Крис Вудинг

УСКОЛЬЗАЮЩАЯ ТЕНЬ

Глава 30

Его колено вырывается из-под моей ноги, но я хватаю его за голову и сворачиваю шею, прежде чем он успевает почувствовать боль. Отпускаю его и отхожу, а он валится на землю, будто пустой мешок. Бывает и труднее — иногда они неожиданно уворачиваются или стремительно отражают удар. Но чаще всего дело простое — не труднее, чем с манекенами на тренировке.

Когда я в боевом трансе, смотрю на всё как будто со стороны. Равнодушный наблюдатель. Одна часть меня, холодная и расчётливая, руководствуется только правилами и приёмами, знакомыми как свои пять пальцев. Другая часть — весь мой страх, гнев, горечь, соединившиеся в одно чувство, названия которого мне не найти. И оно пылает, будто мощнейшее топливо. Нам не запрещают испытывать эмоции, просто нужно их сдерживать и давать волю ярости, только если имеешь дело с врагами хозяев.

Вокруг оглушительный шум битвы. Мы скатываемся по склону, подобно волне, все двадцать человек. Огибаем блестящий горный хрусталь, проходим под арками из сталактитов. Минералы под подошвами ботинок крошатся, словно сахарные леденцы. Обхожу острые прозрачные шипы, способные проткнуть человека насквозь. Спуск становится всё круче, и мы несёмся вниз на бешеной скорости.

Воздух разрывает грохот осколочной пушки. Мужчине справа от меня очередь прошивает грудь, его вскидывает и отбрасывает назад. От выстрелов лес из кристаллов разлетается в мерцающую пыль. Задерживаю дыхание. Сейчас дышать опасно — можно сильно повредить лёгкие.

Мы надеялись, что они не успеют развернуть пушку. Взяв высоты и обойдя группу с флангов, рассчитывали, что элемент внезапности нам поможет. Лес разлетается на куски, каменные осколки пронзают солдат Эскарана, а я чувствую тошнотворный страх.

Три секунды, и мы сходимся с врагом. Вверх по холму навстречу нам взбегают другие гурта — зубы оскалены, ножи сверкают. Артиллеристы стреляют по своим же собственным солдатам. Они несут потери, но подкрепление всё прибывает и прибывает.

Один из гурта выделил меня из толпы — видно, заметил, что я из Кадрового состава, к тому же маленького роста и худенькая. Похоже, решил, что я менее опасна, чем мужчина вроде Ринна. В этом его ошибка. Уклоняюсь влево, потом отталкиваюсь и подскакиваю высоко вверх. Разворачиваюсь в воздухе, и моя нога ударяет ему в челюсть. Слышу, как треснула кость. Приземляюсь и бегу дальше. Вряд ли я его убила. Ну и ладно, не важно. С ним разберётся кто-то другой. А мне надо добраться до пушки. Ненавижу пушки.

Проходит ещё две секунды.

Теперь сквозь сталактитовые деревья видно озеро. Вода очень яркая — её подсвечивает фосфорическим сиянием планктон. Хрустальный лес тоже светится. А высоко над головой на тёмном своде пещеры искрится лишайник.

Одна секунда.

Лес вокруг меня опять начинает разлетаться на куски, пронзительно визжат снаряды, сталактиты бьются, будто стекло. Пушка стреляет в мою сторону, я выбираюсь из леса и утыкаюсь прямо в дуло.

Отскакиваю вправо и пригибаюсь. Каждая прожитая мною секунда — чудо. Осколки невидимыми иглами пронзают воздух. В этот нескончаемый момент я целиком завишу от воли случая — куда полетят снаряды, не отскочат ли рикошетом в мою сторону. Наконец сталактитов больше не остаётся. Окаменевший белый лес рушится, а я до сих пор жива.

Врагов всего шестеро. Двое около пушки, четверо выжидают, зажав в руках ножи. Перекрикиваются на этом своём мерзком диалекте, хором отдают противоречивые приказания — в общем, дисциплины никакой. Только услышу эти их протяжные, певучие согласные, в животе всё будто узлом скручивается. Давний страх, стыд, боль. Сосредотачиваюсь и направляю все эти чувства на врага.

Из наших я первая добралась так далеко, почти до самой пушки. Жалкая стенка из камней, которую гурта построили в качестве заграждения, меня, конечно, не останавливает. Наоборот, я использую её как трамплин — взбегаю вверх и прыгаю прямо на них. Моя цель — стрелки. Одному перерезаю горло, под коротким клинком мышцы и хрящи расходятся легко. Это хтономантический обсидиан — разрезает плоть, будто масло.

Вскоре подтягиваются остальные. К этому времени я уже успела ослепить второго стрелка и сломать ему таз коленом. Другие гурта даже приблизиться ко мне не могут. Реагируют они слишком медленно, по движениям заранее видно, когда они собираются нанести удар. Я опережаю врага на несколько шагов.

Пушка затихла, её вращающийся ствол замер. Отхожу в сторону, чтобы не мешать атаке солдат Эскарана. Гурта сопротивляются, но ничего поделать не могут. Проходит всего несколько минут, и противник разгромлен.

Теперь подсчитываем потери. Трое убито, один ранен, остальных оцарапало осколками. Я легко отделалась — всего штук десять царапин, ничего серьёзного. Могло быть и хуже.

Пока мужчины перегруппируются, присаживаюсь на стену у дальнего края и смотрю на озеро. Вдалеке от берега плавают эхру, их щупальца поднимаются, колышутся, соприкасаются. Эхру переливаются всеми цветами радуги. Их не волнует, что рядом умирают люди. Невольно засмотревшись, наблюдаю за ними несколько секунд и только потом перевожу взгляд на выстроившиеся внизу войска.

Основные силы Эскарана размещаются около озера. Приходится сражаться с врагом за каждый шаг вперёд. Наших — человек четыреста, не меньше. И всё ради того, чтобы захватить крошечный порт под названием Корок, который гурта отобрали у нас шестьдесят лет назад. Военное правление думает, что Корок для нас очень важен, его можно использовать в более серьёзных операциях, но меня это не интересует. Я просто делаю, что велят. Моё место — суша, точнее, те её участки, что возвышаются над берегами. Наша задача — обеспечить безопасность войск и обезвредить пушки, из которых враг бьёт по нам. Пока справляемся неплохо.

Прищурившись, стараюсь разглядеть в хаосе битвы Ринна. Но найти его в толпе не могу, хоть он и выше других. Вот Вамса из Кадрового состава клана Кессин. Она кидается то в одну сторону, то в другую, хлеща противника хлыстами с отравленными наконечниками. А это, конечно, Джатти — кто же ещё? Легендарный боец-танцор, его смертоносный акробатический танец ни с чем не спутаешь. Ринна так и не видно.

Наши войска рвутся к земляным укреплениям гурта, их траншеям и редутам. Эта линия — последнее препятствие на пути к порту. Слышу резкий выстрел осколочной пушки, и целая группа крошечных человечков внизу валится на землю. Над ними пролетают две наши чернокрылки, похожие на воздушных змеев, пилоты привязаны ремнями к рамам, двигательные установки выплёвывают в темноту искры. С чернокрылок сбрасывают на гурта мешки со взрывчаткой, те разбегаются врассыпную.

Наши заклинатели камня держатся в стороне, их охраняют закованные в прочную броню всадники верхом на крайлах. Наблюдаю, как часть земляного укрепления взлетает вверх и обрушивается, похоронив врага под тоннами земли. Спору нет, гурта — противники яростные, но их Старейшины ничего не могут противопоставить магии заклинателей.

Оборона гурта начинает сдавать. Я, конечно, не тактик, но даже я вижу, что надеяться им не на что. Невесело улыбаюсь. Отлично. Посмотрим, как эти высокомерные твари запоют после такого разгрома.

И тут замечаю на крутом берегу озера всадника, его силуэт чётко выделяется на фоне кристаллических образований. Он идеально прямо сидит в седле верхом на существе, напоминающем летучую мышь, — гурта все на таких ездят. В руках у него подзорная труба.

Но смотрит он не на сражающихся, а на озеро.

— Эй! Белама! Где подзорная труба? — обернувшись, кричу я.

Солдаты как раз нацеливают осколочную пушку на земляные укрепления гурта. С такого расстояния попасть куда надо почти невозможно, зато хоть немного отвлечём врага. Белама бросает мне подзорную трубу, я ловлю её на лету и всматриваюсь в горизонт. Пещера гигантская, на большой глубине они почти все такие. Даже потолок разглядеть невозможно, не говоря уже о дальней стене.

Но корабли вижу сразу. Блестящая обшивка, острые носы — вот они скользят по озеру на бесшумных хтономантических двигателях. Всего корабля три, на каждом может уместиться сто человек, а может, и больше. Высматриваю всадника, но тот исчез. Теперь понятно, что он тут делал.

Ждал нужного момента. Готовился к атаке.

Вдруг до меня доходит, что они затеяли. Корабли пристанут к берегу за спинами у воинов Эскарана и войдут в порт, прямо к гурта. А всадник приведёт сверху подкрепление, которое и подойдёт к нам с фланга, когда мы будем отступать.

Мы-то считали, что порт почти не охраняется, однако для врага Корок гораздо важнее, чем нам казалось. И теперь мы в ловушке.

За спиной у меня застрекотала пушка, но я уже несусь вниз по склону к берегу озера. Говорю себе, что просто исполняю свой долг, — я ведь обязана доложить об увиденном Военачальнику. Но на самом деле как раз об этом думаю меньше всего. Нужно срочно найти Ринна.

Вражеские укрепления берём одно за другим, а я кое-как съезжаю вниз, к воде. Земля идёт под уклон, всё кругом покрыто лишайником и грибами на высоких ножках. Я слишком спешу, меня угрожающе заносит, врезаюсь в колонию грибов-дождевиков и оставляю за собой облако спор.

Добираюсь до берега, земля здесь выравнивается. Под ногами растоптанные плесневые грибы. Среди них лежат убитые и раненые.

На раненых смотреть тяжелее всего. Убитые — другое дело, у них будто пропадает какая-то очень важная часть, без которой они вроде бы не совсем люди. А вот живые чувствуют боль, кричат, шевелят остатками оторванных конечностей.

Одним товарищи помогают. Другим — нет. Я уже побывала во многих битвах и знаю, что всем не поможешь, как ни старайся. Иначе с ума сойдёшь. Пробегаю мимо раненых и умирающих, стараясь не обращать внимания на их крики. Я здесь ради одного-единственного человека, поэтому прокладываю себе путь в толпе бегущих солдат и ищу его.

Наши силы наступают и увлекают меня за собой. Он наверняка в авангарде, ведёт людей в атаку. Он же из Кадрового состава. Это наша работа. Мы должны вдохновлять солдат, показывать им пример. Мы элита, герои.

На самом деле это всё, конечно, ерунда. Никакие мы не герои. Просто очень хорошо обучены убивать.

Прорываюсь сквозь толпу. Солдаты кричат до хрипоты, заранее предвкушая победу. На бегу они ликующе вскидывают оружие в воздух — зазубренные клинки, секачи, складные луки из древесных корней. Хочу крикнуть, что они все ошибаются, что враг их обхитрил, но это не поможет. Нужно поговорить с кем-то поглавнее. Кадровый состав обычно тактическими вопросами особо не занимается — просто кидаемся в самую гущу и разбираемся на месте. За это солдаты и восхищаются нами больше, чем Военачальниками, или Командующими дивизиями, или заклинателями камней. Мы такие же, как они. Сражаемся наравне с ними, тоже выполняем приказы и тоже погибаем.

Перелезаю через разрушенные укрепления. Всюду валяются убитые гурта. Шлемы из панцирей насекомых разбиты, доспехи залиты кровью. Бледная кожа усыпана чёрной землёй. Из воронок поднимается дым, кругом куски человеческой плоти.

Бой возобновился, на этот раз среди строений крошечной припортовой деревни. С тех пор как гурта захватили Корок, всё кругом пришло в запустение. На этом каменистом холмике посыпанные гравием дорожки вьются между домами с потрескавшимися стенами. Несколько пристаней выдаются в озеро. На границе таких мест полно — безрадостных, ничем не украшенных. Единственное их назначение — служить укреплённым торговым портом. Говорят, Корок нам необходим, потому что на этом берегу озера только здесь можно выгружать тяжёлые грузы, но, по-моему, это просто вопрос престижа. Гурта отняли у нас Корок. А мы теперь возвращаем его.

Наконец оказываюсь в авангарде. Строй солдат растекается между зданий. В руинах таверны и Дома Света прячутся лучники. Свет уже почти погас, гурта так ни разу и не подзарядили светящийся камень на вершине башни. Поэтому теперь в городе всегда сумрачно.

Грубо хватаю за руку пробегающего мимо солдата. Тот оборачивается, рассерженный, что его задерживают. Потом замечает отметину на моём голом плече. Знак Кадрового состава, а в центре его — эмблема моего клана. Парень сразу понимает, кто перед ним.

— Кто твой командир? — спрашиваю я.

Тот называет какое-то имя. Я даже не слушаю.

— Разыщи его. Скажи, чтобы уводил людей. Гурта подходят с озера. И с верхних точек. Они нас всех уничтожат.

В глазах солдата мелькает страх. Теперь уверенность в победе сменилась испугом.

— Скажи, что это я тебя послала, — прибавляю я.

Тот спешит исполнить приказ, я тоже уношусь стремглав. Да, я поступила неосмотрительно — нельзя было передавать такое важное сообщение простому солдату, следовало доложить об увиденном самой, но у меня сейчас другие проблемы. В любом случае Военачальник скоро узнает о засаде. А мне нужно предупредить Ринна. Когда всё начнётся, я должна быть рядом с ним.

Не могу избавиться от тревожного предчувствия. Кажется, будто на меня несётся что-то огромное, тёмное, удушающее — не хватает воздуха.

Ничего не могу с собой поделать — я напугана до полусмерти.

Здания построены из тёмного камня и дерева, все они низкие и неказистые. Строили их из чего попало — вот кривобокий дом, унылая таверна, безликие административные здания, склады. И всё это в полуразрушенном состоянии после последнего нападения гурта.

Стараюсь держаться поближе к стенам. Вражеские лучники подстрелят любого, у кого хватит ума выскочить на открытое место. На моих глазах нашему солдату в грудь вонзается стрела. Протыкает его насквозь, наконечник показывается из спины. Пытаюсь не думать, каким сильным был выстрел. Луки гурта этим славятся.

— Где Ринн? — спрашиваю солдата, сидящего на корточках в дверном проёме. Он подпрыгивает от неожиданности и замахивается на меня ножом, но я перехватываю его руку, качаю головой, и тот соображает, что я своя. Повторяю вопрос. Солдат отвечает. Ринна знают все. Не заметить его трудно.

Яростная схватка кипит во дворе между несколькими самыми большими зданиями. Гурта засели там за баррикадой из разного рода обломков. Глупая идея — защищать позицию, открытую со всех сторон, но гурта много чего странного делают. Даже я их не всегда понимаю, хоть и разбираюсь в них получше других.

Прибегаю и вижу, что битва уже почти закончена. Всех лучников в окружающих зданиях ликвидировали, и в дело вступили меченосцы Эскарана. Над ними возвышается Ринн, люди ориентируются по нему, словно корабли по свету маяка. В каждой руке у него по топору, Ринн размахивает ими направо и налево. Он далеко не самый ловкий боец Кадрового состава, однако в его боевой технике есть что-то такое, отчего он кажется неуязвимым. На самом деле топорами он машет довольно медленно, и всё равно враг даже близко подойти боится. Ринн движется неумолимо, будто лавина.

Вижу его и невольно улыбаюсь. Но через секунду вспоминаю, для чего я здесь, и улыбка исчезает.

Подхожу. Мне сражаться не с кем. Баррикаду разгромили. Гурта сами по себе высоким ростом не отличаются, а рядом с Ринном они просто карлики, потому и не решаются с ним схватиться. Пробиваюсь сквозь толпу солдат Эскарана, уже почти добралась до него, и тут Ринн меня замечает. Широко улыбается. Белые зубы сверкают на фоне чёрной колючей бороды…

…Следующее, что помню, — лежу на земле, а в ушах звон стоит от высокого, пронзительного звука. Я полностью дезориентирована, могу только моргать. Я вся в чём-то влажном. Постепенно прихожу в себя и вспоминаю, что меня как будто ударила огромная рука. А потом хаос, беспорядочные движения, яркий свет…

Шея как деревянная. Всё онемело, всё болит, даже не могу сообразить, ранена я или нет. Кто-то лежит прямо на мне, уткнувшись лицом мне в грудь. То есть не лицом, а тем, что от него осталось.

Единственное моё желание — стряхнуть с себя эту страшно оскаленную маску без нижней челюсти. Сбежать из-под пустого взгляда мёртвых глаз, которые будто умоляют меня что-то сделать, предотвратить эту катастрофу. Изнемогая от отвращения, сталкиваю с себя солдата. Отползаю назад, но во что-то врезаюсь. Знаю, что это тоже труп, поэтому даже не оборачиваюсь. От заунывного звона в ушах кажется, будто всё это происходит далеко и с кем-то другим.

Встаю на колени и приподнимаюсь. Дома исчезли. Земля усыпана телами убитых. Несколько человек, подобно мне, понемногу шевелятся, остальные неподвижны. Сначала даже сомневаюсь — вдруг я уже в другом месте, а не там, где была до того, как случился…

…взрыв…

И вдруг на меня безжалостно нахлынули воспоминания. Теперь понятно, почему гурта обороняли двор вместо того, чтобы отступать. Это была ловушка. Они заманили сюда как можно больше наших, а потом всё взорвали.

Вижу вдалеке наших. Войска в смятении. В город войти боятся, опасаясь новых взрывов, но и отступать не могут. Подкрепления гурта мчатся вниз по склону прямо на них. Теперь вражеские корабли видно издалека, они уже почти причалили к берегу.

Врагов намного больше, чем нас. Сейчас начнётся резня.

При этой мысли вспоминаю, что должна сделать и почему я в городе, а не наверху, как приказано. Страх придаёт сил, встаю и, пошатываясь, бреду среди трупов и оторванных конечностей, пока не отыскиваю его.

Он лежит на спине и смотрит вверх невидящим взглядом, массивное тело покинула бьющая через край энергия, так хорошо знакомая мне ещё с подросткового возраста. Ни одной раны не видно. Но он мёртв.

Все силы тут же покидают меня. Будто какая-то сила прижимает к земле, и бороться с ней я не в силах. Опускаюсь на него, кладу голову ему на грудь, но родное сердце не бьётся. Глаза закрываются сами собой, и я понимаю, что пострадала гораздо серьёзнее, чем мне поначалу казалось. Я тоже умираю, в этом нет сомнения. Но ничего страшного. Жить я больше не хочу.

Ринн.

Он убит.

Мой муж.

Глава 29

Понятия не имею, где я.

Взгляд не фокусируется. Ощущаю тяжесть во всём теле, словно на каждой мышце лежит тяжёлый груз. Даже поднять руку для меня сейчас невыполнимая задача.

Тут темно, а сверху ещё нависла какая-то тень. Большая, широкая, как у Ринна. Запах кислый — засохший пот, рана, которую никто не лечит, дыхание больного.

Во рту пересохло. Уголком левого глаза замечаю свет. Слегка поворачиваю голову, ища источник. Вот оно, размытое пятно.

— Ооо аакиии ууу?

Сглатываю, но это не помогает. Только спустя некоторое время понимаю, что услышанный мной протяжный звук — это человеческий голос. Выводы делать я не в состоянии. В голову приходит какая-то мысль, но тут же ускользает. Мысли расползаются в стороны, как змеи.

— Омиии еее ууииик.

Голос низкий, мужской, мне слышится в нём что-то угрожающее, но что именно, не пойму. Всё происходит медленно. Моё восприятие не поспевает за его движениями.

Внезапно делаю глубокий вдох. Не могу удержаться, чувствую себя, будто только что тонула. Мне необходим свежий воздух. Отворачиваюсь от света, но теперь ничего не могу различить.

Чувствую, что лежу на чём-то твёрдом. Это земля. Мужчина сдвигается в сторону, и только тут понимаю, что встать мне мешает не только слабость. Он сидит у меня на ногах. Одна рука держит меня за плечо. Вторая гладит по щеке.

Мгновенно прихожу в себя. Откуда-то берутся силы. Кожей ощущаю — мне грозит какая-то опасность. Вот только не соображу какая. Мозг не работает, зато тело подсказывает, что делать.

Что со мной? Что-то не так!

Меня куда-то тащат, мои ноги поднимают, опускают, затем снова поднимают. Кто-то меня держит. На уровне пояса как будто что-то ползёт, потом мужчина откидывает этот предмет в сторону. Смотрю туда, перед глазами после контузии до сих пор всё плывёт.

Это мой ремень.

Чую запах мужского пота. Очень едкий. Застарелый, смешанный со свежим. Одежда сырая, нестиранная. В этом месте жарко, как в духовке. Издаю какие-то тихие хрипы, сама не осознавая, что именно хочу выговорить.

Меня опускают вниз. Оказываюсь на спине. В голове оглушительно звучит сигнал тревоги, слабость молниеносно сменяется отвращением. Происходит что-то очень плохое, но что именно — не знаю. Пытаюсь вывернуться, но бесполезно — меня снова прижимают к земле. Он ухватил меня за бёдра.

— Дааааааа лежжжжжжи ты сммммиррррно…

С меня снимают брюки.

В действие вступает какой-то природный инстинкт, заставляющий меня брыкаться и сопротивляться непонятно чему. Ударяю мужчину ногой, и тот хрюкает. Через секунду он дает мне такую пощёчину, что моя голова сразу разворачивается в другую сторону, туда, где свет. Перед глазами пляшут белые звёздочки.

При свете замечаю, что здесь есть и другие люди. Смутные силуэты в углах.

Но они-то почему ничего не предпринимают?

Постепенно все пять чувств возвращаются. Теперь вижу мужчину яснее. Одной рукой вцепился в пояс моих брюк и пытается их стянуть, я брыкаюсь. Он пытается удержать меня другой рукой. Мужчина крупнее меня, но слишком неуклюжий, а моя ловкость, наоборот, восстанавливается. Он всё никак не может справиться с моей одеждой, я же ещё и сопротивляюсь. Мужчина снова бьет меня по лицу.

На этот раз оглушить меня не удаётся. Бью в ответ. Мужчина отодвигается, хватается за горло и хрипит. На полноценный удар сил не хватает, но и этого достаточно. Упираюсь ногой ему в грудь и отпихиваю в сторону. Он тяжёлый, но не сопротивляется и покорно ковыляет прочь, потом спотыкается и оседает на пол, заходясь в кашле. Судя по дыханию, трахею я ему не повредила, но нормально говорить в ближайшее время он не сможет.

Разум вновь соединяется с телом. Сознание проясняется. Приподнимаюсь, прислоняюсь спиной к стене и одной рукой подтягиваю брюки.

Оттолкнувшись пятками, умудряюсь сесть прямо, хотя от усилий чуть снова не теряю сознание. Камень влажный и тёплый. Высматриваю нападавшего, но тот отполз в тень. Искать неохота — вроде бы почти не двигалась, а устала.

Снотворное, догадываюсь я. Они меня усыпили. А потом доставили сюда.

Пробуждаются слабые воспоминания. Так рыбки всплывают на поверхность, если бросить им хлебные крошки. Вспоминаю плеск воды, скрип деревянных снастей, покачивающийся гамак. Кандалы на запястьях. Смотрю на руки и вижу следы. Да, вот такие у гурта кандалы, с зазубринами внутри. Пытаешься снять — только сильнее вонзаются в руки. Я, наверное, была умницей — не пыталась. Порезы неглубокие. Так что с руками всё в порядке.

Вспоминаю звуки голосов — гурта смеются, кричат, перешучиваются. Иногда они обращаются ко мне на своём языке — думают, не понимаю. Оскорбляют, издеваются. Надеюсь, мне хватило ума промолчать. Скорее всего, хватило. Ни к чему им знать, что я владею их языком.

Плыли, наверное, долго. Воспоминаний много, явно какое-то время прошло. Вот мы плывём через пещеры. Мимо кристаллических образований и гигантских грибов. А потом — скрип телеги… Да, точно, припоминаю… Меня везли в клетке, а клетка стояла на телеге. Ехали по дорогам, выровненным заклинателями камня, все острые камни убраны и сглажены Старейшинами гурта. Дальше мы пересекали каменный мост над пропастью, на дне которой светилась красная раскалённая магма. Проезжали мы и через туннель в скале, очень широкий, все стены в фосфоресцирующих водорослях, которые до сих пор кормятся останками древних монстров, хотя те вымерли уже много тысяч лет назад. Потом туннель расширился ещё больше, и мы выехали в гигантскую пещеру цилиндрической формы. Даже дальней стены было не разглядеть.

Помню, как они меня кормили, а я ела, слишком одурманенная, чтобы сообразить — в еду подмешана новая доза снотворного. Должно быть, корень расщепника или масло чамы. А может, ещё какое-нибудь гуртское растение, о котором я даже не слышала.

Вспоминаю, как они все стояли вокруг меня и смотрели. Бледные, худые, почти изящные, глаза у всех голубые. Голоса высокие, напевные. У одного нижнюю часть лица закрывала грязная маска, и он меня осматривал.

Больше ничего не помню.

Ну, хоть одно ясно. Я в тюрьме. Пещера неровной формы — значит, скорее всего, естественная. Старейшины таких кривых стен не делают. В глазах всё ещё мутно, но насчитываю в камере не меньше десятка заключённых. Сидят кто где, одни спят по углам, другие разговаривают, третьи просто пялятся на меня. Некоторые расположились на каком-то тряпье и одеялах, которые, судя по всему, бдительно охраняют от любых поползновений.

Здесь жарко. От стен идёт тепло. Это может значить одно из двух — либо мы очень глубоко под землёй, либо рядом проложенный лавой канал или какая-нибудь трещина, из которой валит пар. В потолке дыра с решёткой, сквозь неё проникает свет факелов. Других выходов что-то не видно. Но отверстие, закрытое прутьями, высоко. Сквозь него ничего не разглядишь.

Пытаюсь встать и резко втягиваю воздух, спина отзывается острой болью. Поняла — лучше и не пытаться. Аккуратно устраиваюсь поудобнее и слежу за остальными — вдруг ещё кто-то ко мне полезет? Нет, вроде никто не хочет. Ну и отлично.

Действие снотворного заканчивается, и в голове проясняется всё больше. Надо бы заняться медитацией чуа-кин, это поможет. Если б они меня подобрали, когда я была в сознании, я бы с помощью медитации могла противостоять действию любой травы. Но не могу сосредоточиться. Что-то меня тревожит, что-то очень важное. В таком состоянии медитировать невозможно.

И тут вспоминаю.

Ринн мёртв.

Рыдаю, пока не захожусь в истерике.

Дальше всё снова в тумане. Звуки как будто сквозь вату проходят. Всё вокруг мрачно, размыто, кругом чужие люди, занимающиеся непонятными делами. Чувствую себя так, будто умерла. Лучше бы действительно умерла.

Приходят гурта и приносят лестницы, один за другим заключённые вылезают из этой дыры. Я тоже лезу. Принимать сознательные решения нет сил, поэтому делаю то же, что и все.

На охранниках такие же доспехи, как и на солдатах во время битвы. Сделаны они из затвердевших выветрелых пород. Мы эту технологию так и не освоили, но метод хороший — материал получается очень лёгкий и вместе с тем прочный. Доспехи белые, с лёгким радужным отливом, и плотно облегают их тощие тела. Щитки тоже совсем узкие. На поясах тонкие мечи.

Вылезаю в коридор, и всех нас, угрожая клинком, сгоняют в толпу. Оказываемся в жаркой, тёмной пещере. Скальные породы образуют карнизы и впадины, стену опоясывает деревянный настил, на вид кажущийся ненадёжным. Наверх ведёт лестница. Тяжёлые решётки из чёрного металла обозначают входы в другие камеры — одни в полу, как наша, другие в стенах. За ними вижу людей, их пальцы сжимают прутья, на грязных лицах — отчаяние.

Бреду, словно лунатик. Ни с кем не разговариваю, и со мной никто не говорит, только охранники гурта выкрикивают приказы на ломаном эскаранском. Тот самый мужчина тоже с нами, мрачно смотрит на меня. Здоровенный, весь покрыт мускулами и жиром, уже начал лысеть, в нижней губе два кольца. Синяк у него расплылся на всю шею. Маленькие глазки злобно смотрят исподлобья.

Нас ведут по лестницам, потом по пещере, затем по широким каменным коридорам. Освещение плохое, всё кругом неухоженное, обшарпанное. Иду, опустив голову, по сторонам почти не гляжу. Проходим по мосту над помещением, где другие заключённые вертят мельничные жернова — делают хлеб из спор.

Вскоре останавливаемся перед массивной железной дверью. Один из гурта отпирает её большим ключом, и дверь распахивается. Изнутри пахнуло сухим, обжигающим воздухом, будто духовку открыли. У меня даже волосы зашевелились. Всех озаряет красным светом.

Заходим внутрь.

Кузница — царство грохота, пота и пламени. Раскалённые реки расплавленного металла, звон цепей, шум ворота, стук, невыносимая жара. Из огромных чанов выливают металл, от него валит пар и летят искры. Грязная светящаяся жидкость ползёт по траншеям, среди чёрных пятен на поверхности мелькают огненные всполохи. Мужчины в капюшонах из звериной кожи и защитных очках очищают металл и крутят колёса, по мускулистым рукам струится пот.

Меня ставят к агрегату, назначение которого мне неизвестно. Другой заключённый стоит напротив меня по другую сторону каменной траншеи. По ней льются отвратительно воняющие, пузырящиеся отходы. Траншею перегораживает двойной барьер, две тяжёлые металлические решётки. Наша работа — то поднимать их, то опускать, при этом одна рука должна двигаться вперёд, вторая назад. Ощущение, будто распиливаешь полено в двух местах одновременно. Работа однообразная и, кажется, вовсе бессмысленная. Плечи ноют, спина болит, однако продолжаю делать что велят. Не нахожу в себе силы воспротивиться, вся воля куда-то подевалась.

После первой смены рук не могу поднять. Во вторую стараюсь ещё сильнее. Эта боль нужна мне. Я хочу её почувствовать. Это наказание за то, что я выжила.

Мальчик, с которым я работаю, — представитель расы, которую мне раньше видеть не приходилось. Однако слыхала я о них предостаточно. Это один из Далёких, Дитя Солнца. Кожа темнее масла, глаза такие тёмные, что зрачки кажутся огромными. Сам маленький, худой, спутанные волосы падают на лоб. Лет семнадцать — восемнадцать, не больше. Даже уши ещё не зажили. Дети Солнца отрезают мальчикам заднюю часть ушей так, что они на плавники похожи. Это у них такой обряд инициации, посвящение в мужчины.

При нормальных обстоятельствах мне было бы очень интересно. Захотелось бы расспросить его как следует, разузнать, как он тут оказался, из каких он мест, какие у них традиции. Всегда была любопытна. Потому мне и нравилось общаться с Лисс и Кастой, хотя всех остальных их нескончаемые сплетни только бесили. Но теперь мое любопытство умерло, как и все другие чувства.

Парень тоже молчит. Пару раз замечала, как он на меня смотрит, но стоит мне поднять глаза, тут же отводит взгляд. Выражение его лица разгадать не могу — то ли сочувствие, то ли опаска, то ли просто равнодушие. Но я благодарна, что он, по крайней мере, не пристаёт ко мне с разговорами.

Мы всё делаем по звону огромного колокола, который находится где-то высоко. Если колокол звенит — значит, прошло три часа. Сама того не замечая, слежу за этим звоном и подстраиваюсь под него и когда работаю, и когда отдыхаю. Даже несмотря на моё горе, стремление к порядку даёт о себе знать.

У гурта система обозначения времени такая же, как у нас, — обороты, сегменты, часы и минуты. На самом деле мы её у них и переняли. Слова у нас разные, но само разделение одинаковое. Год — это двести семьдесят два поворота, за это время мать-планета успевает один раз обойти вокруг солнца. За десять оборотов наш маленький спутник обходит мать-планету. Одна полная орбита Каллеспы — это один оборот. Треть его — сегмент, или десять часов. Оборот составляет тридцать часов, а час состоит из девяноста минут. Глубоко под поверхностью время управляется приливами — притяжением огромной матери-планеты.

Работаю, ем, сплю. Кроме кузницы, двора и зала, где мы едим в перерывах, нигде не бывала. Впрочем, обстановку я почти не замечаю. Никак не могу выйти из ступора, да и не хочу, потому что иначе боль вернётся. Поэтому просто поднимаю и опускаю заграждения, даже не замечая, что из-за моего чрезмерного усердия пареньку тоже приходится надрываться. Он не жалуется, но, даже если б и жаловался, я бы не обратила внимания. Пашу до изнеможения, наслаждаясь собственной усталостью. Как только смена заканчивается, сразу засыпаю. Думать некогда.

Проходят обороты. Сколько именно, не знаю. Другие меня избегают. Видят по глазам, что я человек пропащий.

Запоминаю имена всех двенадцати сокамерников, да и других заключённых тоже — кроме разве что мальчика. В кузнице с нами работают ещё несколько десятков человек, потом все возвращаются в свои камеры. Обращаю внимание, кто с кем разговаривает, кто с кем дружен. Почти все из Эскарана, женщин, кроме меня, нет. Одни мужчины. Ничего удивительного. Как гурта поступают с чужестранками, мне прекрасно известно.

Но попадаются и другие народы. В нашей камере сидят Дитя Солнца, хааду, ещё видела банчу и умбра и слышала, что где-то в другой части тюрьмы сидят йа-йин. Хааду зовут Нерейт. Он вроде как дружит — вернее, поддерживает мирные отношения — с Чарном, здоровяком, который ко мне лез, пока я была в отключке. Синяк у него на горле почти сошёл. Сейчас я его даже ненавидеть не могу.

Как-то раз просыпаюсь оттого, что кто-то плачет. Мальчик. Остальные спят, а он тихонько всхлипывает. Ещё полусонная, решаю, что это мне тоже снится, и вновь проваливаюсь в забытье. Но в следующую смену в красном свете кузницы вижу синяки на его лице и руках. На чёрной коже различить их трудно. Но я увидела.

Каждый оборот кого-то забирают. Когда приходят в очередной раз, мы все гуляем во дворе. Я в стороне от других, как и всегда. Гляжу на землю под собой, в голове ни единой мысли. Слышу крик, поднимаю глаза. Охранники скрутили какого-то мужчину, которого я не узнаю. Ещё одна группа угрожает сидящим поблизости заключённым копьями. Впрочем, нужды в этом нет. Отбивать пленника никто не осмелится.

— В следующий раз вот так же и за вами придут, сукины дети! — вопит тот. — Мы для них хуже скотины! В следующий раз придут за вами!

Все отводят глаза. Я тоже.

Забыться становится всё труднее и труднее. Спасительный туман постепенно рассеивается. Стараюсь удержать его, но ничего не выходит. Всё больше внимания обращаю на то, что происходит вокруг, начинаю прислушиваться к разговорам. В дело вступают старые инстинкты — начинаю собирать информацию, как меня и учили. Я же из Кадрового состава — шпионка, воительница, убийца. С самого детства меня обучали разведывать, сражаться, бить врага. Да, я страдала, и страдала жестоко, кто-то послабее, может, и не выдержал бы. Но теперь я начинаю приходить в себя. И с этим ничего не поделаешь.

У меня в камере есть своё место, там я сворачиваюсь в клубок на жёстком каменном полу и засыпаю. Другого спасения у меня нет. Но скоро лишаюсь и этого последнего утешения.

Впервые со дня смерти Ринна мне начинают сниться сны. Сны о моей семье.

Глава 31

Церемония выпуска была торжественным событием и проходила в большом портовом городе Бри Атка на внутреннем побережье Эскаранского океана. Я ждала её без всякой радости. Даже когда мы прибыли, продолжала надеяться, что сын передумает и откажется. Мне стыдно за то, что думала такие вещи, но притворяться счастливой можно только перед другими, а себе лгать невозможно.

И всё равно лишний шанс нарядиться упускать не следует. Лисс и Каста, конечно, потребовали, чтобы я сначала показалась им. Наряд мой они прокомментировали вежливо, но без всякого энтузиазма, потом затащили в ателье и подобрали возмутительно дорогую замену. Что-то такое чёрное с тёмно-зелёным, выгодно подчёркивающее всё, что надо подчеркнуть. Я позволила себе предаться самолюбованию перед зеркалом, а близняшки осыпали меня комплиментами. В общем, всё не так уж плохо.

Зал величественный, кремовый потолок гладкий, будто внутренняя поверхность раковины, и отделан золотом. Наклонный пол ярусами поднимается вверх, к нишам и балконам ведут изящные лесенки, гостей — целое море. В каменных садах растут разноцветные грибы и журчат ручьи.

Аристократки курсируют по всему залу, отпускают язвительные комментарии о соперницах, собирают сплетни. Скользят от группы к группе, исполняя сложный танец интриг, то заискивают, прося оказать услугу, то выказывают презрение былым союзницам. На головах замысловатые уборы, одни оделись в платья из драгоценных камней и экзотической чешуи, другие — в облегающие униформы, третьи — в специально порванную, как у бедняков, одежду. Большинство из аристократок прибегли к услугах заклинателей камня, чтобы как-то изменить свою внешность — у некоторых кожа разноцветная или с узорами, у других зрачки в форме крестиков, третьи усовершенствовали форму груди. Женщины не боятся украшать свою кожу изысканными рисунками, ведь они знают, что заклинатели легко смогут стереть их, когда мода изменится. На каждый стиль находился другой, прямо противоположный. Например, борцы за чистоту нравов отказываются украшаться, одеваются строго, во всё чёрное, и бреют головы, отчего все они кажутся облысевшими.

Даже Ринн выглядит почти респектабельно, хоть и чувствует себя неуютно. Светские приёмы не по нём. Он привёл в порядок бороду и позволил мне подобрать для него подходящий костюм. Я сжалилась и выбрала самый простой, какой нашла. Ринн не отходит от меня ни на шаг, будто боится утонуть в этом море экстравагантности. Он всегда считал аристократов чудаками и не понимал, что у них на уме. Сегодняшнее сборище только убедило его в собственной правоте.

Но меня их причуды не пугали. А вот Ринн считал, что они нарушают все приличия. Мне же всё это казалось очаровательным, однако я не позволяла этой симпатии влиять на трезвость своих суждений. К Плутархам и их кланам можно относиться как к наивным и чересчур богатым детям, но нельзя забывать, что их игры намного серьёзнее наших и ставки в них гораздо выше.

— Не видишь его? — спрашиваю мужа. Ринн был, пожалуй, выше всех.

— Они только выходят, — низким рокочущим басом произносит он в ответ.

При этих словах Ринн обнимает меня за плечи, и я тут же приникаю к нему. Не знаю, хотел ли он разделить со мной гордость за сына или успокаивал — я ведь так и не смогла избавиться от чувства вины. А может, Ринн благодарил меня за то, что не воспротивилась его решению. Впрочем, в тот момент мне было всё равно. В его руках я чувствовала себя в безопасности, его близость действовала успокаивающе.

Но долго мы так стоять не могли. Скоро пришлось спускаться на нижний ярус, к полукруглой сцене в конце зала. Большинство гостей церемония вовсе не интересует, они слишком заняты обсуждением новостей из жизни друзей и врагов. Выясняют, где у кого слабое место, чтобы знать, куда ударить, пессимистично думаю я.

Провожу Ринна сквозь ряды нарядных заговорщиков. Его рука крепко сжимает мою. Чувствую, как его ладонь стала мокрой от пота. Мой муж готов бесстрашно сразиться с двумя десятками меченосцев гурта и одержать победу, не получив даже царапины, но одна мысль о приёмах и балах наводит на него ужас. Он не любит того, чего не понимает. Ринн из тех людей, что предпочитают простые удовольствия. Он и сам простой, прямой и честный. Как раз те качества, за которые я его люблю, — не считая многих других. Что бы я ни делала в течение дня — барахталась в коварных болотах Вейского подземелья или вращалась в прекрасных и опасных кругах высшего общества, — мне всегда приятно было возвращаться домой к мужчине, который всегда говорит, что думает.

Не успели мы найти своё место, как к нам тут же подлетели Лисс и Каста. Со временем я привыкла к тому, что близнецы вытворяют со своей внешностью, и в этот раз даже не удивилась. Хотя Лисс смотрелась устрашающе — мертвенная бледность, впалая грудь, глаза цвета мутной воды и волосы, похожие на рваные тряпки. На Касту глядеть приятнее, хоть и ненамного, — округлые формы, платье цвета темноты и огня, кожа чёрная, словно уголь, волосы и глаза алые, как лава.

При виде нас Лисс приходит в неописуемый восторг и кидается ко мне с поцелуями.

— Орна, дорогая! Как мы за тебя рады! В этом платье ты просто красавица! Чудесный выбор, чудесный! Вот видишь! Скажи теперь, что у нас плохой вкус! — Лисс бросает взгляд на сестру. — Мы очень рады за Орну, правда?

— Конечно, — соглашается Каста. Она более сдержанная из близнецов, поэтому дожидается, пока Лисс немного успокоится, и чмокает меня в щеку. — Лисс мне все уши прожужжала про церемонию выпуска. Готова поспорить, она предвкушает, как сама окажется на твоём месте.

— Наглая ложь! Нет, вы послушайте, что она про меня говорит! Когда это я такое говорила? — Тут Лисс приближается ко мне и шепчет, обдав не совсем свежим дыханием: — Но что правда, то правда — как же я тебе завидую!

Я смеюсь. Близнецы наконец замечают Ринна, хором здороваются, награждают дежурными поцелуями и забывают о его присутствии. А Ринн их и вовсе почти не замечает — глаза его прикованы к сцене, на которой выстраиваются выпускники. Типичная мужская черта — они не в состоянии сосредоточиться на нескольких вещах одновременно. Меня это, если честно, всегда раздражало. А теперь он ведет себя так, будто с ним рядом и вовсе никого нет.

— Как думаешь, а вдруг мой ребёнок пойдёт служить в армию, когда вырастет? — выпаливает Лисс. Ответить я не успеваю. У Лисс вообще почти все вопросы риторические. — Надеюсь, что нет. Своего драгоценного сыночка я бы ни за что на войну не пустила. Пусть лучше будет художником, или поэтом, или скульптором, как дед Ринна!

При этих словах я мучительно смущаюсь. Есть у Лисс такая способность — не подумав, брякнуть что-нибудь неприятное и неуместное. Муж, кажется, не расслышал. Повезло. Отношения с дедом у него были отвратительные.

— Я решила — у меня будет мальчик, как у тебя, — объявляет Лисс.

— А отца спрашивать не собираешься? — уточняю я. Искоса гляжу на Касту, но та смотрит в другую сторону.

— Ах, мужчин это меньше всего волнует, — легкомысленно отзывается Лисс. — У него своих дел по горло, надо же руководить этой его… текстильной фабрикой, или как там она называется? Я ведь не напутала — у него точно текстильная фабрика?

Лисс обращается за помощью к Касте — в точных фактах она не сильна.

— Среди прочего он производит роскошные ковры, — с усталостью в голосе говорит Каста. — Для военного времени бизнес самый неподходящий, но, как ни странно, доход приносит немалый.

— Завидовать нехорошо! — надувает губки Лисс и, обращаясь ко мне, прибавляет: — Она мне ужасно завидует.

Будто я сама не знаю.

Лицо Касты принимает угрожающее выражение, и я уже приготовилась к семейной ссоре, но Лисс вовремя успевает сменить тему и начинает говорить о приближающемся бале — как жалко, что я не смогу на него прийти, ведь в это время я буду рубить врагов на куски на каком-нибудь далёком поле битвы.

Я с облегчением вздыхаю. Терпеть не могу, когда близнецы ругаются. Каждая старается перетянуть меня на свою сторону, и как раз этого я всячески стараюсь избежать. Себе дороже. С одной стороны, они мои подруги, но с другой — Лисс и Каста младшие сёстры моего хозяина, а значит, я завишу и от них тоже. Они дамы избалованные, кто знает, что им в голову взбредёт, если их обидишь? Я их, конечно, по-своему люблю, но осторожность прежде всего.

— А вот и он! — восторженно выдыхает Лисс, прервав саму себя на полуслове.

Поворачиваюсь к сцене и вижу моего сына Джея, такого красивого в офицерской форме эскаранской армии. Крепко сжимаю мускулистую руку Ринна и чувствую, что вот-вот разревусь.

Джей больше похож на меня, чем на отца. Черты лица тонкие и изящные, а не грубоватые, да и телосложения он скорее худощавого. От Ринна Джею достались большие тёмные глаза и густые чёрные волосы. Джей зачёсывает их назад и мажет маслом. С самого младенчества Джей был миниатюрным, чему я, впрочем, только радовалась. А если бы он в Ринна пошёл, даже не знаю, как бы я его родила.

Джей смотрит прямо перед собой, всем своим видом воплощая строгую воинскую дисциплину. Другие выпускники военной школы Бри Атка ведут себя точно так же — выстроились в ряд и ни шагу в сторону. На сцену вышел Военачальник, и все голоса в зале затихли.

При первых его словах стискиваю руку Ринна ещё крепче. Всё, теперь назад уже не повернёшь.

Ох, мальчик мой. Да как же я это допустила?

После церемонии подхожу к Джею, но меня опережает декан инженерного факультета из Университета Бри Атка. С сожалением в голосе поздравляет моего сына. Ринна увлекает за собой один из не слишком влиятельных членов клана Каракасса — захотел представить ему кого-то из их Кадрового состава. Мой муж фигура гораздо более заметная, чем я, потому и отдуваться ему приходится за нас двоих, пока я прячусь в уголке.

Рядом с Джеем стоит Рейта и держит его за руку. На церемонию она успела, но пришла уже в самом конце. Её задержал учитель — рассказывал про брачные ритуалы каких-то надземных существ, про которых я даже не слыхала. Заметив меня, Рейта украдкой улыбается, будто мы две заговорщицы. Нам обеим отлично известно, что, если декана не перебить, он может говорить часами.

— Массима Лейтка Орна, — произносит он. Густые брови, чёрные с проседью, лезут вверх, на морщинистый стариковский лоб. — Рад, очень рад снова вас видеть. Я как раз говорил вашему сыну — хороший мальчик, очень хороший мальчик, — что армия в его лице много приобрела, а вот университет потерял. Да-да, потеря непростительная. У вашего мальчика ума… — Тут декан постучал Джея по лбу сморщенным пальцем, сын поморщился и увернулся, а Рейта едва сдержала смех. — Такие таланты следует беречь и использовать во благо обществу. Какие замечательные машины он мог бы изготовить! Но разве можно переубедить этих юнцов? Ничего не поделаешь, мальчики стремятся на войну.

— Мы все польщены вашим лестным мнением о способностях Джея, — отвечаю я, — но он уже принял решение. Кроме того, Джей получил назначение. Срок службы — пять лет.

От одних слов сердце падает.

— Глупости! Всё, что нужно, — обратиться к нужным людям, и проблема решена!

Декан отводит меня в сторонку и достаёт из складок мантии письмо.

— Если Джей вдруг разочаруется в карьере военного, мы с радостью примем его на свой факультет. Более того, для нас это будет большая честь. А это письмо откроет перед вами все двери.

Прячу конверт в рукаве платья, стараясь, чтобы ни Джей, ни Рейта не заметили. Декан знает, что делает. Джей бы от такого предложения отказался наотрез, а я даже думать не стала. Ни малейших угрызений совести. А что, вдруг пригодится. Пять лет — долгий срок, произойти может что угодно.

Поддавшись порыву, целую декана в щеку. Ему никогда не понять, насколько я ему за это благодарна.

— Ну что вы, что вы, — усмехается он. — Я не сделал ничего особенного.

Тут подходит Рейта и, взяв декана под локоть, вежливо, но решительно уводит его прочь.

— Вы, кажется, не знакомы с моим учителем? Он преподаёт на факультете изучения поверхности. Я просто обязана вас ему представить! Знаете, на самом деле у профессий натуралиста и инженера так много общего…

Джей следит взглядом за своей девушкой, пока та не скрывается в толпе.

— Ну, что сказал декан?

— Надеется, я уговорю тебя передумать.

— Мама, пожалуйста, не начинай, — напрягается Джей.

— Не буду, — обещаю я. В который раз между нами происходит этот диалог — в сотый, в тысячный?

— И вообще, обсуждать тут нечего. Я сделал выбор. Пути назад нет.

Джей замолкает, потом снова произносит ту же фразу, глядя куда-то в пространство:

— Пути назад нет…

— Поздравляю, — говорю я. Получается как-то холодно, официально. И неискренне.

Джей прерывает раздумья и грустно смотрит на меня. По глазам видно — на самом деле Джей хочет, чтобы я его остановила, но гордость мешает признаться в этом. Ему бы хотелось, чтобы умная мама всё сделала — как в детстве. Но теперь я помочь не в силах. Как же это больно!

Джей протягивает руки, и мы обнимаемся. Чувствовать на ощупь военную форму непривычно — ткань слишком жёсткая, слишком тщательно накрахмаленная. Но под ней — тепло родного человека. На самом деле отпустить своего ребёнка невозможно. Он до сих пор мой, и теперь мне кажется, будто я его предаю.

— Обязательно пиши, — шепчу я.

— Конечно, — отвечает Джей. — Буду использовать шифр. Тогда мне никакая цензура не страшна.

Я удивлённо смеюсь. В последний раз мы пользовались шифром, когда Джей был ещё ребёнком. Это была наша тайная игра. Секрет между мамой и сыном, о котором не знал папа. Эхо из детства, которое с каждым днём становилось всё более далёким.

— Ты ведь помнишь шифр? — спрашивает Джей.

— Помню, — отвечаю я и прижимаю его к себе крепко-крепко. — Ни за что не забуду.

Позже я выскальзываю из зала на огороженный нависшей глыбой балкон, с которого виден океан. Город ярко сияет, освещаемый Домами Света, но за пределами их воздействия волны накатывают на берег в глубокой темноте. Впрочем, вдалеке подрагивают крошечные, бесплотные огоньки. Это корабли, плывущие к Мал Эйсте, Джарью или Векту. Море беспокойное, волнуемое глубоководными течениями и изменчивым ветром. Дыхание земли закачивается в каменные лёгкие с помощью гигантской системы, обеспечивающей конвекцию и давление. Хотя, как именно она работает, представляю себе очень смутно. Высоко наверху потолок гигантской пещеры озаряют созвездия фосфоресцирующих лишайников и водорослей.

Поблизости парочка эхру посылает друг дружке какие-то сигналы, меняя цвета и поднимая щупальца над водой. Наблюдаю за ними и гадаю, о чём они переговариваются, о чём думают, что значит их поведение. Есть в этих огромных, загадочных созданиях что-то романтическое. Меня восхищает их самодостаточность. Эхру живут в морях и прочих водоёмах не только Эскарана, но и других земель, однако, несмотря на безусловно высокий интеллект, не проявляют никакого желания наладить контакт с нами. Общаются только с люстричниками, обитающими на дне глубоких озёр.

Рейта рассказывала, что как-то раз наблюдала «разговор» между несколькими эхру и двумя люстричниками. Такой великолепной иллюминации она не видела ни на одном празднике. Сравниться по красоте с этим зрелищем могли бы разве что ночные всполохи над Каллеспой. Слушая Рейту, я невольно задумалась, не ошиблась ли с выбором профессии. Наверное, нужно было стать натуралисткой, как она. Но потом вспомнила, что на самом деле выбора у меня не было, потом вспомнила почему, и настроение у меня сразу испортилось.

Сзади подходит Ринн. Передвигаться бесшумно он не умел. Поэтому хозяева всегда отправляли его, Фраска, Бельтея и прочих им подобных на передовую, чтобы шли в атаку. Я же на самом поле боя бываю редко, и то лишь затем, чтобы исподтишка нанести врагу точечный удар. Я умею действовать скрытно, Ринн — нет.

— Свершилось, — произносит Ринн и кладёт руку мне на плечо. За талию не обнимает — явно побаивается. Иногда он обращался со мной, будто с ядовитой змеёй, которая вот-вот накинется и ужалит.

— Джей думает, что сделал, как ты хотел, — резковато отвечаю я. — А уж чего именно ты хотел — не знаю.

— Мы ведь давно уже договорились. Джей свой путь выбрал. Ты им гордиться должна.

— Я и горжусь, — резко говорю я. — А ещё боюсь за него. Ринн, Джей уходит на войну. Кому, как не мне, знать, что собой представляют гурта.

— А я, по-твоему, не знаю?

— Я знаю лучше.

Мне становится стыдно, что использую своё прошлое в качестве аргумента в споре. Впрочем, Ринн раскусил меня много лет назад и на эту уловку не поддаётся.

— Война закончится ещё до сезона отлива. Даже гурта драться надоело, их люди устали от кровопролития. Да и бизнес страдает.

— Не у всех. Для нашего клана, наоборот, одна выгода.

— Чего ты боишься на самом деле?

На прямой вопрос — прямой ответ.

— Ринн, Джей, конечно, наш сын. Но он не такой, как мы с тобой. Мы же Кадровый состав.

— Ты всё равно не сможешь постоянно его защищать. Джей тебе не позволит.

— Можно было просто не отправлять его на поле боя, вот и всё, — ядовито отзываюсь я. Больше можно было ничего не прибавлять. Я не хотела, чтобы Джей поступал в военную школу. Мне не нравилось, что отец на него давит. Но я сопротивлялась слишком слабо и не помешала их планам.

— Всё будет хорошо.

Ничего более обнадёживающего Ринн мне сказать не мог. Он просто обнял меня за талию и прислонился широкой грудью к моей спине. Вздыхаю и расслабляюсь в его объятиях.

— Всё будет хорошо, — тихонько повторяю я. О других вариантах даже думать невыносимо.

Глава 28

Каждый оборот после второй смены в кузнице нас ведут в маленькую пещеру, сверкающую молочно-белыми сталактитами. Вода капает с потолка в пруд, от которого валит пар. Мужчины раздеваются и лезут туда, довольно крякая и охая от удовольствия. Я сижу с краю, прислонившись спиной к сталактиту, и, как обычно, радуюсь боли в натруженных мышцах. Раздеваться нельзя. Да, после первого случая никто ко мне не лез, но я всё-таки единственная женщина среди двенадцати мужчин. Кто знает, сколько они тут просидели? Дурой надо быть, чтобы их провоцировать.

Все так и ходят в одежде, в которой их захватили в плен. А те, что были в доспехах, вообще в одном белье. Многие совсем обносились, поэтому рабочая команда ходит в одних лохмотьях, а некоторые, спасаясь от удушающей жары, раздеваются по пояс. Гурта не обращают внимания — тюремной спецодежды у них тут нет.

Мне повезло — я одета соответственно температуре. Чёрный кафтан без рукавов, демонстрирующий красные и чёрные знаки на руках — на левом плече эмблема Кадрового состава, на правом — семейный герб Ринна в знак нашего брачного союза. Широкие чёрные брюки ниже колен и сандалии с перекрещивающимися ремешками.

Конечно же инструменты моего ремесла забрали. Вспышечные бомбы, отмычки, гарроту, метательные ножи и всё в таком духе. Ну и клинки, само собой. Но чтобы убивать, клинки мне не нужны.

Из разговоров других заключённых узнаю, что процедура купания — приятное новшество. Те, кто тут дольше всех, говорят, что эту привилегию то дают, то отнимают без всякой видимой причины. Распорядок в тюрьме вообще-то хромает. Иногда приходим в столовую, а еды нет. Или работаем в кузнице по две-три смены подряд. Один раз несколько оборотов просидели в камере, только молчаливые охранники время от времени сбрасывали вниз узлы со споровым хлебом, а вонь внутри всё усиливалась и усиливалась.

В углу пещеры есть углубление, которое мы используем в качестве туалета, и время от времени кого-то из нас заставляют выгребать всё оттуда лопатой. А тот, кому на этот раз не посчастливилось, лезет вверх по лестнице с полным мешком дерьма, который нужно выбросить.

Мне пока везёт, меня ни разу не выбрали. Впрочем, гурта вообще довольно странно относятся к женщинам. С собственными дамами обращаются с причудливой смесью поклонения и жёсткого контроля. Я же чужеземка, в рабыни не гожусь по возрасту. Странно, что меня до сих пор не убили. Должно быть, гурта сбил с толку мой статус. У них женщин-военных нет.

Ладно, какая разница? Всё равно, что они думают, главное, «туалетные» обязанности — не моя забота.

Всё-таки должен быть какой-то смысл в этих постоянных переменах в расписании. Можно, конечно, спросить у других заключённых — вдруг кто-нибудь знает? Но молчания нарушать не хочу. Это будет значить, что я смирилась. Слишком ответственный шаг.

После купания всех ведут в подсобку. Идём по коридорам, постепенно становится прохладнее. Пещер больше не попадается, одни проходы, вырезанные в камне без всяких завитушек и финтифлюшек, которыми славится архитектура гурта. О плане здания представление имею весьма смутное. Когда меня сюда привезли, я была слишком одурманена снотворным. Но судя по тому, что случайно услышала, у них здесь гарнизон, а значит, тюрьма представляет собой что-то нечто вроде форта.

Мы мало что видим. Коридоры узкие и неосвещённые. Лишь время от времени проходим мимо других заключённых, которые тоже занимаются рабским трудом. Кроме кузницы, здесь ещё есть кухни, прачечная, хлебопекарня и дубильная мастерская, запах от которой идёт невыносимый.

А ещё есть квадратный двор, назначение которого непонятно. Нас просто оставляют в нём одних. Воздух туда поступает свободно. Потолка нет, внутрь задувает ветерок из-под сводов пещеры. Стены высокие, без окон, а ещё наверху устроена балконная ниша, в которой дежурят лучники, следящие за порядком внизу.

За нами наблюдают ещё и другие люди. Они одеты в серые мантии, богато расшитые узорами. Это в основном старики, их белые волосы с возрастом пожелтели, у некоторых глаза закрывают круглые очки в медной оправе — гурта носят такие, когда у них начинаются проблемы со зрением. Их Старейшины не позволяют гурта изменять своё тело, как принято у нас. Любые вмешательства заклинателей противоречат их вере. Они скорее позволят своим детям умереть от самой пустяковой, излечимой болезни. Мысли об их глупости всегда меня ободряют.

Заключённые собираются группами, сплетничают, играют во всякие игры, чтобы размяться. Иногда бывают драки, но охрана не вмешивается. Дерущихся сразу же окружает толпа «болельщиков». Во дворе сводятся все счёты между заключёнными. Здесь единственный запрет — не пытаться бежать, всё остальное разрешено. Одного мужчину недавно забили до смерти. Охрана сделала вид, будто не заметила. Но когда другой заключённый чуть было не повторил его участь, охранники мигом кинулись на его защиту. Видимо, некоторые пленники представляют большую ценность, чем остальные.

Ринн погиб. Джей далеко. А в том подавленном состоянии, в котором я пребываю, кажется, будто он вообще недосягаем.

Я в собственной тюрьме. Безо всяких стен и ворот.

Мы снова во дворе. После купания настроение у всех приподнятое. Борются понарошку, рассказывают смешные истории. Нерейт и Чарн что-то тихо рассказывают группе мужчин. Нерейт ухмыляется и показывает острые зубы, как у всех хааду. Эти резцы, похожие на звериные клыки, предназначены, чтобы вгрызаться в мясо. Я, как всегда, сижу, прислонившись к стене. Никто ко мне не подходит, и я довольна. Иногда, если меня что-то заинтересует, гляжу по сторонам. Но в основном просто замираю, уставившись на плиточный пол, и думаю о своём. В кузнице устаю так, что ничего связное в голову не идёт.

Тут ко мне приближаются чьи-то босые ноги. Кожа на них чёрная, блестящая. Слышала, у Детей Солнца есть какие-то особые железы, которые вырабатывают некое вещество, защищающее от солнечной радиации. Что ж, на поверхности без этого не обойтись. Действительно — вблизи чую слегка горьковатый запах.

Жду, что парень отойдёт, но он не двигается с места.

— Помоги мне, — произносит он с какой-то вопросительной интонацией.

В первый раз слышу его голос. Мягкий, с сильным акцентом. Видимо, эскаранский язык для него чужой, и говорит он на нём очень редко.

Поднимаю глаза. На лбу у парня шишка, губа распухла, и стоит нетвердо. Под тонкой рубашкой наверняка скрываются синяки. А может, у него вообще трещина в ребре.

Чарн вечно пристаёт к нему во дворе, а иногда и в камере. Скорее всего, потому что парень одинокий, слабый и нездешний. Никто его не защитит, а значит, можно делать всё, что хочешь. Чарн загоняет его в угол, бьёт несколько раз, пинает ногой, когда тот падает. Быстро, точно и без малейшей злобы. Думаю, мальчик не понимает, почему Чарн его бьёт. А может, и сам Чарн этого не понимает.

— Он боится от тебя, — произносит парень. — Говорил, ты — Кадровый состав. Я слышал. И страх слышал, когда он говорил.

В первый раз вижу парня по-настоящему. Смотреть на него тяжело, так он избит. Вообще-то он красив, но не по-мужски, а по-женски. Похож на изящную скульптуру из обсидиана. Из-за синяков правильные черты лица уродливо искажены.

— Фейн есть моё имя, — представляется парень, так и не дождавшись ответа.

Некоторое время молчу. А потом слышу собственный голос, будто со стороны:

— Ничем не могу помочь. Уходи.

На самом деле я хочу сказать — проваливай, у меня горе, оставь меня одну.

Лицо парня непроницаемо. Затем он кивает, будто понял. Так и тянет завопить — да что ты можешь понять, ты ещё мальчишка и не знал той любви, какую знала я, и той боли. Но зачем? Парень отходит, держась за бок.

Бросаю взгляд на Чарна и Нерейта, те сразу отводят глаза. Они видели, что мы разговаривали.

* * *

В следующую смену в кузнице прошу другого заключённого, чтобы тот поменялся со мной местами. Буду кидать в топку кокс. Причин у меня две. Во-первых, я стала сильнее, и прежние обязанности уже не кажутся такими тяжёлыми. Мне надо усложнить себе жизнь. Но основная причина в том, что не могу видеть Дитя Солнца.

Другого заключённого два раза просить не надо. Моя работа по сравнению с его — так, лёгкая прогулка.

Около топки нас шестеро, швыряем кокс в ревущую, дымящую пасть. Тот самый хааду, Нерейт, тоже здесь. Но я ни на кого не гляжу и тружусь, не разгибая спины. От жара на коже выступает пот и так же быстро высыхает. Лица мужчин покрыты чёрной пылью. Бросая топливо в жадное пламя, они переговариваются. Смеются, отпускают непристойные шуточки про гурта, говорят всякие мерзости про других заключённых, вспоминают, как хорошо жилось дома. Подшучивают над Нерейтом, но по-дружески — называют его каннибалом. Тот поддерживает шутку и оскаливается.

Сую лопату в гору кокса и уже собираюсь закинуть новую порцию в огонь, когда хааду вдруг перехватывает мою руку.

— Да не так.

Непонимающе гляжу на него.

Нерейт указывает на мою лопату:

— Из середины бери, а не со дна. У тебя тут одна пыль.

Всё равно не понимаю.

— Закинешь её в топку, а она там вся вспыхнет и взорвётся, — поясняет хааду. — Кто-нибудь обожжётся.

Медленно поворачиваюсь, стряхиваю пыль и делаю, как он сказал. На этот раз на лопате одни куски. Нерейт удовлетворённо хмыкает и возвращается к работе.

После этого наблюдаю за хааду некоторое время. Что-то в нём меня определённо настораживает. Давний инстинкт, родившийся от постоянного общения с опасными людьми — от аристократов, губящих людей с помощью подписи на документах, до вооружённых до зубов поставщиков огненного когтя, которым терять нечего.

Нерейт голый по пояс. Мышцы хорошо развиты, жира не видно. Волос у него нет, как и у всех хааду, на голове метка — длинные красные полосы, повторяющие форму черепа. Такие же полосы, только шире, спускаются по спине. Это знак касты, но я в символике хааду не разбираюсь и определить по ним его статус не могу. Города хааду далеко от наших, добираться до них надо через лабиринты пещер, населённые умбра, леса из грибов и каменные равнины, где из-под земли сочатся ядовитые фосфорические газы. Поэтому в Эскаране из их народа мало кто бывал.

Но особенно привлекают внимание зубы — длинные, острые, словно звериные клыки. Хааду — раса сугубо плотоядная. Предпочитают охотиться и пожирать добычу на месте. Ещё едят умерших и убитых врагов, но это у них церемониальное.

Надзиратель совершает обходы каждую смену в одно и то же время. Единственное, что у нас тут происходит четко по расписанию. Надзиратель выходит из своих покоев, находящихся высоко под потолком, спускается вниз и ходит среди нас с ленивым и властным видом. Одет всегда опрятно. Для гурта он высокий, спину держит прямо, белые волосы зачёсаны назад от висков. В кузнице сохранить униформу в безупречном состоянии сложно, но надзиратель старается как может. Охранники обращаются к нему «надзиратель Арачи». Когда хочет, говорит на хорошем эскаранском, но до разговоров с заключёнными нисходит редко. Эти обходы — скорее формальность. Ни разу не видела, чтобы надзиратель что-то делал — только постукивает пальцем по агрегатам и бормочет что-то вроде «хороший металл, крепкий». Охранники в его присутствии ведут себя смирно, но за глаза смеются и выдумывают прозвища. Его важная походка их смешит.

Впрочем, сами охранники тоже не перетруждаются — всё больше стоят без дела и болтают. За нами следят не слишком пристально. За всеми, кроме кузнецов. Ведь здесь и оружие делают, а значит, надо следить, чтобы готовые клинки не попали в руки заключённым.

В этот раз надзиратель не один. С ним четверо охранников и мужчина в тяжёлых чёрных перчатках и покрытом копотью халате, нижнюю часть лица скрывает маска. Смутно припоминаю, что видела его, когда пребывала в сонном дурмане.

Останавливаются рядом со мной. Мужчина в маске указывает на одного из молодых людей около топки, того, что с уныло висящими тёмными волосами. Двое охранников скручивают его, остальные выхватывают клинки и оттесняют других заключённых в сторону. Молодой человек бледнеет и начинает кричать. Один из заключённых сжимает в руках лопату и рвётся ему на выручку, но товарищ преграждает ему путь. У него самого челюсти плотно сжаты от гнева, но он понимает: вмешаться — значит подписать себе смертный приговор. Поблизости ещё десять охранников, все с мечами.

Один из них бьёт сопротивляющегося заключённого рукояткой по голове и оглушает его. Несчастного утаскивают. Мужчина в халате окидывает нас взглядом и уходит.

Смотрю на хааду. Тот замечает моё недоумение.

— Это один из врачевателей гурта, — поясняет он. — Они забирают у заключённых органы.

В камере Чарн снова избивает Фейна. Все молчат. Чарн мужчина крупный, самый сильный из всех, такого врага наживать не следует.

Я лежу с закрытыми глазами, но, несмотря на изматывающую усталость, отключиться не могу. Фейн не идёт у меня из головы. Сначала слышу крики боли, потом приглушённое поскуливание — парень пытается сдержать плач, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания. Свернувшись на тёплом влажном камне, пытаюсь отделаться от своих мыслей, но безуспешно.

Неудачный вышел оборот. В первый раз пришлось заговорить, и как раз из-за этого парня. А хуже всего, что он обратился ко мне с просьбой. Попросил о помощи. Ну почему меня не оставят в покое? У меня ничего нет, и мне ничего не надо, потому что знаю — лучше вовсе не иметь, чем иметь и потерять.

А Фейн всё плачет. Он ведь уже не ребёнок, а почти мужчина. Неужели до сих пор сдерживаться не научился? Когда же он, наконец, замолчит?

И вдруг замечаю, что я тоже плачу. Чувствую на щеках прохладные солёные капли. Но не издаю ни звука — просто лежу, съёжившись в темноте камеры, и тихо лью слёзы.

Жду, пока успокоюсь, потом поднимаюсь и шагаю к Чарну. Один из его приятелей замечает меня и встаёт. Чарн и второй приятель — тоже. Остальные оживляются, их тёмные тени в углах зашевелились. Они в первый раз видят, что я предприняла какое-то активное действие. Моего имени тут никто не знает, поэтому кое-кто прозвал меня «тень». Так же называют и чёрных призраков, печально скользящих по кладбищам Банчу. В других обстоятельствах я бы посмеялась. В моём ремесле слово «тень» тоже в ходу, хоть и употребляется в другом смысле. Но теперь я уже не сливаюсь со стеной.

Друзья Чарна ниже его ростом, однако крепки и коренасты, а у одного, судя по всему, хорошая реакция. Все приготовились к стычке. Чарн скрещивает руки на груди и усмехается. Страха он не показывает, но на самом деле нервничает. Сразу видно. Свет факелов не падает на их лица, они погружены в полумрак.

Все готовятся к словесной перепалке. Драться не собираются. Чарн привык, что он самый сильный, поэтому ждёт, что я с постараюсь с ним договориться. Все эти их мужские штучки — авторитет, сила, лицо, которое надо сохранить… Но я не мужчина и в их игры не играю. Поэтому сразу начинаю действовать.

Первым делом нападаю на того, что с быстрой реакцией. Удар под нос, потом по ноге — вывих бедра обеспечен. Другой настолько ошеломлён, что даже шевельнуться не успевает. Бью его в лицо ребром ладони, потом — коленом в солнечное сплетение. Тот валится на землю, хватая ртом воздух. Ставлю ногу ему на спину и давлю. Раздаётся треск ребра.

Третий упал на колено, весь бледный от страха. Кажется, вот-вот завопит. На всякий случай бью его в челюсть. Похоже, сломала. Что ж, тем лучше донесу до них нужную мысль.

