо, Александра Яковлевна.

— Что ж мне-то? Вам спасибо! Столько времени меня охраняли, от напастей защищали. Как вспомню эту социальную работницу, так всякий раз мороз по коже. Чтоб ей ни дна ни покрышки! Ей и хахалю ейному. Не знаешь, что им там присудили?

— Следствие еще не закончено. Там у них всё новые эпизоды набираются.

— Ты уж там проследи, Оленька, чтобы изверги эти как-нибудь не извернулись, да и сухими из воды не вышли. По нашим временам это запросто.

— Хорошо, Александра Яковлевна, обязательно прослежу.

Старуха благодарно закивала, но уже в следующую секунду в глазах у нее появились слезы:

— Ты уж меня, доченька, не забывай. Позванивай, забегай иногда.

— Обязательно.

— Клянешься?! — строго уточнила Демичева.

— Да чтоб мне стать толстой и некрасивой!

Обе дружно рассмеялись.

Ольга убрала в сумку брелок, достала «казенные» бланки, ручку.

— Извините, Александра Яковлевна, но с вашей стороны требуется небольшая формальность. Вот, ознакомьтесь и распишитесь. Это официальное постановление о снятии с вас статуса лица, подлежащего государственной защите. И не волнуйтесь. Наш сотрудник на днях переговорил с продавцами с рынка — никто вас более оскорблять и обижать не станет. — Демичева, рассеянно кивая, надела очки и послушно поставила свои закорючки. Ольга покачала головой: — Александра Яковлевна, вы бы хоть текст прочитали! Разве можно вот так вот подписывать официальные документы?!

Старуха сняла очки, внимательно посмотрела на Прилепину и произнесла со щемящей стариковской тоской:

— Ох, Оленька! Если уж тебе, святому человечку, не доверять, то кому тогда вообще в этом мире верить можно?!

Не в силах более сдерживать слез, Демичева разрыдалась, уткнувшись Ольге в грудь, и та смущенно принялась гладить ее по голове, успокаивая…

* * *

…Страсти в курилке «гоблинов» накалились до предела. При общем счете 1<|>:<|>1 третья, решающая партия близилась к своему завершению. Теперь любое необдуманное движение костью грозило обернуться досадным проигрышем. Со всеми вытекающими из обретаемого «козлиного» статуса последствиями.

— …О чем задумался, детина? Ну давай, рожай быстрей! — заторопил Джамалов Тараса. Рука последнего с зажатой в кулаке домининой уже несколько минут, застыв, висела в воздухе. А ее хозяин беззвучно шевелил губами, напряженно подсчитывая в уме варианты дальнейшего развития событий.

— В самом деле! — поддержал напарника Женя. — Сколько можно сидеть с протянутой рукой?

— А-а! Была не была! — завопил Шевченко и с размаху отдуплился. — Р-ры-рыба!

Народ с шумом скинул оставшиеся доминишки и начал подсчитывать очки.

— Тарас, ты что, ва-аще дурак?! — взвизгнула Северова. — Я на «шестерках» весь кон ехала!

— Да ты че? Правда? А я думал, «шестые» Жека шхерит.

Бросив беглый взгляд на выложенные костяшки противника, Джамалов победно вскинул руки:

— Ва-ах! Женя, мы сделали это!

— Да погоди ты! Блищить як циганська сраця! Надо бы еще раз пересчитать…

— Годи не годи, но «партия, Валерий Михайлович!» — усмехнулся Крутов. — Думается мне, пора запускать луноходы.

— Чтоб я еще раз с тобой села играть! — Северова в сердцах запустила «шестеркой» в напарника.

— Натали! — завопил тот, чудом увернувшись. — А что я мог? В последний замес одни «дупли» пришли!

— Вай ме! Разбор полетов предлагаю оставить на после полетов А сейчас — прошу на взлетную! Па-ал-ле-те-ли!

Тарас и Наташа сердито переглянулись и обреченно вышли из курилки. Ничего не попишешь: доминошный долг, он, как и карточный, превыше всего!..

…Со стороны Фонтанки в неприметный внутренний дворик въехала закрепленная за Павлом Андреевичем машина и зачалилась в привычном месте, аккурат под видеокамерой. Из машины выбрался сам Жмых, а также высокие официальные лица — генерал-майор Ширяев с референтшей и начальник ГУВД Пиотровский. Ведомые хозяином гости степенно направились к металлической двери подъезда, за которым от посторонних глаз тщательно скрывалась пещера — не лихтвейса, но «гоблинов»…

…А в длинном полутемном коридоре самой пещеры в данный момент проигравшие Тарас и Наташа покорно принимали «позу лунохода». Повернувшись спиной к входной двери, Шевченко встал на четвереньки, а его партнерша, согнувшись в пояснице, раскорячилась на полусогнутых руках… Да так, что короткая юбка задралась по самое «не могу», засветив победителям изящные розовые трусики.

— Три-четыре! Поехали!

— Я — луноход-1! Бип-бип! — завел мантру Тарас, начав пятиться назад.

— Я — луноход-2! Бип-бип! — вторила ему обладательница розовых трусиков, двигаясь следом.

Вот эти самые трусики и сыграли свою роковую роль. Поднимаясь с гостями по лестнице, полковник Жмых был уверен, что их визит уже давно зафиксирован камерами наружного слежения и в данный момент народ в конторе спешно расставляется по местам, изображая имитацию бурной служебной деятельности. Однако всецело захваченный разворачивающимся в коридоре феерическим действом, ответственный дежурный Джамалов всматривался сейчас отнюдь не в мониторы…

…Павел Андреевич набрал комбинацию цифр последнего кодового замка и радушно махнул рукой, вежливо пропуская гостей вперед. Те шагнули из тесноты межшлюзового накопителя в пространство конспиративной квартиры и… на мгновение обратились в соляные столпы. Так как прямо на них из темноты коридора и под завывание: «Я — луноход! Бип-пип!» надвигались два рвущихся ввысь зада.

Инстинктивно сглотнув слюну, начальник ГУВД в изумлении выпучился на полковника Жмыха. Тот, напротив, принялся часто-часто моргать, пытаясь тем самым изгнать просочившийся на вверенный ему режимный объект вредительский морок. Москвичи в этой ситуации, как ни странно, оказались более стойкими: референтша откровенно веселилась, а генерал-майор Ширяев, хотя и был немало удивлен происходящим, но при этом оставался вполне себе благодушен. Потому как именно с этой точки приближающийся Наташин зад смотрелся наиболее достойно.

Первым подобного разврата не выдержал начальник ГУВД. Он громко и властно «кхекнул», и луноходы, среагировав на посторонние шумы, в изумлении обернулись и… И полку соляных столпов прибыло.

— А вот это… собственно… — запинаясь, начал церемонию официального представления Пиотровский.

— …Оперуполномоченные Северова и Шевченко! — на автопилоте докончил за него Павел Андреевич.

Луноходы, густо покраснев, вытянулись во фрунт, а отправившие их в полет Джамалов и Крутов позорно сиганули в оперскую.

— Однако! — переварил полученную информацию Ширяев. — Что ж, Владислав Юрьевич, вижу свидетели у вас и в самом деле под надежной защитой. По крайней мере… тылы… — здесь генерал-майор акцентировал взгляд на Северовой, — внушают уважение. Что ж, Павел Андреевич, теперь посмотрим фланги?

По-рыбьи глотая воздух, начальник «гоблинов» изобразил в воздухе жест, со стороны могущий трактоваться двояко: не то «милости прошу, пройдемте», не то «ради бога, пойдемте на хрен». При этом в глазах у Павла Андреевича явственно читались тоска, печаль и «сто нарядов вне очереди»…

* * *

Визит Андрея и Виталия в интернет-кафе «Матрица» оказался в высшей степени полезным. Мало того что они получили желаемую запись, так еще и забратались с начальником службы безопасности, на поверку оказавшимся отличным, своим в доску мужиком, даром что бывший эфэсбэшник. Словом, сегодня пока всё складывалось на загляденье — одно к одному. (Тьфу-тьфу-тьфу, конечно.) Разве что за всей этой суетой как-то незаметно закончилось лето. Ну да, собственно, что им с того? Что у Мешка, что у Вучетича, в этом году всё равно складывалось как в известной песне. Вернее — НЕ складывалось. «Мы так давно, мы так давно не отдыхали. Нам было просто не до отдыха с тобой…»

— Ты сейчас куда мыслишь?

— Как это куда? — удивился самой постановке вопроса Виталий. — В контору. С пленками работать.

— Смелый человек. А вот я, после озвученных по телефону событий, пожалуй, не рискну.

— Да уж. Судя по всему, то был холст маслом, — захохотал Вучетич. — Так ведь наоборот, Андрюха. Прикинь! Там сейчас весь народ сидит поголовно обосравшись, и вдруг заруливаем мы: бело-пушистые, пропахшие порохом не-залетчики. Соответственно, честь нам, хвала и Доска почета.

— Может, оно и так. А может — и иначе: доской да по почету… Не, Виталя, на фиг надо! Я свою порцию взвизгов шефа посредством мобильной связи получил. Считаю, на сегодня достаточно.

— Сильно буйствовал?

— Не то слово! За каких-то пять минут я услышал от нашего старика такое количество витиеватых прилагательных, что их вполне хватило бы на издание небольшого словарика синонимов. Словом, я лучше сейчас к Викулу, в Следственное проскочу. Хочу посмотреть что у них есть в собственных загашниках на Гурцелая. В свете планирующейся операции «Детский сад»… Да, чуть не забыл! В связи с этим у меня к тебе, Виталя, будет еще одна просьба: сегодня-завтра доскачи до ближайшего спортивного магазина и приценись к арбалетам.

— К чему прицениться?

— К арбалетам.

— Не понял? А на хрена нам арбалет?

— Я всё объясню. Но позже.

— Так, может, лучше я сам сделаю? — В голосе Виталия послышался явный интерес. — На кой деньги тратить? Вернее, а деньги готов себе оставить.

— А сумеешь?

— Обижаешь!

— За пару дней смастеришь?

— Если найду подходящие комплектующие — сделаю, не вопрос.

— Отлично, — расцвел Мешок. — Тогда я на тебя рассчитываю. Только учти! Прицельная дальность должна быть не менее пятидесяти метров. Иначе вся эта затея просто не имеет смысла.

— Понял, помозгуем…

…Виталий пешком отправился в контору, благо отсюда и ходу-то было минут двадцать, не больше, а Андрей сел в машину, поразмышлял недолго и неожиданно набрал номер Прилепиной. Убеждая сам себя, что звонит исключительно по делам служебным, а не из-за того что банально соскучился — ведь они не виделись с вечера воскресенья. С пьяного вечера пьяного воскресенья.

— Привет, Олька! Ты сейчас где?

— Привет! Была у Демичевой, сейчас потихонечку двигаюсь от нее на базу.

— Ты там поаккуратнее. Смотри, случайно не попади под раздачу.

— А что такое?

— Да у нас там сегодня такие дела творились. Из рубрики «Нарочно не придумаешь»… А еще — мы с Виталей серьезно продвинулись по журналистке. Кстати, тебе Наташа переслала на почту ее материалы?

— Переслала. И я вчера вечером практически все изучила.

— На твой взгляд, есть там за что зацепиться?

— Трудно сказать. В принципе, можно вычленить пару-тройку версий. Но на то, чтобы их все проверить, уйдет не одна неделя.

— «Вы даете нереальные планы». В понедельник мы со Жмыхом должны докладывать по этой теме начальнику Главка. И в свете сегодняшних событий, права на ошибку у нас нет.

— Ты ведь так и не объяснил, что у вас стряслось.

— То история долгая и нетелефонная… Слушай, а ты географически сейчас где?

— Подхожу к Аничкому мосту.

— Так это же совсем недалеко от меня. Давай-ка мы с тобой пересечемся, буквально минут на пятнадцать-двадцать? Обменяемся впечатлениями, выпьем по чашке кофе и разбежимся. Я после поеду к Викулу, а ты в контору.

— Хорошо, как скажешь. А где?

— Выходи на Рубинштейна и заруливай в бар «Проходимец». Помнишь, мы с тобой и с Гришкой там как-то сидели однажды?

— Помню.

— Вот и отлично. Еду. Минут через пять буду на месте…

* * *

В четверть пятого Геннадий Антонович Трефилов, вторые сутки пребывающий в состоянии высшей степени душевного волнения, подгреб на Сенную площадь. Ковальчук как обычно опаздывал, и в его ожидании Трефилов принялся нервно расхаживать взад-вперед, покусывая ногти и обильно потея.

Пожалуй, не станет излишним пафосом заявить, что Геннадий Антонович некогда нашел себя в журналистике. Вот только журналистика, обнаружив в себе очередное инородное тело, отнеслась к сему факту достаточно спокойно, даже равнодушно. Если снова прибегнуть к медицинским аналогиям, на рыхлом теле журналистики Трефилов был опухолью доброкачественной. А живая эмоциональная реакция в мире СМИ происходит исключительно на знак противоположный. Здесь за примерами далеко ходить не нужно — Соловьев, Малахов, Хинштейн, Ксюша… Кто там у нас еще в топе?

Тридцатисемилетний журналист Трефилов уже давно достиг вершины своего творческого акме, и теперь его журналистская звезда медленно, но неуклонно угасала. Конечно, теоретический шанс на перезагрузку остается всегда (порой достаточно, к примеру, достойного приглашения на работу в столицу), но Геннадий Антонович, будучи человеком здравомыслящим, свою нынешнюю рыночную стоимость представлял с точностью до последнего цента. А потому воздушных замков не строил и к текущим профессиональным обязанностям, телодвижениям и поступкам с некоторых пор относился без былого азарта и фанатизма. Так маститый хирург, с особым трепетом вспоминающий свой первый вырезанный аппендикс да пару-тройку изящно и нестандартно побежденных перитонитов, остается равнодушен к десяткам тысяч остальных откромсанных уверенной рукою человеческих отростков.

Словом, параметрам медиазвезды в обывательско-традиционном их понимании Трефилов не соответствовал. Но особо по этому поводу не переживал. Вернее так — почти не переживал, поскольку порой и на него накатывало гаденькое чувство зависти к своим более успешным, хотя и бесталанным коллегам. И вот, когда накатывало, он вполне способен был на маленькую, с его точки зрения — месть. А по сути — мерзость.

Ну да тут ничего не попишешь: все мы немощны, ибо человеце суть…

— …Здорово, Антоныч! Что за пожар? Я сегодня в девять утра из Афин вернулся. Включаю мобилу, а там хренова туча непринятых от тебя. И все за вчерашний день. — Паша Ковальчук, известный в узких медиакругах как один из наиболее отмороженных специалистов в области «черного пиара», не в пример Трефилову выглядел свежо и беззаботно. Их дружба продолжалась более пяти лет. Если, конечно, можно назвать дружбой отношения большею частью базирующиеся на взаимовыгодной основе. — Я тебе, кстати, бутылку «Узо» привез и магнитик с Парфеноном. Только я их, по запаре, дома забыл. День сегодня — просто сумасшедший. Прикинь, звонят мне из «Невского времени»…

— Паша! — недовольно перебил приятеля Трефилов. — Может, ты позволишь мне вставить хотя бы слово?

— Молчу-молчу. Извини, брателло! Считай, я весь обратился в одно гигантское ухо.

— Вчера к нам в редакцию приходили менты.

— Какие менты?

— Такие!!!.. К Машке Цыганковой!

— Да и фиг-то с ними.

Пышущий здоровьем и молодостью Ковальчук буквально излучал граничащий с пофигизмом оптимизм, отчего на душе у Геннадия Антоновича сделалось еще гаже:

— Они заходили в серверную. А потом беседовали с вахтером, интересовались коробкой.

— Ну и что? Да они этого пацана никогда не найдут. Я уже и сам-то не помню, как он выглядит!

— А фотография? Теоретически они ведь могут вычислить компьютер, с которого она отправлялась?

Ковальчук успокаивающе потрепал Геннадия Антоновича по плечу.

— Брателло, вот именно что теоретически! Но, даже если и вычислят — дальше что? Думаешь, почему я тебя именно в это интернет-кафе потащил? Да через него за сутки по нескольку тысяч человек проходит. Поди найди! Я за последние три месяца оттуда с десяток постов экстремистского содержания на интернет-форумы отправил — и ни хрена. Никто меня там не искал.

— Зачем отправил? — недоуменно поинтересовался Трефилов.

— Работа у меня такая.

— Ты же сейчас вроде как в пиар-службе работаешь?

— Вот именно. — Ковальчук не без тени превосходства посмотрел на приятеля и пояснил: — Это сугубо мой, персональный креатив. Причем всё элементарно как у Ватсона. Я засылаю на форумы наших конкурентов комментарии провокационного содержания. Сайты посещаемые, посетителей много, модераторы, естественно, уследить за всеми не успевают. А мы тем временем делаем «зеркало» с форума и через своих людей засылаем в Росохранкультуру. Те реагируют — хлоп! — и выписывают первое предупреждение. А после второго, по закону, сайт можно вообще… того.

— Чего «того»?

— Прикрыть к чертовой бабушке, вот чего!

Трефилов брезгливо поморщился:

— Но ведь это… скотство самое натуральное.

— Ну-ну. А размещать в газете «заказуху» и откусывать за это процентишко, по твоей классификации, выходит, доблесть?… Это бизнес, брателло. Как учил нас Владимир Ильич, в борьбе за рейтинги — все средства хороши. Да ты не ссы, Антоныч! Всё будет хоккей. И вообще, в конце концов — это была твоя идея, с Цыганковой.

— Идиотская, надо признать, идея.

— Брось, у творческих людей все идеи исключительно творческие. Не бери в голову. Пошли лучше пивка выпьем.

— Не хочу.

— Не боись, я угощаю. Да, так вот, я тебе не дорассказал. Звонит мне…

«А может, и правда? Нажраться хорошенько и не брать в голову? — с тоской подумал Трефилов, обреченно плетясь за приятелем в сторону пивного павильона. — В самом деле, ну как менты смогут вычислить пользователя популярного интернет-кафе? Мент, он — существо безмозглое…»

* * *

— …И тогда этот святой квартет превращается в летне-садовские статуи и с ужасом взирает на то, как в их сторону, на карачках, надвигаются оперуполномоченные Северова и Шевченко. Распевно голося: «Бип-бип, я луноход-1».

— Да-а, дорого бы я заплатила за контрамарку на эту пиесу, — утирая слезы и истерически всхлипывая от хохота, призналась Прилепина.

Сейчас они с Андреем пили кофе в баре «Проходимец» и обменивались последними новостями. Впрочем, новости, принесенные Мешком, были на порядок информативнее и зажигательнее.

— Жаль только, что повторить такой спектакль невозможно. И даже не знаю: хорошо это или плохо? — невесело усмехнулся Андрей. — Ладно, то всё лирика, а теперь давай к делу. Значится, так: во-первых, вчера мы составили первичный словесный портрет курьера.

— Какого курьера?

— Пацана, который в день рождения Цыганковой притащил в редакцию коробку с муляжом взрывного устройства. Правда, вахтер запомнил его не слишком хорошо, но есть надежда на помощь журналиста Трефилова. По словам вахтера, тот вошел в редакцию фактически следом за курьером, а значит, теоретически, мог его запомнить. С этим Трефиловым (к слову, пренеприятный тип) мы опосля разминулись на каких-то десять минут — он уехал на пресс-конференцию. Но, надеюсь, завтра всё получится: Виталя туда прямо с утреца подорвется.

— А во-вторых?

— Во-вторых, и от него сразу к третьему: при помощи Геши Певзнера сегодня мы установили интернет-кафе «Матрица», из которого было отправлено электронное письмо с фотографией. Так что, покинув УОТМ, мы подорвались прямиком туда, и местная служба безопасности оказалась настолько любезна, что разрешила просмотреть архивные записи за день «Х».

— Неужели есть?! — не поверила в такую удачу Прилепина.

Мешечко вытащил из кармана смятый листок.

— Вот они, красавцы. Любуйся!

Ольга всмотрелась в стоп-кадр и восторгов Андрея не разделила:

— Боюсь, этот снимок трудно назвать опознаваемым. Один человек — еще куда ни шло, но вот второй.

— Согласен. В первом приближении картинка, безусловно, мутная. Но Виталий обещал над ней поколдовать. Может, чего и наколдуется. Но самое главное: вот этого чувака, которого ты окрестила «куда ни шло», охранники припомнили. Уверяют, что он к ним захаживает, причем захаживает довольно часто. Посему клятвенно обещали, что, когда появится у них в следующий раз, — обязательно отзвонятся.

— А вот это уже кое-что!

— Хорошенькое «кое-что»! — немного обиделся Мешок. — Учитывая, что мы занимаемся этой темой каких-то полтора дня.

— Ну, извини! — улыбнулась Ольга и ласково погладила его по руке. — Я хотела сказать, что здесь налицо проделанная вами титаническая работа.

— Вот это уже лучше. А теперь ты хвастайся своими успехами.

— Да у меня как раз особых успехов нет. Из числа острых публикаций Цыганковой, которые реально могли затронуть-обидеть их героев, я выбрала всего три. Сейчас, погоди… я ведь тоже подготовилась. — Порывшись в сумочке, Прилепина достала сложенный вчетверо листок и… пирожок с капустой. — Кстати, угощайся, это Александра Яковлевна сама пекла.

— А вот это «кстати» как нельзя кстати! — обрадовался Мешок, жадно вгрызаясь в выпечку.

— Итак, номер один — цикл очерков о печально известной нам компании «ПАН» и судебном процессе над ее президентом Пановым. В этих материалах прослеживаются весьма прозрачные намеки на нечистоплотность отдельных сотрудников Следственного комитета.

— Не думаю, что столь влиятельная организация способна опуститься до банальных угроз в адрес журналистки. Эти ребята работают тоньше. Хотя… после истории с негром Тимати я готов верить во что угодно.

— Вот именно! Номер два — статья Цыганковой, посвященная бизнесмену Миренко. В этой публикации довольно много места уделено его богатому криминальному прошлому, от которого Миренко ныне всячески открещивается. За эту статью он даже подал в суд на редакцию и персонально на Цыганкову, но у тех оказались неплохие юристы, и иски удалось отбить. Как мне рассказала по телефону Маша, крайне недовольный решением суда Миренко публично поклялся восстановить справедливость собственными силами.

— Публичная клятва, как правило, связывает человека по рукам и ногам, — заметил Андрей.

— В каком смысле?

— Не исполнишь — людей насмешишь. Исполнишь — сразу попадешь в число подозреваемых.

— Отчасти я с тобой соглашусь, но тем не менее… И, наконец, номер третий, на который я обратила внимание. Герой этой публикации Цыганковой — криминальный авторитет средней руки Агарагимов. Не знаю, что уж тогда случилась с Машей, но здесь налицо явный журналистский прокол — нарушение этических и общечеловеческих норм в отношении субъектов журналистского расследования.

— Это как?

— Очень это неправильно и непрофессионально, когда, пылая праведным гневом в публицистическом задоре, журналист начинает издеваться над своими героями: выставлять в неприглядном свете их самих, родственников, любовниц и<N>т.<N>д. Можно ведь так унизить человека в глазах его друзей, коллег, подчиненных, что у него не останется иного выбора, кроме как начать мстить журналисту. Дабы сохранить лицо в глазах окружающих. А в данном случае, как ты понимаешь, речь к тому же идет о так называемом «лице кавказской национальности». А они на такие штуки реагируют особенно нервно и непредсказуемо…

* * *

— Что ж, Олька, я лишний раз убедился, что ты у меня большая молодчина и умничка?

— Я у тебя?

— Ну хорошо, пусть будет «ты у нас». Хотя первый вариант мне нравится больше.

— Всё с вами понятно, господин майор. Дело к вечеру — комплимент густеет.

— Но-но, попрошу без намеков! Хотя… Блин, а ведь действительно за всей этой беготней забыл тебе сказать — выглядишь сегодня потрясающе!

— Сегодня лучше, чем вчера, а завтра лучше, чем сегодня?

— Ну, положим, вчера я тебя не видел. И, признаться, успел соскучиться.

— Товарищ заместитель начальника по оперативной работе! Давайте-ка будем посерьезнее! Делу — время, потехе — час.

— Боюсь, часа нам всяко будет недостаточно.

— Андрей, если ты сейчас же не оставишь свои скабрезные шуточки, получишь по физиономии! Я не шучу.

— Понял. Умолкаю. Становлюсь серьезнее… А если серьезно, твои аргументы и в самом деле звучат весьма убедительно. Вот только отработать все эти три направления за оставшиеся три же дня абсолютно нереально.

— А почему три? Ты ведь говорил, что ваш доклад Пиотровскому назначен на понедельник?

— Потому что до того, в субботу, мы с тобой должны будем доложиться товарищу Жмыху.

— Зачем?

— А я знаю? В качестве своего рода генерального прогона, видимо…

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

А Я С БАЯНОМ, А ВОТ ОН Я[8]…

Санкт-Петербург,

2 сентября 2009 года,

среда, 09:18 мск

В рамках подготовки к секретной операции «Детский сад» Мешок и Вучетич, с утра пораньше, прибыли к адресу господина Гурцелая, чтобы произвести прикидочную рекогносцировку местности. Здесь к ним присоединился Джамалов, который часом ранее вместе с Тарасом заступил на пост охраны объекта. И хотя сам объект за всё время наблюдений раньше полудня из дома ни разу не выходил, в разведдозор Шевченко не взяли, оставив его в одиночестве караулить подъезд. «А то начнет как обычно на ушах висеть», — раздраженно объяснил коллегам такое свое решение Андрей.

Настроение у Мешка было не просто скверное, а архискверное. Накануне вечером ответственный дежурный по Главку поставил его в известность о том, что в среду вечером из Северной столицы в столицу посконную убывает генерал-майор Ширяев. В связи с этим в 15:00 на Суворовском назначено итоговое рабочее совещание для руководящего состава ГУВД. Где, как доверительно поведал Андрею весть приносящий, планируется масштабная, доселе не знавшая аналогов раздача серег для сестер. Самое паскудное, что официальное приглашение на вечеринку было адресовано не только полковнику Жмыху, но и его заместителю по оперативной работе. Короче, «форма одежды парадная, вазелин с собой».

А сегодня, еще до восхода солнца, дабы избегнуть очередей на таможне, Лера растолкала спящего мужа, бесцеремонно забрала у него ключи от машины, схватила в охапку Алиску и на день укатила в Финку — «откатать визу и просто развеяться». И только когда они отчалили, Мешечко запоздало вспомнил, что его форменная милицейская рубашка, по причине редкой востребованности, всё это время хранилась на дне корзины для грязного белья. Заниматься стиркой было поздновато, да и не барское это дело, так что Андрей занялся суматошными поисками теоретически существующего дублера. Получасовые раскопки бездонных недр шкафа-купе успехом не увенчались. Рубашка так и не отыскалась, зато меж аккуратно сложенных стопочек постельного белья Мешок неожиданно наткнулся на зашхеренный подарочный пакетик. В котором, к немалому своему удивлению, обнаружил новенькую фирменную коробку с изображением телефона «Sony Ericsson Aino». Таковой вместе с гарантийными талонами и книжкой-инструкцией хранился внутри, а вот ценники-чеки на покупку отсутствовали. Из чего следовало, что подарочная упаковка — она не просто так, а со смыслом. Телефон был навороченный и розовый, а потому никак не тянул на загодя заготовленный подарок от любящей жены любимому мужу. Конечно, можно было предположить, что Лерка купила его для себя, — с ее нынешними зарплатами, не идущими ни в какое сравнение с мужними, вполне могла себе позволить. Но в таком случае: отчего не пользуется? Зачем прячет?

Снова кольнуло в мозгу неприятное, за эти недели до поры до времени подзабытое, воспоминание о ночном поцелуе супруги с импозантным владельцем «Майбаха», и по крупицам накапливавшееся раздражение переросло в устойчивую злость. «Твою мать! Нехерово денек начинается!»

Андрей убрал телефон на прежнее место, замел следы раскопок, при помощи утюга придал грязной рубашке символический блеск и, по причине временной безлошадности, вышел из дома на полчаса раньше. К метро и на своих двоих.

«Как последний лох!..»

* * *

— …В идеале лучше всего стрелять вон из тех окошек, — повертев головой по сторонам, вынес свое суждение Ильдар.

— Валяй. Иди, договаривайся с жильцами, — хмуро заценил идею Мешок.

— Я ж говорю, в идеале!

— А нам нужно в реале! Нет, парни, здесь нам ловить нечего. Пошли на улице посмотрим.

Выезд со двора был только один — на Благодатную улицу. Уже плюс, потому что выводи таковой прямиком на Московский проспект, от всей этой затеи следовало отказаться сразу: разыгрывать театральную постановку на правительственной трассе — себе дороже.

На Благодатной осмотрелись, и Виталий сразу обратил внимание на подъезд дома, расположенного практически в створе выезда.

— В принципе, вон те окна лестничных площадок смотрятся неплохо.

— Далековато. Учитывая, что стрелять придется по движущейся мишени, — на глазок прикинул Мешечко.

— Согласен, лично я не попаду. Ты, пожалуй, тоже. А вот Крутов запросто. При всей своей «блаженной августинности», Жека — стрелок именно что от Бога. И откуда что берется?

— Ну, тады пойдем глянем.

«Гоблины» перешли улицу и остановились у подъезда с кодовым замком.

— Делайте ваши ставки, господа!

Джамалов и Вучетич внимательно изучили потертости кнопок.

— 247, - предположил Ильдар.

— Не 2, а 3-4-7, - поправил Виталий.

— Ставки сделаны! — торжественно объявил Андрей. — Сработала ставка… господина Вучетича!

Они поднялись на площадку между вторым и третьим этажами и выглянули в окно. Беглого взгляда оказалось достаточно, чтобы понять — «сектор обстрела» весьма недурен.

— Ну что ж, диспозиция мне нравится: при выезде на улицу водитель всяко притормозит, так что пара-тройка секунд на прицельный выстрел у Женьки будет. Это как минимум.

— А отход? — напомнил Ильдар.

— Пока включите дурака, пока то-се… По будням здесь достаточно оживленно, так что, выйдя из подъезда, достаточно просто смешаться с толпой.

Глаза у Джамалова азартно заблестели:

— Тогда что? Кажем фильму?

— Кажем.

— А когда планируешь зачинать?

— Если успеем грамотно обставиться и если журналистка Цыганкова не подведет, начинаем в следующий понедельник.

— А при чем здесь Цыганкова? — удивился Виталий.

— Потом расскажу. Всё, народ, времени мало. Мне до дневного судилища инквизиции кучу дел переделать надо. А я, блин, как назло еще и безлошадный сегодня.

— А куда лошадь подевалась?

— Цыгане увели. Вернее, цыганская дочь. — Вспомнились события нынешнего утра, и настроение у Андрея снова подалось в сторону плинтуса. — Всё, Виталя, давай больше без лишних вопросов. Бери ноги в руки и дуй в редакцию, пока Трефилов опять куда-нибудь не свалил. Как поговоришь с ним, сразу отзвонись.

— Как прикажете, барин.

— Ну а вам с Тарасом, — Мешечко обернулся к Джамалову, — желаю очередного интересного познавательного денька, проведенного в обществе господина Гурцелая.

— Угу. И вам не хворать…

* * *

На задворках главного здания Русского музея, по дорожкам милого сердцу каждого питерца Михайловского сада (ныне — еще более востребованного по причине закрытия сада Летнего на неопределенного срока реконструкцию), неспешно прогуливались авторитетный бизнесмен Александр Александрович Харлампиев и находящийся в розыске временно безработный стрелок Зеча. Метрах в десяти от них почтительно шуршала гравием тень Харлампиева в лице телохранителя Кости. А вот тень Зечи, в последние годы неизменно представленная Бугайцом, предпочитала себя столь откровенно не афишировать. Хотя в данный момент и находилась в непосредственной близости, обеспечивая тем самым паритет сторон. У каждой из которых имелись свои причины не до конца доверять друг другу…

— …Ну и какое впечатление у тебя сложилось о Севе?

— Да как тебе сказать, Сан Саныч? Человек он вроде твердый. Вот только… жопа мягкая.

— Согласен, есть в нем что-то такое от эс-мэ-эс-ки.

— То есть? — вопросительно выгнул бровь Зеча.

— А тоже пальцем деланный, — невозмутимо объяснил Харалмпиев, и собеседники дружно расхохотались. — Ладно, шутки в сторону. Как сам считаешь, реально сделать?

— Сделать можно. Правда, в настоящее время я в розыске. Не то чтобы это сильно напрягает, но, скажем так, слегка ограничивает в части перемещения в пространстве.

Сан Саныч посмотрел на собеседника с легким упреком:

— А ведь я тебя предупреждал: не хватайся за всяк кусок, что в рот лезет. Тебя ведь, я так понимаю, по негру из Следственного комитета сфотографировать хотят?

— Нет. Там как раз всё тихо: ни зацепок, ни свидетелей. Да и не в интересах бастрыкинских эту тему баламутить: они сами столько накосорезили, что — «мама-лёлик»! Меня по Айрапетяну ищут.

— Это хужее. К слову, с тобой за него полностью рассчитались?

— А в противном случае я просто-напросто послал бы вашего Севу, — криво усмехнулся Зеча. — За Амур, желуди рыть.

— Логично. И все-таки, когда берешься сработать? Мне не нужна точная дата — хотя бы порядок чисел?

— Пока не готов сказать. В принципе, вся «аппаратура» для этого имеется. Но…Короче, не знаю. Может, завтра. А может — через месяц.

— А в чем загвоздка?

— Жду, когда Анзори соберется выехать из города. Мой человек обязался просигнализировать. А здесь валить не хочу.

— Плана «Перехват» опасаешься? — понимающе кивнул Харлампиев. — Брось, когда и кого они с этим планом поймали? Менты, они ведь как бегемоты — неповоротливые.

— Не в «Перехвате» дело. Адская машинка получилась, уж больно адская. Боюсь, как бы случайный народец под замес не попал.

— Да ты, я гляжу, гуманист.

— Невинные души на душу брать не собираюсь. Тем более, мне за них не платят.

— Тоже позиция… Зеча, я по поводу Севы вот что хотел тебе сказать. — Харлмпиев задумался, подбирая правильные слова. — У этого кренделя тоже позиция, вот только малость иная. Такая, что «мы работы не боимся, но работать не пойдем!». Поэтому давай-ка ты задействуй Севочку по полной. Не хрен ему в окопах отсиживаться. Он ведь самолично на себе рубаху рвал — никто его при этом за жало не тянул. Вот и посмотрим, какой из него Сухов. Сложил поленницу?

— Может, ты его на чем другом повоспитываешь? — нахмурился Зеча. — Тема за Анзорика — нелучшая поляна для педагогических экспериментов. И вообще, в нашем деле, чем больше эмоций, тем меньше ума.

— Это совет или мнение?

— Хоть груздём назови.

— В таком разе этот «груздь» не обсуждается, — холодно и твердо произнес Харлампиев. — Сева должен участвовать в акции! И не в окопе. А в каком качестве ты его задействуешь — здесь на твое усмотрение.

— Тогда мне понадобится, как минимум, еще один человек. Для подстраховки, на случай форс-мажора.

— Пытаешься накрутить смету?

— Пытаюсь снизить ненужные риски.

После некоторой паузы Сан Саныч согласно кивнул головой:

— Хорошо. Но только один! Мне уже и так эта зачистка косяков Литвы влетела. И далеко не в копеечку.

— Можем вообще отказаться, — наигранно безразлично среагировал Зеча.

— Нет. Хорошего человека надо уважить. А гунявого, соответственно, наказать. Приискать помощничка или сам найдешь?

— Не надо. У меня есть.

— Кто таков?

— Бугай.

— А-а! Это который твой протеже? Он же на полголовы контуженный?

— А я на вторую половину.

— Ладно, хрен с тобой! Главное — держите меня в курсе. Будете примерно знать когда — сразу сигнализируйте.

— Это как получится.

— А ты постарайся. Чтобы получилось.

Не прощаясь, Харлампиев резко свернул на боковую тропку и быстрым шагом направился к воротам, выводившим на Садовую улицу. Его телохранитель, окинув недобрым взглядом Зечу, ретиво припустил следом. Костя «край как недолюбливал» этого угрюмого, неулыбчивого человека, нутром своим чувствуя исходящую от него угрозу. Причем глагол недолюбливал в данном случае чересчур политкорректен. На самом деле Костя банально боялся Зечу и в глубине души сознавал, что если между его шефом и этим наемным убийцей когда-нибудь пробежит черная кошка, вставать на пути последнего он нипочем не рискнет. Богатеньких бизнес-решальщиков в этом городе — как грязи, а он, Костя Шагин, один такой на этом свете…

…На дорожку Михайловского сада, не устояв, слетел первый, самый никчемный и слабенький кленовый листик, трагической гибелью своею напоминая здесь прогуливающимся, что в город на Неве пришла осень. Уже в следующую секунду он жалобно хрустнул под армейским ботинком удаляющегося Зечи, в жизни которого очень давно, теперь и не припомнишь сколько лет как, было не до романтических соплей, традиционно распускаемых бабьим летом и золотой осенью.

* * *

В дверь кабинета главного редактора «Явки с повинной» узнаваемо поскреблись коготки, и Андрей Викторович, недовольно оторвавшись от чтения новой книжки своего любимого Переса-Реверте, гаркнул:

— Дашка! Ты, что ли, скребешься? Заходи!

В дверь просунулась симпатичная головка личной секретарши Обнорского.

— Ну вот! Я тут, понимаешь, всех отваживаю, звонки сбрасываю. Думала, вы действительно заняты, а вы — книжку читаете.

— А по-твоему, чтение книжки — это не занятие?

— По-моему, вам скоро пора ехать в Смольный. А еще тут Трефилов трется, аудиенции требует.

Обнорский поморщился, ибо с некоторых пор Геннадия Антоновича он на дух не переносил, но в силу финансовой его полезности вынужденно переваривал.

— Прям-таки и требует? Ладно, зови. Только засеки время: ровно через десять минут зайдешь и скажешь, что мне пора ехать.

— На самом деле вам выезжать через двадцать.

— А ты зайдешь через десять. Всё, хорош! Зови уже. — Андрей Викторович с досадой убрал книжку в стол и натянул на лицо казенно-деловое выражение.

Реанимируя с новой командой единомышленников «Явку с повинной», кто-то из новых замов присоветовал Обнорскому присмотреться к журналисту Трефилову. На тот момент Геннадий Антонович работал в очень популярном желтом издании «Миры криминала» и был известен не только как автор с более-менее узнаваемым почерком, но и как человек, умеющий привлечь в газету сторонних рекламодателей. После долгих переговоров Трефилов все-таки заглотил наживку, клюнув скорее не на размер предполагаемого гонорарного фонда, а на предложенную громкую должность начальника службы расследований. Оно и дикобразу понятно, что тиражной и влиятельной газету делают журналистские публикации, но и реклама «Явке с повинной» была нужна позарез. И вот на активность именно в этой земной составляющей журналистской профессии с переходом Трефилова в редакции и рассчитывали. Тем более что, ознакомившись с последними публикациями Геннадия Антоновича в «Мирах криминала», Обнорский отрецензировал их кратко и образно: «Говно!»

В должности главрасследователя призванный княжить варяг Трефилов проходил немногим больше года, пока на горизонте «Явки» не воссиял сибирский самородок в лице Маши Цыганковой, публикации которой оказались, не в пример мЭтру, и острее, и злободневнее. Правда, и здесь не обошлось без пресловутого «говна», в первую очередь применительно к вздорному и шебутному характеру приехавшей покорять столицы провинциалки…

…Геннадий Антонович вошел в кабинет Обнорского как всегда вкрадчиво и тщательно прикрыл за собой дверь.

— Андрей Викторович! — без предисловия начал Трефилов. — Есть возможность заработать пять тысяч баксов.

— Начало многообещающее. Нашел рекламодателя?

— Как же, найдешь в вашу газету рекламу!

— В нашу газету, — автоматически поправил главный редактор. — Тогда если не реклама, то что? На чем планируешь заморских денег вымутить?

— С утра на меня… Короче, одни люди вышли. Хотят разместить в «Явке» свой текст. На полосу. Платят пять тысяч. Естественно, долларов. Естественно, наликом.

— Опять «заказуха»? — скривился Обнорский.

Не секрет, что в каждую мало-мальски читаемую газету периодически обращаются с предложениями по размещению «левых» материалов: либо это скрытая текстовая реклама, либо так называемые заказные статьи. С первыми проблема, в принципе, существует только одна — слишком явно торчат «рекламные уши», а посему можно запросто загреметь под нарушение закона «О рекламе», за соблюдением которого рьяно следит Антимонопольная служба. Но вот со вторыми всё гораздо сложнее: сделаны подобные тексты, как правило, ужасно, а все обвинения в адрес «противной стороны» писаны преимущественно сельскохозяйственными орудиями по воде. Соответственно, при размещении сих литературных шедевров немедленно следует вой со стороны редакционных юристов, а упертый заказчик в подобных случаях сдаваться не желает: дескать, кто платит, тот и музыку заказывает. Им ведь не этика с эстетикой — им черный пиар подавай.

Профессиональные журналисты (те, которые с остатками совести и к стану которых Обнорский, более по старинке, упорно себя относил) такого рода тексты не жалуют, поскольку те, мало того что бездарны, так еще и в некотором роде искривляют информационное пространство. Но вот профессиональные редакторы, к сожалению, порой вынуждены закрывать на них глаза и, подавив рвотный рефлекс, соглашаться на публикации, ибо реалии издательского бизнеса нынче таковы, что выпускать газету единственно за счет рекламы (которой мало) и за счет продаж газеты в киосках (которых всегда мало) практически невозможно. И хотя «Явка с повинной» имела небольшой приработок за счет так называемой коммерческой аналитики, то были доходы разовые, прогнозированию не поддающиеся. Так что бюджет газеты практически всегда оставался с дырой.

— …Оно, конечно, бросать деньги на ветер хорошо лишь тогда, когда ветер дует в твою сторону, — принялся вслух размышлять Андрей Викторович. — Вот только… Может, ну их в жопу, с их баксами?

— По-моему, сейчас не самое лучшее время для широких жестов.

— Здесь я с тобой, пожалуй, соглашусь. Время, действительно, не самое лучшее. У «Явки с повинной» по трем летним месяцам и так сезонный отток читателей. Нам бы сейчас самое время цепляться за старых да попытаться новых увлечь. А чем ты мне предлагаешь их увлечь? Мутными текстами про очередные бизнес-разборки?

— Дело ваше, конечно. Но… Я, понимаешь, бьюсь, заказы ищу…

Трефилов попытался сделать вид, что подобные статьи попадают к нему не самотеком, но исключительно в результате его доблестной «оперативно-розыскной» работы. (О том, что за каждую подогнанную рекламу ли, «заказуху» ли Геннадий Антонович получал свой, строго фиксированный, процент, здесь скромно умолчим — не станем уподобляться людям, считающим деньги в чужом кармане).

— Опять же народ, коллектив то бишь, ропщет: давно зарплату не поднимали. При такой-то инфляции! — продолжал гнуть свою линию (или биться за свои проценты?) Трефилов.

— Кто бы мне зарплату повысил? — огрызнулся Обнорский. — Короче, Склифософский! О чем материал?

— Да там на самом деле все очень цивильно. Кстати, про такие темы мы обычно бесплатно пишем. А, между прочим, зря! Журналисты кучу собственных сил, времени, бумаги казенной на расследования тратят. А тут — само прямо с неба готовенькое свалилось. Да еще и денег предлагают.

— Ты так и не сказал о чем материал.

— Рейдерский захват. Стопудово наша тема, — окончательно окрылился Геннадий Антонович. — Место действия — Калининград. Там наехали на фирму «Балтфиш», на балансе которой стоят восемь рыболовецких судов.

— Ну и с чего это вдруг в питерской газете мы станет касаться бизнес-проблем этого анклава? Положим, с заказчиками все ясно — этой статьей они хотят привлечь внимание полпреда по Северо-Западу. А нашим-то читателям вся эта маета зачем? Сразу сделается очевидным, что всё здесь за уши притянуто.

— За уши, да не совсем! Юридически контора зарегистрирована в Питере, и головной офис у них тоже здесь. А в Кёнигсберге — только суда, команда, море и рыба. Вот вам и привязка. Куда уж привязчивее?… Ой, ради бога, извините! У меня входящий.

Трефилов торопливо вытащил из кармана мобильник и, конспиративно прикрывая трубку ладошкой, зашептал интимно. Да так ловко это у него получалось, что Обнорский, как из спортивного интереса ни старался, все равно не смог уловить ни одной произнесенной им фразы.

Переговорив пару минут, Геннадий Антонович убрал трубку и потрясенно уставился на шефа:

— Андрей Викторович, чудны дела твои, Господи!

— Не понял? Мои или Господа?

— Да тут такой, блин, дурдом. Мне сейчас звонили представители другой стороны!

— Какой еще стороны? Выражайся яснее.

— Представители захватчиков «Балтфиша».

— И чего хотят?

— Хотят минимум на месяц поставить блок на все материалы по этой теме. Обещают очень приличные деньги. Гораздо больше, чем предлагали потерпевшие. То есть мы напрочь забываем про «Балтфиш», просто ничего о них не пишем, а нам за это — кругленькая сумма! — Геннадий Антонович чуть ли не руки потирал в предвкушении потенциальных барышей. — Ну так что, Андрей Викторович? Печатаем за небольшие или не печатаем за большие?

Похоже, Трефилов уже успел забыть, что несколько минут назад ему и пять тысяч долларов казались большими деньгами.

Обнорскому сейчас очень не хотелось принимать решения по этой во всех отношениях дурнопахнущей теме. Так что в высшей степени пунктуальное явление Даши стало для него наилучшим выходом из ситуации:

— Андрей Викторович! Вам пора ехать в Смольный.

— Ах ты, черт! — театрально вскинулся Обнорский, театрально посмотрев на часы. — В самом деле, пригораю капитально!.. Всё, Гена, считай, я тебя услышал. Покручу-помозгую и позднее дам тебе знать. А сейчас действительно не могу: опаздываю к мадам.

Трефилов собирался было возмущенно возразить, но его опередила Даша, огорошив жутким сообщением:

— Геннадий Антонович, а вас на вахте какой-то мент дожидается. Из криминальной милиции.

В мозгу Трефилова тут же вспыхнуло апокалиптическое видение стальных наручников, защелкивающихся на его волосатых руках, и ему сделалось дурно. А журналистская подкорка на автопилоте уже выдавала на гора сенсационный заголовок к этой скандальной картинке:

«Путь журналиста-неудачника: от миров криминала до явки с повинной»…

* * *

Еще долго в питерском Главке с содроганием будут вспоминать прощальные посиделки с генерал-майором Ширяевым. Серьги по итогам инспекторской проверки раздавались щедро — ажно ушные хрящи трещали. Ну а главный джекпот предсказуемо сорвали «гоблины». Павлу Андреевичу с Мешком припомнили всё: и убийство «бухгалтера мафии» Айрапетяна, и стрельбу на Фонтанке, и смерть секретарши заместителя главы Курортного района. «Я, конечно, понимаю, что подразделение полковника Жмыха находится в процессе становления, в стадии эксперимента, если угодно, — с жаром вещал с трибуны Ширяев. — Но мы не должны экспериментировать на живых людях! И не просто на людях — на лицах, находящихся под государственной защитой! Не должны. И не будем! Именно вы, — Леонид Сергеевич бесцеремонно ткнул перстом в сторону сидящего в первом ряду, покрытого холодной испариной Жмыха, — именно вы, Павел Андреевич, и ваши подчиненные как никто другой из здесь присутствующих должны соответствовать подзабытому ныне статусу «слуг государевых». Потому что именно в вашем лице свидетели должны видеть своего рода живой щит, выставляемый государством. Щит, о который должен разбивать себе лоб каждый, дерзнувший посягнуть на лиц, подлежащих государственной защите. Вы меня хорошо слышите? Каждый! А пока вместо грозного щита лично я наблюдаю лишь имитацию такового. Имитацию, сумбур и ничем не оправданную самодеятельность! Поэтому я, пожалуй, соглашусь с мнением некоторых ваших коллег, что прижившееся в обиходе жаргонное словечко «гоблины» применительно к вашему, Павел Андреевич, подразделению куда как больше отвечает реалиям дня сегодняшнего. Очень печальным, должен сказать, реалиям. Так что настоятельно советую срочно прекращать эти ваши «луноходы»… Так, кажется?… Спускаться с луны на землю и работать-работать-работать! В противном случае — оргвыводы последуют незамедлительно…» Понятно, что после такой вот нахлобучки ноги сами занесли Мешка и его начальника в близлежащий полуподвальный шалман эконом-класса, что на Кирочной. А учитывая, что сегодня Андрей был без машины — так просто сам Бог велел утопить грусть в вине.

А там, глядишь, и истина сыщется…

* * *

Говорят, что в будние дни человек думает исключительно о будущем и только в отпуске — о настоящем. За всех поручиться не можем, но в случае с отпускницей Северовой дела обстояли именно так. Самое обидное, что по результатам не самых долгих раздумий собственное настоящее представилось Наташе не просто невыносимым — омерзительным. Сей пренеприятный факт сделался столь прозрачно-очевиден, что теперь она искренне недоумевала и даже негодовала: почему такого рода прозрение явилось только теперь? Так поздно?

Вчера, вернувшись из конторы после жутчайшего разноса, учиненного внезапно нагрянувшим генералитетом, Наташа как-то сразу и вдруг поняла, что смертельно устала за месяцы службы в «гоблинах». И сама эта служба ей опостылела, а один из ключевых в этой службе персонажей — так и вовсе осточертел! Самое ужасное, что осточертел, но вместе с тем одновременно оставался любим ею по-прежнему. «Нет, это просто невыносимо! Так не должно, так не может продолжаться! Почему я ежедневно должна прощать и сносить самое натуральное издевательство над собой? Почему позволяю унижать себя? Что и кто мне эти менты-«гоблины»? Сколько можно, как говорит тот же Холин, «мазать спинку повидлом» и прикидываться доброй милицейской феей? Что, на одном только Мешке свет клином сошелся? Да я только мизинчиком поманю, как тут же целая очередь из самцов выстроится. Причем из красивых и богатых самцов».

Вот с таким черными мыслями Северова полночи прострадала да промучилась. А когда ближе к полудню проснулась в своей, не менее осточертевшей, чем служба, снимаемой клетушке на Ленинском, обнаружила, что мысли за ночь светлее не сделались. И, соответственно, мудренее ничуть не стало. Совершенно разбитая, на автопилоте Наташа приготовила себе немудреный завтрак, абсолютно без аппетита поела и, совершив над собой немалое усилие, засела за («Господи, да не прими труды праведные в отпуску выстраданном за извращение!)… за работу.

«Всё! Хватит скулить и сопли на кулак наматывать! Теперь у меня хотя бы есть четкая и конкретная цель!»

Наташа загрузила компьютер, веером разложила по столу загодя притащенные из конторы листы распечаток, о существовании коих ее коллеги даже не догадывались, под своим служебным паролем вошла в информационную систему ГУВД, и — понеслось. С этого момента вопрос «состоится ли по окончании отпуска ее возвращение в «гоблины»?» целиком и полностью зависел от того, каким в конечном итоге окажется результат поисков. И что с того, что даже по самым скромным прикидкам на эти поиски уйдет дней десять, не меньше? Зациклившись на стихийно принятом решении, Северова больше не могла думать ни о чем другом, а необходимость скрывать свои мысли от окружающих создавала в душе благодатную почву для сомнений. Инстинктивно Наташа чувствовала, что эта во многом авантюрная затея — лишь попытка откупиться от нависшего над ней зла, но всё равно с упорством фанатика продолжала цепляться за нее. Потому что так было и проще, и понятнее…

…Склонившись над клавиатурой и распрямляя спину только на выходы в кухню покурить, в общей сложности Северова провела за компом четыре с четвертью часа.

Могла и дольше, если бы не случился звонок в дверь.

— Хай, подруга! — На пороге, по-голливудски улыбаясь, стояла Ритка Илюшина — бывшая сменщица Северовой, с которой они когда-то делили кресло и зеркальный столик в салоне красоты на Чайковского.

— Привет, заходи, — обошлась без «голливуда» Наташа, потому как никаких гостей, даже более-менее близких подруг, душа сегодня не принимала в принципе.

— А чмоки-чмоки?

— Ты же знаешь — я не поклонница лесбийской любви.

— Ну и зря. В жизни надо всё попробовать! — беззаботно рассмеялась Ритка, скидывая туфли и проходя в комнату. — Ф-фу, как у тебя накурено! — Она по-свойски забралась с ногами на тахту.

— Кофе будешь?

— Если с ликером, буду.

Северова прошла на кухню и принялась возиться с кофемолкой.

— Натаха! А у тебя виза в Финку еще действующая?

— Кажется, да. Надо проверить.

— «Кажется»! Такие вещи надо знать. Проверь, и, если всё в порядке, завтра утром мы с Инкой за тобой заедем.

— Зачем?

— Втроем ломанемся в Иматру. На шопинг, — веселясь и предвкушая, Илюшина затянула на родной вологодский распев: — РОзвеять девичью тОску, нОставить рОжки мужАньку.

— Не, Ритка, на меня не рассчитывайте. Я не могу.

— Что значит не могу? Ты в отпуске или где?

— Во-первых, денег нет на шопинг.

— Вообще не вопрос. Мы с Инкой тебе одолжим.

— Спасибо, конечно, за заботу, но всё равно — не могу. Я… я халтуру на дом взяла, — выкрутилась Северова. — Видала, сколько у меня бумаг на столе? Теперь и сама не рада: зашиваюсь, а сроки поджимают.

— Ну ты, Натаха, ты у нас просто крейзи, в натуре! Отпуск, бабье лето, солнце! А она чахнет в своей конуре. Прям как Дюймовочка в норе у крота.

«Про «крота», это ты сейчас в самую точку», — неприятно резануло — вспомнилось.

— За кротову нору соглашусь. А вот на Дюймовочку более никак не тяну: прикинь, за месяц поправилась сразу на два кило.

— Ужас! Слушай, а может, ты того, «тяжелая я»?

— Типун тебе на язык! — ругнулась Наташа, выходя из кухни с подносом в руках. — С такой жизнь затяжелеешь, как же! — не удержавшись, в сердцах добавила она, выгружая на журнальный столик необходимые составляющие кофейной церемонии.

— Так я о чем тебе и толкую! Забей ты на эту халтуру! Все равно всех денег не заработаешь. К тому же для зарабатывания существуют мужики. А наша, бабья, доля — эти денежки быстренько потратить. Отсюда вывод: надо начинать срочно искать спонсора. То бишь мужика с денежным мешком.

— Вот мне только нового Мешка не хватало! — на автопилоте вырвалось у Северовой. — Тут не знаешь что бы такое со старым сотворить?

— Ты это о чем? — не поняла Ритка.

— Я говорю: где они, мужики-то?

— Северова, ты меня пугаешь! Да будь у меня такая внешность, я бы себе целую роту любовников завела! Прикинь, два десятка самцов, все как на подбор. Такие, знаешь, брутальные мачо…

— Шестьдесят.

— Что шестьдесят?

— Я говорю, что рота — это минимум шестьдесят человек.

— Н-да, мать, а мозги-то у тебя, похоже, окончательно «омилицеились», — неодобрительно покачав головой, поставила диагноз Илюшина. — Бросала бы уже свою ментуру и возвращалась обратно. У нас в салоне как раз две свободные вакансии намечаются — сразу две девки в декрет собрались. Вот! Опять же, заметь: в декрет!

— Хорошо, Ритка, я подумаю. — Голос Северовой прозвучал отрешенно и глухо. — Насчет бросить. Вот только, — она покосилась в сторону компьютера, — сначала одно важное дельце закончу. И сразу начну. Думать.

— И когда ты намереваешься кончить?

— Не знаю. Может быть, через пару недель.

— М-да, оргазм затягивается… Ладно, в конце концов, уже кое-что! Давай тогда, подруга, выпьем! — Илюшина с щедрой горочкой плеснула ликер в чашки. — За твое «подумать» и за возвращение блудной дочери Наталии! В чем лично я нисколько не сомневаюсь!

И подруги шутливо чокнулись чашками с кофе…

* * *

В начале десятого загрузившийся под ватерлинию Мешечко ввалился в конспиративную квартиру. Не обнаружив в оперской не только признаков личного состава, но даже и призрака ответственного дежурного Холина, он с грохотом протопал в «курилку» и рванул на себя дверь так, что оторвал державшуюся на одном шурупе ручку. Здесь перед его глазами открылась до тошноты знакомая, без единого намека на оригинальность картина: сидящие за столом друг напротив друга два друга — Холин и Вучетич. Между ними, выстроившись вдоль демаркационной линии, стояли початая бутылка водки, банка с солеными огурцами и дым коромыслом.

— …Вот я тогда Любке и говорю: такую мобилу перед серьезными людями светить не стану, — с жаром вещал хмельной Григорий. — О! Андрюха! Ну наконец-то!

— НЕ ПОНЯЛ! Парни! Вы что, совсем оструели?!! Это че, типа розыгрыш такой?

— Ваш бродь, да ты чего? Как с цепи-то? — искренне удивился такому заходу Виталий.

— Нет, вы кого во мне увидали, а?!! Это что? Это оно, блядь, и есть?! Ваше не терпящее отлагательств срочное дело?!! Вам что, больше набухаться негде?!! Ведь только вчера, на этом самом месте, всех раком поставили, танцевать заставили! А сегодня по новой?!! Совсем страх потеряли?!! Разэтосамились?!!!

— Господин хороший! — взмолился Вучетич. — Андрюха! Не вели казнить — вели слово молвить!

Мешечко рывком подхватил стул, шарахнул им об пол и, тяжело опустившись, рявкнул:

— Слушаю!!!

— Переверни, будь ласка! — Виталий указал на два прямоугольника фотографий, лежащих на столешнице «мордой вниз» аккурат между двумя стаканами.

— А жопку тебе не потереть? Кухонным ершиком? — снова взорвался Андрей, поражаясь наглому интонационному спокойствию вконец отбившегося от рук подчиненного. — Ты с Трефиловым с утра встретился? Приметы курьера с него срисовал? Почему мне после не отзвонился? Или мои приказы для вас теперь что? Пустое место? Собака лает — ветер носит?

Вучетич посмотрел на беснующегося шефа с легким оттенком укоризны и картинно вздохнул:

— Отвечаю по пунктам, в порядке заданных вопросов. С Трефиловым встретился. Приметы курьера не срисовал и вообще — постарался разговоры с вышеупомянутым журналистом скоренько закруглить и удалиться. Отзвониться не мог по причине разрядившейся трубки. Ваши приказы, Андрей Иванович, для меня не пустое, а напротив, самое что ни на есть полное место. «Собака лает — ветер носит» — это устойчивое сочетание, именующееся также как «пословица»… И все-таки, Андрюх, фотки переверни, а? Сначала левую, а потом правую.

— В самом деле. Что тебе, трудно, что ли? — поддержал друга Холин.

Мешечко брезгливо перевернул фотографию.

— Ну? И что, по-вашему, я должен узреть в этих размазанных потерпевших харях?

— А ты всмотрись повнимательней. К слову, это увеличенный, а затем почищенный снимок двух зайчат из интернет-кафе «Матрица». Не узнаешь того, который ближе?

— Твою мать!!! Это же Трефилов!

— Вот тебе и дополнительный ответ на вопросы N<N>1 и N<N>2, - наслаждаясь триумфом, нарочито небрежно бросил Виталий. Но потом, не удержавшись, подкинул подробностей: — Я сам, как только с редакционной вахты его заприметил, охренел люто. Смотрю, ползет на полусогнутых точная копия нашего агента Смита.

Хохотнув, Холин тут же затянул, довольный:

…Жаль, что не было там фотографа, — Он хороший заснял бы портрет: Дама в шляпочке и бюстгальтере, А на ем и того даже нет!..

— А почему на полусогнутых? — поинтересовался Андрей.

— Я, конечно, при этой сцене лично не присутствовал. Обратно я не фрейдист и не физиогномист, — опередив Вучетича, с важным видом взялся рассуждать Григорий. — Но думается мне, братцы, что этот ваш Трефилов в эту роковую минуту был малость обосрамшись.

— С чего вдруг?

— Для невтыковых поясняю: журналистишки — натуры творческие, а потому нервические и эмоциональные. Ему сказали, что из милиции пришли, вот он и того… Нафантазировал о наболевшем.

— Во-во. «Что это там за шаги на лестнице? А это нас арестовывать идут», — согласился Вучетич.

— Виталь, я надеюсь, ты ему ничего такого…

— Обижаешь, начальник.

— А как выкрутился?

— Я ж эту козью морду еще в прошлый визит мельком встречал, когда он в редакционную серверную заглядывал, жалом водил. Вот я Трефилову и наплел: дескать, во время прошлого визита где-то запонку с брюликом обронил. Теперь вот хожу по местам боевой славы — мало ли кто, часом, нашел-подобрал?

— Поверил?

— Вроде как. По крайней мере нечто похожее на вздох облегчения исторгнул. После чего одарил меня таким взглядом — я вас умоляю!

— Ясень пень! Коррумпированные менты сначала брюликами почем зря сорят, а потом по редакциям ходют, серьезных людей от работы отрывают, — заржал Холин. — Андрюх, пора правую фотку переворачивать.

— Если честно, я уже даже боюсь, — признался Мешок. — Если вы и второго хрюнделя умудрились сыскать…

На второй фотографии Андрей увидел изображение бесформенно-расплывшегося нечто, по поверхности которого были крупно растянуты цифры.

— А что сие значит?

— Это увеличенный фрагмент ствольной крышки автомата с выбитым на ней пятизначным серийным номером, — пояснил Вучетич. — Это тот, который на снимке держит чувак справа. Парни держат автоматы дулами друг к другу, поэтому на втором стволе номера не видно.

На физиономии Мешечко отразилось сильнейшее потрясение:

— Обалдеть! Виталя! Как тебе это удалось?

— А оно тебе надо? Ты же все равно не поймешь. Просто, вернувшись из редакции, я решил немного поразвлекаться с новой версией фотошопа. Для эксперимента взял файл, перекачанный от Цыганковой. Поколдовал с яркостью, с контрастностью, применил интерполяцию, и вот — «пожалуйте бриться».

— Ты даже не представляешь, дурачина, как это важно! — засуетился Андрей. — Надо срочно звонить и ехать… — он посмотрел на часы. — Ах ты, черт! Слишком поздно.

— Уже.

— Что «уже»?

— У Гришки есть знакомые в лицензионно-разрешительной системе. Он к ним обратился, и те скоренько прокинули номер по картотеке.

— Ствол, конечно же, «левый»?

Мешок затаил дыхание.

— Отнюдь. Самый что ни на есть правый, — буднично отозвался Холин.

— Ну!!!! Не томи!

— Я надеюсь, что отныне мы с Виталькой будем пожизненно реабилитированы в глазах руководства отдела?

— Безусловно!

— Виталя, ты свидетель!.. В общем, этот автомат стоит на балансе батальона ОВО при УВД Центрального района. Конкретно: закреплен за старшиной милиции Сергеем Канищевым.

— Блеск! Надо срочно звонить в Центральный ОВО!

— Уже. У Канищева сегодня отсыпной. Завтра утром он заступает на службу. Развод в батальоне начинается в 9:00.

— Отлично! — Мешечко азартно хлопнул себя по коленкам. — Гришка, тогда я завтра с утра за тобой заеду, и мы аккурат к девяти туда и подскочим. Виталя, тебя это тоже касается. Я, кстати, могу тебя прямо из дома забрать, мне всё одно по пути.

— Спасибо, конечно, но я сегодня снова здесь заночую. А то, боюсь, моя меня до смерти запилит. Четвертый день подряд киряю, — виновато признался Виталий и задумчиво потер лоб. — И что за полоса такая пошла?

— Полоса что надо! — не согласился Холин.

— А с вами к «овошникам» я обратно не могу. У меня завтра с утра… Короче, дельце одно намечается.

— Что за дельце?

— Да так. После расскажу, — ушел от ответа Вучетич и взялся за бутылку. — Андрюх, ты как, накатишь с нами? За творческие успехи?

— За успехи — обязательно!

— Вот это дело, голуба! — хлопнул в ладони Григорий. — А то ворвался, понимаешь, нахамил, обматерил! «Вам что, больше бухать негде?» Притом что сам заявился кривой как… передача Петросяна! Что, проводы генерал-майора Ширяева прошли успешно?

— Не то слово.

— Гришк, ты так и не дорассказал за телефон, — напомнил Вучетич, вылавливая из банки в панике разбегающиеся огурцы.

— Так а чего там еще рассказывать? Говорю Любке: забирай эту мобилу, к чертовой бабушке, пока я ее не расколотил, и неси назад в магазин. Менять.

— А чего за телефон-то? — не понял сути Мешечко.

— Да это Любка ему на день рождения новую трубку подарила, «Nokia 7280».

— И чего?

— Ну ты, Андрюха, блин, даешь! — возмутился Холин. — Элементарных вещей не знаешь! С таким трубками только педрилы конченые ходят!

— Почему?

— Да потому, дурья твоя башка, что сейчас на зонах и в изоляторах «Nokia 7280» — это хит сезона! Опять будешь спрашивать: почему?

— Буду.

— Потому что они дамские. И, соответственно, узкие и продолговатые. Проносить удобно. Сказать где, или сам догадаешься?

— Однако! — хмыкнул Мешок. — Это ж надо, до чего техника дошла!

Он взял протянутый Вучетичем стакан и, неожиданно вспомнив, вкрадчиво спросил о своем, о наболевшем:

— Виталя, а ты часом не знаешь, сколько примерно может стоить новенький телефон… Щас, погоди, у меня записано… Телефон «Sony Ericsson Aino»?

— Знаю. Двадцать пять тысяч.

— Да иди ты! Правда?

— Ну да. Это ведь совсем новая модель. Она у нас только-только в продажу поступила. Классная вещь! Там очень неплохая фотокамера на 8 миллионов пикселей. Да и вообще — достаточно навороченная игрушка. А чего?

— Да так, ничего, — помрачнел Мешок. — Ладно, давайте в самом деле выпьем, что ли?… Кстати, Гриш, ты, как ответственный дежурный, не возражаешь, если я сегодня тоже. Здесь переночую?

— Да по мне хоть всю жизнь живи, коли хороший человек, — хохотнул Холин…

И они посидели. А потом посидели еще. А потом еще…

Санкт-Петербург,

3 сентября 2009 года,

четверг, 08:36 мск

Командир батальона ОВО Центрального района майор Кузоватов встретил незваных гостей достаточно радушно. Вплоть до того, что, уловив чуткими ноздрями перегарный выхлоп, понимающе-любезно предложил чаю с лимоном. «Гоблины» от чая отказались и, дабы не сдвигать годами устоявшееся время ежедневного развода овошных патрулей, сразу перешли к делу. По мере изложения Кузоватов всё больше чернел лицом, а былое его радушие постепенно сменялось вселенской тоской, явственно отразившейся в выразительных глазах командира. Эти глаза, обрамленные лучиками жестких светлых морщин, выдавали в нем служивого человека многое на своем веку повидавшего. Однако с таким вот, иррационально-бессмысленным, случаем, за который сейчас в его кабинете держали речь «гоблины», за долгие годы службы комбат, похоже, столкнулся впервые.

Мешечко закончил свой краткий доклад, и Кузоватов, никак не комментируя услышанное, механически снял трубку и попросил дежурного срочно направить к нему в кабинет старшину Канищева. Всё то время, пока старшину разыскивали, в кабинете комбата висела напряженная звенящая тишина…

— …Разрешите?

В дверь просунулась гладковыбритая голова с шайбой в фас эдак «десять на десять», одного беглого взгляда на которую было вполне достаточно, чтобы понять: обладатель оной является человеком «амбалотлетического» телосложения.

— Заходи, — буркнул Кузоватов. Старшина просочился внутрь, и — предчувствия Мешка не обманули: Сергей Канищев оказался тем еще амбалом: «Об такой лоб поросят бить можно. А кулачищи-то, матерь божья!» — Дверь поплотнее за собой закрой. Сергей, ты помнишь серийный номер своего автомата?

— Конечно. 97-803. А что?

— Объясни нам, пожалуйста, каким образом твое служебное оружие попало на этот снимок? — Кузоватов протянул старшине фотографию.

Все трое сейчас напряженно следили за реакцией Канищева. И как только он всмотрелся в снимок, всем троим сделалось ясно — парень в теме.

Но и тот, к чести его, не сдержался. Не стал юлить и запираться:

— Твою мать! Я как чувствовал, что добром эта идиотская затея не кончится!

— Какая затея? — первым среагировал Мешок.

Канищев растерянно посмотрел на командира. Тот, досадливо скривившись, махнул рукой: дескать, валяй, рассказывай, коли попался.

— У меня брательник, двоюродный, в газете работает, — по-детски шмыгнув носом, стал колоться Канищев. — Вот он меня и того… Попросил…

— Что попросил?

— Да им там для газеты срочно нужно было постановочный снимок сделать, с автоматами. Вот он и попросил у меня два ствола, буквально на пять минут.

— И ты дал?

— Так я ж им пустые, без патронов! Тем более, под моим присмотром. Он попросил зафотать их в одном подъезде, на Садовой. Вот я и… того… Сфотал, короче…

— Господи, какой идиот! — страдальчески закатил глаза комбат и поворотился к «гоблинам»: — Братцы, примите мои глубочайшие извинения! Сами видите с каким контингентом приходится работать!

Мешечко понимающе кивнул в ответ:

— Дружище, можешь ничего не объяснять. Думаешь, в моем партизанском отряде имени Фарабундо Марти лучше? Ни хрена подобного! — Андрей поднялся и подошел к старшине поближе. — Фамилия?

— Канищев, — понурив голову, угрюмо ответил тот.

— Да не твоя! Брательника, который журналист.

— Трефилов. Гена.

— А того, второго?

— Я его фамилию не знаю. Зовут Паша. Он в какой-то пиар-службе работает. Но не с Генкой. Брательник, так тот в газете…

— Мы знаем, в какой газете работает твой брательник, — перебил Андрей, и Канищев уставился на него с немалым удивлением. — А как ты хотел? Естественно, мы все это уже давно знали, — в целях профилактики взялся напустить пурги и жути Мешок. — Считай, что сейчас тебя просто прогнали через детектор лжи. По счастью, испытание ты выдержал. Так что, думаю, товарищ майор не станет наказывать тебя батогами, а на первый раз применит более щадящие средства. — Мешечко обернулся к комбату. — Мы за эту историю пока молчать будем. Единственная просьба: проследить, чтобы до конца дня старшина Канищев не имел доступа к средствам мобильной, а также проводной связи.

— Братцы, да я его собственноручно в обезьяннике закрою! Хоть на пятнадцать суток, — вскинулся Кузоватов, втайне ликуя, что в этой паскудной истории, возможно, обойдется малой кровью.

— Ваше право, — пожал плечами Мешок. — Не смею вмешиваться в чужой воспитательный процесс…

…«Гоблины» покинули здание ОВО и вышли на просыпающийся Старо-Невский. Все пазлы сложились в единое целое, и теперь оставалось лишь закрепить картинку. А далее по обстоятельствам: либо вешать ее на стену, либо, предварительно разрушив, отправить в мусорное ведро.

— Ну что, вроде как «дело сделано, Билли»? — на удивление задумчиво констатировал Холин. Тут же сыскалась и причина такой задумчивости. — Единственное, чего я во всей этой истории пока не понимаю, так это мотива. По-моему, для заурядного внутрикорпоративного розыгрыша слишком много нахлобучек. Хотя… Может, им там, в редакции, просто заняться нечем? Вот и бесятся с жиру да со скуки.

— Касательно мотива есть у меня одна рабочая версия, — сказал ему на это Мешок. — И, знаешь, если она подтвердится, боюсь, после мне тоже станет очень скуШно. Читать прессу.

Он достал телефон и ткнулся в номер репортерши Тани Ивановой:

— Таня? Доброе утро, это Андрей Иванович. Из милиции, помните?… Я вас не разбудил? Чудесно. Скажите, Таня, в каких отношениях вы с журналистом Трефиловым?… Да-да, с Геннадием Антоновичем… Плохо, надо срочно наладить. Скажите, когда у вас в редакции наступает время обеда? Бизнес-ланч и всё такое… По-разному?… Танечка, у меня к вам огромная просьба, она же задание. Вы должны пригласить Геннадия Антоновича на обед… Честно говоря, не знаю. Очаруйте, соблазните. С вашими данными это ведь совсем не трудно… Ну что вы, Танечка! Это совсем не лесть, а чистая правда… Да… Куда? Да вот хотя бы на круглую площадь по соседству с вами… Да-да, ресторан «Фиолет». Скажем, часикам к двум. Сумеете?… Нисколько не сомневаюсь… Таня — вы чудо!.. Нет, Цыганкову мы разыщем сами, так что ничего ей пока не говорите… К чему такая таинственность? А вот в два часа мы с вами встретимся и всё объясним. Уверяю, рассказ сей вас, как профессионалов пера, заинтересует обязательно… Прошу прощения! У меня звонок по другой линии. Всё, Танюша, жду от вас вестей…

Мешечко посмотрел на высветившийся номер: столь настойчиво пробивающимся входящим оказался абонент «Прилепина».

— Привет! Слушаю тебя внимательно.

— Андрей, похоже, что вся эта затея с посылкой, а затем с письмом — всего лишь глупый розыгрыш! — возбужденно заговорила Ольга.

— С чего вдруг такие выводы?

— Понимаешь, у меня всё никак из головы тот рисунок не выходил. Который был сделан под основным текстом. Помнишь?

— Крест, череп и свеча?

— Они самые, — подтвердила Ольга. — Так вот: этой ночью мне не спалось, настроение отвратительное и вообще. Словом, решила его чутка поднять, полистав «Золотого теленка». И совершенно случайно наткнулась. Вот, слушай, слова Остапа: «…учитесь властвовать собой. Мелкая уголовная сошка, вроде Паниковского, написала бы Корейке письмо: "Положите во дворе под мусорный ящик 600 рублей. Иначе будет плохо". И внизу пририсовала бы крест, череп и свечу…» Андрей, теперь ты понимаешь? И как нам это сразу в голову не пришло? Мы ведь тогда с тобой как раз «Двенадцать стульев» вспоминали?

— Умница. Ты зашла совершенно с противоположного боку, но пришла к тому же результату, что и мы. Олька, тебе интересен финал этой истории?

— Он еще спрашивает! Конечно, интересен.

— Тогда подъезжай к двум часам в заведение «Фиолет». Это на площади Ломоносова.

— И что там?

— А там мы познакомим тебя с еще одним ценителем творчества Ильфа и Петрова…

* * *

Стопудовый информационный повод и репортерша Иванова разминулись во времени на каких-то пять минут. До крайности заинтригованная предложением Мешка, Татьяна задействовала всё свое как профессиональное, так и сугубо женское мастерство в деле обольщения «старика и зануды» Трефилова. Оттого ли, что действовала она на кураже, или по причине именно что профессионализма, но желаемого результата Иванова достигла всего за полторы сигареты, тет-а-тет выкуренных с Геннадием Антоновичем. Так что в 13:52 они вышли из редакции и по улице Зодчего Росси выдвинулись в заведение «Фиолет». А в 13:57 на этой самой улице зачалился узкоглазый микроавтобус «Тойота» с наглухо тонированными стеклами.

В 13:59 из-под арки, ведущей во внутренние, включая редакционный, дворики, вынырнул ничем не примечательный человечек и, стараясь не привлекать к себе внимания, шустро заскочил в салон «Тойоты». Внутри которой обнаружилось шестеро экипированных под «маски-шоу» товарищей и одна белая ворона в штатском. Роль последней исполнял никто иной как Вучетич.

— Ну, что там? Есть движуха? — спросил у вновь прибывшего предводитель ряженых.

— Да. Сорок минут назад подъехали двое, спустились в подвал. До сих пор там. Ящики на месте.

— Отлично. Парни, работаем предельно внимательно: если там действительно такое количество боеприпасов, не исключено, что и оружия может оказаться немерено.

«Парни» молча и синхронно совершили телодвижение по аналогии со спортивным низким стартом. Нечто подобное, запоздав, попытался изобразить и Виталий, однако старший бесцеремонным жестом вернул его в исходное положение:

— Стоять, Зорька! А ты куда?

— Что значит куда? Я с вами.

— А то мы без тебя не справимся! — неуставно подал голос один из участников маскарада.

— Ни фига не знаю! — запротестовал Вучетич. — Это моя персональная разработка, и я должен присутствовать!

— Хотя бы броник нацепи, понтярщик, — усмехнулся старший.

— Фигня. И так сойдет, — беспечно отмахнулся «гоблин».

— Я сказал: быстро надел бронежилет! И каску. Иначе останешься здесь. — Вучетич вздохнул и покорно принял протянутые одним из бойцов вышеозвученные предметы защиты. — Напялишь всё это и будешь ждать здесь. Вплоть до особой команды.

— Но!

— Никаких но! Твой номер — шестнадцатый. Всё, парни, двинули!

Предводимый старшим народ высыпался из микроавтобуса за каких-то пару секунд. Хлопнула дверь, и Виталий остался в машине один: «наружный» сотрудник и ууровский водила, оба одинаково хмурые и неразговорчивые, — не в счет…

* * *

…По причине пафосности и дороговизны заведения даже в сей священный час бизнес-ланча публики в ресторане «Фиолет» было совсем немного. В последние годы не слишком избалованный женским вниманием Геннадий Антонович вручил Татьяне меню, благосклонно дозволив сделать заказ на ее вкус, а сам занялся созерцанием интерьеров.

Однако недолго ему довелось. Созерцать.

Ровно в 14:00 в полупустыню ресторанного зала вошли сразу две пары, завидев которые Трефилов резко поскучнел лицом. Так как первую представляли собой Маша с неизвестным кавалером, а вторую — давеча приходивший в редакцию мент с какой-то бабой под ручку. Баба была не столь юна, как Цыганкова, но не менее очаровательна. К слову, как раз в его, в трефиловском вкусе.

«Вот ведь принесла нелегкая! — раздраженно подумал Геннадий Антонович. — В кои-то веки выбрался спокойно пообедать в приличное заведение, так и здесь от своих и от ментов проходу нет!»

Раздражение усилилось, когда журналист сообразил, что вся эта четверка направляется не абы куда, а именно в их с Татьяной сторону.

«Что за хрень?!»

— Ба, какая встреча! Добрый всем денечек, — приветливо улыбнулся Мешок. — Позволите присоседиться?

— Вокруг полно свободных мест, — буркнул Трефилов, запоздало начиная догадываться, что эта «случайность», может так статься, и не случайность вовсе.

— Конечно-конечно, присаживайтесь, — засуетилась репортерша Иванова.

Вновь прибывшие с шуточками и прибауточками принялись тесниться-рассаживаться. Да так, что Трефилов и сам того не заметил, как в какой-то момент оказался зажатым на диванчике между двумя мужиками. А все барышни расположились строго напротив.