Чарн облизывает губы и отступает на шаг. Ударить меня боится. Если разозлюсь ещё больше, мало не покажется. С другой стороны, его единственный шанс — достать меня прежде, чем я достану его. Наконец Чарн набирается смелости и замахивается, но я ловлю его кулак в воздухе и ударяю в предплечье, прямо в нерв. Меня тоже так били, на тренировках в Академии. Боль ужасная. Подвижность восстановится нескоро. Чарн мужчина здоровенный, но визжит, как девица. Стыдно.

Зажимаю нос Чарна между пальцами и поворачиваю свое запястье. Слышу хруст хряща. Теперь Чарн орёт ещё громче, вырывается и падает на пол, прижав руки к лицу. Это ему за то, что он хотел со мной сделать, пока я была без сознания, говорю себе.

Тут на меня что-то находит, и отстранённость развеивается окончательно. Меня переполняет нечто свирепое, бурное, пламенное. Гнев. Но не на Чарна, а на себя. За то, что не смогла спасти мужчину, которого любила. Потому что позволила взять себя в плен. Потому что ничего не смогла поделать — в очередной раз.

Стою над мужчиной, который хотел меня изнасиловать. Он повержен. Весь мой боевой дух улетучился. Я своего добилась.

Чарн встаёт на колени, и я бью его снова. Сначала — вполсилы, но неожиданно это доставляет мне непонятное удовольствие. Второй удар сильнее. Чарн сразу валится на пол. С размаху пинаю его в живот. Чарн морщится, ноет, стонет. Даже уползти не пытается.

И вот эта его покорность доводит меня окончательно. Сдался, тряпка! Окончательно теряю над собой контроль. Обрушиваю на него град ударов, бью руками и ногами куда попало. Чарн визжит, смутно замечаю брызги слюны и крови. Голосов охранников почти не слышно, хотя те что-то кричат мне сверху.

Вдруг Фейн опускает руку мне на плечо. Прикосновение мягкое. Он даёт мне понять, что не враг. Силой бы меня никто остановить не смог, но дружеский жест сразу успокаивает.

— Хватит, — тихо произносит Фейн.

Гляжу на окровавленного Чарна, валяющегося у моих ног. Гнев прошёл. Теперь вообще ничего не чувствую.

Охранники отходят, довольные, что беспорядки прекратились. Вниз лезть им лень.

Отхожу от Чарна и обращаюсь ко всем сразу. После долгого молчания голос звучит хрипло.

— Парня не трогать, — произношу я, возвращаюсь на своё место и тут же засыпаю. Стоны раненых мне спать не мешают. Не то что рыдания Фейна.

Глава 27

На следующий оборот охранники избивают меня до полусмерти.

Сижу, ем в столовой, и тут меня тащат на середину зала, а тарелка с кашей из спор и клубней летит в сторону. Я заранее слышала, как они подходят, но реагировать не стала. Позволяю себя забрать.

Наказание совершается на глазах у других заключённых. Меня швыряют на пол и со всей силы бьют короткими дубинками. Есть техники и мантры чуа-кин, которые помогают заглушить боль и отгородиться от происходящего. Но я их не использую.

Так мне и надо. За то, что не спасла Ринна.

Остальные возмущаются. Некоторые вскочили с лавок, охранники грозят им мечами. Слышу гневные крики, заключённые осыпают гурта оскорблениями. Причём на их языке — специально для таких случаев выучили. По столам из корневого дерева стучат каменными ложками и пустыми мисками. Повара замерли около котлов над центральным огнём и тоже стали наблюдать за происходящим.

К счастью, в лицо меня охранники почти не бьют. Все зубы на месте, ни одна кость не сломана. За это я им благодарна.

Когда избиение заканчивается, я впадаю в полубессознательное состояние. Меня куда-то тащат за руки. Во рту солёно-металлический привкус крови, всё тело пылает от боли. То отключаюсь, то снова прихожу в себя. Затем окончательно проваливаюсь в забытье, но из этого состояния меня выводят пощёчиной, и я вдруг оказываюсь в тёплой воде. Трепыхаюсь, захлёбываюсь, тону… наконец снова выныриваю на поверхность, и меня тошнит — наглоталась воды.

Я в круглой пещере с гладкими стенами, полной застоявшейся, солоноватой воды. Вонь проникает внутрь, пронизывает насквозь. Из помещения сверху просачивается свет факелов. Узкие, бледные лица гурта, склонившись, глядят на меня.

Над водой в стены вделаны ржавые металлические кольца. Хватаюсь за одно из них. Охранники уходят и уносят факелы с собой. Дверь захлопывается, и становится темно. Мы, эскаранцы, хорошо видим в темноте, и самого слабого источника света нам достаточно. Однако в темноте мы беспомощны.

Боль постепенно нарастает. Подбитый глаз закрывается сам собой. Щека распухла до невероятных размеров. Единственный звук, который до меня доносится, — плеск воды. С мрачной иронией радуюсь, что наконец разрешила загадку — так вот куда девают всё дерьмо из камер. Даже немного улыбаюсь разбитыми губами.

Ринн всегда говорил, что мышление у меня извращённое. Это ему даже нравилось, хотя иногда всё-таки раздражало. Несмотря на своё плачевное состояние, чувствую подъём. Держусь на поверхности, продев одну руку сквозь кольцо, и мысленно насмехаюсь над охранниками, которые меня избили. Презираю их за то, что не разделались со мной окончательно. Мне и так хуже некуда, ничего страшнее они со мной сделать не могут. Да пошли они все. Пусть даже не надеются меня сломать.

До меня доносится тихий, заунывный звон колокола, отдающийся эхом в стенах пещеры. Так определяю, что провела здесь уже два оборота. Хотя точно не уверена — один-два раза могла и не услышать, пока спала. Спать тут не так-то просто. Нужно просунуть руку в кольцо по самую подмышку, чтобы не захлебнуться, но потом просыпаюсь оттого, что циркуляция крови прекратилась и рука совсем онемела. Кажется — лучше бы и вовсе не спала. Но что поделаешь? Таково моё наказание.

Некоторое время назад мне спустили ведро воды. Чистой, а не той мути, в которой я плаваю. Выпиваю, сколько могу, приникнув распухшими губами к краю ведра. Ведро вытягивают слишком рано, но и этого достаточно, чтобы продолжать держаться.

Наконец слышу поворот ключа в замке, и дверь со скрипом открывается. Вижу над головой свет факела, совсем тусклый. Но на глазах выступают слёзы, поэтому загораживаюсь ладонью и отворачиваюсь. Мне сбрасывают верёвку, к которой прикреплено что-то вроде грубой сбруи из ремней.

— Надевай, — приказывает кто-то по-гуртски.

Простой приказ доходит до меня не сразу. Медленно протягиваю руку и берусь за ремни.

— Надевай, — снова повторяет голос.

Прикидываюсь, будто по-гуртски не понимаю. Тогда мне начинают объяснять знаками, чего от меня хотят. Послушно пристёгиваюсь. Одной рукой это сделать не так-то просто. Вторая онемела.

Меня поднимают наверх. Я совсем ослабела. Едва могу отталкиваться от стен пещеры, когда в них врезаюсь. А гурта не обращают внимания, знай себе тянут. В верхнем помещении меня ставят на ноги, расстёгивают ремни и ведут прочь, тыча в спину остриём меча.

Меня ведут по коридорам, в которых я раньше не бывала. Одни отделаны корневым деревом древней микоры, другие покрыты узорами из коры лишайниковых деревьев. В стены вделаны маленькие светящиеся камни. Один их вид вызывает острую ностальгию по благам цивилизации. Я уже привыкла к мрачному, жаркому миру сырых пещер, каменных комнат безо всяких излишеств и грохоту литейных. Даже не ожидала увидеть здесь такую роскошь, как светящиеся камни.

Эти коридоры намного чище тех, по которым мне приходилось ходить до сих пор, и украшены намного богаче. На притолоках и держателях для факелов — знаменитые гуртские завитушки. Мимо с тихим шелестом проходят учёные в мантиях, некоторые совсем молодые, с детскими лицами. Кажется, они вовсе не удивляются, столкнувшись с избитой, измождённой эскаранской женщиной, которая только что плавала непонятно в чём.

Меня проводят в комнату, где с потолка свисает фонарь из кованого железа, внутри которого находится светящийся камень. Вдоль стен выстроились стеклянные шкафы и ящики. На рабочей поверхности — перегонные кубы, другие алхимические приспособления и непонятные медные штуковины, издающие тихое тиканье. Рядом — открытые книги и схемы. Чую запах крови.

В центре комнаты — рама в форме креста, наклонённая под углом, к каждому концу приделаны ремни. Рядом стоит тот самый врачеватель, который недавно приходил в кузницу.

Значит, вот зачем они меня сюда привели. Хотят на органы разобрать, как того мужчину.

Нет!

Начинаю яростно сопротивляться. Вырываюсь из рук охранников. Неизвестно откуда берутся силы. Как представлю, что меня привяжут к раме и начнут резать… Бью одного из охранников ногой и чувствую, как ломается его лодыжка. Тот кричит — типичный гуртский крик. Этот звук мне прекрасно знаком. Тут кто-то бьёт меня дубинкой по голове, и я повисаю на их руках. Больно. Но для того, чтобы оглушить, этого мало. Снова пытаюсь вырваться, но меня бьют опять, и я успокаиваюсь.

Бесполезно. Я слишком долго голодала и слишком много времени провела в той пещере, почти не двигаясь. У меня сейчас никаких шансов противостоять оставшимся охранникам. Один проклинает меня на чём свет стоит и, держась за ногу, оседает на пол. Остальные привязывают ремнями, а врачеватель подходит всё ближе и ближе, в руке у него длинная полая стеклянная игла. Внутри искрится янтарная жидкость. Всё ещё пытаюсь увернуться, но сил не осталось. Игла всё ближе. Наконец втыкается в руку, и неожиданно мне становится очень спокойно. Постепенно расслабляюсь, пока не проваливаюсь в сон.

Поле битвы усеяно окровавленными останками. Потолок пещеры нависает низко, при каждом взрыве с него дождём сыплются сталактиты. Воздух разрывают последовательные залпы осколочной пушки.

Но я цела и невредима. Лечу на крошечных, жужжащих крылышках над поверженными воинами — и нашими, и гурта. На лицах убитых навечно застыли ужас и потрясение, они покрыты грязью и кровью. Воздух наполняют отвратительные запахи сражения, а меня несёт ветром дальше, к моей цели.

Наконец я вижу его. Лежит, скорчившись, на краю воронки, рядом с убитыми товарищами. Глаза их пусты. Он дрожит. На грязном лице дорожки слёз.

Это мой сын.

Подлетаю к нему, он поднимает глаза. Отчаянно тянет ко мне руки, но я слишком высоко, ему не дотянуться.

— Я здесь, — говорю я. — Я нашла тебя.

Джей шепчет в ответ какую-то бессмыслицу. И тут понимаю — это шифр. Наш тайный язык. Я должна разгадать смысл.

— Где ты? Где?

— Я иду к тебе, — отвечаю я.

И вдруг налетает мощный порыв ветра и, пахнув удушающим жаром, относит меня совсем в другую сторону.

— Где ты? — кричит Джей, но меня увлекает прочь. С такими маленькими крылышками сопротивляться урагану невозможно. Я всё же пробую, но ничего не выходит.

— Я всегда с тобой! — выкрикиваю я, но меня унесло так далеко, что Джей не слышит.

Просыпаюсь в каком-то кабинете. В таких роскошных помещениях я тут ещё не бывала. Кругом полированное дерево и сверкающий металл. Окон нет. Но зато есть примитивная система вентиляции, зависящая от конвекции. Должно быть, я нахожусь в самом сердце тюрьмы.

Я за руки и за ноги пристёгнута ремнями к креслу. Напротив сидит гурта средних лет. Длинные, белые с желтизной волосы собраны в хвост. Волосы свисают с щёк двумя дорожками, но подбородок голый. Одет мужчина в красно-серебристую мантию, ногти длинные и острые.

И вдруг замечаю кое-что ещё. Я больше не мокрая. Вони тоже не чую. Оглядываю саму себя. Одежду мою выстирали. Кожа чистая. Кажется, даже голову помыли.

Чтобы вымыть, меня надо было раздеть. Гадаю, не сделали ли гурта ещё чего-нибудь, пока я была без сознания, но тут же запрещаю себе об этом думать. Лучше не знать. Будем считать, что ничего не было.

Потом вспоминаю свои опасения. Нет, органы у меня забирать не собираются. Что же тогда эти гады задумали?

Жду. Пусть гурта заговорит первым. По одну сторону от его кресла стоит изысканная модель нашей звёздной системы, выполненная из меди и золота. По таким считают приливы и сезоны, определяемые движением небесных тел. В этой модели представлены только четыре — те, чьё тепло и гравитация оказывают влияние на наш подземный мир. Вот сияют два солнца, Оралк и Мохла, вот Вейл, наша огромная, круглая мать-планета, а вокруг обращается крошечный спутник, Каллеспа. Здесь мы и живём.

Шары закреплены на металлических стрелках, которые, в свою очередь, приделаны к зубчатым колёсикам. Благодаря им система движется синхронно. Бейл уже почти достигла дальней стороны Оралка. С поверхности кажется, будто два солнца слились в одно. Значит, сезон отлива скоро заканчивается, до начала сезона спор осталось совсем немного. Ночи на поверхности удлинились, почти сравнявшись с днями. Значит, мои расчёты верны, я в тюрьме как раз столько времени, сколько и думала.

Гурта наклоняется вперёд и громко прокашливается. Глаза у него светло-серые, водянистые, будто у мертвеца. Ненавижу их племя и всё, что их касается.

— Будьте любезны, назовите своё имя, — произносит он на эскаранском с сильным акцентом.

Собираюсь ответить что-нибудь дерзкое, но потом решаю — сейчас не время. Следует выяснить, что ему нужно, а препирательства мне в этом не помогут.

— Моё имя… — начинаю я, судорожно сглатываю — горло совсем пересохло — и договариваю: — Моё имя Массима Лейтка Орна. Я из клана Каракасса, член Кадрового состава Ледо.

— Ледо?

— Плутарха Натка Каракасса Ледо. Магната клана Каракасса.

Учёный прищуривается, губы чуть растягиваются в улыбке.

— Моё имя Гендак. Я учёный из города Чалем.

— Рада знакомству.

— Прошу простить за то, что с вами обошлись так сурово, — продолжает Гендак. — Произошло недоразумение. Вас не должны были трогать. Но, к сожалению, коллеги забыли о моей просьбе, так им хотелось вас наказать. Как только я узнал, что произошло, сразу за вас вступился.

Извинения звучат неискренне. На самом деле этому человеку меня не жаль. Просто хочет, чтобы я знала — он в случившемся не виноват. Жду, что Гендак скажет дальше.

— Орна, вам известно, за что вас наказали?

— Напала на другого заключённого, — отвечаю я. После долгого молчания разговаривать непривычно, а с распухшими губами — ещё и трудно.

— Нет, не из-за этого. Дело в том, на кого вы напали.

— Что в нём такого особенного?

— Чарн — отличный кузнец. Мало кто из наших пленников умеет ковать оружие. Поэтому он для нас — ценное приобретение, а вы вывели его из строя.

— Рука скоро восстановится, и нескольких оборотов не пройдёт. Скажите спасибо, что я её не сломала.

— Это вы скажите спасибо — себе. Иначе вас наказали бы гораздо более жестоко.

Вглядываюсь в его лицо. Гендак откидывается на спинку кресла, поглаживает усы.

— Вы не слишком хорошо общаетесь с другими заключёнными. Вернее, совсем не общаетесь. Можно узнать почему?

— А вам какое дело?

— Просто любопытно.

Молчу. Нет, такого ответа мне недостаточно.

— Не хотите отвечать?

— Сначала скажите, зачем спрашиваете.

Наступает долгая пауза. Обращаю внимание, что движения Гендака медленные, очень чёткие. Когда молчит, замирает вовсе. Но мысль работает напряжённо. Он соображает, рассчитывает.

— Я всю жизнь посвятил изучению вашего народа, — произносит Гендак. — Ваших людей. Эскаранцев.

— Узнай своего врага и победи его?

— Лучше — примирись с ним, — возражает Гендак.

— Ваш народ не хочет мира, — с горечью произношу я.

— Ваш тоже.

Против этого не возразишь. И клана Каракасса это особенно касается. Долгая война приносит им немалую прибыль, потому она и тянется уже целых семь лет.

Гендак устраивается в кресле поудобнее. Стараясь, чтобы он не заметил, проверяю, крепко ли я привязана, но увы — освободиться своими силами не получится. Жду продолжения.

— Противостояние между нашими народами имеет долгую историю, — начинает тот. — Никто из ныне живущих не помнит времён, когда мы не воевали или не конфликтовали. Дошло до того, что все считают такое положение вещей нормой. Но я с этой точкой зрения не согласен. Считаю, эскаранцы и гурта должны лучше узнать друг друга. Это поможет им жить в мире и согласии.

Не очень-то я ему верю.

— После всего, что было? Понять — одно дело, но от этой войны пострадало слишком много людей. И что же, по-вашему, они смогут забыть причинённое им зло?

— Надо же с чего-то начинать.

Говорит Гендак убедительно, однако я с ним не согласна. Никаких дружеских отношений между нашими народами быть не может, и лично я этому только рада. Перебить бы их всех до последнего за то, что они сделали. Вспоминаю, как людей забирали врачеватели, как меня избили и бросили в ту пещеру. Как убили моего мужа. Никогда их не прощу, ни за что. Но гнев мой немного остыл. Теперь я в состоянии его контролировать.

— Ваши Старейшины считают, будто законы Маала приказывают воевать с моим народом. Разве ваше стремление к миру не идёт с ними вразрез?

Гендак разводит руками:

— Мудрость Маала была поистине велика. Я же просто пытаюсь понять ваших людей. А для чего будут использовать мои знания, для войны или для примирения — над этим я не властен.

— А органы у нас вы тоже за этим забираете — чтобы лучше нас понять, да?

— Этим занимаются другие учёные мужи, преследующие иные задачи. Дело в том, что физиология эскаранцев и гурта во многом схожа. Кроме того, на ваших людях можно тестировать новые лекарства и яды, да и для начинающих врачевателей практика неплохая. Солдаты гурта редко берут пленных. Единственная причина, по которой вы до сих пор живы, — мы рассчитываем, что вы принесёте нам пользу. Когда же ваша полезность будет исчерпана, мы от вас избавимся.

Что ж, зато честно. И угроза ясна. Не будешь сотрудничать — пойдёшь под нож.

— Я вам ответил, теперь ваша очередь, — напоминает Гендак.

Отвечаю не сразу — думаю, что лучше сказать.

— Я не разговариваю с другими заключёнными, потому что никто из этих людей мне не близок. Говорить с ними не о чем. Они меня не волнуют.

— А за пределами тюрьмы есть что-то, что вас волнует?

Мой сын. Сын, которого я никогда не увижу. Который дерётся на этой проклятой войне где-то далеко отсюда, думаю я и отвечаю:

— По большому счёту нет.

Меня отправляют обратно в камеру. Лезу вниз по лестнице, а другие заключённые глаз с меня не сводят. Глаза Чарна на покрытом синяками и кровоподтёками лице пылают злобой. Повреждённая рука висит на перевязи. Кожей чувствую его ненависть, но знаю, что ничего предпринять Чарн не осмелится. Я всем дала понять, что со мной лучше не связываться.

Лестницу вытаскивают, и решётчатое окно наверху захлопывается. Иду в угол и молча сажусь. По пути бросаю взгляд на Фейна. Он смотрит на меня, как и все остальные. Кажется, в моё отсутствие его никто не бил.

Не знаю, почему для меня это важно. Просто хотела убедиться, и всё.

Глава 32

Город скрывается глубоко под землей, куда не проникает свет дня. Он занимает всю гигантскую пещеру, неровный каменный ландшафт усеивают огоньки бесчисленных фонарей и светящихся окон. Лампочки ползут вверх по стенам пещеры и свисают с потолка, тёмные сталактиты на котором играют роль люстр. Отблески металлических жил и призрачное свечение лишайника, похожего на далёкие созвездия, искрятся там, докуда пока не добрались огни большого города. На этой тёмной глубине эскаранские племена построили этот мерцающий, переливающийся город и назвали его Вейя — «подземный дом».

Я прекрасно знаю этот город, его площади и аллеи, мосты и памятники, бары, злачные места и тайные общества. Знаю, в каких шахтах разводят экзотических зверей для нелегальных боёв, где за большую плату на кожу могут нанести фальшивые знаки власти, где изготавливают некачественное зелье огненный коготь и продают его двеомингам из трущоб. Посещала и более изысканные заведения, где аристократы курят, пьют и заключают сделки. Видела скульптуры на кладбище Серых холмов, об истинном значении которых знает только создавший их древний народ. Видела и мать, ребёнок которой умер от голода прямо у неё на руках, а та была так пьяна, что даже не заметила.

Город принял меня в свои объятия. Здесь можно было делать что хочешь — раствориться в толпе или вести активную жизнь. Я бродила по Вейе, словно хищник по своей территории, и стремилась узнать её со всех сторон. Я не уставала исследовать город, иногда в роли пассивного наблюдателя, иногда — как активный участник. Тот, кто знает — властвует.

На берегу реки сияли огни и бурлили толпы, даже в то время, когда вся Вейя спала. Мужчины с цепкими взглядами и их элегантные спутницы сидели на верандах дорогих баров и потягивали напитки из изящных кубков. Куртизанки и альфонсы подсаживались за столики мужчин и женщин, ужинавших в одиночестве. Воздух наполнял запах готовящейся рыбы и благоухание ароматических масел в фонарях.

Я облокотилась на ограждение, отделявшее променад от круто спускавшейся вниз набережной. Поблизости стоял один из пяти Домов Света Вейи, от которого во все стороны расходилось бледное сияние. У кромки воды выстроились дома богачей. Одни были выполнены в форме волны, другие — полного семян стручка, третьи — спиральной колонны. Камень, дерево и керамика идеально сочетались друг с другом, несмотря на кажущуюся хаотичность. У вейских архитекторов фантазия богатая. Здесь произведения искусства можно встретить на каждом шагу.

Замечаю на променаде своего информатора. По нему сразу видно — этот человек здесь хозяин и знает город как свои пять пальцев. Ему нет нужды напускать на себя важность. Люди и так чувствуют, что он человек серьёзный и с ним лучше не шутить. Даже уличные грабители его не трогают, хотя сами не отдают себе отчёта почему. Купцы общаются с ним как с равным, хотя сразу видно — этот человек ни богатством, ни положением не обладает.

— Здравствуй, Керен, — произношу я, когда он подходит к ограждению рядом со мной.

Керен всегда выглядит растрёпанным и неряшливым, будто только с постели. Почему-то это небрежное отношение к собственной внешности только усиливает исходящее от него предупреждение окружающим. Под нижней губой выступает пирсинг — два серебряных клыка. Густые, спутанные чёрные волосы спадают на лицо. Низкий лоб и щёки с седой щетиной покрывают извилистые узоры.

— Здравствуй, Орна, — отвечает Керен.

Он наблюдает за идущим вниз по реке грузовым кораблём. Судно окружает островок света. Его сопровождает полдесятка шлюпок милиции.

Чуть помолчав, Керен указывает на корабль:

— Товар на продажу везут. Говорят, у Джеримы Вема там двадцать мешков костнотростникового порошка, прямо с личных складов в Шиверсе. Владельцы притонов в Эшен-парке с радостью наложили бы на него лапу, но шансов никаких. Вем подкупил или запугал всех начальников портов до самой Бри Атки.

— Слышала, — отвечаю я.

Керен кивает.

— Поневоле задумаешься. Если он и правда перевозит столько порошка, почему все об этом знают? Вем человек осторожный. По мне, так смахивает на отвлекающий маневр. Или на ловушку.

Искоса смотрю на него.

— Угадал.

Керен усмехается:

— А ты что знаешь, Орна?

— Вем нацелился на крупную рыбу. На Серебряного.

Керен издаёт смешок.

— На Серебряного? Думает, он на такое поведётся?

— Ну да. Информаторы Вема никуда не годятся.

— А тебе всё это откуда известно?

Поворачиваюсь щекой, чтобы Керен увидел знак Долга — три диагональные полоски.

— Ледо в последнее время старается наладить отношения с Джеримой Вемом. Так что и до меня иногда кое-что доходит.

Керен фыркает.

— Совсем забыл. Они же породниться решили, кто-то там на ком-то женится. За этими аристократами не уследишь.

Керен уже обдумывал, как может использовать новую информацию, кому её сообщить и какое она может дать преимущество.

— А что у них за вражда?

— У кого — у Вема с Серебряным? Вот этого не знаю. Серебряный в последнее время клану Джерима жизни не даёт — вставляет палки в колёса, сливает информацию, даже крадёт. В общем, всё в таком духе. А Вем хочет от него отделаться. Вот и придумал соблазнительную приманку.

— Даже слишком соблазнительную.

Вдруг Керен отталкивается от ограждения и идёт к веранде бара. Мускулистый охранник, которого за тем и поставили, чтобы с улицы не заходил кто попало, спокойно пропускает Керена. Тот достаёт сигарилло, прикуривает от жаровни и возвращается, окружённый облаком сладкого, всюду проникающего запаха курительного лишайника.

Стоим и молчим. Керен, как всегда, предлагает закурить и мне. Я, как всегда, отказываюсь. Жду, когда он докурит. Керен никогда не отвлекается от сигарилло. В это время с ним о важных вещах разговаривать бесполезно.

— Нашёл, кого ты просила, — произносит Керен и бросает окурок на променад.

— Где?

— В квартале за Главной площадью. — Керен называет адрес. — Ну что, мы квиты? Сама знаешь за что.

— Пожалуй, да, — соглашаюсь я.

Мы с ним всё время играем в эту игру — долг за долг, услуга за услугу. Некоторые без денег и пальцем не шевельнут, но Керен не из таких. Он обменивает информацию на информацию из любых источников. Хочет знать всё. Я его за это уважаю.

Расходимся в разные стороны. Я рада остаться наедине. Нужно сосредоточиться и выдавить из себя всю чувствительность, всю сентиментальность. В деле, которое я наметила, лишние чувства только помешают.

* * *

Моя цель на пятом этаже дома, прячущегося в лабиринте узеньких улочек. В районе вокруг Главной площади здания все сплошь высокие и стоят впритирку друг к другу. Кажется, с одного балкона можно с лёгкостью перемахнуть на противоположный. Фигурные окна с резными ставнями и витражами светятся зелёным. Иногда до меня долетают обрывки разговоров и смех. Где-то в этом лабиринте прогуливаются под руку парочки.

Поднимаюсь по зигзагообразной лестнице, шагаю мимо ниш, в которых скрываются двери. Наверху отыскиваю нужную. Она ничем не отличается от других — такая же полированная, в такой же резной деревянной арке. Вдалеке раздаётся едва слышный звон колокола.

Из-под двери струится тёплый свет. Отлично. Значит, дома. Откидываю плащ, чтобы было видно рукоятку обсидианового клинка, и стучусь. Проходит некоторое время. Наконец слышу шаги.

Дверь открывается. На пороге стоит крепкий, сильный мужчина средних лет. Наёмная сила. Увидев на моём плече эмблему Кадрового состава, он бледнеет.

— Нельзя открывать всем подряд, — говорю я и толкаю дверь. Применяю боевой захват, втыкаю прямые пальцы ему в горло, большой — под подбородок. Сотрясаясь от мучительной боли, тот не в силах сопротивляться. Грубо вталкиваю его внутрь. Швыряю на письменный стол. Свитки пергамента летят в разные стороны, чернильницы разбиваются на осколки.

Всего в комнате четыре человека, считая мою жертву. Один из них — Экан, ради которого я сюда и пришла. Толстый, лицо заплыло жиром, в глазах удивление. Остальные — так, его головорезы.

Экан боялся, что на него могут напасть.

Двое его прихвостней подбираются ко мне с двух сторон. Один схватил металлический подсвечник, у второго кинжал. Он опаснее, поэтому атакую сначала его. Неуклюже замахивается — драться на самом деле не умеет, да и оружие у него так себе. Молниеносно подлетаю к увальню, хватаю его за запястье и бью коленом в локоть, который с щелчком выворачивается.

Теперь идёт в атаку второй. Закрываюсь от него первым. Не успев остановиться, тот ударяет своего товарища подсвечником по плечу. Обхватываю рукой его шею и ломаю её, отталкиваю первого в сторону и прыгаю на второго.

Он замахивается ещё раз. Уклоняюсь и целю прямо в нервный узел. Мой противник роняет подсвечник, бью его головой в переносицу. От женщины он такого явно не ожидал. Едва успел закричать, а я уже нанесла короткий, беспощадный удар в солнечное сплетение. Он, пошатываясь, отступает, сгибается и хватает ртом воздух.

Тот, что открыл дверь, успел оправиться и теперь рассчитывает захватить меня врасплох. Зря. Все они — просто шайка уличных хулиганов, в лучшем случае подпольных борцов. Против боевых искусств эти мужланы бессильны. Уворачиваюсь от удара и, схватив нападавшего за руку, перебрасываю через плечо. Он, конечно, весит больше меня, но в этом случае преимущество можно обратить против него. Головорез с грохотом падает на пол, и я наношу решающий удар в шею, в гортань.

Перекатываясь, вскакиваю и готовлюсь к новой атаке. Желающих нет. Достаю клинок, приближаюсь к последнему оставшемуся противнику и перерезаю ему горло. После чего наконец поворачиваюсь к Экану.

— Сам знаешь, почему я здесь, — говорю я.

Экан чуть не плачет, от страха он совсем перестал соображать.

— Послушай… не надо… ты не…

— Зря стараешься, — перебиваю я. — Тебя предупреждали.

— Мы уедем! — выкрикивает Экан. В глазах его вдруг мелькает надежда. — Мы можем уехать. Ты про нас больше не услышишь!

— Раньше надо было думать, — отвечаю я. — Семья Каракасса не любит, когда идут против них и сбивают их цены.

— Нет… нет… — умоляет Экан, не сводя глаз с моего клинка. На пол капает кровь. — Я простой аптекарь! Мне же надо зарабатывать на жизнь!

— Ты продаёшь продукцию моего хозяина по заниженным ценам, — отвечаю я.

— Это всё моё! Мои зелья!

— Рецепты ты украл у нас, Экан. Ты это знаешь. Я это знаю. Если тебе это сойдёт с рук, к концу сезона вас таких будет человек десять. А у меня есть дела и поважнее, чем с вами разбираться.

— Не трогайте его! — раздаётся новый голос. В дверях появляется супруга Экана. Худенькая блондинка, даже и не поверишь, что такая женщина может казаться грозной. — А ну пошла отсюда!

Вижу сзади рыдающего ребёнка, вцепившегося в платье матери. Девочка переводит взгляд с мёртвых тел на перепуганного до смерти отца.

— Уведи дочку, — приказываю я.

Лицо жены Экана искажает гримаса ярости.

— Наёмница паршивая! Своего ума нет, только и можешь, что хозяйские приказы исполнять! Да не будет он больше их продавать! Не будет!

— Не буду! Клянусь! — восклицает Экан. — Мы можем уехать. Прямо сейчас, а ты скажешь, что не застала нас, и никто ничего не узнает!

— Я знаю. Этого достаточно, — указываю на девочку. — Уведите её. Не надо ребёнку это видеть.

Повисает пауза. Экан лихорадочно соображает, что предпринять. Наконец сдаётся, и взгляд его тускнеет. Я победила. Он смирился со своей судьбой.

— Иди, — велит Экан жене. А сам весь трясётся. — Я скоро.

Сдерживая слёзы беспомощной ярости и горечи, та уходит, ведя ребёнка. Дверь захлопывается, и девочка начинает рыдать ещё громче.

Заставляю Экана положить руки на столешницу. Сметаю в сторону счета и прочие бумаги. Втыкаю клинок в стол и достаю широкую полоску кожи.

Экан в ужасе глядит на неё:

— Это для чего?

— Жгут наложить, — отвечаю я. Наклоняюсь. — У тебя которая рука не рабочая?

До дома идти далеко, но я люблю ходить пешком. Наслаждаюсь мирной тишиной, простором безлюдных улиц. Прозвенел колокол, знаменующий конец оборота. Скоро город начнёт просыпаться. На такой глубине дней и ночей как таковых нет, поэтому люди ориентируются во времени, считая обороты.

Район Корни расположен по направлению к полюсу, у самой стены пещеры. Дома здесь не строят, а вырубают внутри гигантских корней микоры, огромных грибов с широкими шляпками, которые растут на поверхности, отбрасывая на равнины обширную тень. Рейта много про них рассказывала. Но расы, живущие на глубине, не интересуются тем, что делается на поверхности. Микора для них — просто разветвлённые корневые системы, проникающие на огромную глубину сквозь землю и камень. Здесь корни микоры проросли сквозь стену пещеры, и богатые превратили их в свои дома.

Апартаменты Каракасса издалека представляют собой каскад тускло светящихся окон всех возможных форм и размеров. По всей длине серых корней тут и там виднеются керамические купола и приземистые башенки. Сады и дворы органично встроены в ландшафт. Весь комплекс кажется скорее природным образованием, чем делом рук человеческих, и представляет собой высокий конус, мерцающий в темноте мириадами огоньков. Одновременно и красиво, и внушительно.

Два корня внизу служат входом. К ним прикреплены богато разукрашенные ворота из бронзы. Створки распахнуты, рядом дежурят четверо охранников в красно-чёрных ливреях клана Каракасса, в руках у них копья с двойным клинком. Меня помнят в лицо, поэтому пропускают сразу, поприветствовав короткими кивками.

Шагаю мимо двора, где вдоль подъездной дорожки разбиты сады из кристаллов и разноцветных грибов. С другой стороны — стойла. Неподалёку слуги чистят повозку, готовя её к выезду.

Внутри апартаментов тепло и уютно, хотя по всей Вейе температура держится прохладная. Коридоры большие и похожи на туннели. Стены выложены полированными панелями корневого дерева, на потолках висят лампы. Повсюду картины и другие произведения искусства, включая несколько небольших скульптур деда Ринна. Мимо меня проходят горничные в красных формах, лица скрыты вуалями. Должно быть, кроме них, все спят.

По коридорам и винтовым лестницам направляюсь к нашим апартаментам. Внутри темно. Подхожу к большому круглому окну с видом на город и сквозь узорчатую решётку смотрю вниз. С такой высоты вид на Вейю открывается просто завораживающий.

Думаю о том, что сделала сегодня. Хозяева дают мне много разных заданий, но это, запугивание и наказание провинившихся, самое неприятное. Хотя Экан, конечно, сам виноват. Правила ему известны.

Иду в спальню. Под одеялом в темноте зашевелилась гора. Ринн что-то бубнит, но слишком тихо, ни слова не разобрать.

— Это я, — говорю на всякий случай.

Ринн ворочается.

— Где была? — бормочет он.

Раздеваясь на ходу, подхожу к кровати и ложусь на свою половину. Ринн сонно обнимает меня.

— Пройтись выходила, — отвечаю я, но Ринн уже спит.

Глава 26

Помаленьку выздоравливаю, и меня снова выгоняют на работу. Опять поднимаю и опускаю знакомые металлические решётки, сквозь которые течёт всё тот же мутный поток расплавленных минералов.

И снова Фейн мой напарник. Сначала я боялась, что он встретит меня бурными изъявлениями благодарности или начнёт жалеть, или ещё хуже — будет терзаться угрызениями совести и винить себя. Но ничего подобного. Фейн приветствует меня застенчивой улыбкой. В первый раз вижу, как он улыбается. Потом, ни слова не говоря, берётся за работу. Он опускает, я поднимаю, он поднимает, я опускаю. Сегодня особо не напрягаюсь и позволяю Фейну задавать удобный для него темп. Больше не чувствую необходимости нарочно себя мучить. Я и так измучена.

Проходит некоторое время, и вдруг изо рта будто сами собой начинают литься слова. Я больше не могу молчать. Теперь былая необщительность кажется мне глупой. Жизнь продолжается, и я не намерена проводить её в одиночестве. Разрываюсь от потребности что-то сказать, что угодно. Поэтому выпаливаю:

— У меня сын твоего возраста.

Фейн, наблюдавший за серой жижей, льющейся по траншее, вскидывает удивительно густые ресницы.

— Какое есть его имя?

— Джей. Он младший офицер в эскаранской армии.

Тут надо бы чувствовать гордость, но ощущаю лишь страх. Что ж, я уже привыкла.

— Можно спросить, какое есть твоё имя?

— Орна.

Фейн молчит. Я продолжаю. Начав, остановиться уже не могу. Я вообще-то от природы разговорчивая, и теперь дамбу наконец прорвало. Я хочу говорить.

— Ты Дитя Солнца, да? — напрямик уточняю я.

— Нас ещё зовут Далёкие. Мы на наш язык зовём себя Сура Сао.

При последних словах его странный горловой акцент становится особенно явным.

— А правда, что вы живёте на поверхности? И никогда не спускаетесь под землю?

Фейн смеётся:

— Неправда. Бывает, спускаемся. Да, мы живём на поверхность, под небо. Охотимся на звери, а звери — на нас. Едим растения Каллеспы, путешествуем иногда. Но у нас тоже есть дома, как ваши, мы живём в пещеры и строим города.

Фейн поднимает голову к потолку кузницы, который в дыму и не разглядишь.

— Гой-шью начинается, — грустно произносит он. — Скоро мои люди перейдут на другое место.

— Что начинается?

— Сезон ночей.

— А у нас он называется сезон спор, — рассказываю я. — Начинает дуть ветер, и грибы размножаются. В середине сезона спор становится так много, что кое-где их из моря вёдрами вылавливают.

— Понимаю, — говорит Фейн. — Можно тебя просить? Если буду плохо говорить ваш язык, исправляй. С тобой говорить полезнее, чем с мучителем.

— Ты, наверное, хотел сказать — с учителем, — усмехаюсь я. — Мучитель — это тот, кто кого-то мучает. Хотя, конечно, и такие учителя бывают.

Фейн улыбается:

— Видишь? Уже учусь. Хочу первый из наших поступить в университет в Бри Атке.

— В Бри Атке? В эскаранский университет?

— Конечно. Где ещё есть Бри Атка?

— Произведёшь фурор, — говорю я. Фейн не понимает. Говорю проще и медленнее: — Все очень удивятся.

— Понимаю.

— Кое-кто из наших вообще не верит, что ваш народ существует.

Фейна это смешит. Его смех заставляет остановиться проходящего мимо охранника. Тот рявкает на Фейна по-гуртски, чтобы тот не отвлекался от работы. Фейн с пристыженным видом берётся за дело, весёлости как не бывало. Но когда охранник отходит и скрывается в темноте кузницы, Фейн поднимает голову и хитро улыбается мне. Невольно улыбаюсь в ответ. Уж и не припомню, когда в последний раз это делала.

— У нас рассказывают историю про ваших людей, — начинает Фейн. — Давным-давно все люди жили наверху. Гурта, эскаранцы, Дети Солнца, банчу, хааду. Все были одна раса, с'тани. У вас это слово значит «старики», но это не очень правильно. С'тани были большой урод…

— Народ, — механически поправляю я. И тут же качаю головой, удивляясь самой себе. — Извини. Всё, молчу.

— Я хочу, чтобы ты исправляла.

— Так ты никогда свою историю не расскажешь. Будем застревать на каждой ошибке. Давай я тебя потом учить буду. А сейчас просто говори.

Мальчик так удивился, что даже замер, и я сбилась с ритма.

— Будешь меня учить? — переспрашивает он.

И только тогда осознаю, что предложила давать ему уроки. Причём абсолютно искренне и добровольно.

Всё больше становлюсь похожа на себя прежнюю. Как будто изнутри отторгается некое инородное тело, душевная заноза. Несмотря на боль, тело моё кажется более лёгким и подвижным, чем раньше. Чувства обострились. Больше не кажусь себе отстранённым наблюдателем, следящим со стороны за всем, что творится вокруг.

Кажется, что прекращать горевать — предательство. Но на самом деле я всё ещё горюю. Стоит только подумать о Ринне, и грудь сжимается так, что начинаю задыхаться. Но теперь горе не разрушает меня изнутри. Внутри начинает возникать что-то новое. Я это чувствую, но как назвать, пока не знаю.

А ещё у меня есть Джей. Он сейчас где-то на фронте. А дома в ящике спрятано письмо для него. Письмо, о котором никто, кроме меня, не знает.

— Ты нормально? — беспокоится Фейн. Я уже долго молчу.

— Нормально, — отзываюсь я. — Значит, договорились? Буду тебя учить.

— А я тебя научу про с'тани, но потом, — говорит Фейн. Он понял, что сейчас голова у меня занята другим и слушать внимательно я всё равно не смогу. Поразительная чуткость у этого паренька.

Некоторое время работаем молча, и я в первый раз по-настоящему задумываюсь — какая всё-таки цель у нашей работы? Не может быть, чтобы никакой, как мне раньше казалось. Может быть, поднимая и опуская решётки, мы дробим твёрдые части отходов? Или просто взбалтываем их, чтобы не свернулись? Я не учёный, во всех этих тонкостях не разбираюсь. Но вдруг мне становится очень любопытно. Как-то неохота делать то, смысла чего не понимаешь. Это раньше мне было всё равно, а теперь ситуация поменялась.

На следующий оборот Гендак вызывает меня снова. На этот раз обходится без вступления с битьём и одиночным заключением. Очень любезно с его стороны. Вооружённые ножами охранники ведут меня в его кабинет. Там меня снова пристёгивают к креслу. Убедившись, что я привязана надёжно, охранники уходят. Но Гендак всё равно старается ко мне не приближаться. Сидит на расстоянии. Не хочет рисковать.

— Почему вы только со мной разговариваете? — спрашиваю я.

— Вы необычный человек. Женщина из Кадрового состава. У вас женщины редко участвуют в битвах.

— Кадровый состав — это особый случай. Нам дают разные поручения, иногда и на фронт отправляют.

— И много у вас женщин?

— Несколько, — отвечаю я. В этот раз у меня нет ни малейшего желания подстраиваться под Гендака. Он явно усыпляет мою бдительность, задавая вопросы, ответ на которые мог бы узнать и сам. Гендак хочет, чтобы я утратила бдительность, начала доверять ему. Скоро заведёт разговор на более серьёзные темы. Решаю взять инициативу в свои руки.

— Я тут единственная женщина. Почему?

— Мы не берём в плен взрослых женщин. Если во время набегов берём в плен девочек, они становятся рабынями. Вырастают в наших домах и становятся служанками. У нас таких слуг много.

Интересно. Я ни одной не видела. Должно быть, в тюрьме они не работают.

— А взрослых женщин, значит, не похищаете?

— Нет, только убиваем. Женщин в тюрьме содержать слишком сложно. Из-за них среди мужчин возникают беспорядки.

— А почему для меня сделали исключение?

— Я уже сказал — вы необычная. Солдаты растерялись. Не знали, как с вами поступить. Вот и привезли вас сюда. — Гендак задумчиво хрустит костяшками пальцев. — Вы до сих пор живы только благодаря мне. Многие предпочли бы от вас избавиться. Вы уже доставили нам немало проблем.

— Так отселите меня в отдельную камеру, — предлагаю я. А что, это мысль. Чем меньше охраны, тем легче сбежать.

— К сожалению, не получится. На такое моего влияния не хватит.

Снова умолкаем. Смотрю на Гендака. Жду, что он скажет.

— Вы должны понять — в нашем обществе строго наказываются люди, нарушающие законы. А всё эскаранское — одежда, политика, сексуальная невоздержанность… По уровню культуры вы стоите не выше животных. Дело не в том, что гурта жестоки. Просто вас принято рассматривать как отсталых, неразвитых.

Понимаю, что Гендак просто пытается объяснить поведение моих тюремщиков с объективной позиции, но ответ мой звучит ядовито.

— Мы не нарушаем ваши законы, — говорю я. — У нас они даже за законы не считаются. Ваши порядки — полный бред, у себя мы их устанавливать не намерены.

Гендак мрачнеет. Его разозлили мои уничижительные высказывания об их самом уважаемом и почитаемом руководителе.

— Да, конечно, для вас значение имеют одни лишь деньги. Кто богаче — тот и сильнее. Такова ваша плутократия. Вашим обществом правят купцы, позабывшие о морали.

— А вашему обществу смелости не хватает хоть на шаг отступить от традиций. Слова первого человека, который написал о своих взглядах в книге, превратили в законы. Объясните, как могут люди с такими развитыми культурой и искусствами быть настолько отсталыми в юридических вопросах?

У Гендака так и рвётся с языка сердитый ответ, но он понимает, что я его провоцирую. Я вижу, как он сдерживается. Слова Гендака звучат холодно, однако без малейшей злобы.

— А если бы всё было наоборот и эскаранцы захватили гуртскую женщину? Как бы вы с ней обошлись?

— Трудно сказать, — отвечаю я. — Ведь у ваших женщин есть милая привычка совершать самоубийства, лишь бы не сдаваться в плен.

— Эта традиция называется маацу. Они скорее готовы умереть, чем быть обесчещенными. Таков их выбор. В этом истинное благородство гуртских женщин.

— Да уж, очень благородное. Слышала, на совершеннолетие вы дарите девушкам склянку с ядом, чтобы они вешали её на цепочку и носили на шее. А что будет, если в момент опасности женщина своей склянкой не воспользуется?

Можно подумать, я и так не знаю.

— Её либо изгонят, либо казнят.

Приподнимаю брови и многозначительно гляжу на Гендака.

— Долг гуртской женщины — сделать всё возможное, дабы не покрыть себя позором, — произносит он.

— А как определить, что позор, а что — нет?

— По законам, — поясняет Гендак.

— Ну конечно, — киваю я. — Правитель Маал предусмотрел все случаи жизни. Что носить, как совершать ритуалы, как себя вести, каким оружием пользоваться, какие слова произносить в разных ситуациях, на каких женщинах жениться… Когда уж ваши люди научатся жить своим умом?

— Вы читали законы? — удивлённо восклицает Гендак.

— В переводе, — вру я. На самом деле я прочла оригинал, от корки до корки. Книга представляет собой перечисление правил, регулирующих все стороны жизни гурта. Сочинил их древний гуртский диктатор, и за неисполнение законов полагаются жестокие наказания. Династия Маала включает в себя двадцать пять поколений. Только недавно она прекратила своё существование в силу естественных причин. Каждый потомок следил за тем, чтобы законы продолжали соблюдаться и впредь. Со временем их соблюдение превратилось в непременное условие жизни общества. Спорить с ними или пытаться изменить в настоящее время — чуть ли не святотатство. Традиции поддерживаются Старейшинами и Законниками, да и наказания, насколько мне известно, ничуть не смягчились. С гурта обсуждать преимущества и недостатки законов Маала бесполезно. Они для них уже настолько естественны, что гурта вообще не понимают, как можно жить по-другому.

Гендак молча разглядывает меня. К его долгим паузам я уже привыкла. Разговаривать с ним я не против, но он ничего от меня не узнает. Наоборот, сама постараюсь что-нибудь вызнать. Может, Гендаку и правда интересно услышать мою точку зрения, а может, он собирает информацию, чтобы потом использовать её против нас. Пока я согласна ему подыграть. Кроме того, Гендак ясно дал понять: буду упрямиться — потеряю его защиту. А если это случится, мне тут и пяти минут не выжить.

— Расскажите, кто такие Должники.

— Должник — это человек, который обязуется оплатить свой долг перед кланом пожизненным служением, — осторожно отвечаю я. — Например, человек берёт у клана деньги в долг или просит о какой-то услуге. Он должен возвратить клану соответствующую сумму или оказать соответствующую услугу, а если человек этого не сделал, он принимает на себя пожизненное служение. Чем больше долг, тем больше поколений в семье должны служить клану. Мой долг распространяется только на одно поколение, на меня. А в самых серьёзных случаях служить обязаны по семь поколений.

— Значит, у вас в Эскаране дети с рождения становятся рабами? Кстати, а у вас самой есть дети?

— Нет, — отвечаю я. Не собираюсь рассказывать этому человеку ни про Джея, ни про Ринна. Этого он из меня не вытянет. — Пожизненное служение — дело добровольное, никто никого не принуждает. Это сознательный выбор.

— Но у ребёнка нет выбора.

Вспоминаю Ринна. Он был как раз одним из тех, к кому пожизненное служение перешло по наследству. Его это всегда злило.

— Выбор, сделанный родными и близкими, влияет на жизнь любого ребёнка, и с этим ничего не поделаешь.

— И за что же вас заставили принять это пожизненное служение?

— Никто меня не заставлял, я сама решила. Клан Каракасса оказал мне величайшую услугу, когда мне было десять лет. За это я поклялась служить им всю жизнь.

В моем голосе невольно звучит гордость. Поворачиваюсь в кресле, чтобы Гендак мог видеть моё голое плечо.

— Этот знак — символ клана, которому я поклялась в верности. Тот, что на лице, означает, что я — Должница. Ни один другой клан не даст мне работу. Даже самую чёрную. Никто не рискнёт, побоятся. Поссориться с кланом Каракасса — значит с голоду умереть.

Гендак откидывается на спинку кресла и изучает меня своими бледными, мёртвыми гуртскими глазами. Некоторые романтичные дураки считают гурта элегантными, изящными, наделёнными особым обаянием. Я же вижу только нездоровую бледность, и глаза у них будто плёнкой затянуты. И ничего поэтического в их напевной речи нет. Наоборот, звуки на редкость отвратительные и вдобавок зловещие. Значит, если поймёшь врага, легче будет с ним поладить? Я понимаю гурта как никто другой и от этого ненавижу их только сильнее. Ринн бы, как всегда, сказал что-нибудь правильное. Например, так — ты замечаешь только то, что хочешь. А хочешь ты их всех ненавидеть за то, что они с тобой сделали. Это и раньше было правдой, а теперь — тем более.

— Стало быть, у вас существует система долгового рабства. Для нас это такая же дикость, как для вас — наши порядки, — задумчиво произносит Гендак. — Мы, по крайней мере, не порабощаем своих же соотечественников. Впрочем, допускаю, что нет хороших и плохих народов, всё дело в точке зрения.

— Нет, — возражаю я. — Всё в дело в том, кто одержит победу. Кто победит, тот и прав.

Столовая представляет собой прямоугольный каменный зал с девятью длинными столами, расставленными вокруг центрального очага, в котором варится или жарится на решётках и шампурах пища для заключённых. Тут ещё жарче, чем в камере. Теперь, когда я по-настоящему стала чувствовать себя пленницей, так и хочется вырваться на свободу. Если не считать разговоров с Гендаком, жизнь моя ужасно однообразна. Кузница, столовая, двор, камера. В другие части тюрьмы нас не водят.

В этот раз нам сварили похлёбку с клёцками из спор. В миске плавают хрящи пополам с жиром. Я вообще не особо брезглива. К тому же понимаю — надо набираться сил. Первое время я ела просто потому, что не хотела привлекать к себе лишнего внимания. Так было проще. Но теперь проглатываю всё на огромной скорости. С набитым ртом разговариваю с Фейном, да ещё и ложкой размахиваю. Не знаю, что на меня нашло. Вдруг откуда ни возьмись появились силы, и я понимаю, что мне хочется есть. Теперь я снова начала ощущать вкус пищи. Впрочем, в этом конкретном случае лучше бы не ощущала.

Фейна очень радуют произошедшие со мной перемены. Вдобавок ему теперь есть с кем поговорить. Оба мы до сих пор ели в полном молчании. Зато теперь на нас смотрит вся столовая.

Рассказываю всё, что разузнала про нашу тюрьму. Фейну это очень интересно. Я многое узнала, слушая разговоры других заключённых. Да и охранники при нас даже голос не понижают. Ну как же, кто, кроме них, может понимать их великий язык?

С первого дня Фейн стал среди заключённых отверженным, поэтому не знает самых простых вещей. Впрочем, причина, возможно, в том, что он не дал себе труда выяснить нужную информацию. Фейн вообще кажется мне удивительно пассивным, особенно в такой непростой ситуации.

Вот я и рассказываю ему всё, что знаю. Нас держат в гуртском форте под названием Фаракца, находится он у самой границы. Мастерские, а также наша кузница, прачечная и пекарня располагаются в самом центре форта. Поблизости от них — половина, отведённая учёным, а наши камеры — в пещерах под фортом.

То, что я выяснила от Гендака, все и так знали. Нас здесь держат потому, что мы можем принести какую-то пользу — среди прочего, для врачевателей или экспериментаторов. Мне с Гендаком повезло, он со мной просто разговаривает, а с другими жертвами учёных происходят поистине ужасные вещи — их разбирают на органы, на них испытывают новые лекарства, на них заклинатели отрабатывают хтономантические процедуры. После всего этого несчастные не выживают. Законы запрещают гурта поступать подобным образом с соотечественниками, однако о других народах никто не позаботился.

Ходят слухи, скоро сюда прибудет один из Старейшин. Они вроде наших заклинателей камня. Только у нас такие люди к политической власти не стремятся, а у них Старейшины контролируют всю законодательную сферу. Вернее, новых законов они не издают, а сохраняют уже имеющиеся. Эти люди следят за исполнением воли Маала через много лет после его смерти, и власть их неоспорима. Так диктатор правит своим народом даже из могилы.

Заключённые боятся его прибытия. Старейшина ещё пострашнее врачевателей. Говорят, его подопытных приковывают цепями в подвале, и многие из них остаются калеками.

— Кажется, догадалась, — говорю я Фейну. — Вот для чего они наблюдают за нами во дворе и меняют распорядок дня. Или то отменят купание, то снова введут. Следят, как это на нас влияет.

— Может быть.

— Попадись мне эти врачеватели, — бормочу я, — возьму нож и быстренько им покажу, как надо правильно резать.

Фейн отводит глаза. Кажется, мой тон его беспокоит.

— Они сделали тебе зло, — произносит он. — Они тебе не просто враги.

Этот парень будто читает мои мысли. Всё ловит на лету.

— Они убили моего мужа, — говорю я, прежде чем успеваю остановиться. Слова вылетают сами собой и повисают в воздухе. Горло сжимается, на глаза наворачиваются слёзы. Злясь на саму себя, опускаю взгляд. Нет, плакать я не собираюсь.

Фейн долго молчит. Наконец произносит:

— Понимаю.

Уж кто-кто, а Фейн и правда понимает.

— Но твой сын живой.

Поднимаю глаза:

— Ты этого не знаешь.

— Я одно знаю — ты живая, — отвечает Фейн, да так самоуверенно, что придушить его хочется. — А ведёшь себя, будто нет.

— Кто бы говорил! — взрываюсь я. — А ты сам разве не сдался? Сидишь тут и ничего предпринять не хочешь.

— Я не сдался нисколько, — возражает Фейн. — Я жду. А ты сдалась.

От злости ударяю по столу.

— Я никогда не сдаюсь, понял?! — ору в ответ.

Сидящие рядом заключённые оглядываются, а Фейн невозмутимо смотрит на меня, будто терпеливый родитель на разбушевавшегося ребёнка. Чувствую себя ужасно глупо. Готова сквозь землю провалиться. Снова продолжаю есть. Постепенно другие заключённые отворачиваются и начинают болтать друг с другом. Охранники расслабляются.

Некоторое время ем молча, в голове крутятся мрачные, яростные мысли. Фейн заставил меня взглянуть на себя со стороны, и то, что я увидела, мне не понравилось.

Я совершенно зациклилась на себе. Забыла обо всём, предавшись горю. Не помнила, кто я и что я. Спряталась за переживаниями, будто за защитной подушкой. Но с меня хватит.

У меня есть обязанности. Дела. Жизнь, к которой я должна вернуться. У меня есть сын, который, возможно, считает меня погибшей. Но я жива. И вообще, я из Кадрового состава или нет? Никто не смеет держать меня под замком.

Фейн наблюдает за мной, и я понимаю — он знает, о чём я думаю. С удовлетворённым видом парень возвращается к еде, а у меня внутри всё кипит.

Пора наконец выбираться отсюда.

Глава 25

Гурта даже представления не имеют, с кем связались. Все их жалкие предосторожности меня не удержат. Скоро я вырвусь из их тюрьмы.

Такой бодрой и активной не была ни разу в жизни. Поверить не могу, что та молчаливая, унылая тень, которую сюда привезли, — это я. Как я могла проявить такую слабость? При одной мысли передёргивает.

Надо было с самого начала готовить побег, вместо того чтобы упиваться собственными страданиями. Мой сын где-то там, далеко, воюет. Мне отлично известно, что система связи у нас работает медленно. Скорее всего, из Корока ещё даже не сообщили, что произошло. Джей не знает, что его отец убит, а мать пропала без вести. Невыносимо думать, что он может считать меня погибшей. Как представлю, как ему об этом сообщает какой-нибудь чиновник в грязном бараке в какой-нибудь дыре около границы…

Джей не знает, что я выжила. А я не могу быть уверена, что жив он. Но я должна разыскать Джея. Теперь это для меня самое главное. Необходимо сказать сыну, что он может возвращаться домой. Его отец погиб достойной смертью. У Джея нет причин оставаться на фронте. Дома я храню письмо, которое может вызволить его из армии. Джей вернётся в университет. Снова будет со мной, с Рейтой, в безопасности. Главное, чтобы с ним не успело ничего случиться.

Я внимательна и бдительна, от моего взгляда ничто не ускользает. Запоминаю, кто из охранников терпеть не может друг друга, кто с кем играет в фишки. Кто кому должен денег. Когда нас ведут из кузницы в камеру, из камеры во двор, из двора в столовую, запоминаю расположение коридоров. В уме выстраиваю схему этого места и, сидя в тёмной камере, представляю, как иду в одну сторону или в другую.

Начинаю замечать, что охрану совершенной не назовёшь. Их люди небрежны — ещё бы, уверены, что из форта, где размещён гарнизон, не убежишь. Думают, если запирать двери, ведущие в другие части здания, всё будет в порядке. Периметр тюремной секции тщательно охраняется, но внутри к этому делу относятся халатно. Охранники никогда не устраивают перекличек, не пересчитывают заключённых, не сверяются по спискам. В кузнице мы постоянно меняемся друг с другом местами, а им всё равно, лишь бы работа была выполнена. Заключённых время от времени забирают. Одни возвращаются, другие нет. Никто ни за кем не следит. Исчезнешь — даже не хватятся.

Законы у гурта, конечно, суровые, но от природы они народ неорганизованный. Ими управляет общество, и сами себя контролировать гурта вовсе разучились. Люди они легкомысленные, в их учреждениях среди работников вечно царят какие-то склоки и свары. Их армия в основном терпит поражения как раз из-за всей этой расхлябанности. Готовность жизнь отдать за дело — это, конечно, хорошо, но без чёткой системы и дисциплины далеко не уедешь.

Мне про гурта всё известно. Сумела сбежать один раз, сбегу и во второй.

Начинаю обдумывать план. От многих вариантов приходится отказаться. Иначе меня обнаружат в два счёта. Охранники обратят внимание, если дверь будет открыта или пропадёт ключ, и обыщут весь форт сверху донизу. Вряд ли я смогу скрыться ото всех, кто-нибудь меня непременно поймает.

Кроме того, есть одна дополнительная трудность. Я бегу не одна. Со мной будет Фейн.

Даже думать не хочу, зачем беру его с собой. Конечно, бросить его здесь — значит обречь на верную погибель, но само по себе это не причина. Тут все в равном положении, вся тюрьма. Не появись я здесь, его бы так и колотили сокамерники.

В любом случае этот парень мне никто, и я за него не отвечаю. Вот и всё.

Но почему-то сама себе не верю, когда так думаю.

Оказалось, Фейн парень скрытный. На любые вопросы, как ему здесь сиделось до меня, отвечает уклончиво. Когда рассказывает о прошлом, начинает всегда издалека, потом скатывается на общие темы, и вообще предпочитает говорить о других, а не о себе. Может, это у него повышенная скромность. Не знаю. Через некоторое время у меня накапливается достаточно отрывочных фактов, чтобы составить из них историю его пребывания в тюрьме. Сначала он вызывал у учёных большой интерес, но на все вопросы отвечал на родном языке, скрывая, что знает эскаранский. Фейн не хотел, чтобы его расспрашивали о жизни Детей Солнца. Его народ не любит выдавать свои секреты посторонним.

Долгое время учёные пытались расшифровать речь Фейна, но у них ничего не вышло. В конце концов им это надоело и они решили переключиться на работу, от которой толку больше. Сами гурта его не трогали — видно, надеялись, что может ещё пригодиться, — но не вмешивались, когда другие заключённые его избивали.

Но это всё не важно. Главное, без помощи Фейна мне не обойтись. Я недавно придумала план, но в одиночку его не осуществить, нужен помощник. Даже два, если на то пошло. И вот со вторым мне разговаривать совсем не хочется.

Это тот самый человек, который хотел меня изнасиловать, когда я была без сознания.

Чарн.

В основном заключённые побаиваются меня и робко демонстрируют дружелюбие. Кивают в столовой, машут рукой из другой части кузницы. Во дворе тощий хромой эскаранец приглашает меня сыграть в игру собственного изобретения. Начертил на земле клетки, вместо фишек набрал камешков. В правилах много серьёзных упущений, поэтому победить легче лёгкого. Но на некоторое время я отвлеклась от забот, а под конец даже развеселилась.

Оказалось, хромого эскаранца зовут Джут, он издатель из Вейи. Поехал в приграничную деревню, чтобы встретиться с автором. Тот написал ему интригующее письмо, обещая необыкновенную книгу. Но пока Джут там находился, гурта каким-то образом перешли границу и совершили набег на деревню. Писателя убили, рукопись сгорела вместе со всей деревней, а Джута взяли в плен, после того как его оглушило ударом горящей балки по голове. Джут приподнимает сделанный из какой-то тряпки головной убор и показывает шрамы на лишённой волос голове. Потом — ещё более страшные, на спине.

— Но самое печальное то, — рассказывает Джут, — что я успел прочитать отрывок романа, прежде чем нагрянули эти варвары. Это было поистине гениальное произведение. Лучше бы мне его не читать. Тогда бы не жалел, что оно навсегда потеряно.

Чарн и Нерейт о чём-то тихо переговариваются со своими дружками, время от времени бросая на меня взгляды. Сомневаюсь, что им хватит смелости что-то мне сделать. Знают же, им это с рук не сойдёт. Боятся меня, боятся мести Гендака. Теперь меня водят к нему регулярно, а значит, пока я в безопасности. Если кто-то на меня нападёт, гурта захотят узнать, кто в этом виноват.

А между тем Гендак всё ближе и ближе подбирается к темам, касаться которых я не хочу. Расспрашивает про Ледо, про клан Каракасса. Про вещи, о которых из обычных источников не узнаешь. Всегда найдутся предатели, готовые продать гурта информацию, так что всё, о чём у нас в Эскаране известно каждому, можно рассказывать свободно. Но Гендак исхитряется, ищет правильный подход, задаёт скользкие вопросы. Когда я ухожу от ответа, не настаивает, но постепенно подкрадывается всё ближе к делу. До сих пор не поняла, что им движет — научный интерес? Или Гендак собирает информацию, которую гурта смогут использовать? В любом случае прямого конфликта не избежать. И ничем хорошим это не закончится.

Мы с Фейном обсуждаем мой план, рассматриваем другие варианты. Несмотря на пассивность, Фейн удивительно бесстрашен. Как только мы решили, что сбежим, ни разу не засомневался. Их народ не боится ни смерти, ни наказаний. Судя по всему, это у них такая жизненная позиция — ни из-за чего не дёргаться. Фейн всё это как-то покрасивее объясняет, но суть я всё равно не поняла. Так, уяснила в общих чертах. Если что-то случилось, с этим уже ничего не поделаешь. Живи настоящим, а о будущем не думай. Ты его всё равно знать не можешь, вот и не тревожься. Всё, что происходит, — естественно и закономерно. Просто делай, что считаешь правильным, вот и весь секрет.

Не знаю, типичный Фейн представитель своей расы или нет. Если да, нервы у них там железные. Но при этом решения принимают мгновенно. Когда Фейн сказал, что ждёт, он как раз это и имел в виду. Ждал, что будет дальше — или его прикончат, или обстоятельства переменятся. И ведь переменились — появилась я и предложила вместе сбежать. Правда, сначала Фейну пришлось меня к этому подтолкнуть.

И теперь Фейн решил, что мы предпримем побег во что бы то ни стало, несмотря на опасности. Да, он признаёт, что нас обоих могут убить, но его такие мелочи не смущают.

Нравится мне этот парень. Странный, конечно, но из-за этого его только больше защищать хочется.

— Надо поговорить.

Чарн отрывает от кости кусок мяса и суёт в рот. В последнее время нас стали кормить получше — видимо, производительность труда увеличить хотят или опять какой-то эксперимент затеяли. Чарн делает вид, будто ему хоть бы что, а сам чуть до потолка не подскочил.

Нерейт сидит на скамье напротив. Те двое, которых я побила, исчезли. Их забрали, и с тех пор они не возвращались. Не знаю, что с ними стало, да и знать не хочу.

— Ну как, нравится? — спрашиваю у хааду про еду.

Тот презрительно кривится, показывая клыки. Хааду приготовленное мясо терпеть не могут.

— Хочешь говорить — говори, — не выдерживает Чарн.

Наклоняюсь к нему и кожей чувствую, как он трясётся.

— Наедине.

Чарн задумывается, как поступить. Но он не может показать, что боится меня. Чарн встаёт, и мы направляемся к столу, где почти никого нет. Все охранники в столовой нас видят, да и заключённые тоже. Садимся друг напротив друга, подальше от остальных.

Синяки под глазами у Чарна почти сошли. Только жёлтые следы остались. Он намного крупнее меня, но нервно жуёт проколотую нижнюю губу и теребит кольца языком. Лысина вспотела, но это, наверное, от жары.

— Чего тебе? — мрачно и нетерпеливо бросает он. Я заставила его пойти со мной. А значит, преимущество за мной.

— Нужна помощь, — говорю я. Это мне даётся легко. Излишками гордости не страдаю, так что бороться с собой не приходится.

Жду, что Чарн рассмеётся, но он совершенно серьёзен.

— Какая помощь?

На секунду запинаюсь. Была не была, доверюсь ему. Другого выхода нет.

— С побегом.

Чарн сразу оживился. Начал обдумывать перспективу.

— Я с тобой, поняла? — наконец выдвигает он условие. — Или я тоже убегаю, или думать забудь.

— Ладно, только больше никого с собой не брать, — отвечаю я. — Хоть одной живой душе проболтаешься — всё сорвётся.

Чарн оглядывается на своё место за столом. Нерейт внимательно наблюдает за нами.

— Ещё кто-нибудь бежит?

— Фейн.

Замечаю выражение его лица и прибавляю:

— Не бойся. Его племя зла не держит.

Чарн внимательно смотрит на меня. Глубоко задумывается. Он и сам знает, что здесь нас ничего хорошего не ждёт. Бунты в тюрьме случались, но заканчивались всегда одинаково — резнёй. Так что это бесполезно. Гурта контролируют нас при помощи тяжёлого труда и навязанного распорядка. Люди надеются, что в конце концов их освободят. Некоторые стараются быть полезными для гурта, надеясь, что те пощадят их. Вот так и живём.

Чарн — далеко не дурак.

— План у тебя есть? — спрашивает он.

Наклоняюсь ближе. Говорим тихо, почти шепчем.

Никто не услышит.

— Кузница.

— Что — кузница?

— В каждую смену надзиратель совершает обход кузницы в одно и то же время. Входит через металлическую дверь под потолком.

— Знаю. Видел.

— Надзиратель запирает её за собой, всё осматривает, потом возвращается и опять запирает дверь.

— Ну и что? — торопит меня Чарн. — Делать-то что собираешься? Ключ украсть?

Я киваю.

Чарн презрительно хмыкает:

— Думаешь, ты первая додумалась? Не так-то это просто. Ключ у него в мешочке на поясе, и охранник за надзирателем по пятам ходит. Полезешь ему в штаны — извини за выражение, — тебе руку отрежут.

— Всё продумано. Ещё вопросы есть?

На лице у Чарна читается сомнение. Не верит, что я справлюсь.

— Ладно. А вот что ты с другой проблемой делать будешь? Ну, обойдёт надзиратель кузницу, захочет дверь открыть, а ключа нет!

— Всех обыщут. Если не найдут, решат, что его просто хорошо спрятали. Тогда начнут нас убивать, пока кто-нибудь не признается. Если все будут молчать, решат, что ключ всё-таки никто не брал, он просто потерялся. Поменяют замки, и вся история.

— Угадала, — передразнивает меня Чарн. — Не слишком верится.

— Но всего этого не случится. Когда надзиратель будет возвращаться, ключ снова окажется в мешочке.

Теперь Чарн смеётся в голос. Смех у него резкий, отрывистый. Проводит по лицу рукой, наваливается на стол.

— Значит, хочешь стащить ключ, а потом положить его обратно до конца обхода?

Смотрю Чарну в глаза. Пусть моя уверенность передастся ему.

— Допустим, у тебя каким-то чудом получится. Польза-то от этого какая?

— Ты сделаешь слепок ключа.

Тут Чарн понимает, зачем он мне понадобился. И тут вижу в его глазах робкий проблеск. Надежду.

— Ничего не выйдет, — произносит он вслух. — Стало быть, ключ надо вытащить в самом начале обхода. Потом ты непонятно каким образом должна незаметно подобраться ко мне, чтобы его отдать. Нас, кузнецов, хорошо охраняют. Не замечала?

— Замечала. И это я тоже учла.

— Слепок незаметно снять — не проблема, это я могу. Даже тебе его отдать сумею. Но тебе же опять надо будет через всю кузницу пробираться, чтобы положить ключ обратно…

Чарн глядит на меня, как на сумасшедшую.

— Шансов ноль. Да и времени не хватит.

— Всё получится, — настаиваю я. — А если нет — накажут меня, а ты будешь ни при чём.

— Они мне доверяют, — бормочет Чарн. — У меня репутация послушного. Знаешь, сколько времени потратил, чтобы их убедить?

— Ну и что, всё равно от тебя рано или поздно избавятся, — убеждаю его я.