— Вы уже заказали? — поинтересовался у Геннадия Антоновича незнакомый мужик, усевшийся по правую руку. Тот, что заявился с Цыганковой.

— Нет.

— В таком случае смиренно предоставим право выбора нашим дамам. А сами пока пыхнем, с позволения. — Мужик достал из кармана пачку сигарет и любезно протянул Трефилову.

— Спасибо, я не курю, — замотав головой, зачем-то соврал тот.

— Бери-бери, — слева улыбнулся мент. — «Сам-то я не курю, но в камере — пригодится».

— В какой камере? — насторожился Геннадий Антонович.

— В тюремной. Гриша, не припомнишь, какая ответственность у нас предусмотрена по 119-й статье?

Журналистки, до сих пор пребывающие в полном неведении относительно цели экстренного сбора, потрясенно уставились на Андрея.

— Это которая «угроза убийством или причинением тяжкого вреда здоровью»? — ковыряя деревянной палочкой в зубах, лениво уточнил меж тем Холин.

— Она самая.

— До двух лет.

— Маловато. Я бы давал больше.

Трефилов побледнел. Пытаясь изобразить гневливое негодование, он набрал побольше воздуху в легкие и… И всего лишь «пустил петуха»:

— Послу-У-уй-шайте!

— Да-да, Геннадий Антонович, мы вас очень внимательно слушаем, — с насмешливым участием отозвался мент. — Внимательно и с тем же неподдельным интересом, с коим нынешним утром внимали рассказу вашего двоюродного брата, господина Канищева…

После этой невинной фразы Трефилов сдулся как подстреленный воздушный шарик.

«Вот и всё! Пипец! Доигрались!» — обреченно подумал он, в следующую секунду инстинктивно вздрогнув от торжественно зазвучавшего: «Говорит Москва! Граждане и гражданки Советского Союза…» Это у Мешка некстати подал голос мобильный.

Впрочем, с ходу опознав номер звонившего, Андрей сделался не столь категоричен в оценке нарушителя спокойствия:

— Мешечко у аппарата!.. Как же, как же! Конечно узнал, Станислав Петрович. Есть какие-то новости?… Отлично. Станислав Петрович, будьте любезны, повисите секундочку, я только перейду в другой кабинет…

Андрей прикрыл трубку ладошкой и торопливо поднялся:

— Господа, прошу прощения! Не терпящий отлагательств звонок! Кстати, Геннадий Антонович, хотите узнать, кто сейчас висит у меня на проводе?

— Мне абсолютно по фигу, кто там у вас висит.

Трефилов попытался натянуть на лицо маску равнодушного циника, однако получалось это у него плохо и неубедительно.

— Неправильный подход к снаряду. Человек вашей профессии должен быть пытлив и любознателен… А звонит мне начальник службы безопасности интернет-кафе «Матрица», что на Невском проспекте. Не доводилось бывать?

— Я не хожу по таким заведениям. У меня, знаете ли, нет проблем с интернетом: ни на работе, ни дома.

— То есть это место вам не знакомо?

— Нет, — слишком поспешно и неубедительно ответил Трефилов.

— Странно. А разве это не вы вот здесь, на снимке? — Мешечко достал из заднего кармана джинсов сложенную фотографию и нарочито-небрежно бросил ее в центр стола так, чтобы при желании ее могли рассмотреть все остальные.

После чего удалился в сторону туалетов, чтобы докончить по всем признакам важный телефонный разговор без свидетелей…

* * *

…Боковая дверь микроавтобуса шумным рывком отъехала в сторону.

— Эй, разработчик, выгружайся! — задорно крикнул старший. — Теперь можно!

— Что? Есть? — с плохо скрываемым волнением спросил Вучетич.

— Не то слово!

Виталий суетливо выскочил из «Тойоты» и припустил следом за старшим. Миновав арку, они свернули во внутренний дворик, прошли к подвалу — к тому самому, о котором несколько дней назад Вучетичу доверительно поведала репортерша Танечка Иванова, — и, преодолев пяток покоцанных, скользких ступенек, очутились внутри сырого сумрачного помещения. Развернуться здесь было решительно негде, так как практически всё живое пространство было почти до потолка заставлено армейского образца деревянными ящиками. В узеньком проходе между двумя рядами ящиков на бетонном полу, мордами вниз и «расклячившись», лежали два человека.

— Димка! А ну, давай живо за понятыми! — скомандовал старший и дружелюбно подмигнул Вучетичу: — Гляди веселее, разработчик! Патроны есть — еда найдется!..

* * *

— …Хорошо, Андрей Иванович. Теперь я понимаю, что ваш интерес отнюдь не празден и напрямую не связан с деятельностью нашей сети, — выслушав аргументы Андрея, сказал по телефону начальник службы безопасности «Матрицы». — Дабы далее не растекаться по древу, постараюсь быть предельно краток. Итак, полчаса назад ваш клиент снова появился в «Матрице». Согласно прежней договоренности, мы уже собирались было вам позвонить, но тут внезапно появились сотрудники ФСБ и произвели задержание.

— Задержание кого? — не понял Мешечко.

— Этого самого парня. С интересующей вас видеозаписи.

— На каком основании? За что?

— Нам, как вы понимаете, никто ничего не объяснял. Однако среди прибывших сотрудников чудесным образом оказался один из бывших моих подчиненных. Вот он-то, в кратком доверительном разговоре, поведал, что задержанного зовут Павел Ковальчук. И что ему собираются предъявить обвинение по 282-й статье. Извините, Андрей Иванович, но это всё, чем я могу вам сейчас помочь.

— Огромное вам спасибо, Станислав Петрович, — с жаром сказал Мешок. — Вы даже не представляете КАК вы нам помогли и КАК вовремя вы отзвонились! Так что в ближайшее время с нас — магарыч. А пока — спокойной вахты…

— …Может быть, вы наконец объясните, что здесь происходит? — грозно потребовала Цыганкова, после того как Мешок возвратился и занял свое место за столиком. — А то один — молчит как сыч, другой — изъясняется сплошь загадками!

— Объясняю, — к удивлению окружающих, легко и беззаботно согласился Мешечко. — Посылку с псевдобомбой, равно как электронное письмо с забавной картинкой, организовал ваш, милые барышни, коллега. Вот этот! — Он указал на Трефилова вилкой. — Организовал вместе со своим приятелем. То бишь подельником. Имя которого, надеюсь, мы сейчас услышим. Не правда ли, Геннадий Антонович?

— Не услышите. Я один отвечу за всё, — глухо отозвался Трефилов.

— Что ж, это очень благородно с вашей стороны. Вот только благородство ваше, увы, слегка запоздалое. Ибо полчаса назад вашего приятеля Ковальчука задержали сотрудники ФСБ. В том же самом, к слову сказать, интернет-кафе. Которое вы никогда не посещали.

— Не понял? — пришла пора удивляться теперь уже и Холину. — А ФСБ тут с какого боку?

— С другого, но тоже с крайне неприятного. Товарищу шьют 282-ю.

— Разжигание розни?

— Именно так. Похоже, наши шутники потешались не только над своими коллегами по цеху.

— Это правда?!! — Взглядом полным ярости и отчаяния Маша уставилась на Трефилова, и тот испуганно отвел глаза. — Какой же ты мерзавец! Гад!!! — Цыганкова подхватила со стола стопку меню в кожаных переплетах и, размахнувшись, саданула ею по непутевой голове собрата по профессиональному цеху. Неловко уворачиваясь, тот смахнул на пол пустые тарелку и фужер.

В воздухе густо запахло скандалом и дебошем.

— Но зачем?!! — мегазвезда расследовательской журналистики сорвалась на истерику. — Кто-нибудь мне может объяснить?! За что?!!

Татьяна кинулась успокаивать подругу, но для начала предусмотрительно завладела лежащими перед Цыганковой колюще-режущими предметами сервировки. От греха подальше.

— Честно говоря, мы бы и сами хотели это понять, — среагировал на «за что?» Холин.

— Я при них ничего говорить не буду, — не поднимая глаз, ухнул Трефилов.

— Ольга! Будь любезна, отведи барышень в дамскую комнату. Носики попудрить.

Прилепина понимающе кивнула и с помощью репортерши Танечки увела рыдающую Цыганкову. От стола и опять-таки от греха подальше.

Почувствовав себя в относительной безопасности, Геннадий Антонович попросил у Холина сигарету, дрожащими руками прикурил, прокашлялся и заговорил глухо:

— Я в журналистике пятнадцатый год. Соответственно, в «Явке с повинной», у Обнорского, третий. Возглавлял службу расследований, писал на криминальные темы… Неплохо, надо сказать, получалось… У меня было имя, уважение коллег по журналистскому цеху… В наши дни это большая редкость… А потом появилась Машка, и ее отдали в мою службу, на стажировку… Знаете, как в народе говорят? «Сибирские девки как яблочки, лето короткое, а созревают рано». Так вот Цыганкова как раз из этой породы. Машка, она ведь только с виду девочка-одуванчик, а по жизни — прожженная, наглая, хваткая. Если во что вцепится, дальше прет как танк, нипочем своего не упустит. Такое, знаете ли, типичное поведение современного провинциала, задавшегося целью сделать карьеру в столицах…

— Слышь, ты, сказитель народный! — грубо перебил Григорий. — Кончай уже со своими присказками, давай ближе к делу.

— Гриша, помолчи! Не видишь, у человека возникла потребность выговориться? — одернул коллегу Мешок. — Дойди лучше до официанта, сделай заказ. А то жрать хочется — аж скулы сводит.

— А и то. И схожу, — Холин подхватил меню и направился к стойке.

— В общем, очень быстро Машка начала приносить эксклюзивные темы, — продолжил исповедь Геннадий Антонович. — У нее появились эксклюзивные источники во всех силовых ведомствах. То, что у меня нарабатывалось годами, она умудрилась создать за каких-то несколько месяцев. Но это не было с ее стороны проявлением особого журналистского дара, таланта! Вовсе нет! Просто Цыганкова очень умело пользовалась всеми этими бабскими приемчиками — тут пуговичку расстегнет, здесь юбочку невзначай задерет. Одному глазки строит, другому — губки бантиком сложит. Ходили слухи, что она даже спала с милицейским руководством в обмен на доступ к закрытой информации. — Трефилов увлеченно фантазировал, на ходу сочиняя все новые и новые подробности глубоко и безнадежно порочной, по его версии, жизни журналистки Цыганковой. Сваливая в одну кучу местечковые слухи и заведомую ложь, он уже и сам начинал верить в то, что Машка переиграла его на профессиональном поле исключительно за счет активного и целевого использования первичных половых признаков и сугубо женских подходцев, которые похитрее муровских будут. — …В итоге всего через полгода Машку поставили на руководство службой расследований, а меня отправили в почетную ссылку в отдел экономики. Представляете, меня! Обладателя «Золотого пера — 2001»! — Трефилов страдальчески закатил глаза и потянулся за очередной сигаретой. — Ну а дальше — больше…

* * *

…Насильно доставленные в застенок подвала понятые жались к сырой кирпичной стенке и наблюдали за происходящим с неподдельным ужасом. Двое задержанных всё это время продолжали лежать на бетонном полу, пугая своей неподвижностью. Так что один из понятых всерьез принял их за покойников. А настойчивое милицейское «будьте любезны, пройдемте с нами на минуточку» расценил как необходимость соблюсти формальности путем подписания акта о приведенном в исполнение приговоре.

— Граждане понятые! — зычно скомандовал старший. — А теперь смотрим и фиксируем крайне внимательно! Коля, Дима — давайте.

— А какой ящик? — шагнули из полусумрака двое, комплекцией своей много больше тянувшие на уважительное прозвище «гоблины».

— Да любой.

Два бойца аккуратно опустили на пол один из верхних ящиков ближайшего ряда и щелкнула замками. Их коллеги невольно подались вперед, заслонив тем самым представшее взорам содержимое от глаз Вучетича. В следующую секунду на подвал обрушилась странная, полным и безоговорочным триумфом никак не оправданная, гнетущая тишина.

— Не понял? — недоуменно произнес старший, которому по должности было положено первым наступить на горло воцарившемуся всеобщему молчанию — Это что за хрень?…

* * *

— …Понятно, — мрачно кивнул Андрей, после того как Трефилов, выдохшись, взял очередную паузу. — И тогда вы, Геннадий Антонович, взалкали былой славы и взревновали к чужой?

— Меня добило ее недавнее интервью в англоязычной версии журнала «Форбс». Эту пустышку, эту соску сопливую назвали восходящей мегазвездой расследовательской журналистики! Чуть ли не преемницей покойной Политковской! — с неподдельной болью произнес Трефилов. — Машка там вовсю распускала хвост и на голубом глазу заявляла, что для нее нет запретных тем. Что она ничего не боится и готова в любом расследовании идти до конца… Вот я и решил ее слегка напугать. Чтобы спесь сбить да гонору поубавить. А там, глядишь, чем черт не шутит, может, она и вправду бы решила уйти в более спокойный отдел. В идеале — в другое издание. Чтобы глаза мне более не мозолила. И вообще.

— С фотосессией на фоне входной двери квартиры Цыганковой — ваша идея?

— Это Ковальчук придумал. Он вообще мастер на такие придумки.

— Я смотрю, ты не особо удивился, когда Андрей рассказал о его аресте? — напомнил Холин.

— Я… Я догадывался о чем-то подобном.

— И давно догадывался?

— С позавчера.

Из дамской комнаты вышла Ольга и вопросительно посмотрела на Мешка. Спрашивая глазами: «Нам как, уже можно вернуться? Или еще подождать?»

— Всё, Геннадий Антонович, — подвел черту Андрей. — Можешь быть свободен. Пока.

Удивлению Трефилова не было предела:

— Как? А разве вы не будете меня… арестовывать?

— Я сказал, уйди с глаз моих! — перекосивившись от нахлынувшего на него чувства омерзения, рявкнул Мешок. — После договорим.

— Давай-давай, топай. Пока твои девки не порвали тебя на клочки на тряпочки, — насмешливо прищурился Холин.

Ужаснувшись подобной перспективе, Трефилов принялся торопливо вылезать из-за стола.

— Только не вздумай сбегать, — предупредил Мешечко. — Этим поступком ты лишь усугубишь свою карму. А она у тебя сейчас… Хреновая, короче, у тебя карма.

Рачительный Холин обвел взглядом принесенные официантом закуски и как бы невзначай поинтересовался:

— Дружище, а ведь нехорошо это.

— Что нехорошо? — втянул голову в плечи Трефилов, ожидая очередного разоблачительного удара.

— Ты девушку в ресторан на обед пригласил. Так?

— Так.

— А сам уходишь, не расплатившись. Вот я и говорю, нехорошо.

Геннадий Андреевич пошарился в бумажнике и выложил на стол тысячную купюру:

— Теперь я могу уйти?

— Нет. Не можешь.

— Почему.

— Потому что к девушке неожиданно присоединились две подруги. За себя, так уж и быть, мы с Андреем Ивановичем расплатимся сами.

Трефилов покорно присовокупил к выложенной тысяче еще две схожие по номиналу бумажки.

— Вот это по-нашему, по-гусарски! — удовлетворенно крякнул Холин. — Всё, теперь свободен. Ступай — и не греши больше.

Бесконечно несчастный, сгорбленный и раздавленный журналист-неудачник уныло поплелся на выход. Привыкшему за годы нескончаемой конкурентной борьбы за выживание к беспринципности, а порою и жестокости по отношению к коллегам по профессии, Трефилову сейчас было невыносимо жаль. Нет-нет, жаль вовсе не по собственной глупости содеянного.

Ему было невыносимо жаль себя…

— …И что же нам теперь делать? — отчаянно спросила Цыганкова, дождавшись, наконец, момента, когда мужчины окончательно насытятся.

После того как с уходом Трефилова девушки вернулись за стол, Мешечко, предваряя неминуемые расспросы, объявил, что для начала им следует хорошенько подкрепиться. Поскольку они с Холиным за сегодняшний день «ничего, окромя кофе и сигарет, еще не ели». А когда «мы ем — мы глухи и нем». Так что последующие двадцать минут представительницы прекрасного пола, которым в свете состоявшихся драматических событий кусок в горло не лез, провели в томительном ожидании и в гнетущей тишине. Нарушаемой разве что бухтением подвешенного к потолку заведения телевизора.

— Что делать? — переспросил Андрей, вытирая рот салфеткой и расслабленно откидываясь к мягкой спинке диванчика. — «А вот это вопрос! Ты же меня, Шарапов, без ножа этим вопросом режешь!» Но если серьезно — тема фиговая. В понедельник мы с шефом должны лично докладываться по ней Владиславу Юрьевичу. И что прикажете докладывать? К вам приезжала программа «Розыгрыш»? Первое апреля затянулось? Сотрудники Обнорского развлекаются?

— Кошмар! — схватилась за голову репортерша Иванова. — Стыд-то какой!

— А если за эту историю пронюхают эфэсбэшники, они этого вашего Трефилова запросто могут до кучи. Окучить, — подлил масла в огонь Холин.

— А я, если про эту историю узнают конкуренты «Явки с повинной», уверена, что их восторг будет неописуемым, — вколотила последний гвоздь Прилепина.

— Но лично я, Ольга, считаю, что так им и надо. Пущай огребают. А то — не редакция популярной газеты, а самый натуральный детский сад. Ясельная группа.

— Андрей Иванович! Придумайте что-нибудь! Я знаю, вы можете! Пожалуйста! А я… А мы для вас за это… Любое желание!

— Три, — напомнил Холин. — Я говорю, в сказках обычно три желания исполняют.

— Хорошо. Андрей Иванович, я согласна. Пусть будет три!

Горящие Машины глаза затянулись чарующей поволокой. Она посмотрела на Мешка ТАК, что со стороны мимолетно показалось, что если Трефилов и преувеличивал, рассказывая о «методах работы» Маши Цыганковой, то не слишком. Заметив, как чары девичьего гипноза медленно, но верно начинают действовать на Андрея, Прилепина поспешила вмешаться:

— Если за оставшиеся четыре дня мы не сможем придумать удобоваримую версию, начальнику Главка придется рассказать всю правду. Какой бы дурацкой она ни была.

— Андрей Иванович! Но ведь вы придумаете такую версию? — продолжала «колдовать» Маша.

— Обязательно. Мы постараемся, — не отводя глаз от красотки-журналистки, зомбировано кивнул Мешок.

— А ну, тише все! — рыкнул Холин, неожиданно вскакивая.

Он метнулся к барной стойке, схватил пульт от телевизора и прибавил громкость продолжавшего «бухтеть» телевизора на максимум делений:

«…Я напоминаю, что 43-летний Аслан Агарагимов, известный в криминальных кругах под кличкой Багги, был застрелен сегодня ночью в подъезде собственного дома по улице Фурштадтской, — беспристрастно вещал диктор. — Неизвестный преступник произвел по нему пять выстрелов предположительно из пистолета ТТ. Возбуждено уголовное дело по статье «умышленное убийство»… А теперь — к другим новостям. Ликвидирован прорыв тепломагистрали в Центральном районе города…»

— Всё! Пипец котенку! — с плохо скрываемым злорадством потер руки Григорий. — Знавал я его, Агарагимова. Лет эдак пять назад самолично доводилось задерживать. Мерзота, я вам скажу, редкостная!

— А знаете что, ребята?! — взволнованно сказала Ольга. — Мне кажется, у нас появилась удобоваримая версия…

Докончить она не успела, так как в следующую секунду через парадный вход, игнорируя недовольные окрики охраны, в ресторацию ввалился… Вучетич. Выражаясь высокопарным штилем, лица на нем в данный момент не было. А если и было, то совершенно убитое и потерянное. Недовольство же охраны вызвал тот факт, что Виталий вошел в зал, волоча за собой тот самый деревянный армейский ящик. Всем своим видом сейчас он напоминал добровольца, вызвавшегося в одиночку слазать на передовую, отбить у противника ящик со снарядами и доставить его к своим.

Издалека заприметив в компании «своих» Таню Иванову, Вучетич наградил ее взглядом, от которого репортерше сделалось жутковато. Настолько, что она, ища защиты, невольно вцепилась в рукав Гриши Холина. Между тем Виталий допер «снаряды» и, утирая пот со лба, устало плюхнулся на диванчик. Молча схватил недопитую бутылку минералки и опустошил ее в три глотка. Всё это время обалдевший народ наблюдал за ним с удивлением, граничащим с потрясением:

— И что означает сей перформанс? — первым оправился от шока Андрей. — Ты нашел один из загадочно пропавших чемоданов с компроматом Руцкого?

— Думали, что в Париже ложки, а оказалось — вилы, — сердито сказал Вучетич. — Спасибо вам, Таня, за наколку! Низкий поклон!

— Какую наколку?

— О незаконном обороте оружия, — саркастически прозвучало в ответ.

— Ничего не понимаю. Виталий, ты объясни толком?

— Вот эта гражданка, которая типа журналистка и следопытка, давеча настучала мне, что в соседском подвале на Зодчего Росси некие упыри хранят боеприпасы в масштабах вооружения стрелковой дивизии, — мрачно пояснил Вучетич. — Вот я и того… Короче, ССХ написал.

— А-а! Так Татьяна и есть тот самый «эксклюзивный информированный источник»? — начал догадываться Мешечко.

— Типа того.

— Но ведь ящики действительно армейские? — оправдываясь, вспыхнула Иванова. — Я потом специально на военных сайтах в интернете смотрела. Один в один.

— Ящики армейские. Вот только внутри там, мягко говоря, не патроны.

— А что?

Вучетич тоскливо посмотрел на собравшихся и обреченно выдавил:

— Баяны там.

— ЧТО-О-О?!!!!

— Баяны, — Виталий пододвинул к себе графинчик с остатками водки, наполовинил рюмку, опрокинул ее в себя и хрустнул украденным с тарелки Мешка огурчиком. — Короче, два бизнесмена из Сибири приехали в Питер задолженность перед ихней фирмой выбивать. А у местных здесь уже процедура банкротства полным ходом идет. На счету, естественно, по минусам, перед кредиторами имуществом расплачиваются. Вот конкретно этим сибирским парням и досталась партия баянов-трехрядок. Сто двадцать штук. По девять с половиной тысяч рублей штука.

— А при чем здесь армейские ящики? — изумилась Ольга.

— Так они у них без футляров поставлялись, а сибирякам надо было это дело как-то на родину вывозить. А баян — вещь хрупкая, подверженная внешним воздействиям. Вот они в Сертолово, в воинской части ящики списанные по дешевке и купили. Для упаковки и транспортировки. Оказалось, баян туда… короче, идеально встает.

Первым, не в силах более сдерживаться, начал ржать Холин. Делал он это смачно, в полный рост и голос, так что вслед за ним немедленно подключились, а подключившись — зашлись в форменной истерике, и все остальные. Включая самого рассказчика.

— А один баян, я так понимаю, ты в качестве военного трофея упер? — сквозь слезы поинтересовался Мешечко.

— Почему сразу упер? Я посмотрел: хорошие баяны и недорого. Вот я один и купил у парней. Типа, компенсировал им моральный ущерб, ну и вообще. На самом деле, давно хотел, чтобы сын чем-то полезным занимался. Вот, пусть теперь изучает. А я помогу.

— А ты разве умеешь?

— А то! — приосанился Вучетич. — Я на срочной службе в воинской самодеятельности играл. Меня сам командующий округом лично хвалил.

— Ну так нажми на клавиши — продай талант, — простонал Мешечко.

— Прямо здесь, что ли?

— А почему бы и нет?

Немного посомневавшись, Виталий все-таки открыл ящик, достал из него инструмент и, для порядку профессионально пробежавшись по ладам, грянул «По долинам и по взгорьям»…

…М-да, о подобном феерическом зрелище в элитном заведении «Фиолет» доселе и знать не знали, и слыхом не слыхивали. Ибо то было — то еще шоу! Настоящее! Из тех, которые в обязательном порядке должны продолжаться.

А в это самое время на соседней улице Ломоносова в гораздо более спокойной, почти камерной обстановке «Хемингуэй-бара» неспешно проходил другой обед — не столь феерический, но романтический. Не при свечах, но на двоих. По счастью, про это онлайн-событие Мешок был не в курсе. В противном случае одной только стопкой меню по голове дело могло и не кончиться. Тем более что сегодня Андрей был при табельном оружии…

* * *

— …Лерочка, я хочу выпить за Его Величество Случай! За то, что он, на закате моей… э-э… скажем так, зрелости… подарил мне встречу с тобой.

— Принимается, Людвиг. Но! С одной оговоркой!

— Какой?

— Не на закате, а на заре твой зрелости.

— Аналогично принимается. Ты ему уже сообщила?

— Извини, нет еще.

— Как же так, Лерочка? Ты обещала на этой неделе!

— Мама немного приболела, и я не рискнула отправлять ее с Алиской на дачу в таком состоянии. Вот, как только они уедут — сразу скажу. Не хочу, чтобы ребенок присутствовал при скандале.

— Полагаешь, скандал неизбежен? А мне казалось, что состоявшиеся взрослые люди способны разумно решить свои внутренние проблемы и найти компромисс?

— О, Людвиг! Ты просто не знаешь моего мужа! Слова «разумно» и «компромисс» — это не про него.

— Понятно. Менталитет от слова «мент»?

— Именно так. Очень точная формулировка.

— Он у тебя как? Типичный «оборотень в погонах» или?…

— Или. По службе Андрей — идеалист до мозга костей.

— Мент-идеалист в наше сугубо прагматичное время — весьма редко встречающийся типаж. Таким выживать особенно трудно. С одной стороны, многочисленные коллеги-прагматики пользуют их в хвост и в гриву. А с другой — всячески их за это презирают… Представляю, как тебе с ним тяжело!

— Нет, Людвиг, не представляешь. Такое может представить только жена такого же ненормального опера… Налей мне еще вина, пожалуйста.

— Слушаю и повинуюсь, моя госпожа… А после — потанцуем?

— А разве здесь можно?

— А разве мы обязаны у кого-то спрашивать?

— Людвиг — ты прелесть!

— Так — да?

— Как скажешь, любимый, так и будет!..

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

КУРОЩЕНИЕ НАЧИНАЕТСЯ

Санкт-Петербург,

5 сентября 2009 года,

суббота, 12:40 мск

— …Я всё! — отрапортовала Алиса, шумно высосав через трубочку последние, как всегда самые вкусные, капельки фанты.

— Я тоже всё, — поддержал почин Денис.

— Народец, может, вы пойдете чутка погуляете? Нам с тетей Олей нужно немного поговорить, по работе.

— Лично я хочу на батут, — безапелляционно заявила Алиса.

— А лично я — сладкую вату.

— Денис, будь джентльменом, уступи даме. Сходите, попрыгайте.

— Ладно уж, — проворчал Прилепин-младший, выбираясь из-за стола. — Пойдем на твой батут! — Денис попытался взять Алису за руку, но та, стремясь к абсолютной женской независимости, пресекла эту его попытку на корню: мол-де, «видали мы таких, кавалеров!».

— Деньги возьмите. Это на двоих.

Алиса зажала в кулачке купюру и направилась занимать очередь. Следом за ней, пихнув руки в карманы, нарочито медленно двинулся Денис, демонстрируя своим видом, что мужская независимость, она всяко покруче будет.

Накануне вечером Андрей позвонил Прилепиной и поинтересовался планами на субботу. Ольга поведала, что этих самых планов у нее — выше крыши: от обещанного сыну похода в зоопарк до кухонно-банно-прачечных хлопот. Заступающий на дежурство по дочке Мешок предложил пересечься ненадолго, дабы обсудить одну совершенно чумовую, по его выражению, идею, которую он, оказывается, вынашивал последние несколько недель. И не просто вынашивал — кое-что в этом направлении уже сделал. «Или такая встреча поставит тебя в неловкое положение?» — на всякий случай уточнил под конец Андрей. Крайне заинтригованная Ольга на это высказалась в том духе, что уж если кого такая встреча и может поставить в подобное положение, так это самого Мешка. Поскольку Прилепина, в отличие от него, «барышня свободная». На том и порешили. И сегодня, в двенадцать утра, встретились на «Горьковской».

Соблюдая предусмотренный для подобных встреч протокол, шумной ватагой они переместились в летнюю кафешку, где закрепили знакомство пирожными и лимонадами. И лишь когда дети, насытившись, отправились прыгать, их родители получили, наконец, возможность поговорить без свидетелей…

— …Безумно рад тебя видеть! — Андрей бережно взял Ольгину руку в свою и пощекотал кончиком большого пальца тыльную сторону ее ладони.

— Товарищ майор, вы забываетесь! — шутливо нахмурилась Прилепина. — Кругом дети! Причем наши с вами дети!

— Я думаю, товарищ капитан, что наши с вами дети по телику и не такое видали.

— Андрей, перестань! В самом деле увидеть могут. — Ольга настойчиво высвободила ладошку и демонстративно скрестила руки на груди. — Если я не ошибаюсь, у тебя ко мне было какое-то очень важное дело?

— Было. Но, увидев тебя, всю такую…

— Какую?

— Такую красивую и желанную, я как обычно потерял голову и сразу позабыл обо всем.

— Мешечко, если ты сейчас же не прекратишь глумиться, я уйду прыгать на батуте!

— С твоей юбкой это было бы в высшей степени как опрометчиво, так и эротично, — улыбнулся Андрей. — Всё-всё! Молчу! Хочешь говорить исключительно о делах, хорошо, давай о делах. Итак, через неделю, то бишь 14 числа из отпуска выходит Наталья.

— А она в городе или уехала куда?

— Понятия не имею, вроде как кто-то из наших говорил, что в Крым укатила. Ну да не суть. Просто я хотел бы к возвращению Северовой попробовать получить не голословные, а конкретные факты, указывающие на ее причастность к сливу информации.

— Либо на ее НЕпричастность, — напомнила Ольга. — И как ты собираешься это сделать?

— Так же, как и поступал в последнее время: припахать тебя к неохватной рутинной работе, которой еще и придется заниматься во внеслужебное время. — Прилепина уже собралась произнести какую-нибудь ответную колкость, но вдруг поняла, что сейчас Андрей совершенно серьезен. — Извини, но мне действительно больше некому это поручить

— И что за работа?

— Вот. — Мешок достал из кармана флешку и протянул ее Ольге. — По моей просьбе Геша Певзнер вчера закачал сюда списки всех телефонных соединений, прошедших через наш служебный номер, начиная с 20 июня.

— А почему именно с двадцатого?

— Потому что именно в тот день мы приняли пассажира Айрапетяна, — пояснил Андрей, — после появления которого в нашу камеру хранения, собственно, и повалили замутки: одна за другой и одна другой хужее.

— Теперь поняла. И что ты предлагаешь сделать с этими списками?

— Просеять. Отделить зерна от плевел.

— А зерна в твоей интерпретации — это?…

— Это странные звонки и странные номера. Выбивающиеся, скажем так, из общего ряда. Причем в первую очередь меня интересуют звонки, проходившие незадолго «до» и недолго «после» трех, на мой взгляд, ключевых эпизодов.

Ольга задумалась:

— Первый — это убийство Айрапетяна. Так?

— Так точно.

— Второй — стрельба на Фонтанке?

— Обратно точно.

— А третий… Иван Демидович? Поезд?

— Умница, — расцвел Мешок. — Я всегда не устаю говорить, что ты у меня — большая умница.

— Опять «я у тебя»?

— Да. Опять и снова! — воспользовавшись тем, что сейчас Ольга нервно теребила в руке флешку, он попытался снова захватить ее ладонь. Но Прилепина на этот раз была на чеку. — Олька! Ты даже не представляешь, как я хочу тебя!

— Андрей, успокойся! Всё! — Ольга сердито тряхнула челкой, отводя взгляд куда-то в сторону.

— Что всё?

— Всё, наши дети напрыгались.

Мешечко рассеянно обернулся:

— Действительно. Похоже, даже чересчур. Жаль.

— Кого? Их или нас?

— Всех, — вздохнул Андрей. — Ну что ж, ничего не поделаешь. Предлагаю на этом рабочую часть нашего мимолетного свидания считать завершенной и плавно переходить к индивидуальным развлекательным программам. Вот только, Олька, ты ведь мне так и не ответила: берешься за халтуру?

— А куда деваться? Берусь.

— Спасибо.

— За такое не благодарят. Слушай, так, может, и вы с нами в зоопарк?

— Увы нам. У Алиски серьезная аллергия на животных — на запах и шерсть. Из-за этого всё наше общение с фауной сводится исключительно к просмотру Animal Planet. Так что мы сейчас на «Диво-Остров».

Родители поднялись навстречу ускорившимся, перешедшим на галоп чадам, и через пару секунд те, с разбегу, синхронно воткнулись: Алиса — в живот папе, Денис — в грудь маме. Ольга и Андрей молча переглянулись, и Мешок показал глазами, что сейчас был бы не прочь оказаться на месте Дениса.

В ответ Прилепина грозно погрозила ему кулаком…

…Поскольку панды в ленинградском зоопарке отродясь не водились («Полный отстой!» — отреагировал на это известие Прилепин-младший), осмотр зверюг начали с вольеров с хищниками («Хоть тигры-то есть?»).

По дороге к тиграм купили по мороженому. Некоторое время Денис молча и сосредоточенно кусал эскимо, а потом вдруг неожиданно притормозил, серьезно посмотрел на мать и задал, видимо, все это время мучивший его лобовой вопрос:

— Ма, а ты случайно не собираешься жениться на дяде Андрее?

— Нет, — ошарашенно уставилась на сына Ольга. — У него есть своя жена, мама Алисы. А почему ты спрашиваешь?

— Да так.

— И все-таки?

— Когда мы с Алисой стояли в очереди на батут, она сказала, что слышала, как ее мама говорила по телефону какой-то тете Анжеле, что собирается разводиться со своим. Как тогда вы с папой.

— Разводиться? Так и сказала? — растерянно переспросила Прилепина.

— Ага, — подтвердил сын и с важным видом, почти дословно, процитировал слова новой подружки: — «Но это не потому, что она сама наставила своему благоверному рога».

— А почему? — автоматически вырвалось у Ольги.

— «А потому что если женщина до тридцати пяти лет не использует своего шанса начать новую жизнь, то всю оставшуюся жизнь она будет вынуждена довольствоваться старой…» Ма, а как их ставят?

— Кого?

— Рога.

— Не знаю.

— На присосках, наверное? — внес рационализаторское предложение сын.

— Да, скорее всего, именно так и ставят.

— Ма, а если они на самом деле разведутся, дядя Андрей ведь может захотеть жениться на тебе?

— Теоретически может, — помедлив с ответом, призналась Ольга.

— Он, вообще-то, нормальный. Но все равно папа мне нравится больше… Ма, а чтобы начать новую жизнь, сначала нужно умереть, да?

— Денис, не уподобляйся среднестатистическому четырехлетнему ребенку, — начала понемножечку заводиться Ольга. — Ты ведь сам говоришь, что уже взрослый.

— А почему четырехлетнему?

— Потому что по статистике четырехлетний ребенок в день задает до четырехсот вопросов. Ой! Смотри, кажется, тигрята повылезали!

«Как же они сейчас кстати повылезали!»

— Где?! Вау! Я побежал! — Дениска со всех ног бросился к вольеру и стал активно вклиниваться в толпу посетителей. Учитывая, что в руке он продолжал держать тающее мороженое, толпа ворчливо расступалась. А Ольга меж тем продолжала стоять как вкопанная, мучительно пережевывая полученную от сына эксклюзивную информацию.

«Ох, матушки мои! Как же далеко всё зашло! Успеть бы обратную дорогу сыскать! А иначе… Иначе — край!..»

Санкт-Петербург,

7 сентября 2009 года,

понедельник, 13:19 мск

В четверть второго со стороны Благодатной улицы, утробно урча дизелем, во двор вкатил брюхатый, носорогообразный джип и, перегородив простор для прочей четырехколесной мелюзги, занял свое привычное место напротив подъезда Гурцелая. Водитель Дживан высунулся в открытое окошко и, как старому знакомому, помахал дежурившему на скамеечке Ильдару.

— Здорово, земляк! Как служба?

— Да ничего: служим — не тужим. А у тебя?

— Тоже неплохо.

— Как там твой первоклассник?

— Отлично. Вчера первую в своей жизни двойку получил.

— Лиха беда начало.

— Чего?

— Я говорю: то ли еще будет!

— Это точно.

Предвещая выход, запиликал домофон, и из подъезда вальяжно выплыл господин антирейдер в сопровождении Холина. Через пару секунд все трое — «гоблины» и барин, погрузились в прохладное чрево машины стоимостью всего-то в сто пятьдесят милицейских окладов. («В попугаях» оно, конечно, дороже будет.)

— Куда едем, Анзори Паатович? — обернулся к хозяину Дживан.

— В «Амбассадор».

— Понял.

Джип плавно и величаво тронулся с места.

Операция «Детский сад» началась…

…Женя Крутов стоял у приоткрытого на пол-локтя окна на площадке между вторым и третьим этажами и сосредоточенно разминал пальцы правой руки: после двух дней тренировок со столь экзотическим оружием они, с непривычки, побаливали. Лежащий на подоконнике самопальный арбалет работы кустаря-одиночки Вучетича, заряженный свежевыкрашенной черной стрелой, он предусмотрительно накрыл курткой — на случай внезапного прохода кого-то из жильцов.

Из арки напротив неторопливо выкатилась мишень и, включив поворотники, притормозила, пропуская машины, идущие в сторону Московского проспекта. Более-менее отработанным за выходные движением Крутов вскинул арбалет, затаив дыхание, прицелился и нажал на спуск. Черная стрела с легким свистом метнулась в направлении цели…

…Джип Гурцелая вырулил на Благодатную, но уже в следующую секунду неожиданно просел на переднее левое колесо.

— Не понял?! Че за фигня? — удивился Дживан.

Заглушив мотор, он выглянул в окошко, смешно вытягивая шею.

— Что там у тебя? — недовольно спросил Гурцелая.

— Анзори Паатович! Мужчины! Там… там…

Потрясенный увиденным, водитель всё никак не мог сформулировать и докончить фразы. За него это сделал сидящий по левому борту Джамалов: выскочив на проезжую часть, он словно бы инстинктивно пригнулся и, с ходу оценив обстановку, нервно скомандовал:

— Сдавай задом! Быстро! Назад, во двор!!!

В неуклюже пятившийся раком джип Ильдар заскакивал уже на ходу…

…С грехом пополам зарулили во двор, вернувшись к исходной точке так и не начавшегося путешествия.

Остановились. Бледный как смерть Дживан обернулся к Джамалову, как к человеку, сохраняющему подобие спокойствия с немым вопросом: дескать, теперь что?

— Гриша! — тревожно и отрывисто заговорил Ильдар. — Дуй в подворотню! Прикрой нас спереди и срочно запроси «пепелац». Похоже, у нас проблемы. Только осторожнее. Как бы там еще и огнестрел не отыскался!

Холин понимающе кивнул и без лишних слов покинул машину. Слегка охреневший от происходящего Анзори Паатович растерянно наблюдал, как тот, пригибаясь и осматриваясь по сторонам, бегом пересекает двор и скрывается в арке.

— Кто-нибудь мне объяснит, что здесь происходит, да?

— Я тебе объясню, — мрачно зыркнул на Гурцелая Ильдар. — Потом. Если захочешь. А пока — лучше голову пригни. Береженого… ну, сам знаешь. — После этого он опасливо выбрался из джипа, присел на корточки и с немалым усилием вытянул из колеса железную стрелу.

Возвратившись в салон, Джамалов протянул хозяину трофей:

— Держи, я так понимаю, эта посылка адресована персонально тебе.

— Что за хрень? Это типа такие шутки, да? Со мной шутки кто-то вздумал шутить, да?! — закипела-забурлила горячая южная кровь Анзори Паатовича.

— Боюсь, что шутки-то как раз закончились.

— В каком смысле?

— В прямом. Сейчас у Гришки газету заберем — сам увидишь.

— Какую еще газету?

— «Явка с повинной», сегодняшний номер.

— Анзори Паатович! — вскинулся Дживан. — У меня есть эта газета. Специально купил — там большое интервью с Литвой напечатано.

— С кем?!! — напрягся Гурцелая. — А ну дай сюда!

Водитель достал из бардачка газету, и Анзори Паатович принялся нервно шелестеть страницами.

— Шестая и седьмая. — подсказал Ильдар. — В свете происходящих событий, советую обратить внимание на последний абзац.

Гурцелая уткнулся в подвал двухполосного интервью и вполголоса зачел:

— …В камере стараюсь жить, соотносясь с высказыванием Бродского: «Тюрьма — недостаток пространства, возмещаемый избытком времени». Поскольку времени у меня сейчас действительно навалом, занимаюсь спортом, разбираю шахматные партии. Очень много читаю.

— А какую книгу вы читаете в данный момент?

— Кому-то это может показаться смешным, но в настоящее время я с удовольствием перечитываю Стивенсона. Большинство знает его исключительно по «Острову сокровищ», однако в литературном плане я гораздо выше ставлю его «Черную стрелу». Всем своим друзьям и коллегам, равно как и врагам, — настоятельно рекомендую.

Анзори Паатович отшвырнул газету, снова взял в руки стрелу, повертел ее и вопросительно посмотрел на Ильдара:

— Так ты думаешь, что это…

— Тут и думать нечего: самый натуральный тонкий намек на толстое обстоятельство, — кивнул Джамалов и неприлично спокойно для стрессовой ситуации взялся рассуждать: — А вообще, ты не находишь, что со стороны Литвы это весьма благородный поступок? Эдакое рыцарское «иду на вы»? А ведь мог и безо всякой предупредительной стрелы, просто из гранатомета засандалить. Как в случае с Пашей Капышем, помнишь? [9]

— Издеваешься?

— Всего лишь пытаюсь заглушить внутренний страх лошадиной дозой цинизма. Не знаю как Дживану, а лично нам с Гришкой не шибко климатит взлететь на воздух с тобой за компанию. Я не к тому веду, что компания у нас плохая, просто…

— Мужчины! — заскулил водитель, которого размышлизмы Джамалова, похоже, запугали окончательно. — Может, мы лучше в дом поднимемся? А то стоим здесь бельмом посреди двора. Вдруг они и правда того?

— Чего того?

— Добивать нас придут.

— Успокойся, Дживанчик, благородные рыцари так не поступают. Между вызовом и самим поединком обязательно должно пройти какое-то время.

— Кто рыцарь? Литва рыцарь?! — истерично заблажил Гурцелая. — Да он падаль подзаборная! И не Литве мне беспределы предъявлять!

— Анзори, будь человеком: скинься в тюбик! Там сыро и прохладно, — скривился от его визга Джамалов. — О! Вот и «пепелац» прибыл! — Во двор въехала ведомая Афанасьевым «маршрутка», с полудня заблаговременно отстаивавшаяся на Московском. — Молодец, Сергеич, оперативно сработал!.. Всё, Анзори, скоренько перегружаемся. Дживан, дружище! А тебе я желаю трудовых подвигов с колесом! И не переживай — шмалять не станут. Людям Литвы ты если и интересен, то исключительно в наборе…

* * *

Вопреки инструкциям, о ЧП, случившемся на улице Благодатной, руководство «гоблинов» в известность поставлено не было. Во-первых, в данный момент оно держало ответку перед начальником ГУВД по теме журналистки Цыганковой, а во-вторых, ЧП это было предварительно разработано и санкционировано самим майором Мешечко. А вот полковнику Жмыху за эту самодеятельность знать было совсем необязательно.

— …В ходе оперативной проверки, проведенной силами сотрудников нашего подразделения, установлено, что угрозы в адрес журналистки газеты «Явка с повинной» Марии Цыганковой (творческий псевдоним «Лев Цыганов») отправлял криминальный авторитет, ранее неоднократно судимый Аслан Карзаевич Агарагимов, 1967 года рождения, — молодцевато докладывал Павел Андреевич, обращаясь к «святой троице»: начальнику ГУВД Пиотровскому и симметрично висящим над его головой портретам Самого и Самого-Самого.

— Но ведь должна быть какая-то причина?

— Причина — публикация Цыганковой от 18 июня сего года, которая очень не понравилась Агарагимову, так как в ней подробно рассказывалось о его полукриминальных методах ведения бизнеса. Кстати, сама статья называлась «Завязал. Но не до конца».

— Звучит немного пошловато, — хмыкнул Владислав Юрьевич. — Вы не находите?

— Возможно, — дежурно согласился Жмых и продолжил рапорт: — Привлечь Агарагимова к уголовной ответственности по 119-й статье, к сожалению, не представляется возможным, поскольку в ночь со среды на четверг он был застрелен неизвестными в подъезде собственного дома.

— Я в курсе, что он был застрелен, — в голосе Пиотровского явно сквозило недоверие. — Именно в связи с этим у меня и возникают подозрения, что вы всего лишь пытаетесь свалить ответственность на покойника. А покойники, как известно, не кусаются.

— Но Владислав Юрьевич!

— Я еще не договорил! Итак, какие вы можете дать гарантии, что с этого момента угрозы в адрес журналистки прекратятся и ее жизнь будет вне опасности?

— Прекращение угроз мы гарантируем, — твердо и уверенно подал голос Мешок. — Что же до всего остального — жизнь, она вообще опасная штука.

— Что есть, то есть, — вздохнув, согласился с ним Жмых.

Начальник ГУВД хотел было ответить на эту псевдофилософию немудреной солдафонской шуткой, но не успел — просигнализировал один из четырех в линию разложенных перед ним мобильников:

— Слушаю!.. Да, я!.. Мария? Добрый-добрый. А мы здесь как раз собрались по вашей проблеме. Да… Что вы говорите?… А каким образом выяснили?… Как-как фамилия?… Понятно… Конечно, слышал. Слава богу, пока в этом городе вы узнаете новости все-таки вторыми. Сразу после меня… Что ж, могу на это сказать только одно: поведанная вами информация бьется с результатами проведенной нами проверки. Так что лишний раз не могу не восхититься вашей проницательностью. Именно поэтому всегда с большим интересом слежу за вашими публикациями… Спасибо… Всего доброго.

Владислав Юрьевич вернул телефон на прежнее место и, явно приоттаяв, удовлетворенно пояснил «гоблинам»:

— На ловца и зверь. Это как раз звонила Цыганкова. Говорит, что их компьютерщикам удалось отследить… э-э… адрес, с которого пришла электронная почта с угрожающей фотографией.

— IP-адрес, — блеснул эрудицией Мешок.

— Именно так. Компьютер действительно был установлен в офисе покойного Агарагимова… Ну да, как говорится, «собаке — собачья смерть». Надеюсь… — начальник Главка игриво посмотрел на Павла Андреевича, — это не ваши люди его зачистили?

— Владислав Юрьевич! — возмущенно вскинул брови Жмых.

— Шучу-шучу. Что ж, благодарю за службу и не смею вас больше задерживать. — Пиотровский поднялся и поочередно пожал «гоблинам» руки. — Будем считать, что свой косяк с «луноходами» вы более-менее отработали. Вот только за все остальные вам еще пахать и пахать! Кстати, Павел Андреевич, вам подполковник Хомутов звонил?

— Вчера под вечер объявился, — скривившись как от зубной боли, подтвердил Жмых.

— Учтите! Тема с этой Неждановой — архисерьезная! Это всё идет в рамках дела Литвина.

— Я уже просто физически не могу слышать эту фамилию, — пожаловался Павел Андреевич.

— Ничего не поделаешь, в этом году Литва — наш главный бренд. Есть установка, ОТТУДА, — Пиотровский ткнул пальцем за спину, в сторону портретов, — устроить показательный процесс. И не мне вам объяснять, что случится, если показывать в конечном итоге будет нечего. А пока, скажу вам по большому секрету, у наших коллег из СКП, похоже, всё к тому и идет…

— …Уф-ф, как все-таки вовремя эта журналисточка позвонила! — не смог сдержать своего восхищения Павел Андреевич, когда они с Мешком покинули высокие своды высокого начальства.

— Еще бы! — лукаво прищурился Андрей. — Но, между прочим, она опоздала со звонком на целых четыре минуты.

— ЧТО? — удивленно притормозил Жмых.

— Я говорю: молодые девушки во все времена никогда не отличались пунктуальностью… Ладно, забыли. Ты мне, Пал Андреич, поведай лучше, за какую-такую нежданно-негаданную Пиотровский под занавес вещал? Я ведь про это ни ухом ни рылом.

— Не грузись раньше времени, — отмахнулся Жмых. — Там пока еще до конца неясно: срастется или нет.

— Но я так понимаю, что для нас…

— Правильно понимаешь. Для нас всяко лучше, чтобы не срослось…

* * *

Как это заранее и было обговорено с Сергеичем, оперативный «пепелац» вез опаздывающего на деловую встречу господина Гурцелая кружными путями и максимально не спеша. Дабы Анзори Паатович в полной мере вкусил все прелести перемещения по городу в час пик на общественном транспорте и по ремонтируемым улицам.

Достигнутый эффект превзошел самые смелые ожидания: подпрыгивая на ухабах и выбоинах, уже порядком изгваздавший в грязном салоне свой белоснежный летний плащ, Гурцелая впал в состояние легкой прострации и, похоже, с трудом воспринимал вокруг него происходящее.

— А на чем это мы едем? Типа, «маршрутка», да? — потрясенно спросил Анзори Паатович, в очередной раз подпрыгнув и больно ударившись грудной клеткой о спинку впереди стоящего сиденья.

— Э-э, зачем обыжаешь, дарагой? — пародируя, включил акцент Джамалов. — Это есть наш служебный и единственный бронетранспортер.

— Нет, вы че, в натуре, что ли?

— В натуре, оно в прокуратуре. А у нас, всего лишь, проза жизни, — хмуро отозвался Холин.

— Так ведь такое ведро даже на запчасти никто не купит!

— А мы его продавать и не собираемся. Иначе — на чем ездить будем?

— Нет, мужчины, вы это че, на полном серьезе, да?

— Ильдар, ты сегодня как, расположен к шуткам? — поинтересовался у коллеги Григорий.

— Я? Нет!

— Я тоже. — Холин прошел по салону и громко, так чтобы услышал Анзори, обратился к Афанасьеву: — Сергеич, ты бы хоть коврики на полу от кровищи отмыл, что ли? А то перед людями неудобно.

— Лично мне не мешает, — не оборачиваясь, посмеиваясь одними глазами, равнодушно парировал водитель. — Сами жмура грузили — сами теперь и мойте. Я вас сразу предупреждал.

Гурцелая с тревогой всмотрелся в пол. И действительно разглядел на грязных резиновых ковриках какие-то бурые пятна.

— А что за жмур? — спросил он осторожно.

— Бывший клиент, — охотно пояснил Гриша. — Навроде тебя… Не уберегли.

— И что вам за это было?

— Мешку — это наш зам по опер, ну да ты его видел, строгача влепили. А сменный наряд на квартальную премию попал: по пять штук от оклада срезали. Ни за что ни про что.

— Баксов?

— Фунтов стерлингов.

— Поворачиваю на Римского-Корсакова. Дальше куда? — уточнил Афанасьев.

— В самое начало, отель «Амбассадор», — подсказал Джамалов.

— Только где-нибудь, не доезжая, припаркуйся, да? — заволновался Анзори Паатович. — Не дай бог, серьезные люди увидят, на чем приехал. Смеяться будут, да.

— Тебе сейчас не об имидже — о здоровье думать надо, — наставительно заметил Холин. — А впрочем…Хозяин-барин, можем и прогуляться… Главное, чтоб нам тоже не попасть. На квартальную.

Последний, прямо скажем недвусмысленный, намек Гурцелая категорически не понравился, и он одарил Григория молчаливым, злобным взглядом…

— …Андрей! У нас всё идет по плану… Нет-нет, не переиграли. Отвечаю!.. Да… Жека выстрелил идеально… Клиент? Начинает проявлять явные признаки беспокойства… С газетой, это ты классно придумал — Анзорика после прочтения ажно перекосило всего… Сейчас? Сейчас на Римского-Корсакова, типа деловой обед… Я тоже так думаю… Потом вроде как едем в Зеленогорск, так что, думаю, раньше десяти вечера в адрес не возвратимся… Да… Тогда пока всё — готовьте с Виталькой тему с лифтом.

Джамалов убрал телефон, восхищенно причмокнул в адрес проходящей мимо блондинки в мини-мини и, весело насвистывая, возвратился в холл отеля…

* * *

Воодушевившись звонком Ильдара, Мешечко расслабленно откинулся в своем кресле и закинул ноги на стол. К неудовольствию не переносящего табачного дыма Кульчицкого, закурил, достал из ящика стола какую-то брошюру и, раскрыв наугад, попытался начать читать. Но не смог, так как уже через пару секунд зашелся в приступе гомерического хохота.

— Ты чего там такое смешное читаешь?

— С утра у тебя на столе нашел. Приснопамятную инструкцию по профилактике суицидов среди личного состава, — давясь от смеха, с усилием пояснил Андрей.

— Так она у тебя? Блин, а я уже всё перерыл! Хоть бы предупредил!

— Извини, дружище! Не думал, что эта вещь тебе настолько дорога.

— Не понимаю, что там могло тебя так развеселить?

— Знаешь, дружище, всё! А особливо вот это… Сейчас… — Мешечко поискал страницу. — Во! «Вас должны насторожить словесные заявления сотрудника типа: «ненавижу жизнь», «они пожалеют о том, что мне сделали», «никому я не нужен». И, особенно, вот это место, — не сдержавшись, он снова зашелся в корчах. — Это… «это выше моих сил».

— И по-твоему, это смешно? — невозмутимо спросил Олег Семенович.

— По-моему… это… это… выше… моих… сил.

В кабинет замов заглянул полковник Жмых:

— Отрадно видеть! В здоровом теле — здоровый смех.

— Добрый день, Павел Андреевич! — как ужаленный подскочил с места замполич, вытягиваясь во фрунт. Мешечко же ограничился лишь тем, что убрал со стола ноги.

— Добрый-добрый. Что это вас так развеселило?

— Да мне Олег Семенович сейчас анекдот рассказал, — подставил соседа Андрей, убирая брошюру. — Очень смешной.

— Я тоже хочу послушать.

Потыкавшись-помыкавшись, Кульчицкий так и не смог с ходу припомнить какой-нибудь анекдот, так что Андрею пришлось прийти на помощь невольно подставленному коллеге.

— Анекдот был такой: «Сын-второклассник подходит к папе и спрашивает: «Как правильно пишется? "КакаЕшь", или "КакаИшь"?» — «А тебе зачем?» — «Да вот, хочу девочке Тане, с первой парты, любовную записку написать». — «Не понял? И что ты там хочешь написать?» — "Таня, какаишь ты красивая!"»

— Смешно… Слушай, Андрей, а где у нас сейчас Афанасьев? Я сейчас припарковался, смотрю: а «пепелаца» на стоянке нет. Я у молодого спрашиваю, а он ничего толком ответить не может. Посылает…

— Неужто посылает? Рановато Коля задембелевал.

— Тьфу на тебя… К тебе посылает.

— А зачем вам «пепелац»? — насторожился Мешечко.

— Да у моей тачки сегодня с утра чего-то мотор барахлит. Хотел попросить Сергеича посмотреть.

— Я его два часа назад как отправил в адрес Гурцелая. Там у джипа… м-м… короче, колесо спустило. А клиент опаздывал на деловую встречу.

— Вообще-то, это его проблемы, — недовольно проворчал Жмых. — Мог бы и такси вызвать. А тебя, Андрюха, тоже не поймешь: то ворчишь, что Гурцелая задрал своими капризами, то по первому требованию предоставляешь ему оперативный транспорт.

— Да был бы транспорт, а то… И вообще: может, мне просто захотелось морально унизить Анзори Паатовича вынужденной поездкой в «Газели»?

— Ладно, когда Афанасьев вернется, пусть зайдет. Я буду у себя. — Павел Андреевич вышел из кабинета.

— Книгу верни, — потребовал Кульчицкий.

— Олег Семеныч, пять минут. Я только до оперской дойду, копию себе отксерю.

— Зачем?

— Затем, что они еще «пожалеют о том, что мне сделали»! — хохотнул Мешок.

* * *

В начале одиннадцатого переобутый на переднюю левую ногу джип с утренней компанией внутри возвратился во двор хозяина. В свете последних так называемых тревожных событий так называемые меры безопасности со стороны «гоблинов» были усилены.

Так что в подъезд сначала метнулся Холин. На своих двоих поднялся на этаж объекта и, «убедившись, что всё чисто», передал по скрытоносимой радиостанции:

— Ильдар! Всё в порядке, можете заходить.

Гурцелая в сопровождении Джамалова выбрался из машины, и они, не сговариваясь, резво проследовали в подъезд. В свою очередь и Дживан заметно бойчее, чем в прежние дни, отбуксировал джип — со двора и от греха подальше. Судя по суетливо-неуверенным телодвижениям персонального шофера Анзори Паатовича, впившаяся в мишленовскую резину черная стрела произвела на него неизгладимое впечатление.

Лифт в доме был хотя и модернизированный, но «старорежимный»: чтобы попасть в кабину, сначала требовалось открывать внешнюю «клетку», а уже затем распахивать внутренние створки. Проделав эту нехитрую процедуру, Ильдар и Гурцелая начали движение вверх, на четвертый этаж. Как вдруг…

«Стоп-машина!»

Лифт неожиданно остановился.

Одновременно в кабине погас свет.

— Твою мать!

— Э-э… Ильдар, что-то случилось, да?!

— Что э-э? А я откуда знаю?! — В кромешной темноте Джамалов нашарил кнопки и принялся нажимать все подряд: безрезультатно. — Ни хрена не видно! — Порывшись в карманах, он достал зажигалку и, подсвечивая, втопил кнопку «Вызов»: никакой реакции. — Все ясно: лифтерша в декрете — заходите через год… Блин, хотя бы какая сволочь сообразила на день рождения «Зиппо» подарить!

Отчетливо послышался звук спускающихся по лестнице шагов.

— Гришка, надеюсь, это ты? — запросил по станции Ильдар.

Через пару секунд совсем рядом с кабиной раздался взволнованный полушепот Холина:

— Я это, я! Не ори на всю Ивановскую! Что там у вас?

— Вопрос преоригинальный. Сам не видишь?

— Не вижу. По всей лестнице свет вырубился.

— Гриша, мы тут застряли, да! Делай что-нибудь, дарагой! Вынимай нас отсюда, да! — жалобно запричитал Гурцелая.

И в этот самый момент откуда-то сверху раздался громкий, раздражающе-неприятный звук скрежета металла о металл. Вслед за этим «замурованные заживо» почувствовали небольшую вибрацию в верхней части лифтовой кабины.

— Ильдар, что это? — испуганно спросил Анзори Паатович.

Джамалов шикнул, тревожно вслушался и некоторое время спустя ответил ровным, безо всякого намека на эмоцию голосом:

— Я не хочу показаться человеком, приносящим дурные известия, но у меня такое ощущение, что нам хотят перекусить трос. Слышь, Гришка?[10]

— Слышу.

— ЧТО?!!! — возопил Гурцелая, выпуская «нежданчика».

— «Да погодите вы, святой отец!» Гришка, у тебя ствол есть?

— Откуда? Приказ по Главку читал? С этого квартала табельное оружие только старшим смены. А с утра старшим, если помнишь, был ты.

— Вот, блин, что такое не везет и как с ним… Тогда, на правах старшего, мой тебе приказ: в одиночку не лезь! Срочно вызывай подмогу. Может, за те пятнадцать минут, что наши будут добираться до адреса, эти уроды все-таки не успеют?

После этих слов с Анзори Паатовичем случилась форменная истерика:

— Какие пятнадцать минут?!! Мы сейчас упадем!.. Они убьют нас! Вы… вы обязаны меня защитить!!!

— Да помолчи ты! — рявкнул Джамалов и отвесил клиенту хлесткую затрещину. Гурцелая захлебнулся своими воплями и ошалело уставился на вконец оборзевшего мента. — Извини, брат, ничего личного. Просто вынужденная мера. В нашей ситуации главное не паниковать, — миролюбиво объяснил свою дерзость Ильдар.

— Анзори, не дрейфь! — успокоил из темноты Холин. — Лифт, по определению, не может упасть. Специальные ловители, разработанные еще Отисом, позволяют удерживать кабину, как в случаях обрыва, так и…

— А может, ты потом прочтешь нам лекцию?! — сердито перебил его Ильдар. — Это там, у них, на Западе, не может. А здесь, у нас, к тому же в старом фонде, возможно всё. Помнишь, в 2006-м на Большой Зелениной, точно в такой ситуации, лифт в шахту ухнул?

— Это когда еще трем человекам кости напрочь перемололо? Помню, конечно.

— Господи, да делайте же что-нибудь!!!

— Ладно, мужики! Я все-таки рискну, поднимусь, — «принял решение» Холин.

— Гришка, бога ради, осторожней! Башку не подставляй. В конце концов, два трупа всё чуть лучше, чем три. Если что, Светку, девок моих по мере возможности не забывайте!

— Два трупа лучше. Трем человекам кости, — в полуобмороке бормотал Гурцелая. Которого сейчас колотило от страха так, что вибрации стали ощущаться уже и в нижней части кабины.

— Всё, считайте меня пофигистом. Я пошёл.

«Погребенные заживо» разом замолкли, обратившись в слух. Копеечная зажигалка прекратила свое существование, оттого во вновь наступившей полной темноте шаги поднимающегося по лестнице Холина да методичный скрежет металла звучали теперь особенно зловеще.

— Идиоты! — уставившись в потолок, нарушил молчание Холин. — Скинули бы сверху связку гранат — и все дела. На фига было огороды городить?

После этих его слов Анзори белее белого Паатович обреченно привалился к стенке лифта — впавшие в панику ноги отказывались держать остальное впавшее в панику тело…

…Освещая путь заблаговременно прихваченным из дома фонариком, Холин поднялся на технический этаж, толкнул оказавшуюся незапертой («ну надо же, какая неожиданность!») дверь и, преодолев еще пяток ступеней, оказался в машинном отделении лифта. Здесь, при свете фонаря «летучая мышь», он обнаружил («ну надо же, какая неожиданность!») сидящего на полу Вучетича. С довольным видом тот занимался «скрежетанием металла», в промежутках колотя по лифтовому тросу найденной на чердаке калабахой.

— Хорош озоровать. А то как бы там наш Анзорик не обделался со страху.

— По мне так его грязные вонючие штаны стали бы кульминацией нашей пиесы, — усмехнулся Виталий, поднимаясь.

— Тебе-то, понятное дело, все равно. Это ведь не ты в данный момент находишься с клиентом в ограниченном замкнутом пространстве… Давай показывай, как эта штуковина обратно запускается.

— Да вон, рубильник повернешь, и все дела. А свет на лестнице включите в распределительном щитке, я его открытым оставил.

— Так просто? — удивился Холин.

— Когда разберешься, что к чему, потом всегда кажется, что просто. Ну чего, пошел я тогда, что ли?

— Валяй. Пивка на меня там закажи. И рыбоньки какой.

Вучетич подхватил свои железяки, фонарь и исчез в недрах чердака, чтобы через пару минут выйти на улицу из соседнего подъезда. А Григорий, выждав какое-то время, набрал в легкие побольше воздуха и, что было мочи, ухнул в лифтовую шахту:

— Стоять, падлы!.. Криминальная милиция!.. Руки в гору!.. Стреляю без предупреждения!..

Затем он спустился на лестничную площадку. Где сначала повторил порцию своих душераздирающих воплей, а потом с топотом и грохотом сбежал на первый этаж, перепрыгивая ступеньки, имитируя тем самым отчаянное спасение бегством. Столь нехитрым способом поразвлекавшись, он тихонечко возвратился наверх и в строгом соответствии с полученными от Виталия инструкциями вернул узникам лифта свет. А с ним — надежду.

Через минуту, натужно ухнув, лифт пополз на четвертый этаж…

— …Их двое было! Крепкие ребята! Чердаком ушли! — тяжело дыша, отрапортовал Холин, помогая Ильдару вытягивать из кабины обезумевшего от страха клиента.

— Сам как? Цел? Не ранен? — тревожно спросил «старший».

— Вроде как. Хорошо, что блеф про пистолет сработал. Иначе мне бы точно — кранты.

— Да доставай ты уже ключи! Нашел место и время отсвечивать! — сердито прикрикнул Ильдар на Гурцелая. Распоследним зомби Анзори Паатович достал из кармана плаща ключи, трясущимися руками попытался открыть замки, но на нервяке все никак не мог попасть в замочную скважину. Но в конечном итоге, с помощью все это время не терявшего самообладания Холина, им все-таки удалось попасть в квартиру и поспешно забаррикадировать за собой входную дверь.

— Уффф! — натужно выдохнул Григорий, вытирая капельки пота со лба. — Кажись, на этот раз пронесло.

— Чудом ушли, — согласился с коллегой Джамалов. — Анзори, по-моему, тебе срочно нужно в уборную…

* * *

После завершения первого этапа войсковой операции под кодовым названием «Детский сад» вся креативная четверка участников собралась за столиком в полупустом ночном кафе в районе «Электросилы»…

— …Ага, им смешно! А я, между прочим, на этом гребаном чердаке джинсы себе порвал, — жаловался Вучетич, потягивая пиво. — Уже не говорю о том, что весь в голубином и в бомжачьем дерьме перемазался.

— А не будешь в следующий раз другому зла желать. Как аукнется, так и…

— Это ты о чем, Гришк? — поинтересовался Ильдар.

— Да Виталя там, наверху, мечтал, чтобы Гурцелая со страху в штаны наложил.

— Ах ты, скотина! Мало мне было двадцатиминутного висения в душегубке! Так он еще хотел из нее газовую камеру устроить!

— Парни, а что вы целых полчаса на квартире делали? — отсмеявшись, спросил Мешечко. — Честно говоря, я уже готов был начать отчаиваться увидеть вас живыми.

— Тьфу ты! Типун те на язык! Это не мы, это клиент был морально готов дать дуба.

— По водворении в квартиру Гурцелая схватился за сердце и принялся названивать своей красотке, — охотно взялся восстановить финальную сцену Холин. — Мы-то грешным делом думали, что эта его Вика — элитная проститутка. А она оказалась элитной медсестрой.

— А разве одно другому мешает?

— В принципе — нет. Короче, пришлось ее дожидаться.

— А та как приехала: сразу ему на левую руку тонометр — хоп, укольчик в задницу — хоп, — подхватил тему Джамалов. — Сама бюстик наружу — хлоп!

— Скажешь тоже, «бюстик». Да там четвертый размер, не меньше!

— Ну, специалистам виднее, — съязвил Ильдар. — Андрюха, самое главное! Расставаясь, Анзори Паатович проникновенно жал нам руки, благодарил за счастливое спасение и клялся при случае прикупить для нашего отдела внедорожник. А в ближайшее время вооружить весь личный состав высокоубойной «травматикой».

— Внедорожник — это неплохо, совсем неплохо, — согласился Мешок. — А травматика нам на хрена?

— Да это Гришка ему наплел, что у нас в конторе стволы только старшим смен выдаются.

— Толково придумано!

— Да, и еще одно! Отныне, дабы мы имели возможность работать на опережение, господин Гурцелая пообещал загодя ставить нас в известность о своих планах. Равно как о местах, которые он планирует посетить в течение дня.

— А вот за это отдельный респект, молодцы! — похвалил подчиненных Мешечко, и те, с напускной скромностью, равнодушно пожали плечами: дескать, к чему эти похвалы, когда сие есть наш долг и святая обязанность?

Впрочем, напускное тут же и улетучилось. Вслед за невинным вопросом Мешка:

— А про баксы, значит, тоже решили скромно умолчать?

— Какие баксы? — настороженно уточнил Холин.

— А вот про эти самые! — Андрей насмешливо показал глазами в сторону нагрудного кармана джинсовой куртки Холина, из которого неосторожно выглядывал самый хвостик зеленой иностранной денежки.

— Ах, эти! — смутился Григорий. — Да мы с Ильдаром отбивались как могли. Но куда там? Веришь — нет, буквально силой пихнул?

— Прямо-таки силой?

— Точно так, — серьезно подтвердил Джамалов. — Сходите, говорит, мужики, снимите стресс. Мол, после таких дел сам Бог велел… Гришка, ты ведь испытал стресс?

— Я-то? Однозначно!..

Санкт-Петербург,

8 сентября 2009 года,

вторник, 09:14 мск

— …Женечка, зачем ты так тратишься?! Ну куда мне одной столько? — причитала Анна Семеновна, выкладывая на стол содержимое двух пузатых фирменных пакетов из «Ленты».

— Ничего, мать. Запас мешку не порча, — не поворачивая головы, отозвался на это Крутов. Сейчас он, с голым торсом и дымящейся сигаретой меж пальцев, стоял у распахнутого окна родительской комнаты и задумчиво наблюдал за броуновским мельтешением на фоне привычного до боли и до самого распоследнего кирпичика-деревца знакомого городского пейзажа. В этой не вполне типичной по классическим питерским меркам «малолитражной» коммуналке, что на улице Пестеля, было всего четыре комнаты. Две из них являлись козырно-смежными, и именно в них на протяжении нескольких поколений обитало семейство Крутовых. Здесь Женя родился. Отсюда он когда-то пошел в первый класс, сюда за ним некогда пришли из военкомата.

— Господи, опять икра! Да я еще прошлую не съела!

— И напрасно. Тебе, с твоим пониженным гемоглобином, красную икру надо есть обязательно. Да, так что там насчет чистой рубашки?

— Погоди, сынок. Я сначала тебя завтраком накормлю.

— Извини, мать, завтракать мне некогда, опаздываю.

— Как же так? А я блинчиков напекла, твоих любимых!

— Хорошо, заверни мне с собой. Только немного.

Анна Семеновна посмотрела на сына с укоризной:

— Женечка, по-моему, ты снова стал плохо кушать. Совсем исхудал со своей работой. Тебя что, твоя Люся совсем не кормит?

— Мам, я ведь на самом деле горю! — поморщился Крутов, не желая развивать тему еды и Люси.

— Сейчас-сейчас, несу, — засуетилась Анна Семеновна. Шаркая шлепанцами, она прошла в соседнюю комнату и вскоре вернулась, неся на плечиках ослепительно-белую отутюженную рубашку. — Вот, одевайся.

— И как это у тебя получается? — искренне удивился Женя. — Я вроде бы и с «Тайдом» рекламным пробую, и с чертом в ступе — но все равно, как у тебя, не выходит.

Мать буквально вся засветилась от гордости и счастья:

— А потому, что это за стирка, на машинке-то? Я вот всю жизнь руками стираю. Опять же — крахмалить обязательно! Погоди-ка… — Сияние на лице резко сменилось выражением озабоченности. — Что значит у тебя не получается? Так ты что, еще и рубашки сам стираешь? А Люся твоя чем тогда вообще занимается?!

— Я не хотел тебе говорить, но… Короче, у тебя устарелая информация. Мы с Люсей расстались, — ровным голосом произнес Крутов, понимая, что лучше всего будет закрыть эту тему раз и навсегда.

— Когда? Почему?! — всплеснула руками Анна Семеновна.

— Когда? А дней через десять после ее вселения. Почему? — Женя пожал плечами. — Наверное, я пока еще не дозрел до семейной жизни.

Конечно, в данном случае он лукавил. Никакой совместной жизни с девушкой Люсей строить он не собирался и позволил ей на некоторое время разделить свой холостяцкий быт исключительно в целях гормональной поддержки. Так же как это раньше было с Кариной, а до этого — с еще одной блондинкой, имя которой он уже подзабыл. Так вышло, что однажды Женя опрометчиво забыл у матери ключи от своей квартиры на Бородинской. И Анна Семеновна, найдя их, решила сделать сыну сюрприз и отправилась туда, дабы к его возвращению навести порядок и наготовить всяких вкусностей. В итоге сюрприз получила она сама, в виде застигнутой в квартире, мирно отсыпающейся после бурной ночи полуголой Люси. Дабы не огорчать мать, пришлось тогда спешно выдать легкомысленную барышню за потенциальную невесту.

— Женечка, ну как же так! Ведь она… Ведь между вами…

— Всё, мать, тема закрыта!

Но Анна Семеновна не собиралась закрывать тему, вознамерившись всерьез заняться воспитанием непутевого сына. Которого от этой мучительной процедуры спас очень вовремя заголосивший мобильник.

— На приеме! Слушаю тебя, Андрей.

— Женька! Ты уже выехал в Северо-Заднее? [11]

— Вот прямо сейчас выхожу.

— Слушай, отложи пока эту тему, ладно?

— А что случилось?

— Да тут у нас одна военно-морская история нарисовалась. А мне и послать некого.

— Понятно. Как послать, так сразу меня. А что за история?

— Десять минут назад позвонили из Василеостровского РУВД. Там у них сейчас находится наш клиент, Чибисов. Помнишь такого?

— Это взбалмошный такой дед, свидетель по делу наркопритона на Приморском?

— Он самый. Деду глубоко за семьдесят, но в заднице у него до сих пор горят пионерские костры. Короче, этой ночью он порезал какого-то молодого парня.

— В каком смысле «порезал»? — удивился Крутов.

— В прямом! Финкой! После чего явился с повинной.

— Ни хрена себе ириска!

— О чем и толкую. Короче, Женька, ты не мог бы сейчас подскочить до Василеостровского и узнать, в чем там дело? А то у меня совещание в прокуратуре, будь она неладна, начинается. Боюсь, пока оно завершится, упекут, чего доброго, деда нашего в изолятор.

— Хорошо, съезжу. Мне даже самому любопытно стало.

— Когда воткнешься там, что к чему, по возможности сразу дай знать.

— Лады. — Женя убрал трубку и, весело глянув на Анну Семеновну, произнес с явным облегчением: — Всё, мам, извини, но очередную лекцию, посвященную воспитанию непутевых сыновей, придется отложить до следующего раза. Сама слышала, тревога у меня тревожная. Вот только блинчиков ты мне все-таки заверни.

* * *

Разметавшееся посредине гигантского сексодрома густо покрытое подшерстком рыхловатое тело с непропорционально короткими ногами являло собой зрелище малосимпатичное. Впрочем, как говорится, на вкус и цвет партнера нет.

День уже давно перевалил за середину, а Анзори Паатович все еще пребывал в близком к коматозному тревожном сне. В этом сне закованные в латы рыцари, радостно гогоча, пускали в его сторону черные стрелы, уворачиваясь от которых, Гурцелая сломя голову несся в сторону спасительного, как ему казалось, обрывистого берега реки. Однако на самом краю выяснилось, что и никакая это и не река вовсе, а бездонная лифтовая шахта. Настигаемый всадниками Анзори Паатович застонал в бессилии, обреченно сиганул вниз и… перевернувшись на другой бок, задал жалостливого храпака.

В спальню вошла медсестра, а по совместительству эскорт-модель Вика. Раздвинув шторы, она подсела к поскуливающему во сне, осточертевшему ей по самое «не могу» папику и настойчиво потрясла его за мохнатое плечо:

— Э-эй, соня, просыпайся! Слышишь? Встава-ай!

— А? Что? А сколько время? — заворочался Гурцелая, с усилием разлепляя веки.

— Половина пятого. Похоже, я немного переборщила с успокоительным, ты спишь уже больше четырнадцати часов. — Анзори Паатович попробовал принять полулежачее положение. После затяжного сна он ощущал себя совершенно разбитым. — Ну, больной, как мы себя чувствуем? Давайте смеряем давление. — Вика взяла с прикроватного столика тонометр. — Да не пугайтесь вы так, больной. Это же не укол… Так, молчим, ничего не говорим… Ну вот, даже слегка пониженное.

— Что? Плохо, да?

— Ничего страшного, больной. Это излечимо. Причем даже немедикаментозным способом.

— Э-э, каким таким способом?

— Для начала — восстанавливающий массаж. Затем — легкий ланч и рюмочка коньяку.

— Стакан, да?

— Не спорьте, больной! Стакан в вашем состоянии — это крайне вредно. А вот небольшие физические нагрузки… Котик, а мы сегодня вечером поедем на фитнес?

Гурцелая поморщился:

— Не, не могу. Я сегодня такой весь… Короче, весь такой разбитый, да.

— Именно поэтому тебе обязательно нужно немного позаниматься на тренажерах, — наставительно сказала Вика. — Чтобы восстановить тонус. Ну и… — красавица игриво глянула на свое чудовище, — сауна вам, больной, сегодня тоже бы не помешала.

— Какая такая сауна? — воодушевился Анзори Паатович. Он по-хозяйски сунул руку под короткий Викин халатик и больно ущипнул девушку за бедро. — Вот эта, да?

— Она самая, — мягко, но настойчиво Вика убрала бесцеремонно шарящую под халатиком волосатую лапу и отодвинулась подальше. — Ну так как, больной? Будем делать то, что доктор прописал?

— Будем, всё будем, лапочка. Телефон мне принеси, да? Надо ментам позвонить, предупредить насчет вечера.

— Ох, Анзорик, не нравятся они мне. Особенно этот, который вчерашний. Григорий, кажется?

— Замолчи, женщина! Они мне вчера жизнь типа спасли. Ясно, да?

— Ясно. Что ты раскричался-то?

— Я сказал: телефон мне принеси. Быстро!..

* * *

— …Короче, вчера, ближе к полуночи, на домашний телефон Чибисова поступил телефонный звонок. Незнакомый мужской голос, представившись сотрудником милиции, сообщил старику, что его сын задержан, но вопрос можно решить. За пятнадцать тысяч рублей.

Возвратившись из Василеостровского РУВД, Женя сразу направился с докладом в кабинет замов, и, к вящему удовольствию, Мешок оказался в кабинете один. Удовольствие объяснялось тем, что Крутов на дух не выносил Олега Семеновича, будучи крайне невысокого мнения о его умственных способностях. О чем он, к слову, порой позволял себе высказываться публично. Зная об этом, Кульчицкий периодически устраивал Жене всякого рода подлянки большею частью связанные с уличением в тех или иных нарушениях «штабной культуры». Которую Крутов также терпеть не мог.

— Когда же они придумают что-то новенькое? Этой разводке в обед сто лет.

— А на фига? Если тема по-прежнему работает?… У Валерия Евгеньевича на тот момент при себе было лишь восемь тысяч. «Милиционер» пошел типа на уступку и назначил встречу недалеко от дома — на Шкиперской протоке. Чибисов схватил все свои сбережения и ломанулся на выручку. Но в это время, совершенно случайно, позвонил его сын Дмитрий. Когда старик понял, как подло с ним поступили, он попросил сына не волноваться, а сам, дозвонившись по «02», сообщил, что на него вышли мошенники и он идет к ним на встречу, а через некоторое время перезвонит и доложит о результатах.

— Однако! — восхитился Мешок. — Не стареют душой ветераны!

— В условленном месте Чибисов встретился с молодым человеком, который поджидал вознаграждение. Старик внимательно его выслушал, после чего, со слов негодяя, нехорошо произнеся: «Деньги, говоришь…» — ударил того ножом в горло. Юноша заорал и побежал… Кстати, финка — манерная, старая, еще со времен войны.

— Обалдеть!

— Валерий Евгеньевич спокойненько вернулся домой, вновь набрал телефон дежурной части ГУВД и доложил, как и обещал: «С мошенником встретился, гад обезврежен, недобиток носится в районе таком-то». — Здесь Андрей, не выдержав, начал ржать. — Через некоторое время к нему прибыл наряд Василеостровского РУВД, которому дед все объяснил подробно. Тогда же в 3-ю городскую больницу был доставлен девятнадцатилетний Николай Окороков, час спустя врачи зашивали ему шею. Когда я подъехал в РУВД, опера уже выяснили, что Окороков нигде не работает и не учится, состоит на учете 58-го отдела милиции как наркоман.

— Гениально! Пожалуй, Жека, это лучшая история, которую я слышал за последние полгода! Да, а что старик?

— А что старик? Я местным операм говорю, парни, так мол и так: человек выжил в блокаду, после войны закончил мореходное училище, всю жизнь проработал на военном заводе, выпускающем самолеты «Миги», имеет награды и дипломы, с 1998 года заслуженный пенсионер… В отношении него, конечно, можно возбудить уголовное дело, но посадить его с такими характеристиками — нереально. Тем более что в данный момент он находится под государственной программой о защите свидетелей. Посему оно вам надо?

— Ну и?

— Парни оказались вроде как вменяемые. По крайней мере пока ветеран отпущен домой без возбуждения уголовного дела…

В кабинет без стука, что, в принципе, также могло тянуть на просечку в части «штабной культуры», ворвался Холин:

— Андрюха! Есть контакт! Только что звонил Гурцелая и, рассыпаясь в любезностях, слезно просил сопроводить его сегодня вечером в небезызвестный тебе фитнес-центр. Что на Владимирском.

— И на какое время он заказал «таксо»?

— К восьми вечера.

— Ты парней оповестил?

— Да. Тарас и Виталя уже на пути в контору.

— А химия готова?

— Он ее забодяжил еще в выходные и даже успел опробовать на собственном кошаке. Говорит: эффект потрясающий.

— Отлично! Гриш, а где у нас сейчас «маршрутка»?

— Час назад Афанасьев повез Ольгу в Уткину Заводь. В адрес шизанутого профессора Комолова.

— Не понял?! А там-то у нас что стряслось? Почему мне не доложил?

— Во-первых, ты был в прокуратуре. Во-вторых, какой смысл по всякой ерунде дергаться? Успокойся, Ольга уже отзвонилась: этот старый маразматик опять нажал не на ту кнопку.

— А по-моему, он просто тоже неровно дышит к нашей Иоланте Николаевне, — усмехнулся Крутов, наблюдая за реакцией Мешка. Но тот сейчас был полностью захвачен постановкой второго акта Марлезонского балета, а потому тонкости намека по достоинству не оценил.

— Тогда поступим следующим образом. Гриша, к половине девятого выставляй «пепелац» на Владимирской площади. Соответственно, я подтянусь туда часикам к девяти. Попроси Ольгу, если у нее вечером есть такая возможность, поприсутствовать где-нибудь поблизости. Да вот хотя бы и в «маршрутке» отсидеться.

— Думаешь, без нее не справимся? — насмешливо спросил Холин.

— Кстати, насколько мне известно, Прилепина принципиально отказалась принимать участие в ваших забавах, — следом напомнил Крутов.

— В наших забавах, — поправил его Мешок. — Не стоит противопоставлять себя коллективу.

— А я и не противопоставляю. Напротив, охотно бы поучаствовал в подобной развлекухе. Но, к сожалению, напрочь лишен дара лицедейства.

— А мы, между прочим, тоже театральных студий не кончали, — возразил на это Холин. — Андрюх, ты мне так и не объяснил, в чем должна заключаться роль Прилепиной?

— У Ольги в этом фитнесе подруга работает. С учетом намечающегося шоу, не мешало бы иметь там своего человека. На случай, если вдруг всё пойдет не так, а наперекосяк.

— Обижаешь, начальник! Мы работаем без осечек.

— Ну-ну! Как говорит наш поэт-песенник: «Подывымось!» Всё, парни, расходимся-работаем…

* * *

Близ круга Владимирской площади, на небольшой парковочке для своих и избранных, строго в назначенный час выставилась «маршрутка» «гоблинов». Поскольку свои и избранные были представлены исключительно навороченными авто, втиснувшаяся про меж них «газелина» смотрелась телом инородным. Ну и наплевать! Зато никто из здесь присутствующих не мог похвастаться наличием «непроверяйки» и табельного оружия в бардачке. Последнее материально ответственному за служебный транспорт Афанасьеву полагалось на постоянное ношение.

На первой парте в «маршрутке» сидели двое и вели неспешные, светские и не вполне, беседы.

— …Погоды-то какие нынче стоят! И никакого Крыма не нужно! — благодушно протянул Борис Сергеевич. — Лепота-а-а!

— Не знаю, не знаю. Лично я с превеликим удовольствием сейчас бы взяла, да и укатила. К Черному морю. На природу.

— Ольга, ты меня удивляешь, ей-богу! Где ты там видала природу эту? Еще лет двадцать назад — да, согласен. А теперь только название и осталось — море. А так грязь, вавилонское столпотворение да цены до небес. Вологодчина, Псковщина, Карелия! — Афанасьев мечтательно зажмурился. — Вот где настоящая природа! Я вон и нашей Наталье тоже самое твердил. Говорю: «У тебя для этих мест даже фамилия подходящая». Да куда там! На юг — и точка!

— Так Северова все-таки в Крым уехала?

— Вроде как. По крайней мере нашим сказала, что собирается. Дескать, уезжаю, так что даже и не звоните, больно роуминг дорогой.

Воспользовавшись удобным случаем, Прилепина спросила осторожно:

— Борис Сергеевич, а Наташа, она вообще откуда взялась? Я имею в виду: где она раньше, до перевода в «гоблины», служила?

— Ее к нам из УБЭПа списали.

— Что значит «списали»?

— Наташка там в пресс-службе числилась. А когда полковника Турвиненко вышибли из Главка под зад коленом, тут же и от нее скоренько избавились. Сама понимаешь, какая очередь к таким сытым местечкам выстраивается. К тому же каждая новая метла сразу норовит свою пассию пропихнуть: оно и удобно, и внешне пристойно.

— Турвиненко… Турвиненко… Это тот, который через свои связи в налоговой за бесценок скупал конфискованные иномарки? Ему потом еще вменили злоупотребление служебным положением?

— Он самый, — подтвердил Афанасьев. — Вот только дело, в конечном итоге, было прекращено судом по сроку давности. В чем, собственно, никто и не сомневался.

— Вы хотите сказать, что Наташа была любовницей… — Борис Сергеевич поморщился, и, заметив это, Ольга быстренько поправилась: — Вернее, по вашей терминологии, пассией Турвиненко?

Афанасьев картинно вздохнул и произне с понимающей ухмылочкой:

— М-да, Ольга, вижу, тяжело тебе приходится в сугубо мужском коллективе. Ни тебе поплакаться, ни свежими слухами-сплетнями обменяться.

— Я распространением сплетен не занимаюсь! — возмутилась Прилепина.

— А что с ними еще делать, если не распространять? — хохотнул Борис Сергеевич. — Вот тебе тогда не сплетня, но быль. Наталья у нас по профессии, как не трудно догадаться, парикмахер. Она в салоне на Чайковского работала, посему туда, по-соседски, много разного милицейского начальства захаживало. Вот в какой-то момент и Турвиненко повадился: очень уж он усики свои, бериевские, холил и лелеял… Так они и сошлись… А поскольку полковник Турвиненко — мужчина был дюже ревнивый, он Наталью к себе в пресс-службу перетащил. Чтоб, значит, всегда была под боком и под неусыпным контролем. Ну а потом, когда уже на подписке сидел, новую дивчину себе нашел, лет на десять помоложе. Вот и вся любовь.

— Понятно. Похоже, Северову влечет исключительно к старшим по званию.

Оперативный водитель нахмурился и посмотрел на Ольгу сердито:

— Ты это брось! Натаха — нормальная баба. И человек она в высшей степени порядочный. Хороший человек. А если ты сейчас Андрея имеешь в виду… Да, нравится он ей. Так и что теперь с того? От кого от кого, а от тебя, Ольга, — докончил он ворчливо, — я таких слов никак не ожидал.

— А что я такого сказала?!

— А того! Никогда не путай себя и свои ощущения! А если не можешь владеть чувствами — владей хотя бы выражениями!

Какое-то время они помолчали, размышляя каждый о своем.

Потихонечку оттаивали.

— Да успокойся ты, Ольга! — первым не выдержал тишины Афанасьев. — По сравнению с Натальей, твои шансы гораздо более велики.

— Какие шансы? О чем вы? — Прилепина постаралась максимально округлить глаза.

— За полями, садами, за пасекой, — озорно затянул Борис Сергеевич. — Не уйти от придирчивых глаз. / Тем, кто держит свой камень за пазухой…

— Фальшивите, между прочим!

— Очень может быть. Но так ведь такие песни на сухую и не поются. Э-эх, что за жизнь такая пошла?! Бросить бы сейчас баранку этой «буханки», да и набухаться по-человечески.

— Так за чем же дело стало? Подходящего повода нет? Или не с кем?

— Здоровья нет. Язва! Язви ее! — ругнулся Афанасьев. — А повод всегда найдется, равно как и с кем. Да вон хотя бы с нашим Гришкой! И пивун, и певун.

— Ну да, как это я про Холина-то забыла? Я всегда поражаюсь его способности выпить такое количество спиртного за один присест. У нас в «карманном» тоже был такой уникум, ему официально 2-ю стадию алкоголизма поставили. Так он супротив нашего Гриши — просто дошкольник.

— Между прочим, Гришка до возраста Христа вообще не употреблял. Он же спортсменом был, боксом серьезно занимался.

— И что же потом стряслось? Неужто несчастная любовь? — насмешливо поинтересовалась Ольга.

А вот Борис Сергеевич насмешки не оценил. Напротив, сделался необычайно серьезен:

— «Кресты» его обломали.

— Какие кресты?

— Те самые. Которые на Арсенальной набережной.

— Он что, сидел?!!

— Ага. Семь месяцев предвариловки.

— За что?!!

— Дорогу перешел в неположенном месте, — буркнул Афанасьев, уже пожалевший, что затеял весь этот разговор.

— Какую дорогу?

— Не какую, а кому. Молодой был, несговорчивый. Уж ему намекали-намекали, что не гоже авторитетного человека в разработку брать, а он, вишь, нечутким оказался, не прислушался. Вот тогда Гришку и того, по 290-й статье, с вымогательством взятки и приземлили.

— Но ведь нужны были какие-то доказательства? — ахнула Ольга.

— Ты, мать, прямо как с луны свалилась! Вся наша система строится на принципе «Отсутствие доказательств не есть доказательство отсутствия».

— И что же было потом?

— А потом Мешок подхватил упавшее холинское знамя и за полгода героических усилий накопал на того самого авторитетного товарища столько говна, что в случае реализации товарищ плотно присел бы лет эдак на двадцать. В итоге высокие договаривающиеся стороны провернули ченьч: в обмен на прекращение сфальсифицированного дела Холина авторитетному товарищу дозволили без шума и пыли скоренько продать свой бизнес и укатить за кордон.

— Кошмар какой!

— Так уж и кошмар? — пожал плечами Афанасьев. — На самом деле, такого рода истории у нас не редкость, просто их стараются особо не афишировать… Оп-па! Не понял?!

«Маршрутка» «гоблинов» была припаркована мордой в сторону центрального входа во «Владимирский Пассаж», так что зоркому глазу водителя и художника не составило труда выцепить в потоке входящих/выходящих знакомое лицо. И не то беда, что лицо это принадлежало супруге Мешка Валерии Леонидовне, — в конце концов, каждая мужняя супруга опосля рабочего дня имеет полное моральное право посетить популярный торговый центр. Худо то, что Валерия Леонидовна вышла из «Пассажа» в обнимочку с лысым мужиком, упакованным по ценнику средней руки олигарха. «Да какое там? Гораздо больше, чем среднего!»

К такому выводу Борис Сергеевич пришел, увидев, как мужик покупает у уличной торговки ведро роз и с поклоном преподносит его госпоже Мешечко. Заслужив ответный, отнюдь не просто дружеский, поцелуй. Но даже не это, а другое в следующую секунду подкатившее к ним ведро окончательно добило Афанасьева. Ибо то был черный «Майбах», в который влюбленная парочка и погрузилась. Вместе с розами.

Заметив потрясение на лице Афанасьева, Ольга интерпретировала его по-своему:

— Красота! Прямо зависть берет! Настоящий принц. Пусть и не на белом коне, но зато на черном «Майбахе».

— Ага, — рассеянно кивнул тот, тщась разглядеть и запомнить номер вставшего на светофоре «Майбаха».

— О! А вот и Андрей Иванович идет.

— Что?! Где?!

— Да вон, из метро вышел. Видите?

— Уфф! — облегченно выдохнул Афанасьев. — Слава богу, обошлось!

— Что обошлось?

— Да это я так, о своем, — уклончиво ответил оперативный водитель, наблюдая за удаляющимся «Майбахом»: в последний момент законным супругам удалось-таки разминуться в пространстве и во времени.

* * *

Пока Анзори Паатович вяло крутил велосипед, а его подруга активно качала пресс, Тарас с Виталием привычно коротали время на скамеечке возле аппарата с халявной питьевой водой. Сегодня этот аппарат должен был сыграть ключевую роль в сочиненной «гоблинами» многоходовой пиесе. Все равно как приснопамятное, висящее на стене ружье. Если, конечно, спектакль не будет перенесен на другой день. По независящим от «гоблинов» причинам.

— …Э-эх! Сколь ж мне бутылок сдать, чтобы олигархом стать? — с завистью вздохнул Шевченко, пожирая глазами красотку Вику.

— Оно тебе надо? Станешь таким, как Анзори. И будут над тобой глумиться двое таких же, как мы, идиотов.

— Не, «таких же» не будут. Мы с тобой, Виталя, одни такие. Уникальные.

— Уж ты-то точно. Редкостный «муникум».

— Слушай, а вдруг он не захочет пить?

— Захочет. Вон, вишь как резво ножками сучит? Старается, человек, а значит — потеет.

— Я бы тоже с такой. Попотел. В сауне.

— Так за чем же дело стало? Соблазни! Отбей! Уведи!

— Ага, соблазни! У этой девки одно колечко в пупке стоит больше, чем мое годовое жалованье!

— Тогда не скули: если нет, чего желаешь, желай того, что есть… Стоп! Кажись, закончили!

Вика, подхватив полотенце, прошла на мужскую половину, к своему пыхтящему от натуги велосипедисту. Здесь они обменялись парой фраз, после чего девушка, грациозно покачивая бедрами, направилась в сторону сауны. Проводив ее похотливым взглядом, Анзори Паатович сполз с ненавистного тренажера, повелительным жестом подозвал к себе дежурного инструктора, и физкультурный халдей, побросав свои гири, примчался на зов быстрее лани. Застыв в подобострастии, он часто-часто закивал головой, соглашаясь с Гурцелая по всем втолковываемым ему пунктам, содержимое коих так и осталось загадкой. По-видимому, речь в первую очередь шла об аренде сауны — по крайней мере именно туда, к разочарованию «гоблинов», прямиком направился Гурцелая.

Ну да не зря говорят: привычка — вторая натура. На полпути Анзори Паатович развернулся и двинул в сторону «гоблинов», намереваясь освежиться.

— Есть! — возбужденно зашептал Шевченко. — Виталя, банкуй!

Вучетич, изображая зевоту, интеллигентно прикрыл рот ладошкой и быстренько заглотил зажатую в ней пилюлю. Гурцелая тем временем выудил из аппарата чистый одноразовый стаканчик. Потянулся к кранику.

— Анзори! Стой!

— Чего?

— Тут пару минут назад какой-то чел подозрительный крутился. Стаканчики зачем-то поменял.

— И чего?!

— Чего ты «расчегокался»? Дай-ка сюда. — Вучетич забрал у недоумевающего Анзори Паатовича стакан и тщательно его обнюхал. — Какой-то странный запах, ты не находишь?

Гурцелая старательно пошевелил ноздрями:

— Вообще никакого запаха нет… Э-э, Виталя, обжегшись на молоке, теперь на воду дуем, да?

— Думаешь, у меня паранойя? Очень может быть. — Вучетич продолжал оставаться предельно серьезным. — Ну да береженого Бог бережет!

Он скомкал отобранный стаканчик, выбросил его в ведро, а сам вытянул из аппарата следующий. Налил воды, выпил и тревожно «прислушался к ощущениям».

— Ну как? Не отравили колодец партизаны? — насмешливо поинтересовался Гурцелая.

— Вроде нет, — крайне неуверенно сказал Виталий, продолжая «прислушиваться».

— Как же так? Бездельники, да?! — продолжал глумиться клиент.

Впрочем, веселье его продолжалось совсем недолго, так как через пару секунд изо рта Вучетича вдруг выступила обильная пена. Несчастный «гоблин» закатил глаза, а ноги его подкосились. Пошатываясь, он попытался сделать несколько шагов, но, не устояв, рухнул на пол, схватился обеими руками за горло и забился в конвульсиях.

— Виталя! Ты чего, дружище?! Виталя! — истошно заблажив, бросился к телу Шевченко. — Ты слышишь меня?!! Виталя! Не молчи, слышишь! — Тарас метнулся к лежащей на скамеечке, давно снятой с производства двухкилограммовой радиостанции и заголосил отчаянно: — Дежурный! Дежурный, твою мать!.. Сменный наряд, Шевченко на связи! Срочно машину во «Владимирский пассаж», в фитнес-зал!.. Срочно!.. Витале плохо! Похоже, отравление!.. Да!!!

Потрясенный Гурцелая стоял, привалившись к стене, и глотал, как рыба, воздух. Очнувшись с последним, наиболее визгливым вскриком Тараса, он отчаянно поискал глазами инструктора и призывно, со скоростью мельницы, замахал руками: дескать, сюда, бегом, врача!

— Ты что, сдурел?!! — зашипел на него Шевченко. — Хочешь, чтобы здесь сейчас паника началась?! Быстро беги за своей девкой! Переодевайтесь! Сейчас Виталю в больничку наладим, а сами — валим отсюда! Ну, что стоишь столбом?! Я сказал — быстро!

Перепуганный Гурцелая на полусогнутых поскакал в сауну, а к Тарасу подлетел не менее напуганный инструктор:

— Что стряслось? Может, вам «скорую» вызвать?

— Уже вызвали… Ничего страшного: просто припадок элипесии… С ним это периодически случается.

— Точно ничего не нужно?

— Нет! Ничего! Ты это… Короче, вали отсюда!

Инструктор обиженно отошел. А Шевченко плюхнулся на пол, положил голову Виталия себе на колени и, раскачиваясь, продолжил старательно причитать:

— Потерпи, Виталя! Слышишь? Сейчас наши приедут! Только не умирай, слышишь?

— Не переигрывай! «Элипесия»! — приоткрыв один глаз, насмешливо прошептал Вучетич…

…В зачаленной на Владимирской площади «маршрутке» в данный момент находились трое — два прежних пассажира и присоединившийся к ним Мешок, на коленях у которого лежала радиостанция: точная копия той, по которой «вызывал дежурного» Тарас.

— Сергеич, сколько прошло?

— Четыре минуты.

— А мы могли за четыре минуты долететь до «Владимирского Пассажа»?

— Это смотря откуда лететь.

— Тоже верно. Ладно, я, пожалуй, двину. Теперича мой выход.

Андрей выбрался из машины, пересек площадь и торопливо вбежал в здание торгового комплекса.

— И это заместитель начальника? Не побоюсь этого слова «офицер»?! — усмехнулся Борис Сергеевич. — Чисто пацанва!

Он повернул ключ зажигания и стал выруливать на круг, так как по сценарию пиесы оперативная «маршрутка» должна была быть подана к главному входу и поставлена аккурат рядом с джипом Гурцелая, скучающий внутри которого водитель Дживан и представить себе не мог, сколь драматические события сейчас разворачиваются несколькими этажами выше…

…Появившийся в спортивном зале Мешечко застал на месте трагедии если не толпу, то, минимум, скопление. Помимо «тела» и склонившегося над ним друга, здесь наличествовали: с физиономии зело взбледнувший Гурцелая, его перепуганная спутница Вика, двое зевак из числа тренирующихся, дежурный инструктор и охранник зала.

Андрей решительно вклинился в эпицентр событий и принялся делово разруливать:

— Ну что стоишь руки в брюки? Помоги ему, — не терпящим возражений тоном скомандовал он охраннику. Тот послушно кивнул и мобилизовал зевак на вынос со стороны казавшегося бездыханным тела Вучетича. — Там на выходе стоит «маршрутка», грузите прямо в салон. Только аккуратнее.

— Я могу поехать с ним — я медсестра, — предложила свою помощь Вика.

— Спасибо, но сейчас ему гораздо нужнее врач-реаниматолог, — отказался Мешечко, отметив при этом, что барышня оказалась хотя и испорченная, но все ж таки не до конца. — Тарас, увози клиентов домой. Быстро!.. Один справишься? Или подмогу вызвать?

— Справлюсь, — хмуро кивнул Шевченко.

— Отлично! Да, из какого стаканчика он пил?

— Вон из того, — показал Анзори Паатович. Рука его дрожала.

Мешечко подобрал с пола смятый стаканчик.

— А я — в химлабораторию. Нужно срочно провести экспертизу, чтобы понять, чем его траванули! Всё, народ! Не стоим! Действуем!..

…Через пару минут стоявшая на площади «маршрутка», взревев мотором, сорвалась с места и, уйдя под запрещающий знак и нарушая все прочие правила дорожного движения, полетела «в больничку». Следом за ней, не менее грозно рыча, в сторону противоположную подорвался джип, увозя подальше от этого страшного места в очередной раз чудом, а также ценою собственных «гоблинских» жизней спасенного клиента. И пусть только попробуют после этого швырнуть камень в милицейский огород!

А ведь швырнут, твари неблагодарные!

Санкт-Петербург,

9 сентября 2009 года,

среда, 10:06 мск

— …На самом деле, когда у Витали пена изо рта пошла, я в реале на очко припал. Подумал: а ну как он с дозой переборщил?

— Так он же на кошках тренировался!

— Ну, знаешь: одно дело — на кошаке испытывать, и совсем другое — в собственный рот всякую пакость пихать.

Этим утром в курилке «гоблинов» было весело, шумно и многолюдно. Бойцы смолили почем зря, гоняли растворимый кофий и взахлеб обсуждали события минувшего вечера.

— Я эту фишку еще в институте опробовал, — улыбаясь до ушей, объяснял Вучетич. — С ее помощью всякий раз, когда на экзаменах плавать начинал, имитировал приступ эпилепсии.

— И чего?

— В панике вызывали машину, отвозили в общагу. Через некоторое время приходил на переэкзаменовку, и преподы, опасаясь последствий, опрашивали уже исключительно формально.

— Толково придумано, — восхитился Холин. — Рецептиком поделишься?

— Фиг тебе! Коммерческая тайна.

— Это какие такие тайны? — осведомился, входящий в курилку Мешечко. — Здорово, махновцы! Я гляжу, чуть ли не вся банда в сборе?

— Здравия желаем, господин заместитель господина начальника! — ответил за всех Виталий. — Кстати, Андрюх, а где мои бабки?

— Что за бабки?

— Как мне только что стало известно, Паатович предложил оплатить все лечебные расходы по моему воскрешению.

— Похоже, мне пора начинать закатывать глаза и кричать: «Это выше моих сил»! — нахмурился Мешок. — Парни, а вам не кажется, что вы уже того? Заигрались? Надеюсь, никто из вас денег от Анзори не брал?

— Пока нет. За учетом жалких позавчерашних двух сотен.

— И не вздумайте! Иначе — сядем все. И это уже без шуток!

— Андрей, а еще Гурцелая лизал мне сапоги и умолял разрешить ему временно переселиться в свой загородный дом, — уходя от опасной темы, поведал Тарас. — Обещает вести себя паинькой и заморозить любые контакты с внешним миром.

— Я в курсе. Он мне с утра уже звонил, сопли на кулак наматывал.

— А где у Анзори фазенда? — равнодушно поинтересовался Крутов.

— На Суходольском озере, в Громово.

— Ого! Губа не дура!

— Еще бы. Между прочим, именно в этих краях дачка самой Валентины Ивановны. Посему места, хоть и глухие, но в плане безопасности там «всё по пять».

— Так чего мы тогда сидим?! — эмоционально среагировал на эту новость Вучетич. — Надо рубить железо пока горячо! Перевезем тушку на дачу и дело с концом! По крайней мере одним головняком меньше. Сколько можно за ним хвостом собачьим волочиться? Лично я готов перейти на недельный режим охраны. При условии, естественно, что мне будет выделен персональный домик привратника.

— А что? — задумался вслух Холин. — В самом деле, солнце, воздух и вода, с барского стола еда… Я согласен с предыдущим докладчиком. Готов посменно разделить все тяготы загородной караульной службы.

— То есть вы, голуби мои, уже всё решили? — скорее утвердительно, чем вопросительно, сказал Мешок.

— Но, Андрюха, согласись: ведь до сих пор всё шло строго по плану? По нашему и Карлсона? «Дуракаваляние» и «курощение» прошли успешно. Так? Теперь осталась последняя стадия — «низведение». В рамках которой заключение Анзорика под домашний арест в собственном пригородном замке укладывается идеально.

— Будем считать, что вы меня почти убедили. Но, в любом случае, переезд придется согласовывать с заказчиками. Засим, Виталя…

— Я?

— Займись этим вопросом. Бумаги, согласования — чтоб всё как положено. В соответствии с высокой штабной культурой.

Вучетич от такой перспективы нахохлился, надулся как мышь на крупу:

— Андрей, ты же знаешь, не силен я во всей этой бюрократии.

— Если не ты, то кто? В поля тебе все равно нельзя, поскольку ты у нас «живой труп». Так что не обессудь, немного потрудишься офисным клерком.

— Но, может, все-таки?…

— Не может! Даже не обсуждается! — сказал как отрезал Мешок. — Жека, что там с нашим стариком Чибисовым? Ты в Василеостровское не звонил больше?

— Там всё нормально, — отрапортовал Крутов. — По информации местных оперов, подраненный Окороков не будет иметь претензий, если те не начнут раскручивать серию мошенничеств. Сами сыщики уверяют, что к Чибисову претензий не имеют, но вот привлекать Окорокова все же собираются. И это правильно.

— М-да, чудны дела твои, Господи… Жека, а тебе не кажется, что единственная реальная угроза для уличной преступности — это объединение ветеранов в батальон самообороны.

— Я только «за». Более того, готов лично возглавить.

— Только чуть позжее, ладно? Потому что у меня для вас с Гришкой есть ответственнейшее поручение.

— Ну, начинается… — недовольно протянул Холин. — Типичное поведение типичного руководителя.

— А в чем типичность? — заинтересованно спросил Тарас.

— Рядовой сотрудник, как правило, берет ответственность на себя. А начальник — на других.

Мешечко нахмурился и стал потихонечку закипать:

— Мало мне было одного философа в подразделении, так еще и второй объявился. Всё, Гриша! Хорош! Свое «Алес Монтана» можешь донести до полковника Жмыха. Он, к слову, сейчас у себя. И тема эта — его личное распоряжение.

— Да что за тема-то? — встрял Крутов.

— Хреновая. Потому как снова по делу Литвы.

— Твою дивизию! — схватился за голову Холин. — У меня на этого товарища уже условный рефлекс выработался: если что-то связанное с Литвой, всё — туши свет и жди неприятностей и трупов. Тьфу-тьфу-тьфу…

— Отплевался? — Стараясь за суровостью скрыть досаду, Андрей жестко приказал: — А теперь слушайте сюда! Сейчас отправитесь в СКП, пройдете там в ведомство подполковника Хомутова. Пропуска для вас заказаны. Там вам представят новую клиентку. Пока — только представят. Забирать ее будем на следующей неделе. Обязательно посмотрите материалы уголовного дела, по которому эта баба проходит свидетельницей. Если будет такая возможность — скопируйте. Всё ясно?

— Всё. Кроме одного: что за баба и при чем здесь Литва?

— Баба — любовница Литвы. С характерной фамилией Нежданова. И самое последнее. Виталий?

— Я!

— Дозвонись до Ольги и поручи ей, не заезжая в контору, прошвырнуться до своей подруги, во «Владимирский Пассаж».

— А на кой?

— Пускай поводит жалом, послушает, что сотрудники фитнеса говорят за вчерашнее происшествие и какие на данный момент там имеют хождение легенды и мифы. В идеале, лучше бы таковых не было вообще. Ибо в нашем случае любая шумиха только во вред.

С этими словами Мешечко вышел из курилки, оставив народ задумчиво почесывать репы.

— Блин, Виталя, ну кто тебя про деньги за язык-то тянул? — сурово обратился к приятелю Холин.

— Да оно как-то само собой вырвалось.

— Оторвать бы тебе эту «само-собойку». Чтоб больше не вырывалась! А теперь всё — по твоей милости народ пролетел мимо денег. Кстати, на деревенские каникулы в Громово можешь не рассчитывать.

— А это еще почему?

— А потому, что, раз уж мы отказались от платного лечения, то в бесплатном госпитале ГУВД, с твоим тяжким заболеванием, тебе корячиться еще с месяц.

— И это как минимум! — хохотнув, подтвердил Шевченко…

* * *

Утренние занятия в Надькиной группе «молодящихся старушек» должны были закончиться через пятнадцать минут. В ожидании подруги Ольга прошла в сетевую кофейню, расположенную на втором этаже «Владимирского Пассажа», и заказала себе большую баклаху «американо». «Может, хотя бы такая лошадиная доза поможет проснуться?»

Уже третьи сутки кряду Прилепина катастрофически не высыпалась, по полночи просиживая над распечатками — теми, что в прошлую субботу подогнал ей Мешок. Поначалу Ольга весьма скептически отнеслась к этой работе и долго не решалась за нее приняться. Словно бы прочитав ее мысли, в понедельник Андрей вызвал ее на откровенный разговор и сумел найти правильные слова, после которых та кординально пересмотрела свои взгляды в части целесообразности «охоты на ведьм» и поисков «внутреннего врага».

— …Если допустить, что честных милиционеров абсолютное и подавляющее большинство, — откровенно поделился с ней наболевшим Мешечко, — то почему же тогда они не могут быстро и чисто справиться с омерзительным меньшинством? Ведь в подразделениях все равно как в деревне: все всё друг про друга знают. И если уровень трат, благосостояние еще можно попытаться замаскировать, то вот человеческие или, наоборот, нечеловеческие качества все равно не утаишь и не спрячешь. Я это к тому веду, что «оборотню» замаскироваться так, чтобы рядом стоящие в одном строю хорошие товарищи этого не заметили, — практически нереально. А если «хорошие милиционеры» не замечают сидящего рядом, в том же кабинете, мерзкого «крота» и паскудно коррумпированного оборотня, — то эти ребята, может быть, и хорошие люди, но вот как милиционеры — точно профнепригодные.

— А что, если «хорошие» молчат про «плохих» всего лишь из-за ложно понимаемого чувства товарищества? — высказала тогда предположение Ольга. — Не допускаешь такой вариант?

— Допускаю. Но тогда они опять же — странные какие-то ребята. Хоть убей, не понимаю, почему здоровое большинство не в силах создать атмосферу нетерпимости по отношению к нездоровому меньшинству? Почему никто даже не пытается «выдавливать» негодяев из органов? Не путем подковерных игр и закулисных интриг, а опираясь исключительно на здравый смысл. В целях собственной же безопасности и сохранения целостности системы.

— Значит, в нашем случае ты ставишь целью выдавить из «гоблинов» Наташу, в которой ты с некоторых пор разочаровался?

— Нет. Я хочу всего лишь для начала разобраться. К слову, разочаровывать могут только те, на кого ты надеешься и кому доверяешь. Так вот, я хочу понять, кому в нашем подразделении я могу доверять. Здесь, — Андрей взял небольшую паузу, внимательно посмотрел на Ольгу и добавил тихо: — Здесь, помимо тебя и Гришки, разумеется…

…Надька припозднилась на десять минут и появилась ровно в тот момент, когда Ольга опустошила одну кофейную чашку и принялась за другую. А все потому, что гарантированная рекламным слоганом «стопроцентная бодрость» обозначать себя почему-то не спешила: спать по-прежнему хотелось безумно.

Сначала подруги говорили о каких-то милых пустяках, о всякой ерунде, по-бабски сплетничали, пока, наконец, Вылегжанина между делом не упомянула о главном:

— …Прикинь, а у нас тут вчера вечером в зале один эпилептик чуть кони не двинул.

— Это как? — насторожилась Ольга.

— Говорят, сидел себе спокойненько, вроде нормально всё было. А потом подошел к аппарату, водички попил и — ка-ак грохнется на спину! И всё, в полном ауте: только пена изо рта. В общем, жуть! Слава богу, вчера не моя смена. Я бы от такого зрелища сама в обморок рухнула!

— На самом деле, ничего выдающегося в этом нет, — равнодушно пожала плечами Прилепина. — Эпилепсия, она же падучая, — весьма распространенное неврологическое заболевание.

— Странно, что этого парня с такой болезнью вообще на работу в охранники взяли.

— А что, этот, который грохнулся, он охранник?

— Ага. Телохранитель Анзори Гурцелая. Знаешь такого?

— Что-то такое слышала.

— Самый натуральный бандит, — понизив голос, сказал Вылегжанина. — Зараза такая!

— А почему зараза?

— Да каждый раз одно и то же: минут двадцать занимается, а потом по часу со своими девками в сауне трахается. А нам после них убирай… Думаешь, приятно? Еще какой-нибудь ВИЧ (тьфу-тьфу-тьфу) или гонорею подцепишь.

— Так гнали бы их взашей!

— Да ты что?! Гурцелая у нас по разряду ВИПов проходит.

— И много у вас здесь таких? ВИПов, с саунами?

— Под два десятка наберется… Кстати, подруга, вынуждена тебя огорчить.

— Что такое?

— Людвиг Ромуальдович… Помнишь, я еще собиралась его тебе сосватать? Так вот он, похоже, жениться собрался.

— Ай-ай-ай!

Подруга сарказма явно не уловила. Сказала наставительно:

— А ведь я тебя предупреждала: пока ты будешь иметь в виду, другие — уведут. Так оно и получилось.

— Вот такая я раззява.

— А как у тебя вообще на личном фронте? — Вылегжанина изучающе посмотрела на Ольгу. — Всё понятно. Судя по внешнему виду, секс, по-прежнему, от случая к случаю?

— Без комментариев.

— Да уж, комментарии здесь излишни… Слушай, Прилепина, а хочешь я тебе своего Стасика уступлю?

— Как так? Ты же хвасталась, что полгода его приручала?

— Так ведь чего не сделаешь для счастья институтской подруги! Тем более, он мне начал порядком надоедать — в голове один «трах». А поговорить… Я уже молчу по душам, хотя бы просто поговорить — не о чем.

— Нет, спасибо. Такого счастья мне не надо.

— А какое счастье тебе вообще нужно? — осведомилась Вылегжанина. — Я имею в виду по жизни? В целом?

Ольга задумалась. Смущенно, не поднимая глаз, ответила:

— Не знаю, Надька… Наверное, чтобы сын и мама были здоровы. Чтобы сын вырос порядочным человеком и настоящим мужиком.

— Без настоящего отца настоящим мужиком вырасти трудно.

— Ох, Надежда, не сыпь мне соль… Думаешь, я сама этого не понимаю, сама не вижу?… Запуталась я совсем. В себе любимой запуталась. Правильно говорят: если хочешь, чтобы твои дети наконец повзрослели, постарайся повзрослеть первой… — Голос Прилепиной невольно задрожал, глаза увлажнились. — Знаешь, на позапрошлой неделе в аэропорту я встречала Дениску с его отцом. Они летали в Китай, в заповедник к пандам. И вот, когда я увидела, какая радость светится в Денискиных глазах, я… я чуть не разрыдалась в голос.

— Почему?

— Мне вдруг сделалось страшно. Я буквально физически ощутила свое одиночество, понимаешь?… Ведь что такое одиночество? Это когда ты окружен замечательными людьми, которые любят тебя, ценят тебя, понимают тебя. Но у каждого из них в жизни все равно есть кто-то, кто им ближе, чем ты… До сих пор я была уверена, что ближе меня у Дениски нет и не может быть никого на свете. А там, в аэропорту, вдруг почувствовала, что на самом деле — это не так. Вернее, уже не так. И что виновата в этом — только я сама…

* * *

Знакомство Холина и Крутова с новой потенциальной клиенткой «гоблинов» началось с ее заочного представления. В своем десятиминутном докладе сотрудник СКП Руслан Купин жирными мазками обрисовал краткий и сугубо порочный жизненный путь гражданки Неждановой, а также набросал ее психологический портрет. Последний изобиловал нецензурными характеристиками, из чего следовало, что клиентка, мягко говоря, попалась сложная. Непосредственный начальник Купина подполковник Хомутов в течение доклада беспрестанно курил дорогущий фирменный «Житан» и лишь изредка позволял себе небольшие ремарки, преимущественно связанные с «ключевым» статусом госпожи Неждановой как свидетеля обвинения в предстоящем процессе над Литвой.

— …Короче, честно предупреждаем — девка проблемная. Да что там — сучка редкостная! — такими немудреными формулировками закончил свой доклад Купин.

— Эт-точно! Моя бы воля, я б эту блядину законопатил в изолятор на Лебедева — и никакого те головняка, — подтвердил Хомутов.

— Так в чем проблема? — спросил Крутов. — Я имею в виду «законопатить»?

Следователь посмотрел на него с искренним удивлением:

— Да вы че, мужики?! Мы ж ее больше месяца ломали-убалтывали, чтобы она согласилась дать в суде показания на Литву!

— А что за показания?

— Да какая вам на фиг разница? Какие попросим, такие и даст. Здесь важен сам факт: одно дело — показания какого-нибудь там Анзори. Этот, в нынешнем своем положении, не то что Литву — родную мать сдаст. И совсем другое — показания любовницы. Ей по определению положено знать и помнить все его трещинки.

— С позиций психологии, ее показания для присяжных будут звучать куда более весомо и убедительно, нежели слова любого бандоса из шайки Литвина, — весомо добавил подполковник.

— Так она сейчас в каком статусе? — уточнил Холин. — Да и где вы ее до сих пор содержали?

— Она на подписке о невыезде. А жила все это время на нашей явочной квартире. Просто обстоятельства сложились так, что…

— Господа, я предлагаю не тратить времени даром! — недовольно перебил подчиненного Хомутов, уводя его от скользкой темы. — Руслан Сергеевич, забирайте коллег и везите их на знакомство с фигуранткой. Можете взять мою машину, я сейчас распоряжусь. — Подполковник пододвинул к себе телефонный аппарат, снял трубку и договорился с дежурным о машине, после чего спросил у Холина с плохо скрываемой надеждой: — Так, может, вы ее все-таки прямо сегодня от нас и заберете?

— У нас нет для этого соответствующих полномочий и распоряжений. Сначала надо кучу бумаг оформить. Опять же, я пока плохо себе представляю, куда мы ее денем. У нас, в отличие от вас, с явочными квартирами, мягко говоря, туговато.

— А вот это, извините за грубость и прямоту, ваши проблемы! В любом случае, согласно распоряжению руководства Главка, в течение недели свидетель Нежданова должна быть передана под надзор и опеку вашего ведомства! Всего доброго! Руслан Сергеевич, займитесь товарищами.

Хомутов демонстративно склонился над бумагами, давая понять, что он сейчас чертовски занят, а разговор, соответственно, окончен. Холин и Крутов недоуменно переглянулись, не понимая причины метаморфозы, внезапно случившейся с подполковником. В следующий момент следователь отчаянно показал им глазами: дескать, «Пошли, мужики, пока не началось», — и все трое отправились из начальственного кабинета…

…«Гоблины» и их новый знакомый покинули здание Следственного комитета, вышли на набережную канала Грибоедова и, перед тем как погрузиться в машину, не сговариваясь, решили выкурить по сигарете, а заодно обменяться впечатлениями.

— Чего это твой шеф под конец как-то нездорово раздухарился? — поинтересовался Холин.

— Это он на упоминание явочной квартиры так среагировал. За нами неплохая двушка закреплена в самом центре, на Радищева. Понятно, что такой сытый недвижимый актив для всякой ерунды, вроде встречи с агентами, нормальный вменяемый начальник использовать не будет. Это ж идеальное место, чтобы и побухать, и бабу привести! Да и просто переночевать, когда домой возвращаться влом. А тут пришлось Нежданову туда вселить — она ведь приезжая, со Ставрополья, своего жилья в Питере нет. До посадки-то ей Литва апартаменты снимал, а теперь всё, халява закончилась.

— Понятно. Аналогичный случай был в Тамбове.

— Вот босс, когда ему ситуацию обрисовали, и осерчал, конечно. Но куда было деваться? К тому же он наивно полагал, что эта бодяга с Неждановой от силы неделю, ну две займет. Да мы и сами, если честно, надеялись: даст она показания на Литву, и пусть катится после этого на все четыре стороны. Вон, хотя бы в свое родное село Жабино. А тут такая жара началась.

— Какая?

— Да у наших, как теперь выясняется, против Литвы… Короче, всё кисло.

— В каком смысле кисло? — со странным азартом вцепился в интригу доселе флегматичный Крутов.

— Да трещит там уголовное дело и по швам, и поперек. Уже где-то под десяток эпизодов отвалилось. Вот наши и засуетились: «Нежданову — в свидетели обвинения, однозначно!» Потому и подписочку ей скоренько оформили, задним числом. Ну, Хомутов, естественно, и взъелся! Типа, беспредел! Нецелевое использование оперативных сил, средств и материально-технической базы! «Мы не надсмотрщики — мы сыщики!» А на самом деле, — Купин презрительно усмехнулся, — просто баба у него простаивает нетрахана. Потому как водить некуда.

— По-моему, сейчас с этим особых проблем нет! Открой любую газету объявлений — там куча почасовых аренд квартир. Я уже молчу за отдельные кабинеты в саунах.

— Так это же деньги платить нужно. А здесь свое халявное помещение… Вот он и изыскал способ Нежданову вам сбагрить. Как говорится, баба с возу — и волки сыты.

— Цельная оперативная комбинация, однако! — недобро констатировал Холин. — Креативную энергию твоего шефа, да в служебных целях — цены б ему не было!..

* * *

— Только вы это, мужики… Короче, не звоните про то, ладно? Я ведь вам чисто по дружбе рассказал.

— Не ссы, браток. Мы своих не закладываем. Если за яйца не прихватят, конечно.

— Тогда поехали знакомиться, что ли? Вон она, наша командирская тачка стоит. Хомутов от сердца оторвал — лишь бы вы поскорее жилплощадь освободили…

ГЛАВА ПЯТАЯ

ПРОВЕРКА НА ДОРОГАХ. РАЗБОРКИ В КАБИНЕТАХ

Санкт-Петербург,

11 сентября 2009 года,

пятница, 13:40 мск

— …Виталя, ты — молодчина!

— Андрей, ты меня пугаешь! У нас что-то случилось?

— Я говорю, что все бумаги, тобой подготовленные, кем надо подписаны и где надо завизированы.

— Хочешь сказать, что добро на самовывоз Анзори получено?

— Именно так. Поэтому срочно до него дозванивайтесь — пусть пакует чумоданы. Выезд сегодня, ориентировочно в пять вечера.

— А транспорт? Сергеича дернуть?

— Хренушки! Транспорт — его. Тем более что наш «пепелац» туда просто не доедет. Сразу предупреди, что любовницу взять не сможем, некуда. Если хочет — пусть своим ходом добирается.

— А кто поедет?

— В команде сопровождения я, Холин и Тарас. Лучше бы, конечно, было тебя взять вместо поэта-песенника, ну да ты у нас нынче тяжело отравленный. Всё понятно?

— Так точно. Слушай, Андрюха, тут ребята, для полноты ощущений и создания атмосферы серьезной делюги, предложили нагнать дополнительной жути.

— Это как?

— Чтоб сопровождение выдвинулось по полной оснастке: в брониках, с автоматом. Короче — все дела.

— Это кто там у нас такой креативщик? Неужто поэт?

— Он самый. А как ты догадался?

— «Узнаю брата Колю». Ладно, я не возражаю. Нехай будет серьезная делюга.

— Ты сам скоро в конторе будешь?

— Примерно через час. А что?

— Анька должна подъехать, крестника продемонстрировать. Типа, первый выезд в большой свет.

— Скажи ей, пусть обязательно меня дождется. И, смотрите там, дите не затискайте…

* * *

Накануне случившийся долгожданный ночной дождь спасительной свежести не принес, и с утра погода вернулась на круги своя. Парило нещадно: город плавился, а его измученные горожане плавно стекали на асфальт. Словом, бабье лето в этому году обладало всеми замашками беспощадной стервы, которой нужно все, сразу и по максимуму.

«Ненавижу жару! Ненавижу глобальное потопление! Ненавижу питерскую влажность! Хочу серое небо и желтые деревья!» — Внутри у Прилепиной буквально все клокотало. После встречи с Геной Певзнером она возвращалась в контору мокрая как мышь, периодически принюхиваясь сама к себе: неприятного запаха вроде как не ощущалось — хвала создателям дезодорантов-антиперспирантов! Помимо них, вся надежда теперь оставалась на эмчеэсников, накануне разместивших на сайтах штормовое предупреждение на вторую половину дня.

«Ох, дожить бы!»

Ольга привычно свернула с набережной под арку, вошла во двор конспиративной квартиры и, к удивлению своему, увидела отпускницу Северову. Наташа стояла к ней спиной, раздраженно тыкалась в кнопки кодового замка и безуспешно пыталась открыть входную дверь.

Прилепина тихонечко поднялась на крыльцо.

— У нас с понедельника код поменяли.

— Ф-фу, как ты меня напугала! — испуганно обернулась Наташа.

— А мне сказали, что ты в Крыму отдыхаешь.

— А я, как видишь, уже вернулась. Из Крыма.

Коллеги и невольные соперницы молча сверлили друг друга глазами. Во взглядах обеих отчетливо угадывалось полнейшее отсутствие взаимной симпатии.

— Ты, наверное, к Андрею Ивановичу?

— А что, ты теперь исполняешь обязанности его личного секретаря?

— Нет. Просто я срочно должна подписать у него документы, поэтому тебе придется немного подождать, — соврала Ольга.

— Ничего-ничего, я подожду, — успокоила Северова и добавила язвительно: — Подожду, пока ты подмахнешь.

— Что ты сейчас сказала?

— А что такое? Я имела в виду подпишешь. Свои бумаги.

Снова молчаливое сканирование друг дружки.

— Ты не будешь столь любезна открыть дверь?

— Конечно-конечно, — Ольга подошла к двери и намеренно набрала новый код прикрыв нажимаемые кнопки ладошкой. — Прошу!

— Благодарю!

Снедаемые гневом и ненавистью барышни поднялись в контору. Здесь их пути разминулись: Ольга направилась прямиком в кабинет замов, а Северова свернула в оперскую. Где как раз происходила шумная презентация Анечкиного наследника…

…Мешечко в кабинете был один, и это радовало. В части рабочих отношений с замполичем Ольга не являлась исключением и, как все «гоблины», органически не переваривала этого напыщенного и самодовольного павлина.

— Андрей, говорят, ты меня разыскивал?

— Ага. Заходи. И дверку поплотнее прикрой. Чай, кофе?

— Издеваешься? И так хожу кипящая-вареная, ни хрена не соображаю.

— Терпи, мать. К вечеру вроде как бурю обещали.

— Обещать еще не означает получить.

— Тоже верно. Ладно, времени у нас совсем мало, потому давай ближе к делу. Собственно, у меня к тебе один вопрос: есть ли какие подвижки по телефонным распечаткам?

— Конкретного результата пока нет. Но подвижки имеются.

— Докладай.

— Может, ты все-таки предложишь даме сесть?

— Извини, я чего-то сегодня совсем туплю. Вон, можешь в кресло Семеныча рухнуть.

— Мерси! — Прилепина прошла к столу замполича и уселась в кожаное начальственное кресло, грациозно закинув ножку на ножку. — В принципе, всё оказалось не так страшно, как казалось. За последние два месяца через наш служебный телефон прошло около трех тысяч соединений. Если говорить точно, — Ольга достала из сумочки листок и сверилась с распечаткой, — 2874.

— В самом деле — какая ерунда!

— Из них на подразделения и службы Главка, прокуратуры, смежников, заказчиков и прочая — пришлось 2112 соединений. Плюсуем сюда же 165 исходящих/входящих по линии работы с клиентами и получаем общую цифру 2277. Это 79 % от общего количества соединений.

— Ты хочешь сказать, что оставшиеся 21 % пришлись на внеслужебную трепотню?

— Именно так.

— Однако!

— Идем далее: из этих 21 % — 8 % это так называемые родственные соединения: звонки на домашние телефоны сотрудников либо звонки из дома. Таким образом, предметом для анализа теоретически могут служить всего 367 телефонных соединений.

— Логика мне понятна, — оживился Мешок. — Другое дело, что цифра обратно немаленькая.

— Согласна. Но, как ты и предлагал, в первую очередь я решила проверить звонки, которые имели место накануне и непосредственно в интересующие нас дни. Остальные тоже ждут своего часа, но эти я посмотрела в первую очередь.

— И что же?

— Самый интересный, на мой взгляд, звонок имел место в день гибели Ивана Демидовича. Если ты помнишь, в тот день дежурила Северова. Более того: мы как раз готовили операцию по захвату мстителя Маркелова, поэтому практически весь народ чалился в полях и в конторе не появлялся.

— Было дело.

— Звонок с нашего служебного телефона был сделан на трубку с прямым номером… Вот с этим… — Ольга протянула Андрею листок. — Ни до, ни после на эту трубку из нашей конторы не звонили. Логично предположить, что это некий неизвестный нам контакт Северовой. И самое главное — звонок был сделан в 16:54, то есть уже после того, как Иван Демидович был передан «транспортным операм».

Мешок, явно заинтересованный, подался вперед:

— Очень интересно. Надо срочно обращаться к Певзнеру!

— Я только что от него. К сожалению, сегодня в УОТМ ведутся плановые работы по профилактике серверов, поэтому Гена сможет пробить телефон только завтра. Но я попросила его по результатам сразу отзвониться тебе или мне.

— Олька! — расцвел Андрей. — Ты — не человек!

— А кто же?

— Ты — четыре пуда чистого золота!

— Мешечко! Ты что, издеваешься? — возмущенно вспыхнула Прилепина. — К твоему сведению, я вешу всего пятьдесят четыре килограмма!..

…Пока в кабинете замов плелись нити заговора, в оперской народ хлопотал и сюсюкал над крестником и сыном полка.

— …Не понял? А зубы где? — отчего-то разочарованно протянул Лоскутков.

— Николай, да ты что?! Какие зубы, нам только четвертый месяц пошел!

— А может, он у вас того — акселерат.

— Не слушай глупости, Санечка, маленький, — залопотала над младенцем Северова. — Дядя Коля у нас немножечко того, дегенерат.

— Да ладно вам, — обиделся молодой. — Подумаешь, и спросить нельзя!

Дверь распахнулась, и в оперскую с шумом ввалились два рейнджера: Холин и Шевченко. Первый тащил автомат и каски, второй — охапку бронежилетов. Стажер тут же охладел к пускающему пузыри детенышу и уставился на внесенное великолепие с нескрываемым восторгом.

— Ой, ребята! А вы это куда собрались при полной амуниции?

— Лучше не спрашивай, Анюта. Задание сверхответственное и сверхсекретное.

— Может быть, нас даже наградят, — серьезно поддержал приятеля Холин. — Посмертно.

— Вы это что, взаправду? — испугалась доверчивая Анечка.

— Ой, да слушай ты их больше, пустозвонов!

— Натали! Я попросил бы понапрасну не наклеивать ярлыков. Давай лучше обнимемся на всякий случай. А ну как не судьба более свидеться?

— Тьфу на тебя! — отмахнулась Северова, продолжая щебетать и носиться с крестником.

— Вот так: стоит женщине на пару недель уйти в отпуск, как она тут же забывает об основном своем предназначении.

— Это о каком же?

— Мужчина должен воспитываться для войны, а женщина — для отдохновения воина. Всё остальное есть глупость. Кто сказал — не помню.

— Это Заратустра, — подсказал Крутов. — Вернее, Ницше в своем философском трактате «Так говорил Заратустра». Гришка, никак получили добро на вывоз Гурцелая?

— Ага. Сейчас Мешок появится — и стартуем.

— Мешок появился! — раздалось за спиной у Холина. — Вот только его старт, к глубокому сожалению, откладывается.

— О, Андрюха, ты уже здесь? А почему откладывается?

— Мне только что звонили из гестапо: велено явиться к 18:00.

— На предмет?

— Кабы я знал, — пожал плечами Мешечко.

— Знаешь, чегой-то мне это «жу-жу-жу» шибко не нравится.

— А что такое гестапо?

— А это, Анюта, управление собственной безопасности, — нехотя пояснил Мешечко. — Там работают люди, которые защищают себя от нас.

— Ага, а еще нас самих от самих себя, — фыркнула Северова, в свое время имевшая сомнительное удовольствие плотно общаться с представителями этой конторы, когда те работали по делу полковника Турвиненко.

— Кстати, Наталья, а ты что здесь делаешь?

— Да вот на Санечку нашего пришла посмотреть. Нельзя? — с вызовом зыркнула та на Мешка.

— Да смотри, ради бога. Просто я слышал, ты вроде как на юга укатила.

— Блин! Вот дались вам всем мои юга! Вернулась я уже, вернулась!

— Вернулась и вернулась. Чего так орать-то?… Так, Гриша, Виталя, барахло пока здесь оставьте и пошли ко мне, на инструктаж.

— Андрей Иванович!

— Чего тебе, Коля? Только быстро!

— Разрешите, я с ними прокачусь, а? Одно место-то в джипе получается свободное! — попросил Лоскутков, но в следующую секунду, устыдившись своего жалобно-дрожащего голоса, он докончил уже вполне решительно и твердо: — Четвертый месяц сижу — бумажки перекладываю! Сколько можно?!!

— Вот она, моя бумажная могила! — хохотнул Григорий. — Загубили бойца Красной армии!

Проявляя доселе неслыханную заботу о молодом поколении, Женя вдруг принялся отговаривать Лоскуткова:

— Колька, ты бы подумал хорошенько, прежде чем шлепнуть! Оно тебе надо? Вон, сегодня весь день парит, так что к вечеру — ливанет, стопудово. Тем более, шторм обещали. Промокнете там, как цуцики.

— Ну и пусть! Уж лучше промокнуть, чем в этой конуре дохнуть. Сил моих больше нет!

В ответ Мешечко расхохотался в голос так, что маленький Санечка испуганно заплакал. Не понимающий, что послужило поводом к столь буйному веселью, народ уставился на начальника с легким недоумением.

— Колька, тебе Олег Семенович, часом, книжку почитать не давал? Нет? — утирая слезы, между тем выдавливал из себя фразы Андрей. — Ладно. Дабы не доводить до суицида, пошли и ты, до кучи… Раз уж «это выше твоих сил»…

Сияющий от радости Лоскутков гордо вышел из оперской. А вот Женя Крутов, напротив, отчего-то сделался чернее тучи. К слову, тучи в данную минуту и в самом деле сгущались: причем как в прямом, метеорологическом, так и в переносном смысле.

Ленинградская обл.,

Приозерское шоссе,

11 сентября 2009 года,

пятница, 18:34 мск

Дневное удушье в строгом соответствии с распоряжением ведомства господина Шойгу под вечер действительно обернулось грозой. В городе пролилось еще по-божески, а вот в области ливень стоял сплошной стеной, в которую беспомощно упирался как дальний, так и ближний свет рискнувших отправиться по такой погоде в дорогу автомобилей.

Неподалеку от того места, где проложенное сквозь густой смешанный лес шоссе начинало круто забирать влево, к обочине прижалась «шестерка» с включенными аварийными и противотуманными огнями. Машина стояла «мордой» к Питеру — то ли водитель решил не рисковать и переждать дождь, то ли умудрился сломаться именно в этой глухой и безлюдной местности. С перспективой прокуковать в ожидании спасительной «технички» до ночи.

Из леса вышел человек в дождевике и резиновых сапогах. Перепрыгнув через канаву, он поскользнулся, едва не упав, выругался и, шлепая по лужам, направился прямиком к «шестерке». Не сбивая густо налипшую на сапоги глину и грязь, человек забрался в теплый и напрочь прокуренный тесный салон, где его поджидали двое — водитель и пассажир.

— Ну как? Без проблем? — спросил Зеча.

— Погодка для мероприятия идеальная. За пять минут в обе стороны не больше двух десятков машин прошло.

— Я это тоже заметил. Получается, с нами Бог и крестная сила?

— Как раз Бог — он вряд ли с нами, — недобро усмехнулся Бугаец. — Да и… бог-то с ним.

— Отмашку дашь, только когда окончательно удостоверишься, что это действительно транспорт Анзори, — обратился к водителю Зеча. — Но не позднее того момента, когда они уйдут на поворот. Мотор не выключать. Двери по правому борту держать приоткрытыми, радиостанцию включенной.

— Сколько можно грузить меня этой хренью? — Узкие глазки Севы Гая сверкнули от еле сдерживаемого гнева. — Я, по-твоему, дебил?! Мне что, по-твоему, сто раз разжевывать надо?

— Ты всегда такой нервный? Или только после каждой десятой ликвидации? — уточнил Бугаец.

— Типа крутой, да?! Да я в свою первую ходку ушел, когда у тебя еще только первый пушок на лобке пробивался!

— Наверное, банку варенья украл? Вот зверье! Могли бы и розгой ограничиться.

— Слышь, ты! Ты что, в натуре, в бочку полез? Ты хоть знаешь, с кем сейчас бакланишь? — прорычал Гай. Очень ему сейчас не нравилась кривая усмешка, спрятавшаяся в углах губ Бугайца.

— Знаю. Ты — пыль лагерная. С замашками дешевого фраера.

— Зеча! Если ты сейчас же не заткнешь пасть этому уроду, я…

— Это ты заткнись! — рявкнул Зеча. — Ты здесь — никто, и звать тебя Пафнутий! Просто пассажир! Навязанный нам балласт! Поэтому, будь так добр, прикройся чем-нибудь и не отсвечивай… И запомни, Сева, на будущее: никогда не спорь с человеком, который укладывает тебе парашют. Вопросы?

Гай демонстративно отвернулся, так чтобы его напарники не видели какой яростью и ненавистью искажено сейчас его бледное некрасивое лицо.

— Вопросов нет, — удовлетворенно констатировал Зеча и глянул на часы. — По моим подсчетам, у нас есть еще минут пятнадцать. Ну да рано всегда лучше, чем поздно. Бугай, двинем, пожалуй?

Приятель молча кивнул и чуть ли не с облегчением первым выбрался в дождь — участие в акции «упыреныша Гая» напрягало его изрядно. Бугаец открыл багажник, достал из него большую, явно тяжелую сумку, после чего вместе с Зечей они углубились в непролазную чащу, срезая угол поворота шоссе, очень опасного, надо сказать, поворота, который давно не мешало бы сгладить. Дорожникам — незачет, однозначно…

— …Нет, брателло, ты мне все-таки объясни: на кой хрен мы взяли с собой этого урода? Тьфу, пакость какая! Где ты только откопал такого? У этого перца половое развитие отстает от физического, но опережает умственное.

— То было настоятельное пожелание заказчика. А заказчиков, как и родителей, не выбирают.

— Понятно. Решили, типа, повязать вассала кровью. Кина про мафию насмотрелись.

— Бугай, тут такое дело… — Зеча замялся. — Там, в тачке, помимо Анзори и его водилы, еще три мента едут. Один так совсем зеленый пацан, стажер.

— И чего?

— Да не хотелось бы, без особой на то нужды, и их в рай посылать. Опять же Курт за них просил.

— Вот пусть Курт у боНбы за них и попросит. А то отъел, понимаешь, жопу на два базара! — рассердился Бугаец. — Как я, по-твоему, их должен отсортировать, если они все в одной банке? Ты че, с утра яичницы объелся?

— Ну, извини. Херню смолотил! — вздохнул Зеча. — Говорил и сам понимал, что херня. Просто как-то…

— Это твое «просто как-то» называется «перед Господом выслужиться захотел». Вроде, типа заступился перед злым Бугайцом. Сделал все что мог. А злой Бугай, сука такая, уперся в свою бомбу — и ни в какую! Нормальное кино!

— Всё, проехали. Офоршмачился я малёха, признаю.

Продравшись сквозь лес, приятели снова вышли на шоссе.

— Так мы поджигаем фитиля? Или как? — спросил Бугаец.

— Да гори оно!

— Тогда банкуй, полководец.

— Вон, по левой стороне, булыгу ледниковую видишь? — Зеча показал рукой в сторону каменной горки, сложенной природой и временем из покрывшихся мхом гранитных валунов. — Я там расположусь. Соответственно, твоя точка — о правую сторону. Во-он, в тех соснах, на пригорочке. Смотри, не заблудись!

— Постараюсь.

— Тогда всё. Рассредоточились. — Чавкая по грязи, Бугаец направился к указанным соснам. — Серый!

— Чего еще?

— Будь осторожнее!

— А с таким, как твой Сева, напарником, по-другому никак. Иначе — вилы! — усмехнулся тот, растворяясь в завесе дождя…

* * *

…Автомобильные дворники на последнем издыхании разгребали потоки воды, беспрестанно обрушивающиеся на ветровое стекло. Именно в такую лютую погоду и начинаешь по-настоящему ценить комфорт и «всё-по-барабанность» хорошей машины. Джип Гурцелая скользил по мокрому шоссе как скутер, обдавая фонтанами брызг и грязи изредка попадающиеся навстречу машины.

На первой парте рядом с Дживаном расположился Гриша Холин. Соответственно на «камчатке» разместился сам хозяин, поджатый с боков Тарасом и Лоскутковым. Под ногами у молодого лежал автомат, на который Коля периодически с любовью посматривал, втайне гордясь, что ответственным за грозное оружие сегодня впервые назначили именно его. О том, что назначение состоялось исключительно в воспитательных целях, а рожок автомата был пустым, Николаю говорить не стали.

По дороге народ азартно травил байки. Вернее, этим ремеслом занимались преимущественно Тарас и Григорий. А вот Анзори Паатович, напротив, был напряжен и угрюм донельзя. Похоже, это на него так подействовали нынешний «гоблинский» маскарад, а также суровые напутствия Мешка, лично спустившегося проводить джип в автопробег Санкт-Петербург — Громово.

— …А вот мне еще один ветеран рассказывал: в войну в Ижевске работал завод по производству ППШ.

— Хорошая машинка.

— Что ты! Так вот. Как известно, во время стрельбы ствол автомата раскаляется. И вот, чтобы избежать деформации, на заводе разработали особую процедуру закалки стали. Несколько лет всё шло зашибись, продукция сплошь «Знак качества». А потом вдруг массово попер брак — ведет стволы, и все тут. Естественно, зашебуршились энкавэдэшники: диверсия, саботаж. Сразу для порядку кого-то арестовали…

— Ну, это само собой.

— Начали проверку.

— То есть сначала арестовали, а потом начали? — удивился молодой.

— Естественно, — подтвердил Холин. — У нас такой подход до сих пор практикуется. В общем, вскоре вызнали, что по болезни вышел на пенсию старый мастер, который всем этим делом заправлял. Его срочно выдернули на допрос с пристрастием, и оказалось, что все эти годы старик, приходя на работу, два раза в день мочился в закалочный бак с водой.

— Зашибись рецептура! — хохотнул Тарас.

— Более того, оказалось, что столь поразительным эффектом обладает только его анализ. Пробовали мочиться другие — ни фига, не выходит каменный цветок. В общем, пришлось старику возвращаться на свой трудовой пост.

— Хороша история. Как говорится: «Есть многое на свете, друг Гораций…»

— Гораций? Это какой Гораций? Часом, не из Кутаиси? — встрепенулся водила. — Я с ним, короче, в одной школе учился.

— Нет, Дживанчик. Не хочу тебя огорчать, но, боюсь, Гришкин — он из другой школы.

— Да-а, не повезло бедолаге. В такую погоду никто не остановится, — вдруг поцокал языком Дживан, заприметив впереди по правому борту «шестерку» с включенными аварийными огнями.

Холин вытянул шею, всмотрелся.

— Есть такое дело. А ну-ка давай, браток, притормози.

— Зачем?

— Что ж теперь, если кругом сплошь животные равнодушные, и нам уподобляться? Давай-давай, останавливайся. Может, человеку помощь нужна?

— А может, водила просто поссать остановился?

— И так бывает. Я, кстати, в таком разе охотно к нему присоединюсь. Тормози, Дживан.

Водитель послушно остановился, и Холин, нахлобучив каску (зонтиков от дождя они, естественно, не захватили), вылез из джипа. Ощущение: словно бы с мостков в речку сиганул…

…В расстегнутой летней куртке, из-под которой явственно просматривался бронежилет, Григорий не спеша пересек шоссе и направился к «шестерке». В этот момент водительское окошко в ней приопустилось и из салона (в качестве приветствия, видимо?) прогремел выстрел.

«Броня» словила пулю. Получивший ощутимый удар под дых Холин машинально рухнул на асфальт и, еще не осознавая «что за хрень происходит?», стал перекатываться по лужам в сторону джипа. Вдогонку раздались еще два выстрела: первый, срикошетив от дорожного покрытия буквально в нескольких сантиметрах от Григория, ушел в сторону леса, а вот второй угодил аккурат в переднее левое колесо. Раздался громкий хлопок, и из продырявленного протектора с посвистом стало мощно травить. Вот и верь теперь поговорке про «два раза, снаряд и воронку»! В понедельник — стрела, в пятницу — пуля.

После того как «взорвалось» колесо, обезумевший Дживан упал на сиденье и, боднув головой правую дверь, трясясь от страха, выполз из машины. Схожим образом поступил и Тарас, который несколькими мощными толчками буквально выдавил из салона Лоскуткова с Гурцелая и только после того, как оба приземлились на обочину, выпрыгнул за ними. Через несколько секунд к этой четверке присоединился, а точнее будет сказать — прикатился, Холин. Теперь, когда все были более-менее укрыты за гигантской тушей автомобиля, стрельба прекратилась.

— Что это было?!

— Чего полегче спроси, — огрызнулся Холин, тяжело дыша.

— Тебя не зацепили?

— Похоже, обошлось, — только сейчас Григорий скосил глаза в область живота и охнул удивленно: — Бля, жилет порвали, суки!

Тарас осторожно выглянул из-за укрытия. Тут же раздался выстрел, и Шевченко поспешно нырнул обратно.

— Твою мать!

— Не суйся, ты, идиот!

— Автомат! У нас же есть автомат! — в панике заверещал вусмерть напуганный Гурцелая.

— А что толку? — скривился Холин, доставая из подмышечной кобуры свой ПМ. — Патронов-то нет.

— Почему? Как нет? Совсем нет, да?!!

— По качану, да? Мобилу дайте кто-нибудь! Я свою, по ходу, на шоссе выронил.

Лоскутков судорожно протянул ему трубку, и Григорий набрал номер:

— Виталя?! Нас только что обстреляли! Приозерское шоссе, примерно в районе 69-го километра. Точнее сказать не могу. Требуется помощь! Срочно!

— Ку-ку, Гриня! — донеслось в ответ из трубки насмешливое. — Если бы я понимал все шутки, то давно бы помер от смеха, — донеслось в ответ насмешливое.

— Какие шутки! Идиот! Я тебе русским языком говорю — нас обстреливают!

Чертыхаясь, Холин положил мобильник на землю, снял с предохранителя ПМ и подтянул ремешок каски. Совершив эти телодвижения, он грязно выругался, резко выбросил тело вверх и, не особо целясь, выпустил две пули в сторону «шестерки». Ответный выстрел не замедлил себя ждать, и пассажиров джипа окатило стеклянной щепой высаженного окна.

Анзори Паатович втянул голову в плечи и жалобно заскулил.

— Теперь слышно? — подобрал мобильник Холин.

— Понял тебя! — на пределе заголосила труба. — На вас совершено нападение! 69-й Приозерского! Парни, держитесь там!!!

— Спасибо за дельный совет, — Григорий разорвал соединение и вернул телефон Лоскуткову. — Ну, братцы мои, у кого какие будут предложения?

— Уходить! В лес уходить надо, да! — заблажил Гурцелая и в самом деле предпринял подобие попытки сигануть в близлежащие кусты.

— Да сиди ты уже! — ухватил его за ворот Шевченко и встряхнул как котенка. — Здесь пока самое безопасное место.

— Если не начнут стрелять зажигательными, — мрачнея, заметил Холин.

— Гриш, ты не разглядел сколько их там?

— Дождь, не видно ни хрена. — Холин тихонечко привстал, уповая на дождь и на каску. Вгляделся. — А вот это мне совсем не нравится!

— Что там? — испуганно спросил Николай.

Гришка не ответил, продолжая наблюдать за тем, как из лесочка, «профессионально пригибаясь», появились двое мужиков. И отнюдь не с пустыми руками: у одного была тяжелая сумка, а у другого…

«Твою дивизию!»

Холин взял на мушку автоматчика и, выцелив, выстрелил. Видимо, не попал. Либо попал, да не совсем, так как в ответ по джипу была выпущена короткая автоматная очередь.

— Мать моя женщина! — ахнул Шевченко. — Похоже, всё. Приплыли тапочки к обрыву.

— А-а-а! Нас всех убьют! Они нас всех убьют! — заколотился в истерике Гурцелая…

…Предсказание Анзори Паатовича не сбылось — их не убили. Более того — стрельба вообще прекратилась. А через несколько секунд до пяти пар обреченно-настороженных ушей (одно из них в данный момент обильно кровоточило) донесся звук захлопывающихся дверей, и «шестерка», взревев простуженным движком, стартанула в сторону города.

Григорий резво выскочил из укрытия, намереваясь срисовать удаляющиеся номера, но по такому дождю, конечно же, не смог различить ни цифр, ни букв. Скорее от досады, чем необходимости ради, он пальнул в вихляющий по скользкой дороге зад «шестерины» и разразился площадной бранью.

— И все-таки, Гриш, что это было? — потрясенно спросил подошедший Шевченко.

— У знатоков нет ответа. — Холин судорожно сглотнул подступивший к горлу комок. Только сейчас начиная потихонечку осознавать произошедшее, ему сделалось по-настоящему, по-животному страшно. Запоздало и мучительно подумалось: и «о детишках малых», и «о домике в Жаворонках, с коровой и кабанчиком», которых он каким-то чудом в одночасье не лишился. Страх навалился на Григория липким кошмаром, руки и ноги предательски дрожали, что для оперативника с бог знает каким стажем было, наверное, несолидно. (Таки да? А в вас когда-нибудь стреляли с пяти метров из ТТ? То-то же!)

— У знатоков нет ответа, — нервно повторил Холин. — А потому десять тысяч рублей отправляются в Питер, телезрителю Делюгину.

— Угу. Делюгин, он того, знатный, — буркнул Тарас.

Из-за машины опасливо выбрался Лоскутков.

— Колька! Ты что, ранен? — встревожился Холин, приметив, что щека у молодого вся в крови.

— Да нет. Просто стеклами порезался.

— Ну, тады с боевым крещением. А ведь тебя давеча предупреждали: не надо было тебе с нами ехать.

— Ерунда, — делано равнодушно отмахнулся Николай. — Мне такой экстрим даже понравился.

— А вот мне, веришь? Нет… — Григорий осмотрелся по сторонам, двумя пальцами брезгливо подобрал из грязной жижи оброненный мобильник. — Все, писец котенку! Бли-ин! Любка буквально на днях в салон сходила, обменяла!.. Э-эй! Дети гор! Вы как там? Все живы?

— Твари! Шакалы! Ненавижу! — зарыдал Анзори Паатович, держась за окровавленное ухо: осколки неудачно цапанули и его.

— Перестань, Анзорик! Люди всего лишь делают свою работу. И делают ее, по ходу, неплохо, — как мог, «успокоил» клиента Тарас.

— Согласен, неплохо, — мрачно поддержал его Холин. — Но и не хорошо. А то бы без особого труда переколотили всю нашу компашку. Решительно не понимаю, почему они этого не сделали? И вообще — странная какая-то засада.

— Почему странная?

— Слишком поздно появились эти двое.

— Так, может, они вообще не по наши души здесь паслись?

— Думаешь, просто по грибы прикатили? Так вроде не сезон еще.

К оперативникам приковылял бережно поддерживаемый Дживаном Анзори Паатович и, клятвенно сложив ладони на груди, торжественно объявил:

— Гриша! Тарас! Я… вы…

— Ладно-ладно, — поморщился Холин. — Всё понятно. Не стоит…

— Нет-нет. Это стоит! Это очень дорого стоит, да? Короче, вы теперь мои самые близкие люди, да? Братья мне, да? Я… я… для братьев я всё сделаю, слышите? Мамой клянусь! Ночью разбуди, один звонок — всё будет, слышишь? Гриша, дарагой, Тарас… Дайте я вас обниму, да?!

— После, после обниматься будем, а пока валить надо отсюда. Вдруг они всего лишь за подмогой двинули? Потому давайте-ка, на всякий пожарный, наших в лесочке дожидаться станем… Блин, тут еще и погодка до кучи. Не хватает еще и гриппер подхватить, для полноты ощущений! Всё, мужики, двинули. Николай, набери мне контору…

* * *

…Грязная, судя по всему некогда белая, «шестерка» двигалась в направлении Питера. В пахнущем сыростью салоне густо витали сигаретный смог и «мать-перемать»: накал страстей приближался к своей лингвистической кульминации.

— …Мудила редкостный, ты зачем палить начал?

— Они… Он… Они остановились и направились в мою сторону, — виновато втянув голову в плечи, всхлипывал Сева Гай. — Они… Он… Я увидел, он был в каске и в бронежилете. Я… я подумал, что они обо всем догадались и что сейчас они меня задержат. Я… я выстрелил, чтобы… Чтобы вас предупредить.

— А радиостанция тебе, идиоту, на что была дана? В ухе ковырять?! — взорвался Бугаец.

— Погодь, Бугай! То есть ты, Сева, реально оценил обстановку и принял решение действовать согласно окружающим тебя условиям? — мрачно разложил Зеча.

— Да-да. Именно так! — не почуяв подвоха, охотно ухватился за такой расклад горе-напарник. — Я… оценил… Я именно что хотел действовать согласно…

— А тебе не пришло в голову, что у них имелась тысяча других причин, чтобы остановиться и подойти к тебе? — нетерпеливо перебил его Бугаец. — Может быть, у них кончились сигареты, может, они хотели спросить дорогу? В конце концов, ты выставил аварийный знак — возможно, они всего лишь хотели поинтересоваться, что случилось? Предложить помощь.

— Да какой идиот в такую погоду будет останавливаться и предлагать помощь?

— Ты бы не остановился?

— На хрена?

— Понятно, — резюмировал Зеча. Разглядев впереди поворот на проселочную дорогу, уводящую в лес, он скомандовал: — Сейчас уходи направо.

— Зачем? — насторожился Гай.

— Номера надо сменить. Эти запалили, а через пару километров пост ГАИ.

Севу такой ответ, как ни странно, успокоил: через несколько десятков метров он послушно свернул на грунтовку, а сидящие на заднем сиденье Бугаец и Зеча быстро и понимающе переглянулись…

Санкт-Петербург,

12 сентября 2009 года,

суббота, 11:15 мск

Осмотр места происшествия на Приозерском шоссе продолжался до позднего вечера. Обнаружить что-либо интересное, кроме стреляных гильз, представлялось делом утопическим, так как все это время ливень не прекращался, а, по ощущениям промокших до самой распоследней прожилочки пассажиров джипа, даже и усилился. Следовательно, как некогда пел известный бард, дождь, он всяко «смоет все следы». После того как первичные следственные и оперативно-розыскные действия были завершены, пятерку спасшихся доставили в город, где разделили: «гоблинов» повезли на дачу показаний в Главк, а Гурцелая с водителем отправились с эскапэшниками на канал Грибоедова.

На рапорта и перекрестные опросы в общей сложности ушло еще не менее трех часов. И, как нетрудно догадаться, это было только начало. В частности, следующим утром усталому, не выспавшемуся Холину, как старшему наряда, пришлось ехать на Литейный, дабы присоединиться здесь к Павлу Андреевичу и Мешку.

Без четверти одиннадцать далеко не святая троица вошла через главный вход в здание Большого дома и в сопровождении дежурного прапорщика проследовала в кабинет подполковника ФСБ Алексея Дмитриевича Игнатковича, в обязанности которого входили надзор и кураторство питерской милиции по линии госбезопасности.

Единственной шикарной вещью в небольшом кабинете Игнатковича являлось окно с открывающимся из него потрясающим видом на Неву, здание Финляндского вокзала и памятник «пустившему газы» Ильичу[12]. Остальная обстановка была предельно минималистична, можно даже сказать аскетична. Из «старорежимных вольностей» здесь наличествовал только портрет Дзержинского в типовой линейке «Путин-Медведев». Железный Феликс был изображен в полный рост и размещен на стене таким образом, что всяк входящий в кабинет первым делом натыкался на суровый, испытующий взгляд чекиста<N>N<N>1. Так что человеку неподготовленному с непривычки невольно хотелось тут же проверить чистоту своих рук и освежить голову…

— …В общей сложности в сторону машины и нападавших я произвел пять выстрелов. Все гильзы найдены, сфотографированы и сданы в регистратуру экспертно-криминалистического отдела.

За последние четырнадцать часов Холин столько раз пересказывал обстоятельства стрельбы на шоссе, что сия пламенная речь практически отскакивала у него от зубов.

— И все пять, я так понимаю, ушли в молоко? — В голосе Игнаткович послышалась насмешка.

— Виноват, — потупился Григорий. — За последние лет эдак шесть-семь службы по людям впервые стрелять довелось. Если честно, грешным делом полагал, что и не придется больше. Опять же, позиция для ответной стрельбы была крайне неудачной.

— А отрываться от охраняемого лица, согласно инструкции, ты не имел права. Ведь так? — услужливо подсказал Мешечко.

— Точно так.

— Опознать нападавших сможете?

— Не уверен, слишком быстро все произошло. Да еще и погода — дождь как из ведра. Тот, который на водительском сиденье, он вообще из машины не вылезал. А которые из леса вышли, они в дождевиках с капюшонами были. Такие, по типу армейских, знаете?

— Армейских, говоришь? — отчего-то среагировав именно на такую деталь, задумался подполковник. — И все-таки, почему, имея существенный перевес в вооружении, они не стали вас добивать?

— Ну извините! — нахохлился Григорий.

— А может, они того… просто попугать хотели? И вовсе не ставили целью ликвидацию Гурцелая? — Павел Андреевич держался за эту версию как за единственную спасительную соломинку.