Чарн качает головой:

— Нет, я им нужен. Молотом по мечу бить любой идиот может. И распорки делать, и снаряды для осколочной пушки. А таких, как я, наперечёт. Я мастер. Хорошие мечи умею делать, детали всякие сложные и всё в таком роде. Они меня ценят.

— Ну, раз тебе тут так нравится, оставайся.

— С ума сошла? Но ради глупых затей положением своим рисковать не хочу.

— Помнишь, как я твоих дружков вырубила? — тихо спрашиваю я. Чарн мрачнеет. — Я из Кадрового состава. Нас таким вещам учат, каких ты себе и представить не можешь. Мы — лучшие из лучших. Я диверсант. Могу красть, шпионить, убивать. Всё, что понадобится. В Вейе в самые охраняемые места проникала.

— Я вообще-то слыхал про тебя, — медленно произносит Чарн. — Чем ты занимаешься, никто толком не знал, но слухи ходили.

— Всё получится, — решительно повторяю я. — Я смогу.

Чарн смотрит на меня долгим взглядом. Отодвигается и глядит по сторонам. На охранников, на своих приятелей, на Фейна, которому сегодня опять приходится есть в одиночестве. Нерейт наблюдает за нами с нескрываемым подозрением. Наконец Чарн упирается локтями в стол и вздыхает.

— Предположим, ключ я изготовил, — говорит Чарн. — Что потом?

Глава 24

С Джутом у меня начинает завязываться нечто вроде дружбы, которую решаю использовать в своих интересах. Он же от этого ничего не получит. Мне очень стыдно, но убеждаю себя — если что-то пойдёт не так, разочарование неудачливого издателя будет меня волновать меньше всего. В любом случае он поймёт.

Джут занимается переработкой вторсырья. Собранные с поля битвы и оставшиеся после стройки куски металла помещают в длинную траншею, там их перебирают, откладывая детали, которые ещё можно использовать. Потом оставшиеся вынимают, складывают в вагонетку и увозят для переплавки.

Как раз с этой свалки начинает свой обход надзиратель Арачи. Чтобы мой план удался, должно пройти как можно больше времени между кражей ключа и возвращением его на место.

Джут вообще-то порядочная тряпка. Стремится всем угодить, а то, что я обратилась именно к нему, воспринимает как знак особенного доверия. Прошу поменяться со мной местами на одну смену и найти кого-нибудь, кто поменяется с Фейном. На самом деле просьба необременительная — поднимать и опускать решётки намного легче, чем копаться в траншее. Предупреждаю — это только на один раз, а не насовсем. Вру, что мы с Фейном хотим украсть ценную деталь, чтобы поменяться с другим заключённым. Джут возражает — всех тщательно обыскивают на выходе. Я отвечаю, что это не его забота, и хитро подмигиваю. Уж не знаю, где, по его мнению, я собралась прятать загадочную деталь, но больше Джут вопросов не задаёт.

На свалке нас встречают приветливо, но настороженно. Когда рассказываем нашу легенду, все расслабляются. Даём понять, что знаем, какую вещь брать, и помогать нам не надо. Мне и Фейну выдают плотные перчатки, и больше на нас внимания не обращают. Становимся рядом с траншеей, начинаем перебирать едущую по конвейерной ленте шрапнель и сломанные детали, делая вид, будто поглощены работой.

Свалка располагается прямо у стены кузницы. Над нами возвышается почерневший от дыма камень. За спиной — металлический мост, соединяющий разные части кузницы. По обеим сторонам от него — короткие лесенки. Каждую смену надзиратель выходит, спускается по ним, потом возвращается и переходит по мостику в другую часть. Зачем нужны эти обходы, никто толком не знает. Может, наш надзиратель просто слишком добросовестный и считает, что от обязанностей уклоняться нельзя, даже если от них нет никакой пользы. Тогда понятно, откуда такая пунктуальность.

Стараюсь сдержать нетерпение. Наконец-то я начала действовать. Может, меня и прикончат, зато буду знать, что попыталась. Повторяю в уме мантры чуа-кин, чтобы успокоиться, иначе можно натворить глупостей. Нас учили, что в чуа-кин мантры — не самое главное, просто они помогают отвлечься и настроиться, чтобы научиться контролировать собственное тело. Но мне мантры нравятся сами по себе. Есть в них какая-то умиротворяющая размеренность.

Биение сердца замедляется, нервная дрожь проходит. Замечаю, что другие работники складывают в небольшие металлические вёдра винтики, части часовых механизмов, куски труб и всё в таком роде. Начинаю тоже выискивать подобные предметы, чтобы им не пришлось работать за меня.

Сквозь чёрный дым смутно различаю дверь, из-за которой обычно выходит надзиратель. Она находится высоко над кузницей, в середине ряда узких, облепленных сажей окон. От неё к нам спускается прикреплённая к стене зигзагообразная лестница. Представляю, как надзиратель наблюдает за нами из своего кабинета, потом снова садится за стол и возвращается к работе, копается во всяких бумагах и даже не подозревает, что мы затеяли. Гадаю, что нас ждёт за этой дверью и не напрасно ли мы так рискуем.

И тут дверь открывается. Теперь времени на раздумья нет. Появляется Арачи — гордый, с прямой спиной. Вдруг прямо у меня перед глазами над кузницей взлетает облако искр. Когда оно исчезает, надзиратель уже спускается вниз. Куда он положил ключ, не видела. Остаётся только надеяться, что туда же, куда и обычно.

Мы с Фейном переглядываемся. Он показывает зажатый в руке острый кусок металла. Даже не сомневаюсь — Фейн со своей задачей справится. Теперь остаётся только ждать.

От пота волосы стали влажными. Всё лицо чешется. Свежий пот смывает старый. Даже не помню, когда в последний раз мылась. Ненавижу эту жару. Скучаю по прохладному воздуху Вейи, охлаждаемому плотными каменными стенами. Вот бы оказаться сейчас вместе с Джеем в наших апартаментах. Пусть он наконец пустит свой незаурядный ум в дело. Конструирует механизмы для приготовления целебных средств или измельчения ингредиентов в порошок. Пусть даже военные машины собирает, если захочет.

Но это только красивая мечта, а суровая реальность в том, что мой сын по совершенно надуманным причинам отправился на войну, а я сделала слишком мало, чтобы остановить его. Мне приходилось терять знакомых, коллег и даже близких друзей на поле боя или в результате разборок Плутархов. Но по-настоящему я осознала, что такое потеря, только когда погиб Ринн. Одна мысль о том, что с Джеем тоже может что-то случиться, невыносима.

Арачи спускается всё ниже, и теперь его заслоняет от меня какой-то агрегат. Сейчас к Арчи должен присоединиться эскорт. Во время обходов надзирателя всегда сопровождает один из охранников. А если кого-то из нас будут забирать — человека три-четыре, не меньше. Надеюсь, сегодня не один из таких дней, иначе от плана придётся отказаться. По многолетнему опыту я усвоила — если действуешь исподтишка, главное — выбрать правильное время. Терпение — первое качество для шпиона.

Готовлюсь бросить в ведро какой-то мусор, и сосед справа шипит:

— Клади обратно! Это же металлолом.

Кидаю железку обратно в траншею. Не могу сосредоточиться на работе.

Слышу, как по металлической лестнице стучит пара сапог. Значит, охранник один. Стараюсь не поднимать глаз, но не могу удержаться и незаметно наблюдаю за Арачи, когда тот приближается. Длинные белые волосы тщательно расчёсаны и обработаны воском. Даже в жаркой кузнице он старается выглядеть величественно. Но воротник уже намок. Надзиратель вытирает лицо платком. Охранник рядом с ним — совсем мальчишка. Должно быть, нарочно поручили ему самое простое задание. Лицо у парня скучающее. Отлично. Значит, небольшой переполох его только порадует.

Арачи с охранником спускаются в наш закуток, чтобы посмотреть, как мы работаем. Арачи заглядывает в вёдра и одобрительно бормочет — мол, сколько ценных вещей мы нашли. И тут Фейн начинает кричать.

Есть что-то пугающее в том, как Дети Солнца реагируют на боль — громко, искренне, даже не пытаясь сдержаться. Фейн пятится от траншеи, рука в перчатке сжимает предплечье около локтя. Грязно-белая ткань перчатки начинает окрашиваться красным.

Пошатываясь, Фейн бредёт ко мне, тараторя что-то на своём языке, больше похожем на птичье чириканье.

— Он поранился! — кричу я, будто и так не понятно. Другие заключённые столпились вокруг нас, одни просто смотрят, другие предлагают помощь. Кротко и умоляюще гляжу на надзирателя и его сопровождающего. Явите милость вашим ничтожным рабам.

Всё идёт по плану. Охранник, желая впечатлить надзирателя своим служебным рвением, устремляется к нам. Пока он пробирается через толпу, передаю Фейна из рук в руки другому заключённому. В такой неразберихе проще простого отойти назад и проскользнуть за спину Арачи. Тот с тревогой наблюдает за разыгравшейся драмой. Видно, беспокоится, как подобный инцидент отразится на нём. А то, что тут людей постоянно убивают, его, видимо, не смущает. Арачи вообще ведёт себя так, будто надзирает за рабочими на фабрике, а не за заключёнными, которых заставляют трудиться в принудительном порядке.

Мешочек свисает с пояса. Арачи даже не завязал его как следует.

Когда лезешь кому-то в карман или в сумку, главное — уверенность. Надо действовать быстро, легко и точно. Мне приходилось проделывать эту процедуру десятки раз. Из них меня поймали всего дважды. Сую руку в мешочек и мгновенно выдёргиваю её. Ключ средних размеров, изготовлен из какого-то прочного металла и украшен резьбой. Прячу его в руке и мгновенно отступаю. Даже удивительно — стоит чуть-чуть отвлечь человека, и тот уже ничего вокруг не замечает.

Снова протискиваюсь в гущу толпы. Кто-то оторвал кусок ткани от рукава Фейна и наматывает на повреждённую руку в качестве бинта.

— Надо его к врачевателю отвести. Пусть рану зашьёт.

— Я отведу! — вызываюсь я, подходя к ним. — Я его знаю.

Никто не спорит. Все довольны, что есть на кого спихнуть неприятную обязанность. К тому же работники они опытные и рады возможности избавиться от двух криворуких новичков.

— Обратитесь к дежурному офицеру, — говорит охранник по-гуртски. — Он рядом с плавильней.

Делаю непонимающее лицо, и надзиратель повторяет то же самое на плохом эскаранском.

Перебрасываю руку Фейна через плечо — мы почти одного роста — и тащу его к лестнице. Фейн старательно изображает слабость, обмякает и виснет на мне. Надзиратель Арачи слегка отпрянул. Похоже, боится вида крови.

Поднимаемся наверх и идём по настилу, пока не скрываемся с глаз надзирателя. Там прячемся за двумя огромными баками, частью системы отстойника. Фейн сразу перестаёт изображать умирающего.

— Ты как, нормально?

— Не бойся, не подведу.

— Сильно ты себя порезал.

— Не рассчитал немного.

На разговоры нет времени. Надо спешить.

Между нами и кузнецами пролегает лабиринт траншей. Стараемся перемещаться только по ним, пригнувшись пониже, чтобы охранники не заметили. Когда те идут мимо, останавливаемся, садимся на корточки и ждём, пока они не уйдут. В озарённой отсветами пламени и золотистым сиянием руды темноте силуэты охранников напоминают призраки. Если всё-таки заметят, скажем, что у нас уважительная причина — ранение Фейна. Но тогда нас и правда отошлют к дежурному офицеру, совсем в другую сторону. К Чарну подобраться не получится. Тут никакие отговорки не помогут.

Но несмотря на дым и огромные размеры кузницы, пройти через неё так, чтобы тебя ни разу не заметили, невозможно. Заключённые в защитных масках глядят на нас из-за линз. Все, кто работает в такой экстремальной жаре, одеты в жаронепроницаемую кожаную одежду. Проносимся мимо ещё одной траншеи с отходами, вроде той, на которой работаем сами, потом мимо пресса, с оглушительным шипением превращающего металл в тонкие листы. Но заключённым и в голову не приходит нас задерживать. Никто здесь не донесёт охранникам, даже если увидит нечто совсем уж подозрительное. Все мы разные, но нас объединяет одно общее чувство — ненависть к гурта.

Когда добираемся до кузнецов, импровизированный бинт Фейна успевает промокнуть насквозь, и теперь кровь стекает по руке. Трудно сказать, много её или не очень. При таком освещении на тёмной коже рассмотреть это почти невозможно. Начинаю беспокоиться всерьёз. Это Фейн придумал пораниться, чтобы всех отвлечь. Как представлю, что он может умереть ради моего плана… Нет, об этом лучше не думать.

Вот и не думай, говорю себе. А теперь за дело.

Кузнецы работают на приподнятой платформе, в густой тени от гигантских агрегатов. Всего их четверо, Чарн и трое других. У каждого своя наковальня, молот и траншея с водой. В тюрьме часто шутят, что кузнецы ставят себя выше всех, но на самом деле они работают на возвышении, потому что так охранникам удобнее за ними следить. А то как бы заключённый не припрятал выкованный кинжал, чтобы потом пустить его в дело.

С кузнецов не сводят белёсых глаз двое часовых. Я знаю обоих, это Бал и Даки. Бал — тихоня, за это другие охранники над ним посмеиваются. А Даки известен тем, что постоянно ноет.

Чарн явно нервничает, на работе сконцентрироваться не в состоянии. Задействовать его — лишний риск, но другого пути нет.

Похлопываю Фейна по плечу, давая понять, что пора действовать. Фейн обходит платформу и оказывается с противоположной стороны. Шагает в проход, а я пока подбираюсь ближе к Чарну, стараясь, чтобы никто меня не заметил. Тут Фейн начинает кричать и звать на помощь. Он снова пользуется своей раной, чтобы отвлечь охранников. Делает вид, будто поранился только что. Охранники смотрят на Фейна. Даки медлит, переводя взгляд с него на кузнецов. Не решается покинуть пост. Но даже гурта не может просто смотреть, когда человек истекает кровью у него на глазах.

Даки спрыгивает с платформы и бежит к Фейну. Бал приближается к краю и наблюдает за происходящим, но никуда не уходит.

Впрочем, на такую удачу мы и не рассчитывали.

Чарн предупреждён и теперь высматривает меня. Машу рукой. Чарн неуверенно оглядывается на Бала, но я не даю ему шанса струсить и бросаю ключ.

Вот она, самая слабая часть моего плана. Но ближе подходить тоже нельзя, слишком рискованно.

В кузнице темно, да и Чарн особой ловкостью не отличается. Ключ выпрыгивает у него из рук и падает с довольно громким стуком. Чарн быстро опускается на колени и начинает шарить по полу. Бал уже почти обернулся на звук, но тут Фейн рухнул прямо под ноги подбежавшему Даки. Бал решает, что это зрелище поинтереснее.

Чарн подобрал ключ, но всё ещё медлит. Сердитыми жестами приказываю ему браться за дело, и он подчиняется. Уж не знаю, в чём он там собрался делать слепок. Наверное, в мягком металле или какой-нибудь глине. Он всё мямлил насчёт того, что эту штуку необходимо довести до определённой температуры, иначе слепок получится нечёткий. Но сейчас Чарн справляется быстро. Я даже не ожидала. Два твёрдых нажатия, чтобы ключ отпечатался с обеих сторон, — и готово.

Бал, ни о чём не подозревая, мельком глядит на кузнецов и продолжает следить за Фейном и Даки. Облегчённо вздыхаю. Другой кузнец, ушлый тип по имени Рельк, с интересом наблюдает за нашими действиями. Ну, с этим ничего не поделаешь. Чарн, на всякий случай оглядевшись по сторонам, бросает ключ мне. Тут я начинаю его понимать — оказывается, и правда трудно поймать маленький, тусклый предмет, да ещё и в таком дыму. Но мне это каким-то чудом удаётся.

Теперь ухожу. Фейн свою роль сыграл. Чарн будет делать ключ, для этого я ему не нужна. У меня свои дела есть.

Одна передвигаюсь намного быстрее. Несусь через кузницу. Заключённые сообразили — я что-то задумала, но это ничего. Они не выдадут. Вот охранникам попадаться на глаза нельзя. Если поймают, устроят показательную казнь, чтобы другим неповадно было.

Замечаю охранника буквально за секунду до того, как тот поворачивается в мою сторону. Но мне и этого хватает. Замираю и распластываюсь по металлической стенке контейнера для минералов. Тот всматривается в проход между контейнерами, гадая, действительно он видел какое-то движение или ему померещилось. Решает, стоит ли пойти проверить.

Секунды кажутся вечностью.

Наконец охранник шагает дальше. С облегчением выдыхаю. Благоразумнее всего дождаться, пока он отойдёт на большое расстояние. Но проблема в том, что времени у меня нет. Едва охранник оказывается вне пределов слышимости, и я сразу же вылезаю из траншеи с другой стороны. Направляюсь к печам. Их надзиратель Арачи осматривает последними. Да, слишком много времени потрачено зря. Может, Чарн всё-таки прав, и мы пытаемся сделать невозможное.

Наконец добираюсь до места, и сердце падает.

Сегодня обход завершается быстрее обычного. Вижу, как Арачи шагает прочь. Выхожу из тени и вижу его удаляющуюся спину. Охранник шагает следом, будто нарочно преграждая доступ к мешочку. Единственный способ положить туда ключ — подбежать и запихнуть у всех на глазах. Лихорадочно соображаю, что предпринять, а надзиратель неумолимо приближается к лестнице. Но на ум, как назло, ничего не идёт.

Тут замечаю Нерейта. Безволосый, мокрый от пота хааду замер, воткнув лопату в гору угля. Он меня увидел. Наши глаза встретились. Не пойму, что выражает его взгляд. Вдруг Нерейт выдёргивает лопату и зачерпывает сверху побольше угольной пыли. То, от чего он меня предостерегал, когда я работала с ними.

Нерейт бросает пыль в печь, и наружу вылетает столб огня. Остальные с испуганными криками шарахаются от обжигающего облака, закрывая руками глаза. Один увернуться не успел. Он падает и начинает кататься по земле, крича и ругаясь. Огонь исчезает так же быстро, как и появился, больше никому вреда не причинив, но надзиратель с охранником уже торопятся обратно. Охранник, довольный, что ему наконец есть чем заняться, спешит на помощь. Арачи в нерешительности замирает — с одной стороны, надо что-то делать, с другой, не хочется портить тщательно созданный горделивый образ. Вижу, сегодняшним обходом он недоволен. Целых два несчастных случая. Для Арачи это настоящая катастрофа.

Он не замечает, как я подкрадываюсь к нему со спины и прячу ключ обратно в мешочек. Возвращать вообще намного проще, чем забирать.

Обожжённого мужчину уводят. Некоторые заключённые начинают ругать Нерейта, тот отбивается. Надзиратель бормочет что-то насчёт усовершенствования правил безопасности, а охранник уже представляет, как будет рассказывать приятелям о своих приключениях. Но я уже далеко. Возвращаюсь на свалку. Глупо получится, если после всего меня поймают сейчас. Нерейта благодарить ни к чему. Ему не «спасибо» моё нужно.

Нерейт догадался. Понял, что я задумала, и помог. Спрашивается, зачем? Ответ очевиден — он хочет бежать с нами. И ведь добился своего. Хитрый, гад.

Выходит, теперь нас уже четверо.

Глава 23

Без практики умудрилась позабыть самое главное правило шпионажа. Ни в коем случае нельзя недооценивать окружающих. Пока говорила с Чарном, Нерейт глаз с нас не сводил. Я думала, он гадает, что мы обсуждаем. На самом деле всё оказалось гораздо проще. Нерейт читал по губам.

Вчетвером сидим в тени камеры. Наши спины образуют тесный круг, давая понять остальным, что компания нам сейчас не нужна. Снизу льётся тусклый свет, отбрасывая тени на наши лица. Неровные стены пещеры покрыты влажными каплями. Воняет потом и дерьмом.

Чарн протягивает мне сжатую в кулак руку. Незаметно беру у него спрятанный предмет. Прохладный, тяжёлый ключ. Разглядываю его, стараясь, чтобы со стороны ничего не было заметно. В изяществе ключ уступает первоисточнику, но функционально всё, кажется, в порядке. Ключ совсем простой, на шейке никаких украшений, да и бородка немного непропорциональная. Но это ерунда, главное, чтобы зубцы совпадали. Учитывая обстоятельства, сработал Чарн неплохо.

— Как ты его вынес из кузницы?

— Меня толком и не обыскивают. Доверяют. Спрятал во рту, и все дела.

Внутренне содрогаюсь. Разве можно так рисковать? Стоило кому-то заговорить с ним, и мы пропали. Говорила же я ему, чтобы в задницу засунул. Но Чарн сразу оскорбился. Интересно. Значит меня насиловать — это в порядке вещей, а тут сразу брезгливым заделался.

Вслух ничего не говорю. Какой теперь смысл возмущаться? Главное, Чарн принёс ключ. Прячу его в потайном кармане, замаскированном в ремне брюк как раз для таких целей. Даже если меня прохлопывать начнут, ключ никто не нащупает. Впрочем, таких малоценных работников, как я, всё равно не обыскивают.

Фейн ещё слабоват, но руку ему зашили. Меня немного беспокоит, что парню пришлось отправиться к этим мясникам. Ни к чему лишний раз привлекать внимание, а то как бы не надумали его поподробнее изучить.

— Мы уже совершили невозможное, — говорю я. — Если не будем терять голову — выберемся отсюда в два счёта.

— Может, расскажешь, в чём конкретно заключается твой план? — произносит Нерейт. Голос его звучит очень низко, будто утробное рычание загнанного в угол зверя.

— Скоро узнаешь, — отвечаю я. — Перед тем как что-то предпринимать, хочу убедиться, можно ли вам всем доверять. Чем больше участников, тем больше вероятность, что кто-нибудь испортит дело.

Нерейт ловит намёк на лету. Насчёт его я не уверена. Хааду поставил меня в затруднительное положение. Он спас всю операцию, и теперь я ему обязана. Если откажусь брать Нерейта с собой, он может нас заложить. Некоторые заключённые идут с охранниками на сделки — предоставляют нужную информацию взамен на выгоды для себя. Правда, те, кто этим увлекается, подолгу не живут. Вечно с ними что-то случается. Но отчаянные обстоятельства могут заставить и на предательство пойти. А что за человек этот хааду, я так и не разгадала. Кто знает, чего от него ждать?

— Я про тебя слышал, Массима Лейтка Орна, — говорит Нерейт. — А ты слышала про Серебряного. Верно?

А вот это уже любопытно.

— Верно.

— Я не слышал, — вклинивается Чарн. Он не любит, когда говорят о непонятном.

Нерейт жестом предлагает мне ответить на вопрос.

— Насколько знаю, постоянно он живёт за пределами Вейи, но у этого человека везде своя сеть. Он очень скрытен. Никто его не видел. Все контакты — через подручных.

— Этот человек есть преступник? — со своей фирменной умилительной наивностью уточняет Фейн.

— Преступник, деловой человек… В моей родной стране это одно и то же, — отвечаю я. — В криминальном мире Вейи Серебряный — легендарная личность, — оглядываюсь на Нерейта. — Без лишней надобности его имя поминать небезопасно.

— Согласен, и впрямь неразумно, — кивает хааду. — Но думаю, Серебряный сочтёт, что дело того стоило, ведь это поможет одному из его людей бежать из плена.

— Ты работаешь на него?

— Собираю информацию, — подтверждает Нерейт. — Почти как ты, Орна, только моя работа не такая активная. Я своего рода шпион. Мне платят за то, чтобы наблюдал и слушал. Серебряному важно знать, что происходит в Хааде, да и в других частях Каллеспы. Вот я и собираю для него сведения.

— Как же ты тогда в плен попал?

— По пути в Вейю меня захватил гуртский разведывательный патруль. Я должен был сообщить очень важную информацию и не мог доверить её посыльному.

Нерейт скалится. Предполагаю, это означает досаду. Но точно сказать не могу.

— Но теперь мои новости никому не нужны. Срок годности у них прошёл.

— А что гуртский патруль делал на пути между Хаадом и Вейей? В тех местах боевые действия не ведутся.

— Что может делать разведывательный патруль? — с самым невозмутимым видом пожимает плечами Нерейт. — Разведывали, наверное.

Некоторое время разглядываю его. Решаю, как быть. Нерейт пользуется моментом.

— По-моему, у нас несколько главных трудностей. Для начала надо выбраться из тюремной части форта. Об этом ты позаботилась. Ты ведь собираешься проникнуть в кабинет к надзирателю, пока тот совершает обход, и оттуда продвигаться дальше?

Киваю. Об этом бы и ребёнок догадался.

— Надзиратель выходит через эту дверь, только когда идёт в кузницу. Время нашей работы постоянно меняется, но мы ни разу не видели, чтобы он направлялся отсюда куда-то ещё. Из чего можно сделать вывод, что в кабинете есть еще одна дверь. Судя по плану устройства тюрьмы, почти уверена, что оттуда можно попасть в другую часть форта.

— Согласен, — произносит Нерейт. — И вот тут мы сталкиваемся со второй трудностью. Нужно пройти через форт так, чтобы нас не заметили. Ты, конечно, шпионка ловкая, но такое даже тебе не под силу. Есть два пути — либо каким-то образом раздобыть план форта, либо замаскироваться. Гуртская женщина из тебя не получится, цвет кожи и глаза сразу выдадут. А вот если прикинешься эскаранской рабыней…

— Один учёный сказал мне, что у них тут работают служанки из Эскарана, — киваю я. Уже собираюсь сказать, что слышала, как об этом говорили охранники, но вовремя останавливаюсь. Давняя привычка велит не разглашать важную информацию без лишней надобности. Моим сообщникам вовсе не обязательно знать, что я понимаю по-гуртски.

— Да, — продолжает Нерейт. — Но в таком виде тебя за служанку никто не примет. Нужно где-то раздобыть одежду…

— В прачечной. Я над этим работаю.

— Можешь на меня положиться. У меня в прачечной есть знакомые. Одежду рабынь стирают вместе с одеждой солдат. Если у какой-нибудь служанки пропадут вещи, шум поднимать она не осмелится. Побоится, что её же в этом и обвинят, да ещё накажут за небрежность.

Признаюсь, я немного удивлена. Не ожидала, что Нерейт может быть нам настолько полезен.

— Тогда достань одну форму моего размера. Как можно скорее.

— В следующий оборот всё будет. Ну, максимум через два оборота. Тут десятки рабынь, у каждой по несколько комплектов одежды. Своих людей гурта одевают хорошо. Считают, это вопрос престижа. За оборот до прибытия Старейшины сюда доставят ещё много рабынь.

Оказывается, Нерейт всё продумал. Видно, давно собирался бежать, только ждал подходящего случая. И дождался — в моём лице. Кроме меня, ему помочь некому — у других квалификации не хватит, а главное, они не того пола.

— Старейшина приезжает через восемь оборотов, — напоминаю я всем. Охранники только об этом и говорят. — В форте будет столпотворение. Тогда и сбежим.

— Только есть ещё одно затруднение, — продолжает Нерейт. — Гурта не берут в рабство женщин. Одних только девочек, причём маленьких. Хотят воспитать их в своём духе, чтобы росли скромными, покорными и не доставляли проблем.

— Знаю, — отвечаю я. — Вот только не пойму, к чему ты клонишь.

— Сейчас поймёшь. Все рабыни хорошо владеют гуртским.

— Ничего, как-нибудь справлюсь, — отвечаю я.

— Мало того — они используют особый диалект гуртского, на котором говорят одни рабыни. У них есть свои сложные обычаи, традиционные жесты. Чтобы всему этому научиться, нужны годы. Даже приветствовать разных людей необходимо по-разному. Гурта церемонии обожают и от рабынь требуют, чтобы соблюдали все до единой. — Нерейт поводит затёкшими плечами, вытягивает шею. — Тебя они в секунду раскусят.

— Не раскусят.

Нерейт пожимает плечами. Его дело — предупредить, а идей получше всё равно нет. Придётся рисковать. Мы и не ожидали, что сбежать из форта будет легко.

— А потом что? — спрашивает Чарн.

Вообще-то я ему уже объясняла. Наверное, спрашивает, чтобы успокоиться.

Но я ничего особо успокаивающего сообщить не могу.

— Я пойду на разведку, всё разузнаю и найду способ, чтобы нам четверым незаметно покинуть форт.

— Ну, не знаю, как-то это ненадёжно, — возражает Чарн.

— А ты что предлагаешь? Сразу вчетвером отправиться, когда мы даже не знаем, что там, снаружи? — справедливо замечаю я. — Надо действовать постепенно. Я что-нибудь придумаю, а потом вернусь за вами, и мы сбежим все вместе.

Чарн хмыкает. Так вот что его беспокоит. Не верит, что я правда вернусь. Впрочем, скорее всего, так бы я и сделала. Если бы не Фейн.

— Всё равно других вариантов нет, — напоминаю я. — Если хочешь, можешь отказаться. Никто тебя не держит.

— И вообще, без нас ей не обойтись, — вставляет Нерейт. Чарн оглядывается на него. — Хорошо, допустим, сбежали. И что дальше? Думаешь, она сможет одна добраться до Вейи? Орна, ты хоть дорогу-то знаешь?

— Найду, — отвечаю я.

— Ещё с нами Дитя Солнца, а их народ многие поколения выживал в дикой природе. А мне точно известно, как отсюда добраться до Вейи. Много раз ездил этим путём в мирные времена, пока хааду и гурта не начали враждовать.

До сих пор даже не думала, что Фейн может пригодиться. Сама себе удивляюсь. Я вообще-то человек прагматичный. На меня это не похоже.

— Значит, помнишь дорогу?

— Мы, хааду, ничего не забываем.

Не даю ему возможности посмеяться над моим невежеством. Как-то мы с Кереном выпили в баре, и он рассказал мне, что про хааду говорят, будто у них исключительная память. Но потом прибавил, что хааду пожирают собственных детей, если те рождаются больными или калеками. Вторая новость стёрла всё положительное впечатление от первой.

— А я? — выпаливает Чарн. — Я тоже пригожусь.

Обиделся, что Нерейт его не назвал. С тех пор, как тот узнал, что Чарн планировал побег тайком от него, отношения у них разладились. Кажется, теперь Нерейт с Чарном больше не друзья.

— Ты свою задачу выполнил, — пренебрежительно бросает Нерейт.

Чарн умолкает. Возразить нечего.

Вскидываю руку, призывая обоих к порядку.

— Убежим все вместе, — подчёркиваю я. — Так что будем помогать друг другу. Сначала выберемся из форта, потом решим, что делать дальше.

— Когда меня сюда привезли, я был в сознании, — говорит Нерейт. — Давали мне какое-то снотворное, но на хааду оно не особо действует.

Нерейт наклоняется вперёд.

— Я видел только главный вход, но другого, кажется, и нет. По крайней мере, охранники ни о чём подобном не говорили.

— Погоди. Ты знаешь гуртский? — удивляюсь я.

— Да, а ещё язык банчу и краггенов — правда, только детский вариант. Взрослые у них такие оглушительные звуки издают, мне такое в жизни не повторить. Немного понимаю по-умбрски, если говорят внятно. Даже йа-йин освоил. Насколько его вообще можно освоить, они же всё время правила меняют. Сегодня слово значит одно, завтра другое. Не поспеваю за всем этим бредом.

— Ты меня удивил.

— Ничего особенного. Нам; хааду, языки даются легко. Один раз услышим и запоминаем на всю жизнь.

Начинаю завидовать природным талантам хааду. В моём деле такие способности были бы кстати. Но потом вспоминаю, как прижимаюсь ухом к груди погибшего мужа и слышу только тишину. Нет, некоторые вещи лучше забыть.

— На главную дорогу можно попасть через двое ворот, — рассказывает Нерейт. — Первые — у самого форта, вторые — перед мостом. Я видел, как на мосту обыскивали телегу уезжающего. Скорее всего, они всегда так делают. Наверное, ищут контрабанду.

— А этот мост… он над чем? — спрашивает Фейн.

Чарн презрительно хмыкает:

— Ты тут что, первый день?

— Со мной никому не разговаривал.

— Никто, — поправляю я. Ну в самом деле. Я ему уже несколько уроков дала, про что только ни говорили — и такие элементарные ошибки!

Нерейт объясняет:

— Фаракца находится на острове посреди реки из жидкого камня. Знаешь, что такое жидкий камень?

— Нет, не слышал ни разу.

— Это такое вещество вроде лавы, только плавится при более низкой температуре и быстрее застывает. Река вокруг форта течёт очень медленно. На поверхности — хрупкая корка, она всё время ломается и перемещается. Сформировалась она под воздействием холодного воздуха пещеры. Но под ней чистый расплав. Очень горячий.

— Поэтому здесь так жарко? — уточняет Фейн, кивая на стены нашей камеры.

— Да. Камеры находятся под землёй. Расплавленный жидкий камень окружает нас со всех сторон.

Представляю, как за сырыми стенами из чёрного камня еле-еле перетекает горючая жижа.

— Как же мы переправимся через эту реку? — спрашивает Чарн.

— Ты что-то говорил про хрупкую корку, — обращаюсь я к Нерейту. — Она как, очень хрупкая?

Глава 33

Из отпуска (он же по совместительству — работа) возвращаюсь ещё более взвинченной, чем до отъезда. Джей вернулся в военную школу, Ринну поручили выполнять функцию телохранителя при каком-то важном государственном лице, запланировавшем визит в приграничную область. Поэтому дома меня встречать некому. Впрочем, ничего страшного. Я не из тех, кому постоянно нужна компания.

Ледо велел мне разыскать аптекаря по имени Экан, который продаёт дешёвые зелья и таким образом наносит ущерб его торговле. Попросила Керена выследить этого человека, пока я в отъезде. Вернувшись, обнаруживаю письмо от него. Керен что-то узнал. Тут же отправляю письмо с предложением встретиться в ночное время.

Пока жду ответа, у меня есть свободное время. Брожу по апартаментам Каракасса, не зная, чем бы себя занять. Выпускной Джея всё ближе и ближе, от одной мысли на душе становится тревожно. Поэтому брожу по местам, с которыми связаны приятные воспоминания, пытаясь таким образом успокоиться. В конце концов оказываюсь в центральном атриуме, перед самой массивной из созданных дедом Ринна скульптур. Его величайшее творение. И одновременно — величайшая ошибка.

Грандиозный монумент в центре круглого помещения доминирует надо всем. Сама скульптура возвышается над круглым бассейном, а по каменным каналам вода подаётся к резным фонтанам. Кругом — пышные грибные сады, переливающиеся разными цветами — жёлтым, фиолетовым, зелёным, розовым. С лёгким удивлением понимаю, что могу назвать каждый вид — вот россыпи маленьких дождевиков, а вот — карликовая микора. Её легко узнать по разветвлённой высокой ножке и плоской шляпке.

Пустячок, а приятно. Должно быть, от Рейты нахваталась. Да, натуралист из меня неплохой — для любителя.

Кроме меня, в атриуме полно народу. Одни сидят в беседках, другие прогуливаются. А кое-кто расположился на изящных ажурных балконах, опоясывающих комнату. Оттуда открывается чудесный вид на шедевр Венья Эткен Аста. Тихие голоса эхом разносятся по атриуму.

Не спеша прохаживаюсь туда-сюда. Вообще-то мне здесь нравится. Дорожки освещены лампами. Наверху висят мощные фонари с яркими светящимися камнями. Свет играет в каждой грани стекла работы лучших ремесленников. На самом деле свет можно контролировать так же, как и температуру — при помощи разноцветных стёкол, правильных углов, искусства заклинателей камня, которые заставляют светящиеся камни сиять подобно миниатюрным солнцам. Свет — такой же важный элемент архитектуры и часть интерьера, как дерево, камень или металл.

Добираюсь до своего любимого места, останавливаюсь и смотрю на скульптуру. На первый взгляд она кажется странной — бесформенная, почти не обработанная. Многие типы камней и руд сливаются вместе, создавая замысловатые узоры. Вот ярко-красный призматический ванадинит, а рядом — длинная прожилка сине-зелёной хризоколлы. Гроздь пузырьков малахита соперничает по красоте с переливами серебра и оборками из целестина. И среди всего этого — совсем уж редкие минералы, добытые с самых глубин, куда может проникнуть только один народ — краггены. Поначалу скульптура кажется хаотичной и не слишком привлекательной, но постепенно завораживает любого зрителя. Трудно отвести взгляд от всех этих завитков, острых углов и плавных изгибов. Кажется, будто в них скрыта какая-то загадка.

Каждый видит в этой скульптуре что-то своё, но для меня она имеет особый смысл. Именно это великое творение поработило мужчину, которого я любила. Ринн, так же как и я, был в долгу у клана Каракасса. Его дед Аста одолжил у клана деньги, чтобы создать монументальную скульптуру по заказу одного очень богатого торговца. Но когда в результате махинаций конкурентов заказчик разорился, Аста и сам оказался на грани нищеты. Он вложил все деньги в наполовину законченную скульптуру, которая никому была не нужна. Каракасса наложили пожизненный долг на три поколения. Первое задание заключалось в том, чтобы мастер завершил своё произведение.

Ринн был представителем последнего поколения должников в семье. Мой долг распространялся на меня одну. По идее наш сын должен был родиться свободным. Но на деле вышло по-другому.

— Какая красота, — пропел голосок слева.

— Какая гадость, — бросил голос справа.

С улыбкой оборачиваюсь. А вот и близнецы, Лисс и Каста. Разные, будто день и ночь. С тех пор как мы в последний раз виделись, обе изменили цвет кожи. Теперь Лисс бледная, как их старший брат Ледо, и напоминает измождённое привидение. Каста же решила поэкспериментировать с угольно-чёрным.

— Как мы по тебе соскучились!

Лисс целует меня в губы.

— Я по вам тоже, — отвечаю я и поворачиваюсь к Касте. — По обеим.

Лисс с ног до головы одета в белое. Её окутывают тонкие слои газовой ткани, на подоле разрезы. Наряд производит впечатление потрёпанного. За такой эффект приходится платить дополнительные деньги, так что стоит платье целое состояние. Каста одета в красно-чёрное, волосы алые, цвета магмы.

— Ну, рассказывай, как отдохнули! — восклицает Лисс.

— А то Ринн молчит, — прибавляет Каста.

— Мы бы его разговорили, но с ним же неинтересно!

Отдохнули? Ах да. Это они про так называемый отпуск. Не успели мы приехать, как меня срочно вызвали в Мал Эйсту, чтобы я выследила и убила человека по имени Горак Джеспин. Хитрый, сволочь, еле отыскала. Правда, так и не узнала, что он такого натворил.

Лисс взяла меня под руку и потянула в сторону, уводя от скульптуры. И конечно, уже перескочила на другую тему:

— Ты уже поела?

— Мы завтрак проспали, — сообщает Каста.

— Какая я голодная!

— Ты всегда голодная.

— А сейчас ещё больше, чем обычно. Так ты поела?

Последний вопрос обращён ко мне.

Смеюсь. Обожаю эти их семейные перепалки.

— Ну что ты смеёшься? — Лисс тоже начинает хихикать. — Каста, она над нами смеётся!

— Это потому что она вредная, — слегка улыбается Каста. — Я давно заметила.

— Ты что, правда из вредности?

— Нет, — смеясь, отвечаю я. — Просто очень рада вас видеть.

— Вот видишь! — с победоносным видом возвещает Лисс. — Она не вредная, просто она нам радуется!

Каста тоже берёт меня под руку с другой стороны.

— Всё равно она вредная.

— Ещё какая, — соглашаюсь я. — Увидите, я вас от себя ещё часа два не отпущу.

— Вот это вредность, — произносит Каста.

— И наглость! — подхватывает Лисс. — Как смеет приказывать важным дамам… какая-то девочка на побегушках!

— Это я девочка на побегушках?! — в притворном возмущении восклицаю я.

— Шучу, дорогая. — Лисс чмокает меня в щёку. — Твоё желание — закон. Пойдём.

Мы катим по Корням в экипаже, запряжённом крайлами. У близнецов появился новый любимый клуб под названием «Чёрный венец». Размещается он в широком, круглом здании, опутанном корнями микоры. Под ним проходит главная дорога Корней, но клуб находится высоко. У его дальней стены разбит роскошный сад из драгоценных камней, жил и водопадов.

Клуб даже слишком элитный, но близнецов знает вся Вейя. Нас сразу проводят внутрь и усаживают.

Прислужница в форменной мантии запоминает наш заказ. Я прошу принести стимулирующий коктейль, поскольку в дороге почти не спала. Я была под самой поверхностью, а лифты, перевозящие пассажиров вниз, слишком неудобные, да и шумные. Вдобавок нужно было много о чём подумать. Близнецы начали радостно тараторить, какой у меня усталый вид. Я добродушно выслушиваю эти речи, а потом жалуюсь — мол, до чего злые у меня подруги. Лисс с Кастой обожают, когда их называют злыми.

— Почему ты нам ни разу не написала? Мы бы приехали составить компанию! — вдруг возмущается Лисс.

Каста внимательно наблюдает за мной. Ей тоже хочется услышать ответ.

— А вы мне почему не писали? — отбиваюсь я.

— Ой, то одно, то другое, — отмахивается Лисс.

Настроение у меня сразу портится. Да, Лисс и Каста меня любят, но по-своему, неглубоко. Такие люди легкомысленно порхают по жизни. С глаз долой — из сердца вон. На мои письма всё равно бы никто не ответил. Не потому, что Лисс и Каста ко мне плохо относятся. Просто они слишком зациклены на себе. Сначала бурно радовались бы, что я им написала, а потом переключились бы на другие удовольствия, так и не ответив на моё письмо.

— Ладно, что теперь говорить? — подводит итог Каста, когда нам подают напитки. — Ты ведь уже приехала.

— Слышала новости, — меняю тему я. Под воздействием коктейля силы восстанавливаются, а туман в голове рассеивается.

— Какие? — хором выпаливают Лисс и Каста.

— Ты скоро выходишь замуж, Лисс.

Та оглушительно визжит и хватает меня за руки.

— Да-а-а! Я так счастлива! Каста, конечно, сразу его невзлюбила. Но на самом деле просто завидует.

Каста молчит. Лисс, кажется, уже забыла о печальной судьбе Тулии Иоло, своего последнего ухажёра. Впрочем, она никогда по-настоящему не верила, что это дело рук Касты. Решила, несчастный случай. А вот я сомневаюсь.

— И кто же этот счастливчик? — спрашиваю я.

— Разве не знаешь?

— Догадываюсь.

На самом деле знала, конечно, но понимала, что Лисс захочется лишний раз похвастаться.

Лисс заёрзала на сиденье и принялась хлопать в ладоши, хихикая, будто маленькая девочка.

— Да говори уж, — бормочет Каста.

— Джерима Дью, — наконец объявляет Лисс.

— Сын Джеримы Вема? Так я и думала, — отвечаю я.

Клан Джерима — влиятельная семья торговцев из Вейи, специализируется на тканях и отчасти на наркотиках — разумеется, нелегально. Странно, что хозяин не возражает против этого брака. Клан Каракасса входит в альянс Выпущенного Когтя, а они желают продолжения войны с гурта. Как производителю лекарств, Ледо от вооружённого конфликта сплошная выгода. А клан Джерима — члены совсем другого альянса, Сложенного Крыла. Они выступают за мир. Чем больше люди устают от войны, тем большей популярностью пользуется клан Джерима. Но для альянса Выпущенного Когтя эти люди — злейшие враги. Неизвестно, как отнесутся обе противоборствующие партии к подобному брачному союзу.

Поздравляю Лисс, но та вдруг притихла. Сидит себе, рассматривает ногти с эффектом треснувшей породы.

— Ледо считает, что Дью будет мне хорошим мужем, так что…

Я слишком хорошо знаю Лисс. Показной жизнерадостностью меня не проведёшь.

— А сама ты что думаешь? — настаиваю я.

Лисс пожимает плечами и неопределённо хмыкает.

— Можно будет устроить роскошную церемонию! — наконец оживляется она.

— У тебя одни гулянки на уме! — шипит Каста.

— Она просто завидует, — намеренно громким шёпотом делится со мной Лисс.

— Как ты могла так поступить с родной сестрой? — обвиняющим тоном восклицает Каста.

И только тут я понимаю, какую совершила ошибку, затронув эту тему. На этот раз Каста не шутит. Обстановка опасно накаляется.

Лисс обращается ко мне:

— Это только она у нас может делать всё, что хочет! Иногда на несколько оборотов исчезает, бросает меня одну! А стоит мне что-нибудь сделать без неё — сразу обиды! Она…

— Даже не пытайся разжалобить Орну! — рявкает Каста. — Ей до твоего нытья дела нет!

Лисс съёживается.

— Она иногда такая злая бывает, — произносит Лисс, ни к кому конкретно не обращаясь. — Даже не знаю, как я её терплю столько времени.

— Прекрати.

— Что, неправда?

— Я тебя спасаю от самой себя.

— А меня не надо спасать! На этот раз ты мне не помешаешь!

— Думает, я не смогу, — обращается ко мне Каста.

— Возомнила, будто знает, что мне нужно!

Вдруг Лисс заливается слезами.

— Она у нас теперь каждый день ревёт. С тех пор как предложение приняла, — комментирует Каста и, откинув волосы за спину, обводит клуб мрачным взглядом.

— Она не выносит, когда я счастлива, — возражает Лисс.

— Какое уж тут счастье? — произносит Каста, будто говоря сама с собой.

— По крайней мере, не буду сидеть одна, когда она снова куда-нибудь унесётся, — бросает Лисс и разражается бурными рыданиями.

Каста, забыв все обиды, тут же прижимает сестру к себе, обнимает и целует до тех пор, пока та не успокаивается.

Уж на что я к ним привыкла, но эта сцена даже меня ошеломила.

Приносят наши блюда, и я ем, хоть и не голодна. Но за такие деньги что хочешь съешь. Каста некоторое время сидит тихая и пристыженная, но скоро опять принимается за своё. Ясно, что она не одобряет план Ледо выдать сестру за Джериму. А Лисс, как всегда, то ли не понимает, в чём дело, то ли делает вид, будто не понимает.

Ох уж мне эти аристократки. Живут в своём мирке, как все остальные плутархи и члены их семей. Кто-нибудь мне объяснит, почему влиятельные люди могут вести себя как дети малые и им это сходит с рук?

Иногда даже не по себе становится. Начинаю гадать, кого надо больше бояться — врагов или собственную элиту?

Глава 22

Жду, когда меня в следующий раз вызовет к себе Гендак. Как всегда, играем в вопросы-ответы, стараясь обхитрить друг друга, потом меня отводят обратно в камеру. Обычно Гендак вызывает меня раз в три-четыре оборота, иногда реже, но чаще — никогда. Если я пропаду ненадолго, меня, скорее всего, не хватятся.

В следующую смену в кузнице начинаю действовать.

В кузнице полно укромных мест, а уж в искусстве прятаться мне нет равных. Предлагаю поменяться местами с заключённым, обязанности которого намного тяжелее моих. Того два раза просить не надо. Но на рабочее место не являюсь. У котлов с осадком и так народу полно, справятся без меня.

Вместо этого юркаю в тень огромного неиспользуемого чана. С его стенок свисают цепи, словно ветви лишайникового дерева. Отсюда хорошо видна дверь в кабинет надзирателя. Лестница зигзагообразная, её от меня загораживает тонкий металлический барьер высотой по пояс. Он служит перилами. Укрытие не слишком надёжное, но всё же лучше, чем ничего. А иначе я и вовсе не смогла бы наверх подняться. Кто-нибудь обязательно заметил бы.

Съёживаюсь в своём укрытии и наблюдаю за ближайшими охранниками. Те смеются, поддразнивают друг дружку, на работников смотрят только изредка, и то мельком. Я их знаю. Те ещё лентяи. Вдобавок уверены, что сбежать отсюда никому не под силу. Теперь эта самоуверенность сыграет мне на руку.

Путь к основанию лестницы загромождают всякие агрегаты. Убедившись, что в мою сторону никто не смотрит, перемещаюсь от одного к другому. Двигаюсь вперёд короткими перебежками, терпеливо выжидая перед очередным рывком.

По шее течёт пот. Жара и шум невыносимые. Скрежет, лязг, грохот, спёртый горячий воздух.

Изо всех сил старалась содержать себя в чистоте после последнего купания. Если от меня за километр будет разить тюрьмой, никто не поверит, что я рабыня. Гигиену в этом месте соблюдать очень трудно, но я сделала всё, что могла.

В последнее время я купаюсь вместе с мужчинами, не снимая белья. Мыла голову, полоскала одежду, не обращая внимания на их жадные взгляды. Долгое время убеждала себя, что перед мужчинами раздеваться опасно, но на самом деле просто обманывала себя. После всего случившегося никто меня и пальцем не тронет. Просто мне хотелось ходить грязной. Я наказывала себя. Но теперь это желание пропало.

Дверь открывается, и появляется надзиратель. Захлопывает дверь, запирает на замок и убирает ключ в мешочек. По лестнице спускается, как всегда, горделиво — ограниченный болван, возомнивший себя большим человеком. Внизу ждёт охранник. Это тот самый молодой гурта, который дежурил, когда я украла ключ. Должно быть, после всех хвастливых рассказов об увлекательных приключениях во время дежурства обязанность сопровождать надзирателя закрепили исключительно за ним. Наверное, жалеет теперь.

Охранник и надзиратель сдержанно здороваются друг с другом и начинают обход. Путь свободен. Вглядываясь сквозь дым, проверяю, чисто ли на горизонте. Вдалеке стоит один охранник, но смотрит он в другую сторону. Удачнее момента не представится.

Пригнувшись пониже, бегом пересекаю открытое пространство, не сводя глаз с охранника. Тот чешет шею. Вне укрытия сразу становится не по себе. Кажется, вот-вот кто-нибудь заметит и, прежде чем успею опомниться, поднимет тревогу. Тогда всё будет кончено. Но вот я добралась до места. Прячусь за металлическим барьером.

Не разгибаясь, ползу вверх по ступенькам. Теперь чувствую себя увереннее. Пока я в относительной безопасности. Даже если ключ не подойдёт, у меня будет полно времени, чтобы спуститься вниз и вернуться обратно в кузницу. Самое страшное начнётся потом, за дверью.

Добравшись до верха, осмеливаюсь чуть-чуть высунуться и смотрю вниз. Глупо, конечно, но на такой высоте и в таком дыму мой затылок никто не разглядит. И вообще, дело того стоит. Обвожу взглядом пышущую жаром кузницу, узкие жёлто-белые реки струятся между чёрными громадинами. На какую-то секунду чувствую себя выше всего этого не только в буквальном, но и в образном смысле. Я всех обхитрила.

Впрочем, рано радоваться. Вставляю ключ в замок, и он с лёгкостью туда входит. Но есть одна проблема. Он не поворачивается.

Ругаюсь сквозь зубы. Поворачиваю его под разными углами, пытаясь найти нужное положение. Ни с места. Теперь начинаю волноваться по-настоящему. Пробую снова, приложив все усилия. Никакого результата.

За неимением других вариантов выдёргиваю ключ, снова засовываю в скважину, пытаюсь повернуть, и на этот раз замок поддаётся. Прямо гора с плеч. Видимо, наш ключ всё-таки не совсем точная копия настоящего. Надёжным его не назовёшь, но главное — пользоваться им можно.

Приоткрываю дверь и заглядываю в кабинет. Никого. Вползаю внутрь и запираю за собой дверь. На этот раз получается с первой же попытки. Прячу ключ обратно в ремень и окидываю взглядом святая святых — покои надзирателя.

Да, что-то не впечатляют. Всё простенько, аккуратненько, а главное, вокруг царит полумрак. Фонари слабо освещают комнату с голыми каменными стенами безо всяких украшений. В шкафчик сложены футляры со свитками, на столе — недописанное письмо. На кузницу выходят покрытые сажей окна.

Дверей две. Одна ведёт в кладовку, где хранятся письменные принадлежности, старые папки, да и просто всякие ненужные мелочи. Стены и потолок каменные. Нет, здесь мне делать нечего. А из-под другой двери тянет приятным прохладным сквозняком. Значит, мне сюда.

В кабинете затхло, уныло и печально. На секунду пытаюсь представить, что скрывается за величавым видом, который напускает на себя надзиратель. Ждёт ли его кто-то в домашних покоях? Может, его жизнь так же пуста, как и эта комната? Впрочем, мне-то какая разница?

Дверь, из-под которой сквозит, заперта, но на гвоздике висит ключ. Вот она, новая трудность. Выйти-то я, конечно, смогу, но, если дверь не будет заперта изнутри и ключ исчезнет со своего места, надзиратель сразу поймёт — здесь кто-то побывал.

Тупо пялюсь на дверь, будто жду, что проблема решится сама собой. На всякий случай пробую открыть её своим ключом, но тот не подходит. Снимаю с гвоздика нужный ключ, поворачиваю его в замке и выглядываю в щёлку.

Передо мной боковой коридор со стенами из необработанного камня, на скобах дымят чуть тлеющие факелы. Тут давно уже никто не убирал. Вот и хорошо. Значит, заглядывают в этот коридор редко. Кроме входа в кабинет надзирателей, других дверей здесь нет.

Меня охватывают злость и досада. Сейчас ничто не мешает уйти отсюда. Исчезнуть. Может быть, Арачи и не заметит, что дверь открыта.

Нет. Нельзя так рисковать. Если Арачи поднимет тревогу, меня точно поймают. Даже в наряде рабыни.

И вообще, я должна вернуться обратно. На Нерейта и Чарна мне плевать, смылась бы не задумываясь. А вот Фейна бросить не могу. Я, конечно, буду свободна, но человеком себя считать перестану.

Должен быть какой-то способ, но думать нет времени. Надо решать, туда или сюда, и поскорее. Иначе надзиратель вернётся и застанет меня здесь.

Закрываю дверь и начинаю рыться в ящиках стола и шкафчиках. Ищу запасной ключ. Нет, так мне повезти не может.

Надо принимать решение. Вернуться или рискнуть? Замираю, пытаюсь определиться и морщусь — сквозняк так и холодит шею.

Оборачиваюсь на дверь. Через щель сверху виднеется свет. Дверь слишком низкая для своего проёма. Между верхом и стеной можно два пальца просунуть.

И тут появляется одна идея. Но надо спешить.

Выдёргиваю из края рубашки нитку, тяну её и, когда она становится нужной длины, отрываю. Подлетаю к фонарю, свинчиваю стеклянный колпак и макаю нитку в масло. Когда рылась в столе, мне попались на глаза свечи. Заимствую одну из них. Надзиратель не заметит. Привязываю нитку к округлому кольцу ключа. Подхожу к окну и смотрю вниз. Впрочем, из кузницы ничего разглядеть нельзя. Сколько раз я сама всматривалась сквозь дым в это грязное окно, пытаясь различить, что делается внутри.

Надзиратель завершил обход. Шагает к лестнице.

Но я спокойна. Теперь уже поздно что-то предпринимать. Одна надежда на то, что мой план сработает. Я привыкла к сложным ситуациям и сейчас даже не паникую. Чем спокойнее человек, тем лучше у него всё получается.

Времени осталось совсем чуть-чуть. Если ничего не выйдет, мне конец.

Зажигаю свечу от одного из фонарей и выскакиваю в коридор. Захлопываю за собой дверь и запираю её на замок. Крепко сжимая в руке нитку, проталкиваю ключ в щель прямо над тем местом, где прибит гвоздь. Начинаю медленно опускать его.

Воздух наполняет запах лампового масла. Чувствую, как ключ касается гвоздя, но это только половина дела. Насадить мелкий, вёрткий предмет гораздо сложнее. Ключ висит вплотную к двери, гвоздь, наоборот, выпирает. Надо качнуть ключ вперёд, но каким образом? Стискиваю зубы. Нет, без шума не обойтись. Со всей силы толкаю плечом дверь. Ключ так и отскакивает от корневого дерева. Потом со звяканьем ударяется об него. Чуть ослабляю нитку и понимаю, что ключ за гвоздь не зацепился. Ощущаю его полный вес.

Пробую снова. Поднимаю ключ так, чтобы кольцо соприкасалось с гвоздём, и снова бью плечом. Опять не получается. Так можно часами экспериментировать без всякого результата. А можно добиться успеха со следующей же попытки.

Ещё раз. Надзиратель, должно быть, на середине лестницы или выше. Пока мои удары заглушает шум кузницы, но стоит ему войти внутрь, и я пропала.

Ещё раз. Давай, давай…

Ещё раз.

Уже готовлюсь толкать дверь в шестой раз и вдруг чувствую, что ключ больше не оттягивает нитку. Ослабляю её, но он остаётся на том же месте. Висит на гвозде. Получилось!

Ура!

О нет. В коридоре раздаются тихие шаги, шелест одежды. Кто-то услышал, как я билась об дверь. Внутри кабинета в замке поворачивается ключ. Я в ловушке.

Но не поймана. А значит, надо действовать. Поджигаю конец нитки при помощи свечи. Огненная дорожка взмывает вверх и так же быстро гаснет. От нитки не остаётся и следа. Теперь и не скажешь, что ключ кто-то брал. Если на ключе останутся обгорелые остатки, они рассыплются от первого же прикосновения.

Дверь в кузницу закрывается. Надзиратель зевает в голос и потягивается. Шаги всё приближаются — кто-то движется тихо и легко, но целенаправленно. Кто-то миниатюрный. Сейчас меня тут застукают. Надо прятаться, но скрыться здесь негде. Поэтому тушу свечу, засовываю её за пояс и устремляюсь в единственном возможном направлении. Вверх.

Коридор узкий, в таком и двое-то с трудом разойдутся. Если упереться в одну стену ногами, а в другую руками, вполне смогу забраться под потолок. Чем выше, тем лучше, чтобы исключить всякий риск быть обнаруженной.

Крепко прижимаю ладони к стене, подпрыгиваю и упираюсь одной ногой, потом второй. И вот я вишу параллельно полу. Как бы не свалиться. Грубый кирпич впивается в руки, но продолжаю упрямо «шагать» по стене, напрягая все мускулы, пока не оказываюсь под самым потолком.

Застываю, растягиваясь между стенами. Всё-таки далековато они друг от друга, держаться тяжело. Вдобавок я плохо питаюсь и давно не тренировалась. Не знаю, долго ли смогу продержаться в таком положении.

Напрягаю суставы, и тут появляется человек, от которого я прячусь. Рабыня. Эскаранка. На ней белое платье, рукава и подол расшиты священными мантрами гурта, прославляющими Законы и их мудрость. Девушка совсем молоденькая. Лет шестнадцать, может, семнадцать. Хорошенькая, стройная, светлые волосы уложены в замысловатый узел на затылке. Проходит подо мной, не поднимая глаз. Если подумать, люди вообще никогда вверх не смотрят. Девушка тихонько стучится в дверь. Медленно, четыре раза. По такому стуку узнают раба.

Некоторое время внутри ни звука. Наконец слышу, как надзиратель снимает ключ с гвоздя и вставляет его в замок. Ничего не заподозрил, но я даже порадоваться своей удаче полноценно не могу — руки огнём горят. Начинаю произносить в уме мантры, вводя себя в состояние неглубокой медитации. Так легче контролировать свои мышцы. Расслабляться нельзя ни в коем случае.

Дверь открывается.

— От всего сердца молю простить меня, — произносит рабыня на безупречном гуртском, делает мимолётный жест рукой и чуть приседает. — Ибо по рождению своему я несовершенна…

Это ритуальные фразы, поэтому надзиратель просто отмахивается.

— То есть скальных летучих мышей на кухне нет?

— Надзиратель Арачи, их отложили для пира в честь прибытия премного уважаемого Старейшины. Я молила, чтобы ради вас сделали исключение, но меня отослали прочь…

Арачи снисходительно улыбается и берёт её за подбородок. Девушка явно расстроена. Всю жизнь её учили служить расе хозяев, которую она искренне считает высшей. Рабыня боится не наказания. Она переживает из-за того, что плохо служит господину.

Покорность и услужливость девушки приводят меня в ярость. Нет, не на неё. Что взять с несчастной дурочки? Я злюсь на них, наших врагов. Людей, которые сделали её такой. Она молода, красива и сейчас должна бы жить в Вейе или танцевать с парнями в своей деревне. Да что угодно лучше такой жизни. И тут ненависть заполняет моё сердце целиком, плещет через край, и я уже не в силах её сдерживать. Это чувство со мной всю жизнь. Обычно мне удаётся держать его под контролем, но избавиться от жгучей ненависти раз и навсегда невозможно. Забываю о том, что надо медитировать, и сразу начинаю ощущать боль в суставах, плечах, спине, руках, ногах… Если бы не регулярный физический труд, вряд ли смогла бы продержаться так долго. Но больше не могу… сейчас упаду…

— А есть на кухне что-нибудь, что не отложено для пира? — спрашивает надзиратель.

— Мясо ящерицы, очень много, надзиратель Арачи. Доставили прямо с лавовых равнин…

— А когтехвост есть?

— Хозяин, повара прямо сейчас тушат мясо когтехвоста и панцирника…

— Звучит аппетитно. Принеси мне немножко.

— Во имя Маала, повинуюсь.

Девушка снова рисует в воздухе знак рукой, кланяется и закрывает ладонями лицо, будто прячась. Идёт прочь, но вдруг останавливается и поворачивается к Арачи.

— Чего тебе? — спрашивает надзиратель.

— Хозяин, я только что слышала какие-то звуки. Мне показалось, будто кто-то стучался в вашу дверь…

— Ты здесь кого-нибудь видишь? — отвечает на это Арачи.

— Да-да, вы правы. Я ошиблась. Прошу прощения…

Теперь девушка наконец-то уходит. Надзиратель стоит в дверях, глядя ей вслед. Не поймёшь, что он к ней испытывает — то ли похоть, то ли своеобразную нежность. Похожую испытывают к любимым, привычным вещам. Мои мысли туманит гнев. Ноги и руки трясутся. Боль впивается острыми когтями в плечи, ягодицы, бёдра. Пальцы немеют. Кажется, словно кисти рук вот-вот оторвутся от запястий.

Давай, выродок, иди внутрь, а иначе на месте тебя прикончу…

Но сама понимаю — ничего я ему не сделаю. Если надзирателя Арачи найдут убитым, про побег можно забыть. Но ненависть даёт мне силы продержаться несколько бесконечно тянущихся секунд, после чего надзиратель наконец возвращается в кабинет и закрывает дверь.

Поджимаю ноги и бесшумно падаю на пол. Сразу с десяток разных мышц сводит жестокой судорогой. Сдерживаюсь, чтобы не застонать от боли. Но любая боль проходит, и эта не исключение. Валяюсь на полу коридора, тяжело дышу и жду, когда вновь смогу шевелиться. Зато я жива, и меня не поймали.

Прихожу в себя, поднимаюсь на ноги и дотрагиваюсь до привязанного к спине плоского свёртка, в котором лежит форма служанки.

Что ж, пока всё хорошо. Но праздновать успех ещё рано.

Глава 21

Мне везёт. Кабинет надзирателя Арачи находится посреди лабиринта узких, плохо освещённых коридоров. Заглядываю в первую же комнату, которая попадается на пути. Надо поскорее спрятаться, пока рабыня не пошла обратно. Оказываюсь в кладовке, где хранятся пыльные мешки со спорами, горшочки с сушёными специями и бочки вина. В скобу вставлен факел, но он не горит. Отлично.

Закрываю за собой дверь. Света, проникающего сквозь щель, маловато, но кое-что разглядеть можно. Раздеваюсь почти на ощупь и разворачиваю свёрток. Внутри красное платье из лёгкой ткани, рукава и ворот украшены золотым шитьём. Натягиваю его на себя, поправляю. Размер мой. Нерейт даже позаботился о том, чтобы в прачечной его опрыскали ароматической водой. Как предусмотрительно. Платье чуть помялось, но не слишком сильно — сложили его аккуратно, да и ткань практически не мнущаяся. Ничего, похожу немного — само разгладится.

Надо только постараться не привлекать к себе внимания. Перед приездом Старейшины прибыло много новых рабынь, и незнакомое лицо никого не насторожит. Правда, есть риск нарваться на владелицу платья. Если с этим обойдётся, меня, скорее всего, вообще не заметят. Кому есть дело до эскаранской рабыни? Кроме того, преимущество мне даёт возраст — любопытные девчонки не полезут с фамильярными расспросами. В рабство забирают только маленьких, поэтому решат, что я в рабстве уже много лет.

По моему опыту, притворяться кем-то другим легко. Люди от природы не слишком внимательны. Наверняка сама мысль о том, что среди них бродит переодетая заключённая, показалась бы гурта нелепой. Но если кто-то ко мне всё-таки обратится, придётся выкручиваться.

Ещё в свёртке лежат матерчатые туфли на плоской подошве. Обуваясь, отмечаю, что не мешало бы подстричь ногти на ногах.

От этой простой мысли неожиданно нахлынул приступ ностальгии. Вспоминаю светские развлечения — вечеринки, балы, концерты. Я соскучилась по Касте, Лисс и их эксцентричным подружкам, у которых не все дома. По огням Вейи. Вроде бы такая мелочь — красивая, чистая одежда. А сразу потянуло домой, к прежней жизни.

Поверить не могу, как низко я пала. Теперь даже минимальные удобства кажутся мне невиданной роскошью. Делаю глубокий вдох и стараюсь выкинуть все эти мысли из головы. Вот, так-то лучше. Складываю свою поношенную, заляпанную чёрную одежду и прячу её в углу кладовки. Распускаю узел на затылке и расчёсываю только что вымытые волосы пальцами. Ладно, сойдёт. Конечно, гурта одевают своих рабынь красиво и следят, чтобы те смотрелись прилично. Вид раба влияет на репутацию хозяев. Я, конечно, не слишком опрятно выгляжу, но тут уж ничего не поделаешь.

Открываю дверь и выхожу, внутренне трепеща. Стараюсь шагать уверенно и целенаправленно, будто двигаюсь в какое-то конкретное место. Я рабыня, исполняю важное поручение. Отвлекать меня не надо.

Иду по узким коридорам со стенами из голого камня, освещёнными факелами. Вот ещё кладовки. На дверях паутина. Да, давно здесь никто не бывал. Выходит, эта часть форта практически заброшенная. Видимо, должность надзирателя считается совсем уж незавидной, раз ему отвели кабинет в такой дыре. Интересно, за что Арачи такое наказание? Кого-то оскорбил? Обесчестил чью-то сестру? Нарушил какой-нибудь из законов Маала?

Подхожу к двери в конце коридора. Чутьё подсказывает, что сердце форта находится как раз за ней. Теперь придётся покинуть пустые, безопасные коридоры. Открываю дверь, делаю шаг и тут же слышу резкий окрик:

— Рабыня!

Сердце так и подпрыгивает, но испуга не показываю. Спокойно останавливаюсь и поворачиваюсь. Ко мне шагает молодой гуртский учёный, длинные волосы обрамляют узкое лицо с хитрыми глазами. Бархатная мантия почти подметает пол. Вспоминаю, как Нерейт предупреждал меня насчёт сложных ритуалов, которые должны выполнять рабыни, и диалекта, на котором те говорят. Тебя они в секунду раскусят.

По всему телу пробегает дрожь. Впрочем, прятаться негде, а значит, надо сыграть свою роль как можно убедительнее.

Черчу в воздухе знак Абсолютной Покорности и чуть приседаю, согнув колени.

— Властитель и повелитель мой, смысл моей жизни — служить тебе, — тихо, почти шёпотом произношу я и склоняю голову.

Учёный внимательно смотрит на меня.

— Я тебя раньше не видел, — произносит он, но в голосе не подозрение, а скорее любопытство.

— Я прибыла сюда в прошлый оборот, хозяин. Для меня огромная честь прислуживать Старейшине и почтенным людям, которые прибудут вместе с ним…

Учёный отмахивается, ответ его не интересует. На самом деле он просто хотел продемонстрировать свою власть. Молодые это любят.

— Послал одну рабыню за свежими чернилами и бумагой, а она до сих пор не вернулась, — возмущается учёный. — Из-за неё не могу продолжать чрезвычайно важную работу…

— Мне очень стыдно за мою никчёмную сестру, — отвечаю я. — Немедленно разберусь, в чём дело. Это совершенно недопустимо…

— Да, разберись, сделай милость! — рявкает тот и уходит, не дожидаясь, пока я изображу жест Подтверждения Покорности.

Направляюсь в другую сторону. Сердцебиение постепенно успокаивается. Разумеется, никакими чернилами я заниматься не собираюсь. Учёный просто слишком нетерпелив. Даже самая плохая рабыня скорее руку себе отрежет, чем будет нарочно мешкать. Не сомневаюсь, что она уже стоит под дверью и ждёт, пока хозяин вернётся.

Но главное, я справилась. Я, конечно, надеялась, что смогу, но всё же сомневалась до последнего. Вдруг я забыла какой-нибудь ритуальный жест? Или разучилась говорить на нужном диалекте? А что, если правила изменились? Всё-таки, с тех пор как я снова стала свободной, прошло двадцать восемь лет.

Рабыню изобразить нетрудно, если когда-то ты ею была.

С новой уверенностью начинаю изучать обстановку. Прокручиваю в голове имена различных учёных и высокопоставленных лиц, услышанные от охранников. Если кто-нибудь остановит, совру, что исполняю поручение одного из них. К тому же всегда можно сделать вид, что заблудилась. Мол, я здесь в первый раз. Но я давно уже поняла, что лучший способ избежать ненужных вопросов — сделать вид, будто занята чем-то серьёзным. Притворяясь очень услужливой рабыней, торопливо шагаю вперёд, осматриваясь вокруг. Так вот он какой, форт за пределами тюрьмы.

Фаракца не образец роскоши, особенно по гуртским масштабам. В конце концов, это форт. Обстановка простая, грубая, никакого украшательства. Мне приходилось служить в местах, поражавших богатыми излишествами, — например, высоких башнях, выполненных в форме огромных капель, одна над другой, и переливающихся огнями. Внутри всё было из мрамора. Около ванн с горячей водой гордо сияли золотые кувшины. В библиотеках книги занимали многие ярусы. Помню, как бывала на музыкальных вечерах, где исполняли произведения столь прекрасные, что мурашки по коже бежали. Да, одно у гурта не отнимешь — у них удивительно развито чувство прекрасного. Однако у этих людей на каждый плюс найдётся свой минус. В чём-то они высокоразвитые, зато в другом — хуже дикарей. Одновременно и подавляют, и превозносят своих женщин. Сочиняют стихи и песни поразительной красоты, но при этом более жестоких и бесчувственных людей мне встречать не приходилось.