— Попугать, говорите? — прищурился Игнаткович. — Хорошо, Григорий Степанович, вы можете быть свободны.

— Гришка, ты нас не дожидайся, — вдогонку напутствовал подчиненного Мешок. — Поезжай домой, отсыпайся. Теперь уже в понедельник судить-рядить станем.

Холин молча кивнул и покинул кабинет.

— Просто не хотел при нем говорить, — пояснил причину демонстративного отсыла Алексей Дмитриевич. — Кстати, напомните при случае своим сотрудникам, что против автоматического оружия использовать пистолет крайне неразумно. В подобной ситуации табельная пукалка годится лишь для того, чтобы пустить пулю в лоб, дабы избегнуть позорного разоружения с последующим пленением… Так вот, возвращаясь к вопросу за «попугать»: рядом с местом происшествия, уже после того, как там закончила работу оперативно-следственная бригада ГУВД, наши люди обнаружили закладку. Вернее, две. Вот такие, понимаешь, попугаи.

— Мать моя женщина! — ахнул Мешечко. — Где?!

— За поворотом шоссе. В пятидесяти метрах по правой обочине первый заряд, а еще через двадцать пять — второй. Суммарная мощность около двух килограмм в тротиловом эквиваленте. И поскольку джип у Гурцелая не целиково-бронированный, шансов уцелеть практически не было. Ни у кого из пассажиров.

Впитав в себя такое сообщение, Павел Андреевич резко изменился в лице и покрылся испариной. Забыв о приличиях, он без спроса подхватил со стола Игнатковича бутылку с минералкой. Жадно отпил.

— Ах ты, черт!.. Прости господи!.. Извини, Алексей Дмитриевич! Просто тут не захочешь — уверуешь!

— Закладки были установлены очень грамотно. Для своевременного дистанционного включения цепи покушавшимся даже не нужно было находиться точно на линии визирования цели по отношению к зарядам. А при диверсиях на дорогах самый сложный момент — это подорвать СВУ так, чтобы основные поражающие факторы пришлись на проезжающую машину. А в данном случае первый взрыв должен был стать отсекающим — после него взрывной волной джип неминуемо выбросило бы к месту второго взрыва. В общем, в этой истории за версту угадывается накачанная рука спецназёра.

— Я такое только в кино видал! — потрясенно выдавил из себя Мешок.

— А я в Чечне и в Дагестане, — как бы между прочим заметил Игнаткович. — Вот если бы… — подполковник ФСБ секундно потерял бдительность и позволил себе мечтательно расслабиться, — если бы Володя Квачков этих парней с собой на дело взял, думаю, толку было бы больше.

— Так ты полагаешь, что Квачков все-таки причастен к истории с покушением на Чубайса?

Павел Андреевич и Игнаткович были «не первый год замужем», а потому полковник Жмых порою позволял себе тыкать «старшему брату».

— Я думаю, что он причастен к истории «как не надо покушаться на Чубайса», — спохватившись, соскочил со скользкой дорожки Алексей Дмитриевич. — Ладно, это уже лирика. Посему вернемся к нашему барану. Я про Гурцелая. Забираем мы этого пассажира: и от вас, и от эскапэшников, и от греха подальше. Потому как, если с ним что случится… Ну да ладно.

— Оттуда просили? — дерзко предположил Жмых, глазами указывая на линейку портретов на стене.

— Без комментариев. — Подполковник ФСБ подтянул к себе телефонный аппарат, ткнулся в три кнопки. — Александр Львович, это Игнаткович. Поднимитесь ко мне. С бумагами по Гурцелая. Да…

— Да какая, собственно, разница: откуда просили? — мрачно высказался Мешечко. — Даже ежу понятно, что без деятельного раскаяния Гурцелая Литва соскочить может. Великой государственной тайной, короче, не является.

Игнаткович посмотрел на него поверх очков с легкой укоризной:

— Боюсь, что стараниями ваших подчиненных Гурцелая как раз таки сто раз теперь подумает, продолжать ли ему деятельно каяться.

— То есть, по-вашему, лучше было, если б джип на воздух взлетел? — не на шутку завелся Андрей. — А что? Потом, на скорую руку да на долгую муку, может, удалось бы и подготовку терактика на Литву натянуть.

— Я это не говорил.

— Но подумали?

— Андрей Иванович, по-моему, вы начинаете забываться!

— Боюсь, что эту паскудную историю я, даже если очень сильно захочу забыть, до скончания дней помнить буду, — понуро пробормотал Мешечко…

…Отстрелявшись у чекистов, верховные «гоблины» покинули Большой дом не в самом лучшем раположении духа. Состояние внутренней опустошенности и обреченности охватило обоих, поскольку поведанная Игнатковичем информация и шокировала, и нагнула одновременно. Ведь, если верить, что подобное состояние является предвестником скорых перемен, делалось очевидным, что перемены эти будут исключительно с отрицательным знаком.

— Андрей, угости сигареткой.

— Вы же на той неделе вроде как снова бросили? — напомнил Мешок, доставая пачку.

— А теперь вот снова решил поднять. От таких дел не то что курить — колоться начнешь.

Они свернули на Чайковского. Остановились, закурили и медленно направились к стоянке, где на приколе стояла служебная машина Павла Андреевича.

— Я сейчас вот о чем подумал, Андрей: получается, если бы не Гришкина сентиментальность, его, пафосно говоря, желание помочь ближнему, мы бы на сегодняшний день имели на балансе три трупа.

— Пять.

— Четыре. Водила действительно здесь не при делах, а вот на господина Гурцелая мне наплевать с высокой колокольни… Андрюх, а может, там, наверху, — полковник Жмых задумчиво поднял глаза к небу, — в самом деле кто-то есть?

— Не уверен. Но вот даосы, похоже, не вполне правы, утверждая, что «отвечать добром на зло — дает зло».

— А если отвечать злом на зло?

— По их версии: «зло на зло — дает добро».

— Глубоко, — оценил Павел Андреевич.

— Но можно и помельче.

— Это как?

— Да так, что с небес — да об землю! — с болью произнес Мешок. — Решение о перевозке Гурцелая в Громово было согласовано только вчера, причем в середине дня.

— Ты хочешь сказать?…

— Я хочу сказать, что у нас снова протекло. Как тогда, в истории с убийством Айрапетяна. И потом. Позднее.

Лицо Жмыха сделалось каменным.

— Кто из наших знал?

— Все. Включая Афанасьева, который вчера днем заходил в контору посмотреть на Анечкиного отпрыска. Ну и саму Анечку, разумеется. Равно как очень вовремя появившуюся отпускницу Северову.

— Плохо. Это всё очень плохо.

— Да уж чего хорошего.

— Честно тебе скажу, Андрюха, я уже сто раз пожалел, что в свое время повелся на твои доводы и не стал подключать к этой истории УСБ, — угрюмо признался Павел Андреевич. — Хотя чего уж теперь, после драки-то! Как говорится: как получишь в жопу — морду не сберечь. Имеются какие соображения?

— Кое-что есть.

— Я сейчас в Главк, продолжать огребать за вчерашнее. А вечерком тогда плотно засядем в конторе и всё обмозгуем. Да, и обязательно высвистай Кульчицкого. Что-то в последнее время Олег Семенович совсем задембелевал — занимается чем угодно, но только не прямыми служебными обязанностями. Надеюсь, ты не на него грешишь?

— Нет. Не на него. К слову, его единственного вчера днем и не было.

— Хоть это радует. Тогда всё, до вечера.

Полковник Жмых загрузился в машину и убыл в направлении Суворовского, а Мешечко затушил сигарету и набрал номер Прилепиной, которая, судя по количеству непринятых, пробивалась к нему уже трижды.

— Привет, Олька! Звонила? Чего хотела?… Как прошло? Лучше не спрашивай!.. Да… Уже переслал? Молодца… Понял. А когда ты сможешь?… Отлично. Тогда ровно через час я тебя жду. Да хотя бы все в той же «Музыке крыш»… Принято…

* * *

Из динамиков монотонно бубнил агрессивный англоязычный рэп, никак не сочетающийся с камерным, почти домашним стилем заведения, в котором пересеклись Андрей и Ольга. Но в этот довольно ранний для любителей кафешантанных посиделок час они здесь были чуть ли не единственными посетителями, а потому, пользуясь случаем, скучающий молоденький бармен с удовольствием крутил «свою» музыку. Крутил и сам же, что называется, «перся». Причем делал это столь эмоционально и искренне, словно бы все свое детство провел в молодежных бандитских группировках негритянских кварталов Нью-Йорка, где, собственно, сей жанр и зародился…

— …Погоди, Олька, дай с духом собраться. — Мешечко отхлебнул обжигающе горячий кофе и достал сигарету. — Вижу-вижу: глаза горят, пальцы по столу нервно постукивают. Накопала?

— Накопали! — азартно кивнула Прилепина. — А все благодаря Певзнеру!

— Уфф! Боюсь, еще одного сенсационного сообщения за минувшие сутки я просто не переживу. Ладно, добивай. Сделай так, чтобы я угорел плотно.

— Андрей, ну что за жаргон?

— Виноват. Был неправ. Не достоин звания офицера и все такое прочее.

— Ведешь себя как шут гороховый, честное слово! — оскорбилась Ольга. — Я ему о серьезных вещах, а он… Нет, я, конечно, понимаю, что за сарказмом ты пытаешься скрыть свои переживания по поводу вчерашнего. Но, согласись, разве я тебя не предупреждала, что эта ваша операция «Детский сад» может обернуться отнюдь не детской бедой?

— Если бы не наш «Детский сад», вчера Гришка схватил бы пулю не броником, а собственными кишками! — сердито сказал Андрей. — И хватит об этом!

— Хорошо. Как скажешь. — Ольга и сама поняла, что сейчас нелучшее время бередить саднящие раны. — Короче, сегодня утром Гена пробил заинтересовавший меня номер, на который был сделан звонок в день гибели Ивана Демидовича. Номер зарегистрирован на человека по имени Бугаец Сергей Петрович, 1974 года рождения.

— И кто он, сей деятель?

— Пока не знаю. Но! В жизни этого, как ты выразился, деятеля, имел место весьма любопытный эпизод. Я наткнулась на него в одной из информационных баз ГУВД. Так вот, в апреле 2006 года машина, которой управлял некий Бугаец<N>С.<N>П., была остановлена для досмотра сотрудниками ОВО при Центральном РУВД. При досмотре в салоне обнаружен автомат Калашникова со спиленным номером и патроны к нему. Поскольку фамилия достаточно редкая, а инициалы совпадают, думается мне, речь идет об одном и том же человеке.

— Согласен. Шанс очень велик.

— А теперь — самое главное! Помимо Бугайца, в салоне в момент задержания находился еще один пассажир. Как ты думаешь, кто?

— Надеюсь, не Зеча? — безо всякого выражения спросил Мешок.

— Так ты знал?!

Прилепина явно была разочарована.

— Ничего я не знал. Просто морально готов был услышать от тебя что-нибудь в таком духе. Что-нибудь столь же невероятное.

— А невероятное здесь еще и то, что история с автоматом, похоже, закончилась ничем. По крайней мере ни у Зечи, ни у Бугайца нет отметки о судимости по 222-й статье. Равно как и по прочим другим.

— А вот это как раз штуковина вполне земная, обыденная, — возразил Андрей. — С некоторых пор у нас не кадры, а баблы решают все. М-да, интересный получается винегретик. А в тот день дежурным по отделу у нас…

— …Была Северова. Я ведь тебе уже говорила.

— Да-да. Я как раз сейчас припоминаю, что Наташка тогда еще отправляла Демидыча в магазин, потому что больше ей отправить было некого.

Прилепина посмотрела на Мешка торжествующе:

— По-моему, комментарии излишни!

— Погоди, Олька. Я думаю, что все-таки не стоит торопиться с выводами. Оно конечно: с одной стороны, «что и требовалось». Но с другой… Как-то это все слишком просто, что ли? — Андрей задумчиво потер лоб и не заметил, как в этот момент столбик пепла сорвался в его чашку. — Согласись, за целый день кто-то из наших всё равно мог заскочить в контору? Опять же у кого-то могла быть включена переадресация звонков со служебного номера на мобильный.

— Андрей, но ты ведь сам говорил, что подозреваешь Наташу!

— Говорил. И продолжаю говорить. Но как-то слишком всё в масть. Всё одно к одному. — Мешечко нахмурился и закусил губу. — Понимаешь, Наташка, она — гораздо умнее по жизни. И будь она… Словом, Северова такого элементарного косяка со своей стороны нипочем бы не допустила.

— Тебе виднее, — вырвалось у Ольги ядовитое.

— Оно-то так, — рассеянно продолжил размышлять Андрей, сочтя за благо не заметить дерзкого укола в свой адрес. — Опять же, с темой по перерасходу бьется…

— С чем бьется?

— Да это я так, о своем.

— И еще одно, Андрей! Я специально проверила по базе «Экспресс»: ни в какой Крым во время своего отпуска Северова не ездила. По крайней мере — ни на поезд, ни на самолет билетов она не покупала. Выходит, соврала? Отсюда вопрос: зачем?

— А ты хорошо смотрела?

— Не веришь, можешь проверить сам, — фыркнула Ольга.

— Ну, тогда я вообще ничего не понимаю!

— И я не понимаю, Андрей. Не понимаю, что с тобой происходит и почему ты вдруг так резко переменился в своем мнении относительно Наташи.

— Я всего лишь пытаюсь понять причины. Понять мотивацию.

— Ты хочешь понять мотивацию женских поступков? — усмехнулась Прилепина. — Извини, но в таком случае у тебя уйдет на это остаток жизни. Помнишь, буквально неделю спустя после моего перехода в «гоблины», мы сидели в похожем заведении и отмечали счастливое спасение свидетельницы Демичевой? — Мешечко в недоумении посмотрел на Ольгу, и та продолжила: — Я тебе тогда пыталась объяснить, что женская догадка обладает гораздо большей точностью, чем мужская уверенность. Так вот, поверь мне на слово: не испытывая по отношении к Северовой ничего личного, тем не менее, я внутренне чувствую: именно Наташа виновница (прямая ли, косвенная?) тех бед, что свалились на наши головы в последние два месяца. И чем скорее ты осознаешь этот факт и примешь его как данность, тем большего количества аналогичных бед мы сумеем избежать в будущем. — Ольга поднялась из-за стола и взяла свою сумочку. — И подумай на досуге: о ком еще из наших Зеча мог сказать «добрая милицейская фея»?… Всё, извини, мне нужно ехать, забирать Дениса из секции.

— Может, тебя подвезти? Мне все равно надо чем-то занять себя до вечера.

— Нет, спасибо. В наши края отсюда на метро всяко быстрее получится. Если что надумаешь — звони. А так — до понедельника.

— До него, — буркнул Мешок. Провожая взглядом удаляющуюся фигурку Прилепиной, он машинально поставил локти на стол и зацепил кофейную чашку. Опрокинувшись, та оставила грязно-бурый след на белой скатерти.

К столику тут же подскочила миловидная девушка-официантка:

— Ничего страшного. Я сейчас уберу.

Андрей всмотрелся в растекшееся, причудливой формы пятно:

— Барышня, а вы, случайно, не умеете читать знаки, оставляемые кофейной гущей?

— К сожалению — нет.

— Вот и я — увы мне.

— По-моему, немного на вилы похоже?

Официантка, не то заигрывая, не то и в самом деле заинтересовавшись, включилась в игру.

— А ведь точно, — вздохнул Мешок. — Это они и есть. Вилы…

* * *

Полковник Жмых сидел за своим служебным столом, подперев уже порядком хмельную голову руками. Перед ним стояли початая бутылка водки, стакан и блюдце с криво нарезанными кружочками лимона и колбасы вперемежку. Павел Андреевич сидел неподвижно, уставившись безразличным невидящим взглядом в противоположную стену. Может, думал о чем-то, а может, напротив, пытался отрешиться от любых мыслей и уйти во временную алкогольную нирвану.

В дверь кабинета осторожно постучались.

— Хто там? За-хо-ди! — растягивая слоги, пригласил Жмых.

— Вызывали, Павел Андреевич? — просунул голову в дверь замполич Кульчицкий и осекся, пораженный открывшимся его взору пейзажем.

— Вызывал. Андрей где?

— Мы с ним созванивались двадцать минут назад. Сейчас должен быть.

— Хорошо. Да ты не маячь, присаживайся.

Покосившись на бутылку, Олег Семенович взял стул и не без опаски уселся напротив.

В кабинете подвисла тягучая пауза.

— Хм… У вас какой-то праздник? — деликатно поинтересовался замполич.

Вопрос глупее придумать было непросто. Так что Павел Андреевич с интересом посмотрел на своего зама и пьяно ухмыльнулся:

— Он самый. Праздник.

— А какой?

— День последней капли.

— Понимаю, вы решили бросить пить. Все правильно! С вашей язвой это крайне…

— Олег Семенович, скажи мне как психолог психологу: ты в курсе такой теории, что количественное накопление неизбежно приводит к качественному скачку?

— Безусловно. Это один из основных законов философии.

— Вот это и есть теория «последней капли», — пространно объяснил Жмых. — Очень трудно прогнозировать заранее, что выстрелит, а что нет. А в нашем случае еще и «где выстрелит?».

— Боюсь, я вас сейчас не вполне понимаю, — признался Кульчицкий.

— Видишь ли, друг мой любезный…

Докончить мысль полковник не успел, так как в кабинет без стука ввалился Мешечко и удивленно выгнул бровь:

— Ого! А по какому поводу? Пир или тризна?

— Второе. Дверь запри, — приказал начальник, и Мешок послушно щелкнул замком. — Там, в шкафу, еще два стакана найди… Молодец, настоящий сыщик. Разливай.

Андрей принялся молча обносить стаканы. Украдкой он успел вопросительно посмотреть на Кульчицкого, но тот лишь неопределенно пожал плечами. Дескать: я и сам не в курсе.

— Разобрали!

Выполняя приказ, замы взяли стаканы в руки.

— И все-таки, что за повод? — не удержался Мешок.

— «Кучера из МУРа закатали Сивку. Закатили Сивку в Нарьян Мар…» — фальшиво затянул Павел Андреевич в качестве закуски. — Всё, братцы мои: кончилася макуха — нанизывай червя!

— Какая макуха? Какого червя?

Полковник Жмых досадливо поморщился:

— Вот сразу видно, Олег Семенович, что ты не рыбак.

— В просторечье «макуха» — это тот же жмых, — пояснил Андрей, опустошив свой стакан. — Что, Пал Андреич, всё настолько хреново?

— Был Пал Андреич — да весь вышел. На анализы. — Полковник Жмых умолк ненадолго, собираясь с мыслями. — В общем, два часа назад в Главке мне недвусмысленно дали понять, что более не намерены закрывать глаза на то, как старый мерин — то бишь я! — портит им борозды. Сиречь — показатели. Посему в ближайшее время в наш отдел, скорее всего, нагрянет служебная проверка. До начала которой мне категорически рекомендовано улечься в госпиталь ГУВД. Где, вкупе с последующим санаторно-курортным лечением, провести занимательно и в высшей степени полезно, восемьдесят шесть суток, оставшиеся до моего пенсиона. В противном случае могут иметь место неприятные нюансы.

— Они сделали предложение, от которого нельзя отказаться?

— Именно. Так что, Андрей, принимай дела. А я, соответственно, к полудню понедельника заселяюсь в богоугодное заведение на проспекте Культуры… О! А ты чего не пьешь, Олег Семенович? Или тебе западло пить за отработанный материал?

— Что вы, Павел Андреевич?! Да я! Да я за вас! — Кульчицкий поспешно влил в себя содержимое стакана. А поскольку поспешность в таком серьезном деле вредна, водка попала ему не в то горло. Замполич отчаянно закашлялся, и Андрей, с видимым удовольствием, заколотил его по спине.

— Я смотрю, ты не только не рыбак, но еще и не пивун, — хмыкнул Жмых. — Худо, Олег Семенович, ой как худо: до майора дослужился, а стакана держать не умеешь… Ладно-ладно, не смотри на меня как на врага народа, шучу я. — Павел Андреевич сделался серьезен. — А теперь, пока еще у нас осталось немного времени, давай, Андрюха, выкладывай свои соображения. Те, о которых ты мне сегодня утром заикался. Коли уж загружаться дерьмом, так под самые иллюминаторы!.. Да, Олег Семеныч, ты случайно не в курсе: сегодня у нас Луна часом не в доме Сатурна?

— Не готов сказать, Павел Андреевич, — виновато развел руками Кульчицкий.

— Наверное, все-таки в нем, з-зараза! — вздохнул начальник, обновляя стаканы. — Потому как ничем другим объяснить ту жопу, в которую мы угодили, лично я не могу… Извини, Андрей, что перебил: мы тебя внимательно слушаем. Вернее — выпиваем и слушаем…

Санкт-Петербург,

14 сентября 2009 года,

понедельник, 09:46 мск

С утра в оперской наблюдался самый натуральный аншлаг. И то сказать — давненько в конторе не проводился общий экстренный сбор всех сотрудников. Не было сделано исключения даже для Анечки, что само по себе и будоражило, и настораживало одновременно. Разумнее всего было предположить, что сбор посвящается разбору полетов в связи со стрельбой на Приозерском шоссе, но тогда становилось абсолютно непонятно: за каким таким лешим требовалось выдергивать сюда кормящую мать? А если не косяк с Гурцелая, тогда что же? Да и разве можно назвать «косяком» эпизод, в котором трое «гоблинов» героически отбили попытку ликвидации охраняемого клиента? Да только у шакала позорного язык повернется сказать такое. У шакала да еще у пары десятков вышестоящих милицейских чинов.

В оперскую вошел Коля Лоскутков, волоча два стула из курилки. На его левой щеке крестом красовался лейкопластырь, налепленный с тайным умыслом слегка преувеличить размер полученного в перестрелке физического увечья.

— Двух хватит или надо еще принести?

— Изверги, это ж у кого совести хватило нашего тяжелораненного мальчика заставлять тяжести таскать? — издевательски зацокал языком Тарас. — Сиди, Кольша, отдыхай. Я сам принесу. Заодно пыхну перед посиделками.

— Хорош прикалываться, а?! — проводил его сердитым взглядом Лоскутков, а сам меж тем украдкой бросил взгляд в висевшее на стене зеркало, гордясь полученным ранением.

— Привет честной компании! — протрубил в дверях сегодня не опоздавший, что само по себе случай уникальный, Холин. — О! Сколько Лен, сколько Зин! Народ, никто не в курсе: по какому поводу объявлена встреча сослуживцев?

— Сами сидим, гадаем. Но всё одно разжевать не можем.

— А тут гадай не гадай, ордена всяко давать не за что, — оторвавшись от чтения газетки, заметил из своего угла Афанасьев. — А коли так, остаются розги.

— Ба, и ты здесь, мощный старик Розенбом! Тебя-то я и не приметил. — Григорий и оперативный водитель обменялись рукопожатиями. — Ну, ежели и Сергеича на правиловку загнали, значит, действительно всё: сушим сухари и весла.

— Гришк, уймись, а? — недовольно скривился Женя. — От тебя одного столько шума! Как от барабана.

— Что? Кто «барабан»? Ты это кого стукачом назвал? — воинственно загрохотал Холин и, шутливо боксируя воздух, приблизился к Крутову. — Я требую сатисфакции. Немедленно! Здесь и сейчас! Ольга, будьте моей секундной стрелкой!

— Что и требовалось доказать! Барабан! Голос громкий, а внутри — пусто… Всё, Гришка, отвали. Вон, иди с Ильдаром побоксируй, — кивнул Женя в сторону входящих в оперскую Джамалова и Северовой.

Холин обернулся и расплылся в довольной улыбке:

— А вот и наша отпускница вернулась! Вот кого я по-настоящему рад лицезреть в нашей патриархальной глуши. Хороша, вах, хороша! — вынес свое заключение Григорий после дружески-шутливых объятий. — Сразу видно, что в отпуске человек побывал!.. И все-таки никто с утра новости не смотрел? Может, в стране случилось что и нас всех срочно переводят на военное положение?

— Я смотрел, — отозвался Борис Сергеевич. — За истекшие сутки ничего более катастрофического, чем посещение премьер-министром градообразующего предприятия поселка Сусуман, не произошло. Так что, похоже, нынешнее мероприятие — исключительно инициатива нашего начальства.

— Думаю, ты прав, старина, — согласился Вучетич. — Помнишь, как Мюллер в «Мгновениях» жаловался? «Они большие фантазеры, наши шефы. Им можно фантазировать, у них нет конкретной работы»?

— Товарищи офицеры! — скомандовал невесть откуда материализовавшийся Кульчицкий. Следом за замполичем нарисовались выглядевший непривычно скверно Жмых и непривычно серьезный, бледный Мешечко.

— Ну что, все на месте? — устало спросил Павел Андреевич.

Мешок обвел взглядом личный состав.

— Я не вижу Шевченко.

— Тарас в курилке.

— Ну так позови его! Коллеги, рассаживаемся. Время у нас есть, но его, как всегда, мало.

Народ расселся по своим местам, шуточки-улыбочки тут же свернулись, и в комнате установилась несвойственная ее извечному бунтарскому духу тишина. А все потому, что по строгим выражениям начальственных физиономий «гоблины» сообразили: тема нынешнего сбора — она действительно серьезная.

— Павел Андреевич, вы начнете?

Жмых взял свободный стул, уселся было в самом центре оперской, но затем вдруг решил переиграть и занял место у входа: так, чтобы видеть всех и не находиться ни к кому спиной. Нервно прокашлявшись, заговорил глухо:

— Я попросил своих заместителей оперативно собрать вас всех, чтобы… э-э… чтобы расставить все точки над i. Дабы между нами не осталось недомолвок и недоговоренностей. По своему опыту, а я в системе без малого двадцать пять календарей, знаю, что в противном случае неизбежно появление слухов и сплетен, а мне бы очень не хотелось, чтобы мой уход мифологизировался, причем в столь недостойном жанре.

— Какой еще уход? — потрясенно произнесла Анечка.

Мешок недовольно шикнул на девушку, и она, прикусив язык, испуганно примолкла. А Жмых продолжил:

— Поскольку все без исключения здесь собравшиеся… Да-да, Андрей, не смотри на меня так! Я подчеркиваю — ВСЕ — мне по-своему дороги, буду с вами предельно откровенен…

…Эмоциональная и проникновенная речь Павла Андреевич продолжалась минут десять и в основном сводилась к экскурсу в недолгую историю подразделения и подведению итогов. Под конец полковник Жмых уделил внимание пятничному инциденту, но, к удивлению собравшихся, не «рвал и метал», а, напротив, отметил четкость действий сменного наряда, попавшего в чрезвычайную ситуацию. Ну а самое главное и для большинства присутствующих самое шокирующее Павел Андреевич приберег на финал:

— …Таким образом, в субботу днем в Главк ушел приказ о назначении Андрея Ивановича исполняющим обязанности начальника нашего подразделения. Соответственно, назначение на должность и.<N>о.<N>заместителя по оперативной работе будет находиться уже в его компетенции. Койко-место в госпитале ГУВД закреплено за мной с полудня дня сегодняшнего, так что теперь мы с вами увидимся не скоро. На этом у меня — всё… И… Извините, братцы, ежели кого когда незаслуженно обидел.

Несколько секунд аудитория обалдело пережевывала услышанное, а затем, загалдев, подскочила с мест, порываясь броситься к боевому командиру. Но тот решительным жестом погасил страсти и снова попросил тишины. Народ в недоумении вернулся на исходные позиции внимающих.

— На повестке дня у нас еще один вопрос. Но, поскольку я уже… э-э… немного в теме, мне бы не хотелось выслушивать… э-э… переживать это дважды. Андрей Иванович, прошу вас, доведите до сведения личного состава. А я, не сочтите за каприз, с вашего позволения удаляюсь. Всем спасибо.

Павел Андреевич обвел прощальным взглядом личный состав, причем дольше, чем на всех остальных, задержался на Наташе, после чего, по-стариковски сгорбившись, покинул оперскую. Напряжение в комнате зашкаливало: обозначенная полковником Жмыхом интрига пугала. Ибо если даже случившаяся на их глазах смена руководства еще не конец этой драматической истории, то страшно подумать: что же еще им сейчас предстоит услышать?

— Я так думаю, начнет заместитель по личному составу? — хмуро предложил Мешечко.

Олег Семенович отчаянно замотал головой:

— Нет-нет, я… Я не в полной мере владею информацией. Скажем так, не в полном объеме. Поэтому давайте уж сразу вы, Андрей Иванович.

— Ну хорошо, — Андрей прокашлялся и занял предыдущую диспозицию Жмыха. — Коллеги! Согласно календарю, в следующем месяце у нас намечается небольшое формальное торжество — год со дня образования нашего подразделения. Познакомились мы с вами позднее, но сам приказ вышел в октябре прошлого года.

— Что значит «формальное»? — шутливо возмутился Холин. — Лично я не согласен! Вполне себе реальное торжество. Народ, по ходу руководство собирается зажать банкет?

— Гриш, помолчи, а?

— Слушаюсь, товарищ исполняющий обязанности начальника отдела!

— Безусловно, для нас это дата, — продолжил Мешечко. — Можно даже сказать — праздник. Но, к сожалению, праздник этот лично мне представляется нынче со слезою на глазах… За этот год у нас с вами было много всякого разного: и хорошего, и скверного, и откровенно плохого. Причины тому имелись также самые разные, но, в основном, объективные. Поскольку службу создавали и с нуля, и фактически с колес.

— А колеса у нас, я вам доложу… — среагировал на наболевшее Афанасьев.

— Я прошу дослушать меня, не перебивая!.. Так вот, как многие могли заметить, в последние месяцы «откровенно плохого» в нашей службе стало на порядок больше. Безусловно, эта странная тенденция не могла не встревожить руководство отдела, и мы провели ряд мероприятий, направленных на анализ причин происходящего. К сожалению, сделанные нами выводы не позволяют говорить о некоем системном сбое. Вернее так — у этого системного сбоя, следствием которого стали вопиющие залеты, в том числе обернувшиеся гибелью наших «клиентов» и ранением нашего товарища, имеется конкретный виновник. И в данный момент он находится здесь, в этой комнате!

Тишина в оперской сделалась классически звенящей. Ни всплеска эмоций, ни глумливых комментариев, ни возмущенного ропота. В глазах у «гоблинов» читался сейчас только один немой вопрос: «Кто?»

— Как только что абсолютно правильно заметил Павел Андреевич, между нами не должно существовать никаких недомолвок и недоговоренностей, — скрепя сердце продолжил Андрей. — Хотя бы потому, что у нас слишком маленький коллектив со слишком специфичными задачами. Поэтому здесь, сейчас, при всех я ответственно заявляю, что мы не станем передавать наши наработки по этому человеку в УСБ, в Управление кадров, еще куда-либо. Мы просто предлагаем ему написать заявление по собственному желанию, собрать вещи и уйти. Уйти, так как более мы не можем и не станем доверять этому человеку. Любые дальнейшие разбирательства при таком раскладе будут немедленно мною прекращены. Слово офицера! В противном случае — разбор полетов будет происходить в другом месте и совершенно при других обстоятельствах. Сразу предупреждаю: последствия такого разбора абсолютно непредсказуемы. Не исключаю, даже возбуждения уголовного дела. Исходя из чего я предлагаю этому человеку сегодня серьезно подумать и завтра утром подать рапорт. У меня все!

Мешечко намеревался было вслед за Жмыхом покинуть оперскую, но Афанасьев ему не позволил:

— Подожди, Андрей! Мне кажется, коли ты сам завел речь про недомолвки, то, сказавши «а», следует сказать и «б». Именно сейчас и при всех.

— Во-во. Я согласен с Сергеичем, — подал голос Холин. — Иначе какой-то натурально тридцать седьмой год получается.

— Хорошо, я вас услышал. Другие мнения есть?

— Нет! — нестройным хором и почти в унисон подтвердили остальные.

— Да говори ты уже! — поморщился Крутов. — Не тяни кота известно за что!

— Наташа!

— А?! Что? — удивленно вскинулась Северова, услышав свое имя.

И тогда Андрей тихим, но твердым голосом пояснил:

— Эта песня посвящается тебе!

Наташа в ужасе прикрыла рот ладошкой, гася вскрик, но уже в следующую секунду подобралась и взяла себя в руки. Она поднялась со своего места, прошла в середину комнаты и, встав напротив Мешечко, смело встретила пристально следящий за ее реакцией взгляд:

— Андрей Иванович, я жду объяснений!

— Мне кажется, я высказался достаточно.

— А вот мне — недостаточно!!!

Хорошенькое личико Северовой исказилось отнюдь не болью, но гневом. Она сверлила глазами Андрея и даже не заметила как из своего угла выбрался Борис Сергеевич и встал рядом с ней:

— Извини, Андрей. Лично мне — тоже недостаточно!

— И мне! — в сердцах выкрикнул Холин. — Хотелось бы понять, за что человека публично расстреливают? На дворе, слава богу, не тридцать седьмой год!

— Вот дался тебе этот 37-й! — окончательно рассердился Андрей и, умеряя боевой пыл собравшихся, поднял руку, прося тишины: — Хорошо. Тогда только один вопрос: Наташа, по конторе ходят устойчивые слухи, что на днях ты вернулась из Крыма. Это так?

— Я… я не понимаю, какое это имеет отношение…

— Дожили, братцы! — горько хохотнул Шевченко. — Оказывается, таперича у нас новые порядки: «Съездишь к морю — хлебнешь горя». Я, между прочим, по осени тоже собирался. Мне теперь как: сразу рапорт писать, или можно по возвращении?

— У вас всё, товарищ Петросян?… Наташа? Я жду!

— Ну не ездила я в Крым! Все эти дни была в городе! Дальше что?

— Как многие из здесь присутствующих, наверное, помнят, в прошлую пятницу я не смог выехать в составе наряда сопровождения Гурцелая, поскольку меня неожиданно выдернули в УСБ. Там «старшие братья» сделали нам предъяву: в последнее время у нас зафиксирован дикий, ничем по их мнению не оправданный, рост обращений к информационным массивам ГУВД. Количество запросов выросло более чем в три раза, причем основной всплеск информационного интереса пришелся на первую неделю сентября. Организованная мною проверка показала, что обращение к базам осуществлялось с использованием персонального служебного пароля через домашний компьютер, установленный в адресе Северовой. Насколько я понимаю, на обывательском сленге это называется «взять халтуру на дом». Наташа, у тебя есть что на это сказать?

— А что может сказать в свое оправдание тот, кто не виноват? — сбивчиво пробормотала ошеломленная происходящим Северова. Ища поддержки, она беспомощно обвела глазами, в которых уже стояли слезинки, коллег, но и самые скептически настроенные сейчас смущенно потупили взоры, не зная как реагировать на услышанное.

Впрочем, двое «гоблинов» все-таки попытались вмешаться в ход публичного судилища.

— Ребята! Андрей! Я все-таки считаю, что нельзя вот так, сгоряча. Надо разобраться, что к чему! — попросил Афанасьев.

— Во-во! А то потом, когда разберешься, что к чему, всё уже будет ни к чему, — поддержал водителя Холин.

— Значит, так! — решительно сказал Мешечко. — Через полчаса я должен быть в Главке, поэтому вынужден свернуть дебаты и окончить сегодня наше собрание именно на такой вот печальной ноте. Обещаю выслушать все аргументы, но — позже. И если они действительно будут по существу.

— Андрей, и все-таки: что мы решаем сейчас по Северовой? — деловито напомнил Олег Семенович. — Мне нужно отметить это в протоколе собрания.

— Если мне не изменяет память, в первый день своего отпуска Наташа вынужденно выходила на работу. На генеральную приборку и… игру в луноходы. Павел Андреевич обещал Северовой за сей подвиг отгул. Будем считать, что этот отгул ею сегодня получен. Так что, Наташа, поезжай сейчас домой и думай. А завтра, к 11:00, желательно видеть тебя в моем кабинете с рапортом на руках. И самое последнее! Виталий, смени пароли и системы допуска к информационным базам. И не затягивай с этим: вернусь из Главка — проверю!

С этими словами Андрей удалился, а Наташа так и осталась в растерянности стоять под перекрестными косыми взглядами своих товарищей. Находившийся ближе всех Борис Сергеевич молча приобнял ее за плечи, и она, всхлипывая, упала ему на грудь.

— Не надо! Очень тебя прошу, не плачь! Я почему-то уверен, что всё обойдется, — утешал как мог Афанасьев, нежно гладя девушку по волосам. — Мешок он… Он, конечно, бывает и вспыльчив, и невыносим. Но при этом он — абсолютно вменяем. Так что ты… Мы… я думаю, мы все сумеем его убедить.

— Конечно сумеем, — подкатился к ним смущенный Тарас. — В самом деле, не убивайся ты так! Слышишь, Натах? Разберемся мы и с Мешком, и… А если нет, так и ну его на фиг! Знаешь, как говорят у нас в Украине? Що не робиться, все робиться на краще!

Последняя фраза, что и говорить, была произнесена абсолютно «не в кассу».

Резко высвободившись из отеческих объятий Бориса Сергеевича, Северова злобно ожгла Тараса, бросила ему в лицо уничижительно: «Идиот!» — и выскочила из оперской, громко хлопнув за собой дверью…

…Мешка она настигла только во дворике и в тот момент, когда он загружался в служебную машину Жмыха. Которая отныне, волею судьбы и верховного милицейского руководства, автоматически перешла к нему.

— Андрей! — закричала она. — Подожди! Не уезжай! Нам… нам надо объясниться. Я… я должна тебе рассказать…

— По-моему, тебе только что дали шанс: и объясниться, и рассказать, — сухо сказал Мешечко в приопущенную «форточку». — Наташа, ты же слышала: мне срочно нужно быть в Главке. Поверь, мне действительно искренне жаль, что всё так получилось. Меньше всего мне хотелось, чтобы это была ты. Но… Как вышло — так вышло.

— Андрей! Я прошу! Выслушай меня! — умоляюще попросила она.

— Извини. Вот честное слово — не могу. После. Завтра с утра договорим. Трогай, Сережа! На Суворовский!..

В бессилии сжав кулачки, Наташа безнадежно наблюдала за тем, как машина вырулила со двора и скрылась из вида, уйдя на набережную Фонтанки.

— Дурак! Господи, какой же он дурак!.. Кретин!.. Господи, ну за что?! За что ты позволил мне полюбить этого кретина?!. Отпусти, отвороти его от меня! Слышишь?!.. А взамен… Взамен дай мне покой, а ему — разум! — тихо шептала она, размазывая по щекам слезы и тушь. Тоска и отчаяние на душе ее сейчас смешивались с яростью и злобой…

* * *

Прилепина возвращалась домой в самом паршивом расположении духа — события сегодняшнего дня оставили в ее душе весьма неприятный осадок. Отпирая дверь, Ольга с досадою вспомнила о том, что забыла по дороге заскочить в «Буквоед». Там она давно присмотрела дорогую роскошно изданную книгу про животных, которую собиралась присовокупить в качестве приложения к «скучно-шмоточному» подарку к завтрашнему дню рождения сына. «Вот ведь нерпа глупая!» — сердито подумала Ольга, но сил возвращаться не было уже никаких.

В детской комнате гремели мультяшные звуки, издаваемые кунг-фу пандой. Зная, что в такие минуты Дениса лучше не отвлекать на пустопорожние, по его авторитетному мнению, разговоры о школьных делах, Ольга переобулась и прошла на кухню. Из которой тянулись соблазнительные запахи чего-то очень вкусного.

— Привет, мамуля! — Ольга чмокнула мать в щеку и оглядела размах кулинарных приготовлений. — Ого! Серьезный подход!

— А как ты хотела? Человеку девять лет исполняется! Уже не мужичонка, а практически целый мужик! — гордо сказала Ирина Владимировна. — Э-э! Ольга! А ну кыш! Перестань хватать со стола! Это я на завтра приготовила!

— А я, между прочим, сегодня тоже есть хочу.

— Сама себе приготовь чего-нибудь. Мы-то с Денисом уже давно поужинали, а мне сейчас тобой заниматься некогда. Вот, хочу еще пирожочками ребенка побаловать: его любимыми, с яблоками.

— Что за жизнь такая? Все сама да сама. И никто-то за тобой не поухаживает, — картинно вздохнула Ольга и потянула дверцу холодильника. — Ох ты, ежики пушистые! Смотри, какая шуба наросла! Двух недель не прошло, а снова пора размораживать.

— Да легче дохлого пингвина разморозить, чем наш холодильник! Давно надо новый купить, а этот на помойку вынести.

— Мамуля, не ворчи! Покупка холодильника, если помнишь, у нас запланирована на конец года. Мы еще за стиральную машину до конца не расплатились.

— Да уж! — неприятно задумалась Ирина Владимировна. — Купила бы я накупила, да купило притупило.

— О, ма, так у нас рыбное филе осталось? Так, может, ты еще и с рыбой немножечко пирогов налепишь?

— Я бы налепила, мне не трудно. Только кто их есть-то будет? Это твой бывший пирожки с рыбой жаловал, а вас с Денисом из-под палки не заставишь. Вам бы только сладенькое подавай.

— Вот и сделай чутка. Для бывшего. Он завтра подъедет.

Ирина Владимировна удивленно уставилась на дочь:

— Что я слышу?! Ольга, вы что, никак помирились?

— Да мы, в общем-то, и не ссорились.

— Здрасьте-приехали!

— Мы не ссорились, а просто разошлись, — пояснила Ольга, выуживая из недр холодильника чудом сохранившийся йогурт.

— Как это у вас, у молодых, всё просто: захотели — сошлись, захотели — разошлись. А ребенок — страдает.

— Всем бы такие страдания, как твоему внуку. И вообще, где ты здесь молодых увидела? — привычно парировала Ольга, ища ложечку. — Молодая, увы, была не молода.

— Опять ты с этими йогуртами! Сделай себе нормальную человеческую еду!

— Ма, если б ты знала, как я устала сегодня! Неохота на что-то глобальное заморачиваться.

— Сделай гнездо, — не отступала Ирина Владимировна.

— Какое еще гнездо?

— Возьми кусок булки, вырежи мякоть и внутри пустой корочки поджарь омлет или яичницу. Сверху можно посыпать сыром и зеленью. Я этот рецепт в «Московском комсомольце» прочитала.

— Скажешь тоже, булку! Я и так за лето потолстела. А завтра у нас еще и пироги до кучи. Так ты сделаешь? С рыбой?

— Сделаю. При условии, что он купит нам новый холодильник.

— Ма, даже не заикайся! В уголовном праве это называется «вымогательством».

— А по мне — хоть горшком назови! — вздохнула Ирина Владимировна. — Лишь бы гроши давал…

* * *

Этим вечером Наташа решила устроить поминки по Мешку. Конечно, грешно, хотя бы даже и в мыслях, устраивать подобный ритуал по живому человеку. Тем не менее сама для себя Северова обозначила это мероприятие именно так: поминки по прошлой жизни, по прошлой любви. Купив в супермаркете на Ленинском две бутылки дорогущего красного вина, икру, зелень, сыр и прочие продукты роскоши, она вернулась домой и первым делом отключила телефон. Затем врубила на полную канал MTV, приняла душ и, облачившись в свой любимый атласный халатик, забралась на тахту, поставила рядом с собой поднос и предалась чревоугодию вкупе с пьянством.

Еще месяц назад Северова и помыслить не могла, что Андрей окажется способен в поступках своих дойти до такой степени цинизма, что позволит себе в открытую оскорбить ее своими идиотскими подозрениями. Намек на предательство, прозвучавший из уст Мешка, Наталья восприняла так, словно бы предали ее саму. А ведь, судя по всему, так оно и было на самом деле. И совершил это предательство человек, который некогда, улучив часок-другой, без зазрения совести и душевными терзаниями отнюдь не заморачиваясь, спал с ней, шептал нежные, пускай и дежурные слова. Но потом, когда у него появилась новая баба с кроватью, сначала послал куда подальше старую, а затем, видимо чтобы лучше запомнила, словесно и публично оттрахал ее на глазах у сослуживцев. Ни один из которых, заметьте, за Северову не вступился — ни тогда, ни после. Нет, двое все-таки вступились. За что Наташа сейчас была бесконечно благодарна и Грише, и более всего Борису Сергеевичу.

«Всё! Хватит с меня! Что было, то прошло. А что прошло, то ушло! Жизнь на этом не заканчивается, а напротив — продолжается!» — приказала себе Северова, доканчивая первую бутылку. В следующую секунду, словно бы в подтверждение «продолжающейся жизни», в дверь квартиры позвонились.

Немного пошатываясь, Наташа прошла в маленькую прихожую и посмотрела в глазок — на лестничной площадке стоял Женя Крутов собственной персоной. В руках он держал гигантских размеров арбуз. Вот уж кого она сегодня ну никак не ждала! (Здесь — ни того ни другого.)

— Женя, подожди минуточку, я в душе! — крикнула Северова и лихорадочно метнулась в комнату, где посрывала развешанные над столом списки-распечатки, равно как уничтожила прочие следы «надомной интеллектуальной деятельности». Затем она заскочила в душ, сунула голову под кран, слегка намочила волосы и, обмотав голову полотенцем, лишь теперь пошла открывать дверь.

— Привет! А это мы, — улыбнулся с порога Крутов.

— А почему ты говоришь о себе во множественном числе?

— Это я и мой полосатый друг. Мы подумали, что тебе сейчас грустно и одиноко, и вот — решили заглянуть.

— А, понятно… Ну заходите, раз уж пришли!.. Не надо, не разувайся. У меня здесь такая грязь.

Женя прошел в комнату, с видимым удовольствием избавился от арбуза, слегка катнув его по полу, и осмотрелся: в гостях у Наташи он был впервые.

— Ну что ж! Предчувствия меня не обманули.

— Ты это о чем?

— Я почему-то был уверен, что с выпивкой у тебя всё нормально, а вот с фруктами… Да, а где можно помыть этого зверя? Там? — Он кивнул в сторону кухоньки.

— Боюсь, в мою мойку он по габаритам не впишется. Идите-ка вы лучше в душевую. Только мойтесь тщательней — арбузы в эту пору сплошь пестицидные.

— Есть мыться тщательно!

Крутов снял джинсовую куртку, аккуратно повесил ее на спинку стула и, подхватив арбуз, направился в ванную.

Дождавшись когда зашумит вода, Наташа, не переставая оглядываться на прикрытую им дверь, воровато сунулась в карман крутовской куртки, выудила из него мобильник и принялась торопливо листать телефонную записную книжку…

* * *

В начале десятого Мешечко покончил наконец с обязательной на сегодня писаниной и устало потянулся в непривычном, еще не подогнанном под собственную задницу, начальственном кресле. Убрав бумаги в сейф, он в очередной раз позвонил домой, но ему снова никто не ответил, что само по себе было довольно странно. Если Лерка в последнее время стала задерживаться на работе с завидным постоянством, то вот Алиска с тещей к этому часу уже должны были вернуться с дачи, на которую укатили еще в прошлую пятницу.

Поразмышляв немного, Андрей запер кабинет, крикнул из коридора в открытую дверь оперской: «Ильдар! Я — домой! В случае чего, звони на трубку!» — и, поочередно щелкая кодовыми замками шлюзов, спустился во двор.

Здесь, невзирая на поздний час, до сих продолжал ковыряться в моторе «маршрутки» злой как черт Афанасьев.

— Ну что, Сергеич, заведется драндулет? Как мыслишь?

— Завести-то заведется, куда денется. Вот только всё едино — на этой карете прошлого далеко не уедешь. Здесь карбюратор штатный — дерьмо полное. Потому и педаль газа «ватная». По уму, надо бы другой поставить, инородный.

— Боюсь, на «Пирбург» нам денег не выделят.

— А «Пирбург» тут и не требуется. Вполне подойдет родной, жигулевский ДААЗ.

— Пиши заявку на имя начальника гаража, я подмахну.

— Премного благодарен, завтра же с утра и напишу, — Борис Сергеевич вытер грязные руки измочаленной тряпкой. — Андрей, будь другом, угости сигареткой!.. Спасибо… Слушай, я давно хотел с тобой поговорить…

— Если опять про Северову, то извини, Сергеич, я сейчас к диспутам никак не расположен. Устал за день как собака.

— Да я не за Натаху, — покачал головой Афанасьев. — Ты извини, скорее всего, это совсем не моего ума дело.

Борис Сергеевич запнулся. Судя по крайне смущенному виду, тема заведенного разговора была ему неприятна.

— Давай без прелюдий, а? Что ты как красна девица, ей-богу? — подбодрил водителя Мешок.

И Афанасьев, тяжело вздохнув, все-таки решился:

— Помнишь тот вечер, когда Виталя на фитнесе жертву отравления из себя корчил?

— Естественно. И чего?

— Мы с Ольгой вас тогда на площади дожидались. И я, совершенно случайно, увидел твою жену. Она как раз из «Владимирского Пассажа» выходила.

— Лерку? — удивился Андрей. — Ну, допустим, выходила. А в чем история-то?

— Она не одна выходила, — угрюмо сказал Борис Сергеевич. — С мужиком. Судя по всему, с хахалем. Импозантный такой, уже порядком в возрасте.

Мешечко внутренне напрягся, уточнил осторожно:

— А почему ты сразу решил, что с хахалем? Может, сослуживец? Или начальник? Опять же тесть мой: весьма, я тебе должу, импозантный типчик.

— Ну, если твой тесть способен купить для своей дочери букетик роз, тысяч так за десять-пятнадцать, а потом еще и прокатить ее на черном «Майбахе», тогда вопрос сам собой снимается.

— Черный «Майбах», говоришь? — поигрывая желваками, нехорошо переспросил Мешок…

* * *

Поминки плавно перетекли в банальную, по типу отдельческой, пьянку с хмельными разговорами «за жизнь». Разделенные сервировочным столиком Наташа и Женя сидели друг напротив друга, и Крутову стоило немалых усилий хотя бы периодически отводить взгляд от небрежно запахнутого халатика. Сверху-то оно было еще терпимо (здесь — не столь доступно взору), а вот снизу эта, единственная на Северовой, часть одежды, в силу легкомысленности владелицы почти до самых бедер обнажала красивые, сильные и в то же время стройные ноги.

До арбуза дело пока так и не дошло, а вот полку винных бутылок заметно прибыло — без отправки гонца в магазин за добавкой, как водится, не обошлось.

— …А я тебе на это снова отвечу! — горячечно вещал Крутов. — Ничего зазорного в халтуре нет! И если у тебя в кои-то веки подвернулась возможность заработать лишнюю копейку, то и слава богу! Так как в нашем богоносном подразделении сделать это практически нереально. А за взятки я вообще скромно промолчу.

— А что взятки?

— А то ты сама не видишь? Взяток нам не несут и в обозримом будущем не собираются. Работаем мы сугубо по чужим заданиям, а потому: на фига давать маленькие взятки исполнителям, если можно дать одну чуть большую тому, кто эти задания выписывает? Честно тебе скажу, я порой жалею, что в свое время поддался искушению и перевелся в «гоблины» из Центрального ОВО. Здесь, конечно, и работа поспокойнее, и зарплата на три штуки больше. Но вот в плане дополнительного заработка, в плане халтур — полный голяк.

— А вы там, в Центральном, подрабатывали?

— Практически поголовно. Зарплаты-то — чуть выше постового, а у большинства жены, дети. Оно, конечно, как речет наш замполич (редкостный, к слову, уебок!), любая халтура, с позиций профессионализма, вещь ненужная и даже вредная.

— Почему вредная?

— Потому что дни и часы, предназначенные для отдыха, нужно для отдыха и использовать. Дабы впоследствии еще лучше выполнять поставленные перед тобой задачи. Но ведь у нас в России, сама знаешь: никому не надо «лучше», вполне достаточно «как положено».

— И где же ты халтурил? — поинтересовалась Северова. — Неужто ларьки крышевал?

— Зачем ларьки? Как и подавляющее большинство наших парней — в частной охране. Более того, начальство на наши халтуры фактически закрывало глаза.

— С чего вдруг такая снисходительность?

— Повезло, более-менее вменяемые командиры попались. Которым достало ума осознать несопоставимость риска, которому мы подвергались каждый день, и тех денег, которые мы за этот риск получали. Знаешь, Наташ, порою мне начинает казаться, что низкие зарплаты милиционеров — есть следствие осознанной позиции государства.

— А вот мне начинает казаться, — лукаво улыбнулась Северова. — что мы с тобой, Женя, куда-то не в ту степь поехали. Подлей-ка мне еще вина немножечко.

— Ой, ради бога, извини! — спохватился Крутов, берясь за бутылку. — Я ведь вообще к чему все эти тары-бары веду?

— И к чему же?

Евгений сделался серьезен.

— Просто я хочу, чтобы ты знала, Наташа: я тебя ни в чем не осуждаю! Знай, как бы там дальше ни сложилось, у тебя среди «гоблинов» есть друг. В моей, не побоюсь этого слова, роже.

— Спасибо, Женя. За поддержку, за арбуз и… за всё. Среди всех наших ты всегда казался мне наиболее, — Северова запнулась, словно бы подбирая слова, но затем беспечно махнула рукой и докончила: — Ай, ладно! Что у пьяного на языке… В общем, наиболее интересен и симпатичен. И я рада, что не обманулась в тебе.

— Странно. — Крутов напряженно всмотрелся в Наташино лицо, пытаясь понять: смеется она над ним или в самом деле выкладывает сейчас на пьяном глазу потаенное. — А мне казалось, что ты всё это время… э-э… по Мешку страдала и сохла.

— Я настоятельно прошу тебя не упоминать более имени этого человека в моем присутствии! — не терпящим возражений тоном приказала Северова.

— Понял. Извини…

Помолчали. Каждый о своем.

— Ну давай, что ли, Женя, по последней? А то поздно уже.

— Давай.

Крутов плеснул себе. Они чокнулись и глаза в глаза выпили. Снова каждый за свое. Возвращая фужер, Женя не удержался и в который раз чиркнул взглядом по привлекательным, манящим ножкам. Которые — вот они, рядом. Только руку протяни.

— Слушай, Наташа! А может…

— Может что? — насмешливо спросила Северова. Притом что, давно заметив необычайное волнение коллеги, она прекрасно догадывалась, чем именно оно вызвано. И какое именно «что?» предстоит сейчас услышать.

— А может, раз уж я весь из себя такой симпатичный, я останусь?

— Нет, Женя. По крайней мере, не сегодня.

— Ясно, — вздохнул Крутов. Он поднялся и стал надевать куртку. — Я так понимаю, на эту ночь у тебя в планах что-то навроде «с бедой переспать»?

— На самом деле, все гораздо прозаичнее, — усмехнулась Северова, провожая гостя в прихожую. — У меня… Короче, маленькие женские проблемы.

— В таком случае, можно я тебе на днях перезвоню?

— Не можно, а нужно! Тогда я буду понимать, что нынешний визит с твоей стороны был не просто формальным визитом вежливости.

Наташа заставила себя прижаться к Крутову и гораздо нежнее, нежели просто по-дружески, поцеловала его в губы. Опасаясь не совладать с нахлынувшими эмоциями и ощущая в себе готовность плюнуть на все условности, да и трахнуть Северову прямо здесь, в прихожей, Женя торопливо покинул гостеприимную квартиру.

Наташа закрыла за ним дверь и устало привалилась к ней спиной: выражение ее лица резко сменилось с приторно-заискивающего на раздраженно-злое…

* * *

Андрей открыл дверь своим ключом и, услышав признаки движухи на кухне, не переобуваясь, сразу прошел туда. У плиты хлопотала Лера в длинном вечернем платье, в котором он последний раз видел ее два года назад, когда они ходили на свадьбу племянницы.

— Так ты дома? Странно, я последний раз звонил минут сорок назад, и мне никто не ответил.

— Я только что пришла.

— Откуда?

— Что значит откуда? С работы, разумеется.

— А с каких это пор ты стала ходить на работу как на праздник? Я имею в виду платье.

— Между прочим, этому платью уже четыре года. И от всей праздничности у него осталась разве что длина.

— А где Алиса?

— Они с мамой решили остаться на даче еще на пару дней. Погода чудесная, пускай добирают последние денечки.

— А меня ты предупредить не могла? Я, между прочим, волнуюсь!

— Да что ты? Как это на тебя непохоже.

— Я, кстати, в течение дня пытался дозвониться тебе на трубку. Но она была постоянно отключена.

— С мобильником что-то случилось. Похоже, аккумулятор окончательно сдох. К слову, моя трубка еще старше, чем это платье.

— Ну, это как раз дело поправимое, — как-то странно усмехнулся Андрей. Он вышел из кухни и через какое-то время вернулся с коробкой, которую двумя неделями ранее случайно обнаружил в шкафу. — Вот, пользуйся на здоровье. «Соня ериксон айня». Знаешь, сколько здесь пикселей? Восемь миллионов! Не веришь? Можем вместе пересчитать.

Валерия изменилась в лице, испуганно забегала глазами по сторонам, заговорила сбивчиво:

— Я… это… Это я тебе купила. На день рождения. Вот… Спрятала до поры до времени.

— Господи, какая ж ты у меня заботливая! — восхитился Мешок. — У мужа до днюхи без малого полгода, а любящая жена уже купила ему подарок. И какой подарок! Половину своего месячного жалованья грохнула! Телефончик, правда, дамский. Ну да это фигня. Как говорится, дареному телефону в корпус не смотрят.

«Или сейчас, или никогда!» — решила Валерия и, собравшись, выдохнула:

— Андрей, я… Я давно собиралась с тобой поговорить!

— О чем поговорить? Вернее, о ком? Неужели, о Людвиге Ромуальдовиче?

— Ты… Откуда ты?…

Всё. Спокойного взвешенного разговора не получилось, ибо Валерию прорвало. Она больше не могла и не хотела сдерживать неделями копившееся напряжение и дала волю праведному, как ей казалось, гневу. Тем паче что случай предоставился поистине уникальный: бить врага его же оружием!

— Так ты шпионил за мной? Какая прелесть!.. Какая мерзость!.. Впрочем, можно было догадаться о чем-то подобном. Это вполне в твоем стиле. Сам за нами хвостом таскался? Или подрядил на это дело подчиненных?

— Замолчи, слышишь! — зло сказал Андрей, до хруста суставов сжав кулаки.

— Что, правда глаза колет?! А вот интересно: ты вел исключительно визуальное наблюдение? Или записывал нас на пленку?

— Я сказал: заткнись!

Но Валерию было уже не остановить:

— Наверное, все-таки записывал. Ты ведь у нас — мент, настоящий опер. А настоящие опера знают, что фиксирование доказательств — это очень важный момент в уголовном расследовании… Знаешь, когда мы с Людвигом останавливались в одном мотеле, он обнаружил на потолке, прямо над кроватью, миниатюрную камеру. Часом, не ты поставил?

— Лера! — угрожающе произнес Андрей. — Еще одно только слово…

— А записи с той ночи у тебя, случайно, не сохранились? Никогда не видела себя занимающуюся любовью со стороны.

Не выдержав, Мешок коротко, без замаха ударил жену кулаком в лицо. Ударил на эмоции, но вполсилы. Тем не менее и этого оказалось достаточно, чтобы Леру отбросило на несколько метров: вылетев в прихожую, она упала на спину, больно ударившись затылком о паркет. Но и даже теперь, надо отдать ей должное, самообладания госпожа Мешечко не потеряла. Равно как показного мужества и демонстративного презрения к выходке мужа.

Постанывая, Лера приподнялась, встала на колени, размазала кулачком струйку крови, сочившуюся из носа, и процедила насмешливо, начав с классики:

— Браво, браво! Вот сейчас настоящий мент и скажется! Может, чтоб было сподручнее, возьмешь резиновую дубинку? Хотя что я такое говорю? Дубинку нам низя. А ну как зафиксируют в травме побои, сообщат куда надо? Нет-нет, я нисколечко не сомневаюсь, что в конечном итоге тебя отмажут. Менты своих всегда отмазывают. Но вот нервы помотают — у-у! Могут даже придержать назначение на должность начальника отдела. Вот где ужас-то!

— Тварь!

Перешагнув через жену, Андрей порывисто прошел в спальню, рывком толкнул дверцу шкафа, достал с нижней полки дорожную сумку и принялся набивать ее своими вещами, в буквальном смысле сдирая с вешалок.

Через некоторое время на пороге комнаты возникла Лера, прижимающая к лицу мокрое полотенце.

— Ты куда-то собрался, милый? — подчеркнуто кротко поинтересовалась она.

Андрей обернулся и посмотрел на жену ТАК, что только сейчас Лере сделалось по-настоящему страшно. Осекшись, она привалилась к дверному косяку и стала молча наблюдать за тем, как, покончив со шмотками, муж застыл у книжной полки и, немного подумав, пихнул в сумку парочку самых любимых книг. Следом за пищей духовной туда же направилась литровая бутылка водки из бара и, наконец, рамка с фотографией улыбающейся Алиски.

Мешечко остервенело дернул язычок молнии и шагнул к двери.

— Дай пройти! — прорычал он, и Валерия опасливо подвинулась, пропуская мужа.

Хлопнула входная дверь, и в доме сделалось пугающе тихо.

Лера беззвучно заплакала. В бессилии она опустилась на пол, так как более не было необходимости играть роль сильной и волевой женщины. Самостоятельной и независимой женщины. Женщины, сделавшей свой непростой выбор.

Крупные слезы вперемежку с капельками крови, срываясь, падали на паркет, рисуя причудливые узоры.

Слава богу, что этих рисунков сейчас не видела их дочь!..

…Андрей бросил сумку в багажник, предварительно достав из нее бутылку водки, и забрался в машину. Здесь он положил руки на руль, голову на руки и долго, казалось целую вечность, провел в этой позе, напряженно думая-думая-думая…

Наконец, приняв единственно верное, как ему сейчас надумалось, решение, он достал телефон и набрал заветный номер…

* * *

То было первое за последний год по-настоящему семейное торжество. Ольга, Володя, Денис и Ирина Владимировна сидели за празднично накрытым столом в гостиной и отмечали день рождения сына и внука. А девять лет — это вам не кот начихал! Девятка, она вообще наполнена глубоким мистическим и сакральным смыслом. Неслучайно у буддистов число «девять» — небесное число, означающее высшую духовную силу. А у китайцев «3<|>х<|>3» — самое благоприятное из всех чисел. К слову, по настоянию именинника на Ольге сейчас как раз таки был надет роскошный китайский халат с драконами («Папа сам в Шанхае выбирал!» — похвастался Денис), а волосы были скреплены в восточном стиле деревянной заколкой-спицей.

— …Ба, представляешь? В день взрослая панда съедает до тридцати килограмм бамбука и побегов! — без умолку сыпал энциклопедическими познаниями сын.

— Ну ничего себе! — умилилась Ирина Владимировна.

— Подумаешь! — возразил Володя. — Я бы тоже мог съедать в день по тридцать килограмм столь изумительных пирогов с рыбой!

Все семейство дружно расхохоталось, и в этот момент мобильник Ольги подал голос. Она посмотрела на высветившийся номер, встала из-за стола, торопливо прошла в свою комнату и, прикрыв поплотнее дверь, ответила:

— Да, Андрей, слушаю тебя.

— Олька, мы не могли бы с тобой повидаться?

— Когда?

— Прямо сейчас. Я могу подъехать, куда скажешь.

— Что-то случилось?

— Ничего военно-морского. Просто хочу тебя увидеть.

— Извини, Андрюш, я никак не смогу. У меня сегодня у Дениса день варенья. И еще Володя в гостях. Неудобно.

— А Володя — это кто?

— Отец Дениски.

— А, понятно. Так у вас там что-то типа семейного вечера воспоминаний?

— Вроде того.

— Ну, в таком разе: извини за беспокойство.

— Андрей! С тобой действительно все в порядке? — встревожилась Прилепина.

— О, да! У меня всё просто «по пять»! До завтра, Олька.

— До завтра.

Ольга сбросила звонок. Какое-то время она сидела, прислушиваясь к своим ощущениям, и размышляла над тем, что же там, у Андрея, могло случиться. В том, что «случилось нехорошее», она, зная характер и интонации Мешка, почти не сомневалась.

В состоянии глубокой задумчивости Прилепина возвратилась к своим, и Денис первым делом спросил настороженно:

— Что, опять срочно вызывают на работу?

— А вот и не угадал.

— Не угадал! Не угадал! Ха-ха-ха! Проиграл! — радостно запрыгал вокруг отца сын.

— Кто проиграл? Во что проиграл? — не поняла Ольга.

— Это мы с ним поспорили. Папа сказал, что тебя сейчас вызовут на работу, ты быстренько соберешься и уедешь. А я ему говорю — ни фига!

— Ф-фу, Денис! — бабушка укоризненно посмотрела на внука. — Что за жаргон?

— Короче, мы с ним поспорили, и он проиграл.

— На что спорили-то?

— На поцелуй. Если папа проиграет, он должен тебя поцеловать.

Володя вытер жирные губы салфеткой, весело поднялся со словами:

— Ничего не поделаешь! Дело чести, сама понимаешь!

Он хитро подмигнул Денису, подошел к Ольге и под радостные детские возгласы по-хозяйски обнял де-юре супругу и поцеловал.

Странное дело, но ей даже понравилось…

Санкт-Петербург,

15 сентября 2009 года,

вторник, 00:17 мск

Придав физиономии выражение какой-никакой осмысленности, Андрей зафиксировал тело в положении «вытянуться во фрунт» и осторожно позвонился в дверь. Ждать реакции пришлось около минуты: наконец щелкнули замки, и на пороге возник заспанный Золотов — в майке, застиранных трениках и шлепанцах на босу ногу.

— Здравия желаю, господин подполковник!

— Оп-па! Явление Христа народу. Привет-привет, давно не виделись, — Василий Александрович профессионально принюхался. — Ба, «Устин Аимыч, ты где так нализался»?

— В машине.

— Ты что, в таком виде машину вел? — нахмурился Золотов.

— Нет. Я сначала к вам во двор приехал, а потом уже…

— Понятно. А чего сразу не поднялся?

— Размышлял…

— Хорошее дело. Богоугодное.

— Василь Саныч, супруга дома? — понизив голос до шепота, спросил Андрей.

— На дачу уехала, к сестре.

— Уф-ф, хоть где-то повезло. Пустишь переночевать?

— Ты что, с Леркой поссорился? Или просто боишься в таком виде дома показываться?

— Всё хуже, господин подполковник. Всё гораздо хужее…

— Ну заходи, коли так…

* * *

В 01:15 в полумраке Ольгиной спальни маленьким фонариком зажегся дисплейчик поставленного на беззвучный виброзвонок мобильного телефона.

Зажегся синим, высветив короткое имя «Андрей».

Фонарик подрагивал около минуты, но так и не разбудил ни его хозяйку, ни человека, в объятиях которого та сейчас спала.

В конечном итоге сей «Flash in the night» так и оказался невостребованным.

И мобильник, так ни до кого и не докричавшиийся, погасил свой экранчик.

As a break of dawn came closer

All my hopes seemed so forlorn[13]…

Впрочем, до рассвета было еще пить и пить…

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ПОЛЯРНЫЕ ЗОРИ ЗДЕСЬ ТИХИЕ

Санкт-Петербург,

15 сентября 2009 года,

вторник, 10:46 мск

В курилку со страдальческим выражением лица заглянул Коля Лоскутков и обратился к гоняющим чаи Холину с Джамаловым с престраннейшей просьбой:

— Мужики, сигареткой не угостите?

— Ты же у нас некурящий? — удивился Григорий.

— Да вот, чего-то вдруг захотелось.

— Ну, тады держи.

— Гришк, ты чего это ребенка к дурному приучаешь?

— Какой же он ребенок? У него вон ножища явно сорок третьего размера. Соответственно, и член восемнадцать сантиметров, не меньше.

— А ты что, измерял? — хохотнул Джамалов.

— Дурень! Газеты читать надо. Вон, на столе «Комсомолка» позавчерашняя. Посмотри там, на восьмой странице, в разделе «Вырежи и сохрани». Памятка: «размер мужского члена в зависимости от длины ступни».

— Правда, что ли? — недоверчиво покосился на коллегу Ильдар. Но газету взял, отыскал нужную страницу и принялся ржать в полный голос: — Вот идиоты!

— А ты говоришь павлины. Акулы пера, мать их! Кольк, ты чего такой смурной?

— На меня сейчас Андрей Иванович наорал, — с обидой наябедничал Лоскутков. — Я к нему с результатами личного сыска пришел. А он, вместо того чтобы выслушать до конца, обматерил и сказал, чтобы я больше не грузил его всякой хренью. Еще и книжкой со стола в меня запустил.

— А что за книжка? — зачем-то уточнил Джамалов.

— Не знаю. «Уголовно-процессуальный кодекс», кажется.

— Не читал.

— Сам виноват, — вынес авторитетное заключение Холин. — Сегодня у их благородия налицо все признаки абсистентного синдрома, а ты…

— Какие признаки?

— Похмелье у Мешка, — перевел Ильдар.

— Во-во. А ты к нему с разными глупостями суешься. Причем сам. Начальство не беспокоит — и слава богу, сиди на жопе ровно. Так нет, обязательно нужно на рожон лезть… Да, кстати, какой такой личный сыск?…

…Плохо это. Очень плохо приходить с утра на работу с дичайшего бодуна. Уж так сейчас Андрея и колбасило, и плющило, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Ни минералка, ни кефир не помогали. Наученный горьким ночным опытом организм теперь категорически противился впускать в себя любую жидкость как таковую. В противном случае угрожая принять соответствующие рвотные меры.

Башка раскалывалась, в висках усердно долбились мастеровые с отбойными молоточками. Врезались глубоко, на полный штык. А тут еще Холин нависал над столом и орал как блажной. А Холин — это вам не Лоскутков, в него книжечкой не запустишь. Этот в ответ запросто может и в кису слегонца засыпать. Характерный товарищ!

— …Всё сказал? — с надеждой вопросил Андрей.

— Я еще только начал.

— Гриша, я устал!

— Вот тогда отдохни, соберись с мыслями, а я пока еще скажу… Ты чего здесь орешь? Чего распаляешься? Всё? Окончательно себя начальником возомнил? Бей своих, чтоб чужие боялись? Так? Ты сам себя сегодня в зеркало видел? Рожу свою синюшную видел?… От твоего выхлопа, вон, все стекла в конторе запотели… К тебе парень с утра с серьезнейшей темой явился. А ты что? Молчишь?… Ты его послал куда подальше! Еще и книжкой в него запустил. И какой книжкой! Уголовно-процессуальным кодексом!

— Гришка, у тебя цитрамона случайно нет? — простонал Мешок.

— Цитрамона нет. Но есть коньяк и лимон. Коньяк хороший, лимон засохший.

— Умоляю, не произноси больше вслух этого слова! А то я блевану.

— А тебе только на пользу, — хмыкнул Григорий. — Ладно, угоревшим в лесу суицидником я сам займусь. Только позжее. Сейчас снова звонили по поводу Неждановой: надо ехать оформлять бумаги, а завтра, соответственно, бабу эту от них забирать.

— Гришка, съездишь, а?

— А куда деваться? — проворчал Холин. — бумаги-то я подпишу. Но куда мы эту ведьму селить будем? Это тебе не Иван Демидыч, упокой душу его!

— Гришка, будь другом, ну не грузи ты меня сейчас, а?! — взмолился Андрей. — Я… Я подумаю. А сейчас оставь меня, пожалуйста, в покое.

— Хорошо. Оставляю. Вот только самое последнее.

— Что там еще?

— Я по поводу Северовой.

— О, боги! — жалобно охнул Мешечко. — Всё, хорош уже! И так все понятно. О решенном говорить — только путать.

— А вот мне непонятно! Ты решил начать охоту на ведьм. Допустим, в конце концов, как начальник имеешь полное право. Возможно, я чего-то не знаю и ты действительно имеешь к тому основания… Но! — Холин сердито посмотрел на друга. — У меня тоже есть что сказать! За Наташу!

Вот не зря в народе говорят: помянешь черта, он и объявится. Не успел Андрей ответить, как дверь распахнулась и в кабинет вплыла Северова, собственной персоной и с пузатым «рив-гошевским» пакетом.

— Гриша, выйди, пожалуйста. Нам с Андреем Ивановичем нужно поговорить, — безапелляционно заявила она, беря стул и присаживаясь напротив Мешка.

— Вообще-то, в этом кабинете пока еще я начальник, — страдальчески напомнил он.

— Мне было назначено на утро. Так что благоволите принять!

— Григорий, у тебя все?

— В принципе, да, — кивнул Холин, направляясь на выход. — Всё, я уехал.

— Счастливо… Так, теперь давай с тобой. Рапорт написала?

В ответ Наташа молча достала из пакета увесистую пачку распечаток, пробитых скоросшивателем, и шарахнула ею по столу, аккурат перед самым носом Андрея.

Мешечко посмотрел на нее удивленно-вопросительно.

— Здесь фиксация всех моих обращений к информационным массивам ГУВД за последние две с половиной недели. Я думаю, не составит особого труда проверить и убедиться, что все эти люди — почти четыре сотни человек, являлись пассажирами поезда<N>N<N>51 «Санкт-Петербург-Москва», отправлявшегося с Московского вокзала в понедельник, 24 августа. То бишь поезда, в котором произошло убийство Ивана Демидовича.

— То есть ты хочешь сказать, что…

— А это… — не дала ему докончить Наташа и, порывшись в сумочке, вынула из нее сложенный вчетверо листок, — это данные «сухого отжима». Я отмониторила каждого из пассажиров, исключая детей и стариков, и очертила круг возможных подозреваемых. Исходя из их прошлого, контактов, связей и негативных эпизодов в биографиях. Таким образом, список сократился до восьми человек. Вот, получите. Расписываться необязательно.

— А-а… э-э… А рапорт на уход? — ошалело спросил Андрей.

— А никакого рапорта не будет! До сих пор мне была брошена только одна предъява. Что ж, пожалуйста! Изучайте, проверяйте. Подключайте свое УСБ-гестапо… Еще вопросы, претензии есть?… Пока нет? Что ж, если появятся — я на месте. На рабочем! — Наташа поднялась, развернулась на каблучках. Уже дойдя до порога, она притормозила и, гордо вздернув носик, напомнила: — Вчера вы, Андрей Иванович, подвергли меня публичной порке. В присутствии всего личного состава. Так вот, по результатам проверки я жду от вас лично столь же публичных извинений!

Наконец-то в кабинете установилась вожделенная тишина. Какое-то время Мешечко «пережевывал» увиденное и услышанное, а потом невольно скосил глаза на положенный Наташей поверх бумажной кипы листок. В нем под номерами перечислялись установочные данные восьми человек. По мере изучения списка и без того измученное лицо Андрея приобрело землистый оттенок, так как под номером «пять» значилась настоящая бомба: «Бугаец Алексей Петрович, 1974 года рождения». Причем именно это имя, в отличие от прочих, было особо выделено маркером.

Мешок задумчиво потер пульсирующие виски и щелкнул кнопкой селектора:

— Ильдар! Ольга Николаевна на месте?

— Так она же со свидетелем Комоловым уехала! В суд, на дачу показаний. Я ведь специально утром журнал нарядов на подпись приносил!

— Ах да, извини. Совсем из башки вылетело.

Мешечко снова взял в руки листок с «данными сухого отжима».

«Нет, братцы мои! Такие головоломки, они всяко не для похмельной головы!..»

* * *

Седовласый лабух ненавязчиво наигрывал импровизации из раннего Кенни Баррона. В другое время тонкий ценитель и знаток канонического джаза Харлампиев обязательно бы прервал собеседника, отвлекшись на высокое искусство, но сейчас Сан Санычу было не до интеллектуальных сантиментов. Они с Зечей сидели в лобби-баре гранд-отеля «Европа», и Харлампиев, даже не пытаясь скрыть своего раздражения, выслушивал отчет о неудачном покушении на Гурцелая.

— …По этой причине ситуация целиком вышла из-под нашего контроля, — бесстрастно докладывал Зеча. — В результате чего…

— В результате чего Анзори попал под опеку эфэсбэшников, — сердито перебил его Харлампиев. — И те разрешили нашему хачику выехать за границу. И теперь достать его крайне проблематично.

— Ну почему же? Если известен адрес, можно попробовать.

— Не надо! Напробовались уже! Вон, мне вчера по Севе Гаю серьезные люди предъяву сделали.

— А почему тебе? Пусть ко мне обращаются. А я им объясню.

— Ты сначала лучше мне объясни! Тебе Анзори заказали, а вы вместо этого нашего человека кончили! Оно, конечно, — дрянь был человек. Но то наша головная боль. А вы, вместо того чтобы решить одну проблему, создали сразу несколько. Нехорошо.

— Согласен, — спокойно сказал Зеча.

И это его спокойствие окончательно вывело Сан Саныча из себя:

— А что мне с твоего согласия?! На какое место мне его намазать?! — рыкнул он так, что за соседним столиком испуганно вздрогнула вкушающая ланч парочка иностранцев.

— Охолонись! Меньше эмоций — больше ума… Аванс мы тебе вернули. Чего тебе еще от меня нужно?

— На хрен мне твой аванс? Мне от тебя дело нужно! Результат нужен!

— Я уже сказал — установишь адрес, будет тебе результат.

— На данном этапе Анзори меня больше не интересует. Пока не интересует. После истории на шоссе, думается мне, Анзорик обделался со страху и теперь, конечно, децл попритихнет, — предположил Харлампиев. — Но только до поры до времени. Пока Литву другие не утопят.

— А что, могут и другие сыскаться?

— Могут. Уже сыскались. Как раз сейчас у нас очередной головняк нарисовался.

— Что за головняк?

— С сиськами! Юльку Нежданову помнишь?

— Референтшу Литвы? Видел пару раз. Но издалека.

— Ага, референтшу, — хмыкнул Сан Саныч. — По сексуальным связям с общественностью.

— И чего Юлька?

— Эта тварь, мало того что пытается кинуть нас на бабки, так еще и дала согласие на сотрудничество со следствием.

Зеча пожал плечами:

— Видимо, потому и дала, что кинула.

Харлампиев усмешки не оценил. Тщательно взвешивая и дозируя слова, дабы ненароком не сказать лишнего, он принялся обрисовывать сложившуюся ситуацию:

— Через неделю у Литвы начинается суд по первому эпизоду. Ему намереваются пристегнуть мошенничество.

— Не самая жуткая статья, — заметил Зеча.

— Не самая. Но они намереваются влепить ему реальный годик-другой, после чего, уже не торопясь, станут примерять поочередно все до сей поры нераскрытое. Начиная с убийства Улофа Пальме.

— А кто это?

— Да так, чухонец один, — ухмыльнулся Харлампиев, подумав про себя с досадою: «Боже! С какими дегенератами приходится иметь дело!» — Короче, возвращаясь к нашему головняку с сиськами. Нежданова заявлена свидетелем стороны обвинения. Поэтому к началу процесса, то бишь крайний срок — через шесть дней, она должна вернуть нам деньги. После чего выбыть из списка свидетелей по причине безвременной скоропостижной кончины. При таком раскладе ты и твой кореш получите свою долю и все претензии по Севе Гаю с вас будут сняты.

— А при другом раскладе?

— А при другом, боюсь, я не смогу сдержать «синих» в их праведном гневе и намерении организовать правилово тебе и твоему напарнику.

— Никак ты пугать меня вздумал? — прищурился Зеча.

— Тебя, может, и не напугаю. А вот у приятеля твоего, у Бугайца, жена молодая, детишки имеются. Опять же дочка тяжело болеет.

— А откуда ты?…

— Неважно. К слову, можем подсобить. С лечением.

— Спасибо. Сдюжим как-нибудь. Без помощников.

— Как знаешь. Наше дело предложить, — криво усмехнулся Харлампиев. — К чему бишь я? Ах да! Вот приятелю твоему есть за кого бояться. Ты же знаешь: «синие» — они сплошь отмороженные. Натуральное зверье.

А вот за это Зече можно было и не напоминать. Он и без того прекрасно знал, какие хлопоты, осерчав, способен организовать Сан Саныч. Внутри у Зечи все буквально забурлило от злости, однако он счел за лучшее ответить вежливо:

— Хорошо. Где сейчас Нежданова?

— До вчерашнего дня ее эскапэшники сторожили. А со дня на день ее другое ведомство под крылышко взять должно.

— Какое?

— Тебе какой телефончик лучше дать: служебный, мобильный, домашний? Ну, чего набычился? Шучу я, не видишь, что ли? «Гоблинам» ее передают. У тебя ведь именно там свой человечек прижился?

— Не твое дело.

— Мое, мил-человек. Вернее, наше. Общее.

— Я тебя услышал. — Зеча поднялся из-за стола и боковым зрением приметил, как практически одновременно с ним встал и неторопливо двинул к выходу безликий человек, до этого битый час сидевший за клистирной чашечкой кофе. Человек сей, еще когда только входил в бар, обменялся коротким приветственным взглядом с телохранителем Харлампиева. После чего, собственно, Зеча и взял его на карандаш.

— Сан Саныч, ты передай своим парням, что провожать меня не нужно. И таскаться по городу за мной хвостом — тоже. Рвать когти и уходить в леса в мои планы не входит. Пока не входит.

— Хорошо. За тобой таскаться больше не будут. А вот за тещей Бугайца и за сынком его все-таки присмотрят. Так, на всякий случай.

— Ну и сволочь же ты, Харлампиев! — сурово играя скулами, сказал Зеча.

— Жизнь такая! Опять же, на каждый чих не наздоровкаешься…

* * *

К вечеру Андрея отпустило. Полегчало настолько, что он даже нашел в себе силы сесть за руль и потащиться сквозь пробки на тьмутараканный север. Именно в тех краях находился госпиталь ГУВД, и, поскольку у Мешка внезапно образовалась масса свободного вечернего времени, он решил проведать Павла Андреевича.

Они встретились за полчаса до вечернего обхода и, дабы не вести разговоры при посторонних, а помимо верховного «гоблина» в палате обитала парочка болезных (судя по почтенному возрасту — ветеранов еще НКВД), вышли в просторный холл и уселись в кресла, подальше от бубнящего общакового телевизора…

— …Ну, Колька! Ну, орел! А ведь я чувствовал: выйдет, выйдет из парня толк! — восхитился Жмых, когда речь зашла о «личном сыске», проведенном молодым. — Помяни мое слово: вырастет когда-нибудь из нашего Лоскуткова второй Лоскутов[14]. Вот только дурь повыветрится, так сразу толк и попрет.

— Чтобы милицейские сводки внимательно читать, много ума не надо, — буркнул не разделявший столь диких восторгов Мешок. — Помнится, еще совсем недавно я слышал от вас несколько иную оценку умственных возможностей и служебных перспектив нашего корнета.

— А я от тех слов и не отказываюсь. И по-прежнему уверен, что Лоскуткова нужно гонять и дрючить. Дрючить и гонять! Тогда и результат проявится. Потому что у молодых уязвленное самолюбие в конечном итоге обязательно перевешивает здоровый прагматизм. Вот увидишь, после этого случая он теперь землю носом рыть будет!

— Уже. Бьет копытом, землю роет молодой сперматозоид.

— Нехай бьет. Ладно, ты мне лучше за главное скажи! Что там у вас с Наташей?

— Северова сегодня вышла на работу. Рапорт об уходе писать отказалась.

Павел Андреевич задумчиво потер лоб.

— У меня складывается ощущение, Андрей, что мы с тобой чутка поторопились. С навешиванием ярлыков. Натаха, при всех своих закидонах, девка неплохая. Из-за одной любви к деньгам или просто так, из любви к искусству, она крысить не станет. Только по какой серьезной, глобальной причине.

— А если у нее таковая и в самом деле имеется?

— Вот нам с тобой и следовало сначала девку выслушать. Оно ведь, сам знаешь как: «поговорили — полдела сделали»… В общем, переговори с ней, Андрюха. Но только нормально, по-человечески. Без этого твоего надрыва.

— Я считаю, что в сложившейся ситуации вызывать Натаху на откровенность и беседовать с ней по душам — преждевременно и нецелесообразно, — твердо сказал Андрей.

— Почему?

— Да есть тут у меня одна задумка… К тому же она сейчас в таком разобранном состоянии, что нормального разговора все равно не получится. Северова меня разве что в открытую не посылает. Но зато глумится — по полной.

— Что значит «глумится»?

— Да я вчера приказал Витале ее от баз отключить, так она сегодня весь день демонстративно полы в конторе надраивала. Дескать, «даром бюджетный хлеб есть не желаю».

— Э-эх, наломали мы с тобой дров, Андрей! — вздохнул Жмых. — Совсем что-то неладно стало в нашем королевстве…

— Ну, положим, не только мы. Наломали. А еще… Ты пойми, Пал Андреич, если, сугубо гипотетически, допустить, что все-таки «крот» не Северова, тогда кто?

— Не знаю. Сам сутки напролет голову ломаю.

— А я не просто ломаю, я каждого из ребят по нескольку раз на дню вижу. Что называется, глаза в глаза. Смеемся, ругаемся, выпиваем вместе. А как подумаю, что кто-то из них на самом деле… Э-эх! Короче, с души воротит.

— Есть такое дело, — подтвердил Павел Андреевич и поспешил сменить тему. — Ладно, что там у нас еще по текучке робытся? Бабу эту, которая любовница Литвы, когда принимаете?

— Завтра с утреца. Тут на днях парни снова к ней ездили-навещали, в целях закрепления знакомства.

— Небось Тарас в первых рядах? — усмехнулся Жмых.

— Естественно. Куды там без нашего дон-хуана?

— И каковы первые впечатления?

— В один голос уверяют, что стерва конченая. Хотя и не без интеллекта.

— Это как?

— Ну, вроде не совсем блондинка. Хотя почему вроде? Брюнетка и есть. Она парням, кстати, с ходу выкатила перечень требований, обязательных к условиям ее содержания.

— Даже так? Забавно.

— Ага, обхохочешься. Отдельная комната, двуспальная кровать, кабельное телевидение, наличие в душевой биде или, как минимум, гигиенического душа. А также не реже двух раз в неделю вылазки на рынок за продуктами, в спортзал и в салон красоты. Это из основного. Ну и далее — по мелочам.

— Однако!

— Ну и где мне, прикажете, эту литовскую зазнобу размещать? — возмущенно фыркнул Мешечко. — Квартиру ей снять? Так у нас с сентября, оказывается, снова оперрасходы срезали. По ходу, финчасть все никак от последствий мирового кризиса отойти не может.

— Да и с тех, что раньше выписывали, особо не пожируешь.

— Во-во! Разве что на угол в дворницкой и хватило бы. С удобствами во дворе. А селить ее в нашей курилке — извините, это вам не бомж Филиппов. Опять же, баба как-никак: трусы-лифчики-прокладки.

— М-да, ситуация… Слушай, а может, ее куда за город вывезти?

— Куда? К Холину или к Сергеичу на дачу? А женам они что скажут?

— А какие перспективы? Я имею в виду: неизвестно, как долго она у нас задержится?

— Через неделю начинается процесс по одному из эпизодов Литвина. Нежданова там — один из ключевых свидетелей обвинения. Эскапэшники уверяют, что, как только она прокукарекает на суде свою пламенную речь, ей тут же отпустят все грехи и с миром депортируют на историческую родину. Куда-то на Ставрополье. Но тут, что называется, гладко было на бумаге.

— Неделя, говоришь? — задумался Павел Андреевич. Он достал из кармана халата мобильник, полистал записную книжку. — Слушай, запиши-ка ты себе телефончик…8-905-487-19-73… Есть? Человечка зовут Игорь Всеволодович Леднев. Это мой старый, еще по школе милиции кореш. Последние десять лет в Мурманском аппарате служит.

— Где?

— В Управлении внутренних дел по Мурманской области. В данный момент заведует местной милицейской базой отдыха. Это километрах в двадцати от города. Я там у него гостил пару лет назад — места изумительные! Опять же — все евроудобства. Думается мне, что это идеальный для нашего случая вариант.

— Даже не знаю, — засомневался Андрей. — Это ж тогда по-любому надо с ней человека отправлять. Командировка, все дела…

— И что здесь такого? Да нашим только предложи на недельку куда прокатиться — очередь выстроится.

— Не отправлю же я Нежданову с мужиками? Тут разве что Ольгу просить.

— И попроси. Тем более, опыт у нее по этой части имеется. Эвон как она лихо дельце с маньяком на студенческой базе провернула!

— Согласен, лихо. Вот только повторения почему-то не хочется.

— Сплюнь через плечо. Но, между прочим, в плане безопасности свидетеля, в мурманской глуши всяко надежнее будет. Сколько там у нас натикало?

— Без десяти.

— Уже? — встревожился Жмых. — Черт! У меня скоро обход пойдет, опять в задницу колоть станут… Ладно, попробую прямо сейчас Вселдыча и набрать…

Мурманская обл.,

база отдыха «Дзержинец»,

15 сентября 2009 года,

вторник, 19:52 мск

Сентябрь на Мурмане — едва ли не самая красивая пора. Особенно после того, как неожиданно явятся и вдарят — не спросясь и вдруг — первые заморозки. Краски в природе тотчас становятся ярче, насыщенней. И тогда уж если береза, то непременно ярко-золотая, если рябина — то кроваво-алая, а статный красавец клен — багряный, червленый. Под ногами оранжевыми коврами расстилаются черничные да голубичные поля, перемежаемые зелеными брусничными проплешинами. И все это великолепие тщательно, до блеска намыто и очищено стылой водой осенних дождей — редкий сентябрьский день на Мурмане обходится без них.

Солнце уже садилось в сопки, когда завхоз, а значит царь и бог ведомственной базы отдыха «Дзержинец», Игорь Всеволодович Леднев вынес из своего «штабного» домика дневной улов и, усевшись прямо на крылечке, взялся чистить добычу. Тут же, согласно давно заведенному ритуалу, к домику примчались три лохматых пса, одного из которых — бестолкового вислоухого Мишку, с нелепым чернильным пятном вокруг всюду сующегося носа, Игорь Всеволодович привечал особо.

— Здорово, братцы! Проголодались, бездельнички! Ужо я вам окуньков сейчас нашинкую. Э-э! Мишка! А ну брысь! Убери, говорю, морду свою блохастую! Сига мы с моей благоверной и сами за милую душу! Брысь, я сказал!

Жена Игоря Всеволодовича по образованию была ветеринаром, а потому частенько выговаривала мужу за то, что тот кормит псов сырой озерной рыбой. Дескать, «мало тебе блох, давай еще глистов разводить станем». Но Леднев считал, что, коли собака жрет рыбу, так и пусть ее: зверье, в отличие от людей, само знает чего им треба, а чего нет. К тому же сырая рыба намного полезней вареной. Научный факт!

— Игорь, тебя к телефону! — Мадам Леднева вышла на крыльцо и протянула мужу мобильник. — Давай скорее, из Питера звонят!

— Даже так?! — Игорь Всеволодович скоренько сполоснул руки в ведре с водой, вытер их об штаны и принял трубку. — Леднев на проводе!.. Вернее, на соте!.. Кто?… Ба-а! Жмых, старый черт! А я, веришь-нет, только сегодня тебя вспоминал, когда рыбалить ходил!.. Да… Как ты там? Скрипишь поманеньку?… Паша, да на кой ляд тебе сдался этот госпиталь? Давай лучше к нам приезжай. Мы тебя в два счета на ноги поставим!.. Учти, я эти твои слова крепко запомню! У меня вот тут рядом и свидетель стоит… Она самая, вот приветы тебе передает… Хорошо. Слушаю тебя, Паша, внимательно… Так… Паша, ты еще спрашиваешь! Да за ради бога — хоть вдвоем, хоть вдесятером. Конечно, пусть приезжают… Да в любой день, на двух человек место найдем, без проблем! Короче, запиши адрес в Мурманске… Пишешь? Ленина, 64… В принципе, любой таксист знает. Пусть приезжают в УВД и сразу идут в дежурную часть. Я там всех предупрежу. Лады?… Отлично. Тогда ждем… Супруге от меня — низкий поклон… Всё, счастливо…

Леднев скинул звонок. Объяснил довольный:

— Девки из Питера приедут погостить. Ужо-то нашим парням раздолье будет.

Поднимаясь, чтобы угостить собак, Игорь Всеволодович вдруг неприятно охнул и схватился за правый бок. Морщинистое, притягательно-некрасивое лицо его исказилось гримасой боли.

— Что? Опять? — встревожилась жена, помогая ему усесться обратно. — Всё, Игорь, как хочешь, а я иду вызывать неотложку! Сколько можно?!

— Да перестань! Слышь! Да погоди ты! Уф-ф! Все, кажись отпустило.

— Отпустило, как же! Это в который раз? Учти, Игорь, с аппендицитом шутки плохи!

— Побойся бога! Какой, на фиг, аппендицит? Если к пятидесяти годам не отрезали, значит, сам давно отсох и отвалился.

— Тьфу ты! Мелет языком, сам не знает что. Предупреждаю: больше я с тобой нянчиться не буду! Хуже ребенка — честное слово!

Супруга сердито подхватила почищенную тушку сига и скрылась в доме.

— Вот так-то, братцы! — подмигнул Леднев псам, которые в предвкушении ужина нетерпеливо переминались с лапы на лапу. — Учитесь на моем горьком опыте! А ты, Мишка, запомни: будешь жениться — выбирай не самую красивую, а самую неворчливую.

Псы преданно смотрели на Леднева и, внимая нравоучениями хозяина, возбужденно потряхивали слюнявыми мордами, словно во всем с ним соглашаясь…

Санкт-Петербург,

15 сентября 2009 года,

вторник, 20:04 мск

— …Вот они где, голубчики! — сурово прикрикнула на них толстая медсестра и уперла свои ручищи в крутые, рвущие медицинский халат бока. — Жмых, я вас по всему этажу ищу! Вы уже пять минут как должны лежать на своей койке со спущенными штанами и с задранными к небу ягодицами!

— Бегу, Лизонька! — испуганно вздрогнул Павел Андреевич. — Лечу!

— Кому Лизонька, а кому и Елизавета Николаевна! А ну, шагом марш в палату!

— Извини, Андрюха, мне пора. Лизка — баба лютая. Люди бают: ежели что не по ней, так иглу засадит — потом трое суток сидеть не сможешь.

— Да-а, строга! — оценил Мешечко. — Пойдемте, я вас до палаты провожу.

Они неспешно двинулись по больничному коридору.

— Андрей, у тебя с Леркой что, совсем край?

— Я смотрю, неплохо у вас здесь информация поставлена! Откуда сведения?

— Слухами земля полнится, — уклончиво ответил Жмых.

— Он самый, — подтвердил Андрей. — Край и есть.

— Понятно. А сам-то где сейчас квартируешься?

— Пока у Золотова. Но у него на днях супруга возвращается, так что надо срочно подыскивать варианты.

— Ты вот что: заедь к моей старухе и возьми у нее ключи от дачи. Мы ведь все равно туда пока не ездим. Оно, конечно, сорок километров от города не ближний свет. Но если на машине… Ты как, тачку-то жене по дурости своей не оставил?

— На сегодняшний день это мое единственное — и движимое, и недвижимое имущество.

Павел Андреевич хитро прищурился:

— Тем более. Заодно у тебя появится запасной вариант. На случай, если Ольга на командировку не согласится.

— В каком смысле запасной?

— Сам заедешь и девку Литвина с собой подселишь. Я ведь так понимаю, там всё при ней? Литва абы с кем путаться не станет.

— Ах вот вы о чем! — расхохотался Мешечко. — Не знаю, еще не имел удовольствия лицезреть. Но учту обязательно!

— Учти-учти. Раз уж ты теперь у нас человек холостой. Вот только детеныша жалко, конечно.

— Павел Андреевич! Не трави душу!

— Извини. Молчу.

Они добрели до палаты.

— Ладно, Андрей, спасибо, что навестил старика. И ребятам тоже кланяйся — за передачки, и вообще…

— Обязательно.

Полковник Жмых с обреченным видом пошел «подставлять небу ягодицы», а Мешечко направился к лифту. Здесь ему снова встретилась суровая медсестра Лизонька, катившая перед собой тележку с медицинскими причиндалами. Наткнувшись на нее, Андрей усмехнулся невольно, но при этом опасливо уступил дорогу — он и сам всю жизнь боялся уколов как маленький…

Санкт-Петербург,

16 сентября 2009 года,

среда, 10:44 мск

Утро нового рабочего дня началось для Мешечко с перебранки, и Андрей успел не раз пожалеть о том, что вообще затеял этот разговор. Уединившись с Прилепиной в своем новом кабинете, вот уже полчаса как он пытался донести до нее свои сомнения относительно Северовой. Однако Ольга упрямо не хотела внимать и была настроена решительно. Решительно против.

— …Да ты только посмотри, какой массив информации она за это время перелопатила! — горячился Мешечко, указывая на стопку распечаток на своем столе. — Это же адский труд!

— Чего не сделаешь, чтобы себя выгородить!

— Она на этого твоего на Бугайца вышла! Сама! Причем сугубо интуитивно! Вернее, вычислила аналитическим путем. Я, кстати сказать, расспросил за ту историю у Кузоватова.

— Про какую историю и кто такой Кузоватов?

— Майор Кузоватов — это командир батальона ОВО при Центральном РУВД, который после паскудной истории с журналистом Трефиловым сделался моим должником. А историю про автомат, найденный в машине Бугайца, ты мне сама рассказывала.

— Ах, вот ты про что, — вспомнила Ольга. — И в чем там дело? Почему не довели до суда?

— Пальцев на стволе не было, поэтому два брата-акробата избрали абсолютно беспроигрышную тактику: Зеча настаивал, что автомат принадлежит Бугайцу, а тот, соответственно, грешил на Зечу. А поскольку других свидетелей не было, сложилась патовая ситуация — автомат один, а претендентов на него двое, причем оба находились в равных исходных условиях. В итоге было принято истинно соломоново решение.

— И какое же?

— Пат заменили на мат. Здесь — на мат следователей, разумеется. А самих красавцев отпустили на все четыре стороны.

— Да уж, мудрее некуда! — возмущенно фыркнула Прилепина.

— Это я к тому веду, что Бугаец — парень, судя по всему, непростой. И связь с Зечей, она не случайная. Вот только зачем ему понадобилось валить нашего Демидыча? Если, конечно, здесь догадки Наташи верны.

— Никакие это не догадки! Северова с некоторых пор допускает, что мы могли вычленить ее звонок из конторы Бугайцу и теперь, перестраховываясь, она элементарно его сливает!

— Чушь! Какой смысл в сливе собственной, грубо говоря, компрометирующей связи? — с нарастающим раздражением сказал Андрей и в упор посмотрел на Прилепину: — Слушай, Олька, а между вами в последнее время, часом, никакая черная кошка не пробегала?

За животное Мешечко угадал правильно: после недавнего разговора с Борисом Сергеевичем Ольга резко изменила свое мнение в отношении Северовой. Она поняла, что никакой любовью там на самом деле и не пахло, а интерес Натальи к Мешку объяснялся банальной предрасположенностью к флирту с начальством как с таковым. Из корыстных, как водится, побуждений. Правда, какую такую корысть можно заполучить от Андрея, сколько Прилепина голову ни ломала, понять не могла.

— Ты это о чем? — выдержав изучающий начальственный взгляд, с вызовом поинтересовалась она.

Пояснить Андрей не успел, так как в кабинет, предварительно постучавшись, заглянул Холин:

— Прошу прощения! Андрей, мы Нежданову привезли.

— Нежданная-незваная госпожа Нежданова, — досадливо скаламбурил Мешечко. Э-эх! Как же ему не хотелось начинать заваривать новую кашу. Особенно теперь, когда еще не были расхлебаны прочие! — Ладно, давай «запускай Берлагу». В смысле, веди ее сюда.

— Айн момент! — кивнул Холин и отправился за клиенткой.

— Извини, Олька, после доспорим, — с облегчением свернул дискуссию Андрей. — А ты пока, будет время, поройся-посмотри: что у нас можно дополнительно вытащить по этому Бугайцу?

— Уже роюсь, — кивнула Прилепина, направляясь к двери.

— И еще… Как ты смотришь на то, чтобы завтра отправиться в командировочку? На недельку? Вернее, деньков на пять-шесть.

— Надеюсь, не снова в Даймище, к студентам?

— Нет. На этот раз чуть подальше. В Мурманск.

— Ку-уда? Ни фига себе! Мурманск! Никогда там не была.

— Тем более. Есть шанс расширить свой географический кругозор.

— Я должна ответить прямо сейчас? Или ты можешь дать мне хотя бы полчасика на размышления?

— Могу даже часик. Только, когда будешь думать, учитывай, пожалуйста, тот факт, что, окромя тебя, мне послать туда некого, — честно признался Андрей. — …Да-да, входите!

Дверь распахнулась, и в кабинет шагнула сопровождаемая Холиным высокая, на пару сантиметров выше Мешка, брюнетка.

С первого взгляда Нежданова производила сильное, даже завораживающее впечатление. То была эффектная молодая женщина лет этак тридцати с иссиня-черными пышными волосами, безупречно стильная, что особенно бросалось в глаза на фоне минимума косметики и умения правильно носить одежду. Которой в данный момент на ней было также близко к минимуму.

Столкнувшись нос к носу, барышни инстинктивно всмотрелись друг в дружку оценивающе, и, как водится, оценки эти оказались взаимно-критическими. Тихонечко фыркнув, Ольга вышла, сопровождаемая насмешливым взглядом Неждановой, с удовлетворением признавшей свое явное превосходство над бабой-ментом в части «выглядеть и одеваться».

— День добрый. Присаживайтесь, Юлия… э-э…

— Валентиновна, — подсказал Холин.

— Можно просто Юля, — предложила Нежданова.

Она грациозно протянула руку для поцелуя и разочарованно вздохнула, когда Мешок ограничился всего лишь дежурным рукопожатием.

— Ну хорошо, просто Юля. А меня зовут Андрей Иванович.

— А можно просто Андрей?

— Пока нет. Возможно, когда-нибудь потом, в будущем.

— Хорошо. Я буду с нетерпением ждать. Будущего.

Нежданова одарила Мешка томным взором оленьих глаз, и тот, немного смутившись, пряча глаза, уткнулся в папку с материалами дела, которую ему передал Холин.

— Юля, с сегодняшнего дня вы находитесь в статусе лица, подлежащего государственной защите. Я так понимаю, с соответствующими документами, включая права и обязанности защищаемого лица, вы уже ознакомлены?

— Точно так, — отрапортовал Холин. — Все необходимые бумаги подписаны и подшиты к делу.

— Как? Вы завели на меня дело?

— Не завели, а оформили. Так положено.

— Ну, раз положено…

— Я ознакомился с вашими пожеланиями касательно условий вашего проживания.

— Это очень мило с вашей стороны…

— К сожалению, в нашей ситуации они трудновыполнимы. Посему мною принято следующее решение: завтра мы сопроводим вас в Мурманск и поселим на базе отдыха местного Управления внутренних дел.

— А если я не хочу? — капризно сказала Юля. — Если я не желаю туда ехать? Мурманск! А почему не на Майами? Там же холодно!

— В рамках поставленной перед нами задачи ваши желания принимаются к сведению, но необязательны к исполнению, — безразлично парировал Мешечко и продолжил: — На базе под Мурманском вы пробудете вплоть до начала судебных слушаний по делу гражданина Литвина, после чего вернетесь в Петербург. Все это время вашу безопасность будет обеспечивать наш сотрудник, который поедет с вами. Да, кстати, в Мурманске сейчас достаточно тепло, плюс десять-двенадцать. Я специально справлялся в интернете.

— А разве милиционеры умеют пользоваться интернетом?

— Представьте себе.

— Бедные! — сочувственно вздохнула Нежданова.

— Это еще почему?

— Там такие гадости про вас пишут. Вот, к примеру, недавно один сыктывкарский блоггер… А блоггер — это…

— Я знаю, кто такие блоггеры.

— Ну надо же! Так вот, он написал, что неплохо было бы публично сжигать на площади по парочке неверных ментов.

— Ну, эта песня всяко посвящается не нам, — ухмыльнувшись, встрял в разговор Холин. — В нашем подразделении все менты самые что ни на есть верные.

— В наши дни верность — это такое редкое качество среди мужчин, — Нежданова кокетливо склонила свою хорошенькую головку. — Да, Андрей Иванович, вы сказали, что в поездке меня будет сопровождать кто-то из ваших сотрудников. Надеюсь, этим сотрудником будет Григорий? Или Тарасик?… А может быть, мы прокатимся в это романтическое путешествие вместе с вами? — Юля в упор посмотрела на Мешка и соблазнительно облизала кончиком языка пухлые губки.

— Этим сотрудником будет Иоланта Николаевна Прилепина, с которой вы только что столкнулись в дверях.

Улыбка Неждановой тут же увяла:

— Не люблю баб в погонах. Почему-то сразу приходит на ум та фашистская подлюка, которая пытала холодом малютку радистки Кэт. Помните?

— Помню. Но ваши ассоциации в данном случае далеки от реальности. Еще вопросы?

— Конечно. Вот вы сказали: «завтра». А где я проведу остаток сегодняшнего и утро завтрашнего? Мне нужно принять ванну, выпить чашечку кофе.

— Вы проведете их здесь. В нашей комнате отдыха. Григорий Степанович, покажите Юле помещение и обеспечьте ее всем необходимым. В пределах разумного, конечно.

— Пойдемте, Юля, — кивнул барышне Холин.

— Как скажете… Гриша. Андрей Иванович, но мы ведь еще увидимся с вами до моего отъезда?

— Несомненно.

Холин и Нежданова покинули кабинет, а Мешечко, прошипев в сердцах: «С-с-стерва!» — щелкнул кнопкой селектора:

— Ильдар! Попроси Ольгу Николаевну зайдти ко мне!..

* * *

Этим вечером сын никак не мог угомониться, а потому процесс укладывания, обычно проходивший у них без сучка и задоринки («Денис! Ты уже взрослый мальчик! Тебе целых девять лет!»), затянулся часа на полтора.

Только в начале двенадцатого Ольга погасила наконец ночник и с немалым облегчением на цыпочках покинула детскую. Она прошла к себе, выкатила из-под кровати чемодан на колесиках и принялась собирать вещи к завтрашнему путешествию. Лететь в Мурманск, да еще и в компании с нахальной, самоуверенной и самовлюбленной госпожой Неждановой ей совершенно не климатило. Однако Мешок был из той породы людей, которые и мертвого уболтают. К тому же, помимо нее, отправить в эту поездку и в самом деле было некого. Единственный альтернативный вариант — Наташа. Но Северова и Нежданова в одном флаконе — это была бы слишком гремучая смесь, которая, несомненно, взорвалась бы еще раньше, чем самолет приземлился бы в Мурманске.

— Ну, как он? Уснул? — с озабоченным видом заглянула в комнату мать.

— Еле-еле усыпила. Просто кошмар! Сама едва не вырубилась.

Ирина Владимировна внимательно осмотрела стопку приготовленных к путешествию вещей:

— Свитер возьми.

— Ма, там сейчас почти такое же лето, как у нас.

— Такое, да не такое. Север! Ветра! В общем, бери обязательно!

— Ладно, возьму. Если место останется.

— Неужели никого другого найти не могли? — заворчала мать. — Слыханное ли дело! Мать-одиночку отправлять в командировку на целую неделю! Да еще на край света!

— Скажешь тоже — край света! Туда всего и лету — два часа. И потом, какая ж я мать-одиночка? — Прилепина ласково приобняла мать. — У меня ты есть!

— Не подлизывайся, лиса!

— А я и не подлизываюсь — это чистая правда!

— Правда свята, а мы — люди грешные, — вздохнула Ирина Владимировна. — Слушай, а что там за выставка с динозаврами открылась? Денис мне все уши прожужжал: пошли, да пошли.

— В понедельник в ДК Ленсовета открылась. Но ты не заморачивайся — на динозавров его Володя обещал отвести. Он, кстати, заберет Дениса на эти выходные к себе.

— Я смотрю, у вас совсем дела на лад пошли. Стоило расходиться, чтобы потом… Обратно-то сходиться, часом, не собираетесь?

— Не знаю, ма. Ничегошеньки я не знаю.

— Любишь его или как?

— Нет, не люблю. Давно не люблю, — призналась Ольга. — Но они с Денисом нужны друг другу, вот ведь какая штука. И я Володе, кажется, все-таки тоже нужна. А всё вместе это гораздо важнее и весомое. Раньше я этого не понимала, не хотела понимать.

— А сейчас?

— А сейчас понимаю. Хотя мне, по-прежнему, этого очень не хочется.

— Мудришь ты что-то, Ольга. Вечно сама себя накручиваешь всякой ерундой.

— Это не ерунда, ма. — Решив свернуть неприятный для себя разговор, Прилепина критически посмотрела на подготовленный вещевой развал. — Знаешь, соберусь-ка я, пожалуй, завтра, с утреца. А то спать хочется — сил нет! Я тут на днях прочла в одном дешевом детективе такую твердолобую фразу: «Напряжение последних дней и врожденная склонность к меланхолии обернулись для Бена каменной усталостью». Прямо как про меня написано!

— Оль, а вот эта командировка твоя, дело, по которому вы едете, оно… Это не опасно? — тревожно спросила мать.

— Да ты что?! Просто внеплановные прогулка и отдых. Мы даже и жить там будем знаешь где? На базе отдыха!

— Знаю я эти ваши прогулки. Еще и самолетом лететь! — никак не могла успокоиться Ирина Владимировна. — Да я за эти два часа просто изведусь вся!.. Ладно, что я тут, в самом деле, распалаюсь? Тебя ж все равно никогда не переубедишь. Упертая как…

— Как кто?

— Всё! Спать так спать…

Санкт-Петербург,

17 сентября 2009 года,

четверг, 16:14 мск

Опасаясь застрять в пробках, из конторы в аэропорт они выехали с немалым запасом, и, как оказалось, — не зря: только на отрезок пути от Московских ворот до парка Победы ушло минут сорок «старт-стоповой» езды. Одно лишь присутствие в салоне Неждановой все это время удерживало Андрея от площадной брани в адрес первого лица государства, которому именно в этот день приспичило снова навестить город детства. И, как следствие, ностальгия сия обернулась для города традиционным транспортным коллапсом.

— …Юля, забыл поинтересоваться. Как ночь провели? Комары не досаждали? — не поворачивая головы, спросил Мешок.

Доставить барышень в аэропорт он взялся лично и на своей же машине.

— Ну что вы! Напротив, ощущения самые прекрасные! — живо отозвалась с заднего сиденья Нежданова. — Словно бы вернулась в свою студенческо-общажную молодость. Напрочь прокуренная комната, отсутствие горячей воды, продавленный диван… А ведь именно на таком вот диване я когда-то и стала женщиной. Кстати, не уступите при случае? Я хорошо заплачу.

— Извините, не могу. Вещь казенная, инвентаризационная.

— Жаль. В моей жизни осталось слишком мало вещей, вызывающих воспоминания.

— Так вы, Юля, оказывается, еще и в институте обучались? — с легкой поддевочкой поинтересовалась Прилепина.

— А вы полагали, что у меня максимум семь церковно-приходских классов? — высокомерно парировала та. — Увы, спешу вас разочаровать. Я закончила СтавГУ, это Ставропольский университет.

— А какой факультет?

— Факультет невест. В смысле — филологический.

— А-а, теперь понятно. Так это Литвин вас, наверное, в первую очередь за высоко-образованность выделил и оценил?

— Знаете, Иоланта Николаевна, одно другому не мешает. А порой даже наоборот — помогает. К примеру, Литвин очень любил, когда в минуты любовных соитий я шептала ему на ушко что-нибудь из позднего Рильке.

— А раннего он, значит, того? Не очень? — с сарказмом уточнила Ольга. — А вообще странно: мне почему-то казалось, что этот человек скорее не в Рильке, а в рульках разбирается. — В свиных.

Нежданова посмотрела на нее сердито и с вызовом ответила:

— Знаете, Литвина, наверное, можно много в чем упрекнуть и даже обвинить. Но только не в отсутствии ума. Да, и еще, заодно, просто примите к сведению: кровь христианских младенцев он также не пьет.

— А не христианских? — подал голос Мешечко, все это время с интересом прислушивавшийся к женской перепалке.

— Если вы таким образом двусмысленно намекаете на его якобы конфликтные отношения с так называемыми «казанскими», то это, в большей степени, плод больного воображения журналистов из газетенки «Явка с повинной». Не доводилось читать?

— Отчего же, доводилось.

— И напрасно. Если у вас на службе еще остается время на чтение прессы, читайте лучше «Forbes» или «Newsweek». Только в оригинальной, англоязычной версии, разумеется. А не те глянцевые псевдоделовые поделки, которые печатают у нас.

— Спасибо, обязательно воспользуюсь вашим советом. А скажите, Юля, в чем заключается суть вашей сделки с эскапэшниками?

— Какой еще сделки? — насторожилась Нежданова.

— Как и во всяком уголовном деле с обвинением по серьезным статьям, в деле Литвы имеется несколько главных свидетелей обвинения. Их показания, как правило, не оставляют у суда сомнений в том, что обвиняемые — конченые подонки. Один из таких свидетелей, я так понимаю, вы, Юля. Но для того, чтобы свидетель стал главным свидетелем обвинения, его обычно чем-то мотивируют, то есть убеждают или уговаривают дать свои «главные» показания. Вот мне и интересно, чем и как мотивировали вас?

— Я не понимаю, о чем вы говорите, — насупилась Юля.

Она демонстративно отвернулась к окошку и сделала вид, что мелькающие за окном пейзажи ее интересуют много больше, нежели праздные разговоры с двумя недалекими ментами…

…Ольга прошла регистрацию первой, и теперь они с Андреем стояли в зале отбытия, дожидаясь, когда эту процедуру пройдет Нежданова. За последние несколько минут настроение у Мешка резко упало: дурные предчувствия вдруг охватили его безо всякой видимой на то причины. И хотя человеком суеверным он не был, тем не менее по собственному опыту знал, что дурные предчувствия, в отличие от радужных ожиданий, имеют обыкновение оправдываться много чаще.

— Надо было вам все-таки поездом ехать.

— Почему?

— Я бы тебе ствол под эту поездку выписал.

— Зачем?

— Так, для пущего спокойствия. И вашего, и моего.

— Перестань, — как можно ласковее, улыбнулась Ольга, немного обеспокоившись резкой переменой его настроения. — Сам подумай: ну что с нами может случиться на милицейской базе отдыха? Думаю, ее охраняют не хуже, чем Смольный. Да, слушай: я там у себя, в верхнем ящике стола, оставила небольшую подборку-досье по Бугайцу. Вернешься в контору, обязательно забери ее оттуда.

— Удалось что-нибудь интересное нарыть?

— Не особо. Пожалуй, самое интересное — это то, что Зеча и Бугаец, возможно, в свое время успели вместе повоевать.

— Что значит повоевать?

— Ну, они вроде как служили в каком-то спецназе и даже побывали в нескольких горячих точках.

— Так вроде? Или все-таки точно в спецназе? — заинтригованно спросил Андрей.

— Я так до конца и не поняла, — призналась Прилепина. — Эту инфу я в старой руоповской базе выцепила. В той самой, которую в свое время украли, а потом массово растиражировали? Помнишь?

— Конечно.

— Так вот, там обнаружился текст оперативной установки на Зечу, где со ссылкой на некоего анонимного источника говорится, что он воевал в каком-то элитном армейском спецподразделении. Там же, в связях, упоминаются несколько его сослуживцев. В том числе некто по прозвищу «Бугай». Вот я и подумала…

Мешечко неприятно задумался:

— Очень интересно! Особенно с учетом мнения эфэсбэшника Игнатковича, который уверяет, что в схеме закладки СВУ на шоссе угадывается профессиональный спецназовец. М-да, Олька, это ты большая молодчина…

— Андрей, а ты вообще не в курсе: в истории с обстрелом наших и Гурцелая есть какие-то подвижки?

— Насколько я понимаю, особых нет. За исключением найденной в лесу, в пятнадцати километрах от места засады, «шестерины» с суицидником Всеволодом Гаем внутри.

— Это тот самый, на которого в сводках обратил внимание Лоскутков?

— Да. К слову, его смерть списали на несчастный случай. Типа, водитель решил переждать дождь, свернул с шоссе, включил печку, ну и — угорел. Техническая неисправность. Что само по себе якобы неудивительно, так как талон ТО фальшивый.

— Бред какой-то. А разве такое возможно?

— В нашем мире возможно всё. Но все-таки я думаю, что здесь у областных оперов ключевую роль сыграла персоналия водилы. Навроде того, что еще одна тварь сдохла — да и фиг-то с ней. Смысл теперь париться?

— А кто такой этот Всеволод Гай?

— Бандос, а по совместительству — бизнесмен. И то и другое — средней руки. Три судимости. Море амбиций. По сведениям оперов из УУР, Гай возглавлял небольшую бригаду, входившую в состав империи Литвина.

— Что, снова перетираете косточки моему бывшему? — уловив окончание фразы, насмешливо поинтересовалась вынырнувшая откуда-то сзади Нежданова.

Ольга от неожиданности вздрогнула, а Мешок с ходу взял быка за рога:

— Юля, вам что-нибудь говорит имя Всеволод Гай?

— Естественно. Мерзкий тип с уголовными замашками. Ничего, кроме чувства брезгливости, у людей вызывать не может. Нормальных людей, разумеется.

— А вы в курсе, что на днях его нашли мертвым? Вроде как несчастный случай?

— Кому несчастный, а кому как, — усмехнулась Юля. — Нет, не слышала. Но скорбеть о нем, как вы догадываетесь, не собираюсь. Ну, пошли, что ли? — обратилась она к Ольге. — Посадку только что объявили. Кстати, можете поцеловаться на прощание, я не смотрю. — Нежданова демонстративно отвернулась.

Своим последним ехидным замечанием дерзкая клиентка порушила былые намерения Мешка, который и в самом деле собирался обняться с Ольгой на дорожку. Так что в итоге они всего-навсего сухо пожали друг дружке руки.

Девушки прошли на посадку. Дожидаясь, пока те скроются из виду, Андрей не обратил внимания, как через соседний вход в зону регистрации торопливо прошли два опаздывающих на мурманский рейс пассажира. Впрочем, даже если бы Мешечко и заприметил этих двоих, он едва ли сумел бы на расстоянии и с ходу опознать в этой парочке Зечу и Бугайца. Тем более что солнцезащитные очки оба сняли лишь на паспортном контроле, а к тому моменту Андрей, по-прежнему снедаемый нехорошими предчувствиями, уже покинул здание аэровокзала…

* * *

В начале девятого злой и уставший как собака Гриша Холин вернулся в контору. Именно он накануне вытащил счастливый билет по сопровождению «подзащитного» свидетеля Феклистова на очную ставку в ОВД города Подпорожье, следствием чего стало изнуряющее суточное путешествие «туда-сюда-обратно» по маршруту общей протяженностью под шестьсот без малого верст. И это, заметьте, по извечному, ставшему притчей во языцех областному бездорожью и разгильдяйству!

В оперской в эту позднюю пору Григорий предсказуемо застал дежурившего по подразделению Крутова. Тот активно осваивал новую компьютерную стрелялку и периодически бросал из-за монитора косые вожделенные взгляды на непредсказуемо припозднившуюся оперуполномоченную Северову. Вернее, на заднюю поверхность ее загорелых налитых бедер. Ибо Наташа в данный момент, переломившись в пояснице и поворотившись к двери передом, а к Жене задом, с остервенением скоблила в комнате пол.

— Твою дивизию! — ругнулся Холин. — Натаха, ну на кой ляд ты опять палубу драишь? Только вчера ведь всё до блеска намыла?!

— Во-во, я ей то же самое говорю. Гриш, хоть ты на нее своим авторитетом повлияй! Потому как наличие такового у меня она категорически не желает признавать.

— Вчера блестело, а сегодня уже затоптали, — проворчала Северова, не меняя позы. — И вообще, не мешайте мне отрабатывать мои наряды вне очереди.

— Да нет у тебя никаких нарядов! Сама себя накрутила как… Как не знаю как! А ну, брось сейчас же тряпку!

— Хорошо, пусть будут не наряды. Считай, я просто наложила на себя такую вот епитимью. Смываю водой свои грехи перед трудовым коллективом и его доблестным командиром, — выжимая тряпку, сказала Наташа. — Такая интерпретация тебя устроит?

— Идиотизм какой-то, честное слово!

Не дойдя до своего рабочего места, Холин резко развернулся, вышел в коридор и, топоча сорок третьим размером, направился в сторону кабинета нового босса. Нарочито громко громыхнув в дверь, не дожидаясь приглашения, заглянул:

— Вечер добрый. Можно?

Сочинявший какую-то казенную бумагу, Мешок недовольно повернул голову на источник шума и буркнул, не без раздражения:

— Можно. Но по поводу доброго я бы не спешил с выводами.

Григорий просочился в кабинет, подхватил стул, уселся напротив. Посмотрел на Андрея молча, но вопросительно.

— Ну, что там с Феклистовым? — первым спросил Мешечко, чтобы это самое молчание поскорее нарушить и понять, по какой такой причине Григорий явно собрался поискать конфликта.

— С Феклистовым всё нормально. А вот что у вас с Натальей происходит?!

— А что у нас с ней происходит?

— Андрей, мы с тобой не первый год замужем, посему давай четко, без размазывания и наматывания на кулак: что у тебя есть против Северовой?

— На данный момент — практически ничего.

— Не понял?!

— Мне кажется, я тебе ответил вполне доходчиво: практически ни-че-го.

— А тебе не кажется, что в таком случае тебе следует немедленно довести это сначала до ее сведения, а затем — до сведения всего личного состава? — начал потихонечку закипать Холин, пораженный ледяным спокойствием приятеля. — Равно как элементарно извиниться перед человеком?

— Кажется. Но сейчас я этого делать не буду.

— Может, ты все-таки объяснишь?…

— Хорошо, объясню, — устало сказал Андрей. Он поднялся из-за стола и подошел к двери, где сначала убедился, что за ней никто не стоит, а после плотно прикрыл, да еще и для верности щелкнул замком.

Возвратился на место, закурил. Заговорил медленно, серьезным тихим голосом:

— На прошлой неделе, из нашего со Жмыхом выступления, вы должны были вынести одно, оно же — самое главное. Руководство отдела подозревает, что в нашем подразделении завелся «крот».

— А у тебя не возникает чувства, что всё это есть — полный бред?

— Я прошу меня не перебивать.

— Извини.

— Говно вопрос. Нет, не возникает. Информация, которой мы располагали на тот момент, давала основания подозревать в «сливе» Северову.

Лицо Холина сделалось каменным:

— Она лишь, как ты выражаешься, «давала основания», однако вы, не раздумывая, тут же обвинили ее в предательстве. Причем при всех!

— Если ты помнишь, изначально мы со Жмыхом пытались избегнуть публичной огласки, — вздохнув, взялся разжевывать Мешок. — Однако ваша, в том числе твоя, Гриша, склонность к демократическому плюрализму не оставила нам шанса решить это дело полюбовно-мирным путем… К настоящему времени часть (обращаю внимание, только часть!) вопросов к Северовой худо-бедно удалось снять. Я понимаю, что, скорее всего, в отношении Натахи я допустил ошибку… Мы допустили… Вот только признавать эту ошибку, тем более публично, я не собираюсь. Пока не собираюсь.

— Какого черта?!! — заорал Холин вскакивая, но уже в следующую секунду осекся, понимая, что зарывается. Он опустился на стул, посмотрел виновато: — Извини, я хотел всего лишь спросить, почему?

— Гриша, когда тебя захлестывают эмоции, ты начинаешь тупить. А это неправильно.

— Согласен.

— А коли согласен, посуди сам: если мы допускаем, что Северова кристально чиста, тогда немедленно возникает следующий вопрос: если не она, то кто? А переведя стрелки на Наташу, мы даем возможность неустановленному пока «мистеру Икс» немного расслабиться и перевести дух. После чего попробуем вынудить совершить еще одну ошибку. На коей мы его и подловим. А теперь слушай меня внимательно и постарайся не перебивать…

Мурманская обл.,

в районе пос. Мурмаши,

17 сентября 2009 года,

четверг, 20:21 мск

…Невзирая на то что аэропорт «Мурмаши» открыт в том числе и для выполнения международных полетов, назвать его собственно «международным» язык повернется далеко не у каждого. По крайней мере до Рио-де-Жанейро здесь, мягко говоря, есть еще куда расти. И в плане сервиса, да и просто общего впечатления «Мурмаши» вызывал ассоциации с маленькими аэровокзальчиками российской глубинки, и именно о таком своем впечатлении не преминула язвительно высказаться Нежданова. Намекнув, что у них, на Ставрополье, «некоторые хлева почище и посимпатичнее будут».

Получив после сорокаминутного (!) ожидания свой багаж, барышни выкатились на площадь и направились к стоянке такси. Хоть с этим видом транспорта здесь, слава богу, никаких проблем не наблюдалось. Лихо опередив конкурентов, к Ольге с Юлей подкатил моложавый таксист и, улыбнувшись щербатым ртом, поинтересовался через открытую «форточку»:

— Девчонки, вам в город? Садитесь, с ветерком прокачу!

— А сколько до Мурманска? — настороженно спросила Прилепина, так как выделенные ей командировочные были весьма скудны.

— Двадцать пять километров.

— Я говорю: сколько денег возьмете?

— А в Мурманске куда? — сделал правильное ударение таксист.

— Центр. Ленина, 64.

— Это в ментовку, что ли? Восемьсот.

— Это что, наценка за ментов? — возмутилась Ольга. — Почему так дорого?

— Извините, девчонки, но дешевле никак нельзя. Можете, конечно, походить-поспрашать, но то будет пустая трата времени.

— Да, вообще, не вопрос! — решительно сказала Юля. — Поехали!

Нежданова демонстративно оставила свой чемодан на тротуаре и полезла на переднее сиденье. Ольга, вздохнув, последовала ее примеру.

— …Я бы вас, таких красивых, бесплатно отвез, — взялся оправдываться таксист, едва они тронулись с места. — Вот честное слово! Но тут своя, блин, аэропортовская мафия. Если узнают — в натуре голову с ногами местами поменяют. А в худшем случае — просто тачку сожгут.

— Сурово тут у вас, — дежурно посочувствовала Прилепина.

— А как вы хотели? Север! Какие места, такие и люди.

— Понятно. А характеры у всех — сплошь нордические?

— Точно так! Девчонки, вы какую музыку предпочитаете в это время суток?

— «Радио-Шансон», — опередила Юля прилепинское «никакую».

— О, наши люди! — удовлетворенно крякнул таксист, покрутил колесико магнитолы, и в салон ворвался страдальчески-проникновенный голос Михаила Круга. Заслышав «Владимирский централ», Прилепина скривилась. А вот Юля, увидев в зеркальце заднего вида несчастную физиономию «надзирательницы», напротив, разулыбалась — ведь именно этого она и добивалась.

Санкт-Петербург,

17 сентября 2009 года,

четверг, 20:36 мск

…Какое-то время Григорий переваривал доверительно-поведанное Мешком, после чего, нехотя соглашаясь, выдавил:

— Складно звонишь. Но это все логично и правильно лишь при одном условии.

— Каком?

— А таком, что черная кошка действительно обитает в нашей темной комнате.

— По-твоему, я похож на параноика? — Глаза Мешечко нехорошо блеснули: он и без того по горло был сыт прежними предъявами Жмыха относительно его якобы фобий и комплексов. — Или на человека, страдающего манией преследования? Черная кошка существует, и эта кошка запущена к нам стараниями Литвина. Вернее, людей из его окружения. Похоже, они всерьез намерены развалить в суде дело своего босса. Именно поэтому все служебные косяки, которые у нас случались в последние месяцы, происходили вокруг клиентов, так или иначе законтаченных на дело Литвы. И практически в каждом из таких случаев торчат уши, равно как другие части тела, его штатного киллера — приснопамятного Зечи.

— Так уж и в каждом? А вот, к примеру, стрельба в судью тут каким боком? С Зечей вопросов нет. Но при чем здесь Литвин?

— Теперь уже доподлинно известно, что судебный процесс в отношении бизнесмена Панова был инициирован с тем, чтобы отжать у него компанию «ПАН». Отжать в пользу некоего Харлампиева — тоже человека Литвы.

— Откуда такие сведения?

— Люди говорят. Плюс — Маша Цыганкова кое-что подсветила.

— Да уж, надежный источник! — хмыкнул Холин.

— А у тебя что, получше имеются? Может, как-нибудь при случае у своего Бузы поспрошаешь?

— Ой, вот только не надо! — болезненно поморщился Григорий. — Кто старое помянет, тому глаз…

— …на жопу натянут.

— Ф-фу, господин начальник! Вы меня прям в краску вогнали своим солдафонским юмором, — делано разочарованно протянул Холин. — Короче, Андрюха, ты хочешь сказать, что Зеча исполняет роль своего рода посредника между нашим «кротом» и заказчиками из клана Литвы?

— Когда ты отключаешь эмоции и запускаешь голову, с тобой становится чертовски приятно общаться и работать. А знаешь, Гришк, что мне сейчас пришло в голову собственную?

— Надеюсь, не очередная скабрезная шуточка?

— А что, если те двое, которые с автоматом на шоссе, собственно, и были наши Зеча с Бугайцом, а? Как тебе такая версия?

— Версия зашибись.

— Вот и я так думаю. Ты сегодня за рулем?

— Откуда? Моя «старуха» третью неделю на сервисе чалится. Я уже жду не дождусь, когда со следующего года стартует программа по утилизации старых машин.

— Собираешься поменять б/у хлам на тоже хлам, но свежий?

— Типа того.

— В таком случае, может, накапать тебе пару капель? Раз ты сегодня пешеходишь?

— Если и сам будешь, то упираться не стану. Потому как пить в одиночку — это, как ты помнишь, верный признак…

— Угу, помню. Онанизма.

В силу своего упаднического настроения этим вечером Андрей и в самом деле непривычно много пошлил. Он подошел к сейфу, достал бутылку коньяка и пару чистых стаканов. Разлил на треть.

— За что пьем? — уточнил Холин.

— За то, чтобы чужой как можно быстрее перестал быть своим.

— Принимается. Prozit!

— Prozit!..

Мурманская обл.,

автомагистраль «Кола»,

17 сентября 2009 года,

четверг, 20:54 мск

…У поворота на Ленинградское шоссе такси, которое везло из аэропорта Зечу и Бугайца, практически нагнало машину с питерскими гостьями. Но как раз здесь их пути и разминулись: любители «Радио-Шансон» повернули налево, в сторону города-героя Мурманска, а такси с концессионерами ушло в противоположную сторону. Месторасположение турбазы было известно, поэтому они приняли решение не тащиться за бабами в город, зная, что ближе к ночи те все равно объявятся в «Дзержинце». Так что сейчас разумнее было загодя осмотреться на местности, пока ночь окончательно не вступила в свои права и обязанности.

— Далеко еще до «Дзержинца»? — спросил у водителя Зеча.

— Почти приехали. Во-он развилку видишь? Оттуда еще километра три, даже чуть меньше.

Зеча всмотрелся. Впереди, слева по борту на них наплывал указатель: «База отдыха УВД Мурманской области. 2,7 км».

— Слышь, браток! Ты нас здесь, прямо под стрелкой выгрузи.

— Да вы не волнуйтесь, мужики: там нормальная грунтовка, так что я вас прямо до базы доставляю. Без проблем.

— Тебе русским языком говорено — под указателем останови. Мы с приятелем хотим немного прогуляться. Перед сном.

— Как скажете, — пожал плечами водитель и через пару секунд послушно остановился…

…Странные пассажиры, щедро расплатившись, вышли, пересекли шоссе и на своих двоих по лесной дороге двинулись в сторону базы. «Менты, они все немного того, на голову контуженные», — решил про себя таксист и, развернувшись, стартанул в направлении города.

Санкт-Петербург,

17 сентября 2009 года,

четверг, 21:23 мск

— …Пойми, Гриш, в сложившейся ситуации я всецело-условно могу доверять лишь нескольким людям!

Уже порядком захмелевшие Мешок и Холин, запершись в кабинете, продолжали обсуждать сложившуюся в отделе ситуацию. Вернее, с самой ситуацией всё давно было понятно. Неясно другое — как из нее, заразы, выпутываться.

— Огласите весь список, пожалуйста!

— Во-первых, тебе. Поскольку тебя, скотину такую, я слишком долго и слишком хорошо знаю. Даже с лишком — слишком.

— Мерси за доверие.

— Не за что. Но учти! Если все-таки «кротом» окажешься именно ты, я тут же застрелюсь из табельного ПМ. Вернее, сначала застрелю тебя, а потом уже сам.

— Обратно спасибо, что заранее предупредил. И кто еще, по твоему мнению, с нами в одной лодке?

— Жмых, Ольга, — начал перечислять Андрей. — И, пожалуй что, Женька.

— По поводу Жмыха согласен. Здесь даже не обсуждается. Ольга… — Григорий усмехнулся. — Ну, тут опять всё понятно. Любовь — чувство, основанное прежде всего на доверии.

— Что за грязные намеки? — насупился Мешок.

— Категорически возражаю! Напротив, самые что ни на есть чистые! — шутливо вскинулся Григорий. — Кстати, как у тебя с ней? Вытанцовывается что-нибудь? Я к тому, что раз уж у вас с Леркой все накрылось медным тазиком, то сейчас самое время…

— Не зарывайтесь, господин подчиненный!

— Виноват, господин начальник! Зарапортовался!.. Ладно, с Ольгой более-менее понятно. А вот по каким таким причинам в твой список попал Крутов?

— Исключительно по логико-прозаической. Как ты помнишь, Женька абсолютно спокойно принял предложение сыграть роль двойника судьи Зимина. И более чем реально рисковал своей шкурой, когда Зеча выпустил в него весь автоматный рожок.

Холин задумался:

— Знаешь, пожалуй, здесь я с тобой соглашусь. Но… лишь отчасти.

— А почему по частям?

— Да я вот сейчас припомнил, что мне тогда очень долго не давали покоя обстоятельства этой вашей канители на Фонтанке.

— И в чем ты узрел подвох?

— Ты когда-нибудь стрелял из автомата в движении? Да еще на такой скорости? Да еще с воды?

— И что ты хочешь этим сказать?

— Я хочу сказать, что вести прицельную стрельбу в таких условиях практически нереально. Значит, либо мы имеем дело с суперпрофи, либо…

— Что и требовалось доказать, — с удовлетворением констатировал Мешок. — Поскольку сейчас есть все основания полагать, что Зеча именно таковым и является. Он и есть спецназёр. Следовательно, профи.

— Но это только одна из версий.

— А есть и другая?

— Есть.

— Озвучь! Вернее, сначала налей, а потом озвучь.

— Лучше наоборот. А то ты окажешься не в состоянии ее грамотно воспринять. Короче, почему бы не допустить, что то было не покушение на судью, а всего лишь имитация? Пораскинь мозгой: судья, вернее его двойник, остался жив, даже не ранен, но цель все равно была достигнута — судью, в целях безопасности, отстранили от процесса, а сами слушания перенесли в столицу.

— Гришка, ну ты и сволочь! Ты только что, своими руками, разрушил мне очередную картину мироздания. Вернее, посеял в мою душу сомнения в правильности ее изначального построения.

— Ну, извини.

Мешечко на какое-то время умолк, собираясь с мыслями:

— Знаешь, при таком подходе у меня возникает гораздо больше сомнений и вопросов не в случае с Крутовым, а в истории с Ильдаром.

— А что Ильдар?

— Сейчас объясню. Наливай…

Мурманск,

17 сентября 2009 года,

четверг, 21:27 мск

…В 21 час 20 минут душевный и телесный покой помощника оперативного дежурного УВД по Мурманской области старшины милиции Почепцова был бесцеремонно нарушен явлением двух девиц с чемоданами, в ультимативной форме потребовавших незамедлительной транспортировки на ведомственную базу отдыха. Старшина Почепцов заметно нервничал, ибо в комнате дежурного в данный момент его ожидали с любовью разделанный окунь горячего копчения, вскипевший чайничек и начавшийся второй тайм матча Лиги чемпионов «Динамо» (Киев) — «Рубин». И хотя наши пока вели в счете, самая интрига еще только начинала раскручиваться…[15]

— …Женщина, а я вам еще раз говорю: никаких распоряжений на ваш счет не поступало! Перестаньте скандалить и покиньте, пожалуйста, помещение.

— Старшина, вы что, издеваетесь над нами?! Я — капитан милиции! Вот мое удостоверение. Мы только что с самолета. Прибыли к вам по важному и ответственному заданию. Немедленно соедините меня с Ледневым! Я сама с ним переговорю.

— Я не могу соединить вас с Игорем Всеволодовичем.

— Почему?!

— Потому что в данный момент он находится в городской больнице, в палате реанимации!

— Ежики пушистые! Час от часу нелегче! А что случилось?

— Аппендицит, — устало пояснил Почепцов. — Очень запущенный случай. Развился перитонит. Со всеми отсюда вытекающими.

— Кошмар какой! — ужаснулась Прилепина. — Ну хорошо! Тогда соедините меня с кем-нибудь из вашего руководства.

— Да какое вам руководство? Вы че, не с самолета, а с луны свалились? — искренне удивился старшина. — Все уже давно по домам разошлись.

— Но телефоны-то у них имеются?

— Имеются. Но не буду же я каждому встречному-поперечному раскрывать служебную тайну? Все! Приходите завтра, с утра.

— Конгениально! А где мы, по-вашему, должны торчать до утра? На вокзале? На скамейке в парке культуры и отдыха?

— Зачем на скамейке? У нас в городе полно гостиниц… Короче, очистите помещение. А то я вам устрою ночевку. В КПЗ. Вплоть до выяснения.

— Господи, какой кретин! — в бессилии проскрежетала Ольга.

— Что-о?!!!

Все это время с пренебрежительной ухмылочкой наблюдавшая за межведомственной милицейской перебранкой Юля потянула Прилепину за рукав:

— Да ладно тебе. Ты что, первый раз в жизни тупорылого мента увидела?

— Что-о?!!!!

— Ничего. Рот закрой — муха залетит и нагадит! Пошли, Ольга…

Барышни подхватили свои чемоданы и сердито поплелись на выход. Старшина Почепцов проводил их недобрым взглядом, запер входную дверь на засов и пробурчал возмущенно:

— Тоже мне — коза! Капитанша вшивая, а гонору как у генеральши. По ходу, питерские совсем оборзели. Возомнили о себе, понимаешь…

Выпустив столь нехитрым образом пары (включая пивной: а как вы хотели? — при наличии окуня горячего копчения!), страж мурманского порядка торопливо возвратился в свою коморку — досматривать футбол и заново греть чайник…

— …Гад! Вот гад!!! Ну, погоди! Я завтра его руководству такое устрою!

— М-да, как сказал классик: «Он вид имел весьма злодейский, но был работник милицейский», — усмехнулась Нежданова и, заприметив проезжающее такси, призывно помахала рукой. — Сторожи вещи, я сейчас.

Юля спустилась по ступенькам, профессионально покачивая бедрами, подошла к притормозившей машине.

— Мужчина, не подскажете, какая у вас тут есть приличная гостиница?

— Если из приличных — «Морская», «Губернская», «Полярные зори»… — начал вспоминать таксист.

— Стоп! Вот, мне название понравилось, «Полярные зори». Это далеко отсюда?

— Минут за пять доедем.

— А там хотя бы горячая вода в номерах имеется?

— Обижаете! Иностранцы не брезгуют!

— Отлично! Чемоданчики поможете загрузить? А то мы барышни хрупкие.

— Не вопрос, — таксист вылез из машины и отправился за багажом.

— Куда едем-то? — поинтересовалась подошедшая Ольга.

— В гостиницу.

— А в какую?

— А тебе не все равно? Главное, чтобы там были душ, горячая вода и кофе. Если в течение ближайшего получаса всего этого не получу, я тоже попаду в реанимационную палату. Как этот твой мент. Который денек не мог подождать со своим дурацким аппендиксом. Зараза такая!.. Давай загружайся…

Санкт-Петербург,

17 сентября 2009 года,

четверг, 21:53 мск

— …М-да, а ведь я ничего про эту историю раньше не слышал, — неодобрительно покачав головой, сказал Григорий, выслушав эмоциональный рассказ Мешка.

— А тебе оно и не положено было знать.

— А откуда такие подробности?

— Ребята из «наружки», те что с первого места службы Ильдара, поделились. Но учти, Гришка: остальным — молчок! — сурово предупредил Андрей. — Тем более что все это так, не более чем штрихи к биографии.

— Хорошенькие штрихи!

— Брось! У каждого из нас хранится по парочке скелетов в шкафу… Я это все к чему, собственно, веду: тогда, в квартире Айрапетяна, помнишь? Зеча стрелял в Ильдара практически в упор. А попал ему всего лишь в руку. Парадокс?

— Может, он просто не захотел валить мента? — предположил Холин.

— Тогда вопрос: откуда он узнал, что Ильдар — мент? С его-то рожей кавказской национальности?

— «А вот это вопрос! Ты же меня, Шарапов, этим вопросом без ножа режешь!»

— Вот именно. Самое паскудное, что таких вот вопросов, при желании, можно выкатить чертову уйму и практически к любому из наших. Так как соответствующий мотив сыщется у каждого.

— Не утрируй. Так уж и у каждого?

— Естественно. Вот тебе, навскидку, самый банальный — деньги.

— Ну, дружище, это как-то слишком общо, — усомнился Холин. — Оно конечно: кто же в теории откажется от лишних денег? Но вот когда дело доходит до практики…

— Хорошо, вот тебе практика. Ильдар мечтает поменять свою халупу в Колпино на квартиру в Питере. Скажешь, не мотив?

— Допустим. А вот, к примеру, Виталя?

— У Вучетича с супругой ипотечная кабала который год гирей на шее висит.

— Блин, Андрюха, злой ты сегодня, ей-богу, — расстроился Григорий. — Но хотя бы к Сергеичу у тебя…

На столе у Андрея загорелась кнопка селектора. Он нажал на «громкую связь», и в кабинет ворвался голос Крутова:

— Андрей! Срочно зайди в оперскую, здесь на проводе Прилепина. Похоже, у них там, в Мурманске, какие-то проблемы.

— Твою дивизию!

Мешечко подорвался с места, открыл дверь и в потемках коридора сразу налетел на оставленные здесь ведро и швабру. Последняя, в лучших традициях немых комедийных фильмов, шарахнула его аккурат по лбу.

Зло чертыхнувшись, Андрей понесся в оперскую.

— Натахина работа! — уважительно хихикнул Холин, осторожно переступая через с явным умыслом оставленные уборщицкие причиндалы…

Мурманск,

17 сентября 2009 года,

четверг, 21:58 мск

— …А в остальном всё более-менее… Устроились в гостинце «Полярные зори». Кстати сказать, очень приличная… Нет, пока переводить не нужно… Уложились, клиентка щедро расплатилась по своей банковской карте… Юля?… Общий язык? Нет, еще не нашли, но усиленно работаем в этом направлении. Знаешь, похоже, мы с тобой немного поспешили с оценками. Думается мне, что эта ее легкая агрессия и насмешка в манерах и речи — они, скорее, наносные… Вот-вот, именно защитная реакция. Как говорится, «жизнь заставила»…

Прилепина сидела на роскошном двуспальном сексодроме (свободных двухкроватных номеров в отеле не оказалось) и по внутреннему телефону общалась с Питером. А вот Нежданова дорвалась-таки до блаженства: из клетушки санузла сейчас доносились звуки падающей воды и какая-то бравурная музычка — душевая кабина оказалась оборудована еще и радиосистемой.

— …Нет, Андрей, не надо им звонить. Думаю, что завтра я добьюсь приема местного руководства и мы всё полюбовно решим на месте. — Вода в душевой перестала литься, и Ольга поспешила закруглить разговор. — Да… Всё, Андрей. Завтра, ближе к обеду, отзвонимся… Спасибо, и тебе тоже. Ребятам привет…

Юля выпорхнула из душевой обернутая в махровое полотенце и блаженно рухнула в кресло. Вытянув загорелую руку, она по-хозяйски порылась в мини-холодильничке и на ощупь достала запотевшую бутылочку сока.

— О! Балдеж! Если бы меня спросили: какое самое лучшее изобретение было сделано в истории человечества, я бы, не задумываясь, ответила — душ! А ты чего сидишь? Давай быстрее.

Прилепина растерянно захлопала глазами, промямлила нерешительно:

— Я? Э-э… Нет… Я потом…

— Слушай, а может, ты просто опасаешься, что пока будешь мыться, я запру тебя в номере и сбегу?

— Ничего я не опасаюсь.

— Да ты в зеркало на себя посмотри! — расхохоталась Нежданова. — У тебя ж всё на лице написано! Иди, короче, мойся спокойно! Никуда я не денусь. Сама посуди, на кой ляд мне это нужно? Мне теперь, наоборот, за тобой тенью таскаться надо — я ведь на подписке числюсь.

— Ну хорошо, — посомневавшись немного, согласилась Ольга. — Я быстренько.

Прилепина подхватила с кровати причитающийся ей казенный комплект гостиничных полотенец и прошла в душевую.

— Волосы просушить не забудь! В ресторан пойдем.

— Зачем в ресторан? Мне мама полную сумку еды собрала, — донеслось из душевой.

— Вот еще, — презрительно фыркнула Юля. — Даже не думай! Лично я без горячего не могу. Да и немного горячительного сейчас тоже не помешало бы.

Нежданова перебралась на кровать, взяла в руки «лентяйку» и принялась азартно листать каналы…

Мурманская обл.,

лесная дорога в районе

турбазы «Дзержинец»

17 сентября 2009 года,

четверг, 22:36 мск

С небольшого пригорка, густо заросшего куцыми елочками, милицейская база была видна как на ладони: вся, вплоть до самого отдаленного строения, коим, судя по внешнему виду, являлась столовая. Отсюда же просматривалась прореживающая лесок дорога, в большей степени смахивающая на заурядную просеку.

Вот на этом самом пригорочке и обосновались Зеча с Бугайцом. Последний, вооружившись заблаговременно захваченным из Питера полевым биноклем, уже успел изучить весь окрестный пейзаж, вплоть до распоследнего клюквенного кустика.

— …Чего-то долго не едут. Сколько мы тут уже торчим?

— Один час четырнадцать минут.

— Давно пора бы появиться. Здесь до города не больше десяти километров.

— Двенадцать.

— Однохренственно. По-любому это двадцать минут не самой быстрой езды, — проворчал Бугаец. — Слушай, а может, у местных ментов не одна такая база? Я к тому, что к ночи совсем похолодает. А мы, в натуре, сидим у Баренцева моря и ждем погоды.

— Здесь не море — здесь Кольский залив, — поправил приятеля Зеча.

— А какая на фиг разница?

— Ровно такая, как между Финским заливом и Балтикой… Ты шенгены себе и сыну выправил?

— Да. Во вторник получил.

— Не затягивайте с отъездом. Сделаем работу, вернемся в Питер, ты — пацана в охапку и к братьям-фашистам. Твою долю я сам переправлю.

Где-то совсем близко от них зашуршали-затрещали кусты, и через несколько секунд на пригорочек выкатилась лохматая псина с большим черным пятном на носу. Пес удивленно уставился на незнакомцев, приветливо помахал хвостом и склонил морду, словно бы ожидая ответного приветствия.

— О, Бобик! Ты чей?

— С базы пришел. Значит, легавый.

Обрадованный появлением хоть какого-то разнообразия, Бугаец принялся заигрывать с псиной, и та, с щенячьего возраста привыкшая доверять людям, охотно взялась подыграть. Зеча наблюдал за нашедшей друг друга парочкой с явным неудовольствием, но пока молчал. Молчал, вплоть до того момента, пока Бугай не полез в сумку за колбасой. С явным намерением закрепить знакомство.

— Не вздумай! А то потом не отвадишь. И вообще — гони его на хрен! А ну пошел! — злобно рявкнул на пса Зеча. — Пшел отсюда!

Вздрогнув, псина отбежала в сторону. Но не ушла совсем, а лишь вопросительно посмотрела на странных людей: подобного рода реакция ей была в диковинку.

— Человеческих слов мы, значит, не понимаем?

Зеча отыскал во мху небольшой камушек и прицельно метнул: жалобно взвизгнув, пес обиженно ретировался. Наверное, побежал на базу жаловаться.

— На хрена ты его камнем-то? — всерьез осерчал Бугай. — Нормальный такой пес, симпатичный. Опять же, тварь божья.

— Не люблю собак.

Зеча прикрыл глаза, и на него тотчас нахлынули видения прошлого. Это снова был он: все тот же, мучающий его много лет, кошмар…

…Проникающий из щелей лунный свет: лишь его рассеивающиеся дрожащие лучики дарят надежду и не позволяют считать темноту кромешной.

Запах нечистот и человеческих испражнений. Земляной утоптанный пол низенькой перекособоченной кошары, в самом центре которой врыт столб. Он поддерживает сгнившие доски крыши.

А еще в него вбита железная скоба, к которой крепится тяжелая, в человеческий палец толщиной четырехметровая цепь. Последнее ее звено крепко перехватывает правую лодыжку Зечи. В данный момент этой самой цепью он, искусанными до мяса руками, на последнем усилии пытается пережать горло отчаянно скулящей, сучащей в агонии лапами здоровенной псине.

Болевой шок настигает одновременно с последним вздохом зверя — сознание покидает Зечу, ступив на дорожки лунных лучиков, и он, почти с блаженством, погружается в небытие. Из которого, окончательно смирившись с неизбежностью смерти, более возвращаться не собирался…

Ну да не все в нашей жизни зависит от нас.

Два часа спустя, на рассвете, село будет отбито федералами, и живой труп командира взвода роты спецназа старшего лейтенанта Сергея Подольского, без вести пропавшего при выполнении особого разведзадания три недели назад, обнаружит «команда зачистки».

Еще через неделю, уже в госпитале в Ханкале, чудом выживший «спецназёр», уже в ту пору известный среди своих под кликухой Зенит-Чемпион, узнает подробности появления в его узилище «собаки Баскервилей». Узнает от особиста, посетившего его для снятия первичных показаний.

Он узнает, что хозяин-чеченец, которому раненный в ногу Зеча достался в качестве боевого трофея, оставив днем ранее узнику узелок с провиантом (сухари, вода и самогон), вскоре озаботится проблемой доставки провианта, так как следующим утром в аул забредет чужая банда и выставит охрану вокруг села, никого из него не выпуская. И с этого момента хозяин не сможет навестить своего «зашхеренного» от ненужных глаз раба. А тут еще, до кучи, и своя натасканная на «транзитные переноски» собака ни в какую не хотела возвращаться в кошару. И тогда хозяин попросил соседа, с которым был в доле от «русских рабов», одолжить его собаку, также неплохо знавшую дорогу до кошары. Тем паче что соседская псина и без того буквально рвалась с цепи.

Хозяин не догадывался, что собака соседа уже давно «прикормлена» наркотой. Поэтому, когда та принесла в кошару узелок и не получила ожидаемой «пайки» (бараньи кишки с гашишем), то в бешенстве набросилась на прикованного к столбу узника.

Стоит ли ее винить за это? Ведь ломка собаки-наркомана мало чем отличается от ломки ее наркозависимого друга-человека…[16]

…Зеча открыл глаза и недовольно потряс головой, словно бы пытаясь вытрясти из нее остатки неприятных воспоминаний:

— Такая вот «тварь божья» под Мескер-Юртом мне половину левой кисти и кусок задницы отгрызла, — глухо сказал он.

— Это когда мы с Куртом тебя из зиндана вытаскивали?

— Да.

— Так-то чеченская была. А это наш, российский, дворняга.

— А Чечня, по-твоему, что? Не Россия?

— Чечня — это…

Бугаец ответить не успел, так как у Зечи неожиданно подал голос мобильник:

— …Да… Здорово!.. Север? Нормально. «Шумел багульник, ягель гнулся, а ночь мурманскою была…» Слушаю… Понял тебя… Да… А известно в какую?… Как?… Есть, впитал. Да не то плохо, что форс-мажор, главное, чтобы не на миноре кончить… Во-во… Хорошо. В таком разе мы погнали… Все. До связи… — Зеча убрал мобильник и прыжком вскочил с земли на ноги. — Подъем, брателло!

— Что там еще стряслось?

— Девки этой ночью здесь не появятся.

— Почему?

— Неважно. Какой-то у них форс-мажор случился, и они остановились в гостинце «Полярные зори». Едем в город. Там, уже на месте, сориентируемся…

Мурманск,

17 сентября 2009 года,

четверг, 23:47 мск

Ресторан при гостинице работал только до полуночи. Исходя из этого обстоятельства Нежданова и Прилепина сразу обосновались в ночном «Баренц-баре». Выбор собственно еды здесь был невелик, зато проблем с кофе и алкогольными напитками не наблюдалось. Атмосфера в баре оказалась на удивление приятственной, и, если бы не компания любителей караоке, обосновавшихся за дальним столиком, заведению смело можно было поставить полновесные четыре (здесь — по питерским меркам) звезды…

— …Заезжает мой бывший как-то за мной на работу.

— Бывший? — выцепив наболевшее, заинтресовалась Юля.

— Еще недавно, вроде как бывший. А теперь — уже и не поймешь какой, — вслух задумалась Ольга. Судя по тому, что на их столике появилась вторая бутылка вина, а темы разговоров перешли на доверительно-интимные, барышни к этому моменту притерлись друг к дружке и поняли, что обе они, в общем-то, не самые плохие бабы на этой планете. Невзирая на разницу в социальных статусах и менталитете. — Короче, неважно какой. Ключевой слово «мой». Так вот. А у меня там, в кабинете, знакомая девчонка-следачка забежала, к празднику нарядиться. Вот она и нарядилась — примерно так! — Показывая как именно, Прилепина задрала юбку одной рукой, а второй надавила на грудь. — Словом, все при ней. А мой, прикинь, сразу рожу поворотил. Говорит: «У тебя тут как с панели!..» А самое противное здесь то, что я тогда отчего-то языком ему подцокала. А сама при этом думаю: «Молодец, девка!»

— В каком смысле молодец?

— Да потому что из дел этих, подшитых, радости не сошьешь. Так уж лучше пусть ее любить будут за то, за что надо. А не за «она в прокуратуре работает». Мол, сгодится, что будет ненужное.

Нежданова неодобрительно покачала головой.

— Не, мой совершенно не такой. По крайней мере про «панель» он бы никогда не сказал.

— Твой, это Литва?

— Ага. Не доводилось встречаться?

— Нет. Слышать слышала. Но, сама понимаешь, сугубо негатив.

— Ну, это понятно, — невесело улыбнулась Юля.

— Расскажи, какой он, твой Литва?

— Он не мой. Это я так, в порядке хвастовства, ввернула… Литва — он ничей. Как в мультике про дядю Федора, помнишь? «Сам по себе мальчик». Литва — он очень сильный человек. Но я здесь не физическую силу имею в виду. Хотя он и довольно спортивен для своего возраста… Литва, он из тех людей, какие всегда опережают действительность на темп. Ты понимаешь о чем я?

— Ты хочешь сказать, что он из той породы мужиков, которые становятся цеховиками при Хрущеве, валютчиками при Брежневе и центровыми при Горбачеве?

— Примерно так, — подтвердила Нежданова, удивившись тому, насколько точно ухватила Ольга самую суть. — А еще они — стильны и красивы. Нравятся, особенно женщинам. Если выживают в пальбе и тюрьмах, то не опускаются, не садятся на иглу. Выжив, продолжают неплохо жить. Нравятся уже и девушкам… Такие не причиняют боли. И, поверь мне, они не самые худшие люди. Несмотря на их «заслуги» перед законом.

— А как вы с ним познакомились?

Ответ Юли потонул в гомоне ввалившейся в бар дюжины мужичков в казачьих одеяниях. При полном параде, некоторые даже с бутафорскими шашками на боку, девятым валом накатили они на доселе уютную, спокойную гавань и вмиг заполонили собой все живое пространство. Ольга, сидевшая по соседству парочка пожилых иностранцев, а также весь штат обслуживающего персонала с ужасом наблюдали за тем, как с гиканьем да с посвистом казачки принялись беспардонно сдвигать столы, опрокидывать стулья и шумно рассаживаться.

— Господи, опять они! Когда же это кончится? — страдальчески закатила глаза молоденькая официантка.

— У них сегодня последний концерт был, — шепнула ей товарка что постарше. — Завтра, вернее уже сегодня утром, улетают.

— Слава богу!

— Ну, пошла вода в хату! Девчонки! Подь сюды! — зычно крикнул им немолодой, увешанный крестами и цацками самых причудливых форм и размеров казак. Его яйцевидный череп, единственный среди всех представителей казачьего рода-племени был гол и массивен, что, по-видимому, являлось отличительным признаком старшего по званию. «Атаман» — сразу окрестила лысого Прилепина.

Молоденькая официантка, обреченно выдохнув, подхватила стопку меню и потащила ее в шумную компанию «лампасовцев». А ее напарница, успевшая за эти беспокойные дни неплохо изучить вкусы постояльцев, сразу двинулась в подсобку за водкой и шампанским.

— Ну всё, понеслась тришкина свадьба! — улыбнулась Нежданова.

— Какая свадьба?

— У нас на Ставрополье так шумные попойки называют.

— Так ты что, казачка?

— А что, непохоже?

— Просто мне показалось…

— Что?

— Да так, ничего.

Прилепина смущенно потупила глаза.

— Типа, у меня типаж на еврейский малость смахивает, да? — догадалась Юля.

— Вроде того, — честно призналась Ольга.

— А кто у нас главный казачий певец, ты разве не в курсе?

— Розенбаум?

— Он самый. И ничего. Мир, как видишь, не перевернулся.

— Ну и ну! Значит, ты у нас, ко всему прочему, еще и казачка?