Обстановка форта строго функциональна, впрочем, некоторые части чуть более элегантны. В них размещаются покои учёных — кабинеты, спальни и небольшие библиотеки. Тут и там виднеются декоративные панели, изящные карнизы, резные косяки. В фигурные каменные скобы вставлены светящиеся камни. Сами скобы держат каменные изваяния Старейшин.

Всё чаще встречаю в коридорах людей — учёных, охранников, рабынь. Последних опасаюсь больше всех. Наткнуться на женщину, которой принадлежало моё платье, — это ещё полбеды. Гораздо хуже повстречаться с зазэ, старшей рабыней. Как новенькая, я должна была первым делом предстать перед ней, чтобы мне дали задание, а не шататься по коридорам. Если зазэ меня остановит, начнутся всякие неприятные вопросы.

Лучше всего держаться от рабынь подальше. На их половину даже заглядывать не буду. Пусть думают, что я личная прислужница кого-нибудь из вновь прибывших сановников. Или даже любовница. В обществе, где интимные отношения с женщинами строго регламентированы и ограничены, эскаранские рабыни ценятся на вес золота. Про них в законах ни слова не сказано. Можно вытворять всё, что в голову придёт.

Прикидываю, каким путём мы все двинемся, когда выйдем из кабинета надзирателя. Главное, чтобы никто не заметил нас четверых. Задачка не из лёгких. Нужно выбрать путь поближе и покороче. Они-то ни за кого себя выдать не смогут.

Открывать двери и заглядывать в комнаты рискованно — рабыни в господские покои без разрешения не заходят. Вот и приходится наблюдать со стороны, держаться малолюдных мест, при этом избегая помещений, где рабыне делать нечего. Коридоры здесь очень разные — одни узкие и извилистые, другие широкие и прямые. Прихожу к выводу, что нынешний форт является своеобразной пристройкой к прежнему зданию. Старые коридоры такие же, как в тюрьме, тёмные и тесные — как раз то, что надо. Новые в основном располагаются на территории учёных. Они не слишком многолюдны. Охранять здесь особо нечего, а учёные чаще всего поглощены работой, а не бродят просто так.

Недалеко от кабинета надзирателя обнаруживаю дверь. Она настолько незаметна, что сразу притягивает внимание. Прячется внутри неглубокой укромной ниши. Можно запросто пройти мимо. За дверью скрывается крутая винтовая лестница, ведущая куда-то в темноту. Снимаю со скобы фонарь и отправляюсь на разведку, перебирая в уме нелепые отговорки на случай, если кто-то меня застукает.

Внизу вторая дверь. Старая, массивная, крепко заперта. Прикладываю к ней ухо, но не слышу ни звука. Снизу просачивается слабая полоска света. Ставлю фонарь и распластываюсь на полу, чтобы посмотреть в щель, что там, с той стороны. Ну и пылища. Давно сюда никто не заглядывал.

И вдруг лицо моё обдувает мимолётный ветерок, мягкий и тёплый, будто дыхание. Потом воздух снова замирает.

Из-под двери ничего разглядеть не удаётся. Но лёгкое дуновение заставляет меня почувствовать надежду. Это воздух с воли.

Поднимаю фонарь и при его свете изучаю замок. Самый примитивный, для крупного и такого же простого ключа. Такой и двумя шпильками запросто открыть можно.

Только шпилек у меня нет. Ничего, я сюда ещё вернусь.

Вскоре получаю возможность вдохнуть свежий воздух полной грудью.

Наверху лестницы обнаруживаю дверь, ведущую на балкон. Секунду медлю, не решаясь выйти. Может, не стоит так рисковать? Рабыне праздно торчать на балконе не положено. Но никакие разумные аргументы на меня сейчас не действуют. Слишком долго я провела взаперти. Меня посадили под замок, и сама я закрылась от мира. Лёгкий ветерок так и манит. Приближаюсь к парапету и гляжу по сторонам.

Какой восторг! Наконец-то! Вообще-то пещера самая обыкновенная, даже скучная, но я наслаждаюсь пейзажем, будто увидела нечто диковинное.

Балкон находится на боковой стороне башни и обращён к зубчатым стенам форта. Фаракца стоит на острове, сложенном из голого камня. Поверхность его неровная. На камнях ясно виднеются следы, оставленные временем. Вокруг — медленно текущая река из жидкого камня. Пространство вокруг форта выровнено при помощи магии Старейшин. В результате вся эта территория стала голой и открытой. Любого, кто попытается её пересечь, заметят и убьют. Перед нами встает серьёзная проблема.

В восходящих потоках тёплого воздуха парят летучие скаты, перепончатые крылья натянуты между хитиновыми перепонками, ядовитые хвосты свисают вниз. За рекой всё заросло грибными кустарниками и сталагмитами. Упорные лишайники раскрошили камни, из которых проросли, превратив их в минеральную пыль. На берегах растут колючие растения, жизненную силу которым даёт река. Дальней стены пещеры не вижу — слишком ярко горят огни форта Фаракца. Не разглядеть ни слабого фосфоресцирующего сияния водорослей, ни мерцания насекомых, ни свечения планктона в углублениях с водой.

Да, простор окрыляет. Знаю, Фейн бы надо мной посмеялся, он-то живёт под самым небом, но для меня существуют безусловные ограничения, которых даже не замечаешь, — потолок и стены пещеры, длина проточенного каменными червями туннеля. Моя жизнь — в пещерах и проходах между ними, проделанных в незапамятные времена огромными, ныне вымершими животными, от которых остались одни скелеты. Так в глубине нашего спутника и образовались все эти пустоты. А потом сюда спустились мы и заселили их.

И тут у меня появляется странное ощущение. Чувствую, что жизнь моя ограничена не одними только стенами — на самом деле я глубоко несвободна. Причём речь не о тюрьме, а обо всей моей жизни. В пять лет стала рабыней, в десять — Должницей, в семнадцать — членом Кадрового состава, в двадцать — матерью. И хотя я всегда могла бродить по Вейе сколько угодно и объездила весь Эскаран, постоянно чувствую себя чем-то связанной. Присягой, обязательствами, долгом. Делаю вид, что горжусь своим статусом, но он крепко опутал меня по рукам и ногам.

Неожиданно меня охватывает паника. Причём даже непонятно, с чего вдруг. Хочется убежать. С криком, сломя голову, всё равно в какую сторону. Не только от гурта, но и вообще от всего. Туда, где есть свобода выбора и нет обязательств, от которых никуда не деться. Однако понимаю, что ничего подобного не сделаю.

Непонятное ощущение пропадает так же внезапно, как и возникло. Стою ошеломлённая. Должно быть, просто чувства нахлынули — ещё бы, за такое долгое время первый раз на воле. Однако понимаю, что оно не ушло совсем, а просто затаилось. Со дня смерти Ринна со мной происходят странные вещи. Я стала эмоциональнее, неустойчивее — сама не знаю, чего от себя ждать.

Окидываю взглядом зубчатые стены башен форта Фаракца. Несколько охранников ходят туда-сюда, но в мою сторону никто не смотрит. Форт старинный, и края стен уже начали крошиться. Здание суровое, простое и строго функциональное. Повидало немало войн. Сейчас мы далеко от фронта, около границы, но когда-то этот бастион служил для обороны от захватчиков. Скорее всего, наших.

Направляюсь в другой угол балкона. Вижу Дом Света, возвышающийся над фортом. Узкую каменную башню венчает огромный стеклянный колпак, линзы которого представляют собой увеличительные стёкла. Внутри гигантский светящийся камень, бледное сияние которого озаряет пещеру. Внизу стелятся тени. Дом Света сравнительно маленький и неказистый, не то что пять величественных, поражающих красотой отделки строений, которые освещают Вейю. Но роль свою он выполняет. Обращаю внимание, что камень светит тускло. Старейшина подзарядит его во время прощальной церемонии.

Во двор смотреть намного интереснее. Вижу широкое, выложенное каменными плитами пространство, огороженное стеной, в которой располагаются главные ворота форта. По бокам выстроились в ряд здания и конюшни. В ворота въезжает повозка, запряжённая двумя чила. Животные трясут головами и издают щебечущие звуки. У чила плоские морды и острые, мелкие зубы. Туловища жилистые, коричневого цвета, а передние ноги очень длинные — у детёнышей на них растут крылья. Несмотря на неубедительный вид, чила сильные, быстрые и доходят до плеча взрослому человеку. Мне они никогда не нравились. Воняют ужасно, к тому же напоминают летучих мышей-переростков.

Повозку встречают охранники, задают пару дежурных вопросов, и уже через минуту работники взваливают на плечи груз. Во дворе начинается суета. Распахиваются двери складов. Изящно одетые слуги раздают указания. Охранники отошли, чтобы не путаться под ногами, и наблюдают со стороны.

Перед приездом Старейшины весь форт перевёрнут с ног на голову. Я слышала, как двое учёных обсуждали, кто ещё приедет вместе с ним — генералы, чьи войска проходят подготовку поблизости, местные Хранители законов и так далее. Должно быть, этот Старейшина особенно важный человек, иначе такого шума поднимать не стали бы. Даже жаль, что к тому времени меня здесь уже не будет. А то непременно попробовала бы до него добраться.

Я могла бы сбежать прямо сейчас. Одна, в наряде рабыни — справилась бы шутя. Соврала бы, что мне дали поручение за пределами форта, и попросила кого-нибудь меня подвезти. Переехала бы реку и смылась. Проще простого.

Больше задерживаться на балконе нельзя. Рабыня, шатающаяся просто так, — это подозрительно. Неохотно поворачиваюсь и возвращаюсь обратно, едва успев вдохнуть воздух свободы.

Проникнуть за таинственную дверь оказывается не так-то просто. Спрашивается, где найти шпильку в форте? По моему опыту, это единственный предмет, способный полноценно заменить отмычку. Рабыни не носят украшений и не красятся — они должны выглядеть просто и скромно. Остаются гуртские женщины, но их здесь мало — только супруги важных гостей.

Слышу звон колокола. Здесь он звучит громче, чем в тюрьме. Моя смена в кузнице давно закончилась, но тревогу до сих пор не подняли. Похоже, никто меня не хватился. Немного расслабляюсь.

Ободрённая успехом, решаю рискнуть и спрашиваю дорогу в покои высокопоставленных особ у какой-то рабыни. Та подробно отвечает. Оказывается, разместили гостей не слишком роскошно. Если не считать огромного количества рабынь, их покои от комнат учёных не отличишь.

Притворившись, будто бегаю туда-сюда, занятая хлопотами, наблюдаю за дверями, пока одну из комнат не покидает важного вида мужчина под ручку с супругой. Средних лет, довольно мускулистый для гурта, волосы заплетены в косы, борода и усы белые. Похоже, генерал, кто же ещё? Женщина одета в многослойное разноцветное платье невероятной красоты, в светлых волосах огромные цветы из драгоценных камней. На лице маска, белая с жёлтыми и розовыми узорами, — они все так ходят. Кроме глаз, ничего не разглядеть. Гуртские женщины не показывают свою истинную сущность на людях. Их задача — создать красивую иллюзию.

Как только пара скрывается из вида, юркаю в их комнату. Дверей здесь не запирают, да и зачем? Рабыни не воруют, это каждому гурта известно.

Прохожу мимо открытых сундуков с одеждой и направляюсь прямиком к туалетному столику. В ящике обнаруживаю целую россыпь украшений для волос и набор шпилек. Выбираю две стальные, напоминающие тонкие вязальные спицы. Даже если хозяйка заметит пропажу, решит, что сама потеряла. Кому придёт в голову красть такую мелочь?

Решительно выхожу из комнаты и чуть не сталкиваюсь с рабыней, которая пришла делать уборку. Это та самая блондинка, которая приходила к надзирателю. Машинально извинившись, девушка обходит меня. Конечно, она меня не знает, но я старше, а значит, мой статус выше. Поэтому от вопросов девушка воздерживается, однако провожает меня любопытным взглядом.

Возвращаюсь к загадочной двери, стараясь держаться подальше от кабинета надзирателя. Вдруг он меня узнает? Снова беру с собой фонарь из коридора и начинаю ковыряться в замке. Работать неудобно, приходится действовать методом проб и ошибок, пока не выясняю, под каким углом лучше согнуть шпильки. Наконец слышу долгожданный щелчок. Ставлю фонарь на пол и распахиваю дверь.

Оказываюсь в пустой комнате. Кажется, здесь давно никто не бывал. Хотя сквозь разбитое окно внутрь проникает сквозняк, атмосфера затхлая. Придвинутую к стенам старую мебель покрывают обрывки паутины. Треснутая глиняная посуда, старые манекены, на которых тренируются солдаты, и прочий хлам. Видимо, в этот чулан складывают вещи, которые жаль выбрасывать, потому что они якобы ещё могут пригодиться.

Окно узкое, но протиснуться я сумею. Снаружи темно. Догадываюсь, что окно выходит в угол укромного затенённого двора, куда не проникает свет. Открываю раму и выглядываю наружу. До земли не очень высоко.

Разглядываю остальную часть двора, ярко освещённую факелами и сиянием светящегося камня. И тут вижу — это тот самый двор, который я наблюдала с балкона. Тот самый, где главные ворота.

Всё, план готов.

Глава 20

Ночую на каменном полу чулана, раздевшись до белья, чтобы не измять платье. Никогда не была неженкой, а теперь и вовсе привыкла спать на жёстком каменном полу. А что, зато не холодно. Река жидкого камня отлично прогревает пещеру. А может, наша камера находится ещё глубже под землёй, чем нам кажется.

Просыпаюсь в темноте. Фонарь пришлось вернуть на место — вдруг его отсутствие заметят? Да и зачем рисковать — как бы из двора не увидели свет в окне. Одеваюсь, на ощупь приглаживаю волосы. Подозреваю, что получается не слишком аккуратно, но тут уж ничего не поделаешь.

К возвращению я подготовилась основательно. Считала удары колокола, даже во сне. Этому нас учили. Надеюсь, время работы нашей группы не изменили, иначе моё появление привлечёт нежелательное внимание. Учитывая наше беспорядочное расписание, опасение не беспочвенное.

Занимаю удобную позицию у окна и до конца оборота наблюдаю за телегами и повозками, въезжающими в форт. Прибывают они безо всякой системы, однако во дворе всегда стоят одна или две. Погонщики ждут, пока груз унесут на склад и чила утолят жажду. Впрочем, спешить им явно некуда, болтают себе с охранниками. Да и работники не прочь устроить себе перерыв и тоже участвуют в разговоре. Все курят. На каменных плитах высятся ящики, которые должны забрать. Наверное, внутри детали для механизмов и оружие из кузницы. Плоды нашего труда, которые доставят на фронт и используют против нашего же народа. Интересно, что ещё производят в тюрьме?

Убеждаюсь, что выехать за ворота на телеге вполне возможно. Никто не обыскивает повозки у ворот. Их проверяют на мосту, там места больше. Во дворе чего только не свалено, телеги надолго оставляют без присмотра. Когда прибудет Старейшина, всё это, конечно, уберут и наведут порядок, но пока царит полная неразбериха. Очень кстати.

Выбраться за ворота — самый простой пункт нашего плана. Ну, допустим, и что дальше? Как незаметно пересечь равнину, окружающую форт? Ведь перед мостом телегу придётся покинуть. Но дело может даже до этого не дойти. Как провести мой отряд от кабинета надзирателя до чулана, чтобы нас никто не заметил? Идти, конечно, недалеко, но на пути хоть один человек да встретится. Придётся рассчитывать на удачу. А удача подруга ненадёжная.

Впрочем, у меня появилась мысль. Надо ещё кое-что подготовить, но с этим трудностей не возникнет. Думаю, не стащить ли из кладовки какую-нибудь провизию, но тут же отказываюсь от этой идеи. Ещё нам мешков для полного счастья не хватало. Лишняя ноша только помешает. Придётся добывать пищу самим. Пусть этим Фейн занимается.

Если бы я могла, стянула бы у гурта карту, но случая не представляется. А рисковать нельзя. Но уж очень не хочется полностью полагаться на Нерейта. Что-то мне подсказывает, что при определённых обстоятельствах он может из друга превратиться во врага. Не нравится мне, что Нерейт работает на Серебряного.

Два раза на пути к кабинету надзирателя учёные и охранники останавливают меня, желая отдать приказ, потом натыкаюсь на похотливого врачевателя, которому требуется услуга особого рода. Но у меня наготове отговорка. Умоляю меня пропустить — мне нельзя задерживаться, ведь я исполняю поручение генерала Дараки. Понятия не имею, кто это такой, но при одном звуке его имени меня мигом оставляют в покое. Когда охранники в кузнице говорят о нём, в их голосах звучит благоговейный страх. Похоже, известный человек.

Уже почти дошла, и тут происходит ужасное.

Не успеваю подняться по винтовой лестнице и закрыть за собой дверь, как в коридоре раздаются шаги. Сразу понимаю — это она. Даже не знаю, как я почувствовала. Такое же ощущение возникает, когда кто-то вот-вот перейдёт через улицу и заговорит с тобой. Наверное, интуиция. На этот раз предчувствие плохое. Спрятаться не успею, а попытаюсь убежать — сразу будет ясно, что дело нечисто. Просто иду, куда и собиралась, как ни в чём не бывало.

Ко мне подбегает рабыня в синем платье. Чуть моложе меня, не красавица, но что-то в ней есть — такие лица притягивают взгляд, даже непонятно почему. Рабыня с трудом сдерживает гнев. При виде меня приходит в ещё большую ярость. Сразу понимаю, что это действительно та самая.

— Ах ты грязная воровка! Это моё платье! — рычит женщина на гуртском. Рабам запрещено говорить по-эскарански даже между собой.

— Нет, ты ошиблась, — спокойно отвечаю я, но внутри всё так и обмирает. Добром дело не кончится.

Рабыня меня даже не слушает.

— Эллья говорила, что новенькая расхаживает по форту в моём платье. — Её лицо вплотную приближается к моему. — Что, твой хозяин совсем нищий, нормальную одежду тебе купить не может? Откуда ты его стащила, из корзины?

Снова пытаюсь сгладить ситуацию, изображая изумление:

— Что за чушь? Это моё платье! Я не знаю, может быть, оно и похоже на твоё, но…

Рабыня со всей силы отвешивает мне оплеуху.

— Не надейся, что я тебе поверю, тварь! А ну снимай! Сейчас же!

Не двигаюсь с места. В глазах стоят слёзы. Рабыня, наверное, думает, что от удара. Или решила, что мне стыдно из-за того, что попалась. Как она ошибается.

— Прости, — выговариваю я.

— Ещё хватает наглости извиня…

И я её убиваю. Один мощный удар по точке за ухом, быстрый и беспощадный. Рабыня не успевает ничего почувствовать и умирает мгновенно, не успев коснуться пола.

— Прости, — повторяю я уже на эскаранском.

Дотаскиваю её тело до двери, спускаюсь с ним вниз по лестнице и прячу в чулане. Всю дорогу по щекам катятся слёзы. Даже не из-за её смерти, хотя эта женщина была ни в чём не виновата. И угрызения совести здесь ни при чём — другого выхода у меня не было. Плачу оттого, что эта бессмысленная война наполняет душу гневом и отчаянием — она тянется бесконечно, принося людям горе. Плачу, потому что томлюсь в тюрьме, где с людьми делают кошмарные вещи, а мой сын в это время рискует жизнью неизвестно ради чего. Плачу по этой женщине, которой не хватило ума что-то предпринять, и она стала служанкой людей, которые её украли, а теперь поплатилась за это жизнью. О том, чтобы довериться бывшей соотечественнице, даже речи не шло. Она бы меня сдала с потрохами.

Ненавижу свою жизнь. Раньше старалась не думать об этом, затолкать неприятную мысль в самый дальний, тёмный угол. Но в первый раз она появилась, когда я стала рабыней, и с тех пор так и остаётся при мне. Со дня смерти Ринна всё изменилось. Будто сняла розовые очки. Но, с другой стороны, теперь ясно вижу свою цель. Я должна сделать то, на что не решалась прежде.

Я должна вернуть сына. Вот так просто — и так сложно.

Всё готово, тело рабыни спрятано в сундуке, где его никто не найдёт. Пора возвращаться в кузницу и вновь стать заключённой. Сделав из шпильки крючок, привязала к нему крепкую нитку. С его помощью сниму с гвоздя ключ. Думаю, снять будет проще, чем надеть. А взламывать дверь времени нет — слишком несовершенные инструменты.

Направляюсь к кабинету надзирателя. В тёмных коридорах никого нет, но бдительности не теряю. Боюсь столкнуться со светловолосой рабыней, которая прислуживает надзирателю. Готова поспорить, она и есть та самая Эллья, которая меня заложила. Столкнулась со мной в дверях и узнала платье. Нет, с ней встречаться нельзя ни в коем случае. А иначе придётся убить и её тоже.

Возвращаюсь в кладовку, где спрятала одежду. Аккуратно складываю платье рабыни и оставляю его там, потом переодеваюсь в собственные вещи. Грязные, конечно, зато удобные и знакомые. В этой одежде я участвовала во многих схватках, забирала драгоценные камни и жизни, узнавала важные секреты. Наконец собираю волосы в узел и затягиваю чёрной лентой.

Теперь я опять стала сама собой.

Крадучись подбираюсь к двери надзирателя и замираю, прислушиваясь. Рискованно, конечно, но в голову больше ничего не приходит. По звону колокола начало и конец смены определить легко, а вот чтобы узнать точное время начала обхода, не обойтись без часов. Тут ошибиться нельзя. А то рискую наткнуться на надзирателя.

Поэтому просто жду. Слышу, как Арачи шелестит бумагами, кашляет, открывает ящик. Но удача на моей стороне, и время я подгадала правильное. Не прошло и пары минут, как надзиратель открывает дверь в кузницу. Доносится рокот и шипение, но так же быстро стихает — Арачи запер дверь. Путь свободен.

Теперь надо проникнуть внутрь. Меня ждёт приятный сюрприз — это оказалось проще, чем я ожидала. Только достала из кармана крючок и нитку, и тут решаю по привычке заглянуть в скважину. Ключ торчит с другой стороны. Приходится сдерживаться, а то рассмеялась бы в голос. Выходит, наш надзиратель ещё рассеяннее, чем кажется. Быстро стягиваю рубашку, подсовываю под дверь и выталкиваю ключ из замка второй шпилькой. Тот падает на рубашку, и я втягиваю её обратно вместе с добытым ключом. Отпираю дверь, и вот я внутри.

С прошлого раза в кабинете ничего не изменилось — всё так же неуютно. Но времени осматриваться нет. Запираю за собой дверь, надеваю и застёгиваю рубашку, достаю ключ, изготовленный Чарном, и, пригнувшись, начинаю возиться с замком.

Окунаюсь в удушающе жаркий, грязный воздух кузницы. Добро пожаловать домой. Внезапно осознаю всю нелепость своего поведения — это ж надо упустить такой шанс по-лёгкому удрать! Второй раз в рабыню уже не переоденешься. Рано или поздно исчезновение женщины, которую я убила, будет замечено, Эллья расскажет всё, что знает, и станет ясно, что дело нечисто. Впрочем, пока этого можно не опасаться — слишком рано. Если сбегу прямо сейчас, у меня ещё есть шанс на успех. И никаких проблем.

В тот момент, сидя скрючившись на лестнице за металлическим барьером, чуть было не решаю повернуть назад. Здравый смысл призывает так и поступить, а опыт подсказывает, что прислушиваться надо именно к голосу разума, а не сердца. Собственно, только поэтому я до сих пор жива.

Но я не сбегаю. Убеждаю себя, что поступила так из практической необходимости, только это неправда.

Закрываю дверь, запираю замок, прячу ключ в кармане ремня и начинаю спускаться. Пригибаюсь как можно ниже, чтобы никто не увидел. Когда оказываюсь внизу, охранники смотрят в другую сторону, на заключённых. Добегаю до ближайшего укрытия, а дальше всё просто. Вижу вокруг знакомые лица и с облегчением понимаю, что график нашей группе не меняли.

Вскоре выныриваю из тени агрегатов рядом с печами. Нерейт бросает уголь в топку. Заметив меня, никак не реагирует. Невозмутимо протягивает лопату. Берусь за работу. Остальные вообще на меня внимания не обратили.

Я вернулась. Но ненадолго.

Глава 19

Когда меня приводят к Гендаку в следующий раз, дело принимает неприятный оборот.

Только вижу его лицо, сразу понимаю — что-то не так. А потом замечаю, что в комнате находится врачеватель, а рядом с ним ещё один человек, старше Гендака, волосы отливают серебристой сединой, кожа сухая, вокруг покрытых красными прожилками глаз — морщинки. Одет дорого, на меня смотрит, как на насекомое-паразита. Пристроившийся в уголке писец держит наготове перо.

Охранники крепко пристёгивают меня к креслу, проверяют надёжность ремней — обычное дело, я уже привыкла, но на этот раз меня одолевают дурные предчувствия.

Это наша последняя встреча. Следующего раза не будет, я к тому времени уже сбегу. Старейшина прибудет на следующий оборот, охранники только об этом и говорят. Надеюсь, что судьба окажется к нам благосклонна и ничто не помешает.

Но вдруг думаю — а по какому, собственно, поводу такое собрание? Вдруг они узнали про готовящийся побег? Но что-то предпринимать уже поздно. Охранники привязали меня и ушли.

— Позволяют своим женщинам драться и погибать на войне, — кряхтит старик. — Дикари…

— Только очень немногим женщинам, магистр, — вставляет Гендак. — Она исключительная…

— Вот именно — исключительно порочная! Неслыханное бесстыдство, даже по их меркам! — рявкает магистр.

Гендак явно испуган. На лице ясно отражается нерешительность, а ещё — стыд. Ни слова не говорит, но смотрит на меня так, будто умоляет его простить — мол, он ни в чём не виноват.

Не нравится мне это.

Врачеватель готовит иглу. Сквозь стекло вижу какую-то жидкость. Эти гады меня уже два раза одурманивали, третьего не будет. Обращаю разум внутрь себя, собираюсь, концентрируюсь. К дисциплине я приучена, тело своё контролирую хорошо и способна противостоять воздействию практически любых химических веществ. Эту ветвь чуа-кин удаётся освоить немногим, но в моей работе без неё не обойтись.

— Вы с ней слишком деликатничали, — упрекает магистр Гендака. — Она же просто время тянула…

— Я хотел завоевать её доверие, — оправдывается Гендак. — Да, при таком подходе времени требуется больше, зато результаты того стоят…

— Глупости, — отмахивается магистр. — Она будет юлить, врать, постарается вас дезинформировать. Это у них в природе…

Что ж, хоть в одном он прав.

Игла втыкается в нижнюю часть локтя, и вещество начинает распространяться по венам. Действует оно мягко, исподволь, не обжигает, а успокаивает. Полностью нейтрализовать эффект не удастся, но можно свести его к минимуму, если ни на секунду не прекращу повторять мантры. Тело борется с отравляющим эффектом, сопротивляется проникновению наркотика.

— Подождите немного, пусть подействует как следует, — говорит врачеватель, останавливаясь в дверях. — Тогда она вам расскажет всё, что надо…

Так вот что это за средство. Хотят развязать мне язык. Пусть даже не надеются, придурки. Смелости не хватает, всё исподтишка…

Теперь, когда знаю, против чего борюсь, становится проще. От таких зелий мозг будто затягивает туманом, жертва впадает в полусонное состояние, подобное гипнотическому. И хотя я тоже балансирую в промежуточном состоянии между сном и бодрствованием, ясность мыслей не потеряла и могу следить за происходящим.

— Спрашивайте, — приказывает магистр Гендаку.

Охранники стоят и внимательно наблюдают за спектаклем.

Гендак наклоняется, нервно облизывает губы и произносит:

— Как зовут вашего хозяина?

— Плутарх Натка Каракасса Ледо, магнат клана Каракасса, член альянса Выпущенного Когтя, — заплетающимся языком выговариваю я. Ответ выскакивает будто сам собой, и это меня пугает. Успокаиваю себя — ничего нового я пока не сообщила. Это только начало.

— Каковы ваши обязанности?

Писец знай себе строчит. Перо скрипит не переставая. Узнать бы, к чему Гендак клонит. Мы с ним обо всём этом уже говорили…

— Исполняю всё, что прикажут. Собираю информацию… устраиваю диверсии… краду… убиваю…

— Вам приходилось исполнять роль его телохранителя?

— Телохранителями работают Кайдус и Джирт. Но… меня иногда тоже привлекали… когда нужно… на праздниках, на всяких мероприятиях… он предпочитает, чтобы его женщины сопровождали… я, Вала, Квадай…

— Вы преданы своему хозяину?

— Я его Должница, — отвечаю я.

Гендак оглядывается на магистра, потом вновь поворачивается ко мне.

— Сейчас я назову одно имя, а вы скажете, знакомо оно вам или нет.

Киваю. Голова сама собой падает на грудь.

— Белек Аспа.

Что-то смутно знакомое, но было это очень давно, даже припомнить не могу когда. Качаю головой.

— Вы уверены? — настаивает Гендак. — Ваш хозяин не упоминал этого имени в вашем присутствии? Он вам доверяет. Ледо наверняка не боялся обсуждать секретные дела в вашем присутствии.

Теперь мне и самой любопытно. Даже отваживаюсь уточнить:

— А кто такой Белек Аспа?

— Вопросы здесь задаю я, — парирует Гендак.

И продолжает допрос. Спрашивает о численности эскаранских войск и дальнейших планах моих хозяев, интересуется заклинателями камня, чернокрылками и источниками энергии, на которой работает наше оборудование. Хочет узнать поподробнее о нашем сотрудничестве с краггенами и йа-йин, о шахтах, технологиях, производстве оружия. Допытывается, как эскаранцы относятся к гурта, и тут же меняет тему и заводит речь о наших приграничных укреплениях. Потом — о конфликтах между Плутархами и политических интригах. Но у меня создаётся впечатление, что магистр утратил интерес, как только я призналась, что не знаю, кто такой Белек Аспа. С каждой минутой вид у почтенного старца становится всё более скучающим.

А Гендак всё закидывает меня вопросами. Вру снова и снова, называю не те места, подтверждаю их заблуждения относительно нас, а то и вовсе изображаю незнание. Удивительно, как мало они о нас знают. Но ещё хуже то, что рядовому эскаранцу известно о врагах ничуть не больше. Писец фиксирует каждое слово. Ничего полезного гурта так и не узнали, но к концу допроса все довольны. Ещё бы, получили ценнейшие сведения, будто своими глазами заглянули в стан врага. Действие наркотика к тому времени полностью заканчивается, и я окончательно выхожу из полусонного состояния.

Магистр удаляется, бросив на Гендака торжествующий взгляд. Писец торопится следом. Гендак тяжело откидывается на спинку кресла, бледно-серые глаза полны печали. Мы остались одни. Любопытно, как он себя поведёт.

— Это вовсе не моя идея, — произносит Гендак. — Я был против.

Молчу.

— На самом деле я добрый человек, Орна. — В голосе Гендака звучит что-то похожее на мольбу. — Я мирный учёный. Хотел, чтобы вы поняли, что не надо видеть в каждом гурта врага. Боюсь, теперь не смогу вас в этом убедить.

Снова не отвечаю. И не отвечу. Чего он от меня хочет, чтобы пожалела его? Проявила понимание? Простила, чтобы Гендака потом совесть не мучила? Не дождётся. Может, он и добрый человек. Но будь у него хоть какое благородное сердце и сострадательная душа, это ничего не меняет. Он может быть просвещённым человеком или многодетным отцом, без памяти обожающим своих детей. Возможно, Гендак и правда хочет до меня достучаться. Но при всём при этом он остаётся поганым гурта, так что я с радостью прикончила бы его на месте и била бы, пока рука не устала.

— Скоро вы предстанете перед Старейшиной, — говорит Гендак, словно сам с собой. Встаёт и направляется к двери, собираясь позвать охранников. — Считайте это большой честью.

Вероятно, Гендак думает, что я ещё не вышла из сонного состояния и не слышу его слов. Или всерьёз возомнил, будто я не догадываюсь, что меня ждёт. Полагаю, Гендак хочет таким образом попрощаться со мной. До меня доходили слухи. Прекрасно знаю, какую честь он имеет в виду.

Гурта решили, что использовали меня на все сто процентов, и теперь полезность моя исчерпана. Меня отправят в подвал и закуют в цепи вместе с другими несчастными. То-то Старейшина обрадуется. Ещё бы, женщина из Кадрового состава. Что-то новенькое.

За мной придут на следующий оборот. Если к тому времени не успею сбежать, я погибла.

* * *

Прямо из кабинета Гендака меня ведут в столовую. Недавно нас начали кормить перед сменой, а не после неё и не в перерыве, как раньше. Опять эти их штучки, как же меня это бесит! Хотят посмотреть, как это отразится на нашей работоспособности, или на состоянии здоровья, или ещё на чём-нибудь. Впрочем, не знаю, для чего гурта всё это устраивают. Может, вообще просто так, безо всякой цели. Но мне плевать. На следующий оборот это уже будут не мои проблемы.

Как обычно, сажусь рядом с Фейном. Тот сразу понял — что-то случилось. Рассказываю про допрос. Подходит Чарн и тоже пристраивается рядом, жадно откусывая от буханки лишайникового хлеба. Через некоторое время к нам присоединяется Нерейт — почувствовал, что разговор важный, и не хочет ничего пропустить. Теперь Нерейт и Чарн много времени проводят с Фейном и со мной, старых приятелей совсем забросили. Те, должно быть, гадают, с чего бы это.

— Пора бы кое-что прояснить, — начинает Чарн.

— Что именно?

— Как это — что? Ты, между прочим, так и не рассказала, какой у тебя план, а Старейшина уже на следующий оборот приедет. Тогда мы и должны убежать, так?

Чарна этот вопрос беспокоит с тех пор, как я вернулась из разведки. Я каждый раз ухожу от ответа, а Чарн только сильнее бесится.

— Да скажи ты хоть что-нибудь, мы всё-таки из-за тебя жизнью рискуем! А значит, имеем право знать.

— Я ни от кого ничего не требую. Хочешь — оставайся, — предлагаю я.

— Только дурочкой прикидываться не надо! — рычит Чарн, тыча в меня пальцем. — К примеру, я. С меня охрана глаз не спускает. По нужде не могу сходить без сопровождения. Если куда-то денусь — сразу заметят!

— Всё продумано, — успокаивающе произношу я.

— Это ты уже говорила! Что за секреты такие?

Смотрю на него спокойным и твёрдым взглядом.

— От успеха нашего плана зависит жизнь четырёх человек, и моя в том числе. Когда-то осторожность сослужила мне хорошую службу. Не волнуйся, перед сменой скажу, что нужно делать, и всё пройдёт как надо.

— Думаешь, один из нас всех передаст? — уточняет Фейн.

— Предаст, — поправляю я. — Такую возможность исключать нельзя.

— Сама, значит, осторожничаешь, а мы должны тебе на слово верить, — заныл Чарн.

— А что, у кого-то есть другие предложения? — дружелюбно спрашиваю я.

Чарн вскакивает и возвращается за свой стол. Встречают его там вяло. Ни следа былой популярности.

Нерейт смотрит ему вслед, потом поворачивается ко мне.

— А всё-таки жаль, что ты ему не ответила. Интересный вопрос. — Хааду улыбается. — Давай угадаю, какой у тебя план. Чарн остаётся?

— Почему? — спрашивает меня Фейн.

Нерейт пускается в объяснения. Обожает лишний раз блеснуть умом.

— Чарн никак не сможет последовать тем же путём, что и мы. Он кузнец, их слишком хорошо охраняют. Чарн свою задачу выполнил, теперь мы уходим без него.

Фейн смотрит на меня своими чёрными глазами. Знает, что Нерейт попал в точку.

— Сейчас в форте царит полная неразбериха, — говорю я Фейну. — Последние приготовления и всё в таком духе. К приезду Старейшины вся суета уляжется. Следующего оборота ждать нельзя. Бежим прямо сейчас.

— Какая ты всё-таки беспощадная, Орна, — произносит Нерейт с оттенком восхищения в голосе.

— А кто меня изнасиловать хотел? — пожимаю плечами я и возвращаюсь к еде.

Глава 34

Жар, тени на стене, тяжёлое дыхание. Он движется внутри меня среди смятого постельного белья. Мои тихие охи некоторое время назад перестали быть притворными. Один раз я уже изобразила, будто достигла пика, а теперь чувствую, что это вот-вот произойдёт по-настоящему. Знает, гад, что делает. За это я его ненавидела. За то, что заставил меня получить удовольствие.

Приходим к финишу одновременно. Нарочно прижимаюсь к нему, чтобы не видеть лица. Конвульсивно вздрагиваю в его руках, он гладит мои волосы. Потом меня неминуемо начнёт мучить чувство вины, буду сама себе противна. Но пока ощущаю только приятное послевкусие и продолжаю сжимать его худое мускулистое тело.

К счастью, он не из тех, кто любит спать в обнимку. Сочетание алкоголя и секса заставляет его вырубиться уже через пару минут. Целый час тихонько лежу рядом, пока не убеждаюсь, что заснул он крепко, потом осторожно выбираюсь из-под одеяла.

От холодного воздуха по коже бегут мурашки. Слабые лучи от ближайшего Дома Света выхватывают из темноты горку впопыхах скинутой одежды. Уже конец третьего сегмента, на улицах ни души, ставни везде заперты.

Не одеваясь, крадусь из комнаты в коридор. В апартаментах царит звенящая тишина. Дорогие скульптуры смотрят невидящими глазами в темноту. Нахожу дверь кабинета, открываю и юркаю внутрь.

Какое легкомыслие — положить такую важную папку в незапертый шкаф. Думает, раз выставил у двери охранника, можно расслабиться. Наверное, за годы службы бухгалтером у криминального авторитета возомнил себя неуязвимым. Ладно, какая разница. Главное — мне повезло, не надо искать ключ или возвращаться за отмычкой, спрятанной в каблуке дизайнерской туфли.

Вот за что я люблю бухгалтеров, так это за дотошность. Всё записывают. Даже мелочь не упустят. Это мне и помогло. Дом с конспиративными квартирами — как раз подходящее место, чтобы спрятать бухгалтера, любой криминальный авторитет так и сделает. А дома эти стоят денег. Разузнала три адреса конспиративных квартир, и тот, кто мне нужен, оказался в одной из них.

Нарочно захожу в ванную, спускаю унитаз и с готовой отговоркой как ни в чём не бывало возвращаюсь в кровать. С удовольствием ушла бы, но это будет выглядеть подозрительно. Я же просто незнакомая женщина, которую он подцепил в баре. Вдруг проснётся и захочет по второму разу? Он, кажется, как раз из этих. Придётся снова изображать из себя женщину лёгкого поведения, готовую всегда и на всё. Потом попрощаюсь, скажу, что ещё зайду, но на самом деле больше никогда его не увижу, разве только если вдруг прикажут перерезать ему горло. А что, я бы с радостью. Не за то, что из-за него изменила мужу. За то, что заставил меня этим наслаждаться.

В Мал Эйсте всегда холодно. В этом городе постоянно лёгкий морозец. И свет здесь не такой, как в Вейе, — яснее и резче. От озёр, из люков, изо ртов вечно идёт пар.

Сижу в кафе, потягиваю из чашки горячий сироп сладкого корня и думаю о своём. Одета я в пальто на меху и шапку, от ближайшей металлической жаровни идёт приятное тепло. За пределами кафе по аллее прохаживаются люди. Здесь полно магазинов. В окнах ресторана уютно горит огонь, мужчины и женщины за столиками ведут оживлённые беседы. Лишайниковые деревья стоят голые и застывшие. Над крышами строгих, внушительных зданий носятся белые летучие мыши.

Такое чувство, будто я здесь уже полжизни провела. Всё выслеживала этого человека. Можно подумать, будто мой дом не в Вейе, а здесь. Кажется, целая вечность прошла, с тех пор как отдыхала с семьёй в одной из верхних пещер. Совсем чуть-чуть, а потом выдернули на задание. Досада от этого так и не прошла. Понимала, что это недостойно, и всё равно чувствовала обиду оттого, что меня сюда заслали. Конечно, моя обязанность — выполнять любой приказ клана, но нигде не сказано, что я должна по этому поводу испытывать радость. Больше всего на свете мне хотелось быть рядом с Ринном и Джеем.

Но еще больше бесит то, что даже не знаю, на кого именно злиться. Обычно приказы отдаются от имени клана, а не от какого-то конкретного лица. Есть в этом и плюс — если не справлюсь, никто не ругает, иначе рискует выдать себя. Можно попробовать догадаться логическим путём.

Никто из менее значительных членов клана не имеет права мной командовать. Близнецы не стали бы оплачивать мой отпуск только для того, чтобы на следующий оборот загрузить работой. Это было бы уж слишком экстравагантно, даже по их меркам. Значит, остаётся Ледо.

А на хозяина злиться нельзя. Для Должницы подобные чувства совершенно недопустимы.

Инструкции мне дали более чем исчерпывающие. Найти и убить, лучше всего во сне. А не получится во сне — тогда с большого расстояния. Действовать наверняка, пусть он не успеет понять, что произошло. Потом не задерживаться, сразу уходить. В первый раз такое подробное задание получаю. Обычно выбор способа убийства оставляют на моё усмотрение, и о конспирации я сама должна заботиться. Интересно, чем этот человек навлёк на себя гнев клана и почему они хотят, чтобы его прикончили быстро и без лишнего шума? Но вопросов нам задавать не разрешается.

Он всего лишь мелкий торговец, зовут его Горак Джеспин. Сначала сделал кое-какие выгодные вложения, но потом потерял всё из-за невыгодных. Может, он клану денег должен? Впрочем, на это никаких указаний нет. К тому же убить должника — не лучший способ вернуть причитающееся. Даже если у мужчины тяжёлые времена, риск лишиться некоторых важных частей тела заставляет его проявлять удивительную изобретательность.

Нет, дело в чём-то другом. Но в чём?

Ещё одна загадка — связь Джеспина со Сладеком Девом. Джеспин пользуется гостеприимством главы криминального мира Мал Эйсты, уж не знаю, за какие заслуги. На первый взгляд — мелкая сошка, но уж больно много народу им интересуется. Я его по всему городу искала, подняла все связи, завела новые, собирала информацию, делала всё, что могла. Кучу времени угробила. Теперь сама его возненавидела — ох, отыграюсь, когда найду… Ладно-ладно, шучу. Буду послушной девочкой и прикончу его сразу, как было велено.

Вспоминаю события предыдущего оборота. Случайная встреча, соблазнение, секс. Но разве мужу объяснишь, что самый лёгкий способ проникнуть в чей-то дом — сделать так, чтобы тебя сами привели? А мужчина быстрее всего теряет бдительность, если с ним переспать? Всё, что я сделала, было необходимо, более того — неизбежно. Чтобы добыть нужную информацию, не рискуя попасться, я вынуждена была лечь к нему в постель.

«Но удовольствие получать ты была не обязана», — раздаётся в голове голос мужа. Тут возразить нечего. Я и не хотела. Как-то само собой получилось.

Ринн заслуживает намного лучшей жены, чем я. Не должен такой честный, искренний человек иметь рядом с собой женщину, вся жизнь которой состоит изо лжи. Хотя сердце моё всегда принадлежало только ему одному, тело изменяло не раз. Ринн и половины не знает из того, что мне приходится делать для клана… Не знаю, смог бы он меня любить после этого. Подозреваю, Ринн в общих чертах догадывался. Потому и вопросов не задавал — не хотел знать ответы.

В такие моменты я сама себя ненавидела.

Тот бухгалтер для меня и не человек вовсе. Так, самая обыкновенная тень. Призрак. Без лица, без имени, без характера. Тенями мы называем тех, кого используем, чтобы подобраться к тому, кто нам нужен на самом деле. Это наш профессиональный жаргон. Иногда теней подкупают, иногда шантажируют, иногда убивают. А случается, они и вовсе не замечают, что их кто-то использовал. Но в конце концов тень — просто ступенька на пути к главной цели, ничего не значащая марионетка.

Про некоторых из них, например того бухгалтера, лучше забыть. Когда задача будет выполнена, я вернусь домой к мужу и буду заниматься с ним любовью. А про бухгалтера даже вспоминать не стану.

Зачем? Он же тень.

Деньги всегда облегчают мне работу. Человек без денег может исчезнуть без следа, но чем богаче враг, тем труднее ему спрятаться, тем больше «крепостей» ему приходится оборонять. Деньги оставляют след.

Горак Джеспин спрятался в очень удобном доме. Богатые покупают себе большие дома. А это значит, много входов и выходов, да и укромных мест тоже. Можно нанять побольше охраны, но за всем не уследишь.

Сладек Дев очень богат. Даже его конспиративные квартиры — не квартиры, а целые особняки. Вот и отлично.

Информация, добытая в квартире бухгалтера, абсолютно надёжна. Всего три оборота назад поцеловала его на прощание, и уже нашла человека, которого так долго искала.

Отопительные трубы на верхнем этаже шикарного дома позвякивают и скрипят в коридорах с высокими потолками. Здесь холода совсем не ощущается. Светящиеся камни отбрасывают свет на пол из чёрного камня с блестящими прожилками минералов. Над головой возвышаются огромные балки из корневого дерева, образуя остов остроконечной крыши. Там-то я и укрылась. Сижу, съёжившись в тени, и слушаю шаги приближающегося охранника.

Как только он оказывается прямо подо мной, сбрасываю цепь с петлёй прямо ему на голову и соскальзываю вниз, ухватившись за противоположный конец. Цепь так и остаётся обмотанной вокруг руки. Балка превращается в виселицу. Вишу в воздухе, и охранник тоже. Хватается за цепь, хрипит, глаза выпучены. Заметил меня и пытается дотянуться, сбить. Отталкиваю его ногами. Во взгляде паника, мольба, беспомощность.

Да, нехорошо получилось.

Но скоро всё заканчивается. Мышцы его обмякают, по брючине струится моча. Отпускаю цепь и спрыгиваю на пол. Он падает рядом.

Больше всего не люблю, когда приходится убивать охранников, но это как раз такой случай. Жаль, что нельзя просто пробраться к Джеспину, никого не потревожив. Однако необходимо устранить еще как минимум двоих. Может статься, Джеспин ловок и хитёр и сумеет позвать на помощь. Как представлю, что стою над его телом, и тут в комнату врываются три вооружённых охранника…

Кроме того, пусть Сладек Дев поймёт, против кого пошёл. Эта маленькая неурядица покажет ему, что неразумно укрывать людей, скрывающихся от клана Каракасса, какими бы ни были обстоятельства. Будет неплохой намёк — наши люди куда угодно могут проникнуть.

Быстро прячу тело и достаю со сваи оставленные там лук и колчан. Другие двое наверняка дежурят у входа в покои Джеспина. Перед тем как идти на дело, некоторое время наблюдала за домом и узнала, что двое всегда остаются у двери, пока третий патрулирует. Распорядки вещь удобная, именно благодаря им я смогла перелезть через стену и пересечь двор так, чтобы меня никто не заметил.

Выглядываю из-за угла коридора. А вот и они. Темноволосые, лица смуглые. О чём-то переговариваются, смеются. Сразу видно — давние друзья. Тот, что стоит ближе ко мне, достаёт пачку сигарилл и протягивает одну приятелю. Когда он вынимает спички, достаю стрелу.

Охранники соприкоснулись головами, чтобы закурить от одной. Делаю шаг вперёд, прицеливаюсь и стреляю тому, что ближе, в затылок. Сила выстрела толкает его вперёд, и он ударяет другого головой в нос. Мог бы вовсе вырубить, но не получилось. Тот отпрянул, на лице кровь и испуг. Стреляю ему в грудь, прежде чем он успевает сообразить, что происходит.

Перешагиваю через тела и прижимаю ухо к двери — вдруг Джеспин услышал шум падающих тел? Вряд ли. Сейчас он, скорее всего, спит, причём уже несколько часов.

За то, что сорвался отпуск. За то, что всю мою семью убили. За то, что из-за него я вынуждена обманывать мужа.

Бесшумно открываю дверь. Если Джеспин и спал, значит, уже не проснётся.

Глава 18

Заранее договорилась, чтобы в эту смену мы с Фейном и Нерейтом работали на сортировке отходов. Пришлось оказать кое-кому пару услуг и кое-что пообещать. Проще простого. Джут, издатель с хромой ногой, выручил меня снова. Я хотела поменяться с ним, но он упёрся всеми четырьмя, зато нашёл трёх желающих.

Джут работает рядом с нами, а мы, выжидая подходящего момента, роемся в деталях, делая вид, будто ищем что-то конкретное. Фейн выглядит абсолютно спокойным, Нерейт тоже хорошо скрывает свои чувства, зато я напряжена, как струна, даже дыхание перехватывает. На этот раз рискую не только собой.

Повторяю в уме мантры, чтобы успокоиться, и стараюсь не обращать внимания на любопытные взгляды, которые бросает на меня Джут. Заподозрил неладное. Так и знала, что наше появление здесь не пройдёт незамеченным, особенно после того, что случилось в прошлый раз.

Наблюдаю за дверью Арачи. Всё, недолго осталось, подбадриваю себя. Последний час провожу в этом грязном жарком воздухе, в последний раз слышу удары молотов, звон цепей и шипение раскалённого металла, когда его погружают в воду. Непременно отсюда выберусь, и Фейна тоже вытащу. Скорее умру, чем отступлюсь.

Дверь наверху открывается. Меня словно током ударило. Пора.

Следующие несколько минут делаю всё, чтобы скрыть волнение. А Фейн и бровью не повёл, будто его это всё вовсе не касается. Опять его философия. Не беспокойся из-за того, что от тебя не зависит, всё равно ничего поделать не сможешь, так какой смысл дёргаться? Впрочем, беспокоиться и впрямь не из-за чего, всё будет хорошо. В сотый раз себе это повторяю, уже почти поверила. Надзиратель вместе с охранником шагают по площадке прямо над нами, и вдруг…

— Возьми меня с собой, — шепчет Джут.

Мысленно выкрикиваю ругательства. Так и знала.

Притворяюсь, что не расслышала — может, у него вся смелость на первую попытку ушла и повторять Джут не решится?

— Возьми меня с собой, — повторяет он, на этот раз громче. Даже Нерейт голову поднял.

Прекращаю работу и пронзаю Джута ледяным взглядом.

— Вы ведь побег готовите? — настаивает тот.

Врать смысла нет. Скоро мы втроём исчезнем, и все узнают, что произошло. После моей отлучки среди заключённых уже пошёл слух, будто я сбежала, но Нерейт всем сказал, что меня забрали учёные, и моё возвращение эту версию подтвердило. Какая идиотка будет выбираться из тюрьмы только затем, чтобы сразу вернуться обратно?

Когда мы все вместе скроемся, никто из заключённых и слова не скажет. Здесь так — мы против охраны, а тот, кто перекинется на сторону врага, долго не проживёт. Впрочем, когда Чарн поймёт, что мы бросили его гнить в тюрьме, вполне может доложить кому надо о наших планах. Впрочем, мы к тому времени будем далеко. Когда Чарн узнает, что его обманули, помешать нам уже не сможет. А узнает он об этом, только когда в конце смены раздастся сигнал тревоги. Если один человек куда-то делся, никто и не заметит. Но трое, тем более такие как мы? Единственная женщина в кузнице, единственный Дитя Солнца и единственный хааду? Мы слишком заметные, охранникам сразу покажется подозрительным, если исчезнем все одновременно.

— Не могу, — отвечаю я Джуту.

На худом лице читается решимость.

— Так смоги!

— Ты хромой, — говорю я. — Будешь обузой. Из-за тебя нас всех убьют.

Нерейт внимательно следит за разговором. Говорим мы шёпотом, поэтому читает по губам. Фейн поглядывает в сторону надзирателя и охранника — те как раз спускаются по лестнице, собираясь начать обход.

— Я ему скажу. — Джут тычет пальцем в надзирателя. — Прямо сейчас.

— Не успеешь — на месте прикончу. Причём все решат, что это был сердечный приступ.

— Представляешь, что тут поднимется, если заключённый умрёт? Вам это не надо.

Обычно всегда могу отличить настоящую угрозу от обыкновенного блефа, но в этот раз я вся на нервах, да и он тоже. Запугивать Джута бесполезно, он от этого только смелости набирается. Тянуть нельзя, надо принимать решение. Только вот какое?

— Не надо, — шепчу я. — Тебя по-любому убьют, не я, так охранники. Лучше не лезь.

Надзиратель наблюдает за работой, время от времени высказывая одобрительные замечания. И тут обращает внимание на нас. Любой бы обратил. Вроде не кричим, но атмосфера такая напряжённая, словно вот-вот искры полетят.

В глазах Джута отчаянная мольба. Понимает, что для него это единственный шанс спастись. Хромому здесь долго не продержаться. Очень слабые и очень сильные у гурта первые на очереди. От природы Джут человек тихий, но страх заставил его изменить привычное поведение.

Вдруг вижу, как плечи его опускаются, а лихорадочный блеск в глазах гаснет. Я поворачиваюсь к траншее, он тоже. Надзиратель некоторое время смотрит на нас и наконец решает, что не пристало ему разбираться в склоках заключённых. Арачи шагает дальше, охранник следом.

Молчу, да и что тут скажешь? Никакими словами не отблагодаришь за то, что он для нас сделал. Позволяя нам уйти, Джут отказался от последней надежды сбежать. А это нелегко. Другие бы такой шанс ни за что не упустили. Скорее бы всех остальных погубили. Тут нужна большая сила духа.

Нерейт и Фейн не сводят с меня глаз. Пора идти. Уже собираюсь подать сигнал, и вдруг Джут хватает меня за руку. Вытаскивает из-под рубашки потрёпанный, мокрый от пота конверт и протягивает мне.

— Пожалуйста, передай, — шепчет он.

Мельком бросаю взгляд на адрес и сую конверт за пазуху. Это где-то в Вейе. Не спрашиваю, как Джут раздобыл бумагу. Судя по всему, давно уже носил письмо с собой, надеясь как-нибудь передать его на волю. Должно быть, с самого начала понимал, что не сможет отсюда выбраться.

— Хорошо, — отвечаю я.

— Только передай из рук в руки. Поклянись.

Это меньшее, что я могу для него сделать, к тому же как раз в Вейю и направляюсь. Даю ему торжественное обещание. Джут отпускает мою руку, пальцы его дрожат. Искренне жалею, что не могу спасти его. Но ничего не поделаешь.

Стягиваю перчатки, оглядываюсь, проверяя, где охранники, и подаю знак Нерейту с Фейном. Те тоже снимают перчатки, и мы трое спокойно шагаем по проходу к освещенным красным пламенем агрегатам кузницы. Другие работники смотрят нам вслед. Одни мысленно проклинают, другие от всего сердца желают удачи.

В этот раз добраться до лестницы оказывается проще. Маршрут у меня уже выработан, а Фейну и Нерейту помощь не нужна. Фейн сливается с темнотой, к тому же умеет бесшумно двигаться. Нерейта шпионским искусствам не учили, но ловкости ему не занимать. Есть в его движениях удивительная грация.

Благополучно совершаем короткую перебежку до лестницы. На глаза никому не попались. Немного расслабляюсь. Ползём вверх по лестнице, из-за металлического барьера нас не видно. Торопливо поднимаемся на площадку. Достаю ключ, который для нас изготовил Чарн, и неожиданно замок поддаётся с первого раза. Вроде мелочь, а как приятно. Сразу начинаешь верить в успех.

Пробираемся в кабинет надзирателя. Захлопываю и запираю дверь. Нерейт и Фейн разглядывают комнату с лёгким удивлением, так же как и я в первый раз. Ключ от второй двери висит на том же гвозде, но сейчас нет времени возиться с нитками и свечами. Придётся оставить дверь открытой, с ключом в замке. Впрочем, в прошлый раз Арачи и сам его там оставил. Раз уж ему свойственна такая рассеянность, вряд ли он что-то заподозрит. А если и почует неладное, то только к концу смены. К сожалению, не всё идёт так гладко, как хотелось бы, но ничего лучше придумать не могу.

Выглядываю в коридор, проверяя, не идёт ли кто, и отвожу Нерейта с Фейном в кладовку, где оставила платье рабыни. Приоткрываю дверь и проскальзываю внутрь. Они следуют за мной. В прошлый раз, уходя, нарочно положила у двери глиняный черепок, чтобы сразу понять, если сюда кто-то зайдёт. Черепок не сдвинут, значит, дверь никто даже не открывал.

— Ждите здесь, я скоро, — отрывисто бросаю я, поспешно переодеваясь в темноте.

— Ты куда? — спрашивает Нерейт.

— Отвлекающий маневр устраивать.

Облачившись в соответствующий наряд, выхожу в коридор. В этот раз робею гораздо больше, чем в прошлый. Исчезновение владелицы платья наверняка заметили, а Эллья, надо думать, рассказала другим рабыням, что в последний раз видела пропавшую, когда та побежала выяснять отношения со мной. По-хорошему теперь в этом платье появляться на людях опасно. Надо по возможности избегать других рабынь. И надеяться, что никто из гурта не был к пропавшей неравнодушен, а если и был, мне он не повстречается.

Единственный, на кого пока наткнулась, — охранник, и тот на меня даже не посмотрел. Удача на моей стороне.

Нахожу бельевую, которую присмотрела в прошлый раз. Туда после просушки складывают выстиранные простыни и одеяла. Вдоль стен тянутся полки с бельём, которое отсюда должны забрать рабыни. Гурта народ щепетильный, помешаны на чистоте и любят, чтобы всё было красиво и по правилам. Поэтому без слуг им не прожить. Во все времена у гурта были рабыни то одной национальности, то другой — смотря с кем воевали.

Сейчас полки полупустые, но мне и этого хватит. Рабыни приводят в порядок комнаты, приготовленные для высоких гостей. Захожу, снимаю со стены фонарь, швыряю его об пол поближе к одному из шкафов и ухожу. А между тем огонь уже перекинулся на простыни.

Назад возвращаюсь благополучно. С облегчением обнаруживаю, что Фейн и Нерейт так и ждут меня в кладовке. Раздеваюсь и натягиваю собственную одежду. Собираю волосы и прячу под тонкий синий шарф, чтобы не мешали. Всё, время интриг закончилось. Теперь все мы должны действовать заодно. Приятное ощущение.

— Что случится потом? — спрашивает Фейн. Не сразу соображаю, что он имеет в виду просто «что теперь?».

— Будем ждать. Скоро кто-нибудь заметит, что я устроила пожар.

В этот самый момент, будто нарочно, раздаётся испуганный крик, и вдруг Нерейт начинает смеяться. Тут нас всех прорывает. Закрываем рты руками, но успокоиться не можем. Смех, конечно, истерический. Так смеются, только если очень страшно.

Вскоре слышим невдалеке топот бегущих ног и мгновенно затихаем.

Шаги быстро удаляются. Кто-то звонит в колокольчик. Мимо проносятся ещё двое. Из всех дверей отсюда и до чулана, где я спрятала тело рабыни, сбегаются люди. Рабыни, охранники, учёные — все тушат пожар. Таким образом я освободила нам путь и значительно повысила шансы на успех.

Неподвижно замираем в темноте среди бочек, кувшинов и свёрнутых кольцами верёвок. Ждём, ждём. Наконец шаги стихают, и я объявляю:

— Пора.

Проникать и выбираться из самых разных мест для меня привычное дело. Тут главное не рисковать зря, а продумывать каждый шаг. Больше всего бесит то, что в некоторых частях моего плана я вынуждена полагаться на коварный случай. А ведь самое опасное ещё даже не началось. За пределами здания будем рисковать по-настоящему.

Вдруг из комнаты прямо по коридору выскакивают двое охранников. Прямо на нас.

Ну вот и закончилось везение. Обычная история.

Охранники не сразу соображают, что перед ними трое сбежавших заключённых, но инстинкт срабатывает моментально — они тут же хватаются за мечи. Однако нас выручает эффект неожиданности. Как только дверь приоткрылась, я уже метнулась к ним. Первый охранник едва успел взяться за рукоятку, а я уже бью его ребром ладони в нос. Удар смертельный. Глаза пустеют, и он оседает на пол.

Второй успевает достать меч и даже оцарапать мне шею. Наверное, голову хотел снести. Вовремя уворачиваюсь, хватаю его за вытянутую руку и наношу удар в место, не защищённое радужными пластинами из застывшей слюды. Если знаешь нужную точку, одного удара достаточно. Прицелилась я хорошо, к тому же вложила в удар всю свою ненависть.

Гляжу на бледные с синевой, застывшие, безжизненные лица. Вот я и отомстила за тебя, Ринн. Но это ещё не всё.

— Вижу, слухи не врут, репутация у тебя вполне заслуженная, — спокойно произносит Нерейт, беря одного из убитых охранников за запястья. — Надо их спрятать.

Утаскиваем тела в кладовку, замаскировать их даже не стараемся. Всё равно времени нет. Нерейт поднимает один из мечей, но я говорю ему, чтобы оставил здесь. Если доберёмся до реки, лишняя тяжесть может погубить нас всех. Нерейт без возражений подчиняется. Скорее всего, он до этого дня меча и в руках-то не держал.

Последний участок пути преодолеваем спокойно. Вдалеке хлопают двери, из коридоров доносятся голоса, но до винтовой лестницы добираемся без приключений и начинаем спускаться в темноту. В чулане всё так же, как и было, только в воздухе явно чувствуется запах разложения. Неудивительно. Фейн сразу улавливает источник, бросает взгляд на сундук и поворачивается обратно ко мне. В чёрных глазах вопрос.

Качаю головой. Лучше не спрашивай.

Выпрыгнуть из окна — не проблема. Это один из самых безопасных этапов. Благодаря архитектурным особенностям форта здесь так темно, что из двора нас не видно. Свет сюда не доходит.

Пригнувшись, прижимаемся к стене. Двор перед нами завален ящиками и мешками, туда-сюда снуют работники. Двери склада распахнуты настежь, внутрь переносят груз с тележек. Одни выкрикивают непристойные шутки, другие радостно подхватывают — они их все миллион раз слышали.

— Надо подобраться поближе, — говорю Фейну и Нерейту. — Как только подам сигнал — идите за мной.

С этими словами спешу вперёд вдоль стены. Одежда на мне чёрная, кожа смуглая — издали не разглядишь. Стремительно перебегаю к груде ящиков, перевязанных сетью. Точка хорошая, удобная. Рядом крытая повозка. Задний откидной борт опущен — значит, погрузка не закончена. И верно, повозка наполовину пуста. В неё не слишком аккуратно сваливают охапки металлических прутьев. За ними стоят несколько перетянутых верёвками ящиков. Сверху небрежно накинут брезент. Интересно, что внутри? Наверное, изготовленное рабами оружие или части машин. Надо думать, повезут на границу.

В ворота как раз въезжает очередная повозка. Некоторое время наблюдаю за работниками. Те не слишком утруждаются. Отмечаю, по каким маршрутам они ходят, с кем разговаривают, выбираю подходящий момент для решительного рывка. К счастью, повозки стоят около стен, чтобы не загораживать дорогу вновь прибывшим. И ящики там же стоят. Если бы не это, так близко подобраться бы не получилось.

Машу остальным, и те, пригнувшись, бесшумно спешат ко мне. Убежище надёжное, главное, чтобы никому не пришло в голову заглядывать за ящики. Но мы сейчас на том этапе, когда о возможной неудаче даже не думаешь. Всё равно пути назад нет.

— Сюда? — спрашивает Нерейт, кивая на крытую повозку.

— Почему бы и нет? — отвечаю я. Одна короткая перебежка — и мы у цели. Если повезёт, никто не заметит. Мне, конечно, не нравится, что так часто приходится полагаться на удачу, но других вариантов нет — возможности подготовить почву заранее у нас не было.

На руку нам играет то, что никто ни о чём не подозревает. Гурта ведь не ожидают, что в повозке решат спрятаться трое сбежавших заключённых. Да половина из них, наверное, и вовсе не знает, что в форте есть тюрьма. Если никто нас не засечёт, шансы хорошие.

— Готов? — спрашиваю Фейна. Он пойдёт первым, а я буду последней, потому что из нас троих именно я определяю подходящие моменты для действий.

Фейн кивает. Смотрю по сторонам. Повозка отлично загораживает обзор, а гурта снова пошли на склад.

— Давай!

Пригнувшись к самой земле, Фейн устремляется вперёд, не сводя глаз с цели. Вокруг не оглядывается. Проходит пара секунд, но мне кажется, будто целая вечность. Вот Фейн взбегает по откидному борту и моментально исчезает внутри, будто его и не было. Запряжённый в повозку чила урчит и трясёт мохнатой башкой. Но никто не кричит, не поднимает тревогу.

— Теперь ты!

Наступает очередь Нерейта. Бежит он немного медленнее. Секунды становятся вовсе нескончаемыми. На него не смотрю, наблюдаю за складом — двое работников остановились около двери поболтать.

Оглядываюсь. Нерейта нигде не видно. Значит, получилось.

Теперь я. Не свожу глаз с работников и двери склада. Теперь оба пялятся на повозку, потом один из них зашагал к ней.

Громко фыркает чила, и поблизости кто-то кричит:

— Шевелись уже! Заснул, что ли? Мольхон ленивый!

В гуртском языке непереводимых ругательств много.

Мы им в этом плане в подмётки не годимся.

Захожу с другой стороны и выглядываю из-за ящиков. Говоривший как раз садится на чила верхом. Натягивает перчатки, берётся за вожжи. Собирается уезжать.

Без меня.

Несусь обратно и как раз успеваю увидеть, как гурта со шрамом на лице подходит к повозке сзади. Берётся за край откидного борта, поднимает и закрепляет.

— Всё! — орёт он кучеру. — Поехали!

Кучер щёлкает вожжами и криками подгоняет чила. Животное послушно тащится вперёд, волоча за собой повозку. Едва та сдвигается с места, гурта со шрамом хватается за край откидного борта, подпрыгивает и влезает внутрь, только брезент качнулся.

Выскакиваю из-за ящиков и со всех ног мчусь за повозкой. Далеко она уехать не успела, но теперь, чтобы с ней поравняться, придётся выбежать на открытое место. Не знаю, видел меня кто или нет. Да и какая разница — если не догоню повозку, я всё равно погибла. Достигнув цели, подпрыгиваю, раздвигаю брезентовые шторки и ныряю внутрь.

Гурта со шрамом стоит, согнувшись, и связывает вместе какие-то металлические прутья. Фейна с Нерейтом не видно. При моём появлении гурта оборачивается. В тени выражение его лица разглядеть трудно. Не теряя времени, нападаю. Теперь лицо видно хорошо, и на нём читается удивление. С этим выражением он и умирает.

Пытаюсь поймать тело, но, падая, гурта всё-таки сбивает несколько прутьев, и они с грохотом скатываются вниз.

— Ты там как, жив? — весело кричит кучер.

Застываю. Жду. Повозка продолжает катиться вперёд.

Тихо. Тихо. Всё ещё тихо.

С облегчением выдыхаю. Кучер, должно быть, решил, что гурта со шрамом просто не расслышал, а повторять вопрос ему неохота. Едем дальше. Не осмеливаюсь сдвинуть тело с места, а то как бы не наделать ещё больше шума. Ползком продвигаюсь вперёд, пока не обнаруживаю Фейна и Нерейта. Они спрятались за ящиками, под брезентом. От фирменного самообладания Нерейта почти ничего не осталось. Знает, что был на волоске.

Влезаю к ним, накрываемся и затаиваемся. Вскоре кучер прощается с охранниками:

— Удачи вам завтра, ребята! Завидую, самого Старейшину увидите!

Представляю, что было бы, если бы я Старейшину увидела. Тут уж мне никто бы не позавидовал. Невольно передёргиваюсь.

— Доброго пути! — отвечают охранники. Они в двух шагах от нас, разделяет нас только брезент.

Повозка даже не притормаживает. Проезжаем мимо ворот, стен, оказываемся за пределами форта. Сердце стучит где-то в животе. Поверить не могу, что мы выбрались.

Но на пути к свободе осталось ещё одно препятствие. Самое трудное из всех.

Глава 17

Повозка, покачиваясь, катится прочь. Выглядываю из-за шторки и в первый раз вижу форт Фаракца со стороны. Отсюда стены кажутся огромными и, несмотря на крошащиеся края и следы былых сражений, очень прочными. Громада форта располагается в центре каменистого островка и, в отличие от других строений гурта, ничем не украшена. Построен форт из того же чёрного камня, из которого состоит островок. В стенах сооружений виднеются огоньки окон.

Дом Света в центре форта — самый высокий объект на его территории. Сторожевые башни отбрасывают длинные чёрные тени, похожие на гигантские пальцы, обхватывающие и островок, и реку.

Фейн с Нерейтом подползают ко мне, стараясь двигаться как можно осторожнее, чтобы не наделать лишнего шума. Адреналин так и витает в воздухе. Даже невозмутимого Фейна наконец проняло. Чем дальше отъезжаем от стен, тем свободнее себя чувствую. Тяжкий вес тюрьмы больше на меня не давит. Неожиданно ощущаю такой прилив сил и бодрости, что начинаю казаться себе всесильной.

С зубчатых стен охранники следят, как мы удаляемся. Больше на этой голой равнине смотреть всё равно не на что. Заклинатели камня разровняли пространство вокруг форта, чтобы лучникам легче было обстреливать наступающие полчища врага. Но за пределами этого участка сохраняет свои права естественный ландшафт — поросшие кустарником расщелины, узкие гребни, горы камней, причудливо сваленных каким-то древним подземным геологическим процессом.

— Даже если дальше не получится, — шепчет мне Фейн, — ты очень большая молодец.