— А то! — Юля гордо подбоченилась и выпятила и без того немаленькую грудь. — У нас на филологическом, между прочим, настоящий казачий хор был. Вон, навроде этого.

— Так это хор?

— А ты думала, это вооруженное казачье формирование? — презрительно фыркнула «еврейская казачка». — Брось, это всего-навсего заурядные ряженые. Вот и я примерно в такой вот фольклорной компашке некогда подвизалась. Солисткой была.

Нежданова задумалась, вспоминая. А затем, чуть склонив голову, прикрыла глаза и затянула:

Полынушка только горька тра… Горька травынька, ах го… Горька травынька. Горчей ее только служба ца… Служба царская, ах, слу… Служба царская…

Юля пела хорошо поставленным, чисто интонирующим голосом. Пела увлеченно, азартно. Так, что даже сама не заметила, как, начав вполголоса, под конец начала вытягивать уже в полную силу легких.

Шебутные казачки попритихли и сейчас смотрели в их сторону с немалым интересом и любопытством. Даже сидящие по соседству старички-иностранцы перестали призывно махать руками с требованием немедленно принести счет: настолько их очаровало экзотическое а-ля рюс.

Охотничков только в нею не… В нее не было, ах, в не… В нее не было. Охотничек только млад полко… Млад полковничек, млад… Млад полковничек.

Песня закончилась. И следом, последним аккордом стал увесистый удар кулаком по столу:

— Любо, казаки?! — громыхнул «атаман», обведя взглядом свою дружину.

— Любо! — нестройно, но единодушно согласился хор.

— Правильно! Молодец, девка! Чарку ей поднесите!

Из-за стола поднялся казачок — симпатичный, атлетически сложенный блондин лет тридцати, с лихим чубом и прореженным, дырявым ртом специалиста по художественному свисту. Он подхватил бутылку шампанского и, пошатываясь, потащил его к столику девушек под одобрительные вопли и скабрезные напутствия ватажников.

— Вот, девчонки! Примите в знак благодарности и уважения от нашего стола и лично от нашего кошевого.

— Спасибо, Коля, — насмешливо сказала Нежданова, принимая подношение.

Казачок «навел фокус» и недоуменно охнул:

— Юлька, ты, что ли?! — Он подскочил к девушке и жилистыми ручищами сгреб ее в охапку. — Офигеть! Ю-у-улька!

— Э-эх, Колька-Колька! — проворчала Нежданова, высвобождаясь из пьяных, а потому весьма болезненных объятий. — Столько лет прошло, а пить ты так и не научился! Балалаечник без струн, балалаечник дристун.

— Кто не умеет пить? — оскорбился тот, которого назвали «Колькой». — Я не умею?!!

Трясущимися руками казачок откупорил, выстрелив аккурат в люстру, шампанское, принял позу «горниста» и, запрокинув голову, стал профессионально лакать французское пойло российского розлива.

— Ну хватит-хватит, а то мать захватит! — рассмеялась Нежданова, отбирая у него бутылку. — В конце концов, это мне атаман презентовал, а не тебе.

Казачок неприлично рыгнул и уставился на девицу-красавицу осоловевшими, косящими под влюбленные, глазами:

— Ох, Юлька-Юлька! А ведь я был в тебя так влюблен! Так влюблен! Помнишь? И это — невзирая на нюамсы.

— На что?

— На то, что ты у нас жидовских кровей, — простодушно разъяснил «нюамс» Коля.

— А по сопатке не хошь?

— Не, нам по сопатке никак невозможно. Я ведь теперь практически лицо хора. А лицо, как нас еще в школе учили, терять нельзя.

— Морда ты, а не лицо. Причем пьяная.

— С последним тезисом категорически не согласен!.. Ю-ульк! А помнишь, как я на гастролях в Кущевской тебя во время выступления за задницу ущипнул? А ты тогда подумала, что это Мишка, и ка-ак врежешь ему по харе?

— Ну все, добрался как Маня до груш, — досадливо отмахнулась Нежданова. — Вот, знакомься, Ольга. Этой мой земляк Коля Котин. Мы с ним в прошлой жизни в одном хоре выступали.

— Подруга твоя? — только теперь обратил внимание на Прилепину «земляк». — Как зовут?

— А меня не зовут. Я сама прихожу, когда захочу, — огрызнулась та.

— Красавица, захоти, а? Юльк, уговори ее, ладно?

— Всенепременно.

Лицо казачка засветилось от радости и предвкушения «большой, но чистой» любви:

— Девчонки, а вы в каком номере живете?

Нежданова с ходу озвучило первое пришедшее ей на ум число:

— В 82-м.

— Заметано. Сейчас мы с другом… Юлька, ох какой у меня дружок в хоре завелся! Твоей подруге понравится точно. Очень хороший собе… собсе… сбсдн-ик! Короче, мы с другом еще немножечко там посидим — старших уважим, а потом придем к вам… Пустишь?

— О чем разговор! Конечно!

— Ю-у-улька!!!

Казачок с обожанием посмотрел на подругу юности и пьяно заголосил. Да так, что стеклопакеты задрожали:

А сам слезу я с коня, Пойду во святлицу. Разбужу я сладкий сон Душечки девицы.

Колька направился к своим, продолжая выводить пьяные казачьи рулады:

А девочка не спала, За рученьки взяла, За рученьки взяла Да поцеловала…

— Щас, разбежался! — скривилась Нежданова. — За рученьки его взяла… Нет, Ольга, ну это ж надо — уехать из дому, к чертовой бабушке, за несколько тысяч километров, с юга на север, чтобы в итоге все равно наткнуться на своего ставропольского знакомого! Да еще и бухого вдрабадан!

Между тем казачий хор принял в свои ряды вернувшегося Николая и, дружно ухнув, затянул песню с самого начала:

При лужку, лужку, лужку, При широком поле, При станишном табуне Конь гулял на воле.

Один из казаков в пьяном экстазе запрыгнул на стол и начал лихо вращать над головой шашку.

— Ходи, ходи ходором, зовут тебя Федором! — одобрительно прокричал ему «атаман», отбивая такт по столешнице пустой пивной кружкой.

Конь гулял на воле, Казак поневоле. Ты гуляй, гуляй, мой конь, Пока твоя воля.

Пожилая пара интуристов, расплатившись, опасливо, бочком-бочком принялась пробираться к выходу.

— Знаешь, Ольга, мне кажется, импортные старички в данном случае расейскую поляну просекли правильно, — озабоченно прошептала Юля. — Нам с тобой тоже надо бы побыстрее валить отсюда подобру-поздорову. Чую, когда эта братия перепьется вся, тут такое начнется! Жизня протянется — всему достанется.

— Я только за. Более того, пока ты предавалась воспоминаниям со своим земляком, уже успела попросить счет. Ох и цены тут у них! Круче, чем в Питере!

— Фигня! — беззаботно отмахнулась Нежданова, поманив официантку. — Девушка, будьте любезны, на ресепшене к нашему гостиничному счету приплюсуйте! Мы по карточке расплатимся.

— Конечно-конечно. Вы уж извините за все это, — девушка обвела беспомощным взглядом казачье разгуляево. — Не постояльцы, а натуральное стихийное бедствие, честное слово.

— Ничего страшного… Все, Ольга! Ноги в руки, двинули!..

…Однако конспиративно уйти не удалось: заметив отходной маневр, Котин бросился наперерез и перехватил девушек уже в холле.

— Юлька, девчонки, вы куда?!

— Как это куда? Наряжаться, стол накрывать. Ты давеча к нам в гости зайти собирался. Вместе с приятелем. Али запамятовал?

— Кто запамятовал? Я?!.. Ничего я не запамятовал! 82-й номер. Это ведь на третьем этаже? Да? Ну вот, а мы на четвертом заселились.

— Ну у тебя и память! — как бы восхитилась Нежданова.

— Я в этом году родился. В смысле — не в этом, а в 82-м.

— Память неплохая, но, судя по всему, исключительно ассоциативная, — заметила Ольга.

— Чего она сказала?

— Она говорит: иди к своим, доедай, допевай и поднимайся к нам.

— Понял.

Котин отсалютовал им достанной из-за голенища нагайкой и возвратился в бар, а Юля с Ольгой заспешили к лифту, присоединившись к испуганным старичкам-интуристам. Тут же выяснилось, что им по пути. Здесь, в том смысле, что и те и другие высадились на третьем этаже. Старички прошли в номер, расположенный сразу напротив лифта, и, проводив их взглядом, Прилепина, не удержавшись, расхохоталась.

Нежданова непонимающе уставилась на подругу, и та сквозь смех пояснила:

— Юлька, боюсь, твоими стараниями международный конфликт сегодня ночью обеспечен.

— Ты о чем?

Прилепина глазами показала на дверь, за которой скрылись иностранцы, и теперь уже и Нежданова зашлась в припадке хохота. Ибо на двери, по иронии судьбы, красовался тот самый номер — 82-й!

Так, хохоча, девушки дошли почти до конца коридора, к месту своей двуспальной лежки.

— Ольга! У тебя, часом, лесбийских наклонностей не наблюдается? Коли так, лучше предупреди сразу, чтобы я успела морально подготовиться! — подзуживала подругу Юля, пока Прилепина возилась с замком: тот отчего-то категорически не желал открываться.

Наконец справившись, Ольга первой зашла в номер, сбросила туфли в тесном предбанничке и, войдя в комнату, на ощупь нашарила выключатель. Вспыхнул свет, и Прилепина, испуганно вздрогнув, буквально вжалась в стену — в кресле, переставленном к окну, вальяжно развалившись, сидел незнакомый мужчина и с интересом разглядывал ее.

Вошедшая следом Нежданова проявила куда лучшую реакцию: едва увидев Зечу, она бросилась на выход. Возможно, этот финт Юле и удался бы, кабы в коридорчике она нос к носу не столкнулась с выходящим из туалета под звук спускаемой воды Бугайцом. Бесцеремонно втолкнув девушку обратно, он запер дверь и положил ключ в карман. Перекрыв тем самым путь к отступлению.

— Кто вы? И что вам нужно? — немного оправившись от первоначального шока, сердито спросила Прилепина.

— Кто мы — не суть важно. — равнодушно ответил Зеча. — А нужно… Ну, для начала просто поговорить…

…Десять минут спустя створки лифта на третьем этаже раскрылись, и из него практически вывалились двое — Коля Котин и его более возрастной казачий товарищ Митрич. Оба держали в руке по бутылке шампанского.

— Так, сейчас мы с тобой будем проводить регне… ре… рентгеносэцировку.

— Недопонял?

— Ищем номер 82.

— А че его искать? Вот он!

— Митрич, ты настоящий следопут!

Уважительная похвала пришлась старшему товарищу по душе:

— Ты, Колька, еще в бочке кис, а на мне уже мундир вис! — расплылся в довольной улыбке Митрич. — Ну, где твои бабы? Показывай!

— Момент! — Котин забарабанил в дверь номера старичков-интуристов. — Девчонки! Хлеб да солица, нельзя ли с вами садиться?

— Who is? — донеслось в ответ настороженное.

— Не понял? Митрич, это че? Никак мужик у них там какой-то?

— Какой еще хуис? Это кто хуис?! — неприятно насупился старший товарищ. — А ну, Колька, дай-ка я! — Митрич с ноги засадил в дверь. — А ну открывай, козлина! Открывай, кому говорят! Я те щас такой хуис устрою!!

За дверью послышалась испуганная английская речь, а навстречу казачкам по коридору уже неслась разъяренная дежурная по этажу. Принадлежащая к той редко встречающейся ныне категории женщин, которые по-прежнему способны остановить на скаку если не коня, то вот двух подзагулявших мужичков запросто…

* * *

…В этой высшей степени занимательной беседе, методами ведения более походящей на допрос, Прилепина участия не принимала. Зеча знал, что про историю с потыренными деньгами милиционерша скорее всего не в курсе, а потому предпочел не тратить на нее драгоценное время. А дабы та не отвлекала, Бугаец силой усадил брыкающуюся Ольгу в кресло и с помощью полотенец накрепко зафиксировал ее запястья за спинкой. Еще одно полотенце сгодилось в качестве кляпа. Пока его заталкивали, Прилепина изловчилась больно укусить Бугая за палец, и то была покамест единственная локальная женская победа.

К слову, в отличие от Ольги, которая совершенно не владела ситуацией, а потому никак не могла найти правильное решение, Юля все это время держалась относительно неплохо. На вопросы отвечала смело, дерзко. Даже чересчур дерзко, за что уже успела схлопотать по физиономии от ведущего допрос Зечи. В данный момент он курил у распахнутой балконной двери и общался с Неждановой стоя к ней спиной:

— …Юлия Валентиновна! Вы с таким маниакальным упорством держитесь за эти деньги, словно бы они действительно ваши, кровно заработанные. Между тем это деньги Литвина. И по нынешней ситуации они ему сейчас очень нужны.

— Вы собираетесь пронести их к нему в тюремную камеру?

— Эти деньги нужны людям, которые в данный момент делают всё, чтобы вытащить его из этой камеры, — поправился Зеча.

Откуда-то из глубины гостиничного коридора послышался шум перебранки. Что-то упало, разбившись, и по всему третьему этажу прогремел такой же трехэтажный мат.

— Глянь, что там?!

Бугаец подошел к двери, открыл замок, осторожно высунул голову, и пьяные голоса зазвучали на порядок громче.

— Станичники гуляют! Похоже, собираются дверь кому-то ломать, — озвучил он текущую оперативную обстановку. — И слава богу, что не нам. Видел я их внизу, возле ресторана: рыл пятнадцать — все с нагайками, шашками, бухие в корягу.

Бугай запер дверь и вернулся к прерванному шмону. Закончив рыться в чемоданах и не найдя в них ничего интересного, за исключением домашних пирожков, он высыпал содержимое дамских сумочек на кровать и принялся рассматривать трофеи. Здесь улов оказался побогаче, и Бугай первым делом распихал по карманам мобильники, деньги и документы. По счастью, милицейское удостоверение Ольги так и осталось в заднем кармане ее джинсов необнаруженным. Хоть, возможно, то было всего лишь делом времени.

— Клоуны ряженые! — невольно повторил Зеча недавнюю Юлину оценку «станишников». Он отщелкнул окурок в ночь и поворотился к девушке. — Итак? Каков будет ваш положительный ответ?

— Я должна подумать.

— Подумать или просто потянуть время? — уточнил Зеча. — Полночь давно пробила. И раз уж этот гостиничный номер не превратился в тыкву, а мы с приятелем, соответственно, в крыс, глупо рассчитывать на то, что всё рассосется как-то само собой.

— Жаль.

— Чего жаль?

— Что не превратились. В крыс, — сквозь зубы зло процедила Нежданова. — Вам бы это очень пошло.

— Вашему самообладанию, Юлия Валентиновна, можно только позавидовать. Да, так что там у нас насчет ответа?

— Ответ будет отрицательный. Во-первых, у меня есть большие сомнения в том, что, скажи я вам, где деньги, после этого они действительно дойдут по назначению. А во-вторых: где гарантия, что, получив такую информацию, вы оставите нас в живых?

— Ну, свои сомнения вы можете оставить при себе. Что же касается гарантии — здесь вы правы, ее действительно нет. Но, заметьте, ее никто и не обещал.

— Значит, не договорились, — гордо вскинула подбородок Юля.

— Ничего, договоримся. Дружище, помнишь любимую фразочку нашего ротного? — обратился Зеча к Бугайцу.

— «Не хотите по-хорошему — уберем вазелин»?

— Угу. Она самая.

— Учтите! — порядком струхнув, Нежданова решила попробовать зайти с другого боку. — Если Литва узнает про ваши художества, а он непременно узнает… От вас и мокрого места… Он вас… У него… Вы даже не представляете, какие у меня связи… — Юля стала сбиваться, губы ее часто-часто задрожали, и Прилепина поняла, что запас прочности девушки подходит к концу. — Если вы хотя бы пальцем ко мне прикоснетесь, вас… вы…

Всё! Из глаз предательски брызнули слезы, и у Юли началась истерика.

— Юлия Валентиновна, вы же сами прекрасно понимаете, что спать с боссом еще не означает иметь связи, — насмешливо посмотрел на нее Зеча. — Связи начинаются, минимум, тогда, когда босс делает вам предложение. Так что это вам только кажется, что у вас имеются полезные связи. А на самом деле вас просто трахают. К тому же пока я не собираюсь… э-э…трогать вас пальцем.

— А чего? Лично я бы здесь кое-где потрогал, — не согласился с приятелем Бугаец. — Именно что пальцем. Беседы о высоком — это, конечно, все здорово, но нахвата все равно хочется.

— Что ж, и это возможно, мой друг Горацио. Но позже. А пока, с вашего, Юлия Валентиновна, позволения, мы потрогаем вашу подругу. Как вы считаете, какое ухо ей сначала отрезать — левое или правое? — Порывшись в тумбочке, Зеча отыскал «казенный» столовый нож и критически осмотрел находку. — Туповат, конечно. Ну да, терпение и труд всё перетрут.

Юля набрала в легкие побольше воздуха и:

— По-мо-ги-т…

Оперативно среагировав, Бугаец ударил девушку под дых, и Юля, захлебнувшись собственным криком, зашлась в приступе рвущего горло кашля.

Более-менее восстановить дыхание ей удалось лишь через несколько минут.

— Оклемалась? Вот и славно. Не кричи больше, ладно? А то я этих повышенных децибелов физически не переношу. Это у меня после контузии началось. Так на чем мы остановились?

— На выборе уха, — подсказал Бугаец.

— Ах да!

С ножом в руке Зеча медленно подошел к Ольге, зрачки которой расширились от ужаса едва ли не вдвое. Она начала судорожно мычать, мотать головой, но Зеча сначала левой рукой властно «зафиксировал» голову, а затем правой откинул с уха «мешающую» прядку волос.

— Дай мне какую-нибудь тряпку, а то сейчас столько кровищи набежит! Вымажусь весь, как продавец в мясной лавке.

Бугаец сорвал с кровати покрывало и пристроил его на Ольге на манер салфетки в ресторане. Зеча оттянул Ольгино ухо, занес над ним нож…

— Не надо… Я… Я скажу где деньги, — простонала Нежданова, сдаваясь.

— Вот это уже теплее. Слушаю!

— Они… они… В металлическом ящике… Он… он…

— Что он? Ну же, Юлия Валентиновна, рожайте быстрее!

— Он… он… закопан…

— Сундук на дубе. В сундуке — утка. В утке — заяц. А заяц где? Ну!

— Не понял?!!! — обалдело вскинул голову Бугаец, меняясь в лице.

Зеча перехватил его взгляд и обернулся: за балконным окном белели сброшенные откуда-то сверху, перехваченные узлом простыни. В следующую секунду по этим простыням стали спускаться одновременно две пары ног в бутафорских, как показалось Зече, сапожищах. Причем из-за голенищ каждого левого сапога выглядывала «фирменная» казачья нагайка, а из-за голенищ правых торчали горлышки водочных бутылок.

Пока Зеча переваривал увиденное, на балкон лихо спрыгнули сами обладатели сапог — земляк Неждановой Коля Котин и предназначавшийся Ольге Митрич. Последний первым просочился в номер и зычно пробасил заранее заготовленную прибаутку:

— Девчонки! Казак смотрит прямо — не пройдет динамо… Э-э?! — Митрич с изумлением заозирался по сторонам: одна девушка рыдает навзрыд, другая — связана, да к тому же еще и с кляпом во рту. Два здоровенных мужика, один из которых с ножом… — Это у вас тут шо, православныя? А, понимаю! Ролевые игры?

— ПО-МО-ГИ-ТЕ! — отчаянно завизжала Юля.

Вздрогнув, Митрич непонимающе поворотился к девушке, и в этот момент Бугаец, прыжком перемахнув через кровать, нанес ему коварный удар по загривку. Однако крепкий казак устоял: с недобрым «Ах ты ж, вражина!» Митрич развернулся и заслал Бугайцу столь мощно, что тот, перелетев кровать, снова возвратился на исходную позицию. Правда, уже на полу.

Оценив «засыл» по достоинству, Зеча бросился на ударную казачью руку и попытался заломить кисть.

Завязалась потасовка. Коля Котин, даром что в дымину пьяный, через балконное стекло секундно оценил обстановку и неравенство сил. А оценив, задрал голову вверх и завопил истошно, «давая петуха»:

— Ка-за-ки! Сюды! Наших бьют!!!!

Издав клич-сигнал к общему сбору, Котин влетел в комнату.

К этому времени продолжающий ломать противнику руку Зеча не без труда перевел Митрича в партер, опрометчиво повернувшись к Коле спиной. То был не шанец, но — шанс! Казачок выхватил из-за голенища бутылку, замахнулся и… И, пожалев напиток, бережно отставил водку на подоконник. После чего достал из другого сапога нагайку и с оттяжечкой хлестанул Зечу по заднице.

Вскрикнув от неожиданности, тот, по-кошачьи, на «четырех лапах», отпрыгнул в сторону, задев в прыжке телевизор, с грохотом ухнувший на пол.

Бешено вращая глазами, Коля Котин щелкал нагайкой как хлыстом, азартно подзывая соперников для спарринга. Рядом с ним на полу натужно кряхтел разобиженный Митрич, которому Зеча едва не сломал руку.

А в следующую секунду по потолку прогрохотало нечто, по звуку напоминающее топот табуна лошадей — это казаки, живущие этажом выше, выскакивали из своих номеров, спеша на выручку «станишникам».

— Сколько, говоришь, всего казачков было? — тяжело дыша, поинтересовался у приятеля Зеча.

— Человек пятнадцать, — проскрипел Бугаец, с трудом поднимаясь.

— Семикратное превосходство при отсутствии хотя бы короткоствола! Всё, валим отсюда! Огородами!

— Ку-у-ды?! Ста-аять! — торжествующе завопил Котин, увидев, что противники бросились к входной двери. — Пришли незваны и уйдете неласканы! Кому говорю — ста-аять! Казак в бою спины не кажет!!!

Зеча и Бугаец выкатились в коридор и бросились в противоположный конец коридора, к лифтам. Через несколько секунд створки одного из них разъехались, и в холл с шумом высыпало человек пять-шесть казачья — остальные алчущие битвы в кабину просто не поместились. Половина казаков была еще в «форменной» амуниции, а другая — просто в дезабилье. Включая «атамана».

— Хлопцы! Не слыхали, тут где-то наших бьют?

— Не знаю, чьих именно бьют, но очень сильно шумят во-он там, — сухо пояснил Зеча, показывая рукой в другую сторону.

— Спасибо, хлопцы, — кивнул «атаман». — Эскадрон, к бою! Шашки наголо!

Буйная ватага загромыхала по коридору, а Зеча с Бугайцом резво шагнули в лифт и одновременно потянулись к кнопке «вниз»…

* * *

— …Похоже, еще бы чуть-чуть, и нам — капец.

— Похоже, мы опять облажались. Причем безо всяких чуть-чуть.

— Да, фартовые девки попались. Всё что угодно мог ожидать, но чтобы в форточку станичники влезли! Кому рассказать — не поверят.

— Ну, нам с тобой теперь всяко не поверят.

— Я этих понтярщиков при лампасах с Чечни на дух не переношу. Помнишь, как под Ножай-Юртом высадились, красавцы? Аккурат на минное поле?

— Это когда они вертолет захватили, чтобы за водкой слетать? Помню. То была картина маслом.

— Ага. Вот только сейчас у нас другая картина. Кистей Репина.

— Да уж, «приплыли»: всю ночь гребли, а лодку отвязать забыли.

— Ладно, двинули отсюда. Пока девки всю местную ментуру на уши не поставили…

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ДНИ ПРОЩАНИЯ, ПРОЗРЕНИЯ, ПРОЩЕНИЯ…

Мурманск,

18 сентября 2009 года,

пятница, 00:46 мск

…Прилепина сидела на кровати и как могла утешала бившуюся в истерике Юлю. Утешала, притом что сама еле сдерживалась, чтобы не разрыдаться в голос. Между тем в буквальном смысле явившиеся с небес ангелы-хранители в лице подгулявших казачков, распаленные так и не начавшейся дракой, теперь поглядывали на барышень с чисто мужским интересом. Учуяв нутром сей интерес, Коля Котин скоренько взял бразды правления в свои руки и стал настойчиво выпроваживать из номера посторонних бражников. Делиться их с Митричем победой он не желал ни с кем, хоть бы и с самим «атаманом».

— Всё-всё, хлопцы, ступайте. Погостили, пора и честь знать, — приговаривал Котин, настойчиво выставляя из номера примчавшегося на зов в одних подштанниках мастера джигитовки Василя. — Идите с богом, вы же видите, женщинам нужно побыть одним.

— Так, может, охрана или там помощь какая треба? — облизнулся на Ольгу Василь. — Ну как вражины повертаются?

— Ничего. Мы с Митричем их встренем. Ужо так встренем! Иди, братишка, иди.

— Ладно уж. Но, ежели чего — кричите громче.

Василь печально удалился, вслед за ним в коридор проследовал и «атаман». Бросив с порога последний взгляд на поле боя и задержавшись на трясущейся от всхлипов груди Неждановой, зашептал одобрительно:

— Ох и бабень, Колька! Хучь на год, хучь на день! Скажи там Митричу, шоб тожа не тушевался. Бац-бац — и…

— Скажу-скажу, — дрожащими от нетерпения руками Котин закрыл дверь, повернул ключ и возвратился в комнату. — Юльк, ну как ты?

— Спасибо, Коля, — сквозь слезы улыбнулась та. — Уже почти хорошо.

— Да, ребята, огромное вам спасибо! — запоздало спохватилась Ольга. — Если бы не вы! Ваше появление… Это было просто чудо какое-то!

— Я чудила-расчудила, подмахнула крокодилу! — неожиданно пропел Митрич и, упав на кровать лицом вниз, вырубился в один момент. А уже в «момент второй» по номеру разнесся его, лишь слегка приглушенный подушкой, богатырский храп.

Котин весело глянул на Ольгу и виновато развел руками:

— Извини, подруга, но сегодня ты, похоже, осталась без кавалера. Митрича теперь из пушки не разбудишь. Вишь как спит? Ажно бурки от сипа отскакивают. Ну да не журись! Мабуть, меня и на обеих хватит.

— Да я в общем-то и не претендовала. Меня дома свой кавалер дожидается.

— Так то дома, а то — тута. Знаешь, как у нас на Ставрополье говорят? «Баба и курица в ста шагах от двора — ничейные». Правда, Юлька? — Колька присел рядом с Неждановой, по-свойски облапил.

— Э-э, ты это чего удумал? — От возмущения та даже перестала всхлипывать. — А ну убери грабли?! Я кому говорю?!

— Я злодея погубил? Погубил! Я тебя освободил? Освободил! А теперь, душа-девица, я желаю поджениться.

— Отвали! — С трудом высвободившись, Нежданова отошла в другой угол комнаты и сказала, как сплюнула: — Через годик приходи — когда женилка отрастет!

Котин посмотрел на девушку с пьяной похотью:

— Спокийно! Женилка нормальная. Тебе понравится. И твоей подруге тоже.

«Лицо хора» взялось стягивать с себя сапоги и шаровары, что в его состоянии сделать было весьма не просто.

Подруги по несчастью тревожно переглянулись. Ольга взглядом показала на стоящую на подоконнике бутылку: дескать, «давай я ему по башке сейчас тресну». В ответ Юля помотала головой: мол, «хватит на сегодня кровопролитиев, у меня другой план имеется».

— А, была не была! Черт с тобой! — картинно махнула рукой Нежданова, подходя к запутавшемуся в амуниции Котину. — Всё равно ведь не отвяжешься!

Она двумя руками обхватила хмельную казацкую голову и смачно поцеловала взасос.

— Вот это по-нашему! Любо! — ошалело выдохнул едва не задохнувшийся казак.

— Ф-фу, ну и выхлоп от тебя, Колька! Меня чуть не стошнило.

Котин недоуменно дыхнул в ладошку и поднес ее к носу:

— Нормалек! Чистый дирол!

— Это тебе, к свинарникам привычному, нормалек! — строго посмотрела на него Юля и скомандовала: — А ну, марш зубы чистить! Да и душ принять было бы неплохо!

— Ага! Я в душ, а ты сбегёшь! Знаем мы ваши фортели!

— О, господи! — громко вздохнула Нежданова. Она стянула с себя футболку, сняла бюстгальтер и насмешливо протянула их Котину. — На! Бери в залог! Куда я в таком виде сбегу?

Не в силах отвести глаз от темных широких кругов вокруг покрытых гусиной кожицей некормивших сосков, Котин, как зомбированный, попятился задом в прихожую, путаясь в полуспущенных шароварах. Наконец, стряхнув с себя морок, со словами «Юльчик, я сейчас!», он бросился в туалет.

Дождавшись шума воды, Юля щелкнула «старорежимной» (хвала богам!) защелкой-шпингалетом. А Прилепина, подняв с пола оброненную Митричем нагайку, для пущей надежности просунула ее сквозь ручку, чтобы поплотнее зафиксировать открывающуюся во внутрь дверь.

— Ольга! Быстро! — прошептала Нежданова, судорожно роясь в чемодане. Напялив на себя первую попавшуюся маечку, она подхватила с вешалки джинсовую курточку.

— Погоди, а вещи собрать?

— Какие вещи? Ты что?! Да нам с вещами отсюда выйти не дадут! Надо номер сдавать: а у нас тут два пьяных придурка, сломанная кровать и разбитый телевизор… И денег, заметь, ни копья: эти сволочи потырили не только наши паспорта и мобильники, а еще и мои кредитки… Всё, уходим!

Ольга и Юля выскочили из номера, закрыли его на ключ и направились в сторону «черной лестницы»…

* * *

— Однако ночка бодрит! — поеживаясь, сердито сказала Нежданова.

Опасливо озираясь по сторонам, девушки шли по улице Книповича, спускаясь с сопки, на которой возвышался оказавшийся столь негостеприимным отель. Местности они не знали совершенно, а предусмотрительно купленная в Питере карта-схема Мурманска по запарке была оставлена в номере.

— Ага. А я, дура такая, маму не послушалась — свитер не взяла. Юль, ты, часом, дорогу не запомнила?

— Какую дорогу?

— Которой нас таксист вез. От здания УВД.

— Ты че, подруга, с глузду съехала? Хочешь опять с этим придурком собачиться?! А ты не допускаешь, что именно он и натравил на нас этих двух ублюдков?

— Чушь какая! Как тебе вообще такое могло прийти в голову?

— Ничего и не чушь, — упрямо тряхнула челкой Нежданова. — А то я ментов не знаю! За деньги на любую подлость способны.

— Ты бы того, полегче на поворотах! — оскорбилась Ольга. — Может, ты забыла, что я сама — мент? Или ты думаешь, что я тоже способна? На любую?

— Да не цепляйся ты к словам! Я вообще, в целом говорю… Во, смотри: судя по количеству огней и рекламы, похоже, там у них местный Невский проспект. Давай туда — там хотя бы людей побольше.

Какое-то время они молча брели в направлении проспекта Ленина (чутье Нежданову не подвело — то действительно была одна из главных городских улиц), а затем Ольга неожиданно задала все это время не дававший ей покоя вопрос:

— Юля, а о каких деньгах шла речь? Что за металлический ящик?

— Деньги Литвы. А ящик? Обыкновенный ящик, — чуть помедлив, ответила та. — Размером примерно пятьдесят на семьдесят.

— Сундук Флинта? С деньгами?

— Ага. Только у Флинта было спрятано гораздо меньше. Денег.

— А сколько там?

— Около семиста тысяч. Налом. В евро.

— Ни фига себе! — потрясенно сказала Прилепина. — А откуда столько?

— Это часть общака Литвы… Откуда? Думаешь, он со мной делился источниками своих доходов? Я знаю про этот ящик исключительно потому… Короче, знаю, и всё… Гораздо больше меня тревожит: откуда эти двое узнали о том, что это знаю я?

— Считаешь, они блефовали, когда уверяли, что деньги затребовал Литва?

— Не просто считаю: я в этом почти уверена.

— Почему?

— Потому что догадываюсь, кто именно пустил их по нашему следу.

— И кто же?

— Это очень страшный человек, — перешла на полушепот Нежданова. — А эти деньги ему нужны не для того, чтобы «выкупить» Литву, а чтобы занять его место.

— Но имя-то у это страшного человека есть?

— Его зовут Александр Александрович Харлампиев.

— Сан Саныч… Странно, никогда о таком не слышала.

— И слава богу! — вздохнула Юля и тут же резко обнулила тему: — И всё! Хватит об этом!..

Через пару минут ходьбы слева по борту замаячила, заиграла огнями вывеска «Ночной клуб». Поравнявшись с главным входом, дрожащие от холода гостьи полярного города прочитали объявление о том, что «на сегодняшнюю лав-вечеринку девушкам вход бесплатный».

— Давай зайдем? — предложила Юля. — Хоть погреемся немного. На халяву.

— У нас с тобой даже на чашку кофе денег нет.

— Фигня! Подцепим каких-нибудь лав-мужичков и раскрутим. Надеюсь, не только на кофе. — Прочитав сомнение и замешательство на посиневшем от холода личике Прилепиной, Юля решительно толкнула дверь. — Пошли-пошли. Бог даст — до утра как-нибудь перекантуемся, а там будем решать, что дальше делать. По крайней мере в таком заведении давешние звери нас всяко искать не будут…

…Место, в которое они зарулили, оказалось довольно тусовочным. Громкая, бьющая по ушам музыка, режущие глаза световые лучи, алкоголь рекой. Основной контингент, как и следовало ожидать, был представлен вусмерть пьяной и укуренной молодежью. Впрочем, кое-где были запримечены и отдельные представители «их возраста». Хотя и весьма «непредставительного» вида.

С трудом отыскав столик на двоих, Ольга тут же залегендированно уставилась в меню, а Нежданова принялась активно вертеть шеей, выискивая потенциальную жертву. В конечном итоге, Юля сделала свой выбор в пользу компашки из трех полуинтеллигентного вида мужчиков, явно пришедших сюда отнюдь не за танцами, но за приключениями. Один из них, сидючи за столом, уже открыто клевал носом. Но вот двое других, похоже, еще держались бодрячком.

— Ну, пожелай мне удачи! — дождавшись «медляка», сказала Юля.

Она сняла с себя курточку, повесила ее на спинку стула и, таким образом, осталась в одной легкомысленной маечке, сквозь которую соблазнительно просвечивали ее налитые груди.

— Смотри, чтоб в итоге не получилось как с твоими казачками.

— Спокойно! Это же явные представители местной интеллигенции. Особенно вон тот, крайний слева — типичный «ботан». Наверняка окажется каким-нибудь доцентом кафедры. Отправил жену с дитями на юга, а сам притащился сюда — попускать слюни и пузыри, разглядывая молоденьких потненьких девочек…

Минуты не прошло, как Нежданова уже топталась в танце с тем самым «ботаном», интимно положив голову ему на плечо. Его приятель, которого Прилепина мысленно окрестила «гусак», наблюдал за танцующей парочкой с явной завистью и бросал косые взгляды в сторону Ольги. А вот начавший терять терпение официант более уже не косился, а напротив, решительным шагом протиснулся к их столику и со всей прямотой поинтересовался:

— Выбрали что-нибудь?

— Извините, еще буквально пару минут, — попросила Ольга.

— Сколько можно? За то время, что вы тут сидите, не только меню — «Му-му» можно было целиком прочитать!

Сердитый работник мурманского общепита удалился, и Прилепина продолжила наблюдать за Юлей: та уже вовсю о чем-то перешептывалась с «ботаном» и заливисто смеялась. «М-да, у меня бы так ни за что не получилось?» — с легкой завистью подумалось Ольге.

Песня закончилась. «Ботан» отвел Нежданову к своему столу, галантно усадил на свободный стул и перекинулся парой фраз со своим приятелем. «Гусак» самодовольно кивнул, поднялся и, чуть покачиваясь, направился в сторону Прилепиной, рассекая танцующих:

— Мадам! Разрешите, вслед за вашей подругой, пригласить также и вас за наш столик? Дабы слегка расцветить наше унылое мужское одиночество?

— Разрешаю, — включаясь в игру, кивнула Прилепина и протянула кавалеру руку. — Приглашайте.

— Пра-ашу.

«Гусак» сопроводил Ольгу к столику, где тотчас началась суета вокруг дополнительного стула-места. Третий товарищ к тому времени уже мирно посапывал не в салате, но в икре. Улучив момент, Нежданова заговорщицки подмигнула подруге. Дескать, знай наших!

— Дамы, вы определились с заказом? — поинтересовался по-прежнему сердитый официант.

— Бутылку шампанского. Две, — опередил всех «ботан».

— А на закуску?

— Девочки, вы чем обычно закусываете шампанское? Или, может, вы его запиваете?

— Порцию жареного палтуса с картошкой фри. И кофе. Кофе сразу, — выпалила Нежданова.

— А вы?

— Разве что какой-нибудь салатик, — пожала плечами Ольга. — И тоже кофе.

— Гарсон, исполняйте.

Официант отправился исполнять заказ, а Прилепина покосилась на лежащие на столе мобильники мужчин.

— Можно вас попросить воспользоваться телефоном? — Юля удивленно уставилась на подругу, но вслух ничего не сказала: требовать объяснений в такой ситуации было бы довольно глупо. — Мы с подругой оказались настолько рассеянны, что оставили свои трубки в гостинице.

— Ва-аще не вопрос. Бери любую, на выбор, — великодушно разрешил «гусак», но при этом подтолкнул к Ольге трубку спящего товарища. — Надеюсь, звонок будет не в США?

— Нет-нет, гораздо ближе, — успокоила Прилепина. — Извините, я вас покину на пару минут, а то здесь очень шумно.

Она поднялась из-за стола и с мобильником в руках проследовала в дамскую комнату.

В туалете было накурено так, что впору томагавк вешать. Рядом со входом под зеркалами страстно целовалась пьяная парочка, причем инициатором здесь явно выступала хабалистого вида брюнетка. Отложив сковывающую движения сумочку аккурат в раковину, она с такой страстью вцепилась в своего партнера, что почти не оставалось сомнений — изнасилование состоится. Причем изнасилование мужика. «Вот тебе и провинциальный город! — усмехнулась Ольга. — Нравы, вернее отсутствие таковых, прямо как в столицах». Она отошла на максимальное от «совокупляющихся» расстояние и набрала номер. Свой питерский номер…

* * *

…Кафешка, на которую они наткнулись, проходила по разряду «шалманов». Но зато у нее имелись два очевидных преимущества: была она круглосуточной и в эту ночную пору практически безлюдной. Зеча и Бугаец сидели за колченогим, подверженным качке столиком и уныло приговаривали литровую бутылку водки. Закусывали креветками. От дальновидно прихваченных из гостиничного номера домашних пирожков Зеча брезгливо отказался, посему Бугай поглощал их в одиночку.

Заверещал мобильный, и любитель домашней выпечки, обтерев жирные пальцы о столешницу (салфеток здесь не подавали), стал шариться по карманам.

— На хрена ты себе такой педерастический звонок поставил? — поморщился Зеча.

— Это не у меня. Это… Вау! Это у милиционерши труба пищит.

— Даже так? Занятно. Дай-ка я отвечу.

— Может, не стоит? Засекут, суки, по антеннам.

— Ты полагаешь, мурманская ментура настолько профессиональна, что способна в течение часа организовать мероприятия по радиоразведке? С использованием глубоких нанотехнологий! — Зеча насмешливо посмотрел на приятеля. — Дай сюда, не смеши мои ботфорты. — Он забрал разрывающийся мобильник, включил кнопку ответа и молча вслушался.

— Алло! Вы меня слышите? — раздался в трубке голос Ольги. — Алло! Кто это! — Зеча продолжал молчать, но Прилепина уже сообразила, что за абонент откликнулся на ее безнадежный, как поначалу думалось, звонок. — А, понятно. Значит, наши трубки вы не скинули. Между прочим, с вашей стороны — это верх легкомыслия.

— А у вас никак пеленгатор в руках? — подал голос «рассекреченный».

— В данный момент у нас в руках вся мурманская милиция! Все выезды из города перекрыты! Так что правильнее всего для вас будет самим явиться в местное УВД с повинной. Пока не поздно.

— Тре-пес-чу и потею! А во сколько начнется поздно?

— Очень скоро.

— Но, надеюсь, у нас осталось время на то, чтобы написать завещания и нотариально их заверить? — глумливо поинтересовался Зеча, одновременно выцарапывая по столешнице номер высветившегося телефона.

— Не думаю. В дежурную часть из Питера уже должны были прийти ориентировки. — Все это время блефуя, Ольга решила, что именно сейчас пришла пора попробовать вывалить главные козыри. — Ориентировки на вас, Зеча! И на вашего приятеля Бугайца.

В детской игре «Морской бой» прозвучавшая информация была бы сродни фразе «Б2. — Ранен». Выражение лица Зечи из глумливого резко изменилось на озадаченное.

Впрочем, он довольно быстро подсобрался и взял себя в руки:

— Кстати, а какие шалости нам собираются вменить?

— Во-первых, попытка похищения двух и более лиц.

— Позвольте, а разве мы кого-то похитили?

— Я сказала «попытка». Но свидетелей у нас предостаточно.

— Это те бухие клоуны, которые в хлам разнесли гостиничный номер? Ну-ну.

— Во-вторых, грабеж. Вы похитили наше имущество, деньги, документы.

— Голуба моя, а мы ничего не похищали. Мы просто взяли на время, а теперь намереваемся вернуть обратно — в целости и сохранности.

— Хорошо. Немедленно привозите всё в дежурную часть мурманского УВД, и я обещаю, что грабеж вам вменен не будет.

— Извините, как вас там, по пачпорту?

— Иоланта Николаевна, — подсказал Бугаец.

— Извините, Иоланта Николаевна, но мы с приятелем предпочитаем пользоваться почтой. Правда, DHL позволить себе не можем, но вот обыкновенную бандероль отошлем сегодня же. Вы по месту прописки проживаете или какой другой адрес назовете?

— Щас! Разбежалась!.. Послушайте, Подольский…

Всё! Упоминание его фамилии, что называется, окончательно сорвало крышку. Покрасневший от духоты и злости, да и от выпитого Зеча, глубоко вдохнув, заорал в трубку яростно и грубо:

— Нет, это вы меня послушайте! Девочка, ты вляпалась в очень нехорошую историю! Ты попала на самую натуральную передовую. На войну, в которой бьются очень серьезные люди. Бьются по-взрослому — не до первой кровушки, а до последнего покойника. Так вот — последним будешь не ты! Тебе уже четко гарантировано место в середине скорбного списка. И единственный шанс лично для тебя уцелеть — это упросить свою шлюшку-подружку поделиться с нами информацией. Думай! И больше сюда не звони… Мы сами тебя найдем!

Зеча отключил телефон, шарахнул его об пол и в приступе бешенства раздавил каблуком. Доселе дремавшая за стойкой барменша очнулась и посмотрела на странных мужиков сначала с удивлением, а затем и с испугом. Подумав: «А не пора ли уже вызывать крышу? От греха подальше?»

— М-да, нервная система у тебя в отличном состоянии. Заводится как… — хотел было пошутить Бугаец, но, подняв глаза на Зечу, тотчас осекся.

— Мы недооценили эту девку. Она нас вычислила.

— Каким образом?

— А я знаю?! — раздраженно прошипел Зеча. Он налил себе водки, маханул стакан и, слегка успокоившись, принялся рассуждать вслух: — Теоретически Нежданова могла меня раньше видеть. У того же Литвы. Но как они распознали тебя — абсолютно не понимаю…Ч-черт! Если тема с ориентировками не разводка, нам с тобой нужно срочно валить из города. Вот только не вполне ясно как.

— Что значит как? Берем ноги в руки и первым же рейсом…

— Как только мы купим билеты, наши данные сразу попадут в общую базу. Со всеми вытекающими отсюда последствиями.

— Тогда на машине? — с ходу предложил иной вариант Бугаец. — Сейчас выйдем на улицу, вскроем первую попавшуюся и…

— На трассе до Питера будет полсотни постов ДПС — минимум. На каком-нибудь обязательно тормознут.

— Да, это я что-то не дотумкал… Ну, тогда остается обратно поезд. — Зеча вопросительно посмотрел на приятеля, и тот пояснил: — С самолетом такой фортель не пройдет. А вот попробовать перед отправлением сунуть бабки проводнику и поехать без билетов — может и сработать.

— Бугай — ты гений! Не помнишь, во сколько уходит первый состав на Питер?

— В 7:10 утра.

— А сейчас у нас почти три. Отлично! Давай-ка собирайся.

— Так ведь рано еще?

— Просто поменяем точку. Переместимся в похожее заведение, но только поближе к вокзалу… Блин, да выкинь ты эти пирожки! Они уже вонять начали.

— Не воняют, а пахнут, — проворчал Бугаец, пряча недоеденные трофеи обратно в пакет. — Нормальные пирожки. С рыбой…

* * *

…Закончив телефонный разговор с Зечей, Ольга взялась привести себя в подобие порядка. Как минимум, смыть с лица кошмары пережитых последних часов. Пока она умывалась, влюбленная парочка, вволю натискавшись, но так и не решившись заняться ЭТИМ при посторонних, покинула туалет. Прилепина невольно скосила глаза и увидела, что дамская сумочка, позабытая, так и осталась лежать в раковине.

Решение возникло стихийно: схватив сумку, Ольга кинулась к двери, закрылась изнутри и начала торопливо рыться в содержимом. Помимо стандартного дамского набора, в сумочке обнаружились кошелек и паспорт на имя жительницы Мурманска Соболевой Анастасии Дмитриевны. Барышне еще не исполнилось двадцати пяти, так что фотография в паспорте была совсем девичьей. И это был шанс, ибо брюнетистая Соболева, так же как и Юля, в школьную пору носила длинные волосы. Посему Ольга, не мудрствуя лукаво, сунула в задний карман джинсов паспорт, вытащила из кошелька пятитысячную купюру и, положив сумочку на прежнее место, покинула дамскую комнату, возвратившись в зал…

…За это время народа в клубе не убавилось, а, пожалуй, даже стало еще больше. Подходя к столику, Прилепина с облегчением увидела, что ее «гусак» уже составил компанию своему прикорнувшему в тарелке с икрой товарищу. А стало быть, еще одна головная боль отпала сама собой.

Вот только «ботан», при всей своей субтильности, на удивление оказался стойким товарищем и в данный момент лихо отплясывал с Юлей под попурри лохматых годов «Чингисхана». К слову, и сама Нежданова, казалось, окончательно вжилась в образ завсегдатая дискотеки. Тут же сыскалась и причина столь быстрого «вживания»: оказывается, за пятнадцать минут отсутствия Прилепиной за этим столиком уже успели оприходовать одну бутылку шампанского и начать вторую.

Музыка, наконец, закончилась. «Ботан» с Юлей, протискиваясь сквозь строй разгоряченных и потных тел, возвратились к своим, и Нежданова в пьяном бессилии рухнула на стул.

— Ну, Юрий Капитонович, вы меня совсем загоняли!

— Рыба моя, я тебе уже сто раз говорил, я не Капитоныч, а Харитоныч! — хохотнул «ботан» и приобнял Юлю за плечи. — Между прочим, я еще даже и не начинал. Тебя. Гонять. Хо! Я вот сейчас схожу облегчусь, и мы с тобой так спляшем! — пьяно хорохорясь, заявил он и… начал расстегивать ширинку.

— Извините. А вы что, прямо здесь собираетесь? — брезгливо поморщившись, спросила Ольга.

— Собираюсь чего?

— Облегчаться?

«Ботан» опустил пьяные очи долу и только теперь сообразил, о чем, собственно, идет речь.

— Пардон! Дамы! Тысяча извинений!

Покачиваясь, он направился в сторону уборной.

— Кошмар! — проводила его презрительным взглядом Нежданова. — Интересно, в этом городе вообще есть трезвые и мало-мальски вменяемые мужики?

— Тебе вчера таксист что сказал? «Север! Какие места, такие и люди». Здесь, если не пить, наверное, просто не выжить.

— И как они в таком состоянии умудряются детей делать?

— Надеюсь, ты не собиралась проверить это на практике.

— Упаси боже!

— Тогда сваливаем отсюда. Пока твой Юрий Капитоныч не возвернулся. И пока Соболева Анастасия Дмитриевна охрану клуба на уши не поставила.

— Куда сваливаем? Какая Соболева? — недоумевала Юля, покорно пробираясь следом за Прилепиной на выход.

— Потом. По дороге расскажу…

* * *

Небольшой хвост очереди в кассу поездов дальнего следования состоял сплошь из хмурых, невыспавшихся людей. Исключением здесь не стали и Прилепина с Неждановой, силы которых после пережитых событий бессонной, полной приключений и алкоголя ночи были практически на исходе.

Разменяв в окошечке кассы честно украденную купюру, Ольга приобрела билет до Питера на паспорт Анастасии Соболевой. Щадя утонченную натуру опекаемой клиентки, мелочиться она не стала, а потому билет взяла козырный. Сиречь купейный.

— Седьмой вагон. Четвертое купе, верхняя полка.

— Ненавижу верхние полки, — капризно надулась Юля.

— Блин! Я из-за нее на кражу пошла, а она еще будет тут привередничать! — рассердилась Прилепина. — Вот, держи билет и паспорт. На ближайшие сутки ты у нас будешь Соболева Анастасия Дмитриевна. Вызубри как «Отче наш».

Нежданова с любопытством принялась листать паспортину.

— Слушай, а с чего ты взяла, что она на меня похожа? Вообще ничего общего.

— Как это ничего? Брюнетка? Волосы длинные? Челка имеется? Что тебе еще?

— Ну не знаю. Мне кажется, я гораздо интереснее. Хотя и старше этой. На целых два года.

— Ладно, пошли уже, интересная ты наша. Поезд отходит через двадцать минут, а мне еще нужно старшего бригады сопровождения сыскать. — Ольга неприятно задумалась. — Не дай бог, тот заартачится. Тогда все — кранты.

— Да куда он денется! У тебя же ксива милицейская! И всяко покруче, чем у них.

— Ага, если бы так вот, запросто, по любой ксиве можно было бы на поездах без билета кататься, боюсь, у простых смертных не осталось бы ни единого шанса куда-либо уехать.

Подруги по несчастью покинули здание вокзала и направились в сторону перронов, где уже вовсю коптил небо раскочегаренный питерский поезд.

Впрочем, категории «счастье-несчастье» суть понятия относительные. Скажем, пресловутая «госпожа Удача» последние часы несомненно играла за их команду. А следовательно, пока все складывалось не так уж и плохо. Хотя всяко могло быть и лучше…

…Зеча и Бугаец, которым путь в кассы был этим ранним утром заказан, решили попытать счастья именно у восьмого вагона исходя из сугубо меркантильных соображений — тот непосредственно примыкал к вагону-ресторану. Переговоры с проводником продолжались минут десять кряду, и все это время на холеном лице служителя железнодорожных муз отображалась исключительно одна эмоция. Та, что в простонародье именуется как «и хочется, и колется».

— …Ну, даже не знаю, мужики. У нас тут милицейская бригада сопровождения едет. Еще и ревизоры через раз нахаживают.

— Братан, выручай! — с жаром продолжал увещевать Бугаец. — Если мы с корешем завтра не попадем в Питер и не выправим себе продление паспортов моряка, следующая путина пройдет без нас. Дети голодными останутся, понимаешь? Обещаю, если дело выгорит, мы обратно этим же поездом поедем! И такую тебе поляну накроем! У-у!

— Ладно, — сдался проводник. — Сколько дадите?

— А сколько надо?

— По две штуки. С носа.

— Не вопрос, — кивнул Зеча и полез в карман за деньгами.

— Ты че, совсем охренел? В вагоне отдадите.

Проводник прошествовал внутрь, и приятели конспиративно нырнули следом. Открыв техническое купе на двоих, его хозяин первым делом опустил книзу тяжелую штору, дабы скрыть напросившихся в поездку пассажиров от случайных и завистливых глаз.

— Поднимете, только когда поедем, — распорядился он. — А теперь деньги давайте. — Зеча достал из портмоне купюру. — О как?! Мужики, а у меня с пятитысячной сдачи пока нет.

— Без проблем.

— Тогда располагайтесь, — впервые подобрел лицом проводник, втайне предвкушая, что по прибытии щедрые мореманы в спешке забудут про пресловутую сдачу. — Белье чистое. — Он покосился на горлышко бутылки, торчащей из пакета Бугайца. — Стаканы здесь, в шкафчике. Я вас тут закрою…

— Не понял? — выгнул бровь Зеча. — Что значит «закрою»? А в сортир там, в ресторан сходить?

— Не нужно вам лишний раз по вагонам шататься. Тем более в ресторан. А по нужде… Буду к вам периодически заглядывать.

— И выгуливать?

— Во-во, как собак, — буркнул Бугаец.

— Если не устраивает, могу вернуть деньги. Как говорится: вот бог — а вот порог.

— Спокойно, господин железнодорожник. Мы просто пошутили.

— Дома будете шутить. С тещей, — проворчал проводник и вышел из купе.

Щелкнул замок, и приятели оказались в кромешной темноте.

— А через сколько мы отправляемся?

— Минут через десять.

— Скорее бы. А то чувствую себя все равно как в ШИЗО: без окон и под замком.

— Сплюнь.

— Не, не буду. По такой темени могу случайно в тебя попасть. Слышь, Зеча? А наш проводник — суровый товарищ.

— Абнакнавенный.

— Чур, моя верхняя будет. Не возражаешь?

— Мне все равно.

— Э-эх, хорошо еще, что заранее догадались жратвой затариться. А то бы сутки голодными ехали… Жалко только, что пирожки заканчиваются — всего два осталось. Хочешь, поделюсь?

— Да задрал ты меня своими пирожками!

— А чего ты тут разэтосамился-то? Не хочешь — как хочешь. Чего вопить-то?

Бугай на ощупь нашарил в сумке пакет молока, острыми зубами отгрыз уголок «тетра-пака» и принялся с аппетитом поглощать пирожки, запивая их молоком. Он вообще был из породы любителей пожрать от пуза. В любой обстановке и при любом удобном случае.

А пока нет войны, каждый случай — удобный…

Санкт-Петербург,

18 сентября 2009 года,

пятница, 14:22 мск

Вняв увещеваниям Жмыха, накануне вечером Андрей вместе со своим нехитрым скарбом переехал на пустующую полковничью дачу. Скарб без проблем уместился в две дорожные сумки, к которым приплюсовалась магнитола и коробка с дисками.

Отмирающая деревенька Клишино представляла собой два десятка домов, расположенных по обе стороны раздолбанной грунтовки, начинающейся от трассы М11 (Е20) «Нарва» и уходящей… Да шут ее знает, куда она вела, эта дорога, по которой раз в час, не задерживаясь, промахивали случайные, возможно даже что и заплутавшие, машины! Некогда добротный, а ныне требующий если не капитального, то основательного ремонта дом Павла Андреевича стоял последним в линейке таких же доходяжных творений деревянного зодчества. Сразу за домом начинался лес — глухой и непролазный. Словом, такое жилище могло бы стать идеальным местом для аскета-философа или писателя-надомника. Но увы! Мешечко являл собой животное не только социальное, но и служивое. А потому возникшая отныне перспектива ежедневневного совершения авто-марш-бросков до города и обратно, мягко говоря, напрягала. Вот только иных вариантов на его жизненном горизонте пока не маячило. Впрочем, кто как не он сам оказался тому виной?

Ольгин телефонный звонок застал Андрея на узкой деревянной лежанке в тот момент, когда он мучительно размышлял над концептуальным вопросом «вставать или еще часок погодить?». После разговора с Прилепиной ответ нарисовался сам собой. Наскоро собравшись, встревоженный Мешечко подорвался в город и, не заезжая в контору, сразу поехал к «опушникам»[17]. Там он в течение часа, матерно горячась и горячечно матерясь, обосновал-таки необходимость оформления внеплановой срочной заявки на наружное наблюдение. «Срочно», по местным меркам, означало «в течение трех дней», но в сложившейся ситуации — и то хлеб.

Решив вопрос с «опушниками», Андрей махнул на Московский вокзал к «транспортному оперу» Лисицыну. Обратно повезло — застал на месте и тверёзого. Так что совместными усилиями они связались с милицейской бригадой сопровождения поезда «Мурманск-Санкт-Петербург», и старший наряда клятвенно пообещал «приглядывать за девочками». Только теперь немного успокоившись, Мешечко впервые за день перекусил в вокзальной кафешке, после чего выдвинулся в госпиталь ГУВД: навестить Жмыха, а заодно «о делах наших скорбных покалякать»…

— …Так когда, говоришь, Ольга тебе позвонила?

— В половине восьмого, из поезда. Правда, обстоятельно переговорить не получилось, связь в движении отвратительная.

Павел Андреевич и Мешечко снова сидели в просторном холле — в тех же самых креслах и под всё так же бубнящим об инновациях и нанотехнологиях телевизором, словно бы и не минуло между их больничными посиделками трех суматошных, наполненных нескончаемым потоком событий дней. А если еще добавить сюда подавленное состояние собеседников, на душе у которых по-прежнему было тревожно и пакостно, ощущение дежавю являлось практически стопроцентным.

— Все-таки зря она в местное УВД не обратилась, — неодобрительно покачал головой Жмых. — Глядишь, и взяли бы голубчиков. По горячим следам.

— Да никто бы никого не взял!

— Полагаешь?

— А то я не знаю наших доблестных коллег? Ночью они бы всяко суетиться не стали. А к утру, я так думаю, этих парней давно и след простыл. Не удивлюсь, если сейчас они уже где-нибудь на подступах к Питеру. Тьфу-тьфу-тьфу, чтоб не накликать.

— Удалось что-то дополнительно подсобрать?

— Не особо. Правда, люди Игнатковича мне подтвердили, что оба действительно служили в спецназе. Причем умудрились поучаствовать как в первой, так и во второй чеченских кампаниях. В первую срочную оттянули, а вторую — уже по контракту.

— А заход через Литву?

— Связь Зечи с Литвиным, в принципе, подтверждается. Вот только характер взаимоотношений до конца не ясен.

— Это как?

— По информации ребят из УУРа, в последние годы Зеча отвечал у Литвы за все силовые акции, — пояснил Мешечко. — В свою очередь эфэсбэшники считают, что тот всего лишь брал заказы. И не у одного только Литвы.

— А якоря какие имеются? Семьи, квартиры?

— Зеча не женат, постоянного места жительства в городе не имеет, предпочитает менять съемные квартиры. Люди, которые немного в теме, характеризуют его дерзким, скрытным, удачливым. Последнее, пожалуй, верно, поскольку судимостей у Зечи нет. Равно как и у Бугайца. Но у того есть жена, двое малолетних детей и двушка-«хрущевка» на Счастливой.

— Тогда, может, имеет смысл…

— Задание на «наружку» за хатой Бугайца я сегодня с утра пробил.

— Молодца! На ходу подметки рвешь! — одобрительно крякнул Жмых.

— Стараюсь оправдать почетное звание «юного жмыховца».

— Ну-ну… Значит, получается, девчонки приедут завтра?

— Да, поезд приходит на Ладожский вокзал в 12:11.

— И куда думаешь на сей раз прятать?

— Похоже, что кроме как к себе на дачу… Пардон! К вам на дачу, — поправился Мешечко. — Других вариантов не вижу. Кстати, Пал Андреич, забыл поблагодарить: устроился по-королевски. Вот только дорога там… Вусмерть разбита.

— Есть такое дело. Но, сам понимаешь, это ведь не садоводство какое, а всего лишь убогая, в смысле богом забытая деревня. Там сейчас вообще кто-нибудь обитает? Кроме тебя?

— Да через три дома вроде копошатся какие-то пейзане. Но толком осмотреться еще не успел.

— Что ж, дача, по-моему, — это хороший вариант, — рассудил Жмых. — Место там глухое, тихое, все чужаки как на ладони. Тем не менее полагаю, что для дополнительной подстраховки все равно лучше бы продолжать поддерживать легенду о том, что Ольга с этой… как ее?

— С Неждановой.

— Легенду, что Ольга с Неждановой по-прежнему находятся в Мурманске. Дескать, вопрос с поселением на милицейской базе утрясли, всё в порядке.

— Вы хотите сказать?…

— Хочу сказать, что если Зеча с Бугайцом вернулись в Питер, то вполне могут попробовать выйти на Ольгу через ее родных. Паспорт-то у них на руках! А в паспорте штампик прописочки имеется. — Павел Андреевич неприятно задумался. — Исходя из чего неплохо бы организовать наблюдение еще и возле Ольгиного дома. Силами той же «наружки». Потому как очень-но меня, Андрей, эти два брата-акробата со спецназовской подготовкой беспокоят.

— Сделаю. Прямо сейчас, на обратном пути заскочу в контору «опушки» и допишу в бланк задания квартиру Прилепиной как один из возможных адресов появления Бугайца, — заверил Мешок и смущенно потер затылок. — Идиота кусок! Мог бы и сам сообразить, мудила грешный!

— Хорош, Андрей! Давай хотя бы сейчас обойдемся без самобичеваний. Все равно пользы от них никакой. Только нервные клетки сжигаются.

— Говна не жалко.

— Это тебе сейчас, по молодости, не жалко. А вот доживешь до моих лет… Вернее, до первого инфаркта…

— Вот спасибо так спасибо!

— Ладно, проехали. Ты мне лучше вот что еще скажи: кто из наших вчера присутствовал в оперской при твоем разговоре с Мурманском?

— Холин. Женька Крутов. И опять-таки Северова.

— Опять-таки Северова, — рассеянно повторил Жмых.

— Но это еще ничего не значит. Девчонок элементарно могли вести из мурманского аэропорта. Да что там — могли и прямо из «Пулково» принять!

— Согласен. Вот только сам по себе факт наличия Северовой в этой тройке, мягко говоря, удручает…Э-эх, Натаха-Натаха! Знать бы сейчас, что у тебя на уме!

* * *

Узнав, что сегодня Андрей появится в конторе только ближе к вечеру, Наташа Северова решила воспользоваться этим обстоятельством и нанести визит в Управление кадров Главка, к своей подруге еще со времен работы в пресс-службе УБЭП Лиане Конецкой. Визит этот она планировала давно, да только все никак не подворачивалось подходящего случая улизнуть — то грамотный предлог не находился, то самой Лианки на месте не было. И вот сегодня милицейские звезды наконец выстроились в необходимом для Северовой порядке.

В Управлении кадров Конецкая заведовала архивом, в котором хранились и велись личные дела сотрудников так называемых «служб специального назначения, подчиняющихся непосредственно начальнику ГУВД», к числу которых относилось и подразделение «гоблинов». Как раз именно личные дела своих коллег с некоторых пор очень интересовали Наташу. Вернее сказать, одно дело одного коллеги…

— …Так у вас в отделе своя кадровая база должна быть? — продолжала недоумевать Лианка. В данный момент она стояла на допотопной приставной лесенке и рылась на пыльных полках, заставленных рядами папок. — Там бы всё и проверила.

— Да у нас база усеченнная. Там только самые общие сведения: родился-учился-женился, — картинно вздохнула Северова. Будучи готова к подобному вопросу, подробный ответ на него она сочинила заранее. — А всё это я про него и без того знаю. Но ведь самое интересное, оно в особой части личного дела копится. В той, с которой тебе никогда ознакомиться не дадут — ни во время службы, ни при увольнении.

Столь нехитрая мотивировка Конецкую вполне себе удовлетворила.

— Это точно. Там порой такие темки попадаются! Веришь-нет, я иногда беру с полки наугад первое попавшееся личное дело и с таким удовольствием читаю. Никаких детективов не нужно!

— Мне самое главное, чтобы там не детективов, а дамских романов не оказалось.

— Что, так сильно на душу запал?

— Не то чтобы сильно, но, раз замуж позвал, глупо было бы не воспользоваться. Мне ведь, Лианка, уже за тридцать, пора и о детях задуматься. Пока не поздно.

— Что верно, то верно, — вздохнула явно о своем подруга. — Мы выбираем, нас выбирают, как это часто не совпадает… Вот, нашла ваших. Еще раз: как говоришь его зовут?

— Евгений Крутов.

— Смотрим на «К». Так: Ку-льчицкий… Во! Крутов! Есть контакт! — Лиана вытащила из ряда нужную папку и спустилась с небес на землю. — А ничего себе, симпатичный! — оценила она фотографию на титульном листе, но следом разочарованно выдохнула. — У-у! Так он что? Всего-навсего капитан? Да-а, Наташка, а ведь когда-то за тобой полковники увивались!.. Э-эх, доля наша, долюшка… Не общаетесь, с Турвиненкой-то?

— Нет, — сказала как отрезала Северова.

— Я ведь тебя сразу предупреждала — тот еще кобель! А, впрочем, все они одним миром. С такими, как Турвиненко, бабе надо ухо востро держать! Так, чтобы сначала брачный контракт и лишь затем — половой акт!

— Ладно, Лианка, кончай уже меня воспитывать. Давай папку.

— Держи, изучай своего благоверного. Я потом сама, на досуге, тоже почитаю. Короче, я пошла в кофейню. Полчаса тебе хватит?

— Вполне.

— Но учти! Я тебя тут закрою, а то мало ли кого черти принесут. Тут ведь у меня всё сплошь секретное либо совершенно секретное.

— Без проблем. Закрывай, — отмахнулась Наташа.

Едва дождавшись ухода подруги, она уселась за стол, положила перед собой папку с личным делом капитана милиции Крутова и принялась нетерпеливо листать страницы…

Северная ж/д,

ж/д перегон Чупа-Лоухи,

18 сентября 2009 года,

пятница, 17:12 мск

К началу шестого обещанное Мешку «приглядывание за девочкой» со стороны старшего сменного наряда милицейского сопровождения поезда «Мурманск-Санкт-Петербург» сделалось просто невыносимым. Прапорщик Монахов, любезно предоставивший Ольге целое купе в штабном вагоне, заглядывал к ней буквально каждые полчаса и всякий раз изобретал какой-нибудь повод, дабы задержаться в этом самом купе подольше. Он разливался перед Прилепиной соловьем, травил несмешные байки, отпускал балансирующие на грани пошлости комплименты и постоянно пытался угостить ее водкой, дабы закрепить приятное знакомство. Наконец, Ольге это окончательно осточертело, и она, воспользовавшись временным отсутствием Монахова, направилась в седьмой вагон, навестить Юлю.

Постучавшись в купе, она толкнула тяжелую дверь, и в нос тут же шибануло запахом всяческой вкуснятины так, что Прилепина невольно сглотнула слюну. На нижних полках, комфортно рассевшись, обедало почтенное семейство — бабушка, мать и маленькая девочка лет пяти. Обедали обстоятельно — жареная кура, вареный картофель, яйца, сыр, йогурты.

Ольга поспешно отвела глаза от всего этого великолепия и потрясла за плечо спящую на верхней полке Нежданову:

— Эй, засоня, просыпайся! Сколько можно дрыхнуть?

— А сколько времени? — не разлепляя век, спросила Юля.

— Шестой час. Ты спишь уже почти одиннадцать часов.

Нежданова открыла глаза и сладко потянулась:

— Ой, хорошо-то как! Обожаю спать в поездах! — Она невольно скосила глаза вниз и зашептала завистливо: — Какие запахи, с ума сойти! Есть охота!

— Я для того за тобой и зашла. Спускайся, сходим поужинаем. У меня после покупки билета еще полторы тысячи осталось.

— Супер! — Девушка обрадованно спрыгнула с полки. — Я готова!

— Хотя бы сходи умойся, а потом подгребай в вагон-ресторан. Я тебя там подожду.

— А где тут вагон-ресторан?

— Здрасте-приехали! Мы же с тобой мимо него проходили! Между седьмым и восьмым вагонами. Следующий, короче. Всё, давай бегом…

Северная ж/д,

ж/д перегон Лоухи-Амбарный,

18 сентября 2009 года,

пятница, 17:54 мск

Как известно, в обычном ресторане на полторы тысячи особо не разгуляешься. И в этом смысле цены в вагоне-ресторане оказались вполне себе сносными. По крайней мере изголодавшимся барышням удалось не только утолить голод солянкой и сосисками с горошком, но даже и прикупить в качестве десерта литровую коробку неважнецкого, но зато дешевого вина «Изабелла». Кою они в данный момент и упромысливали, ведя неспешные разговоры за жизнь. Как некогда спел известный рок-кулинар: «И двое сошлись не на страх, а на совесть, колеса прогнали сон…»

— …Но ты же понимаешь, что, после того, как ты дашь показания в суде на Литву, его люди откроют на тебя форменную охоту? Поверь моему профессиональному опыту — такие вещи не прощаются! Тем более что никто из серьезных, реально влиятельных людей за тобой не стоит. Ведь так?

— То, что не стоит, — это точно, — грустно усмехнулась Нежданова. — Лежать лежали. И серьезные, и влиятельные. Всякие. Я ведь до Литвы… В общем, много у кого в содержанках ходила. Но помогать мне, здесь ты права, никто конечно же не станет. Либо испугаются, либо просто не захотят. Чего ради? Ради бляди?

— Мерзавцы!

— Напротив, самые обыкновенные людишки, типичные мужчинки. Вон твои ведь со мной тоже только до суда носятся: защита свидетелей, бла-бла-бла… А после моего пламенного выступления — пинком под зад и: «Свободна, девочка, иди, не мешай». Скажешь, не так?

— Я не знаю, — смутилась Ольга. — Это… это руководство будет решать. Наше и эскапэшное.

— Перестань! Никто ничего решать не будет, и ты сама это прекрасно знаешь! Да-да, и нечего изображать тут саму ментовскую невинность! — неожиданно вспылила Юля, и лицо ее исказилось гримасой боли.

Прилепина взволнованно положила на руку девушки свою ладонь и, успокаивающе поглаживая, произнесла сочувственно:

— Эх, Юлька! И как только тебя угораздило во все это вляпаться? Ты ведь умная девка! С высшим образованием, университет закончила. Опять же Господь тебя такой внешностью наградил! Да перед тобой такие перспективы в жизни могли открыться! А ты…

— А что я? — холодно осведомилась Нежданова.

— Ничего.

— Э-э, нет! Раз начала говорить, так договаривай! Что я? Вместо того чтобы грызть гранит науки, взялась грызть член у Литвы в штанах? Так?

— Я этого не говорила.

— Ты это подумала! Значит, перспективы, говоришь? Ну-ну! — отпив вина, недобро прищурилась Юля. — Ты у нас, я так понимаю, урожденная питерская? Белая кость?

— А при чем здесь это?

— При том! А вот в станице Григорополисская Новоалександровского района тебе, часом, не доводилось бывать? Нет? Очень рекомендую! Запоминай: садишься в Питере на поезд, на боковую полку у туалета, так как до проходящей станции лучший билет тебе просто не предложат, затем сорок часов увлекательной езды, и вот ты уже почти на месте. Выходишь на железнодорожной станции, а оттуда на автобусе чохаешь еще двадцать километров. Чохаешь, потому что, хотя станция и называется Григорополисская, на самом деле она расположена в поселке Темижбекский.

— Почему?

— А потому что через жопу! Там у нас всё и делается, и решается через жопу. Или через передок! Это смотря на какого любителя нарвешься.

Нежданова озорно блеснула глазами и довольно громко затянула:

Я тащу тебя за ноги в придорожные кусты. Не ебать же на дороге королеву красоты?

Реакция немногочисленных посетителей вагона-ресторана на эту разухабистую частушку оказалась строго противоположной: пассажиры женского полу, кто удивленно, а кто возмущенно, скривились, а вот мужики, все поголовно, зыркнули в их сторону с явным интересом.

— Тише! — с укором прошипела Ольга. — Ты чего разошлась-то? Вон, на нас люди смотрят.

— И пусть смотрят! А что такого? Ты же сама сказала, мол, есть на что посмотреть?! — Нежданова демонстративно выпятила грудь и подмигнула сидящему за соседним столиком отцу семейства. Тот, смутившись, поспешно опустил глаза в тарелку.

— Кончай хулиганить, слышишь?

— А я еще даже не начинала, — Юля подлила себе вина из коробки. — Но вот когда начну! У-ух!.. Ну и чего мы надулись как мышь на крупу? Никак частушка не понравилась?

— Не понравилась.

— Напрасно. Притом что это и не частушка вовсе. Это жизнь. Ты «Историю любви» смотрела?

— Смотрела.

— Вот, считай, это она и есть. История любви. Только по-григорополисски.

— Знаешь, Юля, мне почему-то кажется, что ты сейчас намеренно сгущаешь краски. Вот только не могу понять зачем? Пытаешься меня шокировать?

— Голуба моя, очнись! Я сейчас не сгущаю, а наоборот, разбавляю краски. Твою чувственную натуру жалеючи. — Нежданова в сердцах хлопнула ладонями по столешнице. — Вот ты меня за связь с Литвой осуждаешь. За то, что я с ним за деньги спала, тем самым якобы унижаясь. Так я тебе щас расскажу, что такое настоящее унижение! Унижение — это родиться бабой в поселке Темижбекский. И вступить в возраст полового созревания в каком-нибудь Арзгире. И учиться, к примеру, в Григорополисском сельскохозяйственном техникуме. И все это время, едва только обозначатся сиськи, тебя будут сначала щупать, а потом иметь. Причем во все дыры. И будет иметь любой желающий, не спрашивая твоего на то согласия. Так как по местным традициям желания мужика избыточно-достаточно. А если ты попытаешься взбрыкнуть, то тебя все равно отымеют. Но сначала очень сильно изобьют. Или опосля. Но тут, что называется, от перемены мест слагаемых сумма не меняется[18].

— Юля! Прекрати! — взмолилась Прилепина. — Я не хочу этого слушать!

Но Нежданову было уже не остановить. Всё за долгие годы копившееся наболевшее сейчас в ней нещадно рвалось наружу:

— …И вот так будет продолжаться вплоть до тех пор, пока на тебя не положит глаз какой-нибудь местный бугор. Вернее, ком с бугра. Тебя тогда тоже продолжат иметь: чуть более узким кругом, но зато гораздо изобретательнее. «Соски в тиски — снимай носки». Не доводилось в такой позе расклячиваться?

— Юля! Перестань, пожалуйста!

— А вот мне, представь себе, доводилось. И знаешь в каком возрасте? Нипочем не догадаешься! В семнадцать лет! На абитуре! Это я так в СтавГУ поступала, на филолога. Чтобы овладеть языками, нужно сначала хорошенько поработать языком… А чего ты удивляешься? У нас именно так многие и поступают. В высшие учебные заведения. Парни на задний двор кабанчиков да телят отводят. А если, к примеру, домашней скотины нет, обратно ничего — там и деньгами возьмут, не побрезгуют. А вот девки, те все больше ноги раздвигают. Перед кем надо. Хотя… перед кем не надо, тоже раздвигают. Если у первых уже не стоит.

— Юля, я тебя очень прошу!!!

— А вот представь себе еще такую сценку: допустим, у твоего глубоко обожаемого бугорка именины. Здесь, в том смысле, что он просто обожает, когда ты делаешь ему ЭТО глубоко. Так вот: никакого шика, все тихо, мирно, по-домашнему. Ну, батюшку, как водится, пригласили (дело-то Божье!), участкового, само собой (какая-никакая власть, значит, надо уважить!), фермера-соседа, атамана казачьего горохового (от слова «шут!»), пару-тройку друзей-закадык. И каждого из гостей за этот вечер ублажить надо, а то и не по одному разу. Причем прямо здесь, на столе, между бутылями да закусками! — В уголках глаз Неждановой выступили крохотные слезинки, и она часто-часто задышала. — Как тебе такие именины сердца? И ничего не поделаешь! Традиция! Желание гостя — закон! А у гостя какие тут желания? Нажраться до посинения да елду свою в ближайшую дырку пристроить. «Он грустит, и я грущу / и душой болею. / Как штаны ему спущу — / сразу веселеет». Вот теперь и скажи мне, подруга? Где и кем предпочтительней унижаться? Прожженной блядью на атласных простынях с обходительным Литвой или полуголодной училкой на заблеванном столе с ватагой бухих ублюдков? А?! По мне так, при всем богатстве выбора, другой альтернативы нет. И вот когда я это, пускай и запоздало, осознала, то тихонечко собрала свои вещички и первым же поездом в Питер сбежала. Чтоб, уж если и подкладываться под кого, так хотя бы за деньги. А не за стакан самогона. И это в лучшем случае…

Последние минуты Юлю буквально трясло. Глаза ее метались как бешеные, губы дрожали, силясь высказать еще, еще и еще. Больше, больше, больше…

Но тут плотину век прорвало, слезы хлынули ручьем, и она разрыдалась теперь уже по-настоящему — громко, отчаянно и зло…

Северная ж/д,

ж/д перегон Амбарный — Энгозеро,

18 сентября 2009 года,

пятница, 17:44 мск

… На верхней полке технического купе восьмого вагона с несчастным видом корячился Бугаец. Лежа на животе, он охал, кряхтел, издавал утробные звуки. В общем, всячески страдал.

— …Серый, у тебя случайно «но-шпы» нет? Или хотя бы угля активированного?

— А может, тебе еще и шприц с пробиотиками в задницу воткнуть? — насмешливо поинтересовался Зеча.

— Кончай глумиться, а?

— А ты кончай воздух в помещении озонировать. Дышать нечем.

— Не могу. Кончать… Открой окно.

— Уже пробовал. Заколочено капитально. Если только выбить на фиг.

— Ты лучше дверь выбей! Мне… мне в сортир нужно. Очень нужно…

— Терпи. Железнодорожный работник обещал заглянуть в шесть. Осталось пятнадцать минут.

— Сколько?!! — испуганно простонал Бугаец. — Не, я столько не выдержу! Серый, ну сделай что-нибудь! А то я нагажу тебе прямо на голову!

— Только попробуй! Я ведь говорил тебе, идиоту: выкинь на фиг пирожки! Это, блин, еще додуматься надо было: пирожки с рыбой, хрен знает когда приготовленные, молоком запивать.

— Серый, я правда больше не могу! Меня теперь еще и тошнит до кучи… Может… может, у меня ботулизм? Он ведь смертельный, да?

— Во-во. В мозгах у тебя ботулизм. Смертельный, — презрительно скривился Зеча. Но, тем не менее, поднялся со своей полки и забарабанил кулаком в стенку.

Через некоторое время дверь купе открылась, и на пороге возник возмущенный проводник:

— Вы че, совсем сбрендели?! Нет, мужики, мы с вами так не договаривались! Я же вам русским языком объяснил…

С отчаянным воплем Бугаец кулем свалился с полки и, оттолкнув ответственного железнодорожного товарища, пулей понесся к туалету, поддерживая обеими руками ягодицы.

Схватился за вожделенную ручку…

«О, боги! Только не это! Занято!»

Бугаец выскочил в тамбур, залетел в следующий вагон, оказавшийся рестораном, и здесь выстраданная в муках награда, наконец, нашла своего героя.

Дверь ресторанного туалета захлопнулась, и в следующую секунду изнутри раздалось нечто наподобие пушечного выстрела.

После которого последовал сдавленный, но торжествующий выдох…

…Дождавшись когда Нежданова успокоится и немного придет в себя, Ольга поднялась из-за стола, подсела к ней и тихонечко спросила:

— …Скажи, чем я могу тебе помочь?!

Уловив в ее взгляде оттенок невольного сострадания, Юля улыбнулась натужно:

— Ничем. Нет, спасибо тебе, конечно. Но, извини, я уже давно привыкла во всем рассчитывать только на себя. Так оно проще, дешевле и надежнее. И перестань делать такое отчаянно-скорбное выражение лица. Я по жизни и не из таких запуток выпутывалась. Выкручусь и на этот раз.

— Каким образом?

— Уеду отсюда на фиг! Туда, где меня ни одна собака не найдет.

— Домой?

— Издеваешься? — горько рассмеялась Нежданова. — Блин, я ей только что про Фому, а она мне все одно про Ерему талдычит! Домой! Вот там-то меня точно в два счета разыщут. Я собираюсь… — Она понизила голос до заговорщицкого шепота. — Ты только никому, обещаешь?

— Могила!

— Я собираюсь в Латинскую Америку переехать.

Прилепина изумленно округлила глаза:

— Ку-уда?

— В Эквадор. Или в Колумбию. Нет, пожалуй, все-таки лучше в Эквадор. А то я ихнего Чавеса как-то не очень.

— Чавес в Венесуэле, — автоматически поправила Ольга. — Погоди, а это вообще что, реально?

— Конечно! У меня один из бывших хахалей-трахалей так и поступил. На самом деле всё очень просто. Смотри: садишься в машину и едешь в Белоруссию, тем более пограничного контроля у нас с ними нет. Там набиваешься в попутчики к каким-нибудь хохлам — те в Белоруссию часто мотаются, потому как у братьев-славян и шмотки, и продукты дешевле. Короче, попадаешь на Украину. Едешь в Киев. Берешь там билет на самолет до Эквадора с транзитной посадкой в Амстердаме — и всё. Дело в шляпе. Вернее, в сомбреро… А выправить у них вполне легальный местный паспорт можно всего за пару штук баксов.

— Надо же! Никогда бы не подумала, что и в самом деле так просто. Да, но что ты там будешь делать? Кем работать?

Нежданова презрительно фыркнула:

— А я не собираюсь работать. Я собираюсь прожигать жизнь. Именно поэтому, в конечном итоге, и дала согласие на эти идиотские показания против Литвы.

— В каком смысле?

— Перед началом судебных слушаний я соскакиваю с подписки о невыезде, так как это заранее оговоренная часть моей сделки со следствием. Так?

— Допустим.

— Потом я тарабаню свою речь, которую они мне в данный момент пишут, и покидаю зал суда. Под вашей, заметь, охраной! Вы везете меня куда подальше, высаживаете, и мы, к взаимному удовольствию сторон, расстаемся. Я забираю металлический ящик с семьюстами тысячами евро, перевожу кэш в безнал, распыляю его по счетам (это можно сделать уже на Украине) и лечу за океан. — Юля торжествующе глянула на Прилепину. — Ну? Как тебе мой планчик?

— По-моему, превосходный! Честное слово.

— Тогда я предлагаю сейчас допить эти жалкие остатки жалкого пойла за то, чтобы этот превосходный планчик осуществился!

— Принимается!

Выцедив из коробки последние капли, девушки шутливо чокнулись. Именно в этот самый момент вагон ощутимо качнуло, и Юля неосторожно выплеснула красное вино на светлую прилепинскую футболку. И не то беда, что пятно получилось слишком бросающимся в глаза. А то, что переодеться вынужденным беглянкам было сейчас решительно не во что: налегке уходили.

— Ой, что я наделала! Прости, пожалуйста!

— Фигня. Худо только, что надеть больше нечего.

Нежданова решительно схватила со стола солонку:

— Надо срочно посыпать это дело солью и через минуту хорошенько промыть водой. Пошли!

— Куда?

— В туалет! Стираться!..

Ольга и Юля торопливо прошагали в конец вагона. Здесь, в маленьком закутке перед туалетом, неожиданно обнаружилась очередь сразу из двух человек: отца семейства, которого недавно «смущала» Нежданова, и сердитой тетки из местной кухонной обслуги.

— Ой, а вы что, все сюда? А вы нас не пропустите, без очереди? Нам только пятно замочить!

— Лично я никого пропускать не намереваюсь, — авторитетно заявил давешний «смущенный». — Я и так стою здесь уже почти двадцать минут.

— А я пятнадцать! Это просто форменное издевательство!

— А может, там никого и нет? Просто закрыто? — предположила Юля и постучалась в дверь. — Эй, есть кто живой?

— За-ня-то!!! — раздался в ответ сдавленный, а потому не идентифицируемый голос Бугайца.

— Бесполезно! Я стучал ему уже неоднократно.

— Может, стоит сходить за проводником? Вдруг ему там стало плохо? — выдвинула свою версию работник кухни.

— Ольга, пошли в мой вагон. Так быстрее будет…

Девушки повернули в обратную сторону и через ресторан перешли в седьмой вагон. Примерно через минуту дверь туалета, наконец, открылась, и из нее выполз бледный, смущенный Бугаец. Стараясь не смотреть в глаза очереди, он буркнул «Прошу прощения!» и быстренько шмыгнул в тамбур.

Отец семейства сунулся было в туалет, но тут ноздри его неприятно затрепетали, он поморщился и «галантно» обратился к томящейся «кухарке»:

— Если хотите, я могу вас пропустить! Не стесняйтесь, проходите, пожалуйста…

Санкт-Петербург,

19 сентября 2009 года,

суббота, 12:15 мск

Поезд «Мурманск — Санкт-Петербург» прибыл на Ладожский вокзал строго по расписанию. За что ему, собственно, большое человеческое спасибо. Измученные тридцатичасовым сидением в тесной клетушке купе Зеча с Бугайцом, теряя последние остатки терпения, ждали, когда все пассажиры восьмого вагона выгрузятся и проводник-перестраховщик, наконец, выпустит их на воздух и свободу.

Только к утру в кишках «любителя домашней выпечки» улеглись-утряслись бурление, рези и боли, и доселе потенциальный клиент боткинских бараков[19] с облегчением осознал, что на этот раз, похоже, обошлось. Без «ботулизма». Более того, сейчас Бугай выглядел бодрячком настолько, что, переместившись к окошку, не просто разглядывал снующих по перрону красивых (и не очень) девушек, но даже находил в себе задор и силы на то, чтобы с ходу отпускать в их адрес меткие комментарии. Короче, оживал.

Вдруг он неожиданно подскочил на месте и, больно ударившись головой об верхнюю полку, заорал:

— Серый, зырь сюда! Быстро!

Зеча поворотился на окрик и от неожиданности на мгновение потерял дар речи: за стеклом, по платформе, в каких-то нескольких метрах от них процокали фигурки питерских беглянок в сопровождении какого-то мужика.

— Твою мать! Бугай, какие же мы с тобой кретины! Они ехали в нашем поезде!!!

Как сумасшедший, Зеча принялся что есть сил барабанить в стену соседнего купе, вызывая проводника.

— Бесполезно! — всматриваясь, выгнул шею Бугаец. — Он на перрон вышел! А наши бабы уже на вокзальную эстакаду поднимаются.

Грязно выругавшись, Зеча переключился на дверь и принялся с остервенением рвать дверную ручку — дверь трещала, скрипела, но не поддавалась.

— Не, так ты ее не вскроешь! Дай-ка я попробую!

Отодвинув приятеля в сторонку, Бугаец на глазок оценил «расстояние максимального эффекта» и «точку приложения», после чего точечным ударом ноги буквально вынес дверь с петель. Выскочив из вагона и едва не сбив с ног ошалевшего проводника, они бросились в сторону вокзала, расталкивая народ и перемахивая через три-четыре ступеньки на раз.

Ладожский — самый новый вокзал в городе. Своей косящей под хай-тек архитектурой он чем-то неуловимо напоминает космопорт из детских фильмов про Алису Селезневу. Заплутать среди его залов, лестниц и переходов проще простого, особенно пассажиру, транзитные дороги которого нечасто начинаются и заканчиваются именно здесь. А поскольку Зеча и Бугаец в своей жизни вообще впервые очутились на Ладожском, не было ничего удивительного в том, что выбраться на привокзальную площадь они смогли лишь минут через пять.

Выбраться-то они выбрались, но вот что дальше? Вся площадь была плотно заставленна машинами такси, частниками и автобусами. А учитывая, что прямо из здания вокзала имелся проход на станцию метро, проблема поиска становилась и вовсе утопической.

Ну да не зря в свое время однополчане отпускали шуточки по поводу «соколиного зрения» Бугайца. Здесь, в том смысле, что никто лучше него не умел отыскать на полотне незнакомого урбанистического пейзажа мазок вывески «24 часа» или «Пиво круглосуточно»:

— Серый! Вон они! В «Газель» садятся.

Зеча проследил за указующим перстом приятеля: действительно, метрах в двухстах от места, где они сейчас находились, неуловимые девицы загружались в «маршрутку», разглядеть бортовой номер которой с такого расстояния, конечно же, не представлялось возможным. В следующую секунду «маршрутка» вырулила со стоянки, на пару секунд задержалась у шлагбаума платной парковки и покатила себе в сторону площади Карла Фаберже.

Бугаец собрался кинуться следом, но Зеча досадливо придержал его за рукав:

— Поздняк метаться! Только пятки напрасно стопчешь!

В данном случае он был абсолютно прав: за то время, пока Бугай преодолевал бы двухсотметровку, «маршрутка» могла уйти и на Заневский, и на Энергетиков, и по Заневскому на Шаумяна. И еще черт-те знает куда.

— М-да! «А на милицию вы не обижайтесь — дураков везде хватает», — задумчиво процитировал Зеча и мрачно сплюнул себе под ноги. — А знаешь, друг мой, кто в данном случае «дураки»? Мы с тобой. И это еще весьма политкорректно сказано.

— Да ладно тебе, — беспечно сказал Бугаец. — По крайней мере теперь мы точно знаем, что они в Питере. А значит, найдем, Питер — город маленький. Вот только что мы сегодня твоему Харлампиеву скажем?

— А мы ему ничего говорить и не будем.

— Думаешь, в противном случае спишут нас? За профнепригодность?

— На это у него кишка тонка. Просто в сложившейся ситуации я принял решение исключить Харлампиева из списка пайщиков.

— Осерчать может.

— Не успеет… Короче, так, Бугай. Сходи-ка ты на стоянку и найми мотор. Мы с тобой сейчас в Коломну поедем.

— На хрена?

— Да хоть в порядок себя приведем немножко: помоемся, поскоблимся, опять же на зуб чего кинуть надо.

— Умоляю! В моем присутствии — ни слова о писче.

— Ладно, иди уже, засранец со стажем, — усмехнулся Зеча, доставая мобильник. — А я пока переговорю с нашей доброй милицейской феей…

…Когда поймавший такси Бугаец залихватски подкатил к стоящему на тротуаре Зече, тот уже закончил телефонный разговор и теперь коптил небо «Парламентом», напряженно о чем-то размышляя.

— Таксо подано, мессир!

— Вылези, пошептаться нужно.

Бугаец недоуменно пожал плечами, бросил короткое «Айн момент, шеф» и, к неудовольствию таксиста, у которого каждая минута на денежном счету, выбрался из машины.

— Чего стряслось?

— «Газель», на которой их увезли, была ментовской. Наша милицейская фея клятвенно заверила, что сегодня-завтра постарается выяснить, куда именно отвезли девок.

— Вот и славно! Как только узнает, так сразу и выдвинемся. А то задрали меня, если честно, эти игры в «кошки-мышки».

Неунывающий Бугай как всегда излучал оптимизм. Зеча хорошо знал эту черту характера своего товарища. Более того, втайне всегда ею восхищался. Но именно сейчас такая вот реакция с неизменной идиотской улыбочкой в ответ отчего-то вызвала в нем приступ раздражения.

— План меняется.

— В каком смысле?

— В таком, что ты выбываешь. Забираешь сына и сегодня же вечером едешь в Москву. Оттуда утренним рейсом во Франкфурт.

— Не понял?! — Улыбочка Бугая резко сменилась хмурой настороженностью.

— Девок будем брать вдвоем. Мы с Куртом.

— Какого хрена?

— Это приказ. А потому — даже не обсуждается! — сердито зыркнул Зеча и отщелкнул окурок. — Повторяю, для неврубных засранцев: девок будем брать мы с Куртом. Как только получим деньги — сразу уходим следом за вами. Вот только через Москву, боюсь, уже не получится. Придется задействовать кружной вариант — это на несколько дней дольше, но зато надежнее.

— Я чего-то не догнал? Так что, Курт тоже собрался уходить?

— Да. Я сумел его убедить в том, что, пока количество проблем не переросло в качество, надо рвать когти.

С трудом переваривая вал обрушившейся на него информации, Бугаец растерянно хлопал глазами и все никак не мог собраться с мыслями:

— Погоди, но мы с Максимкой физически не сможем сегодня выехать. Надо собраться, затариться, не забыть бы чего… Да, а как же эти, харлампиевские, которые возле адреса пасутся? Они ведь и днем и ночью посменно возле нашего дома сидят. Валить будем? Так шум поднимется. Да и как валить, без подготовки-то?

— Никого валить мы не будем.

— А как же мы тогда?…

— Курт как раз сейчас решает этот вопрос. Обещал в течение часа-двух чего-нибудь вымутить…

* * *

«Маршрутка» «гоблинов» вывернула со Старо-Невского на Суворовский и сразу подвисла в небольшой пробочке. Ничего не попишешь: в этом городе уже давно «понедельник начинается в субботу», по крайней мере на главных городских магистралях. На эмоции первой встречи было затрачено не более пяти минут, и теперь разговоры в салоне велись в сугубо деловом, практическом русле:

— …Ольга, вот, держи, — Андрей протянул Прилепиной новенький мобильник. — Это вам для связи. Восстановить твою симку без паспорта я не смог, поэтому поставил новую. Бумажка с новым номером приклеена на корпус. Деньги на счет положены.

— Спасибо, это очень кстати. Мама, наверное, с ума сходит — я ведь ей за вчерашний день ни разу не позвонила.

— Будешь общаться с матерью, не забудь придумать убедительную причину, по которой у тебя изменился номер. Самое главное, дай ей понять, что ты по-прежнему находишься в Мурманске. И вернешься в Питер согласно ранее озвученной дате.

— Хорошо, поняла. А мы сейчас куда?

— Сергеич отвезет вас на дачу к Жмыху, в Клишино. Вот ключ… Если ничего кардинально иного не случится, ближайшие пять дней вы проведете там. Вечером я к вам туда приеду, и мы обстоятельно обо всем переговорим. Постараюсь быть не очень поздно.

— «Не поздно» может и не получиться, — на поворачивая головы, сказал Афанасьев. — Сегодня вечером в контору Анютка обещалась заехать. За день рождения проставиться.

— А почему именно в конторе? Что, другого места было не найти? — нахмурился Мешок.

— Она сначала хотела домой народ позвать, так у них детеныш внезапно приболел.

— Прекрасно. А хотя бы поставить меня в известность она не…

— Она вчера звонила, но тебя не было на месте. Поэтому этот вопрос она согласовала с…

— Можешь не продолжать. Я догадываюсь, с кем.

— Ты правильно догадываешься. С исполняющим обязанности заместителя начальника отдела Холиным.

— Я ему, блин, такие обязанности исполню! Ладно, Сергеич, ты тогда на обратном пути цветы не забудь купить. Типа, от всех нас. Деньги я тебе потом возмещу.

— Не вопрос.

— И последнее к вам, барышни. Настоятельная просьба: без особой на то нужды по деревне не шатайтесь. Мышками в доме засели, закрылись и — ни шу-шу.

— Будет сделано, товарищ командир! — насмешливо козырнула Нежданова.

— Ну-ну, подывымось. Так, Сергеич, здесь прижмись… Всё, народ, я — в Главк. А вам — легкой дороги. И смотрите там у меня — языками не молоть! Сергеич, тебя это, кстати, тоже касается!

— Обижаешь, начальник!..

* * *

Городские легенды гласят, что в начале прошлого века, на юго-западной окраине Петербурга, затерялась коротенькая, далеко не на каждую карту нанесенная улочка. Такая неказистая, что даже названия официального у нее не имелось. На улочке этой в ветхих, перекособоченных, гнилого дерева бараках ютились и выживали семьи рабочих Путиловского завода. И уж такая у них была горькая и хреновая жизнь, что в какой-то момент, собравшись на общий сход, порешили они: «Всё! Хорош! Больше так жить нельзя! Надо улучшать имидж!»

Начать решили с имени, ибо «как вы яхту назовете, так она…», и переименовали свою безымянную улицу в Счастливую, после чего радостно выдохнули и стали счастья дожидаться. И таки дождались: сначала Великой Октябрьской революции, а еще через два года — октябрьского военного похода Юденича. Когда армия взбунтовавшегося генерала захватила Красное Село, деревянные бараки и домишки улицы Счастливой сожгли на фиг, дабы расчистить стратегически важный плацдарм для спешного сооружения красногвардейской артиллерийской батареи. Но, как вскоре выяснилось, поторопились. Поскольку Красная армия под чутким руководством Льва Давидовича Троцкого сначала притормозила неприятеля в районе Пулковских высот, а затем и вовсе накостыляла «юденической» ОПГ[20] по первое число.

Война закончилась, пушки зачехлили и увезли, а вот домишки на Счастливой так и не восстановили. Пропала улица, словно бы и не было никогда. И только в 1960-е годы, когда в этом некогда медвежьем углу города-героя Ленинграда началось интенсивное строительство «хрущевок», в память о былых жилищных проблемах рабочих Путиловского завода улицу в тогдашних новостройках назвали Счастливой. И теперь, в наши дни, живут здесь внуки и правнуки тех самых «счастливцев» и всё так же ждут: либо прихода Великой революции, либо похода очередного генерала. А вот счастья, как не было, так и нет. Разве что за таковое принять обилие зелени в местных двориках и окрест — по нынешним временам в Питере то редкость немалая. А еще тихо было здесь, на улице Счастливой. Тихо и несуетливо. Вот за эту самую тишину Бугаец и любил их тесную, неудобную, с маленькой кухней, совмещенным санузлом и сидячей ванной «двушку» на четвертом этаже. «Наши хоромы!» — как любил он представлять свою квартиру нечастым гостям.

Как раз напротив этих самых хором, на установленной на детской площадке скамеечке сейчас сидели двое — «сиделые» Клим и Шпала. Они лениво поглядывали на осточертевший за эти дни подъезд и без особой охотки посасывали пивко из бутылок. Навыками контрнаблюдения никто из них не обладал, а потому ни конченый отморозок Шпала, ни чуть более врубчивый Клим не догадывались, что, пока они следят за подъездом, из припаркованного неподалеку «Вольво» внимательно наблюдают за ними самими…

— …Красавцы, ничего не скажешь! — вынес свое резюме Зеча, после того как они с Бугаем медленно проехали через двор, чуть ли не под самым носом у «горе-наружки» и зачалились неподалеку. Скрытые с одной стороны пышными кустами, а с другой — помойкой. — И где только Харламыч умудряется таких дебилоидов отыскивать?

— Позавчера эти же двое здесь в утреннюю смену сидели. Я их срисовал, когда в аэропорт собирался.

— Интересно, как им платят? Почасово или трудоднями?

— Работенка, к слову, непыльная, — заметил Бугаец и мечтательно задумался: — Э-эх! Мне бы сейчас сюда ВССК «Выхлоп» для бесшумной стрельбы!

— Полагаешь, снял бы? А не далековато?

— В самый раз! «Выхлоп» работает до шестисот метров.

— А магазин у нее на сколько?

— На пять, так что пацанам было бы вполне достаточно. Правда, тяжелая, зараза: с оптикой и глушителем почти семь килограмм весит.

— Во! Кажись, начинается! — встрепенулся Зеча, завидев выруливающий во дворик канареечный «уазик». — Молодца! Практически минута в минуту подъехали.

— «ППС Центрального РУВД», — прищурившись, прочитал Бугаец. — Какого хрена? Мы же в Кировском живем!

— Раздуплись, брателло! Кого Курт сумел, того и подогнал. Да и какая, на хрен, разница? Тебе не все равно?

— В принципе, всё.

— Тады сиди, не питюкай и не мешай мне смотреть фильму. Плохо только, что звука нет, — ненавижу немое кино!..

…Милицейский «уазик» остановился возле детской площадки, и из него неторопливо выбрались двое «пэпсов». Один — просто милиционер, но с автоматом, другой — сержант, но с голыми руками. Клим и Шпала посмотрели на них и настороженно, и неприязненно одновременно.

— День добрый! Сержант Васько! Ваши документы.

— А в чем проблемы, командир?

— Паспорт, будьте любезны.

Клим достал из заднего кармана засаленную потрепанную книжицу тугамента, протянул милиционеру, и тот, не листая, переадресовал его старшому.

— А ваш? — вопросительно посмотрел на Шпалу сержант Васько.

— Дома, на полочке лежит. Потерять опасаюсь.

— Понятно.

— Не, в натуре, а че за дела?! Сидим, никого не трогаем.

— Распитие спиртных напитков в общественном месте, — заученно пробубнил тот, который «автоматчик».

— Каких спиртных? Вы чего, мужики, пиво от водки отличить не можете?

— Заткнись! — шикнул на Шпалу Клим и понимающе посмотрел на сержанта Васько. — Всё путем, командир, я тебя услышал. Сколько с нас?

— Клим, ты че, совсем больной? За что платить-то? Да я щас человечка наберу… — Шпала полез в карман за мобильником. — …Наберу, и у меня этот сержант на раз-два рядовым станет!

— Руки вытянул! Я говорю, руки вытянул! — рявкнул Васько, видимо обидевшись. Вслед за этим «автоматчик» вскинул оружие и принял красивую, угрожающую, хотя и немного киношную стойку.

— Мужики, бойцы! Не слушайте его! — отчаянно заверещал Клим, понимая, что дело начинает принимать скверный оборот. — Он у нас того, контуженый! Скока вешать в граммах? Я заплачу, мужики!..

В ответ «мужики» сурово покачали головами. Нет, эти «пэпсы», конечно же, не прилетели с другой планеты, и в любой иной ситуации конфликтующие стороны, конечно же, сумели бы договориться. Но дело в том, что сейчас менты имели четкую инструкцию закрепить двух распивающих на детской площадке кексов и поместить их в «обезьянник» до полудня завтрашнего дня минимум. Инструкцию эту двумя часами ранее сержанту Васько озвучил бывший коллега-«овошник» — хороший мужик, хотя и не без своих тараканов в голове. Причем не просто озвучил, но и присовокупил к ней шестьсот баксов: по двести на рыло.

К слову, третьим рылом был милиционер-водитель Дижоев — чемпион Центрального РУВД по тяжелой атлетике. И как раз в данную минуту оно (рыло Дижоева) нехотя выбралось из «уазика», лениво прошествовало к скамейке и мощным плечом пододвинуло в сторонку коллег. Без лишних слов и при полном отсутствии каких-либо эмоций милицейский чемпион сначала скрутил и «обраслетил» дерзкого Шпалу, а затем окольцевал и его более покладистого приятеля.

Закончив сию совсем нехитрую для чемпиона работу, Дижоев глянул на своих товарищей с легкой укоризной:

— Вот и всё! Хрена ли тут с ними базарить! Пошли, перхоть лагерная!

— Мы никуда не пойдем! — гордо и тоже по-киношному вскинул голову Клим. — Мы… я… я должен позвонить своему адвокату! Это беспредел! Вы…

Закончить мысль он не успел, получив несильный удар под дых. Обмякнув, Клим опал, как озимые, на мощные ручищи Дижоева, и тот брезгливо поволок его тушку к машине. Запоздало, только теперь включивший «сообразиловку» Шпала покорно засеменил следом за ними и даже первым забрался в клетку.

Через минуту «уазик», пыхнув-чихнув, потащился со двора: вся операция по нейтрализации «горе-наружки» в общей сложности заняла не более пяти минут. Тонкая, что и говорить, работа. И при этом, заметьте, никаких трупов!

— Браво! — восторженно прокомментировал увиденное Бугаец и даже шутейно зааплодировал отъезжающим ментам. — Ведь могут, когда захотят!

— Не когда захотят, а когда их простимулируют.

— Так ведь за хорошую работу и заплатить не жалко.

Зеча повернул ключ зажигания, тронулся с места, и «Вольво» мягко подкатил к подъезду.

— Давай мухой! Учти, у вас на всё про всё полчаса, не больше.

Бугай вылез из машины и торопливо скрылся в подъезде. Зеча же, порывшись в бардачке, вытащил диск Dire Straits, сунул его в пасть магнитолы, сделал звук погромче и, откинув голову на спинку сиденья, приготовился ждать…

* * *

Для Бориса Сергеевича Афанасьева нынешняя выходная суббота на поверку обернулась полноценным рабочим днем. Более того, на обратном пути из Клишино он умудрился сломаться так, что пришлось наступить на горло уязвленному самолюбию профессионала и запросить из милицейского гаража машину «технички». Неудивительно, что, добравшись в итоге до города лишь в восьмом часу и окончательно освободившись в девятом, после всех этих заморочек у Афанасьева не было ни малейшего желания тащиться еще и в контору. Но, поскольку давеча он необдуманно дал слово Мешку купить букет для Анечки и вручить его «от лица всего коллектива», иных вариантов не оставалось. Как говорится: «Давши слово — крепись! Поезжай и нажрись!»[21]…

…Дверь Борису Сергеевичу открыл «вечный дежурный по аэродрому» Лоскутков. Был он нынче предсказуемо грустный и задумчивый, как это всякий раз случалось, когда Колю не приглашали на взрослую гулянку. И хотя злого умысла со стороны «старших» в том не было, Лоскуткова в такие часы все равно неминуемо начинал терзать комплекс малолетства и профессиональной неполноценности.

— Ух ты! Какие цветы! — с порога оценил Николай придирчиво выбранный Афанасьевым букет. — Анька с ума соскочит от счастья!

— Ну, надеюсь, до этого не дойдет! Она еще здесь? Не уехала?

— Здесь.

— А из наших еще кто в конторе?

— Шевченко, Северова, — взялся перечислять Николай. — Джамалов и Крутов.

— Не понял? А Виталька?

— А вы разве сами не слышите?

Борис Сергеевич навострил ухо:

— Никак гитару притащил?

— Ага.

— Понятно. Судя по тому, как он сейчас лажает, состояние уже близко к классическому.

— Классическое — это как?

— Да так, что, «только взял гитару в руки, сразу видно — баянист», — хмыкнул Афанасьев и направился в комнату отдыха, из которой с каждым его новым шагом все отчетливей доносилось пьяное Виталькино:

…И над степью зловеще ворон пусть не кружит, мы ведь целую вечность собираемся жить. Если снова над миром грянет гром, небо вспыхнет огнем, вы нам только шепните — мы со Жмыхом придем…

— О! Только шепнули, как и помощь подоспела! — радостно завопил Шевченко, первым заметивший входившего в курилку Афанасьева. — Штрафную пилоту «пепелаца»!

Пододвинув хмельного балагура в сторону и не обращая внимания на прочие пьяные выкрики, Борис Сергеевич шагнул к имениннице и протянул ей роскошный букет со словами:

— Мира тебе и дому твоему, милая Анечка! А это, значится, от всех от нас! Чтоб по-прежнему цвела и пахла!

— Какая прелесть! — восхитилась девушка, зарывшись хорошеньким личиком в цветы. — Спасибо огромное!.. Присаживайтесь, Борис Сергеевич. Вы голодный?

— Она еще спрашивает! Да я, как в девять утра позавтракал, так с тех пор во рту…

— Понятно-понятно. Маковой героинки не было, — перебил-затараторил Джамалов. — Где ж тебя всё это время носило, мил-человек? Мы тут, понимаешь, ему названиваем-названиваем, а он всё недоступен и недоступен.

— Да я по заданию Андрея в область мотался: надо было кое-какие документы срочно отвезти, — уклончиво ответил Афанасьев, памятуя о просьбе держать язык за зубами. — Кстати, а сам-то он где? Не проявлялся?

— Минут двадцать назад отзвонился, поздравил и сказал, что приехать не сможет. Какие-то у него там срочные дела, — грустно вздохнула Анечка. — И Ольги Николаевны почему-то нет.

— А ее сегодня быть и не должно, — прокомментировал Борис Сергеевич, напустив на себя полнейшее равнодушие. — Прилепина сейчас в Мурманске, в командировке. И пробудет там еще несколько дней, как минимум.

Зная из классической литературы, что наиболее убедительна та ложь, которая произносится в глаза, Афанасьев отвечал, уставившись на Анечку в упор. Так что он физически не мог видеть с каким настороженным интересом в этот момент за ним наблюдали двое — Женя и Наташа.

— Ну вот, еще и Ольги не будет! — окончательно расстроилась Анечка, и в этой своей эмоции она была абсолютно искренна. Чего не скажешь сейчас о Наташе Северовой, которой отсутствие в курилке Ольги, безусловно, было по одному ударному музыкальному инструменту. Однако, уловив фальшь в интонации Бориса Сергеевича и сопоставив ее с некоторыми событиями сегодняшнего утра, разведанными через доверчивого Лоскуткова, она решила осторожно прощупать почву:

— Видать, серьезная делюга: целую машину гонять — бумажки отвезти. И это в эпоху развитого факса и интернета.

— Еще и в такую даль, судя по тому, что в город сумел вернуться только вечером, — неожиданно поддержал ее Крутов, впрочем исходивший в данном случае из собственных резонов.

— Да не в «дали» дело! — раздосадованно взялся отбиваться водитель. — Ежели по гамбургскому счету-то, там всего километров сорок езды. Просто сломался я на обратном пути, передняя шаровая накрылась.

— Хреново дело, — прислушавшись к их разговору, авторитетно рассудил Вучетич. — Сам справился, Сергеич?

— Да куды там! Жахнуло одновременно по люфтам и на «яйцах», и на шаровых опорах. Пришлось «техничку» вызывать.

— М-да, эка тебя угораздило! Похоже, старичок, теряешь былую легость: после ужина — грибочки, после грибочков — блинчики…

— Какие в жопу блинчики! Ты бы видел какая там дорога! Этакой дорогой хорошо разве что ляхов польских на болота отводить.

— Это где ж такая?

— Да грунтовка, лесовозами разбитая. Та, что с трассы «Нарва» левым поворотом на Клишино забирает, — сорвалось с водительских губ еще пару минут назад столь тщательно скрываемое.

Ничего не поделаешь — слаб человек. Особенно когда ему начинает казаться, что окружающие начинают всерьез сомневаться в его профессиональном мастерстве.

— Кли-ши-но? — растягивая слоги, словно пробуя слово на вкус, произнес название Крутов. — Это, часом, не там где дача у Жмыха?

— Разве? А я и не знал, — спохватился Борис Сергеевич. Поняв, что малость накосячил, он поспешил сменить тему: — Народ! А ведь мне, помнится, кто-то штрафную обещал?

— Так ты чего, Сергеич, в самом деле будешь? — удивился виночерпий Шевченко, безропотно наполняя новый стакан. — Ты же у нас, когда за рулем, вроде как не пьешь?

— Тьфу на тебя! А я о чем сейчас столько времени толковал? Подвеска у «пепелаца» накрылась! Капитально. Так что меня «техничка» на буксире — и в гараж. А из гаража я уже своим ходом к вам. К слову, забыл, когда последний раз так вот, пешочком, на своих двоих прогуливался. — Борис Сергеевич принял от Тараса стакан и жестом призвал собравшихся к тишине. — Ну, братцы, давайте-ка еще раз выпьем за нашу Анечку. И за ее богатыря! Чтоб у них жизня гладко сложилась!

* * *

Вещи были убраны в багажник и частично распиханы по салону. Максимка с бабушкой сидели в машине, молча и терпеливо ждали, когда стоящий на улице глава семейства закончит прощаться с дядей Сережой.

— …Давай, братишка, с Богом! — По-православному обычаю Зеча несколько раз приобнял приятеля, немилосердно сжав его в объятиях почти до хруста в позвоночнике. — На трассе — поаккуратнее, не лихачь: времени у вас достаточно. Тачку поставишь на платную стоянку в «Шереметьево». Ключи не вынимай, документы оставь в бардачке — подойдет один московский браток, заберет. Доверенность на продажу квартиры я завтра отвезу Зосипатычу. Как только сделка состоится, он начнет маленькими траншами переправлять бабки на Ленкин счет… Ты как, тещу-то проинструктировал?

— Так точно. Она нас в Москве проводит, а сама тем же вечером к сеструхе в Воронежскую губернию поедет. Покантуется там месячишко-другой. Ну а когда шум понемножечку уляжется, постараемся ее к себе переправить.

— «Без тещи жить нельзя на свете, нет?» — улыбаясь одними глазами, пропел Зеча.

— Ага. Как ни странно, но теща у меня — баба с понятиями. Не персонаж анекдотов, короче.

— Поздравляю. Хоть в чем-то одном повезло.

— Почему только в одном? — не согласился Бугаец. — К примеру, с вами: с Куртом и с тобой, придурком, тоже повезло. В чем-то. Почти.

— Ой! Разве можно говорить такие вещи молоденьким мальчикам? — с издевочкой жеманно загнусавил Зеча. — Замолчи немедля, противный! А то я окончательно растрогаюсь и, не сдержавшись, наделаю глупостей!

— Что и требовалось доказать, придурок конченый.

— И кто мне это сейчас говорит? Пожиратель протухших пирожков? Засранец со стажем?… Кстати, о Курте. Он мне звонил минут десять назад. Говорит, что «сторожки» на нас с тобой пока еще не стоят, так что особых проблем с пересечением границы быть не должно.

— Да ты за нас не волнуйся. На самом деле, сейчас главное, чтоб у вас всё нормально прошло.

— Пройдет, куда денется?

— Слово? — необычайно серьезно спросил Бугаец.

— Клянусь всеми спиртными напитками!

— Я к тому веду, Серый, что девки на этот раз непростые попались, фартовые. Дважды умудрились из-под самого носа соскочить.

— И это учтем. Опять же, подбитый глаз смотрит пристальнее.

— Вы, когда с Куртом деньги у них заберете… — Бугаец замялся. — Короче, не гасите их. Если будет такая возможность.

— Постараюсь учесть твое ходатайство. Хотя и несколько странно слышать подобные речи из ваших уст, сэр.

— От сера слышу. Когда самих ждать-то?

— Думаю, через недельку, не раньше. Да и… вот еще что, — порывшись во внутреннем кармане, Зеча достал пачечку американских денег. — Вот, держи.

— Убери! Есть у нас!

— Бери, говорю! Вам на первое время какой-то нал все равно понадобится. На обустройство там, все дела. Останется сдача — приеду, вернешь… Ну, вроде бы теперь точно всё. Катюхе с Ленкой привет.

— Обязательно. Курту тоже.

— Всенепременно. Ну что? Пока-пока?…

…Приятели молча стояли друг напротив друга и пристально всматривались. Всматривались так, словно бы старались хорошенечко запомнить каждую черту лица, изгиб каждой морщины, извилистость прорези каждого шрама.

Первым, не выдержав, отвел глаза Бугаец.

Отвел вынужденно, потому что на какую-то долю секунды ему показалось, что в этой жизни с Сергеем и с Куртом он больше никогда не встретится. И от этой хотя бы даже и призрачной, но вероятности сделалось ему вдруг невыносимо и жутко.

«Ф-фу! Муть какая! — затряс головой Бугай, отгоняя мерзостный морок. — И какая только херня в голову не придет?… Старею, что ли? Сантименты мозг так и грызут. Надо будет по дороге у какой церквы попутной притормозить-зайти, что ли?…»

Ленинградская обл.,

Кингисеппское шоссе,

19 сентября 2009 года,

суббота, 21:36 мск

Раздобыв под вечер для девчонок более чем эффективное средство индивидуальной самозащиты, порядком подуставший за день Мешечко стартовал в Ленобласть. Денек сегодня, надо сказать, выдался в высшей степени нервный, суматошный, но, как это оно часто и бывает, почти безрезультативный. В свете последних событий поиски «внутреннего врага» были временно приостановлены, а в части отыскания следов Зечи и Бугайца особых подвижек не случилось. Так что теперь вся надежда оставалась на «наружку» — руководство ОПУ пообещало выставить наблюдение за адресом Бугайца с завтрашнего утра.

Когда до поворота на Клишино оставалось всего километров шесть-семь, мобильник неожиданно заголосил, высветив информацию о «закрытости» номера.

— Слушаю! — нехотя ответил Мешок, край как нелюбивший «шифрующихся» абонентов.

— Андрей? Извини, это тебя Юра Севидов беспокоит. Из спортотдела Управления кадров.

Мешечко облегченно выдохнул, поскольку ожидать каких-либо глобальных неприятностей со стороны «спортсменов» всяко не приходилось.

— Узнал. Слушаю тебя, Юра.

— Еще раз прости, что дергаю в выходной. Просто последние два дня никак не могу дозвониться до вашего замполича. До Кульчицкого.

— Что немудрено.

— У нас в понедельник окружные соревнования по стрельбе. В тире, на «Динамо». От вас требуются два человека, причем обоего полу. Можешь с ходу назвать фамилии? Мне нужно срочно протоколы на участников составлять.

— Ну, что касается дамского полу, могу предложить только Северову.

— Секундочку, сейчас ручку возьму… Пишу: Северова. А зовут?

— Наталья. Только сразу предупреждаю: стрелок из нее как из дерьма пуля.

— Спасибо, что предупредил. Постараемся уже там, на месте, подменить ее на нашу разрядницу.

— А мужика тоже подмените? — усмехнулся Мешок.

— А вот касательно мужика, Андрей, у нас к тебе огромная просьба: не мог бы ты нам делегировать вашего спецназовца.

— КО-ГО?

— Погоди-погоди, я не мог ошибиться! — заволновался Севидов. Судя по донесшемуся в трубке шуршанию, он взялся листать какие-то свои записи. — Сейчас… Ф-фу! Да нет же! Вот, у меня тут черным по белому записано: перевелся в «гоблины». «Гоблины» — это же твои?

— «Гоблины» — мои. Да кто перевелся-то?

— Крутов Евгений Александрович! Перевелся из Центрального ОВО.

— Крутов? — изумился Андрей. — А при чем здесь спецназовец?

— Мне Кузоватов как-то рассказывал, что Крутов до прихода в милицию не то в спецназе, не то в каких-то других особых частях отслужил. Потому и стреляет как бог. В прошлые годы все призы брал! А ты разве не знал?

— Да знал, конечно. Просто… сегодня день был такой тяжелый, — с трудом нашелся с ответом Мешечко. — Устал как сволочь и, по ходу, начал серьезно тупить. Хорошо, Юра, я тебя услышал: хотите Крутова — будет вам Крутов. Диктуй: когда, где, во сколько?

— В понедельник, в 11:00, на «Динамо». Со своим табельным. Ксивы на руках иметь обязательно.

— Договорились, будут. С табельным и ксивами.

— Андрей, спасибо тебе огромное! Если честно, сегодня ты первый из начальников, кто не послал меня в жопу, а отнесся с пониманием. Засим — с меня бутылка. Обещаю!

— А я, Юра, человек вообще очень деликатный. И даже если когда кого и посылаю в жопу, то потом всегда перезваниваю и интересуюсь, как он добрался.

Севидов, хохотнув, отключился.

Сотрудник спортивного сектора и представить не мог, что пустяковая, на первый взгляд, информация, которую он только что поведал Андрею, в одночасье разрушила месяцами выстраиваемую новым начальником «гоблинов» цепочку логических построений и умозаключений. Несколько месяцев звероподобными усилиями и самыми разными способами пробуемая на разрыв, эта самая цепочка в самый неожиданный момент порвалась. Однако совсем не в том звене, на которое грешил и за которое так долго тянул Мешечко. Оно конечно: как бы там ни было, сейчас самое главное — результат. И все-таки, тоскливо было на душе у Мешка. Тоскливо и пакостно. Ибо в виртуальном списке подозреваемых Жене Крутову лично он отводил одно из самых последних мест…

Ленинградская обл.,

Кингисеппский р-он,

дер. Клишино,

19 сентября 2009 года,

воскресенье, 00:17 мск

Легкий прозрачный дымок вился над трубой — это застолбившая должность печника Юля, дорвавшись до сладостных воспоминаний детства, умиротворенно сжигала невеликие запасы дров в невеликом подсобном хозяйстве полковника Жмыха. Давненько она не находилась в состоянии полнейшей гармонии и с собой, и с этим не самым добрым миром. Понимая ее состояние, Андрей и Ольга оставили Нежданову в доме, а сами тихонечко переместились на воздух.

Вступившая в знак Весов молодая луна втягивала создаваемый Юлиными руками дымок чуткими ноздрями и, смешно морщась, нет-нет да и вычихивала на затянутый облаками небосклон очередной звездой-крохоткой. Астрологи утверждают, что «Луна в Весах» наделяет своих подопечных чувством гармонии и покоя. Возможно, в чем-то они и правы. По крайней мере поначалу слушавшие на крылечке тишину и навалившуюся окрест ночь, Ольга и Андрей в самом деле были близки к состоянию блаженной умиротворенности. Но у луны, как известно, две стороны. И оборотной стороной ее нынешней, по уверению все тех же гадателей на звездной гуще, являлась повышенная склонность к сомнениям и колебаниям. В такую ночь категорически рекомендуется избегать любого выяснения отношений, так как результат может оказаться абсолютно непредсказуемым. Впрочем, такие качества, как непредсказуемость и безрассудность, в отношениях Ольги с Андреем превалировали с первых дней их случайного и во многом странного знакомства…

— …Ты извини меня, Олька.

— За что?

— За то, что устроил тебе все эти мурманские хлопоты, — пояснил Мешечко, выпуская в ночь очередное сигаретное колечко. — Нельзя было вас одних туда отправлять. Ну да задним умом все мы крепки.

— И на том спасибо, — грея руки эмалированной кружкой с чаем, улыбнулась Прилепина. — А то я начала было подозревать, что поездочку за полярный круг ты мне в отместку организовал. За то, что я той ночью не ответила на твой звонок.

— Ну ты даешь! Да, кстати, а почему ты мне тогда не ответила?

Как ни странно, но сей невинный вопрос застал Ольгу врасплох. Чтобы собраться с мыслями, она попросила у Мешка сигарету и, оттягивая секундочки, старательно долго раскуривала. Наблюдая за ней, Андрей молча хмурился, уже догадываясь по выражению Ольгиного лица, что ожидаемый ответ им обоим, похоже, станет неприятен.

Наконец, Прилепина решилась:

— Я не ответила тебе тогда потому, что той ночью была не одна.

— А с кем? — не выдавая эмоций, ровным голосом спросил Мешок.

— Я была с мужем.

— С бывшим мужем? Или уже с не вполне? — Ольга промолчала, и Мешок начал потихонечку закипать: — И как прикажешь это понимать? Отставку мне даешь? А причина? РазонДравился? Или старые чувства вспыхнули? С новой силой?

Прилепина грустно покачала головой и произнесла чуть слышно:

— Нет, не разонДравился. И не вспыхнули.

— А тогда что?

— Вот ты, Андрей, на днях попросил меня поехать в Мурманск. Мне и Дениску жалко было одного оставлять, и мама некстати приболела, и вообще… Просто ехать не хотелось. Но я — поехала. Потому что некому больше было, потому что ты попросил. Короче, потому что так надо. Не лично мне, но — надо. Вот так и здесь. — Ольга задумалась, подбирая правильные слова. Но правильные все никак не желали подбираться, поэтому она мысленно махнула рукой и… — Володя, он… Знаешь, он ведь до сих пор меня любит, хоть я и причинила ему столько боли. Даже странно.

— А ты его?

— Нет. Это ужасно, конечно, но у меня к нему ничего, совсем ничегошеньки, осталось. Разве только благодарность… за сына, за их отношения.

— Тогда в чем проблема?

— Есть одно, совсем немаленькое, «но»! Володя нужен Денису. А сына, извини, я все-таки люблю больше, чем тебя.

— Но ведь это неправильно! Это, в конце концов, глупо!

— Это не глупо. Напротив, всё это более чем правильно. Ты славный, Андрей! Ты самый лучший мужчина из всех, кого я до сих пор встречала. Поверь, я это не в утешение тебе говорю, я действительно так чувствую. Не сердись на меня, пожалуйста! Я очень виновата перед тобой… Я не должна была так привязывать тебя к себе и так привязываться к тебе сама. Но нам нельзя быть вместе.

— Наверное, я полный кретин, но, тем не менее, все-таки спрошу: почему?

— Потому что это невозможно! Я приношу одни беды! Похоже, это какое-то проклятие, но в этой жизни я еще ни одного человека не сделала счастливым. И вот теперь решила, что буду очень-очень стараться в этом направлении. Чтобы счастливым вырос хотя бы он. Мой сын…

Какое-то время они сидели молча.

Два бесконечно одиноких человека.

Они молча курили и молча смотрели на молодую, но вместе с тем уже глубоко несчастную луну. Почему несчастную? Да потому, что, веками накапливая в себе чужие тоску и отчаяние, за тысячелетия та превратилась в бездонный колодец грусти. Ее бледность — это бледность мертвого лица. Где живет печаль? Где живет сама Смерть? Может быть, на луне? Может быть, она и есть то самое, абсолютное Одиночество!

«Но разве мы с Андреем не одиноки? Разве наши непутевые жизни не доказывают этого? — подумалось вдруг Ольге, и она с тоскою принялась сама для себя перечислять симптомы хронической болезни последних лет: — Тревожные сны. Ожидание неведомо чего. Тяжелое похмелье бесполезных дней. Заброшенный за шкаф томик стихов, которые некому прочесть. Ужин на одного. Вечерняя прогулка «куда глаза не глядят и ноги не ведут». Ласковый ветер нашептывающий слова, которые не от кого больше услышать…»

И это всё? Бросьте, братцы! Ну что вы, в самом деле?! Разве такая малость может быть сравнима с космическим одиночеством луны?!.

* * *

— …Я тебе на чердаке постелила. А мы с Юлей внизу разместимся, — неправильно интерпретировала телодвижение Мешка Ольга, решив что тот собрался вернуться в дом.

— Спасибо, но я, пожалуй, в город вернусь.

— Да ты что?! Ночь на дворе! Ты устал! Дорога отвратительная! — Она отчаянно вцепилась в его руку. — Нет! Никуда ты сейчас не поедешь! Слышишь?! Завтра выходной. Так хотя бы отдохнешь, выспишься по-человечески!

— Не волнуйся за меня, я доберусь, — деликатно высвободил руку Андрей. — Черт, совсем забыл! Я же вам «Сайгу» привез, на всякий пожарный. Места здесь глухие, мало ли что… У Золотова позаимствовал, он ведь у нас охотник заядлый. Кстати, нипочем не хотел давать, пока я ему не объяснил, что этот карабин для тебя предназначается. Потому цени, не потеряй. Ты как, сама справишься, или показать?

— Сама… Андрей, не уезжай! Я прошу тебя! Ну почему?!!

— Нет, Олька. На чердаке я не лягу. Во-первых, я не кошак, чтобы по чердакам лазать. А во-вторых… Все равно толком не высплюсь, ежели буду знать, что где-то рядом — ты. Нагая, теплая, но при этом — чужая…

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ВО ИСПЫТАНИЕ…

Санкт-Петербург,

20 сентября 2009 года,

понедельник, 10:14 мск

Всё воскресенье Андрей провел в УСТМ, немилосердно выдернув на службу в свой единственный законный выходной Певзнера. «Немилосердие» обошлось Мешку в две бутылки коньяка и обещание по первому требованию предоставить Геше «маршрутку» «гоблинов» для перевозки крупногабаритного хлама из его городской квартиры на дачу. В октябре Певзнер намеревался вступить в законный брак, а потому сейчас вовсю занимался ремонтом, особое внимание уделяя обустройству комнаты, в которой должно было разместиться брачное ложе. Несколько лет назад, побывав у Андрея в гостях, Геша пришел в полный восторг от «сексодрома», установленного в супружеской спальне четы Мешечко, и твердо решил, что когда-нибудь непременно заведет себе такой же. Аргументы Андрея, вроде «пойми, Карлсон, не в пирогах счастье!», должного действия не возымели. «Мешок! — хитро прищурившись, ответил приятелю Певзнер. — Я тридцать пять лет, за вычетом месяцев, проведенных в колыбели, проспал на еврейском сексодроме. Таки ты думаешь, что своей героической жизнью я не заслужил по-человечески выспаться с молодой женой?» Возразить на это было нечего. Особенно после того, как Геша разъяснил разницу между обычным и еврейским сексодромами. Последним оказалась маленькая, нестандартных размеров — 160<|>х<|>200 — кровать, то бишь не вписывающаяся в комнату по габаритам, а потому «обрезанная».

Ну да шутки в сторону. За день напряженной работы Гена и Андрей прошерстили десятки страниц распечаток столбцов телефонных соединений Жени Крутова за последние четыре месяца. Труд был проделан поистине титанический. Но даже в первом, пока абсолютно прикидочном, приближении сделалось очевидным, что эта игра будет стоить потраченных свеч. В частности, были отслежены несколько звонков Крутова на трубку, зарегистрированную на жену Бугайца. Ну а подлинным откровением для Андрея оказался тот факт, что в понедельник 24 августа, в тот день, когда Женька брал отгул «по семейным обстоятельствам», судя по засечкам антенн, он зачем-то появлялся в конторе. Появлялся уже после того, как Ивана Демидовича «экстрадировали» в ЛОВДТ. Учитывая, что примерно в это время со служебного телефона был сделан злополучный звонок на мобильник Бугайца, теперь имелись основания полагать, что его мог совершить именно Женя. А не Северова, на которую так долго и упорно грешил Мешок.

С Певзнером они расстались глубоко за полночь — совершенно обессиленные, с распухшими башками, воспаленными краснющими глазами и насквозь прокуренными глотками. Андрей переночевал в конторе, а с самого утра подорвался в ведомство майора Кузоватова — разбираться откуда растут ноги в истории о спецназовском прошлом Крутова…

— …Если честно, когда Женька вышел на меня с рапортом о переводе в вашу службу, я мысленно перекрестился, — признался командир «овошников», разливая чай по стаканам. — Тебе сколько сахару? Кубик, два?

— Парочку, коли не жалко, — кивнул Андрей. — Что, настолько сложный товарищ был?

— Да не в этом дело. Просто… — Кузоватов задумался, — очень неуютно мне с ним работалось. Потому как… душегуб он, короче.

— В каком смысле душегуб?

— В прямом. Помнишь, осенью 2007 года проходила тема за убийство сразу трех налетчиков? На Кронверкском?

— Что-то такое припоминаю. И чего?

— Это Женька их тогда положил. Всех троих. Они, конечно… В общем, дерзкие ребята были. Да что там — конченые отморозки. При задержании нашему сотруднику, Димке Яснову, позвоночник бейсбольной битой сломали. На всю жизнь инвалидом оставили. Вот тогда Женька и съехал с катушек. Ладно бы одного, того который с битой, так ведь он всех на месте положил. Не задумываясь. И бабу, между прочим.

— Даже так?

— Даже так. Мы по той истории потом полгода отписывались.

Изумлению Мешка не было предела:

— Как же его после такого не посадили?

— С учетом былых заслуг. Все-таки за Отечество кровь проливал.

— Во, кстати, я так и не понял: Крутов, он что, в самом деле в спецназе служил?

— Было дело, — хмуро подтвердил Кузоватов. — Он, вообще, не любил про это рассказывать. Да, собственно, и не рассказывал. Просто так вышло, что однажды мы с ним на пару бухнули крепко. Собственно, это случилось в тот самый день, когда стало известно, что Димка больше не встанет. Никогда. — Комбат нервно полез в карман за сигаретами. Чиркнул спичкой, прикурил. — Мощно мы тогда бухнули, по-настоящему. Вот Крутова и понесло. Он ведь там, на войне, такого насмотрелся, что на этом фоне даже жуткая история с Димкой — так, лютики-цветочки… Знаешь, меня тогда очень сильно поразила и задела Женькина фраза: «Лучше бы они его убили». Он ее как-то очень просто, очень спокойно произнес. Я, помнится, чуть ли не с кулаками на него за эти слова накинулся и только потом, много позже, понял, что на самом деле Женька прав оказался. Он, как ни странно, вообще очень часто оказывался прав. Вот только правда у Крутова, она такая… Даже не знаю как тебе объяснить… первобытная, что ли? Восходящая к «око за око».

— Я понимаю о чем ты хочешь сказать, — кивнул Мешок и задумался вслух: — Странное дело, а ведь я почему-то всегда считал, что с армейским спецназовским прошлым поступить на службу в ментовку нереально. Они же вроде как на особом учете в военкомате стоят?

— Андрей, ты меня удивляешь! А разве в этой стране есть что-то такое, чего нельзя сделать при помощи денег или связей? — горько усмехнулся Кузоватов. — Пошептался с военкомом, заслал куда нужно, раскатал с кем положено — и все дела: был на спецучете, стал на обнАкновенном. Может, номер ВУСа[22] слегка подкорректировали, может, просто «правильный» дубликат персонального дела в кадры заслали. Не суть важно. В конце концов, у нас бывали случаи, когда ранее судимых на службу принимали. А тут — личность, как ни крути, героическая, с боевым опытом.

— Понятно. Значит, говоришь, за боевые заслуги Женьку тогда от тюрьмы отмазали?

— И за них тоже. Хотя, думается, одно только прошлое Крутова всё равно бы не спасло.

— А что еще спасло?

— Как потом выяснилось, трупы за этой троицей тоже водились. Но самое главное, на их счету, помимо прочего, числилось ограбление загородного дома одного из наших милицейских бонз. Больше чем на два лимона барахла и ценностей вынесли. И вот когда тот узнал, что именно этих ребят Женька и приговорил, то своею властью уголовное дело в отношении Крутова на тормозах спустил. Дескать, другим впредь наука будет. Тем, которые на милицейское, потом и кровью нажитое, добро покушаются.

— Да уж, история. Не для рассказа на ночь.

— Да кабы она одна такая была, — вздохнул Кузоватов. — Однажды погнались мы обратно за троими красавцами. Одного взяли, а двое огородами ушли. Привезли задержанного к себе, предельно вежливо интересуемся: где твои хлопцы сейчас дохнут? А он, тварь такая… Короче, дурака включил. Я его уж и так, и эдак, а Женька вдруг молча поднимается с места, подходит, берет его за руку, кладет ладошку на стол и ломает ему большой палец. После чего возвращается и садится обратно. Причем всё это проделывает… даже не знаю какое слово подобрать?… Буднично, что ли? С полнейшим равнодушием.

— М-да… Однако тебя послушать, просто зверь какой-то, а не человек.

— Э-э, брат, тут не всё так просто. Что душегуб Женька, тут, как говорится, базара нет. А вот зверь… Когда Димку Яснова, того самого, про которого я только что рассказывал, комиссовали по инвалидности, его очень быстро у нас все подзабыли. Ну, знаешь, как это обычно бывает? Типа, «жаль, конечно, но жизнь продолжается».

— Знаю. К сожалению.

— Идеальное, к слову, оправдание собственному эгоизму лютому. Хотя что там на других пенять! — поморщился Кузоватов. — Я ведь и сам такой. Нет, поначалу навещал, конечно. А потом… Могила вот эта, бумажная, засосала. То-се, пятое-десятое… Нет, опять вру! Просто не мог я смотреть на него такого. Физически не мог Димке в глаза смотреть. Понимаешь?

— Понимаю.

— Нет, Андрей. Пока тебя самого, пока твоих друзей или близких не коснется, этого до конца не поймешь. Не прочувствуешь, — комбат устало потер виски. — Да, так о чем бишь я?

— О том, что все его забыли.

— Вот-вот. От Димки ведь даже жена ушла, не захотела всю оставшуюся жизнь утку за ним выносить. Все отвернулись! Кроме соседки бабы Маши, которая его еще с сопливого возраста знала. И Женьки! Крутов до сих пор раз-два в неделю к нему заскакивает. Какие-то продукты, фильмы, лекарства привозит. Да что лекарства — матрасы-пеленки менять не брезгует! Димка, он же теперь так, человек-овощ, на одних только анаболиках и существует… Так вот как раз Женька — единственный, кто не боится смотреть ему в глаза. Наверное, потому что он на войне и не такое видал. А вот мы, все остальные, навроде как существа с тонкой душевной ориентацией. Очень удобный термин. Оправдывающий наши и брезгливость, и равнодушие… А ты говоришь «зверь»! Это еще большой вопрос, кто из нас животное. Вот только…

— Что?

— Вот только лично я считаю: неправильно это, всех этих парней, повоевавших, к нам брать. Они уже по определению другие люди, не такие как все. Это типа как в «Ночном дозоре», помнишь?

— Иные?

— Иные, а к тому же еще и душегубы. А у нас здесь и без того своих душегубов хватает.

— Это точно, — вздохнул Андрей.

Некоторое время они молчали, а затем, будто что-то вспомнив, Кузоватов усмехнулся лукаво и поинтересовался:

— А Женька у вас там как? Тоже небось притчами и цитированием Екклезиастов всяких народ достает?

— Есть такое дело. Мои ребята ему даже прозвище дали соответствующее: «Блаженный Августин».

— Во-во. Я у него как-то спросил: откуда, мол, из тебя вся эта лабуда прет? Может, ты у нас и в самом деле воцерковленный?

— А он?

— Ответил, что, когда почти три месяца в госпитале лежал, от скуки несколько раз всю Библию от корки до корки проштудировал. Потому как никаких других книг не было, а вот с Библиями — полный комплект: по паре штук на рыло. Это им миссионеры какие-то, заместо тушенки со сгущенкой, навезли. Вот тогда Женька и уверовал. Вернее, якобы понял для себя, что в этом что-то есть, и с тех пор исключительно философской и богословской литературой интересуется. Может, конечно, просто выпендривался, когда мне это рассказывал, а может, и в самом деле грехи собирался замаливать. Только вот, боюсь, — печально покачал головой комбат, — что у Крутова этих самых грехов столько, что одним чтением душеспасительных книжек там всяко не обойдется… Кстати, ты же мне так и не сказал: с какой целью Женькиной подноготной интересуешься-то? Неужто и у вас успел накосорезить?

— Да нет. Просто была у нас мысля Крутова на повышение двинуть, — соврал Мешок. — Но теперь даже и не знаю.

Майор Кузоватов сделался необычайно серьезен:

— Дело ваше, конечно, но лично я — не советую. Только учти, Андрей! Я тебе этого не говорил!..

* * *

Первенство по стрельбе из 9-мм пистолета Макарова с выполнением спортивного упражнения ПМ-1 по мишени<N>N<N>4 (грудная с кругами) среди сборных команд милицейских подразделений Северо-Западного федерального округа подходили к своему апогею. К этому времени по наибольшему количеству набранных очков уже были определены победители командного первенства, и сборная питерского Главка в данной дисциплине, мягко говоря, не блеснула, заняв хотя и почетное, но неутешительное четвертое место.

На начальника спортотдела Юру Севидова было больно смотреть. Мрачнее тучи он расхаживал взад-вперед за спинами болельщиков и мысленно сжимал кулаки за последний шанс улучшить свою карму руководителя среднего звена. Шанс этот был материализован в лице «гоблина» Жени Крутова — единственного из питерских милиционеров, попавшего в десятку финалистов личного зачета. И как раз сейчас эту самую десятку организаторы соревнований выводили на линию огня.

Опознать Крутова среди прочих стрелков было нетрудно — он один из всех финалистов вышел на стенд без наушников для приглушения звука выстрелов.

— Еще раз напоминаю! — разглагольствовал перед финалистами служитель «динамовского» тира. — Оружие следует держать как воробья: сильно сожмешь — задушишь, слабо сожмешь — улетит. — Сия глубокомысленная фраза явно проходила по разряду «домашних заготовок», но, тем не менее, служитель произносил ее с удовольствием и с таким видом, словно бы десятка стоявших перед ним крепких мужиков, большинство из которых было призерами всевозможных первенств, впервые в жизни получила возможность взять в руки табельное оружие. — Всё ясно? Тогда приступить к стрельбе!

Стрелки вскинули оружие и стали было выцеливаться, как вдруг в поясной сумочке Крутова неожиданно заверещал мобильный телефон.

— АТ-СТА-АВИТЬ! Мать вашу! У кого там банан в ухе?!

Финалисты послушно опустили правые руки и служитель, негодуя, мелкими шажками засеменил в сторону Жени.

— Я ведь настоятельно просил всех! Убрать, отключить мобильные телефоны. Это мешает вашим коллегам, вас самих сбивает с должного настроя.

— Прошу прощения, виноват.

Крутов достал телефон и сбросил входящий звонок.

— Виноватых бьют и плакать не дают. Дайте сюда! — служитель отобрал у него трубку и брезгливо отнес к судейскому столику, на котором уже лежало с десяток мобильных сотоварищей. — Закончите стрельбу, заберете. Внимание! Оружие на изготовку! Приготовились! Огонь!

И началась пальба. Да не в белый свет, а большей частью всё в нее, в копеечку, ибо сейчас стреляли действительно профи. Страшно пугавшаяся грохота выстрелов Наташа Северова, пребывающая в тире в качестве «подсадного» статиста, зажмурилась и попыталась покрепче зажать уши ладошками. Абсолютно бесполезное занятие! От этих душераздирающих звуков невозможно было скрыться. Стоящая рядом с судейским столиком Наташа уже решила скоренько ретироваться и переждать стрельбу в коридоре, как вдруг заметила, что лежащий на столике мобильник Жени снова подал голос. Северова, бочком-бочком, пододвинулась ближе и, скосив глаза, прочитала высветившееся имя абонента: «Серый».

Наконец выстрелы стали звучать всё реже, и с линии огня начали доноситься обнадеживающие выкрики: «Шестой стрельбу закончил!», «Второй стрельбу закончил!», «Десятый стрельбу закончил!»…

— Оружие к осмотру! — скомандовал служитель, зафиксировав последний выстрел.

Осмотрев каждый ствол на предмет отсутствия патрона в патроннике, судейская комиссия в сопровождении стрелков и высокопоставленных болельщиков направилась к мишеням. А вот Крутова результаты стрельбы, похоже, совсем не интересовали. Развернувшись, он направился в противоположную от мишеней сторону, забрал свой телефон и, отойдя в сторонку, набрал номер. Это его телодвижение Наташа заметила с опозданием, так что, конспиративно переместившись к Жене за спину, сумела услышать только самое окончание его короткого телефонного разговора:

— …с учетом возможных пробок на выезде из города и на Кингисеппском в районе Красного Села — через два… Хорошо, тогда уже на месте и встренемся… Слышь, брателло, ты ухи прочисть, что ли? Не Клушино, а Клишино. Да… Железо? Со мной… Всё. И смотри, подвеску береги — дорога там, я вас умоляю! Я вчера каким-то чудом брюхо не пропорол.

Женя отключил трубку, развернулся и, заметив стоящую за спиной Северову, вздрогнул от неожиданности. Впрочем, тут же взял себя в руки, улыбнулся натужно:

— Ты чего, Натаха?

— Ничего. Просто подошла узнать как твои успехи?

— Какие успехи? — рассеянно переспросил Крутов, мысли которого сейчас витали где-то очень далеко.

— Я говорю: попал куда-нибудь?

— Ах да! Конечно. Если зрение меня не подвело, будет сорок восемь очков.

— Ого! Ты прямо настоящий Вильгельм Тель!

— Брось! Был бы Вильгельм, выбил бы все пятьдесят. А так третий выстрел сдернул, на без четверти десять… Натах, ты извини, но мне нужно пойти с Севидовым переговорить.

— А я тебя и не держу, иди, конечно.

— Слушай, а ты здесь как, до конца пробудешь? До самого награждения?

— Ну да. Все равно мне с некоторых пор на работе делать нечего.

— В таком случае огромная просьба: если мне тут какую-нибудь грамоту вдруг решат выдать, получишь за меня, ладно? А то мне сейчас позвонили — нужно срочно в одно местечко подскочить.

— Без проблем.

— Если кто из начальства спрашивать станет, соври там что-нибудь. Дескать, после соревнований поехал домой, переодеться, туда-сюда. А я часикам к шести, думаю, обернусь. Лады?

— Ладно уж. Исключительно ради тебя.

— Спасибо, Натах! Ты — настоящий друг.

— Так ты от меня на прошлой неделе просто дружбы домогался? — протянула Северова, изобразив на лице легкое разочарование. — Э-эх, а я-то, дура, подумала…

— Натаха! Что я слышу?

— А что ты слышишь?

— Я могу расценивать эти твои слова как…э-э… как приглашение?

— Можешь.

— Тогда до вечера?

— До вечера.

Довольный, Крутов направился разыскивать Севидова. Сообразив, что тот намеревается предупредить спортивное руководство о своем неучастии в официальной церемонии награждения, Наташа поспешила на выход. Поразившись тому, с каким лицемерием и неприкрытым цинизмом Крутов назначил ей вечернее свидание сразу после поездки в Клишино, она приняла для себя твердое и окончательное решение: именно сегодня она выведет Женьку на чистую воду. И тогда кое-кто очень сильно пожалеет о своем подлом поступке. Под «кое-кем» подразумевался, естественно, Мешок…

…Временный наблюдательный пункт Северова устроила на остановке общественного транспорта, расположенной неподалеку от выезда со стадиона. Ждать пришлось недолго — минут через семь дежуривший на воротах милиционер поднял шлагбаум, и машина Крутова плавно выкатилась на проспект Динамо и двинула в направлении Петроградской улицы. Провожая ее глазами, Наташа покинула свое укрытие и принялась отчаянно голосовать проносящимся мимо «частникам». Для реализации ее задумки такси сейчас категорически не подходило.

Какой же русский автолюбитель не любит быстрой езды и голосующих на дороге красивых женщин? Серебристый «Хендай Гетц», практически подрезав шедшую впереди «девятку», водитель которой также был не прочь оказать услугу одинокой барышне, лихо притормозил у Наташиных ног. Северова рванула на себя дверцу и без лишних разговоров забралась на первую парту.

— Куда едем, красавица? — излучая оптимизм, поинтересовался хозяин — импозантный мужчина лет сорока. Достаточно привлекательный, если бы не его пошленькие тонкие усики, выдающие в их обладателе непомерный апломб и неприкрытое желание нравиться женщинам.

— Вперед. Вон за тем серым «Фордом».

Учтивое выражение лица водилы мгновенно сменилось на недовольное:

— Нет, красавица, так не пойдет. Или называй адрес, или выкатывайся из машины.

— Я сотрудник криминальной милиции, — махнула перед усиками раскрытой красной корочкой Наташа. — Я приказываю вам срочно ехать вон за той машиной.

— А мне по фигу! Хоть сотрудник Администрации президента! Вылезай! Я ментов возить не подряжался!

— Ну, раз не подряжался, тогда вылезай сам.

Северова достала из сумочки полученный утром в конторе ПМ и направила его на водилу.

— Ты че, совсем больная?!

— Я теряю с тобой время! Быстро! — Наташа с немалым усилием сняла пистолет с предохранителя и дослала патрон в патронник.

— Учти, сука, у меня память хорошая! — испуганно заблажил водила, выбираясь из машины. — И твои имя и должность я очень хорошо запомнил!

— Умница! Ты мне тоже очень понравился!

Наташа переместилась на водительское место, бегло осмотрелась. Слава богам: коробка передач оказалась автоматической! В противном случае могли возникнуть серьезные проблемы, так как водительский стаж у Северовой хотя и имелся, но оставлял желать лучшего.

Боясь потерять из вида машину Крутова, Наташа повернула ключ и стартовала с места так, что, если бы сейчас ее видел известный своим безудержным лихачеством Гришка Холин, он бы нервно закурил с горя.

— Вот тварь! Блин, что же это творится, а?! Среди бела дня! — очумело бормотал обладатель пошлых усишек, наблюдая за тем, как стремительно удаляется его собственная тачка. — Менты-беспредельщики! Евсюковщина какая-то!.. Эй, отец, подожди! Слушай, где здесь ближайший отдел милиции, а? У меня только что машину угнали!..

* * *

Андрей возвратился в контору в крайней степени раздражения. Сразу после беседы с Кузоватовым он проскочил в военкомат Центрального района, где у него трудился знакомый человечек, прикормленный еще со времен службы Мешка в уголовном розыске. Там, после получасового ожидания, Андрей сумел самолично ознакомиться с послужными списками военнослужащих «энской» ОБрСпН ГШ МО[23] Евгения Крутова и Сергея Подольского, он же Зеча. За архивными сведениями на их приятеля Бугайца нужно было отправляться по месту регистрации в Кировский район, вот только какая в том необходимость? Если картина и без того вырисовывалась предельно ясная. А правильнее сказать — хмурая и пасмурная.

Не заглядывая в оперскую, Мешечко тяжело прогрохотал в конец коридора и распахнул дверь в кабинет замполича ударом ноги. Выскочившие на шум из курилки Вучетич и Холин удивленно переглянулись:

— Шо это было?

— Похоже на стихийное бедствие.

— Тады срочно погружаемся обратно…

…Кульчицкий посмотрел на ворвавшегося в кабинет Мешка не только с легким испугом, но и с удивлением тоже. Поскольку ТАКИМ и.<N>о.<N>начальника отдела он, пожалуй, еще никогда не видел.

— Ба, никак сам Олег Семенович! — картинно всплеснул руками Мешечко. — Это ж какими попутными ветрами вас к нам надуло? Соскучились по родимой сторонке? По кабинету любимому соскучились?

— Андрей, я тебя не вполне понимаю, — неодобрительно свел брови домиком замполич. — Во-первых, что за тон? А во-вторых, ты же сам прекрасно знаешь, что я был на трехдневном семинаре в Москве.

— Семинар небось по херомантии?

— Почему по херомантии? — недоуменно спросил Кульчицкий.

— Ну как же? — Андрей подошел к столу зама, бесцеремонно порылся в стопке аккуратно сложенных бумаг и, выудив наугад листок, с глумливой интонацией зачел: «…В процессе разбирательства проблемных ситуаций в оперативных подразделениях решающую роль может сыграть и весьма специфическое качество, присущее некоторым сотрудникам. Речь идет об умении как бы считывать информацию с подозреваемого, воспринимать «мысленный поток» человека. Специалисты объясняют эти способности лептонной теорией физических полей биологических объектов, когда сознание людей с помощью нейропсихических преобразований может проникать в любую часть пространства и времени…»[24]

Замполич сердито отобрал листок:

— Пожалуйста, аккуратнее! Это из нашей секретной библиотеки! И вообще, я не понимаю, Андрей, что тебе нужно?

— Личное дело Крутова покажи.

— А зачем?

— Личное дело Крутова! Мне! Быстро! — злобно рявкнул Мешок, и Кульчицкий, вздрогнув, подорвался к сейфу и зазвенел связкой ключей. От волнения он никак не мог сосредоточиться и подобрать нужный.

— Ты когда последний раз в свой сейф заглядывал? Похоже, там уже замок заржавел.

Олегу Семеновичу наконец удалось справиться с сейфом: он вытащил из него груду папок, отыскал среди них искомую и с возмущенным видом молча протянул Андрею. Тот брезгливо принял папку, уселся на стол и быстро пролистал довольно куценькое по объему дело.

— Собственно, этого и следовало ожидать. Суду всё ясно.

— Что ясно?

— Поясните мне, товарищ заместитель по личному составу, всего один момент! Вот у вас в личном деле вашего подчиненного имеется собственноручно вами сделанная запись: «в период с 1994 по 2001 год служил в армии». Это всё, что вы мне можете поведать об этом периоде жизни нашего сотрудника?

— А что еще?

Замполич посмотрел на Мешка невинными глазами ребенка, и от этой детской непосредственности у Андрея буквально взорвало мозг:

— ГДЕ? КЕМ? В КАКОЙ АРМИИ СЛУЖИЛ КРУТОВ?

— В нашей. В красн… Брр! Пардон! В российской.

Мешечко застонал и схватился за голову:

— Идиот! Господи, ну какой же идиот!

— Андрей, я попросил бы!

— Нет! Это я тебя, друг мой сердешный, хочу попросить! Переводись-ка ты от нас в какую другую службу! Да побыстрее! Пока я лично не проник в твое сознание! С помощью нейропсихических преобразований!

Олег Семенович набычился и встал в позу оскорбленной добродетели:

— А, собственно, с какой стати ты тут раскомандовался? Не забывай: ты здесь пока еще всего лишь и.<N>о. — исполняющий обязанности начальника. И это еще большой вопрос: кого именно поставят на руководство отделом после ухода Жмыха. Тебя или…

— Ах вот даже как?!!

— Да. Вот так! И, кстати сказать, очень серьезные люди в Главке дали мне понять, что твоя кандидатура далеко не всеми воспринимается как…

Тут Кульчицкий запнулся и прикусил язык, понимая, что невольно сболтнул лишку. В свою очередь Мешок посмотрел на него в упор, недобро прищурившись:

— Оказывается, в данном случае Юстас не ошибся: сепаратные переговоры Даллеса с Гимлером действительно ведутся.

Андрей подхватил папку с личным делом Крутова, замахнулся ею над головой инстинктивно присевшего и зажмурившегося замполича и… В последний момент папка со свистом пронеслась мимо, шарахнувшись об стол так, что подпрыгнул установленный на нем монитор.

Следом снова загрохотал Мешечко — теперь уже направляясь в свой кабинет. Из курилки снова опасливо высунулся Холин, и, почувствовав спиной его тревожный взгляд, Андрей крикнул, не оборачиваясь:

— Гришка, ты с кем там шхеришься?

— С Виталькой. А чего?

— Бегом получайте оружие и спускайтесь во двор, к моей машине. Сейчас поедем.

— Куда?

— На «Динамо».

— На соревнования, что ли?

— Ага. С показательными, бля, выступлениями…

Ленинградская обл.,

Кингисеппский р-он,

дер. Клишино,

20 сентября 2009 года,

понедельник, 15:48 мск

Едва только разбитая грунтовка резко, под углом почти в девяносто градусов начинала забирать влево, с невысокого пригорочка сразу открывался вид на лежащую в низинке деревушку Клишино. Женя Крутов про это знал, так как накануне уже побывал в этих краях. Побывал, чтобы удостовериться, что беглянки действительно поселились на даче Жмыха, а заодно произвести разведку местности. Сама местность ему не приглянулась, а вот месторасположение дачи оказалось более чем выигрышным. С севера и запада к ней вплотную подступал лес, а с восточной стороны от соседского дома ее отделял довольно высокий и плотный забор.

Крутов проехал по главной, она же единственная, деревенской улице и заглушил мотор не дотянув до объекта метров шестьдесят. Это расстояние он визуально вычислил вчера, определив, что именно такая дистанция позволяет машине максимально приблизиться к дому, оставаясь при этом незамеченной даже из слухового окошка чердака. Всю дорогу погруженный в не самые веселые мысли сегодня Женя ни разу не удосужился совершить минимальные проверочные действия на предмет «хвоста». И, как оно по закону подлости обычно и бывает, именно сегодня этот самый «хвост» благополучно дотащился за ним до пункта назначения. В одиночку, даже и вооружившись самыми подробными картами, страдающая «топографическим кретинизмом» Наташа сюда ни за что бы не добралась. К слову, впервые попавшая в Клишино Северова поступила очень разумно, когда не стала закладывать вираж под девяносто градусов: прижавшись к обочине, она не поленилась выйти из машины и прогуляться за поворот, перед которым стоял покосившийся столбик с названием населенного пункта.

С высоты пригорка Наташа рассмотрела и саму деревню, и зачаленную машину Крутова. Нырнув в придорожный кустарник, она спустилась вниз и стала осторожно продвигаться по деревне, маскируясь за заборами обращенных «спинами во чисто поле» домов, стоящих на противоположной стороне дороги. Все это время она ломала голову, пытаясь вычислить дачу Павла Андреевича. Но вскорости ларчик открылся сам и до заурядного просто: на крыльцо самого последнего по улице и не самого богатого дома вышла… Прилепина собственной персоной. Выколотив от пыли какую-то тряпку и не заметив ничего подозрительного, Ольга вернулась обратно.

«Что, собственно, и требовалось доказать: девушки здесь, и Крутов приехал в Клишино по их души», — печально констатировала Наталья и тяжело вздохнула. По правде сказать, ей до последнего момента хотелось верить, что ее догадки и аналитические потуги в отношении Жени в конечном итоге окажутся глупостью несусветной. Это был тот случай, когда она с удовольствием и с немалым облегчением призналась бы в собственной «блондинистости». Но увы! Здесь, в убогой деревеньке Клишино, последние сомнения отпали, а надежды разрушились.

Словом, итоговый расклад сделался для Северовой окончательно ясен: пришло время раскрывать карты и вызывать подмогу. Но для начала она решила присмотреть себе местечко для обустройства очередного наблюдательного пункта. Вскоре таковое обнаружилось в виде заброшенного, полусгоревшего сарайчика, расположенного практически в створе с дачей Жмыха. Без проблем отогнув парочку держащихся на честном слове задних досок, Северова забралась внутрь и, стараясь не испачкаться, соорудила из подножного хлама подобие скамеечки. Наблюдательный пункт получился без преувеличения идеальным. Сквозь многочисленные щели по правую руку Наташе была хорошо видна часть дороги, включая припаркованную машину Крутова, ну а по левую открывался вид на забор и калитку, принадлежащие хозяйству Павла Андреевича. Собственно до него, до хозяйства, по прямой было от силы метров двадцать, едва ли больше.

Северова достала мобильник («Вот ведь нерпа глупая! Как в тире отключила, так до сих пор без связи и мотаюсь!»), вызвала из записной книжки номер Ольги.

«Начинается!» — в сердцах прошипела она, после того как металлический голос доверительно поведал о том, что «абонент заблокирован и временно недоступен». В следующую секунду мобила показательно хрюкнула, и дисплей жалобно мигнул «последней палочкой».

«З-за-раза! До кучи еще и телефон садится», — ругнулась Наташа и спешно набрала номер Мешка:

— Андрей! Это я!.. Выслушай меня и не перебивай, а то у меня труба садится… Я в Клишино!.. Здесь Крутов!.. Ты ничего не знаешь, Андрей! Крутов, он…

Санкт-Петербург,

20 сентября 2009 года,

понедельник, 16:07 мск

— …Наташенька! Ради бога успокойся! Я тебе верю, родная, верю! Ты только ничего там без нас не предпринимай!.. Сиди в этом сарае и носу оттуда не кажи! — взволнованно кричал в трубку Мешок.

Звонок Наташи застал его в салоне машины, припаркованной на территории «динамовского» спорткомплекса. Трое «гоблинов» сидели здесь уже минут двадцать и все это время мучительно гадали-размышляли: где им теперь искать Женьку, мобильник которого устойчиво находился «вне зоны действия»? Домашний телефон Крутова молчал. Дежуривший сегодня по конторе Ильдар, который должен был сразу отзвониться в случае появления Женьки, тоже.