Его слова и тон, которым он их произнёс, трогают меня до глубины души. Поддавшись порыву, вытягиваю руку и сжимаю его локоть.

— Получится, обязательно получится.

Фейн кладёт свою руку на мою.

— А с этим что делать будем? — шёпотом спрашивает Нерейт, не сводя глаз с тела гурта, которого я только что убила. Замечаю в его взгляде странный голод и не сразу понимаю, в чём дело. Но тут соображаю, что в тюрьме он нормальной пищи сто лет не видел — в смысле, нормальной для хааду. И тут прямо перед ним лежит свежий труп, даже кровь в венах ещё не остыла. Ясно — Нерейт хочет его сожрать. Ну уж нет.

— Поднимай, — приказываю я. — Аккуратнее. Только тихо…

— Значит, выбросим?

— Через пару минут будем на мосту. Хочешь, чтобы охранники труп в повозке нашли?

— Кучер всё равно заметит, что он пропал.

— Из-за одного пропавшего тревогу поднимать не станут. Он же не из важных сановников. Если повезёт, кучер вообще искать его не будет.

— Охранники нас увидят со стен, — произносит Фейн.

— В одном месте дорога идёт под горку, там что-то вроде небольшого оврага. Видела с балкона на башне. Там и выскочим. Давай помогай.

Мы с Нерейтом поднимаем тело с металлических прутьев, почти не наделав шума. Если кучер что-то и услышал, то внимания не обратил.

Когда повозка, заваливаясь то на одну сторону, то на другую, подъезжает к тому самому пригорку, местность опять становится неровной. Теперь форт Фаракца от нас загораживает склон. Открываем шторки и как можно осторожнее сбрасываем тело вниз. Глухой удар перекрывает скрип колёс.

Мы трое выпрыгиваем следом и приземляемся на дорогу. Повозка между тем снова карабкается вверх и, преодолев подъём, движется к мосту. Теперь кучер продолжает путь в одиночестве, так и не узнав, что вёз пассажиров.

Дорога представляет собой расчищенный от валунов участок земли, усыпанный мелкими камешками. С двух сторон, куда ни посмотри, тянутся неровные нагромождения чёрных камней. На повозке мы миновали открытое пространство и теперь можем передвигаться, прячась в жарких расщелинах. Подаю Нерейту знак, чтобы поднимал тело, и вместе прячем его под камнями.

— За мной, — велю ему и Фейну.

Те подчиняются. Нерейт бросает последний голодный взгляд на тело, но оставляет его лежать на месте.

На такой неровной местности можно не бояться, что нас увидят из форта. Правда, острые камни постоянно цепляются за одежду и царапают кожу. При нашем приближении шляпки грибов втягиваются внутрь. Кругом бродят крысы чи, их огромные глаза светятся в темноте красными точками. Но близко не подходят, наоборот, разбегаются. Когти и хитиновые панцири постукивают по камням, многочисленные хвосты шуршат следом. Но пугают меня вовсе не эти мелкие твари — они так, падальщики. Однако их присутствие означает, что здесь есть и более крупные хищники, которые на них охотятся. И точно — издалека раздаётся зловещий вой. К счастью, на нашем пути никто крупнее крыс не попадается.

Увожу Нерейта и Фейна подальше от дороги и моста. Никто не должен увидеть, как мы переправляемся через реку. Чем ближе подходим к реке, тем явственнее слышим треск и скрежет жидкого камня.

Наступает самый ответственный момент. Теперь придётся действовать безо всякого предварительного плана. Либо справимся, либо погибнем.

Выбираемся из расщелин и оказываемся на краю скалы. Гляжу вниз. Вот она, та самая река из жидкого камня. Нас сразу обдаёт волной обжигающего жара.

Через такое перебраться невозможно, думаю я. Но придётся. Выбора нет. При одной мысли об этом сердце падает. Задача кажется невыполнимой. До этого я даже не представляла, насколько.

Река похожа на дорогу, выложенную каменными плитами разных размеров. Только эти плиты неумолимо ползут вперёд, натыкаясь друг на друга. Ломкая корка медленно движется по поверхности вязкой, густой жидкости. Жидкий камень при контакте с воздухом чернеет и твердеет, но под верхним слоем так и остаётся раскалённым. Пышущий от расплава жар способен убить всё живое в непосредственной близости. По поверхности с хрустом расползаются трещины и возникают разломы. Иногда плита раскалывается на части, и в воздух выстреливает мощная струя пара. Река озарена красным светом, проникающим сквозь трещины и озаряющим снизу наши лица.

И это ещё не всё. Вдобавок к остальным проблемам, мы здесь не одни.

Как кто-то может выживать в такой местности, для меня загадка, но Рейта рассказывала, что многие существа приспосабливаются и к более суровым условиям. С башни я видела плоские, вытянутые силуэты, парящие в восходящих потоках воздуха в поисках добычи. Форма туловища у них как у скатов, а на конце смертоносные шипастые хвосты, на которые хищники насаживают своих жертв, а потом уносят, чтобы сожрать.

Теперь понятно, почему они тут разлетались. Ближайшая скала под уклоном спускается к реке. И на ней собралось целое стадо тарраков. Шестиногие существа ростом с маленького ребёнка, похожи на пауков, а панцирь как у крабов. Серебристые, с коротким туловищем. На месте головы шишка, от которой расходятся толстые конечности. Острые когти очень крепкие, такими можно пробить дыру в металлическом нагруднике, а их яд разъедает внутренние органы, вызывая мучительную смерть. Уж я-то знаю — сама им пользовалась раза два.

Но яд у тарраков не единственное средство защиты. Я про них читала, когда изучала способы отравления. Тарраки способны испускать какие-то волны, вызывающие у жертвы оцепенение, и, пока та не может сдвинуться с места, жалят её. Натуралисты точно не знают, что эти волны собой представляют, но сам эффект им прекрасно известен. Крупный таррак в состоянии парализовать взрослого мужчину.

Хитрые твари нарочно поселились здесь, потому что жар от реки сбивает с толку хищников, которые на них охотятся, летучих скатов. У тех зрение тепловое. Я сама не натуралист, как именно это всё происходит, не объясню, но летучие скаты ощущают присутствие тарраков другими органами чувств, а разглядеть их не могут. В это время года тарраки откладывают яйца. Мешочки с клейкой скорлупой, внутри которых растут и развиваются детёныши тарраков, прикрепляются к стенам скальных расщелин. И единственный путь, каким можно подобраться к реке, пролегает как раз через этот детский сад.

Нерейт глядит вниз, по лысой голове струится пот.

— Полагаю, с твоим-то выдающимся опытом, ты предусмотрела все возможные опасности, включая смертоносных хищников.

— Да, есть одна идейка — отвлекающий маневр. Вот думаю — дай-ка скормлю им тебя, а мы пока спокойно спустимся, — отвечаю я.

— Очень изобретательно. А я всё удивлялся, зачем ты меня с собой взяла…

Пристально осматриваю окрестности, пытаясь найти какой-нибудь обходной путь, но, кажется, его здесь нет. Тогда беру самый тяжёлый камень, какой могу поднять, и скидываю вниз. Двое летучих скатов тут же реагируют на движение и устремляются за ним — что поделаешь, охотничий инстинкт. Но в последний момент понимают, что перед ними не добыча, и взлетают снова.

Камень приземляется на одну из плит застывшего жидкого камня. Появляется небольшая трещина. Но плита не разваливается. Наблюдаем, как камень медленно уносит прочь.

— Как думаешь, а наш вес они выдержат? — спрашиваю Нерейта.

— Наверное, — отвечает тот. — Вы двое легче меня. Так что я пойду последним.

Искоса гляжу на него.

— Значит, не хочешь быть приманкой?

— Это твоя идея, а не моя. — Нерейт улыбается, обнажая клыки.

Оглядываюсь на Фейна, сидящего на корточках позади нас.

— Я буду первый, — объявляет он. — Ты более тяжёлая.

— Фейн, если ты всё-таки поступишь в университет в Бри Атке, никогда не называй эскаранскую женщину тяжёлой.

Нерейт хохочет, Фейн только озадаченно улыбается. Не понял юмора.

— Нет, я пойду первой, — возражаю я.

Фейн кивает. Когда смотришь в его чёрные глаза, создаётся впечатление, будто он понимает что-то такое, чего не знаю я. Возникает необычное ощущение, словно ему многое известно наперёд — Фейн сразу видит меня насквозь, а потом дожидается, пока до меня тоже дойдёт. Терпеливо и снисходительно. Чем дольше я с ним знакома, тем больше замечаю, насколько он зрелый для своего возраста. Да, у Фейна тело мальчишки, но мудрости хватит на трёх таких, как он.

Подбираюсь к краю скалы.

— Пожелайте удачи, — говорю я. Вдруг у меня появляется совершенно неуместное озорное настроение.

— Хааду в удачу не верят, — отвечает Нерейт.

— Что есть означает «удача»? — спрашивает Фейн.

Качаю головой.

— И зачем я вас только с собой взяла? Пользы никакой.

Начинаю спускаться. В нормальных условиях я уже через пару минут была бы внизу. А то и раньше. Спуск вообще-то лёгкий — есть за что ухватиться, куда поставить ногу. Лазить по отвесным стенам для меня — дело привычное. А эта даже и не отвесная.

Но стоит мне спустить одну ногу, как тарраки настороженно замирают. Больше не ползают в разные стороны. Чуют, что я рядом. Поэтому лезу очень аккуратно. Никаких резких движений. Если почувствуют угрозу, атакуют мгновенно.

Некоторое время лезу боком, чтобы не задеть находящуюся прямо подо мной кладку. Тарраки чуть отступают. Пока они держатся в стороне. Видно, еще не решили, что со мной делать. Наверху летучие скаты шумно машут крыльями и перекрикиваются. Тоже заметили меня и тоже пока не определились, нападать или нет.

Как же меня это бесит! Даже не помню, когда в последний раз была такой беспомощной. Остаётся только надеяться, что ни тарраки, ни летучие скаты меня не тронут. Сама ничего не могу предпринять, на зверя так просто не повлияешь. А полностью полагаться на не зависящие от меня обстоятельства — это не по мне.

Жар становится всё более нестерпимым. Спина промокла насквозь, одежда липнет к телу. Уголком глаза замечаю, что один из тарраков быстро задёргался — то приподнимается, то опускается, будто короткие отжимания делает. Я, конечно, не эксперт, но, по-моему, это плохой признак.

Мысленно обращаюсь к нему. Думаешь, мне тут очень нравится? Не трогай меня, и я вас не побеспокою.

Таррак делает несколько осторожных шагов вперёд и продолжает трястись. Кажется, хочет напугать.

— Отойди! — кричит сверху Фейн. — Это есть его… его…

Фейн лихорадочно пытается вспомнить нужное слово и в этот раз не ошибается:

— Его территория!

Сдвигаюсь вбок, оказавшись в опасной близости от пары тарраков, расположившихся между мной и кладкой. Те тоже начинают волноваться, а первый, осмелев, делает ещё несколько шагов в мою сторону.

— Да ухожу я, ухожу! Вот привязался! — рявкаю я.

Эффекта никакого.

Продолжаю лезть. А что ещё делать? Если он увидит, что я покидаю его владения, то, может быть…

И тут, как по сигналу, ко мне устремляются двое других. По одному с каждой стороны. В отчаянии гляжу вниз, но прыгать не решаюсь. Только не на такую ненадёжную поверхность. Река подо мной зловеще сияет красным светом.

— Замри! — кричит Нерейт.

Инстинктивно вжимаюсь в камень, и вдруг непонятно откуда налетает мощный порыв ветра и что-то с шумом проносится над головой. Один из тарраков молниеносно взмывает вверх, насаженный на хвост летучего ската, будто на пику. Второй застыл в паре шагов от моего плеча.

— А про скатов-то вы и забыли, — злорадно бормочу я, стараясь пробудить в себе отсутствующий боевой дух.

Этот таррак тоже начинает трястись, совсем рядом. Чую его сухой, острый запах. От панциря у окружающего воздуха появляется металлический привкус.

Тут справа от меня что-то скатывается вниз по склону. Большой камень. Это Нерейт скинул. Все тарраки снова замирают. Нерейт пытается их отвлечь.

Но моего таррака так просто не проведёшь. Издевательски медленно он ползёт вперёд. Поделать ничего не могу. Между тем зверь ставит покрытую панцирем лапу мне на лопатку, потом ставит ещё три на спину.

Подавляю желание его сбросить. Мерзость какая! Вот он у меня на загривке, оставшиеся три ноги упираются в камень. Стараясь сдержать нарастающую панику, начинаю повторять в уме мантры. Замедляю ритм сердца, расслабляю мышцы. Лучше всего в такой ситуации — прикинуться мёртвой.

Долгое, мучительно долгое время таррак продолжает стоять на мне, пытаясь сообразить, что я собой представляю. Едва дышу. Не перестаю твердить мантры, но сосредоточиться не могу. Вспоминаю наш разговор с Джеем. Дело было давно, он тогда не прошёл вступительные испытания, и его не взяли в Кадровый состав. Если бы в тот раз я повела себя по-другому, проявила больше настойчивости, сказала правильные слова… Если бы я всё это сделала, теперь, наверное, могла бы умереть спокойно, зная, что Джей счастлив и в полной безопасности. Но при нынешних обстоятельствах умирать никак нельзя, ни в коем случае. От этих мыслей страх только усиливается.

Таррак сдвигается в сторону и оказывается прямо над моей головой. Одна нога до сих пор на спине — видно, на случай, если пошевельнусь. Крепко зажмуриваю глаза. Чувствую его тяжесть, брюхо задевает волосы. Что-то касается моей головы, у него там, на брюхе, что-то есть.

Челюсти.

Только успеваю сообразить, и тут голову обжигает острая боль. По плечам стекает нечто вроде слюны. Таррак меня укусил.

Всё равно не двигаюсь. Если бы не медитировала, непременно дёрнулась бы, чисто рефлекторно. Но когда человек, достигший вершины искусства чуа-кин, притворяется мёртвым, ни один его мускул не дрогнет, даже если пронзить ему руку мечом.

В страхе ожидаю второго укуса. В укус, смешиваясь с кровью, затекает пот, рану начинает щипать. Таррак снова замер.

Давай! Кусай уж, сколько можно!

Но кусать таррак не собирается. Вместо этого слезает с меня, а потом и вовсе удаляется. Никак не реагирую, продолжаю сохранять неподвижность, но в душе готова рыдать от облегчения. Ему, наверное, вкус мой не понравился.

— Орна! Ты как, жива? — кричит сверху Нерейт не слишком громко — побаивается.

Но, опершись руками на край, он сталкивает вниз целую россыпь камешков, которые, подпрыгивая, катятся прямо на меня. Таррак напрягается, воздух вокруг будто делается плотнее, и волоски у меня на руках встают дыбом. Потом раздаётся оглушительный хлопок, тело моё выгибается само собой, словно меня пнули. Последнее, что успевает пронестись в голове перед тем, как теряю сознание: если упаду, шансов выжить нет.

Глава 16

Сквозь звон в ушах смутно различаю, как кто-то зовёт меня по имени. Темно, жарко. Постепенно шум затихает, и я начинаю различать голос лучше. На какую-то секунду кажется, будто это Джей. Я умерла, это понятно… значит, и он тоже?..

Но тут открываю глаза.

Лежу на спине на поверхности реки. Жара невероятная. Меня отнесло течением, но недалеко. Замечаю на склоне Фейна. Тот преодолел уже половину пути и как раз пробирается мимо тарраков. Оглядывается, видит, что я очнулась, подняла голову… Всё кругом озарено красным светом, словно в каком-то страшном сне.

— Орна! Не шевелись!

И только тут осознаю всю опасность своего положения. Чуть поворачиваю голову и вижу трещины, расходящиеся по плите вокруг меня. Даже от этого незначительного движения поверхность под моей спиной слегка проминается. Сквозь боль ощущаю, как сталкиваются и хрустят плиты. Нет, моя долго не продержится.

Соблюдая крайнюю осторожность, стараюсь подняться. Плита проседает ещё ниже.

— Сказано — не шевелись! — орёт Нерейт с вершины скалы. — Он тебя сейчас вытащит!

Но меня уносит прочь быстрее, чем Фейн спускается вниз. И вообще, в таких нечеловеческих условиях находиться просто невозможно, жара нестерпимая. Слышу громкий треск, и этот звук придаёт мне решимости. Оттолкнувшись локтями и пятками, перекатываюсь на бок. Плита сразу же раскалывается, и вверх выстреливает струя пара. Кусок, на котором я лежу, бешено раскачивается. Распластавшись на нём, изо всех сил вцепляюсь ногтями в камень. Спина и волосы усыпаны обжигающими осколками жидкого камня.

Постепенно осколок плиты выравнивается. Плывёт дальше как ни в чём не бывало.

Долго на одном месте лежать не могу — слишком горячо. Встаю на ноги. Стараюсь двигаться как можно более плавно, но получается не всегда. Но валяться, распростёршись на раскалённом камне, тоже невозможно. Плита чуть наклоняется, но тут же возвращается в прежнее положение.

Оглядываюсь на Фейна. У него всё нормально. Теперь следом за ним спускается Нерейт. Тарраки, кажется, наконец, поняли, что на их драгоценные яйца мы не покушаемся, и вообще угрозы для них не представляем.

Начинаю идти, осторожно распределяя вес. Дальний берег пологий, сверху донизу зарос особо стойкой разновидностью лишайника. Никуда лезть не придётся. Только до него ещё добраться надо.

С каждым шагом поверхность под ногами проминается. Голова кружится, на языке солёный привкус. На такой жаре обезвоживание наступает быстро. Надо спешить, но перед каждым шагом цепенею от ужаса при одной мысли, что плита под ногой треснет и я с головой погружусь в пылающую бездну.

На реке полно разломов, которые то сходятся, то расходятся. Приходится через них перепрыгивать, хотя от этого плиты запросто могут треснуть. Первый раз самый страшный. Приземляюсь на одно колено, стараясь перенести всю энергию прыжка на бедро.

Всё обходится.

Поднимаюсь на ноги и гляжу вверх, на летающих скатов. Те явно проявляют к нам интерес. Не нравится мне это. Для летающего ската я слишком крупная добыча. Он меня не поднимет. Однако попытаться может.

Фейн благополучно миновал тарраков, добрался до реки и теперь тоже переходит на другой берег. Если буду волноваться за него, на всё сил не хватит. Необходимо сосредоточиться на себе.

Перепрыгиваю ещё через один разлом, добираюсь до середины реки. Для равновесия держу руки под прямым углом к телу. Координация у меня хорошая, но поверхность под ногами такая ненадёжная, что хочется просто пуститься бегом и надеяться, что успеешь проскочить. Жара, красное сияние, постоянная опасность — я была права, точь-в-точь ночной кошмар.

И тут замечаю, что один из летающих скатов начинает снижаться. Летит медленно, но целеустремлённо, прямо на меня. Причём даже не опасается — знает, что отпор дать не смогу.

Напрягаюсь, хотя на поверхности реки из жидкого камня этого делать не следует. Сейчас он подлетит ко мне и проткнёт хвостом. Вот уже выгибает его…

Пора.

Отпрыгиваю в сторону, перелетаю через разлом, падаю, ударившись плечом, тут же поднимаюсь на четвереньки. Завершив маневр, наблюдаю, как летающий скат взмывает в небо, ничуть не расстроенный неудачей. Тут плита подо мной начинает двигаться. Только благодаря тому, что я готова была сорваться с места в любой момент, успеваю отскочить от струи пара. И снова приземляюсь слишком тяжело, приходится прыгать опять, пока и с этой плитой не случилось то же самое.

Теперь притормозить уже не могу. От жары кружится голова, вдобавок боюсь, что какой-нибудь из летучих скатов решит последовать примеру товарища по стае. До берега уже недалеко. Перепрыгиваю с одной крепкой на вид плиты на другую, те чуть наклоняются, но не трескаются. Двигаюсь на огромной скорости — насколько это вообще возможно — и преодолеваю вторую половину пути, даже не успев перевести дух.

На плитах возле берега трещин намного больше. Волей-неволей приходится замедлить продвижение. Но вот совершаю последний прыжок и чувствую под ногами твёрдую землю. Падаю ничком среди жёсткого лишайника, обнимаю берег, а потом ползу вверх, подальше от жара.

Ощутив наконец живительную прохладу, оборачиваюсь. Фейн преодолел уже почти две трети реки. Судя по выражению лица, он боится не меньше меня. Нерейт идёт сразу за ним, двигается чётко и уверенно. Если бы мы прихватили с собой мешки или надели доспехи, мигом бы утонули. Даже меч, который Нерейт хотел забрать у убитого охранника, мог сыграть роковую роль. Теперь понятно, почему вокруг форта не вырыли рва — с такой рекой он не нужен.

Но я всё преодолела. Доказала, что сбежать возможно. Я это сделала, и Фейн с Нерейтом сейчас тоже сделают. Главное, чтобы ничего не случилось…

Очень внимательно наблюдаю за Фейном, поэтому устремившегося на него летающего ската замечаю слишком поздно. Вот он, скользит над самой поверхностью реки. Кричу «берегись!», хоть и сомневаюсь, что от этого ему будет какая-то польза — слишком поздно. Но Фейн реагирует на предупреждение мгновенно, даже не вертит головой по сторонам, чтобы сообразить, откуда исходит опасность. Просто кидается вперёд. Летающий скат проносится мимо, задев его острым как бритва хвостом. Шипы проходят по рёбрам. Фейн выгибает спину и кричит.

Прижимаю ладонь ко рту. Фейн покачнулся, и на секунду мне кажется, что он вот-вот упадёт. Но похоже, всё не так плохо. Оправившись, Фейн проверяет, нет ли поблизости других летающих скатов, и продолжает путь.

Теперь не свожу с него глаз, мысленно приказывая, чтобы он добрался до берега, как будто одной силой воли могу сделать его шаги легче и не дать ему погрузиться в жидкий камень. Только когда Фейну остаётся до цели один шаг, позволяю себе вздохнуть с облегчением.

Иду вниз по течению, чтобы встретить его. Фейна отнесло немного дальше, чем меня.

Вытаскиваю Фейна на берег. Мои руки сразу становятся красными от крови. Тонкая ткань его одежды разрезана, через рёбра наискосок тянется длинная царапина, но, когда стягиваю с него рубашку, чтобы осмотреть рану, понимаю, что она вовсе не такая серьёзная, как сначала показалось. Кровь, конечно, есть — впрочем, на такой жаре она уже свернулась, — но серьёзных повреждений нет. Скоро заживёт. Если в рану, конечно, не попал яд.

— Не жжёт? — спрашиваю я, ощупывая кожу вокруг раны — вдруг где-нибудь застрял шип? — Как себя чувствуешь?

— Чувствую слабый, — отвечает Фейн. — И жарко…

Фейн в изнеможении садится, и я читаю у него на лице весь ужас, пережитый за последние несколько минут. У меня есть мантры чуа-кин, у него — своя философия, но только что мы боялись совершенно одинаково.

Опускаюсь рядом с Фейном на колени и обнимаю, его голова опускается на моё плечо. Фейн обнимает меня в ответ, крепко-крепко, будто боится, что, если отпустит, его сейчас унесёт. Ощущаю горьковатый запах его кожи, чувствую, как на висках и запястьях бьётся пульс.

Как же я соскучилась по моему сыну — словами не передать.

— Эй! — окликает Нерейт. Он вышел на берег ниже по течению. Слышу, как под его ногами хрустят камешки. Переводя дыхание, опускается на корточки рядом с нами и улыбается. — А мне объятия не положены?

Смеюсь, чтобы не заплакать. Сейчас времени реветь нет. Нерейт следит за летающими скатами, но те уже потеряли к нам интерес. Все глядим на форт Фаракца, зловеще сияющий в темноте пещеры. Отсюда камень света кажется бледной точкой.

Нерейт по-дружески хлопает меня по плечу:

— Отлично сработано.

Вдруг с колокольной башни форта до нас доносится звон.

— Смена закончилась, — тихо произношу я.

Но тут в колокол ударяют второй раз, потом третий, и внутри всё сжимается. Рано, слишком рано!

После долгого молчания Нерейт озвучивает то, что мы все и так знаем.

— Нет, — произносит он. — Это сигнал тревоги.

Глава 35

Лифты от Вейи до поверхности — один из самых неудобных видов транспорта. И наш в этом смысле ничем от других не отличался — высокая округлая кабина из заляпанного грязью чёрного металла, разделённая на три уровня, один поверх другого. Соединяет их лестница. На каждом уровне кресла расположены концентрическими кругами лицом к центральной колонне. Именно сквозь неё проходит столб, наподобие гигантского винта, по которому мы поднимаемся и спускаемся. Управление кабиной осуществляется путём контроля геотермального давления. А ещё по ходу движения кабина слегка поворачивается.

Сижу и слушаю скрип и лязг металла. На стенах висят металлические бра, которые светят то ярче, то слабее, но разогнать темноту не могут. Эти светильники — недавнее изобретение, энергию они получают от движения самого лифта. Я им не очень-то доверяю. Постоянно такое чувство, словно они вот-вот погаснут.

Мы, само собой, едем на верхнем уровне. Здесь, конечно, тоже шумно, нормально не поговоришь, но всё же потише, чем внизу. Вдобавок на первом уровне ужасно жарко — пол нагревается от жара шахты. Наш короткий отпуск был подарком неожиданно расщедрившихся Лисс и Касты — впрочем, если они что-то делают, то полумер не признают.

— Обязательно поезжайте! Никаких «не могу»! Отдохнёшь с семьёй!

— Брат тебя совсем замучил работой. Да и Ринна тоже. Не одно, так другое! Вместе почти не бываете.

— Мы же чувствуем, как ты из-за этого расстраиваешься, — сочувственно сюсюкает Лисс.

— Мы всё оплатим.

— Вот именно! Правда, чудесно?

— Ты для нас как сестра, это меньшее, что мы можем для тебя сделать.

Естественно, я согласилась. Отказываться себе дороже. Даже Ринна вытащили с работы — он как раз сопровождал какого-то влиятельного друга клана Каракасса. Впрочем, больше для солидности, а не оттого, что ему и правда так уж нужна была охрана. И наставников Джея уговорили, чтобы отпустили его из военной школы на несколько оборотов. Джей спросил, можно ли взять с собой Рейту, мы были не против, Лисс и Каста — тоже. Вот так и отправились вчетвером.

Катим в грохочущем лифте. Смотрю на сына и его возлюбленную. Джей от светильников пришёл в восторг. Прислушивается к каждому звуку, пытается понять, как действуют механизмы лифта. Джей у меня очень умный, логика у него работает фантастически, мышление упорядоченное. Больше всего Джея интересует, как устроены разные агрегаты и машины и что можно сделать, чтобы они работали лучше. Прямо не увлечение, а одержимость какая-то. Только ему в руки попадает какая-нибудь техника, сразу начинает с ней возиться. В наших апартаментах всё было завалено разобранными лампами, часами и всякими механическими игрушками, пока Джей не уехал учиться. Без всего этого в доме стало так пусто.

Но когда Рейта дотрагивается до руки Джея или наклоняется, чтобы что-то ему сказать, вижу сына в другом, новом свете. Лицо его сразу смягчается, и выражение глаз особенное, и смех не такой, как всегда. Джей влюблён, он обожает её. За чёткими, упорядоченными мыслями скрываются сильные, искренние чувства. Джей на самом деле чувствительный мальчик, когда был маленьким, часто плакал. Так называемым «крутым парнем» так и не стал. Правда, научился притворяться перед отцом, но никого провести не мог. Джей всегда был ближе ко мне, чем к Ринну.

* * *

По дороге лифт несколько раз останавливался, чтобы высадить пассажиров и впустить новых. До нашей остановки ехали много часов, она почти на самом верху шахты. Здесь почти все вышли, осталось всего несколько человек. Оказываемся в небольшой пещере, от которой расходятся полдесятка туннелей. Шагаем в самый центр царящего вокруг хаоса. Многочисленные торговцы установили под яркими лампами свои лотки, рассчитывая на наплыв покупателей. Продают всё — от яиц редких животных до пирожков и напитков. Одни предлагают подвезти, другие выискивают среди вновь прибывших тех, кому нужна работа. На некоторых прилавках — драгоценные минералы с самой поверхности. Кое-кто продаёт картины, на которых изображено ночное небо — вот северное сияние, вот на горизонте величаво плывёт покрытая фиолетовыми и чёрными полосками мать-планета Бейл. В стороне тесной группой стоят встречающие — ждут родных и близких или деловых партнёров. Пещеру верхом на крайлах патрулируют солдаты милиции, вооружённые пиками с обсидиановыми клинками. Воздух тёплый, сухой и душный. По пещере разносится гул голосов.

Рейта в буквальном смысле слова тащит Джея к загонам — там продают домашних крайлов. Я тоже крайлов люблю. Хорошие скакуны и выносливые, способные нести на себе большую ношу. А если крайла правильно обучить, из него может получиться отличный боец. Вообще-то крайлы обитают наверху, но и под землёй тоже отлично себя чувствуют. Во время сезона красных приливов они вообще почти наверх не выходят — укрываются от жары в лабиринтах пещер под самой поверхностью, а наверх возвращаются только с наступлением сезона отлива.

Рейта обожает животных. Потому и стала натуралистом. Гладит крайлов, столпившихся у стенки загона, те тычутся носами ей в руку. Некоторое время стою в стороне и наконец присоединяюсь к ней. Рейта улыбается мне. Я знала, как она радуется, когда находит между нами что-то общее, пусть даже такое незначительное. Как и Джей, Рейта очень чуткая и понимает, как нелегко, когда в жизни твоего сына появляется женщина, хоть я и старалась скрывать свои чувства. Рейта хотела, чтобы между нами установились хорошие отношения, и я отлично к ней отношусь, но эту слабую инстинктивную ревность полностью заглушить невозможно.

Необыкновенных способностей ладить с животными, как у Рейты, у меня нет, но гладить их мне нравится. Каждый крайл в несколько раз тяжелее меня. Такую зверюшку лучше не злить. Это мохнатые четвероногие существа ростом мне по плечо, но, если становятся на дыбы, делаются в два раза выше. Между пальцами скрываются острые, как ножи, когти. Широкие, плоские морды с крупными ноздрями, глаза едва виднеются из-под густых мохнатых чёлок. Торговец внимательно наблюдает за нами, хотя и делает вид, будто смотрит в другую сторону. Уже сообразил, что крайла покупать мы не собираемся, и перевёл нас в разряд надоедливых зевак.

— Да, они как раз в мамином вкусе, — говорит Джей Рейте. — Она у нас обожает волосатых и здоровенных.

Рейта ахает, возмущаясь такой наглости. В её присутствии проявляется вредная и нахальная сторона Джея, и это мне нравится. Пытаюсь дать ему подзатыльник, но Джей уворачивается и смеётся:

— Мимо! И таких людей ещё в Кадровый состав берут!

— Не хами, как не стыдно! А самого до сих пор мамочка отшлёпать может, — говорит Рейта и хлопает его по руке.

— Нет, меня бить нельзя. Я принадлежу Ледо. Если мама выведет из строя его офицера, ей мало не покажется!

Я не отвечаю. Глажу себе крайлов. Джей перестаёт меня дразнить, радуясь, что одержал победу.

— А что вам в них больше всего нравится? — с искренним интересом спрашивает у меня Рейта.

Оглядываюсь на неё. Черты лица изящные, гармоничные, волосы каштановые, на смуглой коже ещё не оставили свой след годы и заботы. В глазах читается живой ум. Всегда восхищалась её смелостью. Несмотря на риск, не боится работать на поверхности. Это меня сразу к ней расположило.

— Мне нравится, какие они стойкие и волевые, — чуть подумав, отвечаю я. — Когда наши народы ушли под землю, многие животные последовали за ними, чтобы не пропасть без людей, а эти остались. Они сильные. Умеют приспособиться к новым условиям, — указываю на потолок пещеры. — Мне нравится, что они живут там.

Рейта улыбается, на этот раз шире, и продолжает гладить крайла, который подталкивает мордой её руку.

Оставляю их наедине и присоединяюсь к Ринну. Тот придирчиво разглядывает ряд мечей, выставленных на соседнем прилавке. Вынул один из ножен и рассматривает со всех сторон.

— Великолепный выбор! Моя продукция изготовлена из лучших металлов, добываемых около поверхности! — бодро возвещает торговец. Ещё совсем молодой, не научился отличать потенциального покупателя от человека, просто убивающего время. Разглядел на плече у Ринна эмблему Кадрового состава и теперь изо всех сил старается не упустить престижного клиента. — Внизу таких не найдёте! Очень крепкий клинок, совсем не ломается, хоть на краггенов можно идти, хоть на кого угодно!

Ринн вставляет меч обратно и поворачивается ко мне, даже не удостаивая лезущего из кожи вон продавца ответом.

— Ну что, пошли? — произносит он. Как всегда. Не привык праздно время проводить. Не успокоится, пока не доберёмся до гостиницы.

— Пусть ещё немного побудут наедине, — говорю я, беру его под руку и отвожу в сторону.

— Специально для вас отдам за полцены! — кричит вслед продавец. Даже руками замахал, бедняга.

— Такое барахло и даром не взял бы, — бормочет себе под нос Ринн.

После поездки на лифте он не в настроении. Вообще-то меня умиляет, когда Ринн ворчит, уж очень трогательно у него это получается, но вслух ничего не говорю. Как-то сказала, что он очень милый, когда сердится, а Ринн усмотрел в этом угрозу своему авторитету.

Прогуливаемся между лотков, глазеем то на одно, то на другое.

— Как думаешь, ему хорошо? — неожиданно спрашивает Ринн.

— С Рейтой? По-моему, он её любит.

— Я имел в виду, в школе.

На некоторое время задумываюсь. Не оттого, что не знаю ответа, он мне давно известен. Просто подбираю слова.

— Он туда поступил ради тебя, — наконец говорю я.

Пауза. У Ринна глаза бегают, как всегда, когда затронута неприятная для него тема. Ринн вообще не любит говорить о таких вещах.

— Знаю, — наконец произносит он.

Всего одно слово, но для Ринна это шаг огромной важности. Признал-таки. Треснула броня. Усматриваю шанс, пусть и совсем крошечный, уговорить его. Не хотела, чтобы наш сын учился в этой школе. Но к тому моменту, когда это осознала, он уже туда поступал. А идти против желаний и сына, и мужа я не могу, не имею права. Джей хоть в миллионный раз готов повторить, что мечтает стать офицером эскаранской армии, а если лишу его этой возможности, на всю жизнь меня возненавидит.

Но мы все трое знаем, что на самом деле Джей хочет вовсе не этого, и почему он принял такое решение, тоже прекрасно понимаем.

Останавливаемся, покупаем ликёр в эмалевых кружках и присаживаемся за низкий столик перед палаткой. Ринн до сих пор чувствует себя неуютно. Вокруг шумит толпа. Нас окружают запахи готовящейся еды, пекущихся пирогов, повсюду продавцы, покупатели, животные… Но среди всей этой суеты мы словно сидим на своём собственном уединённом островке.

— Джей сильный, — задумчиво произношу я. — Но не в том смысле, в каком ты понимаешь это слово. Он волевой, целеустремлённый, талантливый. Мог бы стать выдающимся инженером, или архитектором, или изобретателем. Даже великим.

Тянусь к Ринну через стол и сжимаю его руку в своих.

— Я это понимаю. Его наставники понимают. Один Джей не понимает. Ему не до того — всё старается тебя порадовать.

Погрузившись в задумчивость, Ринн потягивает ликёр. По нахмуренному лицу сразу видно, что он переживает внутреннюю борьбу. Ринн человек простой, и другого мужа мне не надо. Именно за такого мужчину я выходила замуж — сердитого, грубоватого, боящегося светских сборищ как огня. Меня не волнует, что в последний раз он танцевал со мной на нашей свадьбе. Но есть у Ринна один очень серьёзный недостаток — упрямство. Если что-то решил, переубедить его практически невозможно. Легче океанское течение в другую сторону повернуть.

— Он сам решил, — наконец произносит Ринн. — Ну, поступать в военную школу.

— Конечно, сам. Хотел доказать, на что способен. Джею было всего четырнадцать, он стремился привлечь твоё внимание. Он же от тебя ни слова похвалы не слышал, с тех пор как не прошёл в Кадровый состав.

— Тебя послушать, так это я во всём виноват, — отвечает Ринн.

— Нет, я тоже виновата, — качаю головой я. — Мы оба виноваты.

— Теперь Джей ни за что не откажется.

— Правильно. Джей уверен, что из-за этого ты будешь его стыдиться. Если уж взялся, бросать нельзя. Дай ему понять, что считаешь это нормальным, и Джей уйдёт из школы.

— Я не хочу, чтобы он бросал, — бормочет Ринн, вцепившись пальцами в густую бороду. Он всегда так делал, когда нервничал.

— Знаю, — тихо произношу я. — Мечтаешь о сыне-воине, которого все боятся и уважают. Чтобы служил в Кадровом составе, как мы. Но только Джей не воин и никогда им не станет, как бы ни старался изменить себя.

Молчание затягивается, но с Ринном к продолжительным паузам привыкаешь быстро. За долгие годы я успела усвоить, что в такие моменты забрасывать мужа вопросами бесполезно. Это его только раздражает.

— Как убедить Джея, что я не против, когда я против? — наконец спрашивает он.

Вот она, непреодолимая проблема. Ринн человек честный, открытый и прямой. Физически не способен даже на самый мелкий обман. Вообще не понимает, как это можно — врать. Джей его мгновенно раскусит. Единственный выход — сделать так, чтобы Ринн на самом деле этого захотел. Всё, тупик.

— Хотя бы попробуй, — прошу я. — Ради Джея.

— Ладно, попробую, — обещает Ринн. Слово он сдержит, можно не сомневаться. Но оба мы уже тогда понимали, что ничего не выйдет.

Спустя некоторое время мы гуляем по полю среди золотистых лишайниковых стеблей. Коричневый ребристый купол гостиницы за нашими спинами возвышается над лесом карликовых микор. В этих местах микоры вырастают высокие, но даже эти грибы — просто карлики по сравнению с теми гигантами, которые населяют поверхность. У одних шляпки плоские, у других вогнутые, а у некоторых края закругляются, делая их похожими на шлемы. И все грибы сверкают разными цветами. Одни напоминают гигантские анемоны, другие закутаны в полупрозрачные вуали. Разнообразие поразительное.

Шагаю рядом с Джеем и Рейтой, восхищаясь пейзажем. Яркие шляпки грибов колышет ветерок, зверьки с хитиновыми панцирями снуют по толстым стеблям микоры. В воздухе носятся туда-сюда гау-гау — только чешуйчатые хвосты и крылья мелькают. Наблюдаем, как они ловят насекомых прямо в воздухе с помощью своих маленьких челюстей с острыми, как иглы, зубками.

Красивых мест и внизу много, но у этого есть одна уникальная особенность — свет. Он здесь удивительный. Мне приходилось посещать гроты, освещаемые флюоресцирующими грибами и прозрачными сине-зелёными сталагмитами. Трудно найти что-то более прекрасное и гармоничное. Видела знаменитые иллюминации йа-йин — сияние пламени и светящихся камней преломляется с помощью линз из драгоценных камней. Узоры были настолько великолепны, что я чуть не расплакалась от восторга. А дома свет всегда приглушённый, тщательно контролируемый, преломлённый, чтобы расходовать как можно меньше энергии. К искусственным источникам света надо относиться бережно.

Но это место наполнялось совершенно особым природным светом, невероятно ярким и опасным сиянием солнц. Оно бьёт по глазам, однако пробуждает древние, давно позабытые инстинкты. Ощущаешь нечто среднее между страхом и желанием увидеть его вблизи. Когда-то мы жили под этими солнцами, но потом решили уйти под землю. В глубине души, почти неосознанно, жажду ощутить их свет на собственной коже, как мои предки. Поднять глаза к небу, стоять под ним обнажённой и впитывать лучи каждой клеточкой.

Постоянно на поверхность поднимаются только натуралисты, первооткрыватели и картографы. Если нет привычки, долго там не продержишься. Правда, в последнее время на поверхность начали заглядывать и военные, причём всё чаще и чаще. Генералы обеих противоборствующих сторон сообразили, что тяжёлых переходов через узкие пещеры под самой поверхностью можно избежать, если пройти по верху. Правда, это тоже нелегко. Война на Каллеспе захватывает всё большие пространства.

Ринн остался в гостинице, он не особо любит бесцельные прогулки. Если его когда-нибудь и тянуло на поверхность, как меня, он никогда этого не показывал. Я, конечно, там ни разу не бывала, хотя пару раз подбиралась совсем близко. Не решалась выйти под открытое небо. Не знала, смогу ли. Но безумно хотела попробовать.

На пути нам не раз встречались дикие животные. Изящные, покрытые бежевым хитином четырёхноги с длинными тонкими лапами. Приземистые существа с серебристыми внешними скелетами, образующими панцири. Когда они прячут конечности внутрь, становятся похожи на гладкие камни. Рейта показывает на них Джею и объясняет, как они называются. Рассказывает, что это существа с поверхности, и панцирь им нужен, чтобы защищаться от мощных солнечных лучей.

Мне хорошо и спокойно, наслаждаюсь пейзажем и благоприятной температурой. Чувствую себя умиротворённой, как вдруг из этого состояния меня выводит восторженный вскрик Рейты. Она шла следом за каким-то маленьким прыгучим существом, которое начинало громко стучать щитками, как только та подходила слишком близко.

— Идите сюда! Нет, вы только посмотрите!

При звуках её голоса лицо у Джея светлеет. Он улыбается, хотя ещё и не знает, в чём дело. Если Рейта рада, значит, и он тоже рад. Никогда раньше не видела его таким.

Рейта обнаружила цветы. Небольшие, изящные, покачивающиеся на ветерке. Они растут группами у подножия серо-зелёной микоры. Над головками с белыми лепестками кружат крошечные насекомые.

— Ну надо же!

И впрямь удивительно. Цветы. В первый раз вижу, чтобы они росли в дикой природе.

— Наверное, света здесь не очень много, но достаточно. Как же нам повезло!

— Красивые, — говорит Джей, и, судя по торжественной интонации, совершенно искренне.

— И корни пустили… Удивительно! — бормочет себе под нос Рейта.

С таким чудом, конечно, соперничать трудно, но мы с Рейтой приготовили для Джея сюрприз. Он тоже ни разу не выходил на поверхность, и, в отличие от меня, даже поблизости не бывал. Полюбовавшись цветами, ведём его туда, где заканчивается территория гостиницы. Там высится скалистый склон, под которым раскинулись пропасти. И вот здесь можно увидеть уникальную природную достопримечательность.

Солнечный свет. Яркие белые лучи проникают внутрь сквозь трещины в потолке пещеры. Вокруг движутся чётко очерченные островки света, скользя по земле, стенам, виноградникам, полям и ирригационным каналам. Сотни мужчин и женщин в солнцезащитных костюмах трудятся на огромном участке плодородной земли внутри пропасти. Работники стараются держаться в тени, избегая прямого солнечного света. Они выращивают фрукты и другие культуры, которые могут существовать как раз в таких условиях не слишком интенсивного освещения. По воздуху кружат покрытые пухом споры, блестящие на свету, отчего воздух кажется туманным. И здесь тепло, не от огня или рокочущей на глубине магмы, а от солнц.

Джей поражён. Не только огромными размерами сельскохозяйственных угодий, но и светом, подобного которому раньше не видел. Наблюдаю, как впервые в жизни он смотрит на эти лучи, и вижу, как на глазах у Джея выступают слёзы, а горло сжимается. Это совершенно особенное ощущение. Неожиданно пробуждаются древние инстинкты. В далёкие эпохи наши праотцы жили на поверхности, и телесная память всё бережно хранит.

Рейта улыбается, прильнув к возлюбленному. Она умеет ценить его тонкую натуру, его чувствительность, и за это я отношусь к Рейте ещё лучше. Вдруг её любовь поможет Джею обрести уверенность и он перестанет наконец идти на поводу у отца?

Тут, словно по сигналу, появляется Ринн. Он идёт от гостиницы и машет мне рукой. А с ним другой мужчина, незнакомый.

— Подождите здесь, — говорю ребятам. — Я скоро.

Шагаю навстречу Ринну и незнакомцу. Сразу понимаю, что сейчас будет, и смиряюсь с неизбежным. Судя по эмблеме, это человек клана.

— Клану Каракасса требуются ваши услуги, — без предисловий начинает тот. Это обычная, стандартная фраза. От какого именно члена клана исходит приказ, нам не сообщают. Ни к чему сообщать информацию, которая не требуется для выполнения задания. Разумная привычка, если живёшь в мире постоянно плетущих интриги аристократов.

Оглядываюсь на стоящих рядышком Джея и Рейту. Держась за руки, они любуются озаряющим поля солнечным светом и ничего вокруг не замечают. Мне так хотелось провести побольше времени с ними, с Ринном. Я очень этого ждала, а теперь меня лишили такого шанса. Да, несправедлива жизнь.

Поворачиваюсь к агенту, лицо моё ничего не выражает.

— Что нужно сделать?

— В Мал Эйсте живёт один человек по имени Горак Джеспин. Ваши хозяева желают, чтобы с ним было покончено.

Глава 15

До нас доносится вой рака. Пещеры поглощают звук, от неровных стен отражается многоголосое эхо. Трудно определить, где находится источник. Но гурта идут по нашему следу со своими служебными зверями, и вперёд они продвигаются очень быстро.

— Кровь, — выговаривает Фейн, отдуваясь после трудного подъёма. Мы и без него знаем, просто не хотели об этом говорить. — Они взяли мой след.

Гурта быстро связали известие о побеге троих заключённых с пропажей работника. А может, нашли тела охранников, которые мы не слишком надёжно спрятали. Или надзиратель точно помнил, что запер дверь, и заподозрил неладное, когда обнаружил, что она открыта. Или Чарн, поняв, что его обманули, сразу помчался к охранникам. Или кто-то учуял запах из чулана, где в сундуке лежит тело бедной женщины. Учитывая, сколько в моём плане слабых мест, удивительно, как мы вообще смогли убежать.

Мы до сих пор в пещере, где стоит форт Фаракца. У нас хорошая фора, но гурта твёрдо намерены изловить беглецов, а теперь, когда наткнулись на следы крови Фейна, ни за что не отступятся. Хотя рана несерьёзная, ему по-хорошему нужно лежать и отдыхать, а иначе она постоянно открывается снова. Без оружия, втроём у нас никаких шансов победить наших преследователей. Я — единственная, кого обучали боевым искусствам. Против шести или семи облачённых в доспехи зверюг мне не выстоять. Мало того, каждая из них весит раза в три больше меня, а их заострённые, похожие на клювы челюсти способны ломать кости.

Единственный шанс спастись — оторваться от погони, но я гурта знаю, они народ упорный. Будут продолжать преследование, пока кто-то из нас не выдохнется. Скорее всего, это будем мы, а не они.

Карабкаемся по проходам, возникшим в давние времена в результате подземных катаклизмов, водной эрозии, протекающих в этих местах потоков лавы, а также благодаря жизнедеятельности питающихся камнем грибов, лишайников и насекомых, которые устраивают здесь свои жилища. Эти куда хочешь пролезут. Исторически сложилось так, что на Каллеспе подземные формы жизни развиты лучше, чем надземные. Были времена, когда на поверхности вовсе никто не обитал, а внутри гигантские каменные черви прогрызали туннели размером с большой город.

Идя на слабый запах, обнаруживаю огромную, давно остывшую лавовую траншею, идущую от главной пещеры. Движемся по ней, надеясь таким образом оторваться от рака. Четвероногим существам тяжелее подниматься по крутой, неровной поверхности траншей. Но сомневаюсь, что труднопроходимая местность сможет надолго задержать преследователей.

Перелезая через острые чёрные камни, карабкаемся вверх по склону, покрытому выступающими карнизами. На застывшей лаве выросли разноцветные минералы, образуя россыпи пузырьков и крупные кристаллы. Здесь темновато, но лучи от Дома Света помогают не сбиться с пути. Вокруг растут лишайники и карликовые растения, некоторые из них светятся сами по себе, чтобы привлечь насекомых.

Фейну приходится труднее всех. Он не умеет видеть в темноте так же хорошо, как мы, вдобавок потолок траншеи кажется ему слишком низким. Замечаю, что он всё время пригибается, хотя высота и ширина канала этого не требуют. В общем, с непривычки Фейну тяжело.

— Стойте, — произносит Фейн.

Мы останавливаемся, переводя дух, и оглядываемся на него.

— Они идут за мной, — повторяет Фейн со свойственной ему беззащитной искренностью. — Я пойду другой путь.

Нерейт поворачивается ко мне. Ему эта мысль в голову уже приходила. Нерейт ничего против не имеет и теперь ждёт, какое решение приму я.

— Иди один, — произношу я. — А я останусь с Фейном.

— Нет! — спорит Фейн. — Ты должна идти с ним. За вами нет погоня.

Даже не считаю нужным отвечать.

— Найдёшь дорогу обратно? — спрашиваю Нерейта.

— Конечно, я же говорил, — отвечает тот. Переводит взгляд с меня на Фейна и обратно. — Зачем тебе это? — произносит он.

Молчу. Нерейту всё равно не понять.

В начале траншеи раздаётся вой рака. Нерейт в отчаянии качает головой.

— Желаю, чтобы вы добрались благополучно, — говорит он, но безо всякой уверенности в голосе. Уже не сомневается, что нас поймают.

Направляется вдоль наклонного склона, но, прежде чем успевает отойти на пять шагов, в последний раз окликаю его по имени. Нерейт оборачивается и вопросительно смотрит на меня.

— У меня есть сын, — говорю я.

— Знаю.

— Откуда?

— Массима Лейтка Орна, замужем за Венья Эткеном Ринном. Про детей был не в курсе, но, судя по состоянию, в каком тебя привезли, можно было предположить, что погиб близкий тебе человек. Я так и подумал, что муж. А учитывая дальнейшие события… — Нерейт бросил взгляд на Фейна. — В общем, сопоставил факты.

Ну конечно. Хааду с их феноменальной памятью всё помнят. Как же это иногда бесит.

— Конечно, новостей от него не получала давно, последнее, что слышала, — их войска в Каралле, — рассказываю я. Каждое слово даётся с трудом. Приходится проталкивать их сквозь огромный ком в горле. Почему мне так сложно говорить про Джея? — Если сможешь, передай ему…

Вот именно — что? Когда я в последний раз видел твою мать, она была жива, но сейчас, скорее всего, уже нет? Ну не так же! Сказать, что я люблю его? Нет, через Нерейта такое не передашь. А хуже всего то, что я даже не знаю, сообщили ему о гибели отца или нет.

Если бы мы с Джеем могли встретиться лицом к лицу. Тогда я бы сразу нашла, что сказать.

— Скажи, что у нас дома спрятано письмо, — наконец произношу я. — От декана инженерного факультета в Университете Бри Атки. Оно лежит у меня в комнате, в ящике. Пусть пошлёт за ним кого-нибудь. Я ведь могу и не вернуться… а Джей должен о нём узнать.

— Я как раз буду проходить мимо Караллы, — отвечает Нерейт. — Если, конечно, гурта её ещё не захватили… В общем, сделаю всё, что могу.

Печально улыбаюсь. Нерейт поворачивается, но тут же замирает и снова глядит на меня.

— Если всё-таки доберёшься до Вейи… будут какие-то проблемы… — Нерейт умолкает. Лицо его очень серьёзно. — Не забывай, кто я.

Такое не забудешь. Нерейт — человек Серебряного. И сейчас он предлагает выступить связующим звеном между мной и безликой легендой криминального мира Вейи.

За все годы, которые я провела, изучая злачные места города и добывая секретную информацию с помощью шпионажа и подкупа, о Серебряном так ничего толком и не разузнала. Его имя в притонах произносят шёпотом, одно упоминание о Серебряном вызывает страх. Можно подумать, он и не человек вовсе, а ночной призрак.

Но про многочисленные дела Серебряного я наслышана изрядно. Его тайная сеть распространила своё огромное влияние на весь преступный мир, однако никому не известно, кто именно работает на Серебряного. Многие вообще сомневаются в его существовании. Кое-кто даже строит теории, что это просто вымышленный глава организации, у которой на самом деле и вовсе нет лидера. Никто ничего не знает. Поневоле восхитишься.

А теперь Нерейт обещает свести меня с Серебряным, если попрошу. Если вообще доберусь до дома.

Пожалуй, для Нерейта это равносильно «спасибо».

Хааду начинает спускаться в нижнюю часть траншеи, ответвляющуюся в другую сторону. Гляжу ему вслед, прекрасно сознавая, что могу никогда его больше не увидеть. Где-то в глубине души я об этом жалею. Нерейта есть за что уважать. Жаль, что не вышло пообщаться подольше.

— Готов? — спрашиваю Фейна.

Тот кивает, но долго не сводит с меня глаз. О чём думает, непонятно.

— Так мы от них не уйдём, — наконец заявляет Фейн.

— Да, — не стала спорить я. — Скорее всего, ты прав.

— Значит, надо идти туда, куда они за нами не пойдут.

— Нет такого места. Гурта скорее умрут, чем отступятся. Я их знаю.

— А на поверхность они пойдут?

Проходит много времени, прежде чем наконец отыскиваем канал, ведущий наверх. У нас обоих к тому времени кружится голова, мы совсем ослабли от усталости и голода, от постоянного лазанья и бега болит каждая мышца. Если бы тут было хоть немного воды, мы промыли бы Фейну рану, и тогда, возможно, оторваться от погони было бы легче. Но кругом нет ни капли.

Идём по пустынным туннелям на границе, здесь никто никогда не жил. Эта подобная паутине сеть неуютных пещер и глубоких разломов разделяла земли гурта и эскаранцев с незапамятных времён. В эти дикие места заходят только солдаты и бандиты всех мастей. На самом деле никому из воюющих сторон эти земли не нужны, но и отдавать их противнику никто не намерен из принципа. Почему только сейчас я осознаю, как это чудовищно и нелепо — отправлять на смерть многие тысячи ради бесплодных земель? Наверное, раньше меня это просто не затрагивало. Я не знала, каково это — потерять близкого человека во время приграничной стычки и постоянно бояться, что и другой может повторить его судьбу.

Фейн нарвал несколько охапок грибов и уверяет, что они съедобные. Жуём их понемногу, засовывая в рот, когда руки свободны. Грибы очень горькие, вкус отвратительный, но Фейн клянётся, что они точно не ядовитые.

— Дети Солнца тоже прячутся от неба, как и вы, — рассказывает он. — Когда начинается сезон бесконечных дней, мы живём в надземных пещерах. Там внутри эти грибы тоже растут.

Приходится верить ему на слово. Одна я бы всё равно пропала. Грибы просто на редкость невкусные, но это всё же лучше, чем ничего, ими можно хотя бы утолить голод.

Движемся наверх, ориентируясь по дуновениям в воздухе. Туннель становится совсем узким. Почти вертикальная расщелина с отвесными стенами. Из складок сочится вода. Фейн пробует её, объявляет, что в воде «ничего нет» — чего именно в ней нет, даже спрашивать не хочу, — и мы наконец получаем возможность попить.

Гурта совсем близко. Карабкаемся по расщелине, цепляясь за выступы. Утешаю себя мыслью, что рака такой подъём точно не под силу. Солдатам придётся оставить их и следовать дальше одним. Возможно, мы всё-таки сумеем оторваться.

Ужасно хочется прилечь и заснуть, хотя и понимаю, что в таком случае не проснусь уже никогда. Нет, нельзя, мы уже зашли слишком далеко. Теперь останавливаться нельзя.

Из-за Фейна приходится идти медленнее, однако его выносливость меня поражает. Видимо, Дети Солнца на самом деле сильнее, чем может показаться на первый взгляд. Всегда считала Фейна болезненным, ведь он такой худой и пассивный, а ещё плакал, когда его били. Но потом припоминаю, что, работая в кузнице, Фейн никогда не жаловался и не пытался схалтурить. Он происходит из расы кочевников, удобств у них намного меньше, чем у нас, и суровая жизнь на поверхности наверняка закалила их. Нет, Фейн кто угодно, но только не неженка.

Стараюсь не думать, сколько нам ещё осталось лезть. Сосредотачиваюсь на том, за что ухватиться, на что поставить ногу, как бы половчее подтянуться. Капли воды, собирающиеся в небольшие озерца, задают нашему движению ритм. Думаю о том, как удивительно, что вода отражает растущий на потолке светящийся лишайник, и только так его можно разглядеть как следует. Медитирую, думаю о своём, и выносить подъём становится легче.

Физическая боль — это нестрашно, её преодолеть легко. Есть боль гораздо хуже.

Приближаемся к верху, и тут оказывается, что туннель стал ещё уже — видимо, это последствия разрушительного землетрясения. Едва пролезаем внутрь. Беспокоюсь, справится ли Фейн. Даже для нас, подземных жителей, здесь слишком узко. А ему с непривычки должно быть ещё тяжелее.

Фейн делает глубокий вдох, затем выдыхает и протискивается внутрь. Хоть он устал не меньше меня, но сдаваться не намерен.

Через некоторое время туннель неожиданно для нас снова расширяется, причём намного. Вылезаю и вижу, как Фейн появляется из него и направляется в пещеру порядочных размеров. Сюда бы шесть человек могло поместиться, и ещё место осталось. Потрескавшиеся кости и остатки чего-то, похожего на гнезда из лишайника, свидетельствуют о том, что раньше здесь жили какие-то звери, но теперь они отсюда ушли, причём давно.

— Скоро придём, — объявляет Фейн, еле ворочая языком от усталости.

Шагаем вдоль узкого ручейка и обнаруживаем ключ, пробивший себе дорогу сквозь камень. Фейн начинает пить, я тут же к нему присоединяюсь.

— Чувствуешь запах? — спрашивает он.

Да, чувствую. Тёплый, сухой, совершенно незнакомый.

Продолжаем путь. Пещер здесь много, целая сеть, приходится тщательно выбирать, куда поворачивать. Слышим, как вдалеке перекликаются какие-то существа. Низкие громовые звуки — так же звучит язык краггенов, только эти звери словами, конечно, не пользуются.

Через некоторое время, снова ориентируясь по дуновениям ветерка, обнаруживаем небольшой вертикальный туннель. Фейн лезет первым, я за ним. Когда выбираюсь наверх, вижу, как он сидит на полу неподалёку, худые рёбра проступают сквозь ткань рваной рубашки.

В этом месте есть что-то такое… Чувствую прежде, чем успеваю увидеть. В верхнем углу камни кажутся белыми.

Свет солнц.

Прикрываю ладонью заслезившиеся глаза. Поглядела на свет, и теперь перед глазами стоят пятна. Вдруг чувствую необъяснимый страх. Такая близость к поверхности пугает меня. Кажется, будто от света исходит какая-то опасность. Теперь начинаю жалеть, что позволила Фейну уговорить себя.

— Что теперь? — спрашиваю я.

— Будем ждать.

— Значит, сначала лезли на такую высоту, торопились, а теперь сядем и будем ждать? Вот какой у тебя план? — возмущаюсь я.

— Да. Надо ждать, пока небо не будет тёмное.

— Фейн, за нами по пятам идут гурта! Вот-вот догонят! — Отворачиваюсь от света, лихорадочно соображая, как выбраться из западни. Поверить не могу, что он завёл нас обоих в этот тупик. Зачем я ему только поверила? — Пойдём обратно. В пещеры. Без рака они нас выследить не смогут.

— Нет, гурта слишком близко.

Фейн прав. Значительная часть этого туннеля совершенно прямая, безо всяких ответвлений. Дело кончится тем, что наткнёмся прямо на гурта и только ускорим неизбежное. И всё-таки…

— Неужели даже попытаться не хочешь?

Фейн качает головой.

Вроде надо на него разозлиться, но сил нет. Хочется что-то делать, но невозмутимость Фейна заразительна. Совершенно жуткая ситуация — мы почти у цели, и при этом достичь её не можем. Так и тянет сорваться с места и побежать, всё равно куда — хоть на поверхность, хоть прямо на гурта, однако спокойствие Фейна невольно передаётся и мне. Не хочется ни орать, ни суетиться. Я слишком измотана.

Сажусь рядом с Фейном. Долгое время просто молчим. Первой тишину нарушаю я:

— В принципе некоторое время мы сможем от них отбиваться. Если поднимемся вот на тот склон.

Фейн в очередной раз награждает меня снисходительным взглядом, будто ребёнка, как бы говоря «ну ты и выдумаешь». И он, конечно, прав. Можно было задержать их около узкого разлома, но этот участок они уже преодолели. Кроме того, с ними будут лучники, которые нас на этом склоне мгновенно пристрелят.

— Ты так и не дорассказал свою историю, — вдруг вспоминаю я.

Фейн вопросительно хмыкает.

— Про с'тани. Древних людей, которые были одной расой.

— Ты помнишь, — произносит Фейн, и всё лицо его озаряет самая искренняя на свете улыбка. Зрелище совершенно удивительное, словами не описать.

Фейн устраивается поудобнее и начинает рассказ. Причём говорит, словно учитель с учеником. Вспоминаю, что Фейн мечтает стать первым представителем народов, живущих на поверхности, поступившим в университет в Бри Атке. В первый раз отмечаю, что научная карьера как раз для него.

— Давно-давно было два народа, с'тани и а-яка-ай — подземные люди, теперь вы их зовёте умбра, краггены и йа-йин. Они уже тогда жили под землёй, а с'тани под солнцами. В те времена они ходили под небом без одежды. Но потом солнца им за это отомстили, и настали тяжёлые времена. Пришла болезнь, и с'тани злились и винили в этом друг друга. Так один народ поделился на много. А потом они все ушли под землю, чтобы убежать от болезни. Гурта, банчу, хааду и сорок племён, которые теперь перемешались и стали Эскаран.

— Не так уж и перемешались, — возражаю я. — До сих пор все знают, кто от кого происходит. Ринн — венья, они здоровенные, как крайлы, и с крупными лицами. У фента рыжие волосы и жёлтые глаза. У натка красивые, гармоничные лица.

— А какие есть твои люди? Ты из племени массима.

— Маленькие, с тёмными волосами, карими глазами и смуглой кожей. Я типичная массима. А вообще-то с нашими национальностями не так всё просто. Ребёнок может принадлежать племени либо отца, либо матери. Иногда выбирают то, какое ему больше поможет в жизни.

— А твой сын?

— Массима, — отвечаю я. — Венья он никогда не был. Рассказывай дальше.

— Одни пошли под землю, а другие не хотели. Они назвали себя а-Сура-Сао, что есть означает Дети Солнца. Они надеялись преодолеть болезнь и получить…

Фейн разводит руками, не в силах подобрать нужное слово.

— Иммунитет?

— Да. Как с другими болезнями. Они думали, многие умрут, но те, которые выживут, уже никогда этой болезнью не заболеют. Они сказали — мы докажем нашим братьям и сёстрам, что бежать не надо. Лучше умереть здесь, чем жить внизу. Они будут помнить нас, а потом вернутся, и мы опять будем жить под небом все вместе.

— К сожалению, не получилось, — произнесла я, выглядывая из-за стены. Вдалеке переговариваются гурта. Вечно у них рты не закрываются. Вот ведь народ — поразительно упёртые и так же поразительно неорганизованные.

— Многие умерли, пока мы не поняли, что надо делать с этой новой болезнью, — продолжает Фейн. — Стало хуже. Но мы научились, потому что не хотели вниз. И мы ждали, когда придут наши братья и сёстры, чтобы научить их тоже.

— Но они так и не пришли.

— Пришли, но через долгое-долгое время. Они нас забыли. Мы их приветствовали, а они нас убили. Они нас испугались, говорили, что мы дикари.

— Кто были эти люди? Наши? Эскаранцы?

— Не помним. Мы вас тогда не различали. И после этого мы решили. Пусть вы сами учитесь. Вы не заслужили, чтобы мы вам помогали. — Фейн неопределённо пожимает плечами. — Мы ходим только совсем близко под землю, чтобы торговать и меняться. Но ненадолго.

— Отчуждение порождает враждебность, — изрекаю я. — Так всегда бывает.

— Ты это знаешь и всё равно ненавидишь гурта.

— Уж кто-кто, а я на это право имею. Гурта убили моего мужа. И взяли меня в рабство, когда я была маленькой девочкой.

— Не только, — качает головой Фейн. — Есть ещё другое.

Понятия не имею, как он догадался. Иногда проницательность Фейна даже пугает. Киваю, но откровенничать не собираюсь.

— И всё равно ты ими восхищаешься.

— Да! — рявкаю я. — Ты прав. А кто бы не восхитился? Я жила среди них. У них выдающаяся культура, поэзия, произведения искусства, технические изобретения, а песни и книги такие, что ты рыдать над ними будешь. Но при всём при этом гурта цепляются мёртвой хваткой за эти свои древние законы и правила. Из-за них нам никогда не договориться, вот почему мы всё время воюем. Эскаранцы хвалят гурта, только когда наши учёные найдут развалины какого-нибудь их великого города. Тут сразу начинаем ахать — какое чудо мы разрушили! Всем сразу становится стыдно, а потом как ни в чём не бывало затеваем новую свару, и дело опять заканчивается тем же!

Вдруг осознаю, что кричу. Как бы гурта не услышали. Есть у Фейна такое неприятное качество — вечно за живое заденет. Поспорить готова, он это делает специально.

— Мне очень неприятно, что приходится признавать их хорошие качества, — добавляю я, на этот раз тише. — Ненависть к врагу должна быть чиста, подобно боевому клинку. Нельзя позволять себе восхищаться врагом, или у тебя не хватит духу убить его.

Фейн смотрит на землю меж раздвинутых колен и о чём-то размышляет.

— У нас есть… как это… поговорка. По-вашему примерно вот так. Ненависть похожа на огонь. Того, кто разжигает её в сердце, она сожжёт.

Уже придумываю язвительный ответ, но потом передумываю. Очень хорошая пословица, правильная и всё такое, но добрые советы, которым ты не в состоянии последовать, всегда раздражают. Что он мне предлагает — перестать ненавидеть? Как просто. Может, мне тогда ещё день с ночью местами поменять?

Не успеваю об этом подумать, как вдруг замечаю, что света в пещере стало меньше. Глазам своим не верю.

— Готова? — спрашивает Фейн, поднимаясь на ноги.

Молча смотрю на него, не в силах выговорить ни слова. Темнеет прямо на глазах.

— Что это такое? Почему свет пропадает? — спрашиваю я.

— Мы это называем полусвет, — поясняет Фейн, вставая на ноги.

— И ты знал заранее? Столько времени провёл под землёй и не сбился с ритма?

— Для нас это есть жизненно важно, — отвечает Фейн. — Инстинкт.

Слышу звук отпущенной тетивы, и через секунду в его сторону летит стрела. Но этого времени достаточно, чтобы я успела оттолкнуть его в сторону. Стрела пролетает так близко, что задевает его волосы. Из темноты пещеры у нас за спиной раздаются громкие ругательства.

Пускаемся бегом. Снаружи становится темнее, и мы несёмся навстречу ускользающему свету. Вторая стрела отскакивает от стены пещеры и, звякнув, падает на пол.

Стремительно забегаем за угол и, не успев дух перевести, покидаем мой мир и врываемся в мир Фейна.

Глава 14

Выход из пещеры — внизу пустынного горного склона. Вокруг — широкая плоская равнина, усыпанная жёлто-коричневыми камнями, и тянется она до самого обрыва. А там — глубокий каньон, окружённый вертикальными отложениями породы и далёкими горными пиками.

По дну каньона стелется густой туман, над которым возвышаются шляпки гигантских грибов. Микора. Апартаменты Каракасса устроены в глубоко уходящих под землю корнях одного из таких грибов. Те, что пониже, напоминают плавающие в дымке круглые островки, другие возвышаются над ними, а вокруг широких ножек виднеются толстые диски. Неровные верхушки колонн из песчаника смутно проглядывают сквозь белые облака пара.

А наверху — небо. Пугающее небо.

На горизонте сразу притягивает взгляд огромный Бейл, планета-мать, будто нависающая над поверхностью. Мы выскакиваем из пещеры и съезжаем вниз по склону. Бейл представляет собой огромный шар, расцвеченный чёрным, фиолетовым и зелёным. Планету опоясывают тёмные светящиеся облака ядовитых для любого живого существа газов, а под ними бушуют шторма таких же невероятных пропорций, как и сам Бейл. По сравнению с Бейлом не только мы, его спутник, но даже восходящие солнца кажутся крошечными. На фоне планеты до сих пор виднеются следы недавнего заката.

Полусвет. Так называемая ложная ночь, которая начинается, когда планета-мать заслоняет одно или оба солнца. Но это ненадолго. Вдалеке небо уже светлеет, возвещая скорое появление другого солнца. Скоро будет вторая заря, и к этому времени мы непременно должны достичь укрытия.

Думаю о тысяче вещей одновременно, мысли так и кружат в голове. Страхи и инстинкты борются друг с другом, но главное — мне кажется, выходить на поверхность неправильно. Одна мысль, что над головой нет потолка пещеры, внушает беспокойство, словно без преграды меня просто поднимет и унесёт в это огромное небо. Боюсь, что не успеем до восхода солнца. Полусвет скоро закончится. Что же тогда будет?

Но нет, нельзя сейчас об этом думать. Надо бежать. Сосредоточусь на спуске, иначе так и застыну на одном месте. Каждая клеточка тела пульсирует усталостью. Короткая передышка не помогла восстановить силы после побега из форта Фаракца. Но прямо за нами гурта, а они ещё поопаснее солнц. Придётся во всём полагаться на Фейна. Это его мир. Что ж, доверюсь Фейну.

Когда оказываемся внизу, из пещеры появляются гурта. С такой высоты им очень удобно прицеливаться в нас из луков. Вроде бы расстояние слишком большое, с такого по цели не попадёшь, но гуртских лучников это не смущает.

— Фейн! Не беги напрямик! Петляй! — кричу я.