— …Всё верно, Наташа, она и не должна была тебе ответить. У Ольги сейчас другая трубка… Да! Я ее прямо сейчас наберу. А ты дожидайся нас и, ради бога, не высовывайся. Мы уже выезжаем! Наталья! Наташенька!.. Ч-черт! Похоже, у нее труба сдохла!

Мешечко сбросил звонок и принялся судорожно рыться в бардачке.

— Андрей, ну чего там?

— Женька в Клишино. Сидит в машине через три дома от дачи Жмыха и ждет, когда подъедет некто по имени Серый.

— Я правильно понимаю, что Зечу в миру зовут…

— Ты правильно понимаешь, — прорычал Мешок. Он был необычайно зол сам на себя, поскольку, сосредоточившись на персоналии Крутова, элементарно не озаботился вопросом: а куда, собственно, из тира подорвалось Северова? Сделай он сей заурядный проверочный звонок хотя бы часом раньше, у Зечи с Женькой не было бы теперь такой катастрофической форы по времени.

— А что ты ищешь?

— Никак не могу найти бумажку, на которую записал новый номер трубки Прилепиной! Твою мать! Надо же быть таким кретином!

— А что, больше его никто не знает?

— В том-то и дело! — осознав бесполезность поисков, Мешок откинулся на сиденье и мучительно потер виски, силясь что-то вспомнить.

— Андрей, мы теряем время! — мрачно напомнил Холин.

— Знаю, но сейчас самое главное — это предупредить Ольгу. Стоп! Кажется, есть контакт. — Мешечко повернул ключ зажигания и начал выруливать со стадиона. — Виталя, набери Ильдара и попроси его зайти в мой кабинет. Там, в верхнем, кажется, ящике стола должны лежать гарантийки на купленный телефон и договор с «Мегафоном» на обслуживание.

— А как он туда попадет? Ключ от кабинета только у тебя.

— Пусть взламывает дверь.

— Ты это серьезно?

— Нет, бля, шутки с тобой шучу! Звони, не анализируй.

— Андрюха, давай я за руль сяду? — предложил Холин. — А ты за штурмана.

Мешок покорно прижал машину к обочине.

— Валяй, Шумахер ты наш. Только постарайся по возможности никого не задавить. Кроме, Зечи и Крутова, разумеется…

Ленинградская обл.,

Кингисеппский р-он,

дер. Клишино,

20 сентября 2009 года,

понедельник, 16:26 мск

Со своего наблюдательного пункта, психуя и нервно кусая губы, Наташа Северова следила за тем, как в деревню въезжает черная иномарка и останавливается возле машины Крутова. Звонок Андрею был сделан всего двадцать минут назад, и, будь ты хоть трижды гонщиком, за такое время подмога сумела разве что выбраться из города. И это — в лучшем случае…

— …Там, на повороте, «Хендай Гетц» брошенный стоит. Не в курсе, что за тачка? — вместо приветствия спросил Зеча.

— Не знаю. Когда я проезжал, его там еще не было.

— Странно. Для грибников рановато.

— А по-твоему, в лес только за грибами уединяются? — усмехнулся Женя. — Для грибников, согласен, рановато. А вот для влюбленных парочек погода в самый раз.

— Очень может быть. В этой деревне вообще какая-нибудь жизнь теплится? Я к тому, что мы тут с тобой сейчас стоим, отсвечиваем как два тополя на Плющихе.

— Вчера приезжали какие-то на тачках с городскими номерами, картошку копали. А сегодня — полная тишина. За те сорок минут, что я здесь чалюсь, ни единой живой души не приметил.

— А мертвой?

— Чего мертвой?

— Я говорю, мертвые с косами здесь вдоль дороги не стоят?

— Вроде нет.

— И это хорошо. Какой дом?

— Последний по правой стороне.

Зеча всмотрелся.

— Понятно. Ну пошли, что ли? Чего резину тянуть? Железо где?

— В багажнике. Сейчас…

…Расширившимися от страха глазами Наташа наблюдала за тем, как Женя подходит к багажнику, достает из него автомат, перебрасывает сурового вида незнакомцу, и тот ловко ловит его одной рукой. Сам Крутов вытащил из наплечной кобуры свой табельный ПМ, вставил в него новую обойму и сказал незнакомцу что-то такое, от чего тот весело и беззаботно рассмеялся. Мужчины вели себя так, словно бы сейчас собирались не на вооруженный захват беспомощных женщин, а на пикник у обочины. И от этого ощущения Северову охватил еще больший ужас. Хотя, казалось бы, куда больше?

С оружием в руках Женя и его напарник направились к дому Павла Андреевича — дистанция между ними и Северовой медленно, но неумолимо сокращалась.

«Ой, мама-мамочка!.. Господи!.. Что же это, господи?!» — трясущимися от страха губами как заведенная повторяла Наташа. Словно зачарованно, она не отводила глаз от с каждым шагом нарастающей фигуры Крутова, а покрытые гусиной кожей руки ее, словно живя сейчас самостоятельной жизнью, тем временем лихорадочно шарились в сумочке. Наконец, среди вороха дамского барахла они нащупали искомое и вытянули на свет пистолет. Тот самый, с помощью которого часами ранее Северова уже совершила одно преступление.

«Ну да, лиха беда начало», — пришла вдруг на ум совершенно дурацкая присказка, и Наташа, невольно улыбнувшись, попробовала снять пистолет с предохранителя. Долгое время у нее это не получалось. Вплоть до того момента, пока она не сообразила, что сделала это телодвижение еще в городе, когда направляла ствол в сторону хозяина «Хендая», — всё это время оружие, словно предчувствуя что-то нехорошее, было морально готово к бою.

Северова вытянула правую руку: пистолет в ней тут же заходил ходуном, и в эту самую секунду Наташа осознала, что прицельно выстрелить, а уж тем более попасть, а уж тем более в человека, пускай бы тот сто раз лиходей и предатель, она не сможет…

…Нынче была Ольгина очередь дежурить по кухне. И пока Прилепина занималась на веранде нехитрой стряпней, Юля лежала в комнате на стареньком, твердом как бетон диванчике и лениво смотрела идиотский дневной сериал для домохозяек. Прием был отвратительным: телевизор ловил всего три канала, да и те периодически взбрыкивали, сбиваясь с настройки. И все же в спартанских условиях клушинской глуши это было лучше, нежели совсем ничего.

Откуда-то снова донесся приглушенный сигнал мобильника:

— Ольга, кажется, у тебя телефон! — не меняя позы, прокричала Нежданова.

Прилепина вошла в комнату, на ходу вытирая руки полотенцем. Осмотрелась:

— Еще бы понять, куда я его засунула? Юльк, ты не видела?

— Не-а. По ходу, он не первый раз трезвонит.

— А почему ты мне сразу не сказала?

— Я поначалу думала, что это у меня глюк такой.

Меж тем телефон продолжал настойчиво, хотя и по-прежнему глухо, надрываться.

— Блин, хоть бы задницу от дивана оторвала и помогла найти! — рассердилась Ольга.

Юля нехотя покинула свое лежбище, подключилась к поискам, и совместными усилиями потеряшку удалось отыскать под подушкой у Ольги.

— Да… Андрей? Привет. Слушаю тебя!..

…Дойдя до забора объекта, Зеча и Курт, не сговариваясь, пригнулись. Разом изменилась даже сама их походка, сделавшись по-кошачьи мягкой, неслышной.

Переместившись к калитке, Зеча характерным жестом показал напарнику: дескать, обходи забор по периметру и блокируй дом со стороны леса. Курт кивнул в подтверждение и все так же мягко ступая, двинулся к западной стороне…

…Как только Женя сделал первый шаг в сторону леса, Северова со всей отчетливостью поняла, что «всё пропало». И что оставаться далее простым наблюдателем означало допустить захват, а возможно, и гибель девчонок. Она совсем не знала Юлю, она почти ненавидела Ольгу, но разве можно было допустить, чтобы два здоровенных мужика, не встретив ни малейшего отпора, легко и играючи расправились с женщинами? А если бы сейчас на месте Ольги оказалась она сама? Ведь, кабы не баранья упертость и недальновидность Мешка, такой вариант развития событий вполне себе мог иметь место.

«Стоп! Чья бы корова за баранью упертость мычала, а уж твоя бы, голубушка… Разве не ты сама, пестуя и лелея свою обиду на Мешка и на всех «гоблинов» скопом, допустила — вольно ли, невольно? — чтобы события развивались так, как они развиваются сейчас? Почему ты не поделилась своими догадками и подозрениями в отношении Женьки раньше? Не сорок минут назад, а хотя бы вчера? Сегодня утром? Гордыня обуяла? Захотела справиться с этим сама? Доказать всем, что ты умнее других? Святее папы римского? Что ж, вот он тогда, твой шанс. Флаг тебе в руки. Вперед! Иди, доказывай!»

— НЕТ! Я НЕ МОГУ… ГОСПОДИ, СТРАШНО-ТО КАК!.. ОЙ, МАМОЧКИ!

Обхватив рукоятку пистолета обеими руками, как это делают крутые копы уже не только в американских, но и в наших фильмах, Наташа зажмурилась и что было мочи толкнула ногой выходящую на дорогу дверь сарая. Даже не удосужившись заранее проверить: заперта она или просто прикрыта.

Оказалось — не то и не другое. От удара Наташи закрытая на гвоздик и висевшая фактически на одной петле дверь, оторвавшись, рухнула на землю, и бесстрашно открывшая было глаза Северова снова зажмурилась — после длительного сидения в полутемном сарае дневной свет неприятно, до слезинки резанул…

…Первым на грохот сорвавшейся за спиной двери среагировал Зеча.

Он удивленно обернулся и с еще большим удивлением срисовал в дверном проеме не совсем ясного предназначения хозяйственной постройки бабу. Судя по ухоженному виду — отнюдь не селянку. На вытянутых вперед руках баба держала «макарыча» — с расстояния в двадцать метров невозможного было определить: боевого или травматику? — и с совершенно безумным видом смотрела.

На него, на Зечу.

Приснопамятной казацкой нагайкой хлестнул выстрел, и от резкой и нестерпимой боли в правом боку у Зечи секундно перехватило дыхание.

Скривившись, он заученным движением щелкнул затвором автомата и инстинктивно сделал шаг назад и в бок, уходя с линии «прямой наводки»…

…Вторая пуля ушла в молоко. Всё правильно: со стороны Наташи было бы просто сказочным свинством попасть в Зечу дважды. Особенно с учетом того обстоятельства, что оба раза она стреляла в него с закрытыми глазами.

Откуда-то сверху на голову Северовой посыпалась деревянная труха: Наташа не могла одновременно держать в поле зрения сразу двух стрелков, а потому не сразу поняла, что это Женя открыл ответную стрельбу.

А когда сообразила, чуть присела и испуганно втянула голову в плечи, словно бы пытаясь стать как можно меньше.

Но в следующую секунду, помимо своей воли, тело ее распрямилось пружиной, и Наташу отбросило назад, швырнув на земляной пол сарайчика.

Это Зеча выпустил короткую автоматную очередь…

— …Андрей, у нас на улице стрельба! — отчаянно закричала в трубку Ольга.

В легкой панике Прилепина отшвырнула продолжающий работать на соединение с Мешком мобильник и бросилась к печке, за которой хранился привезенный Андреем карабин.

— Юлька, уходи! — заорала она, и ошалевшая Нежданова, мало что соображая, бросилась к двери. — Да не на улицу, дура! Там стреляют! В дальнюю комнату! Через окно! В лес уходи!

Прилепина кинулась на веранду, закрыла довольно хлипкую дверь на засов и, возвратившись в комнаты, увидела, что впавшая в ступор Юля продолжает стоять на месте, окончательно смирившись с неизбежным — со смертью. Ведь никаких гарантий на жизнь преследователи не обещали им еще тогда, во время захвата в Мурманске. А уж их спасительное бегство наверняка еще больше распалило и разозлило наемных псов Харлампиева.

— Я кому сказала?!! Уходи! Быстро!

— А ты?

— Да беги ты уже, идиотка!

Нежданова наконец подорвалась в комнатушку, выходящую окном на лесную северную сторону. Дождавшись, когда девушка перелезет через подоконник и спрыгнув вниз, огродами, понесется в сторону забора, Ольга дрожащими руками приставила лестницу и с карабином в руке полезла на чердак…

…Зеча и Курт стояли в сарайчике над лежащей на спине, захлебывающейся пузырящейся кровью Наташей. Невероятно, но факт: получив такое жуткое ранение, сознания она так и не потеряла. По крайней мере глаза ее сейчас вполне осмысленно, не мигая смотрели на Женю. Но ни гнева, ни злобы, что было бы вполне естественно, в них не угадывалось. А читалось, скорее, отчаяние. Да и, пожалуй что, удивление. Навроде: «Неужели я смогла ЭТО сделать?» и «Неужели они смогли ТАК поступить со мной?» При этом правая рука Северовой по-прежнему продолжала сжимать рукоятку ПМ. Оказавшегося, к непрухе Зечи, боевым.

— Красивая, — безучастно констатировал он.

— Да. Она. Она мне… нравилась, короче.

— Ну, тогда тебе и ствол в руки.

Зеча вышел из сарая болезненно морщась. Перехватив левой рукой резко потяжелевший автомат, правой он зажал кровоточащую бочину и прислушался к ощущениям. Похоже, те оказались не слишком хорошими, так как к болезненному выражению лица добавилась еще и тревожность.

— Прости! — одними губами попросил Крутов.

Тем не менее Наташа его «услышала».

И даже попыталась прохрипеть что-то в ответ.

И тогда Женя мягко высвободил из ее холодеющей руки пистолет, виновато отвел взгляд в сторону и последовательно всадил две пули…

В земляной пол…

— …Ты как? — тревожно спросил Крутов, выходя из сарая.

— Пока не знаю. Чуть позже сообщу.

Над головами рейнджеров ухнул выстрел — приятели на автопилоте прыгнули, впечатавшись в дорогу. Несколько раз перекатившись — Зеча влево, Женя вправо, — изготовились к стрельбе.

— Чердак, — не поднимая головы, прокомментировал Крутов.

— Вижу. Сдается мне, из «Сайги» лупят.

— Ага, вечер перестает быть томным.

— Не то слово! Попробуй попугать их своей пукалкой, а я постараюсь с тылов зайти.

— Валяй! Только постарайся без новых жертв. Хотя… На вышак мы с тобой, похоже, все одно нагуляли.

Крутов принялся методично, с равными интервалами засаживать пули одна за другой, метя в окошко чердака и лишая Прилепину возможности вести ответную прицельную стрельбу. Тем временем Зеча, стиснув зубы от боли в боку, продолжил перекатываться в дорожной пыли и через некоторое время оказался вне сектора обстрела. Тогда, немного отдышавшись, он собрал волю в кулак, рывком вскочил на ноги и понесся в сторону леса, подступающего к забору с западной стороны.

«Давай, старый, жми! Хорошо идешь! — наблюдая за ним, приговаривал Женя и вдруг резко изменился в лице, увидев как Зеча, словно споткнувшись о невидимое препятствие, не дотянув до заборчика каких-то несколько метров, рухнул как подкошенный: сначала на колени, а потом лицом в землю. Забыв про осторожность, Крутов распрямился и бросился на помощь к другу. С чердака тут же загремели выстрелы, взбивая фонтанчики песка у него под ногами, — напрочь лишенная сантиментов в отношении своего коллеги, Ольга пыталась вести огонь на поражение. И только отсутствие у нее навыков стрельбы из карабина позволило Жене живым и невредимым добежать до спасительного укрытия: место, в котором упал Зеча, с чердака не просматривалось…

Санкт-Петербург,

Кингисеппское шоссе,

20 сентября 2009 года,

понедельник, 16:47 мск

Холин вел машину агрессивно и резко: ежеминутно подрезая, обгоняя, постоянно перестраиваясь из ряда в ряд. Несколько раз они каким-то чудом сумели уйти от лобовых столкновений, а на выезде из Красного Села едва не улетели в кювет. Но Андрея подобные «мелочи» сейчас ничуть не волновали: последние двенадцать минут он прижимал к уху мобильник, по-прежнему включенный на соединение с Прилепиной, и мучительно вслушивался в онлайнтрансляцию с дачи полковника Жмыха.

— Ну что там, Андрей? — не в силах более выносить гнетущей тишины, с задней парты подал голос Вучетич.

— По-прежнему тихо, — сквозь зубы процедил Мешок.

— Сколько времени прошло после последнего выстрела?

— Четыре минуты.

— А сколько патронов у нее теоретически осталось?

— Если все те выстрелы, которые я уловил, произвела Ольга, тогда еще три… Гришка, твою дивизию, гони!

— А я что, по-твоему, делаю? — зло поинтересовался Холин и втопил под загоревшийся на перекрестке желтый…

Ленинградская обл.,

Кингисеппский р-он,

дер. Клишино,

20 сентября 2009 года,

понедельник, 16:51 мск

Женя сидел на холодной земле, устало привалившись спиной к забору, и бережно держал на коленях голову Зечи. Братишка был неимоверно бледен, что особенно бросалось на контрасте с густо-алой кровью, продолжающей заливать его развороченную правую бочину. Глаза — не то просто закрыты, не то закатились. Дыхание прерывистое, неглубокое.

Хреновое, короче, дыхание.

— Серый, вернись в коллектив! — тихонечко потряс друга за плечо Крутов. — Слышишь?

— Ага, щас, — дрогнув обожженными ресницами, Зеча приоткрыл глаза. — Жека, расскажи какой-нибудь анекдот. Только чтобы обязательно смешной, а?

— После, потом расскажу. Вот до машины доберемся, загрузимся, поедем — и я тебе по дороге сто анекдотов расскажу.

— Не, брат, до машины я уже не доберусь. А вот тебе — точно уходить надо. Бросай этих баб, в одиночку слишком долго корячиться будешь. А времени — нема. Скоро здесь от твоих ментов не продохнуть будет.

Крутов взволнованно, предельно осторожно убрал с колен голову Зечи, поднялся и с облегчением убедился, что с этой точки даже и в полный рост остается скрытым для глаз и карабина Ольги.

«Интересно, сколько патронов у нее осталось? Хотя Серый прав, хрен-то с ней! В самом деле, выбираться надо».

— Ты мне эти разговоры брось. Сейчас мы с тобой — потихоньку, полегоньку…

Женя попытался взять Зечу на руки, но тот, застонав, слабо засопротивлялся и покачал головой:

— Оставь. Я тебе дело говорю. Всё, Жека, холодно мне уже. Ног не чую… — Он попытался пошевелиться и не смог. — Рук, похоже, тоже… — Крутов посмотрел на приятеля с испугом, а тот вдруг неожиданно улыбнулся: — Хорошо девка попала. Ай, хорошо! Прям «белая колготка» какая-то. Прав был Бугай: фартовые в твоем подразделении бабы… Слушай, Жека, а та девка, она тебе как, дала?

— Какая девка?

— Которая в сарае лежит.

— Нет. Не успели мы.

— Обидно. Там, по ходу, всё при ней… Интересная девка… Жаль, что ты меня раньше с ней не познакомил… Я люблю, когда… знаешь…

Последние силы стремительно оставляли Зечу. Впадая в забытье, он стал бессвязно заговариваться и теперь окончательно сделалось очевидным — всё, не жилец более Сережа Подольский на этом свете.

— Жека, ты еще здесь?

— Да.

— Вали отсюда. Быстро. Это приказ. Вот только сначала…

Спекшиеся губы Зечи с невероятным усилием зашевелились-зашептали, и Крутов быстро лег на землю, максимально прижавшись к приятелю и силясь расслышать его слова.

— Что, Серый?

— Лежим с тобой, чисто как два педика, да?

— Я слушаю тебя, Сережа.

— Жека, доведи меня до дверки. По боевому расписанию.

Крутов долго молчал. Потом ответил, с трудом выталкивая из себя слова:

— Я-то тебя могу довести. Вот только… Сам-то я потом как?

— Что как? Жить будешь. Дальше. А я… Ты же знаешь, Жека, я — православный. И ты православный. А там… Там самострельщиков не жалуют. Оно, конечно, я в рай и по другим темам не шибко захожу. Но хоть не за церковной оградой…

Женя медленно выпрямился, поднял с земли Наташин ПМ, сделал шаг назад.

— Ну что? — разлепил веки Зеча. — Пока-пока?

— Бывай, братишка! — прошептал Крутов.

И выстрелил Сергею под кадык…

Ленинградская обл.,

трасса М11 (Е20) «Нарва»,

20 сентября 2009 года,

понедельник, 17:04 мск

— …Уже вызвала? Умница! Мы сейчас продублируем вызов, да… Ольга! Держитесь там! Слышишь? Гриша будет у вас минут через пятнадцать… Да!.. Оленька, держитесь! Родные мои, только держитесь!!! — занемевшими от получасового сжимания трубки пальцами Мешок отключил раскаленный телефон и скомандовал: — Гриша, прижмись к обочине!

Холин молча перестроился в правый ряд, включил аварийные габариты, съехал с дороги и посмотрел на Андрея тревожно-вопросительно.

— Нападавших было двое. Зеча и… — Мешечко сглотнул подступивший к горлу ком. — И Крутов. Бой начала Наташка. Она подстрелила Зечу. В свою очередь они… Они попали в нее.

— Наташа жива? — испуганно опередил Холина Виталий.

— Она жива. Но Ольга говорит… короче, там всё очень плохо. Ольга открыла ответную стрельбу, и на штурм они так и не пошли. Зеча — труп. Крутов — уехал. Нежданова — убежала в лес… Твою мать!!! — Андрея затрясло, но он постарался как можно скорее взять себя в руки. Секундами собравшись с мыслями, возвратил интонации уверенные командирские нотки. — Значит, так: Гриша, ты сейчас летишь, именно что летишь, в Клишино. Делегирую тебе полномочия отплевываться там за меня лично и за весь коллектив в целом.

— Премного вам.

— Не стоит благодарности. «Скорую» Ольга вызвала, но, на всякий случай, продублируй звонок. Организуйте на месте поиск Неждановой, если она к тому времени не вернется сама. Что еще?… Да, свяжись с Ильдаром, пусть тот через дежурку ГУВД отправит две бригады: следственно-оперативную в деревню и группу захвата к нашей конторе. Мы с Виталей возвращаемся в город, там подбираем «бычков», делим и стартуем по крутовским адресам.

— Может быть, план «Перехват» на Женькину машину запросить? — предложил Вучетич.

— Смысла нет. Свою тачку он оставил в деревне, а сам уехал на машине Зечи. Ольге не удалось разглядеть ни модели, ни номеров. Просто черная иномарка, седан.

— А вот это совсем худо.

— Очень я сомневаюсь, чтоб после таких дел Женька обратно в город ломанулся, — мрачно высказался Холин. — Я бы на его месте уходил на Псковскую трассу и далее чесал вниз, к братьям-славянам. Хоть он, как ты, Андрей, говоришь и душегуб, но всяко не идиот.

— Захватить Нежданову им с Зечей не удалось. Следовательно, денег, на которые они рассчитывали, так и не получили.

— Что за деньги?

— Неважно. Это потом, — отмахнулся Мешок. — Нет, братцы, все-таки думается мне, что Крутов попытается напоследок в город прорваться. Чтоб перед уходом следы-концы зачистить и выкопать что-то наподобие нз-кубышки. Всё, народ, работаем!

Андрей и Виталий торопливо выбрались из машины, и Холин, втопив по газам, сорвался с места. Оставшиеся на обочине «гоблины», лавируя среди плотного автопотока, перебежали на противоположную сторону трассы и принялись тормозить несущиеся в город попутки…

Ленинградская обл.,

Кингисеппский р-он,

дер. Клишино,

20 сентября 2009 года,

понедельник, 18:17 мск

Столь массовое нашествие автомобилей самых разных моделей и окрасов деревенька Клишино переживала на своем недолгом веку в первый и, скорее всего, в последний раз. Одних только служебных милицейских набралось под десяток, и, учитывая возможный приезд начальника Главка и вице-губернатора, это был еще не предел. Хотя от обилия звезд на погонах понаехавших уже и без того рябило в глазах…

Перед дачей полковника Жмыха — желтый реанимобиль. Стоящий рядом с ним врач о чем-то взволнованно говорит по мобильнику…

Брошенная машина Крутова — все двери и багажник нараспашку — сиротливо ждет погрузки на эвакуатор…

Возле забора накрытый простыней труп Зечи. С ним будут разбираться позднее, потому как здесь всяко не горит…

Тут и там фотовспышки криминалистов и просто любителей всего «жареного»…

Там и тут вспышки зажигалок, нервное закуривание…

Два милиционера, торопясь успеть до темноты, на карачках ползают по дороге — ищут стреляные гильзы. Найдут, конечно, но не все, потому как бой был что надо…

Кто-то куда-то звонит, кто-то с кем-то переругивается, кто-то с кем-то перешептывается. Те, кому не с кем ругаться и шептаться, неприкаянно слоняются без дела — ждут вводных…

Из реанимобиля выскакивает испуганная медсестра. Она что-то кричит врачу и отчаянно машет рукой. Тот быстро убирает мобильник в карман белого халата и лезет в машину. С силой захлопывает за собой дверцу…

И на фоне всей этой суеты, всех этих полезных и не вполне телодвижений, единственным статичным пятном — ДВОЕ. Они сидят на крылечке дома, несколькими часами ранее выдержавшего профессиональную осаду. Снующие вокруг люди, с деликатностью и с уважением к чужому горю, стараются «обтекать» их по возможности незаметно, старательно отводя любопытствующие взгляды…

Холин утешающе (хотя какое тут к черту может быть утешение?) приобнимает перепачканную кровью Ольгу за плечи. Это кровь Наташи. Бесконечно долгие минуты до приезда врачей Прилепина дважды возвращала ее с того света, вручную запуская пробитое пулей легкое и накладывая жгуты из бинтов, которые сообразила отыскать в водительской аптечке Крутова. Уткнувшись лицом в грудь Холину, Ольга беззвучно рыдает, подрагивая всем телом…

Гриша нервно кусает губы. Чтобы хоть немного успокоиться, ему сейчас очень хочется закурить, а еще лучше — выпить. Хотя бы грамм сто пятьдесят. Он знает, что в машине криминалистов наверняка отыщется спиртное. Но Холин опасается оставлять Ольгу в таком состоянии одну, хотя бы даже и на пару минут…

Предупреждающе коротко взвизгивает сиреной реанимобиль, и Прилепина испуганно оборачивается. Ее опухшее, красное от слез, с безуминкой и обреченностью во взгляде лицо в этот момент отталкивающе некрасиво и кажется абсолютно чужим.

Медленно переваливаясь на кочках, реанимобиль выдвигается в направлении трассы, и служивый народ, расходясь, уступает ему дорогу. Чтобы следом снова «сомкнуть ряды» и продолжить свое муравьиное копошение…

Санкт-Петербург,

20 сентября 2009 года,

понедельник, 19:03 мск

Несчастный водила, возжелавший «срубить денег по-легкому», за полтора часа пути мысленно сложил все маты в отношении двух пассажиров, на отчаянный призыв которых он имел неосторожность остановиться. Мало того что те приказали доставить их в самый центр (тридцать километров с лишком, да по пробочкам!), так еще и на поверку оказались ментами. Причем ментами борзыми. Так что было не вполне ясно: расплатятся с ним по прибытии на место или ограничатся простым милицейским «спасибо».

После того как с грехом пополам они вырулили на Лиговский, Андрей полушепотом взялся загрузить в Вучетича последние указания:

— …Разобьете с Тарасом группу захвата на две части и одновременно ломанетесь по адресам: Шевченко — на квартиру к Женьке, а ты — в адрес его матери. Если и там и там окажется пусто, а скорее всего так оно и будет, попробуй прокачать мать на предмет Женькиных друзей, любовниц и так далее.

— Понял. Попробую.

Мешечко осмотрелся по сторонам.

— Командир, притормози на остановке. Я здесь сойду.

— А ты куда? — удивился Вучетич.

— Я скоренько в Центральный ОВО проскочу. К Кузоватову.

— На фига?

— Да появилась тут у меня одна мыслишка. Надо бы проверить… Отлично, командир, самое то, спасибо.

Услышав это самое «спасибо», водила скривился как от зубной боли. Похоже, его худшие опасения начинали подтверждаться…

* * *

В половине девятого машина «тревожной группы» ОВО Центрального района зарулила во двор и остановилась у крайнего подъезда депрессивно-безликой «брежневки» по улице Димитрова. Последние минут пять езды Андрея не покидало странное ощущение дежавю, но лишь теперь, когда они остановились непосредственно возле адреса, Мешечко запоздало сообразил, что именно к этому дому он однажды подбрасывал Крутова. «Знакомый один живет. Приболел малость. Надо бы проведать», — отчетливо всплыли-припомнились Женькины слова.

— Приехали. Вот этот самый дом и есть, — мрачно сказал Кузоватов. — Третий подъезд, второй этаж. К слову, свет на кухне, похоже, горит.

Но не свет в окошке квартиры Димы Яснова, а припаркованный у третьего подъезда черный «Ниссан Тиида» привлек сейчас внимание Андрея: «Крутов уехал на машине Зечи, — сумбурно пояснила по телефону Ольга. — Номера и модель разглядеть не могла. Черная иномарка, седан».

— Заходим?

— Как скажешь, — пожал плечами комбат. — Парни! Выгружаемся и гуськом по стеночке.

Двое крепких «овошников», подхватив АКМы, проворно выскочили из машины и ломанулись к подъезду Яснова. К слову, одним из них, по иронии судьбы, оказался безмозглый увалень Канищев — тот самый родственник заболевшего профессиональным климаксом журналиста Трефилова, в свое время доставившего «гоблинам» немалую горушку хлопот.

Вслед за бойцами в адрес степенно прошествовали Кузоватов и Мешечко. Особо торопиться было некуда — если Женька и в самом деле сейчас находится в квартире бывшего сослуживца, половина дела, считай, уже была сделана…

…Для начала Андрей выкрутил из плафона лампочку, освещавшую лестничную площадку. Соседка тетя Маша оказалась актрисой никудышной, а потому вся гамма ее перепуганных чувств отражалась на старческом лице слишком уж зримо. Даже и для ограниченного обзора дверного глазка.

В темноте расставились: по стене нижнего пролета лестницы расположились Мешок с поставленным на изготовку стволом в руке и Канищев, а по стене пролета верхнего выстроились Кузоватов со вторым бойцом.

— Давайте, тетя Маша, с богом, — шепотом скомандовал Андрей.

— Я обычно своими ключами открываю, — запоздало вспомнила та.

— Ничего страшного. Если отзовется Женя, скажете, что ключи потеряли.

Дрожащей от волнения ладошкой тетя Маша втопила кнопку звонка квартиры<N>N<N>117. Какое-то время спустя из-за двери донеслось короткое, настороженное: «Кто?»

«Женька!» — услышав, выдохнул Мешок. И непонятно было сейчас: с облегчением ли, с безнадегою ли?

— Женечка, это ты? Это тетя Маша. Открой, пожалуйста. Я ключи потеряла, никак найти не могу.

Щелкнули замки, и дверь наполовину приоткрылась.

«Пора!»

В одном прыжке перескочив несколько ступеней, Мешок сиганул на лестничную площадку, ударом ноги распахнул дверь настежь и, бесцеремонно отталкивая в сторону тетю Машу, одновременно направил ствол в стоящего в прихожей Крутова.

Пытаясь удержаться на ногах, соседка инстинктивно схватила Андрея за левый рукав, и тот чутка сдернул прицел: намереваясь попасть Жене в бедро, в результате он засадил ему пулю в правую голень. Что, впрочем, тоже результат: с расстояния близкого к «упору», девятимиллиметровая пуля, мало того что отшвырнула Крутова на пару метров вглубь прихожей, так еще и вертанула тело так, что Женька, не устояв на ногах, рухнул на пол, приземлившись головой к нападавшим.

В закрытом пространстве лестничной площадки звук выстрела прозвучал громоподобно оглушительно, разносясь пугающим эхом по этажам. Сердобольная тетя Маша, бессильно ойкнув, отцепилась от Андрея и начала сползать по стене, соскользнув на руки вовремя подпрыгнувшего к ней Кузоватова…

…Из глаз буквально посыпались искры — при падении Женя, до кучи, еще и болезненно саданулся затылком о паркет. Через пару секунд ему удалось восстановить подобие осмысленности во взгляде, и первым, что Крутов сейчас увидел, оказались армейские берцы пугающего размера. Причем правая нога едва не наступала ему на ухо, и от ноги этой воняло почище нашатыря — это старшина Канищев в темноте умудрился наступить на собачью какашку. И хотя боль в ноге была нестерпимой, в Женином мозгу, тем не менее, мелькнула сцена предстоящего охлопывания его ягодиц. То, что церемонию эту должен был провести именно тупоголовый, пахнущий дерьмом амбал Канищев, представлялось особенно унизительным. Поэтому Крутов с болезненным усилием сунул руку в задний карман джинсов, вытащил из него ствол и отбросил в сторону лестничной клетки. Демонстрируя подобным образом чистоту своих дальнейших помыслов и отсутствие необходимости персонального досмотра. После чего с немалым трудом перевел себя в положение полуприсева. Попросту говоря: встал на карачки.

— Извини, — Мешечко мрачно посмотрел на правую Женину штанину, которая начала густо намокать кровью. — Просто я знал, что взять тебя в открытом бою могло статься хлопотно. — Андрей оборотился к Кузоватову: — Геннадий Ильич! Позволишь нам пообщаться без свидетелей? Минут пять-семь, не больше.

— Говно вопрос, хоть всю ночь разговаривайте. Теперь-то уж чего? Спешить некуда, — с тоскою вздохнул комбат. — Канищев, Жохов! Займитесь тетей Машей!

С двух сторон поддерживая под руки соседку, «овошники» повели ее домой, а Андрей шагнул в квартиру Яснова и неплотно прикрыл за собой дверь. Проводив его взглядом, Кузоватов похлопал по карманам, достал пачку сигарет и, закурив, уселся на ступеньку, приготовившись ждать. Хоть бы и всю ночь. Тем более что сейчас было над чем поразмышлять…

…Андрей первым прошел в комнату и непроизвольно поморщился: в нос шибануло, а глаза неприятно защипало от лекарственно-больничного амбре, к которому густо подмешивалась смесь запахов плесени, мочи и еще какой-то не поддающейся опознанию тухлятины. На кровати у ближней к дверному проему стены спал на спине молодой, заросший двухнедельной щетиной парень с неестественно бледным лицом. Эта его бледность, вкупе с витающими в воздухе «ароматами», грязными стеклами окна и засаленным потолком, придавала комнате вид натуральной «покойницкой». Так что Мешку даже сделалось немного не по себе.

«Интересно, а он вообще как? Живой ли?» — неприятно мелькнуло в мозгу.

Оставляя за собой размазанный кровавый след, в комнату вполз Крутов, наскоро замотавший подраненную ногу сдернутой с вешалки в прихожей шмоткой. Правда, толку от нее было немного.

— Это Димка, — перехватил Женя изучающий взгляд Мешка. — В какой-то степени твой коллега. Правда, бывший.

— Я в курсе. А ТВОЙ, — сознательно сделал ударение Андрей, — коллега сейчас где? С Зечей всё понятно. А Бугаец?

— Бугая можете не искать. Только зря бюджетные средства потратите. Бугай с семьей… Короче, считай, что они уже за Доном. А с Дону выдачи нет… Вы бы его оставили в покое, а? У его дочери… Больна она… Там… херово все, короче.

— Боюсь, что это не в моей компетенции, — отрицательно покачал головой Мешок и снова посмотрел на неподвижно лежащего Димку. — Крепко спит. Даже от звука выстрела не проснулся.

— У него днем приступ был, так я ему лошадиную дозу обезболивающего вколол. Теперь только к обеду очухается, — морщась от боли, пояснил Крутов. Голова его куда-то уплывала, а потому сосредоточиться становилось все труднее и труднее. — Кстати, мне бы сейчас тоже… не помешало… Там, в тумбочке, упаковка с ампулами и шприцы… Ты бы не был столь любезен?

— «Марафету дайте!» — глумливо произнес голосом злодея из «Петровки, 38» Мешечко, но уже в следующую секунду устыдился сказанного. Запоздало сообразив, что, судя по состоянию Женьки, кость там, похоже, задета и боль, которую тот сейчас испытывает, была нестерпимой.

— Смешно, — безразлично констатировал Крутов. — Но я не за себя, а конструктивного диалога поддержания ради прошу. Ты ведь, кажется, о чем-то хотел поговорить?

Порывшись в тумбочке, Андрей достал початую упаковку пармедола и одноразовый шприц. Молча протянул их Жене, и тот, кивнув с благодарностью, торопливо принялся заниматься самолечением. Пока он укалывался, Мешечко подхватил единственный наблюдаемый окрест стул и, переместившись к окну, устало присел. Терпеливо ожидая, когда Крутова немного отпустит, он продолжал держать пистолет поблизости, опасаясь как бы Женька, часом, не выкинул какой-нибудь непредсказуемый фортель…

— …Уф-ф! Хорошо пошла! — блаженно зажмурился Крутов, отбрасывая пустой шприц. — Вот теперь можно и попиздеть. Хотя… По большому счету, а надо ли?

— Надо, — упорно тряхнул головой Андрей. — Не переживай, шибко утомлять не стану. Потому как, чует мое сердце, наговоримся еще.

— Может, и так. А может, и эдак.

— У меня ведь к тебе, собственно, всего два вопроса. Первый за «добрую милицейскую фею». Ты что, с самого начала намеревался столь нехитрым способом перевести стрелки на Наташку?

— Ну, дружище, ты прям совсем жЫвотное во мне увидел, — расхохотался было Женя, но тут же скривился, поскольку от смеха болезненные ощущения в голове усилились и перед глазами снова начали расплываться темные пятна. — Просто фразу эту, которую Северова постоянно и к месту, и не к месту озвучивала, я один раз неосторожно и не в кассу при парнях шлепнул. А Бугай, тот еще стебок по жизни, сразу зубами вцепился и такую вот подпольную кликуху мне присвоил… Короче, шутка это, Андрюха. Тупая, беззлобная, но не несущая в себе особой смысловой нагрузки шутка.

— Теперь понятно, — равнодушно сказал Мешок, хотя внутри него после этих бесхитростных Женькиных объяснений всё буквально заклокотало:

«Господи! Как же все просто! Как же все по-идиотски тупо и просто! Купился! Купился на откровенный фуфломицин! Идиот! Секретный начальник секретного, бля, ведомства! Стыд-то какой! На такой откровенной, прочитываемой на раз фигне — и так проколоться! Стыдобище!..»

С усилием погасив раздражение и самобичевание, Андрей продолжил:

— И тогда второй, он же последний, вопрос: зачем? Только, пожалуйста, не разочаровывай меня ответом, что исключительно из-за денег!

Крутов сделался серьезен. Обдумывая ответ на этот простой и одновременно очень сложный вопрос, попросил как бы между делом:

— Вопрос понял, ответ думаю. Слушай, ты не возражаешь, если, пока мы тут с тобой общаемся, я параллельно кое-какие делишки в порядок приведу?

— Да за ради бога!

Получив разрешение, Женя отогнул край напольного дешевого коврового покрытия, на котором он сейчас наполовину распластался, и со знанием дела принялся разбирать квадрат паркетины.

Молча наблюдая, Мешечко продолжал сверлить его взглядом, напоминая, что вопрос был задан.

— Нет, не исключительно из-за денег, — собравшись с мыслями, глухо ответил Крутов. — Хотя деньги тоже имели место быть. Но здесь я просто по мере сил возвращал свое. То, что мне государство недоплатило. Вот только вдаваться в детали и нюансы, извини, не буду. Всё равно не поймешь. И не потому, что глупый, — просто устроен иначе… Да и не хочу я тебе ничего объяснять, если честно.

— Что же это за нюансы такие, когда против своих идешь? Причем осознанно идешь? По-подлому идешь?

— Своих?! — горько переспросил Женя. — Мои, Андрюх, они почти все в горах остались. Вон, еще один, — он кивнул в сторону кровати, на которой, забывшись, спал Яснов. — Тоже с некоторых пор мой, под себя ходит… За Бугая я тебе уже сказал. За Зечу ты знаешь… Да, к слову, исключительно чтобы облегчить работу следствию — это я сегодня Серегу. Там, на месте. Сам проводил. Потому что вот как раз он для меня — действительно СВОЙ.

Крутов отставил наполовину разобранную половицу, под которой уже вполне угадывался впрессованный в бетонный пол кубик тайника, и, давая себе небольшую передышку, устало прикрыл глаза…

…Первые числа февраля 2000 года. Аргунское ущелье. Сумерки угасающего промозглого дня. Снег?

«Хоть убей не помню: шел ли тогда снег?…»

…Зеча, Бугай и Курт не то чтобы сторонились схватки. Просто возвращались они с поиска, и не их была сейчас эта война. Да и проходила она на другом фланге: на вершине пологого холма, а не в низине, где залегли они.

Нет, Бугай, конечно, как водится, малость пораздувал ноздри. Но когда они увидели перед собой духовские спины в заношенных зимних афганках, стало ясно: «Всё! Их отрезали!» Бой медленно удалялся от проселочной дороги куда-то за пологий перевал. Похоже, именно там духи и продолжили преследовать федералов. Попробуй теперь догони!

Скорее из-за тупой безысходности, нежели сообразуясь с необходимостью, все трое продолжили спускаться ниже дороги — в сторону одинаковых колонок, зеленеющих на фоне грязного снега. Кладбище.

Первым, помнится, опомнился Зеча:

— Твою мать! Там же аул! Значит, духи. Назад. Обходим справа.

— Куда, мудак, обходим? — зло сплюнул Курт. — Вы, конечно, как знаете, а я…

Договорить ему не дал Бугай:

— Стой, падла! Куда? Ты что — к ним?

В ответ Курт сначала покрутил пальцем у виска, а потом показал на распоротое осколком колено:

— Всё, блядь. Приплыли.

Он остановился и достал из «лифчика» два рожка. Один повертел в руках и досадливо зашвырнул в снег — пусто. Другой кинул под ноги Бугаю со словами: «…там еще штук пять-семь вроде как». После чего положил автомат на снег и, спружинив, скатился с последней кручи, отделявшей дорожную насыпь от кладбища, тянувшегося вдоль ложбины.

Бугай с Зечей замерли: откуда-то снизу, по противоположному краю кладбища, там, где белели несколько крестов, меж мусульманских колонок осторожно продвигался дух с огненно-рыжей бородой. В быстро сгущающихся сумерках борода эта выделялась особо. Почти сразу Бугай с Зечей увидели и Курта. Он ковылял словно бы навстречу рыжебородому, до которого по прямой оставалось метров двадцать.

Бугай залег на краю дороги, вставив в свой автомат куртовский рожок. Зеча на одном инстинкте самосохранения пытался даже не отойти, а «отодвинуть тело»: куда-то вправо, вверх по дороге.

Но ни тот, ни другой не успели…

Сначала им показалось, что Курт поднимает руки. Еще бы секунду, и от щедро отсыпанных пяти его патронов остались бы одни дымящиеся гильзы. Но Курт обогнал события: правой рукой он достал «фэшку», потом еще что-то, секундно замешкался и в падении швырнул гранату в сторону рыжебородого.

Не достал. С рыжебородого слетела лишь неглубокая баранья шапка, оголив лысеющую голову. Сам Курт лежал навзничь, будто бы продолжал что-то держать и в левой руке, для надежности подобрав ее под себя.

Рыжебородый с колена всадил полрожка. Всадил зигзагом: так, чтобы захватить и залегших у дороги. Наверное, нервничал, потому что в итоге лишь скосил придорожные наросты засохшей грязи метрах в четырех от Зечи. Потом вдруг спохватился, сообразив, что и сам он сейчас на мушке у федералов.

Как он исчез, ни Зеча, ни Бугай не видели. А вместе с медленно спадающей взвесью из грязного снега и желтовато-песочного грунта на дорогу надвигались последние призрачные минуты перед полной темнотой. И тогда Зеча…

Нет, он даже не скомандовал, он просто тупо произнес: «Берем!», и скатился с дороги туда, где лежал Курт. Так что Бугай даже не успел вскрикнуть: «У него под мышкой вторая…»

Здесь, на месте, выяснилось, что в тело Курта впились несколько своих же осколков, а брошенная им граната срикошетировала от колонки. Теперь ее, некогда ярко-зеленую и заметную метров со ста, было уже не различить. Но Бугай оказался прав: в подогнутой руке Курт действительно сжимал вторую гранату и рука эта разжималась на глазах. Так хотел сам контуженый Курт.

А к кладбищу тем временем спускались несколько духов, с гиками шумно хрустя подмороженным хворостом. Вероятно, их кликнул рыжебородый. Правда, и со стороны «обнадеживавшей» дороги послышался хрумкающий в снегу топот десятка ног.

Зеча, наконец, разжал руку Курта, и еще одна граната опрокинула колонку. Затем Зеча помог Бугаю закинуть длинное тело товарища на плечо.

На спасительную дорогу они взбирались уже в кромешной темноте…

«И все-таки снег в тот вечер шел! Густой, липкий и теплый. Как кровь», — неожиданно отчетливо вспомнил Крутов, с усилием разлепляя веки и возвращаясь в реальность. В очень хреновую, надо сказать, реальность.

— …И все-таки я не понимаю, Женька! Ни хера не понимаю! — с отчаянной тоской заговорил Мешечко, увидев, что Крутов пришел в себя. — Как же так, а, дружище?! Ведь ты же — мент!

— Мент — это ты, Андрей. А лично я в этих ваших играх — пассажир случайный.

— Это как прикажешь понимать? — оскалился Мешок.

— Как хочешь, так и понимай… Под Новый год салат «оливье» кушаешь? Кино про «иронию судьбы» смотришь? Вот, это она самая и есть, ирония. А ментов, если честно, я по жизни всегда не очень…

— Так какого же ты тогда?!!

— А я тебе сейчас о чем толкую? Ирония… Ольга в менты из училок попала, Натаха — вообще бог знает из кого. Я… Да ты уже, по ходу, в курсе… Ну что ты на меня смотришь как на врага народа? Оборотня живого впервые узрел, что ли? Да вашего брата мента только поскреби хорошенько, каждый второй «случайным пассажиром» окажется, — натужно усмехнулся Крутов, посильнее затягивая повыше голени насквозь пропитанную кровью шмотку. — Ты не сердись, Андрей. Я ведь это не в обиду сейчас говорю. Если брать конкретно тебя, ты — мент настоящий, правильный. Базара нет. И коллектив себе подобрал душевный, можно даже сказать, с огоньком…Возможно, при иных обстоятельствах… Но так уж сложилось, что другим я первым присягал. Потому и ответку перед ними, перед первыми держать должен…

Закончив разбор половиц, Крутов с заметным усилием вытащил из тайника тяжелый металлический ящик, заставив тем самым Мешка невольно напрячься:

— Не ссы, не бомба! — прочитал его опасения Женя и открыл крышку: ящик оказался доверху набит зелеными купюрами американских денег.

— Богато живешь! — удивленно присвистнул Андрей.

— Да уж, не чета вам, котам помойным!

Крутов сгреб в охапку кучку бумажек, подполз с нею к кровати Димки Яснова и со словами «Ты ведь не против?» принялся запихивать их под матрас. Закончив прятать деньги, Женя отполз на исходную и задумчиво на глазок оценил оставшуюся сумму.

— А вот что с этим делать, ума не приложу. Государству отдавать — жалко. Может, ты возьмешь, а? Тачку купишь. Да ты не криви морду-то: не себе купишь, в отдел. Сколько можно на таком говне рассекать?

— Не возьму. Кровь на них. В том числе МОИХ.

— Это верно… Знаешь, на моем персональном счете чужих жизней немерено, а по-настоящему горько и стыдно только за одну. За бомжа нашего, за Демидыча.

— А за Наталью, получается, не стыдно и не горько? — зло спросил Андрей.

— Натаха, то история другая. То, считай, в бою. А бомж этот… Знаешь, это ведь его Бугай по моей просьбе?

— Знаю.

— Откуда?

— Сегодня днем узнал. От Наташи. Ей Демидыч, перед тем как его «транспортные» от нас вывезли, успел шепнуть, что видел вас, всех троих, в кафе на Рубинштейна.

В тусклых, болезненных глазах Жени вспыхнули искорки эмоции, близкой к потрясению:

— Так она знала?!

— Скажем так, догадывалась. И все это время пыталась в тебе разобраться. К сожалению, в одиночку.

— М-да… Огонь-баба. А ведь она по тебе, придурку, сохла. А ты в это время за Ольгой волочился. Чуть ли не на ее глазах. А ведь Северова супротив твоей Ольги — это все равно что столяр супротив плотника.

— Твою бы, блин, эрудицию и начитанность, да в мирных целях!

— А такие, как я, в мирных целях этой стране на хрен не нужны.

— Нашей стране… Или ты вроде как себя противопоставляешь?

— Ага. Противопоставляю. Вот только, сам видишь, хреново выходит, — хрипло выдавил Крутов. Легкое состояние эйфории, наступившее сразу после укола, постепенно улетучивалось, а на смену ему по нарастающей возвращалась боль. Еще не такая сильная, ну да лиха беда — начало.

— Значит, говоришь, одного только Демидыча и жалко? А как же тогда с той засадой, на Приозерском? Ну ладно Холин, допустим даже Тарас. Но молодого-то за что? Он год как институт закончил! Девку по-настоящему еще в руках не держал!

— Так ведь там вроде как обошлось?

— Обошлось. Ну да не твоя в том заслуга.

— Как знать… Не допускаешь мысли, что я за них молился?

Мешечко посмотрел на Женю с презрительной усмешкой:

— О как? Я, блин, щас прямо расплачусь от умиления!

— Ты? Нет, сейчас ты не расплачешься. Это потом, это позже придет. Я даже могу тебе точно сказать — когда!

— И когда же?

— Через три дня. Когда вы, с салютами и с прочей вашей официозной блевотиной, станете Натаху в землю зарывать! И вот тогда ты расплачешься. Но не от умиления. А от того, что кровь Натахи, она, конечно, на мне. Но и на тебе, Андрей, тоже. И ты это сам отлично понимаешь.

— Согласен, — хмуро подтвердил Мешок. — И на мне тоже. Вот только я все-таки надеюсь повременить. Со слезой.

— Типа, такой толстокожий? Брось, не хорохорься!

— Нет, не толстокожий. Просто… Просто Наташа пока еще жива.

— Ну да? Не гонишь? После таких ранений не выживают. Я знаю.

— Не гоню. По счастью, пока еще не ямщик.

— Огонь-баба! — уважительно покачал головой Крутов. — Вот именно такую-то я себе все эти годы и искал.

— Уже не найдешь.

— Это точно… Слушай, Андрей, у меня к тебе огромная просьба! Вот, матери моей передай, — с этими словами Женя подтолкнул в сторону Мешка небольшую коробочку из-под печенья, лежавшую на дне тайника.

Внутри коробки что-то ощутимо звякнуло. По-прежнему ожидая подвоха, Андрей не без опаски приоткрыл коробку и… внутренне охнул. Поскольку «звякнули» хранящийся внутри орден «За личное мужество» и медали: «За отвагу», «За заслуги перед Отечеством» II степени и «За отличие в военной службе» III степени.

— Это за что?!!

— За разное. В основном за пьянки с комендатурой и за взимовыгодную дружбу со штабными, — пространно ответил Крутов, продолжая смотреть на возвышающуюся над полом горку денег. — И еще одно, Андрей! Коли уж ты категорически отказываешься брать баксы на машину, возьми тогда на… Зечу. Чтобы его… Короче, чтобы не в общей яме, с бомжами безымянными? Будь человеком, а? — Только теперь Женя позволил дать себе слабину и посмотрел на Мешка умоляюще.

В воздухе подвисла тишина.

Глазами побитой собаки Крутов наблюдал за тем, как Андрей сначала мучительно и напряженно размышлял о чем-то, после чего поднялся, прошел через комнату, наклонился, скомкал в кулаке несколько бумажек с американскими президентами, не глядя сунул в карман и, не произнеся более ни слова, вышел сначала в прихожую, а затем на лестницу.

— Спасибо, — бледнея, прошептал Курт…

…На лестничной площадке, вполголоса переговариваясь, одну за другой смолили Кузоватов и два его бойца.

— Все, Геннадий Ильич, мы закончили, — надломленным голосом сказал Андрей. — Можете грузить. Задержание оформляйте на себя.

— Спасибо, Андрей.

— Боюсь, в данной ситуации «спасибо» — не самое уместное слово… Вы только его сначала через больничку проведите, ладно?

— Конечно. Ты не беспокойся: в конце концов, Жека нам тоже не чужой.

— Вот это-то, во всей этой истории, самое паскудное и есть.

— Ага, на себя запишем. А Крутов потом телегу на нас в прокуратуру накатает, — ворчливо заметил Канищев. — За неправомерные действия при задержании. В больничке-то огнестрел сразу на карандаш поставят.

Мешечко ожег старшину полным ненависти взглядом, но Кузоватов среагировал еще раньше:

— Нишкни, идиот! — рявкнул комбат. — Быстро дуйте в хату, пока Жека в одиночку чего-нибудь с собой не сотворил! С него станется…

Два бойца испуганно ломанулись в квартиру, и здесь открывшаяся перед их глазами картина повергла обоих в состояние глубокого культурного шока. Здесь культурного, так как «овошники» одновременно испытали чувство схожее с ощущениями литературного персонажа Али-Бабы, впервые посетившего пещеру разбойников.

Измученный кровопотерей, близкий к уходу в бессознанку Крутов, завидев своих бывших коллег, досадливо скривился: азартное выражение лица старшины Канищева не оставляло у него сомнений в том, что уж эти «случайные пассажиры» сумеют найти «бесхозным» деньгам достойное применение. И намерение «передать средства в Фонд мира», даже если теоретически ими и рассматривается, то располагается оно далеко не в первой десятке прочих иных вариантов.

Бойцы присели на корточки подле буквально с неба свалившегося на них счастья и попытались на глазок прикинуть: сколько же здесь? И в этот момент «пришла беда откуда не ждали»: в комнату неожиданно возвратился… Андрей. Молча и бесцеремонно он отодвинул «овошников» в сторону, сгреб с пола деньги, побросал их все, до последней бумажки в металлический ящик тайника и подхватил добычу на руки. Таким образом, счастье старшины Канищева и его напарника оказалось мимолетным. Каким, собственно, оно в большинстве случаев и бывает.

— Все-таки решил машину купить? — с плохо скрываемой усмешкой спросил, а вернее будет сказать простонал, Женя.

— Ага, — мрачно кивнул Мешечко. — Ту, на которой Наташку с того света вывозить станем!..

Санкт-Петербург,

21 сентября 2009 года,

вторник, 02:26 мск

Огромная медицинская палата с большим, чуть ли не во всю стену окном и всего с одной койкой, стоящей строго по центру.

Наташа лежит с закрытыми глазами.

Ее обнаженное тело, прикрытое простыней, сплошь облеплено какими-то проводочками-трубочками.

Вокруг что-то булькает, мигает, дергается стрелками не доступных пониманию простых смертных приборов «космической» внешности.

За маленьким столиком, на котором уместился весь этот «микрокосмос», прикорнула медсестра, положив голову на столешницу.

Прилепина в белом халате сидит на стуле рядом с кроватью Наташи. Она держит ее за руку и что-то отчаянно нашептывает. Что-то, не слышное ни медсестре, ни самой находящейся в коме Северовой.

В этой стерильной, пугающей тишине неожиданно громко подает голос мобильник, упрятанный в недрах сумочки Ольги, и медсестра мгновенно просыпается:

— Девушка, вы находитесь в отделении реанимации! Никаких работающих телефонов! Вы что, с ума сошли!!

— Извините, пожалуйста! — завиноватилась Прилепина и принялась судорожно рыться в сумочке в поисках источника шума.

— А ну быстро в коридор! Бегом!!!

Ольга послушно выскочила в пустынный коридор спящего отделения анестезиологии и реанимации и, разыскав наконец телефон, испуганным шепотом ответила на высветившийся незнакомый ей номер:

— Да. Слушаю.

— Привет! — раздался в трубке задорный голос Неждановой.

— Господи, Юля! Ты где! Мы тебя обыскались!

— Десять минут назад я пересекла границу братской Республики Беларусь.

— Как Беларусь? — растерялась было Ольга, но тут же вспомнила их доверительный бабий разговор в поезде: — А-а! Ну да, понятно! Но погоди, а как же?

— Не волнуйся, моя тарелочка с голубой каемочкой при мне.

— Я не про тарелочку. У тебя же процесс? Суд над Литвой через два дня начинается?

— Знаешь, я подумала: раз уж все так удачно сложилось, чего я буду его топить? Согласись, это ведь верх подлости: увести у человека большие деньги и при этом еще и… Ладно бы просто свидетельствовать, а в моем случае — так еще и лжесвидетельствовать против него?

— Соглашусь. Верх, — сухо ответила Прилепина. Боковым зрением она заметила как сзади по коридору прошагал какой-то мужчина и, остановившись возле палаты Наташи, осторожно просунул голову внутрь. Через пару секунд в коридор вышла медсестра, и они принялись о чем-то оживленно шептаться.

— Я рада, что ты меня понимаешь. — продолжала меж тем весело щебетать Нежданова. — Слу-ушай, а вам за меня сильно влетело? Ты уж извини, что всё так получилось.

— Нет, пока еще не влетело. Но вот Наташа — это моя коллега, девушка, которая открыла стрельбу, чтобы подать нам с тобой сигнал об опасности, она…

— Что?

— Тяжело ранена. Сейчас находится в реанимации, ее ввели в искусственную кому.

— Она выживет?

— Не знаю. В состоянии комы ее могут поддерживать достаточно долго, но ей может потребоваться операция, каких у нас здесь просто не делают.

— То есть всё, как обычно, упирается в деньги?

— И всё, как обычно, упирается в деньги, — потерянным голосом подтвердила Прилепина.

— Ольга, я, когда доберусь до места, сразу тебе перезвоню. Слышишь?

— Слышу.

— Мы что-нибудь обязательно придумаем. Честное слово! А пока — держитесь! И… и спасибо тебе за всё. Всем вам — спасибо.

— Виола?! — раздался вдруг удивленный возглас.

Ольга вздрогнула: таким прозвищем ее уже давно никто не называл. Палец машинально сбросил звонок, она обернулась.

Перед Прилепиной стоял тот самый мужчина, который только что о чем-то разговаривал с медсестрой. Мужчина улыбался ей словно старой знакомой, но Ольга, сколько ни напрягалась, никак не могла вспомнить кто это.

— Не узнаете? Я Жора. Помните?

— Какой Жора?

— Жора Спринтер. Троллейбус. Кошелек. Как вы тогда за мной лихо погнались!

— О, господи! — растерянно ахнула Прилепина. — Так это вы? С ума сойти! Это сколько же лет прошло?!

— Много, — улыбнулся Жора. — А ведь я вас все эти годы частенько вспоминал. Честное слово.

— Я догадываюсь. Небось все маты на дурную бабу сложили?

— Да вы что? Наоборот! — Жора сделался необычайно серьезен. — Я вам очень благодарен, Виола. Простите, просто не знаю как вас на самом деле зовут.

— Меня Ольгой зовут. Да за что же благодарны-то?

— Я тогда… Короче, очень вовремя сел. Понимаете? Мне ведь тогда три года дали.

— Три? За один кошелек? — ужаснулась Прилепина.

— Не за один. У меня во время обыска дома еще кое-чего, по мелочи, нашли, — усмехнулся Жора. — Ну да не в этом суть. Я-то поначалу как думал: ну зона, ну чего уж там, тем более что не впервой? А через четыре месяца получил письмо. От девушки моей, от Люськи. Она… Короче, она ничего про эти дела мои не знала. А как меня, значит, повязали — всё: ни ответа ни привета. Но я на нее не обижался, правда. Она у меня из приличной семьи, разве станут такие с уголовником связываться? А тут вдруг письмо от нее!

— И что же в письме?

— Написала, что любит и будет ждать. И что сын у меня родился, Женька. Евгений Георгиевич Крутов.

— Почему Крутов? — вздрогнув, передернула плечами Ольга.

— Потому что такая вот у меня крутая фамилия, — довольно хохотнул Жора. — Вот такие дела! Я-то, идиот, был уверен, что Люська аборт сделала, а она, оказывается, сына сохранила. Для меня сохранила. Представляете?

— Представляю, — улыбнулась Ольга. — Представляю, что вы тогда пережили.

— Во-во! Короче, все у меня тогда внутри перевернулось, и мозги наконец-то на место встали. И не просто встали — включились. Твердо для себя решил: «Все, хорош! Завязываю!» Оставшиеся полтора года как один денек пролетели. Вышел я на УДО и сразу к ним.

— Приняли?

— Ага. Для начала, конечно, будущий тесть отметелил меня хорошенько. У Люськи знаете какой папаша? У-у, крутой мужик! Экс-чемпион Петербурга по пауэрлифтингу! Но потом все нормально пошло, познакомились. Он мне и с работой помог. Замолвил словечко.

— И кем вы теперь работаете?

— В колледже одном, в путяге, если по-нашему, легкоатлетическую секцию веду. У меня ведь первый взрослый по бегу. Кстати, до сих пор поверить не могу, что вы меня тогда на длинной дистанции сделали… В общем, я теперь типа учительствую. Представляете, из карманников, да в учителя?! Вот сюжетец, а?

— Да уж, сюжетец, — грустно усмехнулась Ольга. — Вы туда, а я оттуда.

— В каком смысле?

— Вы из карманников в учителя, а я из учителей в «карманники».

— Это как? А-а! Шутите?

— Ох, если бы, — вздохнув о своем, покачала головой Прилепина. — Ладно, не будем о грустном. Я очень рада, Жора, что у вас все так хорошо сложилось. Да, кстати, а здесь-то вы что делаете?

— Да я к Люське заехал. Она у меня сегодня на сутках, так я ей тормозок подогнал. У них ведь тут, в реанимации, толком-то и поесть не выскочить.

Ольга посмотрела на Жору, потом перевела взгляд на дверь палаты:

— Вы хотите сказать, что эта медсестра, она ваша?…

— Ну да, Люська. Жена моя.

— Так не бывает! — потрясенно выдохнула Прилепина.

— Почему не бывает? — удивился Жора. — А у вас там что, родственница сейчас лежит?

— Подруга.

— Вы не переживайте, у моей Люськи рука легкая, — с ободряющим сочувствием сказал Жора. — За те четыре года, что она здесь работает, ни один пациент, из тех что она выхаживала, не умер. Ой, извини, ради бога. Тьфу-тьфу-тьфу. Короче, обещаю вам — все будет хорошо!

— Спасибо вам, Георгий, — улыбнулась Ольга и непроизвольно повернула голову на скрипнувшую в конце коридора дверь: это на отделение зашел Мешечко. — Вы меня извините, пожалуйста, но мне нужно срочно переговорить с одним человеком.

— Конечно-конечно. Думаю, теперь мы с вами не последний раз встречаемся.

Карманник и учитель (кстати: а кто из них кто?) пожали друг другу руки, и Ольга торопливо направилась навстречу Андрею.

— Ну! Что тут у вас? Рассказывай! — взволнованно попросил он.

— Наташа спит. Она теперь будет очень долго… спать.

— А врачи что говорят?

— Пока отмалчиваются. Но один человек меня только что клятвенно заверил, что с ней все будет хорошо.

— Что за человек?

— Долго рассказывать, после. А у вас что?

— Крутова мы взяли, — глухо сказал Андрей. — Я взял.

— Ты… ты говорил с ним?

— Да.

— И что он?

— Потом. Это всё потом. Скажи, к Наташе сейчас как? Можно?

— Можно. Только надо отключить телефон и обязательно надеть халат. Погоди, я тебе свой отдам.

— Отключить телефон я не могу, в любой момент могут позвонить из Главка. Ты же не первый год замужем, сама понимаешь, какая там канитель закрутилась, — раздраженно сказал Мешок и протянул Ольге свой мобильник. — Вот, возьми. Свистнешь меня потихонечку, если он галдеть начнет, ладно? Или тебе домой нужно?

— Конечно свистну. Всё, иди к ней.

Мешечко накинул на плечи халат, на цыпочках вошел в палату и осторожно прикрыл за собой дверь. А Ольга устало опустилась в кресло, приготовившись ждать сколько потребуется.

Ждать пришлось довольно долго, так что в какой-то момент она задремала. Но все это время, даже и во сне, продолжала крепко сжимать в ладони телефон Андрея. Так, словно бы это была частичка его самого.

Санкт-Петербург,

22 сентября 2009 года,

среда, 20:46 мск

Почти двое суток Мешечко не объявлялся в конторе. Все это время он отписывался и отбрехивался «на коврах» всевозможных инстанций, а в коротких промежутках между линчеваниями мотался в больницу к Наташе. Состояние ее было стабильно тяжелым, и, сколь долго будет продолжаться эта пугающая стабильность, никто из врачей не просто сказать, но и хотя бы даже и предсказать, не решался. За эти складывающиеся в сутки часы из всех «гоблинов» Андрей изредка пересекался с одной только Прилепиной — как непосредственную участницу трагических событий, развернувшихся в богом забытой деревушке Клишино, Ольгу также затянули в бумажный водоворот межведомственных разборок.

Пока Мешечко отсутствовал, на хозяйстве «гоблинов» оставался Гриша Холин. Именно ему час назад и позвонил Мешок, попросив задержаться на работе, дабы срочно обсудить ряд рабочих моментов…

…Купив по дороге литровую бутылку водки, Андрей приехал на Фонтанку, припарковал машину во дворе и поднялся в конспиративную квартиру с намерением нажраться и заночевать в курилке. Он специально назначил встречу Холину на столь поздний час, рассчитывая к этому моменту в конторе никого из личного состава не застать.

Пройдя полутемным пустынным коридором, Мешечко подошел к оперской, толкнул дверь и… обалдело застыл на пороге. В комнате были ВСЕ! Вся «грязная дюжина», за исключением по понятным причинам выбывших из строя Павла Андреевича и Крутова. Впрочем, нет. Обведя взглядом собравшихся, Мешок отметил отсутствие замполича. Но здесь отметил с немалым, надо признать, облегчением. Тем более что эту штатную единицу сейчас компенсировала Анечка, примчавшаяся в контору (как выяснится позднее, по зову Холина) с сынишкой на руках. Так уж получилось, что «сына полка» не с кем было оставить дома.

Два десятка глаз одновременно вперились в своего командира. Не готовый к такому повороту событий, Андрей смущенно отвел взгляд и, собираясь с мыслями, молча занялся «механической работой»: откатил на середину комнаты «пьяную», как некогда окрестил ее Виталий, тумбочку, достал из нее стопку одноразовых стаканов, выставил принесенную бутылку водки, свинтил пробку и в полной тишине разлил по количеству собравшихся.

И только теперь, собравшись духом, заговорил:

— …Я не знаю, что вам сейчас сказать. Не знаю, потому что в нашей ситуации любые слова пусты и бесполезны. Мы потеряли двух человек: одного в бою, другого… лучше бы он сам сдох. При этом оба — моя вина! Понимая это, я не вижу в себе ни сил, ни морального права как ни в чем не бывало продолжать руководить вами. Считаю, что я не справился с главной задачей командира, а потому — должен уйти.

— Андрей! — вскинулась с места Ольга.

— Я еще не договорил! — резко осадил ее Мешечко и продолжил: — Я свое решение принял и менять его не собираюсь. На должность начальника отдела буду рекомендовать… Иоланту Николаевну. И еще… Я… Я прошу прощения. У каждого из вас, персонально. Вот теперь у меня всё.

Какое-то время личный состав «гоблинов» потрясенно смотрел на Андрея.

А потом, в установившейся в оперской оглушительной силы звенящей тишине, раздался хриплый басок Бориса Сергеевича:

— Ну, раз всё, можно тогда я тоже скажу?

Афанасьев устало поднялся с места, прошел на середину комнаты и встал рядом с Мешком.

Откашлялся, с грубоватой теплотой заговорил глухо:

— Никогда не знаешь, что Бог посылает в наказание, а что во испытание. И такого рода моменты, они — как моменты истины. Но нужны они не просто для того, чтобы кто-то там каялся. А чтобы лишний раз над жизнью своей задуматься. Чтоб все мы взрослее становились… Ты, Андрей, конечно, можешь себя винить, а можешь не винить. И никто с тебя ответственности твоей, командирской, не снимает. Но я вам так скажу, братцы! — Афанасьев обвел взглядом притихших, посерьезневших «гоблинов». — И мы с вами тоже хороши! Потому вишь как оно оказалось: командир Натаху при всех чморить начал, а мы не заступились. Да и раньше тоже… Не разглядели вовремя, что Северова — она… Настоящий, короче, человек. Большинство из нас, здесь сидящих, ведь как думало? Ну Наташка, ну всё понятно как она сюда попала. Как то, как се. А вот довелось ей перед выбором встать, и она такой выбор сделала, какой не всякий мужик сделать сподобится. — Борис Сергеевич сглотнул подступивший к горлу ком, глаза его непроизвольно увлажнились. — И заметьте! Далеко не всем Господь дает возможность такого красивого, такого человеческого поступка. Наташка, она ведь и стрелять толком не умела. А вот на тебе, когда до боя дошло… Как говорится, «до последнего патрона»… А уж как страшно ей было делать этот самый шаг! И как ей ТАМ сейчас страшно, одной!.. Поэтому давайте-ка, братцы, хотя б про меж собой сейчас договоримся: сделать всё, чтобы Наталью оттуда, значит, вытянуть. Обратно вытянуть… А насчет решения твоего, Андрей, я тебе за всех скажу: поступай как знаешь! Мы тебя не виним, потому как умысла злого с твоей стороны не было. Но и отговаривать тебя не станем, твое это должно быть решение. А вообще… Вы все здесь, братцы, моложе меня, и вот что хочу вам сказать, о чем попросить хочу: давайте постараемся сделать так, чтоб не зря все это было. Вся эта история, в которой и героическое, и паскудное перемешалось, она нас всех должна подумать заставить: как мы живем? Для чего живем? Просто так живем — небо коптим? Или все-таки смысл какой-то во всем этом имеется… Извините, речи говорить не умею. Ну да вроде как всё, что хотел, — сказал.

Борис Сергеевич протянул стакан Андрею, другой взял себе.

Всё! Как плотину прорвало! С мест повскакали-поднялись остальные «гоблины» и встали рядом, окружив своего пока еще командира. Притом что каждому из них сейчас очень хотелось верить, что «пока еще», пускай и каким-то неимоверным чудом, но все-таки никогда не случится.

— А в такой ситуации: чокаются или нет? — втянув голову в плечи, осторожно уточнил Лоскутков.

Мешечко глянул было на молодого сурово, но тут же, прищурившись, запустил от уголков глаз лучики морщинок, изобразив подобие хмурой улыбки, и приободряюще хлопнул Николая по плечу.

Сказал твердо, уверенно:

— Чокаются! За живую пьем!..

ЭПИЛОГ

— …Да, слушай, Наташка, совсем забыл тебе рассказать! Знаешь, кто вчера проявился? Ни за что не догадаешься! Нежданова! Прикинь, у нее всё получилось! Она позвонила Ольге с какого-то кривого телефонного номера и рассказала, что купила дом в Эквадоре. И что теперь она вовсе никакая не Юля Нежданова, а Джулия Лопес! Как тебе имечко, а? Но самое главное, она затребовала у Ольги паспортные данные и уже на днях должна перевести через Western Union пятьдесят тысяч евро. Ты понимаешь, что это означает? Это означает, что через месячишко, максимум через два, мы с тобой полетим в Германию! Понимаешь?… Ты рада? А уж я-то как рад!.. Ну не морщись, пожалуйста! Если ты считаешь, что мы не вправе брать деньги Литвы — ради бога. Будем расценивать их как ссуду. Постепенно отработаем. Вот поставим тебя на ноги, определим на работу в суперэлитный салон, и ты за каких-то пару лет эти бабки запросто отобьешь. Только одно условие! Работать будешь исключительно в дамском зале! Ни за что не допущу, чтобы твои пальчики касались чужих мужицких шевелюр и проплешин. Между прочим, учти — я очень ревнивый. Правда, это единственный мой недостаток. А еще я очень хочу заняться с тобой любовью. А знаешь где?…

Андрей склоняется над Наташей и продолжает нашептывать ей разные глупости, которых она по-прежнему не слышит. Он знает это, но ему очень хочется верить в обратное. Ему даже кажется сейчас, что самые кончики запекшихся Наташиных губ слегка дрогнули, высказывая свое согласие. А может быть, наоборот, таким образом она сейчас смеется над ним. Над тем бредом, который он продолжает нести-нести-нести…

А вокруг по-прежнему всё так же что-то булькает, мигает, дергается стрелками не доступных пониманию простых смертных приборов «космической» внешности. Но Андрей уже давно не простой смертный. Ему теперь хорошо известно, что именно должны показать эти крохотные циферки и в какое именно положение должны выстроиться эти маленькие стрелочки в тот момент, когда Наташа решит, наконец, проснуться.

А за маленьким столиком, на которых уместился весь этот «микрокосмос», все так же дремлет вымотавшаяся за сутки медсестра Люська, положив голову на столешницу. И Андрей знает, что, пока Люська работает здесь, смерть обходит эту больничную палату за версту. Об этом ему рассказал ее муж — бывший карманный вор Жора по кличке Спринтер.

А за большим, чуть ли не во всю стену, окном по-прежнему идет снег.

Густой, липкий и теплый. Как кровь…

Примечания

1

Наученные горьким опытом, авторы заранее спешат ответить на возможные обвинения со стороны так называемых «знатоков», обожающих «докапываться до каждого столба». Поясняем: мы в курсе, что фитнес-центр во «Владимирском Пассаже» является спорт-клубом «only for women». Но «Гоблины» — не документальное, а художественное произведение. И поскольку сюжетно-географически нам требовалось, чтобы этот клуб не делился по гендерному признаку, мы сознательно описали его именно таковым. Имеем полное право! Равно как здесь и далее категорически отметаем возможные обвинения в «продакт-плейсменте» тех или иных питейных заведений и географических объектов. Включая город Мурманск.

2

Здесь по части «экспромта» кто-то явно слукавил: или Гриша, или цитируемый им Бердяев. На самом деле сия «крылатая фраза» принадлежит перу флотского писателя Виктора Юрьевича Белько.

3

Цит. из песни Юрия Шевчука.

4

Андрей и Ольга довольно близко к оригиналу цитируют ресторанный диалог Кисы Воробьянинова и официанта из «Двенадцати стульев».

5

Сева Гай упоминает всуе имя крупного бизнесмена, председателя совета директоров компании JFK Владимира Кехмана, ставшего с мая 2007 года генеральным директором Михайловского театра в Петербурге.

6

Полковник милиции Вадим Николаевич Борин на момент описываемых событий был заместителем начальника ГУВД — начальником Управления по работе с личным составом. Отправлен в отставку в ноябре 2009 года указом президента РФ.

7

Отдел боевой и мобилизационной и готовности.

8

Строчка из песни Сергея Шнурова «Руки из карманов».

9

Ильдар вспоминает беспрецедентное по своей дерзости убийство, случившееся в Санкт-Петербурге 26 июля 1999 года. В тот день в самом центре города, на Университетской набережной, из гранатомета был обстрелян джип «Шевроле», в котором находились генеральный директор Балтийской Финансово-Промышленной Группы (БФПГ) Павел Капыш и его охранник. В состоянии необратимого шока, с оторванными ногами Капыша доставили в клинику Покровской больницы, где тот скончался, не приходя в сознание.

10

Здесь и далее, до конца эпизода, диалоги героев сопровождаются повторяющимися с ритмичной частотой звуками «пиления металла», вибрацией лифтовой кабины и постепенно затухающими вспышками трехрублевой зажигалки Холина.

11

На милицейском сленге — Северо-Западное УВД на транспорте.

12

Утром 1 апреля 2009 года памятник Ленину у Финляндского вокзала был подорван. В результате взрыва пониже спины у Владимира Ильича образовалась внушительных размеров дыра, послужившая поводом к многочисленным скабрезным шуточкам. К слову, злоумышленники не найдены до сих пор.

13

Первая строчка некогда популярнейшего хита «Огонек в ночи» шведской группы «Secret Service»: «С наступлением рассвета все мои слабые надежды умирают…»

14

Полковник Жмых имеет в виду Лоскутова Юрия Николаевича, который возглавлял ГУВД СПб и ЛО в 1993–1996 гг.

15

Объективности ради заметим, что данный матч состоялся не 17, а 16 сентября и завершился победой киевлян со счетом 3: 1. Впрочем, старшина Почепцов вполне мог наблюдать за этой трансляцией в записи.

16

Вообще говоря, использование чеченцами собак в качестве посыльных, особенно если те были заранее натасканы на наркотики, — это явь обеих военных кампаний, ни в литературе, ни в публицистике доселе практически не упомянутая. Если у обычной собаки узник забирал котомку с едой и та просто возвращалась обратно к хозяину, то вот в случае с «наркозависимым» животным прикованный раб обязан был поделиться с ней «заслуженной наркопайкой», прилагающейся в качестве довеска к переносимому предмету.

17

Сотрудники Оперативно-поискового управления (ныне — Оперативно-поисковое бюро).

18

Читателю, которому так же, как и нашей героине, кажется, что Юля Нежданова сгущает краски, советуем ознакомиться с газетными и интернет-публикациями, посвященными приснопамятным криминальным событиям в станице Кущевская.

19

Городская инфекционная больница № 30 им. С. П. Боткина.

20

Организованная преступная группировка.

21

Слегка видоизмененная вторая часть известной поговорки принадлежит перу «гоблинского» поэта Тараса Шевченко.

22

Военно-учетная специальность.

23

Отдельная бригада специального назначения.

24

Цит. по тексту пятой главы учебника для юридических вузов под общей редакцией министра внутренних дел В. Б. Рушайло «Основы оперативно-розыскной деятельности»

Content

Андрей Константинов
Гоблины. Пиррова победа

ГЛАВА ПЕРВАЯ АНТИРЕЙДЕРСКИЙ ЗАГОВОР

ГЛАВА ВТОРАЯ БИП-БИП! ЛУНОХОД-1!

ГЛАВА ТРЕТЬЯ А Я С БАЯНОМ, А ВОТ ОН Я…

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ КУРОЩЕНИЕ НАЧИНАЕТСЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ ПРОВЕРКА НА ДОРОГАХ. РАЗБОРКИ В КАБИНЕТАХ

ГЛАВА ШЕСТАЯ ПОЛЯРНЫЕ ЗОРИ ЗДЕСЬ ТИХИЕ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ ДНИ ПРОЩАНИЯ, ПРОЗРЕНИЯ, ПРОЩЕНИЯ…

ГЛАВА ВОСЬМАЯ ВО ИСПЫТАНИЕ…

ЭПИЛОГ

Примечания