Фейн немного впереди меня. На этот раз он выступает в роли проводника. Фейн направляется к затянутому туманом каньону. Это единственное укрытие, до которого отсюда можно добежать. Снизу до нас доносится стрекотание и попискивание каких-то существ — видимо, ночные звери, обманутые темнотой.

Фейн начинает выделывать зигзаги, я тоже. То несёмся быстрее, то притормаживаем, то скачем в разные стороны. Со стороны наверняка выглядит нелепо, но это единственный способ уклониться от стрел гурта. Уже через несколько секунд убеждаюсь, что была права на этот счёт. Стрела проносится совсем близко, чуть не воткнувшись мне между рёбер. Вот ещё три, но эти летят совсем в другую сторону. Последняя, не долетев, падает на землю за нашими спинами. Мы отбегаем всё дальше и дальше, а они стоят на одном месте и стреляют.

Рискую обернуться. Нет, гурта всё-таки решились пуститься за нами в погоню. Окликаю Фейна. Тому ничего объяснять не надо, он сразу понимает, в чём дело. Мигом припускает быстрее, а я за ним.

Начинает дуть сильный ветер — видимо, из-за перепада температуры. Воздух прохладный и сухой. Небо покрыто многочисленными звёздами и полосками синих облаков. На поверхности Бейла сияют зарева, на боку виднеется что-то вроде щупалец. Как раз здесь за планету зашло солнце.

Чувствую сквозь подошвы твёрдую каменную поверхность. Стараюсь не отвлекаться и по сторонам не глазеть. Гляжу только прямо перед собой, в спину Фейна. Он несётся в сторону каньона так, будто, добежав до края обрыва, намерен просто спрыгнуть вниз. А что, в крайнем случае это лучше, чем то, что нас ждёт, если гурта нас поймают.

С плодородных земель на вершинах гор до нас долетают мирно плывущие в воздухе личинки. Планируют то в одном воздушном потоке, то в другом, используя свои напоминающие капюшоны мембраны в качестве парашютов. Под ними скрываются толстые тельца. Личинки направляются прямо к туманному морю.

Но отвлекаться нельзя. Я и так уже запаниковать готова.

Неожиданно Фейн меняет курс. Что-то заметил. Пытаюсь понять, что именно, но не могу, поэтому просто следую за ним. Направляемся в сторону каменной горки около самой пропасти. Мой врождённый инстинкт требует, чтобы я немедленно возвращалась под землю. Если надо, села на корточки и сама себе ход прорыла. Чувствую близость рассвета, над горами вот-вот поднимется второе солнце. Я словно зверь, которого вот-вот настигнет хищник. Не знаю, как Фейну, он привычный, но мне рассвета точно не пережить.

Неожиданно стрела ударяет меня в плечо, будто молоток, и сразу ощущаю острую боль. Умудряюсь каким-то чудом сделать ещё шагов десять, но потом силы меня оставляют, и я валюсь навзничь. Надвигается болевой шок, но я человек тренированный и умею с этим бороться. Сжимаю зубы и концентрируюсь. Только начинаю вставать, как вторая стрела пролетает совсем рядом, задев камень. Скоро у этих гадов стрелы закончатся?

Тут подбегает Фейн, помогает мне подняться, и мы снова бежим. Спереди из плеча торчит наконечник стрелы, при каждом шаге задевающий ключицу, но главное — рука не онемела, я её чувствую и пальцами пошевелить могу. Всё в порядке, только лёгкая дурнота накатывает.

И тут понимаю, куда мы бежим. Вот она, щель в каменной горке. Той самой, что около обрыва. Значит, здесь и будем прятаться.

Небо слева становится фиолетово-синим, удивительно ярким. Верхушки гор словно вспыхивают огнём.

Просвистела ещё одна стрела, но, к счастью, мимо цели. Гурта, наверное, и сами поняли, в какой ситуации оказались. Небо светлеет, скоро рассвет, нам обязательно надо успеть. А вот им назад уже не добежать.

До расщелины ещё далеко, как вдруг над горами возникает краешек второго солнца.

Рассвет.

Всё кругом белеет. Ослепительно-яркий белый свет, а кое-где светло-голубой. Вокруг на земле появляются тени. Вдруг каждый камешек под ногами становится ясно виден, каждая деталь пейзажа теперь проступает отчётливее. Невольно зажмуриваюсь. А вместе со светом приходит и жар, покалывающий кожу, — обжигающий, беспощадный.

Ощущаю боль и страх. Кричу, но кажется, будто голос звучит издалека. Закрываю лицо рукой. Не вижу, куда бегу. Сердце бьётся так часто, словно вот-вот лопнет. Спотыкаюсь, пытаюсь восстановить равновесие и снова кричу.

Фейн тоже кричит, пытается что-то мне сказать. Слов разобрать не могу. Но, как ни странно, продолжаю переставлять ноги. Солнце жжёт, как огонь. Будто в костре очутилась.

Надо как можно быстрее укрыться от этой голубой звезды. Лёгкие болят, голова кружится. Падаю, но Фейн успевает меня подхватить.

— Не останавливайся! — кричит он, и на этот раз я его слышу. — Тебе нельзя останавливаться!

И наконец мы оказываемся в тени. Долгожданная тень. Какое счастье. Не помню, как очутилась внутри расщелины, под защитой толстого слоя камня. Фейн проталкивает меня вперёд. Стрела в плече задевает об стену. Чуть не теряю сознание от боли, но это другая боль, не такая, как та, что я только что испытывала. В голове всё плывёт. Сидим, втиснувшись в узкую расщелину, и Фейн прижимает меня к себе.

Слышу крики гурта. Словно издалека, хотя они совсем рядом. С трудом поднимаю голову, ощущая кровожадное желание посмотреть, как их настигает возмездие. Вот-вот готова лишиться чувств, но пока я в сознании.

Глаза быстро приспосабливаются к свету, так что вижу все детали. Гурта падают на землю, хватаются за головы, издают оглушительные крики, совсем как я недавно. На бледных щеках появляются фурункулы и язвы. Гурта бьются в конвульсиях. Волосы у них выпадают. Они царапают собственную кожу, которая, видимо, невыносимо чешется, на коже появляются раны, но кровь мгновенно запекается. Из носов и изо ртов тоже течёт кровь. Крики гурта становятся всё тише, белые глаза желтеют и закатываются. Один за другим они падают и застывают, а вскоре сразу начинают тлеть под безжалостным солнцем.

Как заворожённая, не могу отвести взгляд от пугающего зрелища. Никакого злорадства не чувствую. Такого даже гурта не заслужили.

Вскоре все они мертвы, тела их обуглены. Одни доспехи уцелели.

Постепенно прихожу в себя. Кожа горит и чешется. Плечо пульсирует болью в том месте, в котором торчит стрела. Я в таком изнеможении, что вот-вот отключусь. Но самое сильное чувство — облегчение. Мы спаслись и от солнца, и от врагов.

Я жива. Я была под солнцем, я на поверхности, и я жива. Ощущение непередаваемое, от восторга кружится голова. Теперь хочется всё вокруг увидеть, потрогать, попробовать. Тут и вовсе захватывает дух, на меня накатывают непонятные чувства. Сама не знаю, зачем я хочу это сделать, но всё же делаю.

Здоровой рукой хватаю Фейна за волосы, притягиваю его к себе и целую в губы, жадно и настойчиво.

Как странно. Непривычно целоваться с мужчиной без бороды, к тому же губы у Фейна тонкие и мягкие, не такие, как у Ринна. И ни на кого из эскаранцев тоже не похоже. Всё незнакомо, всё не так. Даже не успев ещё заметить, что Фейн мне не отвечает, понимаю, что не должна была этого делать. Но остановиться не в силах.

Фейн деликатно отстраняется и прикрывает губы ладонью. В глазах его грусть и то глубокое, мудрое понимание, которое я терпеть не могу.

— Не надо, — тихо произносит он.

Вскоре меня настигает слабость.

Фейн даёт мне немного отдохнуть, прежде чем устремляемся в глубь расщелины. Очень хочется лечь и заснуть, но надо ещё вынуть стрелу из руки и добраться до безопасного места, пока я ещё в состоянии стоять на ногах. Эта расщелина, образованная давно сменившим русло потоком, достаточно широка, чтобы мы с Фейном могли идти рядом. Фейн уверен, что по ней мы сможем спуститься в каньон, но я-то знаю, что с торчащей в плече стрелой так далеко не дойду. Поэтому отламываем древко, и я на несколько секунд вырубаюсь. Дальше отламываем наконечник, это мне даётся ещё тяжелее, потому что остаюсь в сознании.

Окружающий холод помогает мобилизоваться и мыслить яснее. Нельзя отчаиваться. Надо идти вперёд. И тогда у меня будет шанс достичь цели.

Фейн оказался прав. Ещё бы, здесь он в своей стихии. Расщелина ведёт к самому дну каньона. На Фейна, судя по всему, наше короткое пребывание на солнце никак не повлияло. На выражения сочувствия в мой адрес он времени не тратит. А мне всё больше и больше хочется сдаться. Всё равно не дойду. Но Фейн не даёт мне останавливаться.

На дне каньона болотисто и сыро. Какие-то толстые ползучие существа выбираются из пузырящегося водоёма и оборачиваются вокруг стеблей лишайниковых деревьев. Огромные грибные цветы напоминают толстые котлы, только пятнистые и с прожилками. Эти хищные существа приманивают ни о чём не подозревающих насекомых. Над головой образуют арки узловатые корни микоры, с которых свисают сине-зелёные водоросли. Кругом слышны уханье и кудахтанье неизвестных мне птиц. Вот что-то стремительно ползёт по ветке лишайникового дерева, но, прежде чем успеваю разглядеть, что там за зверь, он скрывается из вида.

Здесь туман совсем лёгкий, светло-серый. Над нами ярким светом сияет белая дымка. Видимо, здесь мне находиться можно, потому что туман в некоторой степени защищает от солнца, а может, оно ещё просто сюда не добралось. Впрочем, какая разница? Бреду, спотыкаясь, руки и ноги будто каменные. Стараюсь не отставать от своего проводника.

Переставляю одну ногу, потом вторую.

Двигаюсь вперёд.

Фейн обнаруживает на склоне выступ из земли и камня, с которого, словно занавес, свисают лианы. С видом человека, занимающегося давно привычным делом, проверяет, нет ли там зверей, изучает растительность и только потом даёт мне знак, чтобы я лезла внутрь. Я всё время дрожу. Кожа сильно зудит, но чесаться не решаюсь — вспоминаю, как гурта раздирали себя в кровь. Вдруг со мной случится то же, что и с ними? Фейн, наверное, знает. Но спросить не решаюсь.

Прячусь под этим карнизом и опускаюсь на мягкий суглинок. Пахнет свежестью, влагой и какими-то местными растениями. Глаза слезятся, их начинает щипать. Плечо немеет. Я боюсь, но не боли и даже не смерти, а собственной беспомощности. Это для меня хуже всего.

Фейн поспешно меня осматривает. Поражаюсь, какое спокойное у него лицо. Сначала меня это успокаивает, но потом вспоминаю, что он всегда такой. Знаю-знаю, о чём Фейн думает. Если умру, значит, «такая есть моя судьба». Если поделать ничего нельзя, значит, так надо, всё правильно. И особо убиваться по мне Фейн тоже не станет. У них, Детей Солнца, это, видно, не принято.

— Никуда не уходи, — говорит он и неожиданно улыбается.

— Шутишь, что ли? — слабым голосом выговариваю я, едва шевеля пересохшими губами. — Ты уж постарайся, чтобы я выжила, я тебя тогда нормальным шуткам научу.

— Сделаю всё, что могу, — отвечает Фейн и уходит, скрывшись за занавесом из лиан.

Засыпаю. Хотя болит каждая клеточка, усталость в конце концов берёт своё. Фейн приносит мне воду внутри похожей на воронку шляпки гриба-цветка и заставляет пить, хотя горло пылает от каждого глотка. Затем садится рядом с моей головой и протягивает мне палочку, чтобы зажала в зубах. Знаю, что сейчас будет, поэтому вопросов не задаю, и Фейн тоже молчит. Чувствую вкус земли, а ещё чего-то горького и едкого. Когда Фейн выдёргивает из раны древко, чуть не перекусываю палочку пополам.

Фейн чем-то обрабатывает рану, перевязывает её полосками ткани, оторванными от собственной рубашки, а потом велит мне съесть сладкую пасту, завёрнутую в шляпку безвкусного гриба размером с мою ладонь. Затем толчёт какие-то споры и растирает по моей обнажённой коже, отчего зуд проходит. Действует Фейн быстро и уверенно, совсем как врач, а я не сопротивляюсь, потому что выбора нет. В жизни так плохо себя не чувствовала.

— Готово, — объявляет Фейн.

Смотрю на него, не в силах произнести вопрос, который меня на самом деле волнует, но Фейн всё читает по глазам.

— Всё пройдёт через три дня или не пройдёт, — объясняет он. — У тебя кожа слабая, не такая, как наша. Не знаю, серьёзно тебя обожгло или нет.

— А если серьёзно?

— Умрёшь. Будет очень больно. Я тогда для тебя сделаю яд.

От неожиданности поперхнулась. Вот это прямота.

— У эскаранцев есть слово «тактичный». Знаешь, каких людей так называют?

— Тех, которые врут. Правильно?

Несмотря на боль, улыбаюсь.

— Правильно, — хрипло выговариваю я и снова засыпаю.

Глава 13

Не знаю, сколько проходит времени. То бодрствую, то снова засыпаю. Впрочем, одно состояние не сильно отличается от другого. Лихорадочные кошмары мешаются с галлюцинациями, и так весь день. Иногда всё-таки осознаю, где нахожусь, — лежу под каменным навесом, а Фейн сидит рядом и что-то говорит. Но чаще погружаюсь в мир страшных снов, порождённых болью. Ясно соображаю редко, в основном брежу.

Передо мной предстают лица из прошлого. Наставник Аллет, Аила, Керен, Хорик. Кто-то всё время повторяет одно и то же имя. Белек Аспа. Да кто ж это такой и где я о нём слышала?

Через некоторое время чувствую, что меня начинает сильно тошнить. Фейн вытирает мне лицо и всё равно заставляет есть, меня снова тошнит, после чего в голове немного проясняется. Фейн заставляет меня поесть в третий раз, и теперь пища удерживается.

Чувствую, как за занавесом из лиан движутся какие-то крупные существа. Хотя не уверена — может, это опять галлюцинации. Кругом кишат насекомые, ползают по рукам, забираются в волосы. Фейн говорит, что никто по мне не ползает, это мне так кажется оттого, что кожу покалывает. Но это не помогает.

Удобное положение найти невозможно. Каждое движение причиняет мучения, кости словно трутся друг о друга. Лихорадка стремится захватить всё моё тело целиком, но я борюсь, стараюсь изгнать её. Внутри будто поселилось какое-то чёрное, мерзкое существо.

Непостижимым образом нахожу силы для того, чтобы читать мантры. Сначала получается плохо, всё время сбиваюсь, но постепенно слова выстраиваются во фразы и больше не разбегаются. Погружаюсь в полузабытье. Я должна победить монстра. Только так сумею выжить.

Если умру сейчас, никогда больше не увижу сына.

Выныриваю из нездорового сна и неожиданно понимаю, что в голове полная ясность. Боль никуда не делась, но я больше не брежу. За занавесом ночь, и туманный каньон полнится звуками — кругом кипит жизнь. Что-то большое с чавканьем проползает сквозь грибную поросль, но сквозь лианы не разглядишь, кто там. Маленький краб с блестящим, будто зеркало, панцирем забегает в наше убежище и смотрит на меня многочисленными глазами. Прохладно и темно, дует ветер.

Фейн сидит подле меня, скрестив ноги, и прислушивается к звукам ночи. Почувствовав, что я проснулась, оборачивается.

— Мне намного лучше, — тихо выговариваю я.

Фейн качает головой:

— Так всегда бывает. Скоро начнётся худшее.

Умеет настроение испортить.

— Какое такое худшее?

— Мы это называем… по-вашему — «тень смерти».

Не нравится мне это название.

— В прежние времена многие пытались бороться с солнцами и нарочно под них вставали, — рассказывает Фейн. — Чтобы испытать себя. Немало людей умерло. А те, кто выжил, стали другие. — Фейн отгоняет от меня краба веткой лишайникового дерева, и тот ползёт прочь. — Даже сейчас до сих пор есть те, кто хочет доказать свою силу. Они рискуют, чтобы пройти через тень смерти.

— Ты тоже был под солнцем, — напоминаю я. — И ничего.

Фейн качает головой:

— Мы Сура-Сао, нам можно, у нас кожа другая. Мы, как звери, можем днём ходить. Можем на самом свету стоять, только если не слишком долго. Ещё смотря какое солнце, сколько времени — много всего надо учесть. Одно солнце ярче другого…

Вздыхаю и немного расслабляюсь. По крайней мере, теперь знаю, что меня ждёт, и даже в худшем случае одно хорошее дело я всё же точно сделала — спасла Фейна.

— Те, кто пережил тень смерти, очень меняются, — продолжает Фейн. — Они тогда новые люди.

— В каком смысле?

— По-другому говорят, по-другому думают, по-другому видят. Они почти что до самой грани миров дошли; только в последний момент повернули. Вот она какая, тень смерти.

— И скоро она у меня начнётся?

Фейн проводит рукой по моим тусклым, грязным волосам.

— Скоро.

И всё равно мне лучше, и это приятно. Сажусь.

— Поговори со мной, — прошу я. Голос звучит чуть более умоляюще, чем хотелось бы. — Рассказывай что-нибудь, пока она не наступит.

— Про что ты хочешь?

— Ну, не знаю, — произношу я. — Расскажи о себе.

Фейна моя просьба явно смущает. Теперь понятно, почему я о нём так мало знаю, хотя мы столько вместе пережили.

— У нас не принято… рассказывать истории про самих себя, — наконец произносит он. — Мы так не делаем. Другие могут про нас рассказывать, но про себя говорить — это… невежливо. Получится, что я… хвастаюсь.

— Но мне-то про тебя рассказать некому, — настаиваю я.

С одной стороны, мне надо отвлечься, а с другой, очень хочется узнать, что Фейн за человек, ради кого я рисковала жизнью, кого вытащила из гуртской тюрьмы безо всякой разумной причины. Уж немного откровенности я, во всяком случае, заслужила.

— Ну пожалуйста. Ради меня.

Фейн опускает глаза.

— Хорошо. Расскажу, — соглашается он. — Но если останешься живая, никому не говори, что я хвастался.

Изрекает он всё это очень торжественно. Отвечаю с такой же серьёзностью:

— Клянусь, ни слова не скажу.

И Фейн начинает рассказ. Сначала сообщает, что родился в каком-то «круге» — оказывается, так у них называется что-то вроде наших кланов. Потом рассказывает, как они путешествуют, как охотятся и пасут скот по ночам. Как запасают еду в пещерах, куда удаляются на весь сезон дней, когда два солнца оказываются с двух противоположных сторон от Бейла, и тогда вся Каллеспа озарена светом круглые сутки, если не считать непродолжительных затмений, полусвета, в то время как мать-планета заслоняет нас. Фейн объясняет, как они здесь живут, говорит, что для них поверхность не враг, как для нас, а друг — Дети Солнца умеют на ней жить.

Наконец, поведав всё, что можно, об их жизни в целом, вынужден перейти к неприятной теме, которой избегал, как мог. Наконец Фейн рассказывает о себе. Он всегда был тихим, застенчивым мальчиком и во всём уступал брату. Старший отпрыск в семье был охотником, бойцом и первооткрывателем. Он был красивым, сильным и талантливым, все молодые люди в круге им восхищались. А Фейн всегда был худой и малорослый, большой физической силой не отличался, зато обладал недюжинным умом и всегда любил учиться. В основном Фейн общался не с ровесниками, а со старшими и с увлечением слушал споры Искателей пути. Искатели пути — это избранная тройка вождей, которые переводят всё племя с места на место.

Чем больше Фейн рассказывает, тем яснее передо мной вырисовывается картина его жизни. Детство мальчика, не похожего на других, мудрого не по годам, которого отвергают сверстники даже собственного круга, где все друг дружку знают. Вместо того чтобы охотиться или учиться ремёслам вместе с другими мальчиками, Фейн ходил следом за Знатоком — так в племени называют мудреца. Фейн находил утешение в обретении новых знаний и общении со взрослыми, которые не смеялись над ним и не заставляли мериться силой.

Книги в кочевых племенах — а как раз из такого происходил Фейн — редкость. Люди, которые перебираются с места на место, стараются не накапливать слишком много лишних вещей. Поэтому большинство знаний хранится в голове Знатоков, чьи ученики тренируются, постоянно развивая память. В результате Знатоки в этом смысле почти не уступают хааду. Они — что-то вроде живых библиотек. Но иногда племена всё же приобретают книги путём покупки или обмена в далёких от этих мест поселениях, попадало к ним кое-что и из нашего подземного мира. Одна такая драгоценная книга принадлежала Знатоку круга, из которого происходил Фейн. Это был эскаранский роман под названием «Свет на высокой башне».

Фейна завораживал незнакомый язык, его алфавит и структура. Он постоянно донимал Знатока просьбами научить его эскаранскому, но, к своему сожалению, обнаружил, что тот и сам мало что знает. И сама книга, и некоторые отрывочные сведения о ней достались ему от другого Знатока по имени Сиау. Знаток круга Фейна хотел сам расшифровать книгу, но для этого ему не хватило знаний. Так Фейн и не узнал, о чём в ней говорится.

Достигнув подросткового возраста, Фейн покинул свой круг и присоединился к другому, забрав книгу с собой. Племена устраивают большие сходки, когда наступает благоприятный сезон ночей, и во время них члены одного круга частенько переходят в другой. Одни хотят перемены мест, вторые стремятся найти новых друзей, третьи вступают в браки, а некоторые просто не хотят жить в одном племени с человеком, который им не нравится. Фейн это сделал для того, чтобы стать учеником Сиау.

Под руководством нового наставника Фейн начал готовиться к тому, чтобы самому стать Знатоком, и немного освоил эскаранский. Хотя знания самого Сиау были несовершенны. В основном он приобрёл их, общаясь по делам с эскаранскими торговцами. Именно от этих людей нам, эскаранцам, и известно всё, что мы знаем о Детях Солнца. Однако Сиау смог научить Фейна, как прочесть книгу.

Я этот самый «Свет на высокой башне» не то что не читала — даже не слышала про него. Судя по описанию Фейна — глупый любовный роман из тех, что обожают горничные в аристократических домах. Но сказать об этом Фейну духу не хватает. Для него эта книга — самое чудесное, что он прочёл за всю жизнь, уникальная возможность узнать о жизни незнакомого мира. Для меня этот так называемый роман разве что на растопку годится.

— И тогда я решил — отправлюсь под землю, — торжественно объявляет Фейн. — В тот город, про который говорится в книге, — Бри Атка. У них там университет, это такое великое место, где учат всему-всему. Это есть правда?

— Правда, правда. Мой сын там учился в военной школе.

— А ты училась в университете?

— Нет. Правда, была там пару раз, — отвечаю я.

Но не рассказываю, что целью моего самого долгого визита в Бри Атку было убийство одного уважаемого академика, который как раз собирался опубликовать научный труд о негативном влиянии военных конфликтов на торговое сообщество. Если бы эта работа увидела свет, враги альянса Выпущенного Когтя и клана Каракасса привлекали бы её в качестве весомого аргумента при каждом удобном случае. Учёного неоднократно предупреждали, но тот был слишком упрям и никого не слушал. Я отнюдь не горжусь, что убила пожилого человека из-за такой мелочи, но и чувства вины не испытываю. Я же всего лишь Должница, я сделала это не по своей воле, а по приказу Ледо. Когда тебе на щеку наносят знак, об угрызениях совести приходится забыть как о непозволительной роскоши.

Потом Фейн рассказывает о девушке, которая всегда была к нему добра, а он за это влюбился в неё, но красавица отвергла его ухаживания. Ей нравились охотники, а не скромные ученики Знатоков. Образованность и обширные познания не согреют холодной ночью и не защитят от диких зверей.

История до боли знакомая. Уже хотела рассказать, что у моего сына те же проблемы, но потом раздумала — получится, что я принижаю пережитые Фейном страдания, к тому же, судя по его тону, нанесённые девушкой душевные раны ещё не затянулись.

После такого разочарования Фейн на некоторое время покинул племя и отправился путешествовать в одиночестве. На самом деле это опасно, но Дети Солнца нередко отправляются в подобные странствия, чтобы познать самих себя. Фейн как раз решил, что пришло время разобраться в себе и решить, правильный ли путь он выбрал.

— Я был очень грустный, — говорит Фейн. — Думал, ни для чего не гожусь. Да, я прочитал эскаранскую книгу. А зачем? Выучил слова народа, который никогда не видел. Зачем? Мы, Сура-Сао, никогда с эскаранцами не общаемся. Встречаемся редко и далеко от мест, где живём. Вот и решил, на следующем большом собрании попрошу Искателей пути, чтобы позволили пойти в Эскаран. Я бы узнал, какие там люди, и рассказал им про нас. — На этом месте Фейн сразу оживляется. — Я бы учился в университете в Бри Атке и стал больше чем просто первооткрыватель! Храбрее, чем охотник!

— Значит, ты решил пойти учиться к нам из-за девушки?

— Сначала думал, что да, но потом оказалось, нет. Я это хотел сделать из-за себя.

— И что дальше?

— Когда я сделал моё решение, пошёл искать один круг. Мы ходим не просто так, а по маршруту, понимаешь? Оставляем на пути разные знаки, которые умеют читать только наши люди. У нас много таких секретов — помечаем, где тайники с едой, с инструментами, с одеждой — как на карте. Мы все должны помогать друг другу. Я хотел найти их след и прийти к ним.

— Хотел — значит, так и не пришёл?

— Не успел… случился… как это по-вашему… большой ветер?..

— Ураган? — подсказываю я. Припоминаю, как Рейта рассказывала, что на поверхности нашего спутника иногда бушуют ураганы — и на всей известной нам территории, и намного дальше. Эти пугающей силы вихри в состоянии сровнять с землёй всё, что не может устоять под их порывами.

— Да. Они иногда бывают, всегда в одно время года. Я спрятался в пещерах, и у меня было много запасов, но ураган дул семь дней и не заканчивался. Вот я и подумал — сейчас есть самое время идти под землю. Зачем у кого-то спрашивать? Вдруг Искатели пути скажут «нет»? Тогда получится, что всё было зря.

Теперь Фейн смущённо ёрзает, стыдясь своей неразумной поспешности.

— И я пошёл под землю. А гурта меня поймали. Отвезли в форт Фаракца. Наверное, никогда не видели Детей Солнца. Подумали, что я есть… больной.

Фейн косится на меня. Я киваю, давая понять, что слово он подобрал правильное.

— Но учёные поняли, что я Дитя Солнца. Если бы не они, меня бы забрали врачеватели. Учёные хотели выучить мой язык, но это трудно, и они про меня забыли.

— Большая удача, — комментирую я.

— Что есть «удача»? Ты уже второй раз говоришь это слово.

Собираюсь ответить, но тут перед глазами всё меркнет. Голова начинает мучительно пульсировать от боли, тело кажется одновременно лёгким, как воздух, и тяжёлым, как свинец. Похоже на какой-то приступ или на действие яда. Фейн замечает моё состояние.

— Началось. Тень смерти.

Чувствую, как боль неуклонно нарастает, совсем как на рассвете, когда меня обожгло. Хватаю Фейна за руку и крепко сжимаю.

— Не бросай меня.

— Даже в самом плохом случае, — произносит он, — скоро больше не будешь страдать.

В живот будто воткнули ржавый клинок. Дыхание перехватывает. Мне очень страшно. Я не смогу, не выдержу. Стискиваю ладонь Фейна, едва не ломая ему кости. Будто таким образом можно облегчить боль. Фейн сидит и смотрит на меня, но вскоре мои глаза застилает туманом, тело выгибается, а в голове на смену ясным мыслям приходят бредовые.

Всё, умираю. Этого мне не пережить.

— Прости меня, Джей… — бормочу сквозь стиснутые зубы. Это последнее, что я смогла выговорить, пока горло не сжалось.

Ведь могла же сказать что угодно. Так почему мои последние слова — просьба о прощении?

Глава 36

Никогда не была образцовой хозяйкой, но иногда очень хотелось ею стать. Время от времени одолевало желание превратиться в хрестоматийную мать семейства, женщину, которая обожает убирать, готовить и следить, чтобы в доме всего хватало. Обычно такие порывы были недолговечны. Заканчивались они тем, что у меня волей-неволей возникало подозрение — вдруг я стала жертвой массового заговора? Наверное, все эти женщины просто притворяются, что им такая жизнь нравится, чтобы обманом заманить других в свои ряды. Мне на эту возню никогда терпения не хватало. Жаль было тратить время на подобную ерунду.

Но через некоторое время тяга возвращалась. Вот и в тот оборот, не успела я проснуться, как на меня откуда ни возьмись нахлынула огромная нежность к Ринну и Джею. Просто радовалась, что они у меня есть. В качестве благодарности решила приготовить им роскошный завтрак. Просто так.

Сонный Ринн, покачиваясь, вышел из спальни и застал меня у плиты. Я стояла среди рассыпанных по всем горизонтальным поверхностям спор, следила за несколькими шипящими сковородками одновременно и ругала плиту на чём свет стоит. Ринн подошёл к огромному круглому окну, занимающему почти всю стену в гостиной, зевнул, почесался и с этого удобного обзорного пункта окинул взглядом простиравшиеся внизу Корни. У Ринна каждое утро с этого начиналось. Потом подошёл ко мне, обнял сзади, и всю злость как рукой сняло. Прижалась к нему и от удовольствия чуть не замурлыкала.

— Опять у нас на кухне стихийное бедствие, — произнёс он рокочущим басом над моим ухом. Голос у него был чуть хриплый после сна.

В другое время Ринну бы за такие слова здорово досталось, но тогда я только улыбнулась.

— Будешь есть как миленький, — ответила я и поцеловала его в колючую щёку.

Ринн ещё крепче прижал меня к себе, потом отошёл.

— Тогда положи побольше. Не знаю, удастся ли мне пообедать… или поужинать…

— Воля мужа — закон, — произнесла я и отвесила ему шутливый поклон.

— Вот это мне нравится!

Не успела я ответить, как масло на одной из сковородок вспыхнуло, заставив меня вздрогнуть и стиснуть зубы от досады.

— Ты там поосторожнее, — даёт «полезный» совет Ринн и плюхается на диван. Кряхтя, начинает тереть руками глаза. Просыпаться Ринну всегда было трудно. Потом весь оставшийся оборот в себя приходил.

Возвращаюсь к плите. Да как вообще можно любить готовить?

— Когда уходишь?

— В десятый час. Меня будут ждать около дома.

— А вернёшься когда? Ну, примерно?

Ринн издаёт мрачное хмыканье. Дурацкий вопрос. Это не ему решать. На сколько нужно, на столько и уйдёт. Извещение Ринн получил в прошлый оборот, очень поздно. Как всегда — «клан Каракасса нуждается в ваших услугах». На этот раз Ринну приказано сопровождать до границы поезд с лекарствами. Подробностей мне известно не было, ему, впрочем, тоже. Наверняка в поезде будет ещё кто-то из Кадрового состава. Как всё пройдёт, сказать трудно. В лучшем случае доедут до границы и сразу отправятся обратно, а в худшем окажется, что охрана поезда на самом деле прикрытие, чтобы перебросить их на фронт для секретной миссии. Правила мы оба знали. Не наше дело задавать вопросы.

Через два оборота мне тоже предстояло уехать, а куда, до сих пор не сказали. Просто сообщили, что предстоит работа. «Клан Каракасса нуждается в ваших услугах».

— Перед отъездом договорюсь с няней, — говорю я, и вдруг на душе становится тяжело. Сразу начинаю думать, что хорошей матери из меня всё равно не получится, нечего и стараться. Когда мы оба уезжали, клан предоставлял нам няню, чтобы присматривала за Джеем, но я беспокоилась, что его замкнутость и необщительность — наша вина. Сколько времени мальчик провёл с нянями? Может, Джей был бы веселее, жизнерадостнее, счастливее, если бы мама и папа всегда оставались рядом? Или дело здесь вовсе не в воспитании, просто он от природы такой?

— Ещё одну вашу записку нашёл, — произносит Ринн, когда я разбиваю в миску яйца и бросаю туда же нарезанные дольками грибы. Возможно, Ринн просто не в духе, но мне показалось, что в его голосе прозвучало недовольство, даже с оттенком пренебрежения.

Подхожу и беру записку из его протянутой руки.

— За подушкой лежала, — поясняет Ринн. На меня не смотрит.

Возвращаюсь к плите и читаю, вполглаза следя за плитой. На первый взгляд ничего особенного — Джей просто рассказывает, что делал в школе в прошлый оборот. Но истинный смысл скрыт внутри. Записка зашифрована. Это наш с ним секретный язык.

«В прошлый оборот мне снился сон. Я был на войне. Дрался с Белокожими. Всё взрывалось, стреляли осколочные пушки. Я испугался и спрятался в норе, но Белокожие наступали. Потом прилетела бабочка, и оказалось, что это ты. Ты что-то говорила, но я ничего не понял. А потом догадался, что ты говоришь на нашем секретном языке. Ты сказала, что всегда будешь со мной, но тебя уносило ветром, ты улетела и не смогла со мной остаться».

Перечитала записку ещё раз, не обращая внимания на засыхающий омлет на сковороде. Когда Джей это написал, давно? Не припомню, когда в последний раз заглядывала между диванных подушек. Должно быть, это ему приснилось в то утро, когда Джей проснулся взволнованным и был ещё молчаливее обычного. Тогда он мне про сон не рассказал. Наверное, в этом всё дело.

Джей обучил меня секретному языку при условии, что я никому не открою тайну. Конечно же я согласилась. Была очень рада, что Джей так мне доверяет. Гордилась, что он меня выделяет и что в голову ему пришла такая умная идея. Для двенадцатилетнего мальчика система была и впрямь мудрёная.

С тех пор мы по всему дому оставляли друг для друга записки. Обычно ничего особенного не шифровали — так, короткие фразы, стихи, рассказики, которые для нас что-то значили. Постепенно мы с Джеем натренировались, записки стали длиннее, зашифрованные сообщения — сложнее.

Сначала кодировали всякие мелочи, просто забавы ради. Например — как дела? Или — меня зовут Джей, а тебя? Или — у меня рубашка порвалась, зашей, пожалуйста. А потом записки превратились для нас в полноценный способ общения. В них Джей писал о том, о чём не решался сказать вслух. Наш шифр мог проникать сквозь стены, которые Джей воздвиг вокруг себя. Мне очень нравится одна девочка из нашего класса…

Ринн в первое время задавал вопросы, но я отмахивалась, говорила, что мы просто играем. Ринн не поверил. Делал вид, будто его это не волнует, но я-то видела, как Ринн бесится, что его не взяли в игру. Может, думал, мы над ним смеёмся за глаза.

Стыдно признаться, но я при виде его реакции ощущала некоторое удовольствие. Нехорошо, но правда. В конце концов, Ринн сам виноват — проявил бы больше понимания, когда Джею было десять, в двенадцать мальчик бы и с ним тоже делился секретами.

Ничего удивительного, что Джей выбрал меня. Это я всегда хвалила его за изобретательность, а Ринн за последние два года сына не похвалил ни разу. С тех пор как Джей не прошёл в Кадровый состав.

Джей вышел из спальни, когда я накрывала на стол, стараясь выложить свои творения на тарелки так, чтобы обгорелых участков не было видно. Грибной омлет, поджаренный хлеб из спор, кебаб из чёрной летучей мыши и миска тушёного мяса с пряностями. В середине стола — кувшин подсахаренной воды и три керамические кружки. Я очень старалась, но результат явно не дотягивал до той прелестной картинки, которую я рисовала в воображении. В очередной раз пришла к выводу, что некоторым женщинам идеальными хозяйками быть не дано, и я как раз из их числа.

— Ну наконец-то! — улыбается Ринн. На самом деле он просто добродушно подшучивает, но Джей решил, что отец его упрекает. Такие недоразумения между ними теперь происходили всё чаще и чаще.

— И вовсе я не проспал, — бормочет Джей, глядя на медные часы на стене.

— Садись за стол, завтрак готов, — улыбаюсь я. Увидев Джея в халате, с растрёпанными волосами, снова чувствую теплоту и радость, которые заставили меня взяться за непростое дело.

Джей опускается на стул. Ринн уже принялся за еду. Аппетит у него зверский, и привередливостью мой супруг не отличается. Как же я его за это люблю!

— Папа опять уезжает, — сообщаю я и сажусь за стол сама.

Джей накладывает себе еду. Замирает и бросает на Ринна вопросительный взгляд.

— Да, — произносит тот, не переставая орудовать вилкой. Потом хлопает Джея по плечу. — Ну, ты у нас теперь большой мальчик. Плакать не будешь.

Наш сын чуть морщится, но сразу напускает на себя суровость, как и все мальчики, которые хотят казаться взрослыми мужчинами.

— Ясное дело. Когда тебя ждать обратно? Через месяц? Ладно. Чёрт возьми, всё нормально.

— Не ругайся.

— Извини.

— Ну, месяц — это ты хватил, папа наверняка вернётся гораздо раньше, — говорю я. — А если даже и нет, то я вернусь.

Джей улыбается мне. Мол, я не переживаю. Но глаза не улыбаются. Джей не может скрыть разочарования.

Наблюдаю за ними с Ринном, пока они едят. Ринн ничего не замечает, да и молчание его не тяготит. Ринн вообще считает, что нет смысла болтать, когда сказать нечего. А Джей сидит как на иголках, хочет заговорить, но не решается. Знает, что отец его всё равно не поймёт. С Ринном Джей всегда держался так, будто чувствовал себя виноватым, и мне было больно это видеть. Джей жаждал заслужить одобрение отца, в котором ему было отказано, но не знал, что для этого нужно сделать. Когда Ринн был рядом, Джей страдал, но когда его не было, становилось ещё хуже — тогда исчезали все шансы вернуть папину благосклонность.

Ринн о переживаниях Джея знал только потому, что я ему о них рассказала. Но ничего с этим поделать тоже не мог. Джей слишком умён, чтобы поверить неискренним похвалам или наигранным восторгам. А Ринн для таких уловок слишком прямодушен. Джей не мог скрыть, что на самом деле мечтает стать изобретателем, а не воином. А Ринн не мог смириться, что его сын — наш единственный ребёнок, других не будет — не соответствует идеалу настоящего мужчины, который он уже нарисовал в голове. Вот так сын с отцом и оказались в тупике.

Джей набрал было в грудь воздуха, собираясь заговорить, но его прервал настойчивый стук в дверь.

— Лисс, — прокомментировал Джей.

Ринн застонал.

Я встала, не сомневаясь, что Джей угадал. Вторая пулемётная серия ударов это только подтвердила. Никто другой не стучался к нам в дверь так, словно за ним гонятся.

— Что ей на этот раз надо? — проворчал Ринн.

Бросаю на него предостерегающий взгляд. Неуважительно отзываться о хозяевах при сыне нельзя. Ринн снова уткнулся в тарелку и принялся жевать омлет, пробормотав:

— От этих двоих хлопот больше, чем пользы.

Забыл уже, что сын у нас появился только благодаря близнецам.

Открываю дверь, и Лисс с рыданиями кидается мне на шею. В этом сезоне в моде яркие краски, поэтому её тонкая фигура скрыта под слоями ткани всех существующих цветов, а волосы выкрашены в зелёный с оранжевым. По щекам растекаются красно-жёлтые разводы от косметики.

— Здравствуй, Лисс, — невозмутимо приветствует её Ринн, словно драматические сцены для нас — обычное дело.

Джей подавляет смешок.

Лисс бросает на него гордый взгляд свысока, шмыгает носом и вытирает глаза, ещё больше размазывая макияж.

— Давай поговорим наедине, — шепчет она. — Я хочу с тобой поделиться моей страшной тайной.

Я за неё беспокоилась — ну, немножко, но последняя фраза, сказанная на полном серьёзе, это уже слишком — так и тянет рассмеяться. Притворяюсь, будто закашлялась. Лисс иногда ведёт себя настолько нелепо, что легко забыть, каким она может стать опасным врагом, если перейти ей дорогу.

Где Каста, не спрашиваю — и так понятно. Лисс появляется на людях в одиночестве, только если Каста отправляется в одну из своих регулярных отлучек. В это время покинутая Лисс становится ещё более нервной и слезливой, чем обычно, зато, когда блудная сестра возвращается, счастью нет предела.

— Мы завтракаем, — говорю я, хотя возражать бесполезно. Как Должница, я обязана повиноваться её воле. Просто надеялась, что Лисс проявит понимание и немного отложит своё важное дело.

Зря.

— Ничего, без тебя обойдутся. Пойдём! Это вопрос жизни и смерти!

Лисс хватает меня за руку и тянет в холл, за дверь.

— Ладно, до встречи. Только вот не знаю, когда она будет, — прощается со мной Ринн очень холодно.

Я сразу разозлилась. Да какое он имеет право разговаривать со мной в таком тоне? Можно подумать, это я виновата, что Лисс заявилась так некстати. Будто я нарочно её позвала, чтобы нам всем утро испортить.

Но на самом деле понимаю, что именно раздражает Ринна. Ему не нравится, что я дружу с близнецами. Считает, я не должна была с ними сближаться, надо было держать дистанцию, а я не удержала. И вот результат. Значит, виновата я.

Не удостаиваю его ответом. Всё равно ничего хорошего не сказала бы — ляпнула бы какую-нибудь гадость. Жаль, что мы так нехорошо расстаёмся. Мы с Ринном оба люди эмоциональные, а значит, часто ссоримся, но всякий раз успеваем помириться ещё до конца оборота. А теперь буду прокручивать его последнюю фразу в голове до тех пор, пока Ринн не вернётся — придумывать, что могла бы ответить, представлять, что скажу, когда мы наконец встретимся. Надо бы плюнуть и забыть, но этого я никогда не умела. Бесилась при одной мысли, что Ринн вроде как победил, потому что у меня не было шанса ему возразить.

А что ещё хуже, меня мучила мысль — вдруг Ринн погибнет, а мы так и не успеем помириться? Если это и произойдёт, я хотела, чтобы он ни на секунду не сомневался — я люблю его.

Шагаю вслед за Лисс, испепеляя взглядом её спину. Хорошего настроения как не бывало. Теперь я чувствовала себя никчёмной женой и матерью.

Ну, Лисс, если опять какая-нибудь ерунда…

Пробовала выспросить, в чём дело, надеясь поскорее от неё избавиться и вернуться к мужу и сыну. Но Лисс всякий раз предостерегающе шипела:

— Только не здесь… Лишние уши…

И тянула меня дальше.

Поднимаемся высоко наверх, в её апартаменты. Моего нетерпения Лисс не замечает. Комнаты близнецов до неприличия роскошны, но в них всегда царит бардак — взрывоопасная смесь экстравагантности Лисс и сдержанности Касты. Она ведёт меня за руку мимо охраны, через приёмную с занавесками кричащих цветов и прудами, в которых плавают разноцветные рыбы и угри, а оттуда в их с Кастой спальню.

Огромная кровать не застелена, одежда Лисс свисает со всех предметов обстановки, на которые вообще можно что-то повесить. А рука Касты чувствуется в том, как аккуратно расставлены изящные статуэтки на тумбочке и подоконнике. Лампы из цветного стекла со светящимися камнями внутри придают комнате уютный вид, однако что-то в обстановке всё равно напрягает. Скорее всего, тот факт, что две взрослых сестры спят в одной кровати.

Лисс с размаху плюхается на кровать, я присаживаюсь рядом.

— Ну, рассказывай, — говорю я. Ещё успею догнать Ринна, если с проблемой Лисс удастся разобраться по-быстрому.

Лисс перелезает на свою сторону кровати и устремляет на меня напряжённый взгляд.

— Я получила письмо, — выдыхает она.

— И что дальше? — резко спрашиваю я.

Я сердилась и не могла этого скрыть.

— Ты не слушаешь! — с обидой в голосе восклицает она, потом валится ничком на постель и обиженно бурчит: — Тебе всё равно.

Набираю в грудь воздуха и стараюсь взять себя в руки. Если огрызаться, дело только затянется. Лучше расслабиться и получать удовольствие.

— Извини, — говорю я. — Не хотела. Просто столько проблем накопилось…

— Ты меня не любишь, — обвиняющим тоном произносит Лисс. Нижняя губа дрожит.

— Люблю, очень люблю.

Успокаивающе глажу её волосы. Сложно злиться, когда так убиваются.

— Мы же подруги. Когда Каста уезжает, к кому ты всегда приходишь? Ко мне.

Лисс кивает, хлюпая носом. Ну чистый ребёнок — несносный, эгоистичный, но абсолютно наивный. О других Лисс не думает — просто не знает, что это такое. Не способна.

— Так расскажи про письмо.

Внезапно оживившись, Лисс стремительно садится и вынимает письмо из выреза платья. С гордостью протягивает мне.

— У меня появился ухажёр! — радостно объявляет Лисс.

Удивлённо моргаю. Неужели она из-за этого рыдала?

Сейчас Лисс расстроенной совсем не кажется. Беру письмо в руки.

— Открой! — восклицает Лисс. — Это от Тулии Иоло. Пишет, что желает пригласить меня в своё поместье на Дождливых землях!

— Это же замечательно, — произношу я, читая письмо. Поднимаю глаза. — Разве нет?

— Ну конечно! Он в меня влюблён, точно говорю! А я влюблена в него!

— Правда? Разве вы с ним хоть раз встречались?

Лисс только отмахивается:

— Если человек твоя судьба, это сразу чувствуешь.

— Иоло очень богатый человек, — рассуждаю вслух я. — Отличная партия. Вряд ли Ледо будет возражать, — улыбаюсь. — Я за тебя очень рада, Лисс.

Но лицо её омрачается страхом.

— Ой, ты же не знаешь, ты представления не имеешь. Знаешь, что она устроит?

— Кто устроит?

— Каста! Так взбесится — ужас!

— Она что, не знает?

— Нет! Нет, конечно! Я не могу ей сказать. — Теперь Лисс взволнованно расхаживает по комнате. Открывает дверь и выглядывает, будто в коридоре нас может подслушивать Каста. Убедившись, что в апартаментах никого нет, Лисс, расхрабрившись, начинает: — И вообще, почему это я должна всё ей рассказывать? Касте, значит, можно уезжать и не говорить куда, а стоит мне куда-то собраться без неё, ни за что не отпустит! Только обмолвлюсь, что хочу замуж, сразу угрожать мне начинает! И всё потому, что у неё самой ухажёров нет. Да и кто такую полюбит?

От собственных слов Лисс вздрагивает и, кинувшись ко мне, вцепляется мёртвой хваткой, ища защиты. Лисс зашла слишком далеко и теперь боится, что сестра каким-то образом об этом узнает.

— Я не хотела, не хотела. Случайно вырвалось. Ты же понимаешь, что я вовсе так не думаю?

— Да, я знаю, ты очень любишь Касту, — успокаиваю я. — И она тебя тоже.

— Ну куда она всё время ездит?

— Наверное, занимается делами клана. Ведь если с Ледо что-то случится, следующим Магнатом станет она.

Лисс ворчит:

— Вечно строит из себя старшую сестру. А сама всего на несколько минут раньше родилась! Вот и всё! Если бы я оказалась первой, сейчас всё было бы по-другому!

Но потом Лисс сразу же погружается в меланхолию.

— У Касты от меня никаких секретов. Всё мне рассказывает. Кроме этого.

— Так ты поедешь в Дождливые земли или нет?

Лисс кивает.

— Орна, я слушаю своё сердце! Никто не понимает моих чувств. Я так влюблена, что всё остальное меня не волнует!

— А сестре про поездку скажешь?

— Ни за что!

Но я-то знаю — обязательно скажет. У Лисс не хватает силы воли, секреты хранить она не умеет. Интересно, её опасения по поводу Касты на чём-нибудь основаны? Или она драматизирует, как обычно? Да, спору нет, Каста та ещё собственница. Но неужели она готова не только угрожать, но и действовать? Кто знает?

Тулия Иоло либо очень смел, либо просто плохо осведомлён.

Между тем настроение у Лисс снова поменялось. Теперь она исполняет оду своей великой любви. Рассказывает, что, став объектом чувств столь достойного мужчины, впервые по-настоящему почувствовала себя женщиной. Повидаться с Ринном перед отъездом нечего было и надеяться. Поэтому расположилась поудобнее и приготовилась исполнять роль консультанта по всем вопросам. Нужды Должницы вторичны, когда речь идёт о воле её хозяев.

Когда-то жизнь моя была проста и понятна. Но было это очень давно. Тогда у нас была ферма, мама готовила восхитительную еду, а папа был силён и смел, с ним нам была не страшна никакая опасность. В те времена у меня не было ни забот, ни хлопот. Только и делала, что играла с младшим братом, а по вечерам, сидя у огня, мы рассказывали друг другу истории. Белокожие для меня были не более чем персонажами страшилок, которыми пугают детей взрослые, чтобы те слушались и не безобразничали.

Как бы я хотела вернуться в это время! Чтобы опять всё стало просто и понятно, чтобы мне не нужно было никого убивать и никто не пытался убить меня. Я мечтала быть обыкновенной женой и матерью.

Но что толку мечтать о несбыточном?

Глава 12

Мы куда-то движемся.

Я чувствую это ещё до того, как успеваю открыть глаза и увидеть своё мягкое ложе. Одеяла набиты пухом какой-то птицы. Квадратная кровать завешана балдахином из меховых шкур. Я будто в отдельной маленькой комнатке. Снаружи доносится музыка, духовые инструменты время от времени перекрывают струнные.

И только тут соображаю — я выжила.

Пошевельнуться даже не пытаюсь. Смотрю на потолок, разглядываю сводчатые балки, поддерживающие изогнутую деревянную крышу, и ни о чём не думаю. Не ощущаю ни облегчения, ни счастья, ни благодарности. Мне просто очень, очень спокойно. Поэтому лежу себе и слушаю музыку. Чувствую, как прохладный воздух холодит лицо. Вдруг из уголков глаз начинают течь слёзы, скатываются вниз по щекам. Сама не знаю, из-за чего плачу, но остановиться не могу, да и не хочу.

Спустя некоторое время стараюсь сообразить, где я. Определённо в помещении, к тому же в большом — по акустике сразу понятно. Единственное, что смущает, — то самое ощущение, будто я куда-то движусь. Кровать легонько покачивается с неравными интервалами, вверх-вниз, вверх-вниз, а время от времени чуть дёргается, словно наткнувшись на препятствие. Вряд ли мы плывём по воде, на корабль не похоже. Такое чувство, будто едем по земле, но разве можно устроить такую большую комнату внутри повозки?

Касаюсь пальцами бедра и обнаруживаю незнакомую на ощупь ткань. Одолеваемая любопытством, приподнимаюсь, откидываю одеяло и разглядываю себя. Сама удивляюсь, какого труда мне стоит это простое действие. От меня пахнет ароматическими маслами, запах тонкий и чуть горьковатый.

На мне бледно-зелёная сорочка. Ткань украшают узоры с характерными углами. Увидев их, сразу всё вспоминаю. Похожие рисунки я видела на рынке в Вейе. Они были изображены на предметах, которые торговцы выдавали за произведения Детей Солнца. Я тогда не очень-то поверила, а увидев невероятную цену, засомневалась ещё больше. А теперь думаю — не зря ли?

Я у Детей Солнца. Фейн доставил меня к своим людям.

Плюхаюсь обратно на подушку. Кожу больше не покалывает изнутри. Мучительная боль и бред теперь кажутся давно приснившимся ночным кошмаром, я о них уже думать забыла. Выходит, я всё-таки прошла через тень смерти.

Но тут в голову неизбежно приходят другие мысли, и ощущения покоя как не бывало. Думаю про Джея, Ринна, про наш побег из форта Фаракца. Опираюсь на дрожащий локоть и чуть отодвигаю в сторону занавес из шкур.

Я нахожусь в небольшом зале, стены отделаны лакированным корневым деревом или чем-то в этом роде. Кроме моей кровати здесь стоят ещё три, каждая в своём углу. Все они пусты, пологи отдёрнуты. Стены украшают узорчатые портьеры, между ними расставлены низкие столики. Одна часть помещения явно служит чем-то вроде кухни. Вижу маленькую металлическую плиту, столешницу и ножи с тарелками, тихо позвякивающие на своих подставках. Стеклянные шары на основаниях из тяжёлого камня светятся изнутри, а несколько больших участков стены закрывают толстые коричневые шкуры. Предполагаю, что за ними скрываются окна, но сейчас «занавески» задёрнуты, и правильно — в зале и без того прохладно.

В центре на широком ковре расселись в кружок шестеро Детей Солнца. Трое мужчин играют на музыкальных инструментах, другие трое — пожилая женщина и две маленькие девочки — сидят и слушают. С удивлением вижу, что на одном из духовых инструментов, похожем на изготовленную из тростника флейту, играет не кто иной, как Фейн.

У всех собравшихся кожа одинаково чёрная, и у мужчин, и у женщин волосы уложены в сложные причёски из многочисленных колечек и пропитаны каким-то маслом. Дети Солнца маленького роста, худощавые, одеты в балахоны из неизвестной мне ткани, напоминающей шёлк. Каждый балахон украшают необыкновенной красоты рисунки. На одних вижу лучи солнца, пейзажи, животных и людей — что-то вроде истории в картинках. На других рисунки более абстрактные, но от этого не менее красивые — крупные, неровные геометрические фигуры или вышитые завитки. Надо же, какие у Детей Солнца искусные ремесленники.

Некоторое время наблюдаю за игрой Фейна, но тут один из мужчин замечает это и показывает на меня пальцем, издав взволнованное восклицание на их языке, размеренном и чётком, будто барабанная дробь. Фейн тут же прекращает играть, откладывает флейту и спешит к моей кровати. Остальные начинают болтать между собой, а пожилой женщине приходится в буквальном смысле слова удерживать девочек, чтобы те не подбежали ко мне.

Фейн отдёргивает полог, его тёмные глаза радостно сияют.

— Добро пожаловать обратно, — улыбается он, и я тоже улыбаюсь в ответ.

— Значит, это и есть тень смерти? — презрительно произношу я. — Вот уж не понимаю, из-за чего столько шума.

Фейн смеётся, порывается заключить меня в объятия, замирает в нерешительности, но потом всё-таки обнимает, насколько вообще можно обнять человека, который лежит. Остальные Дети Солнца издают ликующие восклицания, что-то вроде «уи-уи-уи».

— Солнца пощадили тебя, — произносит Фейн.

— Нет, — возражаю я. — Это я их победила!

Фейн поворачивается к остальным и начинает тараторить. Каждый слог он выговаривает очень чётко, а ещё издаёт какое-то горловое прищёлкивание, видимо характерное для их языка. Наверное, пересказывает наш разговор. Его сородичи смеются, а один хлопает себя по плечу, судя по всему показывая таким образом, что ему понравился мой ответ.

— Это твои… — начинаю я, но вдруг понимаю, что забыла, как Фейн называл своё племя.

— Мой круг? Теперь — да.

— А как мы сюда попали?

— Дал сигнал, — объясняет Фейн. — Когда опять будешь сильная, научу тебя как. Они пошли на сигнал и нашли меня. — Фейн ласково гладит меня по голове. — Мне пришлось уйти несколько раз, чтобы вылезти из каньона и посмотреть, как там мой сигнал. Я боялся, что, пока меня нет, тебя найдут звери. В таком месте больной быть опасно.

— Ты молодец, — говорю я и откидываюсь на подушку. — Всё правильно сделал.

Вдруг наваливается слабость, и меня снова тянет в сон. Видимо, до поправки мне ещё далеко. Фейн, конечно, это понимает. Он проводит пальцами по моей щеке, нежно, словно любовник, потом отходит и задёргивает за собой полог. Слышу, как дети засыпают его вопросами, а Фейн терпеливо отвечает, но вскоре опять погружаюсь в приятное забытьё.

Когда просыпаюсь, вижу яркий свет. Испуганно вздрагиваю. Знаю я этот свет. Выходит, сейчас день.

Фейн лежит на кровати рядом со мной и спит, худые плечи размеренно поднимаются и опускаются. Этого я, конечно, тоже не ожидала, но сейчас солнечный свет тревожит меня намного сильнее. Самое странное, что мы продолжаем двигаться. Значит, эти люди путешествуют и днём тоже?

Сначала не осмеливаюсь пошевельнуться. Инстинкт велит спрятаться под одеялом и не высовываться. Но потом вспоминаю, что прошла тень смерти и теперь мне бояться нечего. Постепенно успокаиваюсь. К тому же свет слишком бледный, чтобы быть прямым. Не дав себе времени на сомнения, отдёргиваю полог и выглядываю наружу.

В комнате никого нет, пологи на остальных кроватях задёрнуты. Из-за шкур на стенах проглядывает белый свет. Значит, светит солнце. Окна находятся с двух противоположных сторон зала.

Задумчиво разглядываю помещение. Свет угрожающим не выглядит. Пройдя через шкуры, он как будто утратил свою силу. И всё равно не решаюсь покинуть своё убежище. Снова задёргиваю полог. Только тогда замечаю, что у меня на запястье появился какой-то знак.

Озадаченно разглядываю незнакомый символ. Два знака в форме буквы «V», нацеленные острым углом в сторону ладони. Их пересекают три вертикальные линии. Потираю рисунок большим пальцем. Отметина не стирается. Символ нанесли краской, а потом с помощью хтономантии зафиксировали так, чтобы он никогда не поблёк. У нас в Вейе этим занимаются двеоминги, а богатые обращаются к заклинателям камня. У гурта аналогичные обязанности могли бы исполнять Старейшины, но их дурацкие законы запрещают наносить на тело какие бы то ни было знаки. Вряд ли Дети Солнца знакомы с хтономантией в том смысле, в каком мы её понимаем, но какими-то приёмами определённо владеют. Интересно. А ещё интереснее, что значит этот символ. Наверное, что-нибудь хорошее — по крайней мере, в пользу этого свидетельствует мой опыт общения с Детьми Солнца.

Всего несколько минут как проснулась, а уже чувствую себя усталой. Днём температура в зале поднялась и располагает к ленивой дрёме. Снова залезаю под одеяло и устраиваюсь рядом с Фейном. Он лежит, повернувшись ко мне спиной. Прижимаюсь к нему и кладу руку ему на бок. Фейн сонно сжимает пальцами мою руку, но, судя по глубокому дыханию, так и не просыпается.

Непривычно лежать рядом с таким худым мужчиной. Ринн всегда был крупный и волосатый, а Фейн маленький и гладкий. Вспоминаю, как поцеловала его, и до сих пор не могу понять, что на меня нашло. Да, Фейн отстранился тогда, но ни стыда, ни обиды по этому поводу не чувствую. В тот момент я была измотана до последней степени, ужасно напугана и нуждалась в ком-то, кто бы меня успокоил. Мне нужно было, чтобы меня приласкали, дали понять, что я кому-то нужна. Ведь муж мой погиб, а сын далеко.

И всё-таки, что Фейн делает в одной кровати со мной? Это у них что, принято так — спать парами? Может, у них тут места мало? Или дело в чём-то другом? Даже подумать не осмеливаюсь в чём.

Неужели я правда этого хочу?

Передёргиваюсь оттого, что мне вообще приходят в голову подобные мысли. Увидели бы меня сейчас Лисс и Каста, от восторга бы захлебнулись. Ещё бы, такая горячая сплетня! Мальчик мне в сыновья годится.

Продолжаю обнимать Фейна ещё некоторое время. Говорю себе, что никакого эротического подтекста в моих действиях нет. Просто меня это успокаивает. Приятно чувствовать рядом с собой другого человека. А если так, то и отстраняться ни к чему.

Нет, так нельзя. Не перестаю думать о Ринне. Ни с одним мужчиной, с которым я спала по заданию клана, по-настоящему изменницей себя никогда не чувствовала. Но теперь всё по-другому. Во-первых, Ринн погиб, и почему-то сейчас это кажется большим преступлением, чем когда он был жив. А во-вторых, этот парень, в отличие от остальных, не тень. Память о муже заставляет чувствовать вину, стоит мне допустить, что моя абсурдная фантазия может воплотиться в жизнь.

Отодвигаюсь от Фейна. Теперь больше не чувствую его тепла. Больше всего скучаю по объятиям мужа, по чувству защищённости. С Ринном я чувствовала себя маленькой девочкой, которой на сильных папиных руках ничего не страшно. Как же мне этого не хватает.

Только тут по-настоящему осознаю, что Ринн меня никогда больше не обнимет, и тихо плачу, пока не засыпаю снова.

Открываю глаза. Наступила ночь, Фейна рядом нет. Теперь ещё сильнее чувствую движение, будто мы едем по кочкам. Слышу, как переговариваются Дети Солнца. Раздаётся постукивание ножа о разделочную доску. Чую запах еды и сразу осознаю, что умираю с голода. Пока болела, от меня, наверное, половина осталась.

Стоит отодвинуть полог, и к кровати тут же подбегают дети, чтобы на меня поглядеть. Смотрят с любопытством и лёгкой опаской, я улыбаюсь им. Пожилая женщина, ругаясь на своём языке, оттаскивает их прочь. Заходит Фейн, в руках у него тарелка с едой. Какое-то пюре из сладкой мякоти, семена и ещё что-то, даже не знаю что.

— Тебе надо поесть, — говорит Фейн.

Два раза просить меня не приходится.

— Руками? — уточняю я, заметив отсутствие столовых приборов.

— Мы всегда так едим, — отвечает Фейн.

Отлично. Набиваю полный рот пюре. На мой вкус сладковато, но я бы сейчас что угодно проглотила. Доедаю и спрашиваю, нет ли чего-нибудь ещё.

— Много сейчас нельзя, а то плохо будет. Торопиться не надо, — возражает Фейн.

Поев, ощущаю себя намного бодрее и начинаю оглядываться по сторонам. Чувствую, что залежалась.

— Мы едем, да? — уточняю я.

— Да.

— Где мы?

Фейн протягивает мне руку.

— Уверена, что можешь стоять?

Скидываю одеяло.

— Хотя бы попробую.

Фейн помогает мне подняться. Сразу начинает кружиться голова, но это быстро проходит. Осторожно иду по комнате, опершись на руку Фейна. Мужчины бормочут приветствия, молча киваю в ответ. Приближаемся к одному из окон. Вижу, что занавески отодвинули. Окна выполнены в форме перевёрнутых треугольников, стёкол в рамах нет.

Выглядываю наружу и сразу всё понимаю.

Палитру ночного неба составляют загадочные зелёные, бледные голубые, магические фиолетовые тона. Даже не ожидала, что ночью может быть так светло. Холодное сияние многочисленных звёзд заливает неровную каменистую поверхность. Единственное, что виднеется на горизонте, — далёкие мерцающие всполохи молний. Пейзаж совершенно пустынный, подобных ему я ещё ни разу не видела. Скалы возвышаются над этим каменным морем, словно огромные чудовища. Чуть подальше вижу неровные пики гор, на склонах которых растут леса из микоры, лишайниковых деревьев и лиственных пород, о которых мне до этого приходилось только слышать. Высоко в воздухе можно разглядеть стаю летучих существ с мембранообразными крыльями, парящих над каньонами.

Быстро отхожу от окна. Что-то голова закружилась, должно быть, от высоты. Да и огромное, сверкающее огоньками пространство над головой с непривычки ошеломляет. Нет, пока что мне под крышей гораздо спокойнее. И всё же чудесный вид из окна манит и притягивает, поэтому вскоре выглядываю снова. Стою и смотрю как заворожённая, и постепенно страх проходит. Начинаю осознавать, что никакая опасность мне не грозит. Древние инстинкты понемногу берут своё. Навыки, унаследованные от предков, всю жизнь проживших под этим звёздным небом.

Когда я решила, что движущаяся комната не может находиться внутри повозки, потому что она слишком велика, я ошиблась. Оказалось, дома движутся цепочками по пять-шесть штук. Широкие, низкие строения с закруглёнными крышами покрыты каким-то чёрным, отражающим свет материалом. С карнизов, покачиваясь, свисают талисманы и тотемы. Каждый дом помещён на прочную деревянную платформу, под которой в несколько рядов расположены гигантские ролики, на которых медленно катится по каменистой местности всё сооружение.

Но больше всего меня поражают не эти творения инженерной мысли, а существа, которые тянут дома за собой. Даже дыхание перехватило. Сразу догадалась, что это за зверь. Они называются гетра. Рейта ими особенно интересовалась и при любом удобном случае принималась рассказывать про этих животных. У Рейты даже мечта была — наблюдать за стадами гетра, когда станет профессиональным натуралистом. Теперь понимаю и разделяю её восторг. В жизни не видела такого огромного животного.

Издалека гетра можно принять за движущиеся холмы, словно поднимающиеся прямо из земли. Длинные, разделённые на сегменты хвосты тянутся сзади. И хвосты, и спины покрыты пыльными и поцарапанными чёрными пластинами, образующими нечто вроде панциря. На концах хвостов — широкие кисти, сразу заметающие следы гетра, как только те продвигаются вперёд. Других частей тела не видно, но я знаю, что под панцирем скрываются гигантские, как у краба, ноги. Дома прикрепляются к гетра с помощью сложной системы из цепей и верёвок, некоторые из них привязаны к клиньям, вбитым прямо в панцирь гетра. Другие крепления уходят под него.

Теперь понимаю, что зря опасалась воздействия солнечных лучей. Здесь можно чувствовать себя в безопасности. Дети Солнца разработали специальные солнцезащитные материалы, о составе которых могу только догадываться. Кроме того, они располагают ресурсами, о которых мы под землёй даже не слышали. Существа вроде гетра отлично приспособлены к жизни в природе. Ничего удивительного, что Дети Солнца это подметили и переняли важные принципы их выживания для собственной пользы. С таким умом и способностью к обучению можно ли удивляться, что Дети Солнца приспособились к окружающей среде не хуже зверей?

— Куда мы едем? — спрашиваю у Фейна.

— В ту сторону, куда Каллеспа поворачивается.

Значит, я всё ближе и ближе к Джею. Если двигаться по ходу вращения от форта Фаракца, окажешься сначала на границе, а потом в Эскаране.

Фейн будто прочёл мои мысли.

— Через несколько дней будем ехать мимо пещер, через которые можно спуститься на границу. Искатели пути согласились повернуть караван, чтобы ты могла там выйти.

— А как же ты? — спрашиваю я и поворачиваюсь к нему.

— Я остаюсь. Поговорил со Знатоком этого круга. Теперь понимаю, что я был глуп. Есть причины, чтобы мой народ… — Фейн запинается, подыскивая нужное выражение, — держался в стороне?..

Одобрительно киваю. Здорово он уже навострился. Фейн улыбается и продолжает:

— Буду дальше учить эскаранский, теперь мне станет легче, потому что я больше знаю. Потом пойду на границу наших земель, где есть эскаранцы, там буду ещё учиться. А когда стану старше и мудрей, тогда можно будет подумать о том, чтобы идти в вашу землю.

Услышав новость, ощущаю диковинную смесь грусти и облегчения. С одной стороны, теперь Фейну ничего не грозит, а это главное, но при мысли, что никогда больше его не увижу, падает сердце. Возможно, Фейн заранее предвидел, что всё сложится именно так. Потому и не ответил на мой поцелуй.

Нет, нельзя об этом думать. Всё равно вместе нам не быть.

Поворачиваю руку, чтобы показать Фейну символ на внутренней стороне запястья.

— Что он означает? — спрашиваю я.

— Это символ, что ты друг Детей Солнца, — поясняет Фейн. — Теперь ты член круга. Очень мало чужаков получили такую честь.

Фейн смотрит на меня большими чёрными глазами.

— Значит, ты можешь остаться. Если захочешь.

Смотрю в окно на изумительный вид. Красивый, пугающий, незнакомый. Мир, где нет стен. Новое начало. Должна признать, предложение соблазнительное. Не то слово. Внутри у меня скопилось много горечи, и я мечтаю убежать от всего, что является её причиной, — от хозяев, привычной жизни, мучительных воспоминаний о Ринне.

— Когда у меня была тень смерти, ты сказал, что я в любом случае не буду больше страдать, — тихо произношу я.

— Да, — подтверждает Фейн, но больше ничего не прибавляет.

На некоторое время задумываюсь. Очень хочется согласиться. Остаться здесь. Стать свободной. Не оглядываться назад.

Но всё это только пустые фантазии, так же как и мои мечты о спокойной жизни. Потому что у меня есть Джей. И он не здесь, а там, внизу. Не для того я проделала такой путь, чтобы сдаться сейчас. Ради сына я сбежала из тюрьмы, и ради него вернусь обратно в свой мир.

— Фейн, я бы с радостью, но не могу, — отвечаю я. Не из вежливости — совершенно искренне. Но выбор свой я уже сделала, давным-давно.

Глава 11

Первое время почти не встаю с кровати, но постепенно силы восстанавливаются, и я начинаю изучать окружающую обстановку. В течение дня Дети Солнца из домов не выходят. В это время они спят, разговаривают или играют на музыкальных инструментах. Дети Солнца мастерят изделия из дерева, ткут, делают луки и стрелы, упражняются в стрельбе. Устраивают шуточные поединки, а соплеменники болеют за участников. Света никто не боится, и вскоре я тоже перестаю испытывать страх.

Обитателям дома очень хочется узнать как можно больше обо мне и о подземном мире. Полдня отвечаю на вопросы при содействии Фейна, выступающего в качестве переводчика. Теперь другие Дети Солнца считают его героем. Фейн не просто может свободно изъясняться на языке подземных жителей, но он спустился туда, на глубину, а потом вернулся живым. Фейн может рассказывать, что он там видел и что нового узнал, но о себе самом говорить нельзя — это хвастовство. О человеке следует судить по тому, какой он сейчас, а не по былым заслугам или промахам. Странная традиция, однако в этом есть разумное зерно. Впрочем, на поверхности мне, скорее всего, предстоит столкнуться с явлениями гораздо более необычными. Просто заполняю пробелы в рассказе Фейна, а он переводит.

Стараюсь выучить имена членов круга, но мгновенно их забываю. На мои жалкие попытки объясниться на их языке Дети Солнца отвечают вежливыми, но озадаченными улыбками. Никак не освою это их горловое прищёлкивание, с помощью которого одно слово отделяют от другого, а без него понять меня невозможно. Способностями к языкам я не отличаюсь. Даже когда стала рабыней гурта и вокруг меня звучала только их речь, училась медленнее других, отчего и страдала.

С наступлением ночи Дети Солнца покидают стены домов. Мужчины снимают балахоны из мягкой ткани, облачаются в солнцезащитные костюмы и отправляются в стойла, находящиеся внутри последнего дома в цепочке. Оттуда они выезжают верхом на поджарых, покрытых хитиновыми панцирями существах, которые называются ша-рак. У них длинные ноги, глаз не видно вовсе, зато звери эти умеют двигаться на огромной скорости и прекрасно ориентируются на местности. Мужчины скачут впереди каравана, выискивая подходящее место для остановки. Женщины выходят прогуляться, а дети играют рядом с огромными катками, с помощью которых движется дом. Гетра движутся медленно, не быстрее средней скорости ходьбы, но я заметила, что люди стараются не отходить от каравана слишком далеко, а несколько мужчин на ша-раках выступают в роли дозорных и следят, не грозит ли с какой-нибудь стороны опасность.

Я здесь что-то вроде знаменитости. Стоит нам с Фейном показаться на людях, как нас мгновенно окружают женщины и дети. Все ведут себя удивительно сдержанно — не толпятся, не докучают, а просто идут рядышком, беседуя друг с другом, и время от времени задают мне вопросы через Фейна. Детям сдерживать любопытство труднее, чем взрослым. Если бы не старшие, они бы меня давно уже на сувениры разобрали.

Мне эта их ненавязчивость очень симпатична. Спрашиваю Фейна, почему они так себя ведут — не хотят причинять мне неудобства? Фейн озадаченно хмурится и отвечает, что не знает — Дети Солнца по-другому не умеют.

Даже не могу понять, что чувствую, когда свободно хожу под открытым небом. Это какое-то странное, неуловимое ощущение, то ли далёкое воспоминание, то ли сон. Как бы там ни было, возникает глубинное чувство правильности происходящего, будто здесь мне и место. Кажется, будто вернулась домой, к родным и близким, в то далёкое прошлое, когда у меня ещё была семья — родители и брат. До сих пор побаиваюсь неба, но осознаю, что со временем это пройдёт. К тому же теперь начинаю понимать, что имел в виду Фейн, когда говорил, что люди, пережившие тень смерти, меняются. Когда у тебя начинается вторая жизнь, перестаёшь дёргаться из-за пустяков.

Прогулки стали для меня величайшим наслаждением. Беспредельные просторы поражают. В основном движемся по голой, пустынной местности, но даже здесь повсюду кипит вездесущая жизнь.

Над равнинами возвышается гигантская микора, непонятно как пробившаяся сквозь твёрдый камень. Фейн объясняет, что на стволах и шляпках микор живут мелкие зверьки, на которых охотятся более крупные хищники, а те, в свою очередь, становятся добычей Детей Солнца.

А в каньонах, ущельях и низинах жизнь прямо-таки бьёт ключом. Проходим мимо оазиса, существующего благодаря пробившимся на поверхность подземным ключам. В далёких низинах виднеются гейзеры и пузырящиеся болота, окутанные густым туманом, призрачно сияющим в темноте. Иногда попадаются целые холмы, заросшие микорами, в тени которых растут более чувствительные к свету растения.

Фейн даёт мне подзорную трубу и показывает разных местных животных, бегающих и плавающих. Повсюду чувствуется движение. Вижу диковинных летучих мышей со светящимися щупальцами на челюстях. С их помощью они приманивают насекомых. Едва успеваю разглядеть стремительные, круглые существа, молниеносно появляющиеся из подземных нор. Замечаю группу светоедов, эти существа так называются потому, что им не требуется никакой пищи, кроме света. Тела их прозрачны и сверкают, словно стекло. Издалека видно, как они ползают по скалам. Светоеды переваливаются на когтистых лапах, от хищников их защищают панцири, сверкающие, будто драгоценные камни.

На вершинах скал затаились хлестовики. Они распускают свои длинные липкие щупальца и становятся похожи на анемоны на фоне звёздного неба. Ждут, пока мимо пролетит какая-нибудь крылатая добыча. Вдалеке два двуногих хищника с вытянутыми узкими мордами со свирепым видом бороздят высокое плато. Морды их напоминают черепа. Эти существа на протяжении всего пути следуют за нашим караваном. Фейн объясняет, что они называются ки-кай. Прирождённые убийцы, запросто могут пробраться в неохраняемый лагерь и утащить ребёнка. Охотники убивают их в целях обороны, когда ки-кай подбираются слишком близко. Но мясо их в пищу не годится — слишком мерзкий вкус.

Фейн рассказывает, у каких животных есть панцири, а у каких свет отражается прямо от кожи. Объясняет, какой у них образ жизни, когда они впадают в спячку, как вообще живут здешние звери. Большинство из них охотятся по ночам и спят днём. Но для некоторых, как, например, для гетра, время суток не имеет значения.

Это удивительная, незнакомая земля, и всё же чувствую, будто была здесь раньше. Видимо, это наследственная память, пронесённая через многие поколения. Правильно ли поступили наши люди, что ушли под землю? Может быть, лучше было бы последовать примеру Детей Солнца, которые справились с временными трудностями и теперь им прекрасно живётся на поверхности? Решение древних эскаранцев спуститься вниз — это храбрый поступок или, наоборот, трусливый?

Впрочем, не моего ума дело. Я наёмница, а не историк.

Останавливаемся в неглубоком каньоне, заканчивающемся тупиком. Пересохший водоём окружают низкорослые выносливые растения. Теперь караван превращается в нечто вроде укреплённого лагеря. Дети Солнца достают огромные тюки с кормом для гетра. Мужчины разведывают обстановку и, убедившись, что всё благополучно, уезжают на охоту, оставив несколько человек охранять лагерь. Женщины разжигают костры из растопки, которую Дети Солнца перевозят в доме, выступающем в роли кладовой.

Очень хотелось бы отправиться с мужчинами, но я ещё слишком слаба. Вряд ли смогу удержаться в седле незнакомого зверя. Поэтому остаюсь с женщинами, стариками и мужчинами вроде Фейна, которые приносят племени пользу другими способами — в качестве Знатоков, Магов, Искателей путей и тому подобных.

Удивительно, сколько всего эти кочевники возят с собой. Всегда думала, что Дети Солнца питаются исключительно подножным кормом. Но Фейн объясняет, что местность попадается всякая и нельзя гарантировать, что на следующей стоянке окажется всё необходимое. Разумнее всего делать запасы, когда есть такая возможность, и в пустынной местности питаться ими. У Детей Солнца есть передвижные дома, стойла, кладовые. Прихожу к выводу, что это не просто караван, а настоящий движущийся город.

Наблюдаем, как Маг круга исполняет обряд призыва воды. Маг худой и лысый, каждый открытый участок кожи покрывают узоры. Одет он в тяжёлый балахон, кажущийся слишком громоздким для такой тщедушной фигуры. Обряд заключается в том, что Маг садится, скрестив ноги, на краю водоёма, жжёт разные травы в горшочках, делает загадочные жесты и нараспев произносит непонятные слова на языке Детей Солнца. У всех присутствующих лица серьёзные и торжественные. А по-моему, все это бесполезная трата времени.

Однако метод явно работает. Пересохшее дно водоёма постепенно становится влажным, на нём, просачиваясь через слой потрескавшейся грязи, начинает собираться вода. Маг произносит заклинание, вода поднимается, пока не достигает нужного уровня. Процесс это медленный, и вскоре мне становится скучно. Фейн надеялся меня поразить, но никакого чуда я здесь не вижу. Наши заклинатели камня могут проделать то же самое за минуту, причём безо всяких песнопений. Зато теперь понятно, кто нанёс на мою кожу знак.

Через некоторое время мы с Фейном сидим на крыльце одного из домов и потягиваем фруктовый сок. У нас, под землёй, это редкая роскошь, фруктов у нас очень мало, а на поверхности они произрастают в изобилии. Здесь их можно найти в затенённых или туманных низинах. Также много фруктов в микоровых лесах. Дети Солнца могут есть их сколько захотят.

— А зачем надевать солнцезащитные костюмы ночью? — спрашиваю я, указывая на одного из мужчин, проезжающего мимо верхом.

— Иногда охотники попадают в западню или их ранят звери. Тогда они не могут вернуться до рассвета. В костюме солнце их не обожжёт даже на самом открытом месте. — Фейн отпивает глоток из чашки. — А ещё костюмы служат нам доспехами. Тут опасные звери. Если не уходить от гетра, никто не подойдёт — боятся. Но гетра медлительны и не едят других зверей. А ки-кай ничего не боятся. — Фейн чешет руку и неопределённо хмыкает. Понимаю, что до моего вопроса он об этом не задумывался. — Это есть традиция. Воины носят костюмы.

— А ты?

— Я не воин.

Разглядываю всадника. На плечах у него бежевый плащ с широким капюшоном. Под ним — пластины из твёрдой кожи, нашитые на рубашку, и брюки из эластичной ткани, на ногах — тяжёлые сапоги, на руках — перчатки. Лицо прикрывает керамическая маска с застеклённой прорезью для глаз и щелями, через которые можно дышать.

— И долго можно в них продержаться? Ну, если всё время находиться на открытой равнине, такой, как здесь? — спрашиваю я.

— От многого зависит. От времени дня, сильно ли светят солнца. Если как тогда, на рассвете… три часа. Может, четыре или пять. Но если светят сразу оба солнца, тогда меньше — два часа.

Я поражена до глубины души:

— Три часа?! Серьёзно?

Фейн невозмутимо смотрит на меня:

— Да.

Ну надо же! Не думала, что это возможно.

— А в солнцезащитных костюмах, которые производят у нас, больше часа на открытой равнине не продержишься. К тому же они такие плотные, что пошевельнуться невозможно.

— Да, — соглашается Фейн. — Потому мои люди не хотят общаться с твоими людьми. Вы узнаете наши секреты и быстро всему научитесь. И тогда вы захватите нашу землю.

— Твои люди очень мудрые, — не без досады признаю я.

— Но я думаю, что подземные люди всё равно когда-нибудь к нам придут. Мы должны узнать вас, а вы должны узнать нас. Тогда мы все будем готовы. Но мы не будем вас учить. Вы должны будете научиться всему сами.

— Наши люди могут заставить кого-нибудь из ваших выдать секрет.

— Нет. Вниз будут отпускать только таких, как я, которые не умеют делать вещи. А если с кем-нибудь из них что-нибудь случится, мы больше не будем с вами общаться. Когда вы подниметесь к нам, мы будем вас встречать. Но не как друзей, а как врагов.

Некоторое время молчу. Фейн прибавляет:

— Другие тоже думают как я. Их не много, но есть. Я теперь про вас больше знаю и могу уговорить людей.

— Не доверяйте нашим, — наставляю я. — Никому не доверяйте. Если они получат преимущество, будете жить под нашим господством.

— Мы знаем. Вы любите воевать. Вам надо драться, вы без этого жить не умеете.

— Да уж, приятно слышать, — бормочу я. — И как мы дошли до жизни такой?

— Общество как дикое стадо, — задумчиво произносит Фейн, отводя взгляд. — Управлять трудно. Остановить нельзя. Топчет всё на пути.

Вскоре возвращаются охотники с добычей — тушами нескольких существ, покрытых чешуёй и с огромными клыками. Смотрятся не особо аппетитно. Туши, которые в длину в два раза выше моего роста, быстро свежуют, разделывают и передают женщинам, чтобы пожарили на костре. Мужчины радуются и смеются, довольные успехом. Мы с Фейном переходим к огню и сидим молча. Греемся, глядим на пламя, наблюдаем за жизнью круга.

Сейчас, рядом с этими необычными людьми, я впервые за долгое время чувствую, что на меня ничто не давит. Даже забыла, как это бывает. Здесь я ни за кого не отвечаю и никому ничем не обязана. Ни одна живая душа не знает, где я. Клан и хозяин, должно быть, считают меня погибшей. Я будто свободно парю в этом бесконечном небе, и это прекрасно.

Смотрю вверх, на звёзды. Если приглядеться, можно различить тусклую серую луну, второй спутник планеты Бейл. Как она называется, не знаю и спрашивать не хочу. Пусть так и остаётся никому не известной.

Иногда это величайшее благо.

Проходит ещё несколько дней. Продвигаемся медленно, но упорно. Восстанавливаю силы и набираю потерянный за время болезни вес. Потихоньку начинаю выполнять упражнения чуа-кин. Дети сидят рядом и в полном восторге наблюдают, как я становлюсь в позиции и выполняю сложные движения. В это время пожилая женщина штопает порвавшуюся одежду, а Фейн играет с мужчинами в какие-то азартные игры.

По ночам, когда не общаюсь с другими, Фейн учит меня, как читать знаки Детей Солнца. Раньше я пыталась помогать женщинам с работой, но те только добродушно отмахивались, вежливо намекая, что пользы от меня никакой. С завистью смотрю вслед мужчинам, когда те уносятся прочь, оседлав ша-раков. Жалею, что до прибытия на место назначения всё равно не успею научиться ездить верхом. Но ничего не поделаешь, поэтому учусь другим вещам.

Фейн показывает, как надо сложить камни, чтобы дать понять, что поблизости есть водоём, и какими знаками обозначают спрятанные запасы продуктов, оружия и солнцезащитных костюмов. Я учусь определять по следам, что в этом месте проходил караван. Оказывается, это можно сделать даже после того, как над поверхностью проносятся сильные предрассветные ветры. Фейн объясняет, что разные круги могут использовать свою систему знаков, с помощью которой обозначают пути, которыми обычно ходят, и места, где чаще всего останавливаются. Так другие Дети Солнца узнают, где их можно найти. Из-за кочевого образа жизни племена редко собираются все вместе, поэтому важно иметь возможность разыскать друг друга в случае надобности.

— Так этот круг нашёл нас, — растолковывает Фейн и показывает на утыканное шипами ползучее растение, виднеющееся среди группы такой же несимпатичной, но жизнестойкой поросли.

— По этому растению?

— Мы его называем… — начинает Фейн, но перебивает сам себя: — Ты не запомнишь. Но как оно выглядит, запомнить надо. Оно очень, очень важное.

Аккуратно дотрагиваюсь до стебля. Толстый, мясистый, колючий.

— Надо срезать несколько побегов и оставить на солнце на весь день. Потом прийти на это место ночью и сжечь. Будет много дыма, он очень плохо пахнет.

Недоуменно смотрю на Фейна.

— И зачем всё это делать?

— Дым разлетается далеко. Человек, который умеет читать ветер, найдёт, где есть костёр. Это значит, что тебе нужна помощь. Люди сразу придут. А ша-раки чуют ещё лучше, чем люди. Они придут за следом.

— По следу, — автоматически поправляю я. От старых привычек отвыкать трудно, хотя смысла в этом никакого — всё равно скоро расстаёмся. Как бы мне хотелось остаться с ним, чтобы помочь освоить эскаранский. Тогда Фейну было бы с кем попрактиковаться…

Нет, вру. Неправда. Мне просто хотелось бы остаться с ним. После того как я спасла Фейну жизнь, между нами установилась особая связь. А уж когда Фейн спас мою, это нас сблизило так, что дальше некуда.

Не могу понять, что именно я чувствую к этому мальчику. Уже голову сломала, а ответа найти так и не смогла. Я защищала Фейна от заключённых, которые его били. Рискуя собой, вернулась обратно в тюрьму исключительно ради него, хотя сбежать одной было бы намного проще. А теперь ещё и в одной кровати спим. Хотя с первого дня мы друг к дружке даже не притрагиваемся, его близость заставляет меня чувствовать странное беспокойство. Меня так и тянет придвинуться ближе. Только усилием воли заставляю себя следить, чтобы расстояние между нами не уменьшалось. От собственных мыслей меня одолевает мучительное чувство вины. Думаю — так нельзя, это неправильно. Каждый день удивляюсь, почему просто не попрошу, чтобы мне выделили другую кровать, положили с пожилой женщиной или с детьми. Но до сих пор так этого и не сделала.

Кто для меня Фейн? Замена Джею? Это всё оттого, что я скучаю по сыну? Или не Джею, а Ринну? Ведь я — жена, потерявшая мужа. А может, и то и другое одновременно? Или мне просто необходимо было кого-то спасти, ведь мне это столько раз не удавалось?

Впрочем, дело может быть и совсем в другом. Фейн является для меня воплощением своего народа, мира Детей Солнца, места, где нет хозяев и суровых обязанностей. Нет здесь и войн, на одной из которых погиб дорогой мне человек. Нет барьеров, ни в прямом, ни в переносном смысле. Жить здесь нелегко, но столько свободы у меня не было ни разу в жизни. Неужели я рассматриваю знакомство с Фейном как шанс начать жизнь с чистого листа?

Говорю себе, что он слишком молод, но сейчас, глядя в бездонное звёздное небо, чувствую, что на самом деле это не имеет значения.

Сама не могу разобраться в своих чувствах. Но понимаю, что слишком запуталась, а в таком состоянии важные решения принимать нельзя. Слишком мало времени прошло после смерти Ринна, к тому же сейчас все мои мысли о Джее. Если бы не это, как бы всё сложилось между нами? Вдруг Фейн нарочно держится на расстоянии? Понимает, что мне нужно время? Попробуй догадайся, о чём он думает.

Одно я знаю наверняка. Прощание будет трудным.

Воспоминания — неприятная штука. Пока едешь, путешествие кажется бесконечным. Один счастливый оборот может ощущаться, будто целая эпоха. Но когда по прошествии времени вспоминаешь о счастливых временах, понимаешь, как на самом деле быстротечны они были. И теперь их больше не вернёшь.

Караван ждёт на возвышенности, его силуэт ясно виден на фоне сине-фиолетового неба. Сияние приближающегося рассвета только-только осветило горизонт. Поднимается ветер, волосы разлетаются и облепляют лицо. За моей спиной пещера — пустая, ничем не примечательная, с неровными стенами. Через неё пролегает путь к дому.

Фейн стоит рядом. Остальные уже ушли обратно в дома, но он не спешит присоединиться к ним. Уверяет, что время ещё есть.

С остальными членами круга я попрощалась. Все были ко мне очень добры. Несколько человек указывали на знак на моём запястье и делали приглашающие жесты. Чтобы понять, что здесь мне всегда рады, перевод не требовался. Искреннее добродушие этих людей заставляет устыдиться собственной чисто вейской циничности. В моих кругах дружба — это сделка, сопровождающаяся массой условий, и заканчивается она, как только пропадает взаимный интерес.

Для меня собрали целый мешок провизии, а ещё подарили новые короткие клинки, взамен утерянных на поле боя, перед тем как я попала в плен. Оружие очень тонкой работы, к тому же в здешних местах металл вещь редкая, а следовательно, ценная.

— Жаль, что ты не можешь пойти со мной, — говорю я, хотя внутренне надеюсь, что Фейн на это не согласится.

— Жаль, что ты не можешь остаться, — отвечает Фейн.

— У меня сын.

— Знаю.

Некоторое время молчим.

— Когда ты его найдёшь, он точно уйдёт за тобой? Он не захочет дальше воевать?

— Нет, — не задумываясь, отвечаю я, потом прибавляю: — Наверное. Теперь его отец погиб. Может быть, если бы сам Ринн сказал Джею, чтобы он возвращался, было бы легче. Возможно, Джей решит продолжать сражаться в память о Ринне. Не знаю. Но я в любом случае должна с ним поговорить.

— А хозяин разрешит ему уйти?

— Уговорить Ледо я смогу, у меня в этом деле есть опыт, — говорю я с уверенностью, которой на самом деле не ощущаю. — Его сёстры — мои подруги. Они помогут. А ещё у меня есть письмо декана инженерного факультета университета в Бри Атке. Ледо не станет возражать.

По крайней мере, очень на это надеюсь. Хотя под настроение Ледо бывает таким же капризным, как сёстры. С аристократами ничего нельзя предсказать наверняка.

Долгое время Фейн задумчиво вглядывается в моё лицо.

— Зачем ты это делаешь? — наконец спрашивает он.

— Как это — зачем? Ради сына, конечно!

Фейн продолжает смотреть на меня, потом отводит взгляд.

— За тобой я тоже вернулась, Фейн, — напоминаю я. — Могла бы просто сбежать из форта одна.

Запоздало осознаю, как резко это звучит. Просто сейчас я очень злюсь на Фейна. Да как он смеет предполагать, будто я хочу найти Джея не ради него самого, а из каких-то собственных соображений? Но я не хочу, чтобы мы с Фейном расставались на такой ноте, поэтому уже гораздо мягче прибавляю:

— Такой уж я человек. Пойми, я смотрю на вещи по-другому, не так, как ты. Я не могу просто взять и начать новую жизнь.

Фейн нехотя кивает, затем убирает с лица маслянистые чёрные волосы. Среди скалистых вершин начинает завывать ветер, вокруг разносится шелест сдуваемого с поверхности песка.

— Скоро рассвет, — произносит Фейн. — Мне пора.

Что-то внутри сжимается. Сердце охватывает невыносимая боль.

— Желаю удачи, — чуть запнувшись, произносит Фейн. Я ему так и не объяснила, что означает слово «удача».

Смеюсь и обнимаю его.

— Молодец, делаешь успехи, — тихо произношу я. Фейн обнимает меня в ответ, и на некоторое время мы замираем. Чувствую, как бьётся пульс на шее у Фейна. Больше я его никогда не увижу.

— Мне пора, — повторяет Фейн.

Небо быстро светлеет. Фейн оглядывается, потом снова поворачивается ко мне. Мы столько хотели бы сказать друг другу, но на всё не хватит времени, поэтому просто молчим.

— В конце сезона мы опять пойдём этим путём, — произносит Фейн. — Как потом — не знаю.

Потом разворачивается и бежит к домам, а я шагаю внутрь пещеры. В глазах стоят слёзы.

Вниз, вниз, подальше от безжалостного рассветного солнца. Меня встречает знакомый с детства тёмный мир.

Глава 37

— Ты беременна?

Сурово гляжу на Ринна. Пусть только попробует сказать ещё что-нибудь таким же потрясённым, испуганным голосом. А если даст понять, что это моя вина…

Обычно мой муж намёков не понимает, подобные тонкости не в его стиле. Но в этот раз сообразил правильно.

— Это плохо, — бормочет он.

Да, и впрямь хорошего мало, но я всё равно почему-то обиделась. Мне было девятнадцать, я была напугана, взбешена и искала человека, на котором можно всё это выместить.

— Вижу, ты рад, что у нас будет ребёнок. Прекрасно! — язвительным тоном восклицаю я.

— Не валяй дурака, сама знаешь, что я имел в виду! — рявкает Ринн в ответ.

Тут же умолкаю. За это я его и люблю. Умеет поставить меня на место.

Ринн неподвижно застыл напротив круглого окна с видом на панораму Вейи. Наши апартаменты освещает мягкое сияние фонарей, на половицы из полированного корневого дерева ложатся длинные тени.

— Как ты вообще могла забеременеть?

— Понимаешь, когда мужчина и женщина очень любят друг друга, они…

— Чёрт возьми, Орна, сейчас не время для твоих шуточек! — взрывается Ринн.

Обиженно умолкаю. Впрочем, он прав, иронизировать и в самом деле не следовало. Это я справляюсь со страхом при помощи юмора, а Ринн так не умеет. Он сразу начинает злиться. А сейчас Ринн напуган всерьёз.

— Помнишь, я болела? — тихо произношу я. — Иногда зелья не действуют, когда болеешь.

Конечно, Ринн помнил. Я тогда целых двадцать оборотов проболела. А такому мужчине, как Ринн, без секса долго обходиться трудно. Только мне полегчало, сразу накинулся на меня, будто год не видел. А надо было подождать, пока не восстановлюсь полностью.

Ринн мрачно смотрит на меня из-под густых нахмуренных бровей. Пытается понять, виню я его или нет. Правильный ответ — нет.

— Надо сообщить Ледо, — наконец говорит Ринн.

— Да, — соглашаюсь я, но холодею при одной мысли.

— Ты понимаешь, что…

— Я буду рожать, — твёрдо произношу я.

— Это не тебе решать, — возражает Ринн.

Отворачиваюсь и скрещиваю на груди руки. Отступать не собираюсь.

Ринн яростным ураганом проносится через комнату, хватает меня за локоть и тычет толстым пальцем в символ на моей левой щеке. Три диагональные черты. Знак Должницы.

— Нет, ты не понимаешь! Не понимаешь! Это значит, что ты не принадлежишь себе. Ты собственность! Ледо может тобой распорядиться как угодно! Как по-твоему, что он скажет, когда узнает?

Вырываюсь из его хватки.

— Что от ребёнка надо избавиться, — тихо отвечаю я.

— А если откажешься повиноваться?

— Меня могут казнить, — ещё тише выговариваю я.

— Не просто могут, а казнят — тебя вместе с ребёнком, — неумолимо продолжает Ринн. — За то, что забеременела. И меня казнят — потому что ребёнок от меня.

— Нет, Ледо этого не сделает. Мы слишком ценные сотрудники.

— Уверена? От аристократов, знаешь ли, чего угодно можно ждать.

— Ледо не сможет так поступить, — настаиваю я.

Немного успокоившись, Ринн отходит в сторону. Приближается к окну и замирает, глядя на город. После долгой паузы произносит:

— Ты его собственность, и я тоже. Ты проявила себя, доказала, что ты одна из лучших. Думаешь, тебе позволят выбыть из строя на несколько сезонов? Даже когда вернёшься к работе, рисковать так, как раньше, уже не сможешь. О чём ты будешь думать больше, о деле или о ребёнке? А я?

Для моего мужа это речь невероятной длины. Чаще всего Ринн рассуждал про себя, а не вслух. Должно быть, здорово испугался, если возникла потребность поделиться опасениями со мной. В одиночку справиться не может.

— Я не сдамся, — повторяю я.

— Орна, тебя убьют. Для таких случаев существует специальная процедура. Мы должны были попросить разрешения заранее. Наш с тобой долг — служить им, всё остальное вторично.

— Я стала Должницей и принесла клятву, когда мне было десять лет, — парирую я. — Так что не надо говорить мне о преданности. Ледо меня не казнит, потому что я приношу пользу клану.

— Казнит, если откажешься подчиняться.

На самом деле Ринн прав. Кому нужны Должники, делающие то, что им заблагорассудится? Взбунтовавшаяся Должница сама подписывает себе смертный приговор. И всё же уступать я не собиралась. Все опасности меркли по сравнению с угрозой потерять этого ребёнка. Как благоразумный человек, я понимала, как следует поступить. Ещё бы, в последнее время ни о чём другом не думала. Но никакие доводы не могли повлиять на мой выбор. Всё это просто не имело значения.

Даже отдавая себе отчёт, что меня могут казнить, я невольно предавалась фантазиям. Настоящая семья — мама, папа, ребёнок. Собственный домик. Ринн возвращается с работы — не с этой, а с какой-нибудь скучной, нудной и безопасной. Я простая домохозяйка, учусь готовить и угощаю плодами своего кулинарного творчества проголодавшегося мужа. Я мечтала о нормальной жизни, как у тех горожан, которые содержат свои магазинчики, перебирают бумажки в банке, принимают ставки в аукционных домах. Простая жизнь счастливых мужа и жены, которые не разлучаются больше чем на несколько оборотов, и никто из них не подвергается постоянной опасности.

Но это всё только фантазии. Нельзя перестать быть Должником. Ринн не может сам выбрать себе работу, он лишь исполняет то, что ему прикажет клан Каракасса. А такого клан никогда не прикажет, ведь Ринн, как и я, один из лучших. Мне никогда не позволят стать матерью. Да, конечно, клану от этого никакой пользы. Наши дети уже не будут Должниками, они родятся свободными. Ринн — последнее, третье поколение Должников в своей семье, а я клялась посвятить клану только свою жизнь, а не жизнь своих потомков.

Меня заставят избавиться от ребёнка. Но так я поступить не могу.

— А ты хочешь, чтобы я… что-нибудь сделала? — спрашиваю у Ринна.

Муж стоит ко мне спиной. Вижу, как он весь напрягается. Потом с шумом выдыхает воздух. Как раз этого вопроса Ринн и боялся.

— Если принять меры сейчас, Ледо можно вовсе ничего не говорить, — медленно выговаривает он. — А потом сразу попросим у него разрешения. Позволит — попробуем ещё раз.

— Допустим, — резко отвечаю я. — Но ты сам хочешь этого?

Ринн снова вздыхает. Он всегда очень осторожно принимал решения, потому что потом никогда их не менял.

— Нет, — отвечает Ринн. — Я тоже хочу оставить ребёнка.

В глазах у меня стоят слёзы. С ожесточением моргаю.

— Может, убежим?

— Придётся, если других вариантов не будет.

— Ты серьёзно?

— А что, похоже, будто шучу?

Он и правда серьёзно. Нас ждёт жизнь в нищете, возможно, на грани голодной смерти, где-нибудь в самой глуши. Из элиты мы превратимся в отверженных. Никто не станет вести с нами дел, не примет на работу. А наши друзья из Кадрового состава получат задание выследить нас во что бы то ни стало.

Ну что ж, лучше, чем ничего.

— Сначала надо поговорить с Ледо, — бормочет себе под нос Ринн. — Посмотрим, что он скажет. Будем со всем соглашаться, что бы он ни приказал. В крайнем случае сбежим.

Не могу выговорить ни слова. От огромной, безграничной любви к Ринну перехватывает дыхание.

— Есть ещё один путь, — тихо прибавляю я. — Поговорить с Лисс и Кастой.

Ринн, нахмурившись, оборачивается ко мне:

— С сёстрами Ледо? Ты их едва знаешь.

— Они ко мне хорошо относятся. Особенно Лисс.

— Ну не настолько же, чтобы просить их о такой услуге.

— Если кто-то и может уговорить Ледо, то только Лисс и Каста.

Ринн молчит, обдумывая мою идею.

— Они аристократки. Им доверять нельзя.

— А я и не собираюсь. Наоборот, сделаю так, чтобы они мне доверяли.

Я договорилась встретиться с Лисс и Кастой на скульптурном кладбище на Серых холмах. Место тёмное и зловещее, как раз в таких назначают встречи шпионы в дешёвых романах. Именно поэтому настоящие шпионы предпочитают другие места.

С близнецами я познакомилась незадолго до этого. Они зашли к нам в апартаменты и пригласили меня сходить куда-нибудь выпить. Вроде приветливо, но властно — сразу понимаешь, что лучше не отказываться. Целее будешь. Я согласилась. Подумала — может, у них для меня задание. В конце концов, эти женщины — младшие сёстры Ледо, а значит, я должна подчиняться и им тоже. Если, конечно, их намерения не идут вразрез с волей самого Ледо.

Оказалось, ничего мне поручать они не собирались. Хотя, чтобы разобраться в их намерениях, у меня ушёл целый час. Наконец выяснилось, что причина самая простая — Лисс безумно хотелось познакомиться с «настоящей шпионкой». Ледо упомянул моё имя, рассказывая о необычайно дерзком ограблении, которое я совершила для клана Каракасса. На самом деле мне тогда просто повезло. Но Лисс сразу загорелась и превратилась в мою поклонницу. Сказала, что теперь сама мечтает стать шпионкой, попросила в деталях поведать обо всех моих опасных приключениях и редких умениях. И вообще, как они живут, шпионки? Лисс закидывала меня нескончаемыми вопросами, а Каста просто сидела рядом и молча слушала.

Меня напрягало, что Лисс спрашивает о таких секретных вещах, поэтому, когда могла, уклонялась от ответа, стараясь, чтобы она меня не раскусила. При этом приложила все усилия, чтобы объяснить, как важно в моей работе уметь хранить тайны. Лисс испуганно прижала ладонь ко рту и что-то неразборчиво пробормотала. Уж не знаю, уяснила она или нет.

В целом меня этот разговор здорово озадачил. Скоро сёстры зашли снова и на этот раз потащили с собой в клуб. Про шпионские страсти разговор больше не заводили. Кажется, Лисс пришла к выводу, что это скучная работа. Намного увлекательнее стать первооткрывательницей и отправиться на поверхность. Теперь Лисс так и сыпала фактами о тамошней жизни, даже не интересуясь, хотят люди её слушать или нет. Когда Джей начал встречаться с Рейтой, я узнала, что все «достоверные сведения» Лисс по большей части выдумка.

Уж не знаю как и почему, но я сёстрам понравилась. Вскоре они начали общаться со мной, как с подружкой. Или как с любимым домашним питомцем. Не могла понять, действительно они ко мне привязаны или я для них что-то вроде новой забавы. Как себя вести, я не понимала и просто старалась им подыгрывать.

А потом Лисс и Каста про меня забыли, и на этом наши встречи прекратились. Сама я зайти к ним не могла, это было бы неприлично. Впрочем, я бы, наверное, всё равно не стала. Конечно, были в сёстрах и симпатичные черты, но по-настоящему привязаться к ним трудно, уж слишком они капризны. Мы из разных миров, и их мир главнее моего.

В последний раз я разговаривала с Лисс и Кастой несколько сезонов назад. Интересно, как они отреагируют на моё загадочное послание, и отреагируют ли вообще. «Встретимся на Серых холмах, буду ждать в двадцать седьмой час, — говорилось в записке. — Под „Кровавым Кольцом“». Просто, прямо и по делу. Если я хоть немного понимаю Лисс, она от перспективы таинственной встречи придёт в полный восторг — завизжит и захлопает в ладоши.

Теперь стою и жду посреди скульптурного кладбища. Это захоронения древних йа-йин, в основном — убитых близнецов. Вопрос выживания сильнейших у йа-йин в те времена решался своеобразно. Их женщины чаще всего рожали близнецов, одного из которых отдавали на воспитание в другую семью. Когда же оба мальчика вырастали, один из них должен был убить другого. Таким образом, в живых оставался тот, кто сильнее и умнее. В честь погибшего же победитель устанавливал скульптуру.

«Кровавое Кольцо» полностью соответствовало своему названию. Это было огромное, неровное кольцо из металла и минералов, покрытое порами, через которые в специальную чашу, расположенную внизу, капала тёмно-жёлтая кровь йа-йин, а потом она поднималась обратно вверх по специальному желобу. Был у них там какой-то насос. Это символическая композиция. Йа-йин вообще считали, что всё на свете что-то означает и символизирует. Они обращали внимание, как мимо пролетает летучая мышь, какой формы пещера, в которой они намерены поселиться, под каким углом сходятся улицы Вейи. Уж не знаю, действительно все эти мелочи играют какую-то роль или нет. Вообще-то ни разу не вдумывалась.

Когда я смотрела на «Кровавое Кольцо», видела просто уродливую конструкцию, в которой, однако, есть что-то притягивающее взгляд. Но для йа-йин это целое послание. Всё имеет значение — какой формы кольцо, как расположены поры, с какой частотой падают капли, как располагается эта штуковина относительно захоронений, как на неё падает свет лампы, что за люди выступили донорами крови. Наш образ жизни йа-йин поражал — как можно что-то делать, не задумываясь, есть в этом какой-нибудь смысл или нет?

Я ждала в прохладной тишине, вокруг было темно, только виднелись силуэты скульптур, которые явно что-то означали, но что именно — непонятно. Серые холмы называются так, потому что представляют собой склон, спускающийся от стены пещеры. А серые — потому что у йа-йин кожа как раз такого цвета. Йа-йин в основном проживают на склонах. У них для этого есть какая-то причина, но какая именно, никто точно не знает.

Издалека вижу, как озарённый огнями город пересекает река Вей. Сталактиты нависают над районом Шиверс, подсвеченные сиянием окон в домах. Вдруг ветерок растрепал мне волосы. Я думала о новой жизни, растущей внутри меня, и поклялась, что сделаю всё, чтобы мой ребёнок родился на свет и когда-нибудь своими глазами увидел всю эту красоту.

Близнецы опоздали, но пришли. Лисс завернулась в чёрный плащ с капюшоном, Каста надела облегающий костюм бронзового цвета с защитными щитками. В руке короткий меч, на поясе — хлыст. У Лисс под плащом было одно полупрозрачное платье, выгодно подчёркивающее недавно обретённые пышные формы. С тех пор как мы в последний раз виделись, Лисс увеличила себе грудь, бёдра и губы — до поразительных размеров. Кожа — бледная с голубизной, чёрные волосы под капюшоном заплетены в косы и уложены в кольца по бокам головы. У Касты волосы короткие и светлые, глаза белые, кожа — коричневая.

Лисс подбегает ко мне, крепко хватает за руки и порывисто, нервно целует прямо в губы.

— Дорогая, что случилось? Рассказывай скорее!

— Да погоди ты. Может, она нас сюда заманила, чтобы прикончить, — произносит Каста. Из них двоих она пессимистка. Но, несмотря на свои подозрения, Каста подходит и целует меня. — А что, никто не узнает.

— Мы с ней ужасно обошлись! — ахает Лисс, будто этот факт доказывает, что Каста совершенно права. — Ужасно! Неудивительно, что она затаила на нас обиду и хочет отомстить! — Лисс распахивает плащ, обнажая открытую грудь, и драматически закидывает голову. — Давай, бей! Прямо в сердце! Мы заслужили!

Каста взялась за рукоятку меча, словно и в самом деле верит, что я хочу их зарезать.

— Да не за этим я вас звала! Не собираюсь я вас убивать! — восклицаю я, прежде чем сёстры дадут дёру.

— Правда? — В голосе Лисс звучит разочарование. Она медленно опускает голову.

— Кстати, как тебе моя новая грудь? — интересуется Лисс затем как ни в чём не бывало.

— На вид тяжёлая. Спина не болит? — спрашиваю я.

— Она нарочно мышцы укрепила, чтобы держать дополнительный вес, — скучающим тоном поясняет Каста, разглядывая аллеи скульптурного сада. — Терпеть не могу эти штуки. Йа-йин — полные кретины.

— Разве ты не злишься? — спрашивает Лисс, запахивая плащ и скрывая свою невероятную грудь. Наконец-то.

— Из-за чего?

— Мы про тебя совсем забыли, — отвечает Каста. — С нами бывает.

— Но теперь-то вы меня вспомнили? — взволнованно уточняю я.

— Орна, как можно забыть дорогую подругу! — порывисто восклицает Лисс.

У меня сейчас от них голова разболится.

— Ты что-то хотела, — утвердительным тоном произносит Каста. Кажется, она смотрела на меня, но по белым глазам определить трудно.

Пора.

— У меня проблема, — начинаю я и смаргиваю почти непритворные слёзы.

Лисс сразу проникается ко мне сочувствием. Обнимает за шею — нелёгкая задача, учитывая, какой нас с ней разделяет буфер. Точнее, буфера. А потом Лисс сама разражается слезами.

— Дорогая, что мы можем сделать? — произносит она сквозь рыдания. — Как тебе помочь?

— Ты беременна, — замечает Каста.

Поразительная наблюдательность. Моего живота только слепой бы не заметил. Стыдливо прячу лицо на плече у Лисс и шепчу:

— Да.

Лисс отстраняет меня, окидывает взглядом и восклицает:

— Это же чудесно!

Поворачивается к сестре за подтверждением:

— Правда?

— Она не спросила разрешения, — невозмутимо произносит Каста. Смотрит на меня оценивающе.

— Я забеременела случайно, — объясняю я.

— Ты должна оставить ребёнка! — провозглашает Лисс и повторяет, обращаясь к Касте: — Она должна его оставить!

— Орна этого и хочет. Для того она к нам и обратилась.

— А-а. — Кажется, до Лисс постепенно доходит. Она окидывает взглядом сад, будто высматривая шпиона. Но вокруг никого, только на высоте кружат летучие мыши.

— Прошу вас, помогите. Мне больше не к кому обратиться, — умоляю я. Лисс — девушка впечатлительная, убедить её выручить кого-то из беды — раз плюнуть. А вот Каста не так проста. Кажется, её мои слёзы не тронули.

Лисс уже на моей стороне. Глядит на сестру умоляющими глазами. Но лицо Касты непроницаемо.

— Для тебя очень важно родить этого ребёнка? — произносит она.

— Важнее всего на свете.

— А если брат запретит?

Открываю было рот, чтобы ответить, но тут же передумываю. Чутьё подсказывает — бдительность терять нельзя. Такое чувство, будто меня испытывают. Я, конечно, знала, какой ответ правильный, но даже выговорить такое не могла. К тому же необходимо, чтобы Каста поверила в мою искренность. Нет, здесь нужна правда.

— Аборт делать не буду, — отвечаю я. — Ни в коем случае.

Не успеваю договорить и уже жалею о своей откровенности. Если сёстры передадут мои слова Ледо, он меня бросит в тюрьму. И тогда с побегом ничего не получится.

Лисс с тихим шипением втягивает в себя воздух. Жду, глядя прямо в белые глаза Касты. Трудно сказать, как она отреагирует на такое своеволие со стороны Должницы.

— Мы поговорим с Ледо, — медленно произносит Каста. Отворачивается и, ничего не прибавив, шагает прочь.

Лисс несколько секунд растерянно переводит взгляд с меня на сестру, явно разрываясь между нами. Наконец с извиняющимся видом порывисто целует меня в щёку и спешит вслед за Кастой.

Ледо принимает нас с Ринном за завтраком. Он сидит за столом, перед ним — тонкие полоски варёной рыбы во фруктовом соусе. В белой парчовой мантии, почти под цвет бледной кожи, Ледо напоминает призрак. Лицо обрамляет густая масса заплетённых в косы и собранных в узлы волос. Отделанные драгоценными камнями обручи и переплетающиеся красно-синие ленты — единственные цветные пятна среди всей этой белизны, если не считать бледно-голубых глаз. Они у всех натка такие, это их национальная черта.

— Драгоценная Орна, — мягко произносит Ледо. — Как я счастлив тебя видеть.

— Для меня большая честь быть вновь приглашённой за ваш стол, — отвечаю я.

— И не менее драгоценный Ринн здесь. Смею надеяться, твои плодотворные труды приносят тебе одну лишь отраду?

Муж растерялся так, что смотреть было больно. В то время в высшем обществе модно стало изъясняться в напыщенном, наигранно сентиментальном стиле, и Ледо тоже перенял эту манеру. Ринн понятия не имел, как надо отвечать, и последовал моему примеру, пробормотав что-то про «большую честь».

Широким взмахом Ледо предлагает нам садиться. Стол вырезан из микоры, так же как и деревянные панели на закруглённых стенах комнаты. Почти всё в апартаментах Каракасса выполнено из огромных корней, проросших сквозь потолок пещеры, где располагается Вейя, и тянущихся до самого района Корни.

Поблизости стоят два телохранителя, Кайдус и Джирт. У обоих на поясах висят огромные изогнутые клинки. Кайдус здоровенный, краснолицый, с густой гривой светлых волос. Джирт, наоборот, лысый и больше всего смахивает на живой труп. Я их обоих знаю, но не очень хорошо. Сейчас телохранители особой бдительности не проявляют — мы же из Кадрового состава Ледо, а значит, являемся доверенными лицами Плутарха. Уж от кого, от кого, а от нас Ледо опасность не грозит.

Появляются служанки с тарелками хлеба, сочных спор, кусочками рыбы и дорогими фруктами, которые выращивают на полях под самой поверхностью. Я была ужасно голодна, но знала, что не смогу проглотить ни кусочка. Я уже целый оборот ничего не ела. От страха желудок будто в узел скрутился. Зато Ринн, нисколько не смущаясь, сразу потянулся к тарелкам. Пришлось пихнуть его локтем. Забыл, что трапезу должен начинать Плутарх. Покраснев, Ринн отдёргивает руку.

— Присоединятся ли к нам близнецы? — спрашиваю я, чтобы сгладить неловкость.

— Близнецы делают всё, что заблагорассудится, не оглядываясь ни на кого, кроме друг друга, — с едва заметной улыбкой отвечает Ледо. Ох, не нравится мне его тон.

Служанки молча накрывают на стол, затем удаляются. Лицо Ледо сразу становится очень серьёзным, и это меня пугает. Не знаю, что ему сказали близнецы. Знает ли он, что в скульптурном саду я объявила, что готова ослушаться его приказа?

— Когда вы изъявили желание вступить в брак, я с восторгом дал своё согласие, — произносит Ледо. — Некоторые утверждали, что нежные чувства между двумя сотрудниками Кадрового состава ни к чему хорошему не приведут. Говорили, что мужчина будет избегать опасностей и риска, если дома его ждёт милая сердцу супруга. А женщина не сможет в случае необходимости пустить в ход все свои чары, не желая нарушать данный мужу обет верности.

Ринн нервно заёрзал и прокашлялся. Об этой части моей работы мы никогда не говорим. Я просто не смогу описать ту холодную ненависть к самой себе, которую ощущаю всякий раз, ложась в постель с другим мужчиной. А Ринн ни за что не поймёт, что в некоторых случаях без этого просто не обойтись. Самый верный способ узнать секреты мужчины — через постель. Для Должницы верность хозяину важнее всего. Даже верности мужу.

— Но я в вас верил, — продолжает Ледо. — И вы оправдали моё доверие. Теперь вы оба для меня ценнее, чем два редчайших бриллианта. — Ледо откусывает кусок от фрукта, жуёт, потом начинает разглядывать плод, сжимая его в руке. — Брак никак не отразился на вашей работе, вы не утратили своих лучших качеств. Произойдёт ли это после рождения ребёнка?..

Казалось, Ледо не задаёт вопрос, а просто рассуждает вслух. Мы сочли за лучшее промолчать. Ринн ел, стараясь особо не чавкать — всё-таки не дома.

Ледо положил фрукт на тарелку и опустил глаза.

— Меня постигло прискорбное разочарование, — мрачно изрекает он.

— Клянусь, это произошло случайно, — говорю я. — Мы бы ни за что не осмелились принять такое решение без вашего одобрения.

— В твоей преданности я не сомневаюсь, Орна. Однако следует учесть, что вы создаёте опасный прецедент. Возможно, среди членов Кадрового состава есть те, кто также желает иметь детей. И что же я скажу им в утешение?

Ответить нечего. Тут он прав.

Ледо вздохнул, откинулся на спинку кресла и сложил ладони, приложив указательные пальцы к губам.

— Будешь продолжать работать на меня в качестве шпионки, пока позволяет твоё состояние, — изрекает Ледо. — Уверен, ты и сама понимаешь, что женщина, вынашивающая под сердцем дитя, способна усыпить подозрения как представителей сильного, так и слабого пола. Обязанности, связанные с физическими нагрузками, будут поручены другим сотрудникам.

У меня перехватывает дыхание. Ушам своим не верю. Ринн продолжает есть, не сводя глаз с тарелки. Еда — единственное в этой комнате, что для него просто и понятно.

— Младенец будет отдан в ясли, как только достигнет соответствующего возраста, — продолжает Ледо. — Однако, если увижу, что результаты твоей работы ухудшились, даже самую малость, ребёнка сразу же изымут, Орна. И тебя это тоже касается, Ринн.

Ринн на секунду поднял глаза и тут же снова уставился в тарелку.

— Благодарю вас, — шепчу я. — Вы не пожалеете о своей доброте, Магнат. Мы…

— Ребёнок также станет Должником клана Каракасеса, — перебивает Ледо. — Стандартный пожизненный долг, на одно поколение. На его потомков обязательства распространяться не будут, но сам он принадлежит мне так же, как и вы.

Радости как не бывало. Нет, нет, это слишком жестоко! Наши дети должны были родиться свободными, получить возможность самим выбирать себе дорогу в жизни. Ринн мечтал об этом ещё больше, чем я. Он и сам стал Должником с рождения. До сих пор вынужден был расплачиваться за ошибку деда. Нас нормальной жизни лишили, так теперь и наш ребёнок не сможет жить по-человечески.

Я едва удержалась, чтобы не начать возмущаться. Чуть не забыла, кто я такая, кто такой Ледо и на какую неслыханную уступку он пошёл, вообще позволив нам стать родителями. Да я теперь перед ним в неоплатном долгу. А перед близнецами — тем более, за то, что уговорили его.

— Очень великодушно с вашей стороны, Магнат, — рокочущим басом произносит Ринн.

Прикусываю язык, так и не сказав того, что хотела. Ринн понял, что у меня на уме, и вовремя вмешался. Всё-таки иногда он меня насквозь видит.

Сглатываю горький ком в горле, набираю воздуха в грудь и говорю:

— Благодарим за великую милость.

Ледо рассеянно кивает и возвращается к еде. Под столом Ринн берёт меня за руку и крепко сжимает. Вот так мы спасли жизнь нашему ребёнку, лишив его свободы.

Глава 10

Каралла находится на берегу обширного озера в пещере таких гигантских размеров, что измерить их никому не под силу. Но места боевых действий найти проще простого. Иди на звуки взрывов, вот и всё.

Прошло уже несколько оборотов с тех пор, как я вернулась под землю. Здесь солнц нет, других средств определения времени тоже, поэтому приходится полагаться только на собственные биологические ритмы. Есть ещё один удобный ориентир — за день до прощания с Фейном у меня начались месячные, а теперь они уже почти закончились.

Улыбаюсь при одном воспоминании. Сама я не могла попросить у женщин гигиенические средства, и бедному Фейну пришлось переводить. Парень чуть со стыда не сгорел. Я же к таким вещам отношусь спокойно. Естественных процессов стесняться нечего. Меня кровью не удивишь, ни чужой, ни тем более своей собственной.

Дорогу в Караллу отыскала не сразу, но я неплохой следопыт, вдобавок обладаю врождённым чутьём, которое есть почти у всех эскаранцев. Заклинатели камня утверждают, будто мы за время долгой жизни под землёй научились улавливать магнитные поля и ориентироваться по ним. Сами они довели эту способность до совершенства. Простые же люди, вроде меня, просто идут, куда их тянет, вот и всё. Кроме того, нужное направление можно определить по тому, как залегают породы, где откладываются минералы и так далее. Можно заранее понять, что скоро будет туннель или пещера. Это основные правила выживания в безлюдной местности.

Наконец нахожу знакомую примету — кристальную гору, возвышающуюся посреди небольшого озерца. Значит, я недалеко от фронта, около границы. Как раз сюда мне и надо. Под водой плавает меняющий цвета люстричник, вдалеке бродят длинноногие прозрачные пауки. Жаль, нет времени понаблюдать. Люстричники завораживают. Вдобавок они не просто так мерцают. Это у них свой особый язык. Но нет, надо идти дальше.

Когда вдали показывается Каралла, успеваю внутренне подготовиться. Нахожу удобное место на краю мыса, высоко над большим озером, и прячусь за минеральными отложениями. Оттуда наблюдаю за сражением.

Внизу, на другом берегу мерцающего озера, вижу Караллу. Эта внушительная, хорошо защищённая крепость на скале всегда была главным форпостом Эскарана. Укрепления спускаются от вершины до самого склона, где за стенами скрывается порт. Кругом виднеются автоматические осколочные пушки, работающие на заряженных заклинателями камня батареях. Чёрная скала усыпана сотней огней. Над крепостью, будто два рога, возвышаются Дома Света, озаряющие не только весь город и стены пещеры, но и значительную часть озера.

Вижу на воде корабли. Десяток, не меньше. Узкие, чёрные, паруса опущены. Они и не нужны, судами управляют Старейшины. Время от времени один из них выстреливает из пушки воланитовым шаром. Этот камень, насыщенный хтономантической энергией, при ударе о землю или стену взрывается. На укреплениях заметны следы бомбардировки, но наши держатся стойко.

Вдалеке замечаю вспышки малых осколочных пушек. А поблизости, среди острых камней и заросших грибами углублений, сражается пехота.

Вдруг мой сын сейчас среди них?

Нет. Нельзя об этом думать. Надо как-то отвлечься, заняться чем-нибудь. На моём берегу озера всё спокойно. Начинаю спускаться к форту, огибая скалы.

Чем ближе подхожу, тем больше следов битвы вижу. Кое-где рядом лежат тела гурта и эскаранцев, некоторые — без доспехов и оружия. Многие здесь явно уже давно. Вот сгоревшие пушки, следы взрывов бомб. В этом сражении гурта удалось отогнать. Теперь они, видимо, пытаются подобраться с другого берега.

Пробираюсь по сырым, обдуваемым ветром камням и тут слышу какой-то нарастающий звук, похожий на рёв пламени. Он становится всё громче. Оборачиваюсь и успеваю увидеть, как над Караллой неожиданно возникает ослепительный шар света. Огромная призма, окружённая гигантскими зеркалами, светит ярко, как солнца, насыщаемая энергией десятка заклинателей камня одновременно.

Потрясена до глубины души. Да ведь это энергетическая пушка!

Из призмы с оглушительным воем вырывается разряд. Я чуть не оглохла. Молния проносится по воздуху и врезается прямо в корабль гурта. Скоро от того остаются одни щепки. Потом наступает тишина, и свет гаснет, будто ничего и не было. Только на волнующейся поверхности озера плавают горящие обломки.

Некоторое время просто стою с открытым ртом. В первый раз вижу эту штуку в действии. Да, впечатляет. Спору нет, эффект сногсшибательный, но заклинателям камня придётся отдыхать много часов, прежде чем они снова смогут зарядить энергетическую пушку. Гурта понесли потери, но скоро прибудет подкрепление. Дорога каждая минута.

Через некоторое время дохожу до засевших за скалами эскаранцев и приветствую их, назвав своё имя. Встречают меня радостно. Я растрогана. Новость о моём возвращении передаётся от человека к человеку, и скоро все, не сговариваясь, разражаются аплодисментами. Вот уж не подозревала, что настолько популярна.

— А нам сказали, что вы погибли во время той бойни в Короке, — весело объявляет один.

Корок. Город, в котором погиб мой муж.

— Что там было? В смысле, после того, как наших заманили в ловушку?

— Всех перебили, — сквозь стиснутые зубы произносит другой солдат. Сплёвывает и потирает лоб. — Гурта заранее знали про все наши планы. Мы-то думали, задача пустяковая, а они были предупреждены. Кто-то нас предал.

Всё внутри холодеет. Поворачиваюсь к первому солдату, светловолосому мужчине с перепачканным грязью лицом:

— Это правда?

— Нет, просто слухи, — произносит тот и бросает на товарища многозначительный взгляд.

— А остальные? — спрашивает кто-то. — Ринн, Джатти, Вамса? Из них кто-нибудь выжил?

Каким-то образом умудряюсь ответить совершенно спокойно:

— Ринн убит. — Вижу на лицах солдат разочарование. Ринн был их кумиром. — Про Джатти и Вамсу не знаю…

Они тоже из Кадрового состава, оба знаменитые бойцы. Джатти со своим искромётным акробатическим стилем, Вамса с её пропитанными ядом хлыстами и язычком острее любого клинка. Я их мало знала.

Кто-то пихает спрашивающего локтем в рёбра, напоминая, что перед ним — вдова.

— Где вы были так долго? — интересуется ещё один солдат.

— Далеко, — отвечаю я. Вдруг мое терпение заканчивается. — Кто-нибудь, отведите меня к главному.

— Главным у нас командир Васк, — докладывает светловолосый солдат. — Идите за мной.

Шагаем за ним и наконец выходим на дорогу, ведущую к стенам крепости. Движения особого нет, звуки битвы досюда доносятся неотчётливо. Идём пешком, пока нам не встречается пустая телега. Запрыгиваем в неё, и кучер везёт нас дальше.

— Что происходит? — спрашиваю я.

— Пока ничего. Затишье, — отвечает солдат. — Гурта очень нужно захватить Караллу. Слышали, они ждут подкрепления. Причём немалого. А пока просто не дают нам расслабляться.

— А к нам подкрепление отправят?

— Точно не знаем. Вроде говорят про какой-то большой прорыв. Надо, мол, разгромить их раз и навсегда, обратить в бегство. Но где это будет и когда, неизвестно.

— Ты сам-то в это веришь?

— Слухов много ходит, — уклончиво говорит солдат, сжав руки на коленях. — От таких разговоров пользы много, они боевой дух поднимают. Но на этот раз… даже не знаю, как сказать… в общем, звучит правдоподобнее, чем обычно. Командиры что-то затевают.

Рассеянно киваю, глядя на дорогу.

— Случайно, не знаешь молодого офицера по имени Массима Лейтка Джей?

Солдат сразу делает правильные выводы:

— Это ваш сын?

— Когда в последний раз о нём слышала, он служил здесь.

Вид у солдата смущённый.

— Извините. У нас тут столько народу…

— Ничего. Васк точно всех знает.

— Говорят… говорят, вы что угодно разведать можете, — шепчет солдат. Оглядываюсь на него. — А можете узнать, что на самом деле случилось в Короке?

— В смысле предали нас или нет?

Солдат робко кивает. Боится, не слишком ли много просит.

— Ладно, узнаю, — обещаю я. — Не беспокойся.

На лице у солдата отражается облегчение. Остаток пути проходит в молчании.

* * *

— Командир Васк!

Догоняю спешащего по каменным коридорам Караллы военачальника. Он окружён толпой курьеров и низших чинов, одни сообщают новости, другие получают приказы.

— Вы кто? — спрашивает командир Васк, не глядя в мою сторону. Это худощавый, болезненного вида человек с прилизанными чёрными волосами. Заострённые черты лица и такой же острый взгляд.

— Массима Лейтка Орна, член Кадрового состава Плутарха Натка Карак…

— Каракасса Ледо, знаю, — перебивает тот. — Послужной список можете не докладывать. Помочь приехали?

Военачальник резко заворачивает за угол, свита не отстаёт.

— Боюсь, что нет, командир. Я здесь по делам клана Каракасса.

А что, почти правда. Джей принадлежит клану, а значит, их это тоже в некотором роде касается.

— Жаль. Помощь нам бы не помешала.

— Командир, мне нужно найти офицера, который, по нашим сведениям, служит здесь.

— Какого офицера?

— Массима Лейтка Джея.

— Вашего сына?

— Да.

Командир Васк не глядя подписывает документ, который ему суют прямо под нос, и, не сбавляя скорости, шагает дальше. Понятия не имею, куда он идёт. Такое чувство, что просто боится останавливаться, иначе подчинённые разорвут его на части.

— Ничем не могу помочь, — бросает командир Васк.

— Он нужен клану Каракасса для очень важного дела, — вру я.

Военачальника так просто не убедишь.

— Какого дела?

— Не могу сказать.

— Конечно, не можете…

— Командир! — рявкаю я так, что он сразу останавливается.

Свита испуганно застывает — ещё бы, я же перешла все границы. Военачальник холодно глядит на меня, затем берёт за руку и ведёт в какую-то комнату:

— Здесь поговорим.

Оказываемся в чужом кабинете. За столами сидят худой пожилой мужчина и двое клерков. Васк приказывает им выйти, те почти бегут к выходу и выскакивают в коридор, закрыв за собой дверь. Открываю рот, собираясь заговорить, но тут в стену крепости ударяет снаряд, и пол под нами сотрясается.

— Послушайте, Орна. Я действительно не могу, — воспользовался моим молчанием командир. При этом тон у него вовсе не рассерженный, как я ожидала, а скорее доверительный. — У нас тут полный хаос. Коммуникации и в лучшие-то времена оставляли желать лучшего, но с тех пор как объявили, что готовится наступление…

— Значит, слухи о большом прорыве — правда?

— Правда. Он не просто большой, он гигантский. Операция называется «Ураган». Надеюсь, вас не надо предупреждать, что информация строго секретная?

— Разумеется.

Командир вздыхает и опускается на стул. Он устал, вдобавок весь на нервах.

— Плутархи альянса Выпущенного Когтя — а ваш Ледо один из них, сами знаете — приказали засекретить почти всю информацию. Все передвижения войск скрываются из соображений безопасности. Да и количество жертв таким образом скрыть легче.

Не нравится мне это.

— Удастся операция или нет, погибнет много народу, — продолжает командир Васк. — Если потерпим поражение, Плутархи точно не позволят обнародовать наши потери.

Тихонько ругаюсь. Очень в духе аристократии. Понимаю, что Васк говорит со мной честно, и очень ценю его искренность, но сейчас меня волнует только одно — мой мальчик где-то там, на передовой.

— Я должна его разыскать, — произношу я. Слышу в собственном голосе отчаяние. — Неужели даже вы ничего не можете сделать? Вы же военачальник!

— Могу только отправить запрос Плутарху, чтобы предоставил информацию. Например, вашему хозяину или ещё кому-нибудь. Со всеми бюрократическими проволочками на это сто лет уйдёт. Сами быстрее управитесь. Ледо же не откажется с вами встретиться, так?

— Так, — с горечью соглашаюсь я. — Не откажется.

— Да я бы вам с радостью помог, Орна. Я ваших людей очень уважаю. Даже не представляю, что бы армия без вас делала. Когда вы с нами, солдаты даже в бой идут смелее.

Выдавливаю улыбку.

— Ваш сын может быть где угодно, — прибавляет Васк. По глазам понял, что ищу другие варианты. — Людей весь сезон то туда, то сюда перебрасывают. Говорю вам, сами вы его не отыщете. Обратитесь к хозяину.

Командир, конечно, прав. Нет, это слишком тяжело. Несмотря на все препятствия, добраться до Караллы, а теперь уйти с пустыми руками? А тем временем каждый оборот на счету!

Меня охватывает паника. Ни разу в жизни не чувствовала себя такой беспомощной. Может, всё-таки можно что-то сделать? Должен же быть какой-то путь! Если операция «Ураган» действительно состоится и разговоры про Корок — вовсе не домыслы, моего сына отправят прямиком на бойню. Про тысячи других будущих жертв даже не думаю, меня волнует только один человек.

Если слухи не врут. Если в Короке нас предали. Необходимо срочно выяснить, правда это или нет.

Надо торопиться. Уходить от фронта не хочется, так и тянет кинуться на поиски Джея прямо сейчас, но Васк прав. Самый быстрый способ отыскать Джея — отправиться домой и обратиться к Ледо. Только он может мне помочь.

— Ходят слухи, что в наших рядах завёлся предатель, — прерывающимся от волнения голосом выпаливаю я. — Из-за него нас разгромили в Короке. Не боитесь, что операция «Ураган» может оказаться под угрозой?

— Предатели есть всегда, Орна, — отвечает командир Васк. — И слухи тоже ходят всегда. Может быть, кто-то заранее предупредил гурта, а может, они нас просто обхитрили. Но это не нашего ума дело, такие вопросы решают аристократы. Если не получу приказа об отмене операции «Ураган», буду действовать согласно плану.

Командир Васк шагает к двери, но вдруг останавливается. Со слегка озадаченным видом глядит на меня.

— Кстати, всего несколько оборотов назад здесь был какой-то хааду и тоже спрашивал про вашего сына.

— Как его звали — Нерейт?

— Вроде так. Я ему сказал, чтобы проваливал подобру-поздорову. Хааду, конечно, союзники, только я им всё равно не доверяю.

Разумно, думаю я. Нерейт ведь на Серебряного работает.

— Он сейчас в Каралле?

— А кто его знает? Может быть. Поспрашивайте у людей. Такого не заметить трудно.

С этими словами командир Васк возвращается к столпившимся в коридоре подчинённым, а я остаюсь наедине с погибшими надеждами.

Глава 9

Дождь в этих местах никогда не кончается. То просто моросит, то льёт как из ведра, но не останавливается ни на секунду. Располагающиеся в огромной пещере озёра — а эта пещера не единственная, их целые десятки, и все вместе они называются Дождевые земли Эскарана — постоянно испаряются, потому что снизу их нагревают потоки магмы. Пар поднимается вверх, конденсируется на высоких холодных каменных сводах, а потом снова падает в озёра в виде капель воды. Сквозь влажную дымку виднеются покачивающиеся фосфоресцирующие деревья — высокие лишайники с ответвлениями, на которых висят светящиеся шары, озаряющие пещеру бледным светом.

Сижу в дверях вагона, свесив ноги, и смотрю, как пейзажи проносятся мимо. Уже вся намокла под тёплым дождём, но уходить не хочу. Быстрый стук колёс звучит в ушах, будто метроном, отсчитывающий время, проведённое в пути. Я еду в Вейю. К Ледо.

Нерейт сидит в стороне, не хочет мокнуть. Всё пространство вагона в нашем распоряжении, если не считать места, занятого несколькими ящиками с документами и повреждённым, требующим починки оружием. Нам даже выдали заплесневелые солдатские скатки, чтобы мы на них спали. В других вагонах везут раненых с фронта, но свободное место в поезде есть. Даже не знаю, хорошо это или плохо. Но главное, что раненые живы, а значит, у них есть шанс.

Вижу вдалеке деревню. Гроздь фонарей на берегу одного из озёр, словно островок света в дождливом тумане. Располагается деревня у основания огромного узловатого корня микоры, который вырывается из-под земли и тянется вверх, к небу. Почти все дома выдолблены внутри гигантских стручков. Они стоят на сваях, окна ярко светятся, от узких верхушек поднимается дымок. Другие дома, побольше, сложены из камня и обработанного дерева. А некоторые пристроены к лишайниковым деревьям или корням. Кажется, будто деревня не была выстроена по чёткому плану, а выросла вместе с растениями.

— Санкла, — скучающим тоном комментирует Нерейт. Не сразу соображаю, что это название деревни. — Уже недалеко. На следующий оборот приедем.

Отвлёкшись от раздумий, уныло гляжу на Нерейта.

— Имей терпение, — наставляет тот. — Если хочешь, чтобы всё прошло как надо, торопиться нельзя. Главное, чтобы Ледо был в хорошем настроении. Тогда шансов у тебя будет больше.

— А почему он должен быть в плохом настроении?

— В последнее время дела у клана Каракасса идут неважно, — поясняет Нерейт. — Несколько других кланов составили им серьёзную конкуренцию на рынке лекарственных средств, и Каракасса им заметно уступают.

Знаю. Ещё бы мне этого не знать. Работа такая. Только вот не пойму, к чему он клонит.

— Только у этих поставщиков производительность меньше, чем у Каракасса. В этом смысле преимущество за ними. Масштабная военная операция поможет Каракасса поправить дела. Конкуренты не смогут удовлетворить выросший спрос, а для Ледо это не проблема. Так что в скором времени он должен развеселиться.

— Откуда ты знаешь про операцию?

Нерейт красноречиво смотрит на меня — мол, своих секретов не выдаём. Да, времени он зря не терял.

— Ледо может пойти тебе навстречу. Один офицер погоды не сделает, — произносит Нерейт, положив руки на затылок и прислонившись к стенке вагона. — Только это ещё не значит, что он согласится. Ведь твой Джей — Должник. Его выучили военному делу за счёт клана Каракасса. Парень свой выбор сделал давно, ты не возражала. Если теперь заявишь, что это была ошибка, послушает тебя Ледо или нет?

— Джей — талантливый инженер и изобретатель. В этом качестве он принесёт клану намного больше пользы.

— Ну правильно, подальше от фронта…

— Да, подальше от фронта! — резко отвечаю я. Нерейт нарочно так сказал, чтобы посмотреть на мою реакцию и лишний раз убедиться, что я всё это затеяла не ради пользы клана. А я сейчас в таком состоянии, что не могу скрывать свои чувства.

— Надеешься, Лисс и Каста снова тебе помогут?

Ушам не верю. Интересно, есть ли хоть что-то, чего этот хааду не знает?

Нерейт оскаливается, обнажая клыки. Это у них такая улыбка.

— Я же работаю на Серебряного, — напоминает он. — Думаешь, к нему берут всех желающих? Нет, Орна, я своё место заслужил.

О подробностях не спрашиваю — не до того сейчас.

— От этих двоих всего ждать можно. И от Ледо тоже.

— Что будешь делать, если он тебе откажет?

— Всё равно что-нибудь придумаю!

Злость так и рвётся наружу.

— Иногда полезно бывает узнать мнение незаинтересованной стороны, то есть моё, — лениво потягиваясь, произносит Нерейт. — Так вот — я заметил, что ты нервничаешь, стоит только высказать сомнения по поводу твоего плана. А значит, ты его не слишком хорошо продумала.

— Да чтоб тебя, Нерейт! С тех пор как сбежала из форта, ни о чём другом не думала!

— Это понятно, — не спорит Нерейт. — Ты представляла, как спасёшь сына. То есть думала о самой цели, а не о том, как её достичь. Когда речь заходит о слабых местах твоего плана, полагаешься на везение. Просто надеешься, что обойдётся. А это — уж прости — тебя недостойно. Ты ведёшь себя нерационально.

Стремительно встаю. Шагаю в другой угол вагона, на ходу убирая мокрые волосы с лица, на пол с меня капает дождевая вода. Не помню себя от ярости. Пытаюсь придумать достойный ответ. Но ответить нечего. Нерейт, как всегда, прав.

— Мой сын — всё, что у меня есть, — наконец отвечаю я. — Ради него я сбежала из тюрьмы. А иначе давно бы сдалась. Вот почему я одолела тень смерти, — сажусь, прислонившись спиной к стенке и прижав к груди колени. — Джей мой сын, а я его мать. Когда дело касается сына, мать не может рассуждать рационально.

Нерейт некоторое время молчит. Потом спрашивает:

— Ты уверена, что он сам этого хочет?

— Нет. Знаю только одно — Джей не хотел идти на войну. А ещё в Вейе его ждёт Рейта.

— Надеюсь, ты отдаёшь себе отчёт, что его, возможно, уже нет в живых?

— Да, — цежу я сквозь стиснутые зубы. — Отдаю. Но пока не узнаю наверняка, не успокоюсь.

Некоторое время Нерейт внимательно меня разглядывает.

— Ты и правда готова бросить вызов своему хозяину? Несмотря на то что ты Должница?

Можно не отвечать. По моим глазам всё и так видно. Нерейт просто смотрит, взвешивая мою решимость. Прощупывает, оценивает.

— Моё предложение до сих пор в силе, — наконец говорит Нерейт. — Если всё остальное не поможет, обращайся ко мне. Серебряный выручит.

— Надо думать, услуга за услугу?

— Естественно.

Не буду отрицать, предложение соблазнительное. Но ужасно не хочется связываться с Серебряным. Только в самом крайнем случае, если других вариантов не будет. Кто знает, чего он потребует взамен?

— Ладно, учту.

Проезжаем деревню и погружаемся в темноту. Далёкие заросли фосфорических деревьев привлекают всякую живность, будто оазис в пустыне. В прудах плавают хищные светящиеся лишайники, приманивающие, а затем пожирающие глупых рыбёшек. Среди поросли скрываются хищники, над пастями которых свисают антенны с огоньками — тоже подкарауливают жертву. Что и говорить, в темноте лучший способ привлечь добычу — приманить её светом.

Едем по берегу реки, бурлящей у самых рельс. Над водой кружат светляки. Наверху снуют туда-сюда летучие мыши и на лету ловят насекомых. А в воде скрываются тёмные, массивные существа. Над поверхностью виднеются лишь одни их яркие глаза.

— Есть вопрос, — вдруг ни с того ни с сего вспоминаю я. — Не знаешь, кто такой Белек Аспа?

Нерейт отвечает не задумываясь:

— Гуртский министр. Самый главный человек в государстве, если не считать Верховного Старейшину. Считается очень талантливым политиком, да так оно и есть. А что?

— Да так, ничего. Просто имя в голове крутится, а где слышала — не помню.

— Понятно, — подозрительным тоном тянет Нерейт. Но вопросов не задаёт.

Гуртский министр? Это имя называл Магистр, когда меня допрашивали в форте Фаракца. Хотел знать, не упоминал ли этого имени Ледо.

Ох, не нравится мне это.

Глава 38

Прошло четыре года с тех пор, как я в возрасте десяти лет принесла клятву клану Каракасса, стала Должницей и была отправлена для обучения в Академию. За всё это время ни разу не выходила за пределы пещеры, в которой располагался комплекс зданий. Вообще-то покидать её запрещалось, но меня никуда и не тянуло. Я уже видела достаточно зла, хватило с избытком на долгие годы.

Для меня Академия означала чувство безопасности и защищённости. Тяжёлые тренировки, строгий режим, правила, регулирующие все стороны жизни — когда ложиться спать, что есть, чем заниматься в редкие свободные минуты, — всё это меня успокаивало. За пять лет в рабстве у гурта я привыкла беспрекословно исполнять приказы, и одна мысль о том, чтобы решать самой за себя, меня пугала. В минуты задумчивости пыталась понять, что заставило меня стать Должницей моих спасителей — огромная благодарность или всё тот же самый страх? Я рада была переложить все важные решения на других людей.

Единственное, что от меня требовалось в Академии, — выполнять задания наставников как можно лучше. Жизнь была проста и понятна. Тогда я жалела, что нельзя остаться там насовсем.

Комплекс зданий был многоуровневый и находился на крутых склонах. Заклинатели камня устроили вокруг учебных корпусов огромный каменный сад с россыпями кристаллов, грибными полянками, беседками, фигурными прудами и водопадами. Источники света равномерно размещались по всему саду — фосфоресцирующие камни и растения, фонари и единственный приземистый Дом Света, установленный на крыше круглого Зала собраний. Пещера находилась глубоко под землёй и прогревалась теплом от ядра Каллеспы.

В Академии у меня было много друзей. Первым, с кем я познакомилась, был старший ученик по имени Ринн. Когда я только поступила, он должен был сопровождать меня первые несколько оборотов, пока я не освоюсь. Мы с ним сразу поладили. Сначала Ринн относился ко мне, как к младшей сестрёнке. В тринадцать лет он уже был выше и крупнее большинства ровесников, и мне нравилось находиться под его покровительством. Новичков здесь частенько травили, но меня никто не трогал — боялись связываться с Ринном.

Однако, когда мы подросли, наши отношения изменились. Вдруг ни с того ни с сего между нами появилась какая-то неловкость. При взгляде друг на друга опускали глаза, краснели, то и дело смущённо умолкали. Иногда ссорились без причины, не понимая, что с нами происходит. Ринн пользовался любым предлогом, чтобы до меня дотронуться, а я пыталась вспомнить — вдруг он всегда так делал, а я стала это замечать только сейчас, когда пробудились новые чувства? Время от времени Ринн становился мрачным и раздражительным, на мои попытки расшевелить и развеселить его не реагировал. Но я всё равно пыталась, хотя раньше просто ждала, когда настроение у него улучшится.

Прошло некоторое время, прежде чем я наконец смогла себе признаться — я влюблена. Я всё время думала о Ринне и ставила его интересы выше своих. Постоянно искала повод обнять его, якобы в шутку. Потом появились фантазии о Ринне, за которые мне было стыдно, хотя отчего — сама не понимала.

Но в чувствах Ринна ко мне разобраться было сложнее. Во всём, что он говорил и делал, я видела намёки. Искала скрытый смысл в каждой брошенной мимоходом фразе. Но всякий раз, когда обнаруживала очередной верный признак, что Ринн отвечает мне взаимностью, он вдруг отдалялся, становился холодным и замкнутым. Теперь у Ринна постоянно менялось настроение, причём безо всяких видимых причин, хотя раньше ему это было несвойственно. Сначала разыскивал меня по всей школе, а потом вёл себя так, будто я сама за ним бегаю. Не один раз перед сном я плакала в подушку из-за его жестоких слов.

Примерно так обстояли дела, когда наставник Алетт объявил, что в седьмой час этого оборота мы будем бороться друг с другом.

Новость заставила меня волноваться. Уроки борьбы были самыми трудными, требования предъявлялись высокие. Хотя справлялась я неплохо, в своей возрастной группе была далеко не лучшей. Так, крепкий середнячок. Зато блестяще умела вести переговоры, превосходила всех по ловкости, а также в практической и теоретической части обучения шпионским искусствам. В Академии уже разглядели мои основные таланты и в основном развивали их.

Зато Ринн был одним из лучших воинов. Даже не из-за роста и телосложения, хотя они тоже сыграли свою роль, а из-за техники. Некоторую медлительность Ринн компенсировал поразительной способностью предугадывать действия противника. В результате Ринн выработал свой собственный стиль, очень эффективный. Он был талантливым борцом, любил соревноваться и побеждать. Все в Академии считали, что Ринну нет равных, даже старшие ученики, многих из которых он уже мог побить.

В начале учебы мы тренировались с наставниками. Но этот этап мы переросли. Теперь дрались по-настоящему, и после тренировок болело всё тело.

Я не хотела бороться с Ринном по многим причинам, но в основном потому, что я его боялась.

У наставников была привычка составлять пары в произвольном порядке, но до сих пор нам везло. В предыдущий оборот наставник Алетт видел, как мы с Ринном ссоримся на одной из лужаек. Может, решил, что нам полезно будет выпустить агрессию, или просто проявил вредность. Вообще-то ученикам запрещалось заводить романы. Считалось, что это отвлекает от учёбы, к тому же создаёт конфликтную обстановку — вот как у нас. Наставник Алетт был человек непредсказуемый, подверженный перепадам настроения и капризам. Иногда это ужасно бесило. Я подозревала, что он свёл нас нарочно, чтобы посмотреть, как мы будем себя вести. Если между нами что-то происходит, на боевой арене это сразу проявится.

Едва услышав новость, девочки окружили меня и сочувственно заахали. Они знали, что меня не просто выставили против борца, который намного сильнее. Слухи про нас с Ринном уже давно гуляли по всей Академии.

— Главное — нечего с ним церемониться, — советовала одна. — А то он тебя вообще по стенке размажет.

— У них там что, крыша поехала?

— Такой здоровенный — и девушку бить! Как не стыдно!

Последний комментарий был, пожалуй, несколько преждевременный, но я возражать не стала.

— Ему же наставники велели, а отказаться он не может. Иначе его из школы выгонят.

— Не пойму, чего ты психуешь.

Это, конечно, Клиса, самая здравомыслящая из нас. Девочки её советов не любили, потому что Клиса всегда говорила правильные вещи, а надо было просто посочувствовать.

— На поле боя никого не волнует, девушка ты или нет. Не можешь побить противника крупнее себя, значит, в Кадровом составе тебе не место.

— Клиса, заткнись! — рявкает одна из моих утешительниц. — Не видишь, Орна переживает!

— Хозяева нас учат, чтобы мы стали бойцами высшей категории, — невозмутимо отвечает Клиса. — Глупо рассчитывать, что будет легко.

Остальные возмущённо качают головами, а Клиса, не обращая на них внимания, наклоняется ко мне и говорит:

— Знаешь, что надо делать? Думай про то, что тебя в нём бесит. Вспоминай каждый раз, когда он тебя разозлил или расстроил. Накопишь ярости — иди и сделай из него отбивную.

Совет был хороший, и я им воспользовалась. Сказала девочкам, что мне надо побыть одной, и пошла медитировать. Но в Комнате тишины главного здания Академии я искала вовсе не покоя. Повторяла основные мантры чуа-кин, с помощью которых можно направлять свои эмоции. Собрала вместе всю свою досаду, бессилие, растерянность, обиду — всё, что я чувствовала, когда Ринн был рядом. Училась злиться правильно. Следовало достичь оптимального баланса, иначе ярость не придаст сил, а, наоборот, ослабит. К шестому часу я сообразила, что надо делать. Оказалось, ярость действительно можно контролировать. Она бывает не только горячей, но и холодной. Комнату тишины я покинула, убедив себя, что и правда хочу задать Ринну по первое число.

Арена находилась на вершине плато, возвышавшегося посреди пещеры. Её окружали здания и сады. На самом деле арена представляла собой просто засыпанный гравием круг, который окружала стена из камней, торчавших кверху, будто обломанные зубы. Камни были покрыты яркими прожилками минералов — родонита, клиноклаза, целестина, отчего их поверхность сверкала. На арену вели три входа — проёмы в камнях, от которых тянулись спускавшиеся вниз по склону тропинки. Фонари на столбах усиливали естественный свет.

Арену окружили ученики, одетые в форму — простые серые мантии. Несколько наставников в алых облачениях, расшитых символами, указывающими на их статус, пришли понаблюдать за поединком. Наставника Алетта я заметила сразу — голова выбрита наголо, нос крючком, лицо покрывают узоры. И как всегда, сердито хмурится.

Ринн стоял и ждал меня. Он уже был выше большинства взрослых мужчин и продолжал расти. Кроме того, Ринн сильно раздался в плечах, стремительно набирал мышечную массу и весил намного больше меня. Я же была ему чуть ли не по пояс, и единственное в моём организме, что ещё росло, — это грудь и бёдра, которые в схватке, к сожалению, никак не используешь.

Но в тот момент я об этом не думала. Я хотела одного — выцарапать ему глаза. Отомстить за всю сумятицу, которую он внёс в мою приятную, спокойную жизнь.

Приходилось сдерживаться, чтобы не закричать: «Не видишь, что со мной из-за тебя творится? Совсем идиот?» Нет, всё это я приберегу. Донесу при помощи ударов.

Сражаться предстояло без оружия. Позже мы перейдём к учебному оружию, а затем и к настоящему. Но пока мы должны были просто бороться. Я была быстрее, он — сильнее.

Наставник Алетт вывел нас на середину арены, и мы встали в центре лицом друг к другу. Вид у Ринна растерянный. Ему очень трудно заставить себя драться с девчонкой, тем более со мной. Заметив мой кровожадный взгляд, Ринн удивился. Не ожидал. Отлично. Я уже завоевала преимущество. Но потом взгляд его стал таким же суровым. Понятно, гордость взыграла. Хуже, чем драться с девчонкой, может быть только одно — проиграть девчонке.

— Замечу, что кто-то из вас борется не в полную силу, — тихо произнёс наставник Алетт, — вылетите из Академии, как из пушки. Понятно объясняю?

— Понятно, — хором ответили мы.

— Остановлю поединок, когда сочту нужным. Я должен понять, кто из вас сильнее, — объявил наставник.

Он отошёл в сторону, а мы наскоро продемонстрировали обязательные жесты, символизирующие уважение к противнику. Над ареной повисла тишина. Все мои чувства будто обострились. Не могла дождаться, когда позволят на Ринна накинуться.

— Начали!

Я ураганом метнулась к нему, надеясь застать врасплох своей скоростью. Зря. Хотя Ринн двигался медленнее, чем я, однако успел отступить назад. В результате удары моих рук и ног в цель не попали. Только чуть-чуть попала по предплечьям и голеням. Ринн легко отразил мои удары.

Поспешно отпрыгнула назад, прежде чем противник успел совершить оборонительное нападение. Но Ринн с места не двинулся. Должно быть, наблюдал, пытался определить мои слабые места. Мы кружили друг вокруг друга, выискивая прорехи в обороне противника. Я уже прикидывала, какие удары буду наносить. В одну точку бить не следует. Лучше хаотично, то туда, то сюда. Тогда Ринну придётся попотеть, чтобы отразить их все. Скорость — это не его.

Снова перехожу в нападение. Целюсь ногой в лодыжку, рукой в лоб, локтем в рёбра. Но снова мои удары блокирует широкая рука. Потом меня ударило сбоку в голову, будто выстрелили из каменного орудия. Я качнулась назад, ослеплённая болью. Споткнулась и упала в центре арены, оцарапав обе ладони о гравий.

Даже не видела, как он меня ударил. Судя по всему, кулаком. Какую-то секунду в глазах двоилось, но потом всё улеглось. Нас учили справляться с болью. Только странно, что Ринн меня совсем не вырубил.

Он держался в стороне, не стараясь закрепить преимущество. Давал мне прийти в себя. Наставник Алетт не сводил с Ринна глаз. У того на лице отражалась тревога. Сам не мог поверить, что ударил меня, и боялся, что слишком сильно. У Ринна с детства всё было на лбу написано.

Двигаю челюстью, проверяя, всё ли в порядке, и поднимаюсь на ноги. Да, Ринн меня достал. Но ударил меньше чем вполсилы.

Снова принимаю боевую стойку, готовясь отразить следующее нападение. С одной стороны, я проигрывала, а с другой, у меня теперь был козырь. Несмотря на угрозы наставника Алетта, Ринн боялся меня ударить. Вот этим мы и воспользуемся.

Мы снова начинаем сходиться. Ринн выжидает, чтобы я утратила бдительность. Я нарочно открылась, давая ему шанс напасть, но Ринн им не воспользовался. Стоявший в стороне наставник Алетт предостерегающе кашлянул. Ринн на какую-то секунду обернулся, и я заехала локтем ему в челюсть так, что у него голова запрокинулась и зубы клацнули.

Эффект неожиданности позволил закрепить преимущество. Ударила в точку на внутренней стороне бедра, и нога у него сразу отнялась. Колени у Ринна подогнулись, а я нацелилась ему в плечо. Собиралась проделать тот же самый фокус с рукой, но Ринн непонятно как увернулся, не потеряв равновесия, и удар большого ущерба не нанёс. Ринн занёс надо мной руку, но я в последний момент успела откатиться в сторону, едва не получив ребром ладони по шее.

Потом я встала, он тоже, и мы опять замерли друг напротив друга в боевой стойке. Но теперь Ринн волочил ногу. Из-за этой травмы его уже нельзя было назвать грозным противником. Вдобавок Ринн разозлился. С одной стороны, это заставит его утратить самообладание, подумала я, а значит, Ринн может сделать какую-нибудь глупость. Но теперь он уже не станет меня жалеть.

Ринн ждал, пока я нападу первой. Другого выбора у него не было — только занять оборонительную позицию. Первое, что приходит в голову, — бить по второй ноге, этот шаг даже самый тупой противник может предугадать заранее. Но Ринн знает, что я не так проста и придумаю что-то похитрее. Воспользовавшись этим, как раз в ногу и бью. Делаю ложный выпад, целя в лицо, ныряю вниз, уклоняюсь от ответного удара, и бью ногой в колено здоровой ноги, в самую слабую точку. Попала точно в цель, и Ринн упал, но успел обхватить меня огромной рукой за шею. Утянул меня за собой, швырнул на землю и приземлился прямо на меня. От тяжести его тела перехватило дыхание.

Я попыталась вырваться, но никак не могла набрать в грудь воздуха. Несколько секунд мы боролись, но вот Ринн навис надо мной и занёс кулак, целя в лицо. Зубы стиснуты, взгляд дикий. Сейчас отомстит мне за всё.

Но Ринн снова мешкает. Этой короткой заминки мне хватает. Со всей силы бью его коленом по яйцам.

Лицо Ринна бледнеет, глаза вылезают из орбит, и он валится на меня. Успеваю отпихнуть его в сторону, иначе вовсе задохнулась бы. Ринн переворачивается и лежит, свернувшись клубком и держась за пострадавшее место. Больше он не встанет. Бой закончен.

Медленно встаю и обвожу взглядом толпу. У парней такие лица, будто проглотили что-то горькое. Девчонки сдерживаются изо всех сил, чтобы не завизжать от восторга. Наставник Алетт подходит ко мне и объявляет победительницей. Опускаюсь на колени рядом с Ринном, кладу руку ему на плечо, но он меня даже не замечает — ещё бы, ему не до того.

Пожалуй, оно и к лучшему. Не могу сдержать улыбки. Целую неделю буду ходить с синяком в пол-лица, но сияю от счастья. И у меня есть причина. Даже когда Ринн прижал меня к земле, даже когда был охвачен гневом и гордость его оказалась под угрозой, он всё равно не мог меня ударить.

Возможно только одно объяснение. Ринн меня любит.

Глава 8

— Орна, кем ты себя возомнила?

Температура в покоях Ледо будто сразу упала на несколько градусов. Обвожу взглядом комнату. Везде мраморные завитушки, выложенные драгоценными камнями узоры на полу, колонны из кристаллов, внутри которых течёт чистая вода. За спиной хозяина царапает когтями воздух скульптура четвероногого чудища. Всего таких шесть штук, выполнены они из затвердевших образований и переливаются под светом фонарей, прикрытых колпаками. У Ледо в покоях только фонари. Светящихся камней он не любит, говорит, что свет от них слишком холодный.

Ледо поднимает глаза от письма, которое даже не стал читать — так, проглядел. То самое письмо от декана инженерного факультета Университета Бри Атки. Декан обещал, что оно откроет перед нами любые двери. Похоже, преувеличил.

Лисс и Каста стоят рядом с братом. Страшно сказать, когда в последний раз их видела, но близнецы с тех пор совсем не изменились, что уже само по себе странно. Лисс всё ещё бледная, измождённая и эфемерная, а Каста чернокожая, красноглазая и с волосами цвета пламени.

В горле пересохло. С трудом сглатываю и выговариваю:

— Магнат, я просто хочу довести до вашего сведения, что Джей сможет принести больше пользы, если…

— Знаю я, чего ты хочешь, — перебивает Ледо. — Умолкни.

Не припомню, чтобы Ледо раньше высказывался так прямо. Он стал полнее и выкрасил волосы и глаза чёрным так, что они ярко контрастируют с белой кожей. Наверное, теперь такая мода.

Жду, что он скажет дальше, а пока гляжу на близнецов. Лисс драматично ломает руки. У Касты вид суровый. Как только прибыли на Вейский вокзал, сразу отправилась домой переодеться, взяла письмо декана и пошла искать близнецов. Обе проявили сочувствие и понимание, обещали сделать всё, что смогут. Очевидно, смогли они слишком мало. Внезапно возникает ощущение, что я проиграла ещё до начала битвы.

— Ты забываешь своё место, Орна, и место твоего сына, — низким, скрипучим голосом произносит Ледо. А ведь раньше говорил высоким и мелодичным. — Вы оба — Должники клана Каракасса. А значит, обязаны подчиняться воле хозяев, не задавая вопросов и не ставя её под сомнение. Правильно?

— Вы не приказывали Джею идти в армию…

— Правильно?! — рявкает Ледо.

— Да, — вынуждена подтвердить я.

Ледо откидывается на спинку скамьи, довольный, что продемонстрировал мне свою власть. Будто в этом есть необходимость.

— Сёстры объяснили мне ситуацию. Только не подумай, что мне тебя совсем не жаль. Потеря Ринна — огромная трагедия для всех нас. Тебе пришлось пройти через тяжкие испытания. — Ледо постукивает пальцами по каменному подлокотнику скамьи. — Однако ты позволила себе забыться. Должница не имеет права учить хозяина, кого и для какой работы ему следует использовать.

— Магнат, я вовсе не собиралась вас учить. Просто хотела рассказать о способностях Джея, которые, возможно, ускользнули от вашего внимания. Письмо в ваших руках подтверждает талант Джея в области инженерного дела и изобретательства. В университете мечтают заполучить к себе такого студента. Для клана не будет никакой выгоды, если… — не могу заставить себя договорить. — Умоляю.

Ледо вздыхает, но безо всякого сожаления.

— Твои мотивы понятны, — произносит он. — Если бы ты действительно беспокоилась о пользе клана, давно бы уже завела этот разговор.

— Да, в этом была моя ошибка, — с горечью признаю я.

— Мальчик сам выбрал себе дорогу. Ему было позволено вступить в ряды армии. Для дела всегда лучше брать добровольцев, чем заставлять кого-то силой. Несмотря на свои таланты, Джей ни разу не выражал желания стать изобретателем.

— Он просто хотел, чтобы…

— Значит, по-твоему, ты лучше знаешь, что нужно твоему сыну? Собралась решать за него?

— Уверена, в этом вопросе наши желания совпадают, — отвечаю я, хотя на самом деле никакой уверенности не ощущаю. Очень возможно, что в память об отце Джей решит остаться на фронте вопреки своим природным наклонностям. Сомневаюсь, конечно, но и такую возможность исключать нельзя. Почему-то пожелания умерших людей всегда воспринимаются как нечто священное. Потому и хочу, чтобы Джей узнал о гибели отца от меня, а не от чужих людей. Если ему уже не сообщили. Я должна поговорить с Джеем, убедить его вернуться вместе со мной к жизни, о которой он мечтает в глубине души. Чтобы Джей поступил в университет, был вместе с Рейтой.

— Ты не ответила на мой вопрос, — настаивает Ледо.

Осторожно подбираю слова:

— Ради вас я сражалась и убивала, пережила гибель мужа. А своего сына я знаю. Ему всё это не по силам.

— Матери частенько недооценивают своих детей, — с улыбкой произносит Ледо.

Играет со мной, сволочь, а я ничего не могу поделать, кроме как играть по его правилам. А значит, шансов на победу нет. Ледо нравится выставлять меня назойливой, чересчур заботливой мамашей, мечтающей навсегда привязать сына к своей юбке. Но он никогда не был на поле боя, не видел людей, у которых снесло полголовы, оторванных рук. Не видел, как с мальчишек мгновенно слетает тоненький налёт мужественности и они превращаются в детей, которые зовут маму, а их кровь тем временем впитывается в землю. Ледо никогда не понять, почему я не могу допустить, чтобы мой сын был одним из этих мальчишек.

— Где твоя преданность, Орна? — вопрошает Ледо. — Ты и сына-то родила только потому, что я тебе позволил. Своей жизнью он обязан мне. Ты должна гордиться, что Джей имеет возможность отдать свой долг клану. Твой муж пал смертью героя на поле боя. Ты должна…

— Да, на поле боя! Но его смерть была бессмысленной! — кричу я. Лисс испуганно ахает. Понимаю, что не надо было повышать голос, но теперь слишком поздно, и остановиться я не в состоянии. Ярость, словно бушующая река, сносит все плотины. — Ринн погиб из-за того, что командование не смогло сохранить операцию в секрете, не проявило осторожности и нас кто-то предал! Почему вам обязательно нужно, чтобы мой сын тоже отдал жизнь из-за чьих-то просчётов?!

— Не надейся растрогать меня своими капризами, жалкая рабыня! — вопит Ледо, да так громко, что я от неожиданности шарахаюсь. Ледо вскакивает на ноги. — Твой сын будет сражаться за меня, а если понадобится, то и жизнь отдаст! Потому что таково моё решение! Пойми, идиотка убогая, плевал я на твой материнский инстинкт. Твой сын моя собственность, и ты тоже. Оба будете делать что велю. В запросе о его местонахождении тебе отказано. Для того чтобы восстановиться, тебе будет выделено столько времени, сколько сочту нужным. Потом вернёшься ко мне на службу и будешь работать так же хорошо, если не лучше. А если нет, я твоего сына казню! Поняла?

Чего уж тут непонятного. Ощущение такое, будто обвалом придавило. Выходит, всё, что я сделала, было зря, могла бы с таким же успехом оставаться в тюрьме и умереть там, разницы никакой. Сына мне не найти, я ничего не смогу делать, и его отправят на битву с заранее предупреждённым и вооружённым врагом. Я вернулась на службу, хотя могла бы остаться наверху и стать навеки свободной, и всё ради Джея. А теперь все мои надежды уничтожены только из-за того, что Ледо пребывает в строптивом настроении.

Наконец осознаю, насколько ненадёжны были мои планы. Нерейт оказался прав. Я цеплялась за надежду и не прислушивалась к голосу разума. Шанс спасти сына — единственное, что помогло мне пережить гибель мужа. Но в конечном итоге всё зависело от одного-единственного момента, когда я попросила хозяина об услуге. Я отлично знала, что все решения Ледо принимает под влиянием настроения, и предпочла этот факт игнорировать. Но теперь он сказал «нет».

Чувствую себя преданной. Злоба обволакивает меня чёрным туманом. Я потеряла свободу, поступив в услужение к этому человеку — добровольно. Для него я убивала, изменяла любимому мужчине, лгала, причинила людям много страданий и сама пережила не меньше. А потом, как будто этого было мало, отдала ему сына. И теперь Ледо отказывается сделать для меня такой пустяк? Я не требую ничего невозможного. Кажется, я сейчас задохнусь от горечи и ярости. Хочется убить его. Для этого всего-то и нужно, что нанести один удар в лицо, по носу… Это было бы так просто…

— Поняла? Не слышу ответа! — требует Ледо.

Киваю, сдерживая слёзы. Лисс подбегает и обнимает меня, словно пытаясь заслонить от его гнева.

— Скажи спасибо, что мои сёстры тебя любят, иначе жизнью бы поплатилась за такие слова. Повезло тебе, что этого больше никто не слышал, а то уже была бы мертва.

Молчу. Ледо опускается обратно на скамью. Выпустив злость, он успокоился и теперь выглядит почти умиротворённым. Жду, что сейчас Ледо велит мне убираться, но нет.

— Ты, видимо, наслушалась сплетен, — вкрадчиво произносит он. — Вот что я тебе скажу. Не было никакого предателя. Твой муж погиб из-за того, что операцию плохо спланировали и разведка сработала неэффективно. Так что никто вас не предавал, Орна. — Ледо ёрзает на скамье — видимо, разговор ему надоел. Скучно стало. — Даю тебе небольшой отпуск. Понимаю, тебе надо прийти в себя после пережитого. Подумай на досуге, что значит быть Должницей. Вернёшься, когда осознаешь свои ошибки.

Поднимаю голову. Слёз моих он не увидит, этого я не допущу.

— Магнат, — тихо спрашиваю я, глядя ему прямо в лицо, — вы знакомы с человеком по имени Белек Аспа?

В первую долю секунды в глазах Ледо мелькает удивление, но тут же сменяется жгучей ненавистью. Взгляд его темнеет.

— Уведите, — велит он Лисс, — пока я ей язык не вырвал.

* * *

По дороге в клуб меня начинает трясти. Лисс и Каста запихивают меня в свою карету, объявив, что обязаны свозить меня развеяться. Мол, таким образом они должны загладить свою вину за то, что не смогли повлиять на брата. А у меня не остается силы воли, чтобы отказаться.

— Ой! Бедняжка вся дрожит! — ахает Лисс. Она держит меня за руку. Сейчас Лисс играет в доброго доктора — прикладывает запястье к моему лбу, определяя, нет ли жара, и заглядывает в глаза. Я отворачиваюсь.

— Она что, заболела? — спрашивает Каста.

— Не знаю… Орна, ты больна? — обращается ко мне Лисс.

— Как себя чувствуешь?

— Я здорова, — бормочу я, хотя на самом деле чувствую себя и впрямь отвратительно. Но это не болезнь, а разочарование, горе, ярость…

— Из-за нашего брата переживаешь, да? Он тебя напугал? Всё-таки Ледо очень жестокий!

— Ещё какой, — соглашается Каста.

— Ненавижу его! Не слушай, что он говорит. Мы тебя защитим!

Я вела себя как полная идиотка. Потеряла самообладание. Вышла из себя и наорала на человека, который одним словом убить может. Только теперь полностью осознаю, как рисковала, позволив себе говорить с ним в таком недопустимом тоне. Теперь сама удивляюсь, почему Ледо меня не прикончил. Может, в очередной раз настроение поменялось и решил проявить снисходительность? Или не хотел огорчать сестёр? А может, слишком меня ценит? Поди разбери этих аристократов. Меня, конечно, не казнили… и всё равно, как можно быть такой тупицей?

Из-за своей вспышки сожгла все мосты. Теперь Ледо ни за что не передумает. Физически ощущаю невыносимую горечь. Надо что-то делать. Только что? Ясно соображать не в состоянии, голову туманят отчаяние, ярость, боль поражения.

— Тебе выпить надо! — прописывает рецепт доктор Лисс, так и не сумев поставить диагноз.

— Желательно побольше, — подхватывает Каста.

Сейчас мне эта идея очень нравится. Забыться, не думать обо всём этом хоть какое-то время. Что угодно, лишь бы вынырнуть из чёрной бездны отчаяния.

— Точно, побольше, — соглашаюсь я.

Лисс хлопает в ладоши. Даже у Касты вид довольный. Как будто не понимают, что я сейчас лишилась единственной возможности спасти сына официальными, законными способами. Теперь мне осталось только одно — рискнуть и собой, и сыном, действуя тайком, против воли хозяина. Я стану предательницей, а Джею придётся всю жизнь скрываться как дезертиру. Сейчас даже думать об этом не могу. Такие решения нужно принимать на ясную голову, ведь потом назад не повернёшь.

Близнецы привозят меня в клуб «Чёрный венец», тот самый, где мы когда-то говорили о предстоящем браке Лисс. Садимся за их любимый столик, у окна с видом на сад из цветных камней и водопадов. Только начался третий сегмент, но в клубе совсем пусто. Прислужницы бесшумно порхают по залу, словно привидения, вполголоса ссорится влюблённая парочка, в тёмных углах посредники обсуждают дела хозяев. Через окна на противоположной стене проникает шум дорожного движения.

— Совсем клуб испортился, — ворчит Каста.

— Даже не знаю, зачем мы сюда до сих пор ходим. Тут никто больше не бывает. Надо другое место найти.

— Остальные так и сделали, — комментирует Каста. — Поэтому мы и решили, что будем и дальше сюда ходить, помнишь?

— А мне надоело быть оригинальной! Хочу как все!

Подходит прислужница, и я заказываю самый крепкий напиток в меню — вино из шипов, неразбавленное. Близнецы переглядываются и выбирают то же самое.

До возвращения прислужницы сижу молча. Потом беру бокал, осушаю одним махом, ставлю обратно на поднос и прошу повторить.

— Осторожнее! — предупреждает Лисс.

— У неё горе, — напоминает Каста. — И во всём Ледо виноват.

— Мне тоже принесите ещё, — велит Лисс официантке, лихо опрокидывает бокал и, задыхаясь, хватается за горло. Ещё бы, от вина из шипов внутри всё огнём горит. Впрочем, Лисс сильно переигрывает. Не обращая внимания на гримасы сестры, Каста наклоняется ко мне и берёт мою руку в свои.

— Вообще-то мы братом вертим как хотим, — заговорщицким тоном говорит она. — Зря ты его разозлила. Теперь Ледо не переубедишь. — Каста вздыхает: — Вот если бы Магнатом была я… Обязательно исполнила бы твою просьбу, Орна, ты же знаешь… Но идти против воли Ледо боюсь, даже чтобы узнать, где…

Я едва слушаю.

— После всего, что было… Ледо меня даже слушать не захотел! Ну и какой он после этого Плутарх?

Каста растерялась — не знает, как реагировать. Не привыкла, чтобы о брате отзывались подобным образом, особенно Должники. В глазах Касты читается предостережение — не забывай, кто ты такая, Орна. С вызовом смотрю на неё. Сейчас я не в состоянии выказывать покорность.

— Не волнуйся, с Джеем всё будет хорошо! Я чувствую! — объявляет Лисс, прекращая свои кривляния — всё равно никто не смотрит. Её вмешательство помогает нам с Кастой завершить неудобный разговор, не доводя дело до конфликта.

— Нет, не будет, — возражает Каста, внимательно следя за моей реакцией. — Намечается большая операция.

— Какая ещё операция? — в испуге восклицает Лисс.

— Называется «Ураган», — отвечаю я.

Каста чуть кивает.

— Ты про неё знаешь?

— Да, она уже скоро начнётся. Оборотов через десять, самое большее — через двадцать.

Даже спрашивать не хочу, но надо.

— А что это за операция вообще? В чём она заключается?

— Хотят раз и навсегда разгромить гурта на приграничных землях, чтоб неповадно было. Бросят в бой все силы, собираются взять врага числом. Только это очень рискованно. Такую большую армию контролировать трудно, в случае чего перестроиться просто не получится. Если проиграем и придётся отступать, гурта всех перебьют.

— Это же будет настоящая резня! — шепчет оживившаяся Лисс. Ещё бы, как интересно и увлекательно! Забыла, что среди этих людей будет мой сын! Всё-таки иногда ей врезать хочется.

— А про кого ты спрашивала у Ледо? — интересуется Лисс, резко меняя тему. — Какой-то… Броликаспа или как его там?

— Белек Аспа, — поправляю я. — Просто слышала это имя в тюрьме. Хотели узнать, не упоминал ли о нём когда-нибудь Ледо.

Лисс мигом теряет интерес к разговору и поднимается на ноги.

— Писать хочу! — по-детски объявляет она и бредёт к туалету.

Слегка удивляюсь, что Каста не последовала за ней — обычно они всегда вместе ходят.

— Войну хотят закончить одним ударом, — возвращается к предыдущей теме Каста. — Многие погибнут, зато удастся спасти жизни будущих солдат. Так они рассуждают.

— А сама-то что думаешь? — спрашиваю я. Теперь алкоголь проник в мозг, и всё стало как в тумане.

Прислужница приносит ещё вина, на этот раз в бокалах побольше. Каста дожидается, когда девушка уйдёт, потом отвечает на мой вопрос:

— Клану Каракасса операция принесёт выгоду только в одном случае — если мы предпримем попытку, но проиграем. А иначе войне конец. Клан и так вот-вот с рынка вытеснят. Мы зарабатываем деньги на лечении раненых. Чтобы производители лекарств жили хорошо, надо, чтобы было побольше больных.

— Получается, провал операции — в интересах клана?

— Верно. Если война закончится, альянс Выпущенного Когтя просто развалится. Клан утратит влияние.

Изо всех сил подавляю рвущиеся наружу чувства, но Каста всё читает по моему лицу.

— Понимаю, каково тебе это слышать. Ведь твой сын на фронте. Но мы прежде всего должны заботиться о благе своего клана.

Выпиваю ещё один бокал, Каста медленно потягивает вино из своего. Она, конечно, всегда была серьёзнее Лисс, но в первый раз слышу, чтобы Каста рассуждала о политике, да ещё с таким знанием дела.

— Что у Ледо на уме? — спрашиваю я. Каста любит прямоту. — Зачем выдает Лисс замуж за производителя тканей и предметов роскоши?

— Нам он не докладывает, — отвечает Каста. — Но по-моему, просто хочет подстраховаться. На случай, если наши войска победят. Война закончится, а у Каракасса налажены связи с производителями товаров, которые пользуются спросом в мирное время.

— Значит, фабрики просто переоборудуют, и будут изготавливать всякие красители и средства для ткани… — рассуждаю я.

— Ледо считает, сделка выгодна для обеих сторон. Клан Каракасса и клан Джерима будут вести бизнес вместе. — Каста прищёлкивает языком, откидывается на спинку стула и складывает руки на груди. — На самом деле прибыли от всего этого никакой. Конкуренты нас опережают потому, что Ледо слишком разбрасывается, разделяет ресурсы.

Каста достаёт сигарилло и закуривает. Залезаю к ней в пачку и тоже беру себе одну штуку. Каста и бровью не ведёт. Должно быть, не помнит, курила я раньше или нет.

— Наш клан всегда зарабатывал на войне, — произносит Каста, выдыхая в воздух облачко дыма.

— Что-то я запуталась, — говорю я. — Так хочет Ледо войны или нет?

— Хочет! Клану Каракасса нужна эта война, — усмехается Каста. — А этот брак по расчёту — просто запасной вариант на случай, если не повезёт.

Внимательно наблюдаю за Кастой. У неё два основных настроения. То твердая, как сталь, и сразу глядит в суть проблемы, то начинает вести себя так же бестолково, как Лисс. Сейчас имею дело с первым вариантом. Надо пользоваться случаем.

Отпиваю глоток вина.

— А что ты думаешь про жениха Лисс?

Каста смотрит на меня суровым взглядом.

— Убила бы, — отвечает она.

Тут возвращается Лисс, и Каста как ни в чём не бывало превращается обратно в милую дурочку.

Наконец собираемся ехать домой. К этому моменту уже едва стою на ногах. Лисс и Касте приходится звать кого-то из слуг, чтобы помогли мне дойти до двери апартаментов. Закрываю за собой дверь и, пошатываясь, выхожу на середину комнаты. Кругом темно. Единственный источник света — большое круглое окно в гостиной, через которое видны огни Вейи.

Долгое время стою и слушаю тишину, осознавая, что никогда больше в этой комнате не раздастся смех Ринна, никогда мы не соберёмся за одним столом все вместе. Не знаю, вернётся ли Джей домой, но сейчас меня покинули все надежды. До чего же здесь пусто. Нет ничего хуже опустевшего гнезда.

Опускаюсь на колени и сворачиваюсь клубком на полу. Одинокая, испуганная, растерянная. Всхлипывания превращаются в рыдания, рыдания — в мучительные вскрики, от которых саднит горло. Всё плачу и плачу, не могу остановиться. В какой-то момент нескончаемый поток прекращается. Я засыпаю, но осознаю, что, когда проснусь на следующее утро, все мои беды никуда не денутся.

Глава 7

Надо чем-то заняться. Невыносимо сидеть в комнатах, когда-то бывших твоим домом. Поэтому отправляю весточку старому другу, а в ожидании ответа собираюсь исполнить обещание, данное, скорее всего, уже покойному человеку.

Похмелье от вина из шипов — штука неприятная, но страдания я заслужила. За то, что не смогла ничего добиться и так глупо себя вела. Во рту пересохло, суставы болят. Несмотря на всё это, отправляюсь в злачные кварталы Вейи, чтобы доставить письмо, которое отдал мне Джут перед нашим побегом из форта Фаракца.

Путь мой лежит в район Отбросов, расположенный в двух шагах от Злачного района, рядом с родниками Мараска. Это захолустное местечко, которое только-только начали приводить в порядок. Кругом узкие улочки и осыпающиеся здания, все стены разрисованы. Отбросы находятся вдалеке от возвышающихся над городом Домов Света, поэтому здесь темнее, чем в более престижных районах. Вдоль дорог установлены фонарные столбы, одни фонари горят, другие — нет. На всех углах и в каждой нише виднеются угрожающего вида группы молодых людей, провожающих недобрыми взглядами прохожих.

Но я на них даже внимания не обращаю. Чаще всего знак сотрудника Кадрового состава на моём плече отпугивает самых отчаянных, но иногда кое-кого тянет на подвиги. Правда, таких дураков мало — за подобную «смелость» можно и жизнью поплатиться. У настоящих бойцов жёсткая дисциплина, вдобавок они не страдают комплексом неполноценности, а значит, никогда не торчат в подворотнях, высматривая очередную лёгкую добычу, чтобы доказать свою мужественность. У них в этом нет необходимости.

Тут и там грохочут стройки. Моя голова и без того болела, а теперь просто раскалывается. Меня окружают леса из корневого дерева и стрелы строительных кранов. Эскаранцы и краггены работают бок о бок, вторые тащат тяжёлые каменные плиты или поднимают огромные блоки. Несмотря на шум, ясно слышится их речь, похожая на удары грома, — гортанная, отрывистая, с раскатистыми согласными. Рядом с высоченными, массивными краггенами эскаранцы кажутся просто лилипутами. Кроме того, за краггенами тянутся плоские шипастые хвосты.

Мне они всегда нравились. Есть что-то привлекательное в их взглядах на жизнь, обстоятельных, действующих на слушателя умиротворяюще мифах и простых, незамысловатых стремлениях. Краггены никогда никуда не спешат, им чужды амбиции, и они не усложняют себе жизнь, как другие наши народы.

Наблюдая за ними, гадаю, о чём думают эти огромные человекоподобные существа с лицами, похожими на звериные морды, торчащими клыками и маленькими чёрными глазками. Краггены могли бы стать грозными воинами, если бы захотели. Их красная кожа больше напоминает панцирь, вдоль позвоночника — гребень из острых игл, да и размеры им бы очень помогли. Однако краггены ни в какие конфликты не ввязываются, живут себе спокойно глубоко под землёй. Для нас там чересчур жарко, да и давление слишком сильное, поэтому добраться до краггенов никто не может.

У нас с ними взаимовыгодное сотрудничество. Мужчины приходят в Вейю на заработки. Им надо накопить денег, чтобы построить комфортабельные уединённые убежища, иначе ни одна девушка не будет иметь с ними дела. Женщинам краггенов, чтобы родить, необходимо подняться ближе к поверхности. Дети слабее взрослых, в суровые условия глубокого подземелья они спускаются, только когда немного подрастут. Эти убежища строят для краггенов эскаранские мастера. Их постройки гораздо более элегантны, чем у краггенов — с их здоровенными ручищами такое не соорудишь. Чем роскошнее убежище, тем больше у краггена шансов найти себе хорошую женщину.

Мы с ними никогда не воевали. Просто мирно договаривались. Вот бы со всеми народами так!

Сверяюсь с адресом на конверте Джута, спускаюсь по грязной лестнице ниже уровня мостовой и оказываюсь напротив железной двери с окошком, скрытым затворкой. Стучу. Раздаются шаги, и затворка отодвигается.

— Вам чего? — требовательно интересуется девушка по другую сторону двери. Лет восемнадцати, самое большее — двадцати. Вульгарный макияж, выкрашенные в разные цвета волосы. Скулы высокие, кожа бледная, с голубизной — типичная представительница народа юрла.

— У меня письмо, — отвечаю я. — От Джута.

Вижу на её лице удивление, которое тут же сменяется подозрительностью.

— Покажите.

Демонстрирую конверт.

— Давайте сюда.

Просовываю письмо через окошко, девица задвигает затворку. Некоторое время стою растерянная, потом решаю, что это не моё дело, и шагаю обратно к лестнице. Обещание выполнено. Какая разница, что там, в письме?

Успеваю пройти половину улицы, когда девица догоняет меня. Следом за ней бежит неряшливо одетый молодой мужчина.

— Эй! Погодите! — кричит он.

Останавливаюсь и выжидательно гляжу на них. Оба замирают рядом со мной. Мужчина держит в руке уже распечатанное письмо.

— Вы знаете Джута? — спрашивает он, отдуваясь. А ведь пробежал всего ничего. На вид парень крепкий, но, похоже, неспортивный, вдобавок курит, не зная меры.

— Немного, — отвечаю я. — Он попросил меня доставить это письмо по адресу.

— Вы что, в гуртской тюрьме сидели?

— В форте Фаракца. Джут до сих пор там. — Непонятно почему так и тянет сказать что-нибудь жестокое, поэтому прибавляю: — Если ещё жив, конечно.

Но этих двоих новость нисколько не огорчает. Девушка в первый раз замечает знак Кадрового состава на моём обнажённом плече и подталкивает мужчину локтем. Старается, чтобы было незаметно, но с таким же успехом могла бы просто заорать «гляди!».

— Вы из Кадрового состава? — уточняет мужчина нервно.

— Да, — подтверждаю я. — А вы двое работаете в подпольном издательстве, распространяете в Вейе незаконную и запрещённую по политическим мотивам литературу. Также у вас имеются офисы в Векте, Бри Атке и Лере, которые занимаются распространением книг в этих городах, — невозмутимо гляжу на мужчину. Он даже рот открыл, бедняга. — Кто она такая, не знаю, а ты, надо думать, Черита Фал Барлан, главный редактор?

Мужчина застыл как столб, вид у него виноватый. Девица, кажется, вот-вот собирается дать дёру.

— Просто увидела знакомый адрес, — показываю на конверт.

— Вы наш адрес знаете? — испуганно вытаращил глаза Барлан. — Давно?

— Года два-три. Но пока повода к вам наведаться не было.

После таких новостей парень чуть в обморок не грохнулся. Не знает, что теперь делать. Решаю его успокоить:

— Слушай, знать такие вещи — моя работа. Вы, конечно, думаете, что про вас ни одна живая душа не знает, но тут вы ошибаетесь. Дай угадаю, про что ты сейчас думаешь, — почему же тогда клан Каракасса не устроил у вас обыск и не арестовал всех до единого, так?

— Э-э… ну, вроде того, — мямлит Барлан. — Мы печатаем книги про Плутархов, которые им… могут не понравиться…

— Хочешь, правду скажу? — спрашиваю я, зажимая пальцами переносицу, чтобы хоть немного облегчить головную боль. — Им плевать. У Плутархов других забот по горло, некогда им такой ерундой заниматься. Да и мне тоже.

— Как это — плевать? — восклицает потрясённая девица.

— Им от ваших разоблачений ни жарко ни холодно, — поясняю я. Сейчас я не в том настроении, чтобы проявлять тактичность.

— Вот дерьмо, — расстраивается Барлан. — Лучше бы арестовали!

— Могу тебе ноги переломать. Хочешь? Может, это тебя утешит.

До Барлана не сразу доходит, что я шучу. Неуверенно улыбается, потом переводит взгляд на зажатое в руке письмо.

— Давайте внутрь зайдём.

— Барлан! — возмущается девушка.

— Пела, она и так всё знает, — отмахивается тот. — Да и Джут ей доверял.

Барлан оглядывается на меня.

— Согласны? Надо кое-что обсудить.

Спешить мне сейчас некуда, к тому же за долгие годы привыкла собирать информацию. Даю знак Барлану, чтобы показывал дорогу.

Тот протягивает мне письмо от Джута и говорит, что я имею полное право его прочесть, ведь я столько всего преодолела, чтобы его сюда доставить. Направляемся обратно к лестнице, проходим через железную дверь, оказываемся в коротком коридоре с плесенью на стенах и выходим в полутёмную комнату, доверху забитую связками подпольных газет и коробками с книгами. Около одной стены — собранный вручную печатный станок. За импровизированными самодельными столами сидят двое мужчин — один просматривает почту, другой что-то быстро строчит. Одеты так же неряшливо, как Пела и Барлан. Изображают из себя гонимых властью, но явно перестарались. На меня смотрят сначала с любопытством, затем с тревогой.

Пока Барлан что-то им объясняет, читаю письмо. Написано коротко и по делу.

«Если получите это письмо из других рук, значит, я, скорее всего, уже мёртв. Человек, доставивший его вам, вырвался на свободу из форта Фаракца, гуртской тюрьмы, где я на данный момент нахожусь. Жестокий случай лишил меня возможности издать шедевр, но зато дал шанс поспособствовать созданию другого. Расспросите как следует человека, доставившего письмо. Пусть люди узнают, какая судьба ждёт их сыновей, если несчастные попадут в плен, сражаясь на „славной“ войне. Считайте это письмо изъявлением моей последней воли.

Джут».

— Да, жалко Джута, — произносит Барлан. Складываю письмо и возвращаю ему. — Ничего не скажешь, душой за дело болел. Вот только плохие книги от хороших не отличал. Вечно какой-то ерундой восхищался, везде ему шедевры мерещились…

— Джут всё время носил это письмо с собой, надеялся через кого-нибудь его передать, — объясняю я. — На моём месте кто угодно мог быть. Просто так получилось, что я как раз бежать собралась…

— Может, всё-таки расскажете свою историю? Анонимность, конечно, гарантируем. Платить нам, к сожалению, нечем, но…

Барлан умолкает. Должно быть, по лицу прочитал ответ. Ни за что.

— Извини, — говорю я. Не собираюсь играть в революционеров вместе с ними. Я, конечно, уважаю несгибаемые убеждения и всё такое. Но проблема в том, что, если эти ребята когда-нибудь добьются достаточного влияния и смогут как-то поколебать положение Плутархов или Совета Торговцев, их просто с землёй сровняют. Их подпольная организация существует сейчас только потому, что власти на них даже внимания не обращают.

— Говорят, скоро будет большая военная операция, — произносит Барлан, всячески делая вид, что спрашивает просто для поддержания разговора. — Не слыхали?

— Судя по всему, эти планы особо не скрывают.

— Ну правильно, — вмешивается Пела. — Хотят вселить в наши войска боевой дух и напугать гурта. Уже много раз говорили, что операция вот-вот начнётся, только это всё были слухи. А теперь? Тоже слухи или нет?

— Я знаю не больше вашего. Я же просто исполнитель.

— Вы из Кадрового состава, — не сдаётся Пела. — С Каракасса на короткой ноге. Они вам доверяют.

— Аристократы никому не доверяют, даже друг другу, — возражаю я.

— Круто сказано! — восхищается Барлан. — Можно процитировать?

— Нет.

— Анонимность гарантируем.

Вздыхаю.

— Ладно… Но если узнаю, что вы моё имя указали, сама, лично прикончу.

— Класс! Спасибо!

Довольный Барлан записывает «цитату» на обрывке бумаги.

Обвожу взглядом кабинет. Двое мужчин до сих пор глядят на меня с неприкрытым подозрением, даже с неприязнью. Трудно сказать, насколько у них тут всё серьёзно — то ли эти ребята просто играют в революционеров, то ли за ними стоит кто-то посерьёзнее.

— А о поражении в Короке что думаете? — небрежно спрашиваю я. Брожу по комнате, беру со столов предметы, кладу на место.

— Корок? Да власти врут бесстыдно, людей за дураков держат, — с горечью произносит Барлан.

— Я там была.

Барлан вскидывает голову, но Пела реагирует первой:

— Да ладно!

— Там меня взяли в плен. А моего мужа убили.

Теперь произнести эту фразу ничего не стоит. Даже не знаю, радоваться этому или огорчаться.

— Ничего себе! Вы серьёзно?

— А что, похоже, будто шучу? — оборачиваюсь к Барлану. — Что ты там говорил про враньё?

Барлан с неожиданной прытью вскакивает и начинает копаться в захламляющих всю комнату стопках бумаг.

— Смотрите! Если сомневаетесь, что гурта заранее знали про наши планы, вот вам доказательство.

Барлан швыряет лист бумаги на один из свободных столов и разглаживает его. Сразу понимаю, что это. Топографическая карта пещеры, где находится Корок. Самый крупный объект — большое озеро. Разноцветные стрелки и флажки обозначают, как проходил бой и кто где находился.

— Где раздобыл? — спрашиваю у Барлана.

— Сами начертили. Расспросили выживших, с солдатами поговорили. — Барлан замечает мой недоверчивый взгляд. — Думаете, Плутархи нам свои бумаги отдают? Нет, выкручиваемся как можем, собираем с миру по нитке.

— Ну, и где тут доказательство? — интересуюсь я.

— Вот. Это лучники гурта, видите? Видели, как они идут к этому склону, причём двинулись они туда ещё до того, как группа солдат, которую они должны были перехватить, получила приказ выступать в этом направлении. Понимаете? Наши люди ещё не знали, куда их направят, а гурта уже были в курсе. — Барлан тычет пальцем в другую точку. — И здесь случилось то же самое. Не могли они так быстро среагировать, если не знали заранее, чего ждать. Вы хоть раз видели, чтобы гурта действовали так организованно?

Внимательно вглядываюсь в карту. Да, тут он прав.

— На Корок мы собирались напасть неожиданно, а гурта по всему порту взрывчатку заложили, — продолжает Барлан. — Вот под этим выступом устроили взрыв, произошёл оползень. Десятки людей погибли. Заметили, где они разместили осколочные пушки — как раз там, где сконцентрированы наши силы! А осколочную пушку быстро не установишь, тут надо заранее за дело браться. И ещё! Обратите внимание на размеры озера. Думаете, как их корабли успели от одного берега до другого доплыть? А очень просто — они нас поджидали ещё до прихода эскаранских войск.

Гляжу на карту, а внутри снова пробуждаются притупившиеся после вчерашнего дня чувства — гнев, бессилие, ненависть. Да, информация у Барлана не вполне достоверная, но сразу понимаю — это правда. Уж мне ли не знать, как делаются такие вещи.

— А самое главное даже не это, — объясняет Барлан. — Вы поклялись служить аристократам, и вам это будет неприятно слышать, но кто-то раскрыл гурта наши планы. Какой-то большой человек, который знал всю тактику. Значит, кто-то не ниже военачальника, а вероятнее всего, аристократ. — Барлан со злостью тряхнул головой. — Нас предали. Это факт. И знаете, что хуже всего? Был человек, который знал, кто это сделал, мы могли бы поработать в этом направлении. Но они до него добрались первыми.

— Этот человек знал, кто предатель?

— Так говорили. Он был мелкий торговец. Распустил слух, будто знает, кто из аристократов ведёт тайные переговоры с гурта. Но он был жадный. Отказывался говорить, пока не получит денег. Хотел продать информацию тому, кто больше заплатит. Понимал, конечно, что затеял опасную игру, поэтому заручился поддержкой какого-то криминального авторитета из Мал Эйсты. Тот предоставил ему охрану, укрытие. Авторитет должен был заключить сделку от его имени в обмен на приличную комиссию! — Барлан едва не рычит. — Придурок. Вот предатель и устранил его, прежде чем торговец успел продать свой секрет. Если бы он сразу предал информацию гласности, резни в Короке не было бы.

Внутри всё холодеет. Дальнейших его слов не слышу. Похмелье как рукой сняло.

— Как его звали? Торговца? — спрашиваю я, хотя ответ уже знаю.

— Горак Джеспин, — произносит Барлан.

Горак Джеспин. Человек, которого я убила, быстро и без шума, во сне — в точности как мне было приказано.

Предатель устранил его.

Глава 6

Жду Керена в баре на освещённой фонарями площади и потягиваю коктейли из чёрных спор, чтобы облегчить вернувшееся с новой силой похмелье. Уже очень поздно, и, хотя Вейя никогда не спит, у неё есть свой распорядок. На улицах тихо, на площади почти никого. Ставни высоких строгих зданий закрыты. Кроме плеска ближайшего фонтана и лёгкого дуновения ветерка, не слышно ни звука.

Сижу снаружи, за столиком из кованого железа и постепенно напиваюсь. О таких вещах на трезвую голову думать не могу.

В голове прокручиваются планы, один нелепее другого. Нужно отыскать сына, похитить его из армии, увезти. Найти заклинателя камня, или двеоминга, или ещё кого-нибудь в том же роде, чтобы смог уладить нанесённые на нашу кожу символы. Накладывались они мастерами, а значит, надо найти другого мастера, не имеющего связей с кланами. Чтобы не сдал нас Каракасса и не уложил на месте.

Со знаком на плече я бы сама справилась. Может, след бы и остался, а может, и нет. Но главная проблема — отметины Должников на моём лице и лице сына. Даже если выжечь их или вырезать, нам это не поможет. Никто не поверит, что мы оба случайно получили такие травмы, причём пострадала как раз та щека, на которую наносят знак Должника. Нет, спрятаться не удастся.

Я не смогу спасти его.

Конечно, я и раньше думала, что дело может закончиться этим, но оставалось ещё столько разных путей, что переживать заранее казалось бессмысленным. Были и другие варианты.

А может, их не было с самого начала, просто я только сейчас это осознала. Если в голову приходят одни невыполнимые планы, значит, выполнимых просто нет и быть не может. Возможно, я всё-таки смогу отыскать заклинателя камня, который согласится помочь и уберёт знаки… Но главная проблема в Джее.

Ледо выставил меня за дверь. Надежда оставалась, пока я думала, что наш хозяин позволит Джею вернуться в Вейю. А что теперь? Допустим, я нашла его, и что дальше? Заставлю сына стать дезертиром? Опозоренный, всеми презираемый, Джей вынужден будет всю жизнь скрываться от преследователей. И Рейту он никогда больше не увидит.

В армии Джей будет в большей безопасности, чем если я его спасу.

Да, так оно и есть. Остальные сотрудники Кадрового состава Ледо ни перед чем не остановятся, чтобы нас выследить. Я их всех знаю, пощады от них не жди. В покое нас ни за что не оставят. Лучше, если сразу убьют, а если возьмут живыми, такое с нами сделают — представить страшно. Рано или поздно мы попадёмся. Нет, на фронте у Джея гораздо больше шансов выжить.

Гляжу прямо перед собой невидящим взглядом. Чувство поражения постепенно просачивается в сердце, будто сырость в стены здания. В первый раз я по-настоящему оценила ситуацию. Что и должна была сделать с самого начала. Ни чувств, ни надежды, только голые факты.

Не надо ничего предпринимать. Только хуже сделаешь. Доверься судьбе.

Очень разумно. От моего вмешательства никто не выиграет. Наоборот, всё испорчу. И для себя, и для сына. А вдруг он уже убит? Вдруг с самого начала всё было зря?..

Не изводись попусту, ты этого не знаешь.

Не могу. Просто не могу, и всё.

Я не в состоянии. Отойти в сторону и ждать, что будет? Нет, кто-то и смог бы, но не я. Я должна найти Джея. Хотя бы для того, чтобы предупредить. Чтобы точно узнать, жив ли он. А что, если Джею уже сообщили о гибели родителей и он не знает, что я жива и ищу его? Просто расскажу Джею про письмо от декана инженерного факультета. Между прочим, Ледо не всегда будет Магнатом, а Касту даже уговаривать не понадобится.

Но на самом деле я просто хочу увидеть сына. Даже если не смогу его спасти… просто увидеть, и всё.

Думаю про Ледо. Своего хозяина. Главу клана Каракасса, человека, которому принадлежит моя безраздельная преданность и сама жизнь. Человека, которому отдала единственного сына. Неужели это он нас предал? Значит, из-за Ледо погиб мой муж? А до этого он послал меня избавиться от Горака Джеспина, чтобы тот не разоблачил его. Или всё, что рассказал Барлан, — просто слухи и домыслы?

Уклоняться от обязательств Должника немыслимо. А выступить против хозяина ещё хуже. Подобное предательство может быть оправдано только в одном случае — если бы действия Ледо наносили вред клану Каракасса. Но в этой-то ситуации всё как раз наоборот. Провал операции «Ураган» чрезвычайно выгоден для клана. Они не хотят, чтобы война заканчивалась. Каста ясно дала мне это понять.

Могу ли я поделиться подозрениями с близнецами? Нет, конечно. Дружба дружбой, но это уже перебор. Ледо правильно сказал — я рабыня. А рабыне не пристало ставить под сомнение решения хозяина.

Забавно. До прошлого оборота я ни разу не думала о себе как о рабыне. Но теперь понимаю — всё сходится. Для меня обязательства Должника означали совершенно свободное выражение благодарности и преданности. Но на деле вышло по-другому. Получается, меня спасли из вынужденного рабства, а я сразу же наложила на себя добровольное. Мне было десять лет, я была маленькая, глупая девочка, боявшаяся всего вокруг. Я не должна была этого делать. Почему они мне позволили?..

Разом отпиваю большой глоток коктейля. Морщусь от кислого вкуса, зато хоть немного выныриваю из меланхолии. Сейчас жалеть о прошлом бессмысленно. Я была ребёнком, без семьи, без родных. Если бы не стала Должницей, померла бы с голоду в каком-нибудь захудалом приюте. Каракасса не один раз спасали мою жизнь.

Но сколько уже можно за это расплачиваться? Что ещё они у меня заберут?

Трясу головой. Может, мысли хоть немного прояснятся. Говорю себе, что никаких доказательств предательства Ледо у меня на самом деле нет. Так, одни домыслы. Немного приободряюсь.

Да что там говорить, продолжение военных действий выгодно десяткам Плутархов. Может, они обсуждают с гурта какие-то другие вопросы, о которых мне неизвестно. Пара ничем не подкреплённых догадок — ещё не повод подозревать хозяина в предательстве. Я просто зла на него из-за Джея.

Но с другой стороны — как же Горак Джеспин? А вопросы Магистра в форте Фаракца? Почему он спрашивал, упоминал Ледо имя гуртского министра или нет?

И снова ничего подозрительного. Магистр спрашивал про Ледо, потому что я работаю на клан Каракасса. Если бы я была помечена символом клана Джерима, задавал бы точно такие же вопросы про Вема. Наверное, этого Белека Аспу просто подозревают в сделке с врагом. Или так, на всякий случай спрашивают.

Чем больше размышляю, тем более неубедительной мне кажется эта версия. Ледо? Предатель? Среди аристократии множество других, гораздо более вероятных кандидатов.

Но почему тогда он так на меня посмотрел? Вот это уже подозрительно. Вспоминаю выражение лица Ледо, когда я спросила, знаком ли он с Белеком Аспой. Удивление. Злоба. Потом пригрозил вырвать мне язык.

Нет, что-то тут не то.

И только тогда понимаю, к чему я, собственно, веду. Такие мысли крутятся в моей голове с тех пор, как встретилась с Ледо. Я хочу, чтобы он оказался предателем. Потому что в таком случае я смогу убить его, и не важно, Должница я или нет. Тогда Магнатом будет Каста, и она позволит мне увидеться с Джеем. Расскажу ему про письмо от декана, про то, что случилось с его отцом, и тогда, возможно, Джей вернётся наконец домой и станет изобретателем, как всегда мечтал. Будет вместе с Рейтой. Избежит участия в этой мясорубке.

Сама пугаюсь собственных мыслей. Поверить не могу, что вообще способна обдумывать такое всерьёз. Но сейчас для меня самое главное — Джей.

Нужно разобраться, обещаю я себе. Между тем к столику уже приближается мой друг. Я должна выяснить, предатель Ледо или нет.

Керен небрежно подходит ко мне прогулочным шагом, в зубах сигарилло. Садится, не здороваясь, заказывает у проходящей мимо прислужницы напитки для себя и для меня. Вид у него такой же сонный и растрёпанный, как всегда, будто только что с трудом вылез из кровати и вот-вот собирается улечься обратно.

— Добро пожаловать домой, — говорит Керен. — Соскучился по тебе.

— Закурить есть?

— Ты же не куришь, — справедливо замечает он, однако достаёт сигарилло из резного деревянного портсигара и протягивает мне через стол.

— Просто настроение такое. Тянет к саморазрушению.

— A-а. Поделиться не хочешь?

Керен даёт мне прикурить от своего сигарилло. Втягиваю глубоко в лёгкие густой ароматный дым.

— Тебе разве интересно?

Керен откидывается на спинку стула.

— Спрашиваешь! Мы-то все думали, ты в Короке умерла. Уже похоронили тебя.

— Я и правда умерла.

Вернее, прошла через тень смерти, добавляю про себя.

— Тогда с кем я сейчас разговариваю, с призраком? Ну и дела! Значит, жрецы банчу всё-таки не врут…

Рассказываю Керену всё, начиная с атаки на Корок и до нынешнего оборота. Обычно, разговаривая с ним, стараюсь не терять бдительность и веду себя гораздо сдержаннее. Не забываю, что он и с другими людьми информацией обменивается. Но сейчас мне нужно, чтобы Керен всё понял. К тому же необходимо перед кем-то выговориться. А если про моего хозяина и поползут какие-то слухи — ну и пусть. Сам виноват, сволочь, не отпустил меня к сыну.

Когда заканчиваю историю, Керен уже пьёт третий бокал, а я — пятый. Серебряную пепельницу с инкрустацией успели заменить, но и новая постепенно заполняется окурками. Да, подкинула я Керену информации.

— Да, ситуация незавидная, — наконец произносит он.

— Не то слово.

— Спорим, ты меня не просто так позвала? Тебе от меня что-то надо, — усмехается Керен.

— Так, пустяки. Маленькая помощь. Ничего серьёзного, ничего опасного.

— Я бы для тебя раздобыл эту засекреченную информацию, но не могу, — разводит руками Керен. — У меня все связи в низах, в верхах никого нет.

— Знаю, потому и не прошу. Помоги мне найти одного человека. Девушку. Буду тебе очень обязана.

— Непременно этим воспользуюсь. Ну, и кто эта счастливица?

— Джоста Кайд Рейта. Девушка Джея. Работает в Университете Бри Атки. Она натуралист, часто в разъездах. Может, она сейчас вообще на поверхности.

— Не вопрос, разыщу. Можно спросить для чего? — Керен чешет за ухом.

— Может, она от Джея письма получала.

— У них там, в армии, строгая цензура.

— Всё равно могут быть какие-то намёки, указания. И вообще, я должна с ней поговорить. Рассказать кое-что, пусть передаст Джею, если со мной что-то случится.

— А что с тобой может случиться?

— Не знаю, Керен. Что угодно. Вдруг возникнет такая ситуация, что мне опасно будет тут оставаться? — Отвожу взгляд, выдуваю струйку дыма и стряхиваю пепел. — На всякий случай подстраховаться не мешает.

Керен внимательно глядит на меня:

— Ты собираешься поехать за сыном, так? Хоть Ледо и запретил.

— Пока не решила. Хочу узнать хотя бы, где он.

— Ясно. — Керен даже не пытается скрыть, что не верит в мою правдивость. — И что же ты будешь делать? Нет, не говори, дай угадаю. К близнецам обращаться нельзя, они всё-таки сёстры Ледо. Значит, остаётся Серебряный. Правильно?

Оглядываюсь по сторонам, боясь, как бы кто-нибудь не услышал. Но, кроме нас, вокруг никого.

— Скажу так — по официальным каналам ничего не добьёшься. А времени сидеть и ждать, пока ты отыщешь Рейту, у меня нет. К тому же не факт, что она знает что-то полезное. Это так, запасной вариант. А пока займусь основными.

Керен прищёлкивает языком, откидывается на спинку стула и задумчиво потирает пальцем серебряные шипы под губой. Что на языке жестов означает — не нравится мне твоя затея.

— С Серебряным один раз свяжешься — никогда не выпутаешься.

— Нечего меня пугать. И вообще, это всё только слухи. Неизвестно ещё, существует ли Серебряный на самом деле.

— Если даже и нет, дела, которые вершат от его имени, говорят сами за себя. Тут не поспоришь.

— Всё равно — страхов больше, чем оснований для них. Никто ничего толком не знает. Если Серебряный и правда такой всесильный, как говорят, Джея ему найти — раз плюнуть. Ну, а если нет…

На лице Керена читается неприкрытый скепсис, но наконец он просто пожимает плечами.

— Ладно, дело твоё, — признаёт Керен. — Я тебя предупредил. Кстати, недавно встретил твоего старого друга. Помнишь Экана?

— Хорош друг. Я ему руку отрезала.

— Что правда, то правда. Короче, с тех пор как Каракасса вытеснили его с легального рынка, Экан начал приторговывать ядами. И что ты думаешь — оказалось, у него в этом деле настоящий талант! По крайней мере, так знающие люди говорят. Теперь к нему всякие важные шишки ходят. Это чтоб ты знала, вдруг пригодится?

— Спасибо, — отвечаю я.

Керен наклоняется ко мне:

— Слушай, нужна будет помощь — обращайся. Всегда готов.

Кладу свои руки на его и крепко сжимаю. Керен — хороший друг. Конечно, помогает не за спасибо, только за ответную услугу — этим и живёт. Зато когда нужен, всегда тут как тут.

Хоть кто-то готов меня поддержать.

Встречаюсь с Нерейтом в клубе в Холодных ключах, среди узких улочек и закоулков, где портовые рабочие снимают напряжение, развлекаясь в барах и борделях. Клуб совсем убогий, чёрные стены облупились, да и атмосфера напряжённая, будто вот-вот начнётся драка. Мужчины злобного вида, сгорбившись, сидят по углам или потягивают напитки, нависнув над стойкой, и перешёптываются с приятелями о каких-то тёмных делишках. У всех при себе клинки, но под одеждой их не видно.

На этот раз надела верх с длинными рукавами, чтобы скрыть эмблему на плече. Метка Должницы особого внимания не привлечёт, а вот знак Кадрового состава — очень даже. Когда прихожу, Нерейт уже там, сидит за столиком и слушает музыкальную группу, играющую на круглой сцене. Иду по полупустому залу, все собравшиеся провожают меня глазами. Может, этим и всё равно, на кого пялиться, лишь бы сиськи были, но хочу надеяться, что дело всё-таки в моей неотразимой привлекательности.

Нерейт жестом приглашает меня сесть и пододвигает бокал. Конечно, взял моё любимое. Уже начинает тревожить, сколько всего этот хааду про меня знает.

Группа исполняет похабную версию старой рабочей песни поколения моего деда. Поют две женщины с хриплыми голосами, аккомпанирует множество ударных инструментов и два струнных. Та ещё какофония. Нерейт молчит, пока песня не заканчивается. Делает вид, что слушает. Нарочно заставляет меня ждать. Наконец поворачивается и обнажает клыки в улыбке.

— Хорошие музыканты, правда?

— Отличные, — отвечаю я.

— А ты играешь на чём-нибудь?

— Раньше играла. Но с тех пор — ни разу. Воспоминания неприятные.

— Жалко, — неубедительно сочувствует Нерейт.

— Да, — так же неубедительно соглашаюсь я.

— Чем обязан? Видимо, твой план успехом не увенчался?

— Ты мне предлагал обращаться. Вот я и обращаюсь.

— Хочешь, чтобы Серебряный разыскал твоего сына?

— Хочу.

Нерейт окидывает меня небрежным взглядом. Всего несколько оборотов его не видела, а он уже в другого человека превратился. Здесь у него есть влияние. Власть. И он понимает, что я в нём нуждаюсь.

— Через три оборота из порта выйдет баржа с грузом костяного тростника, — произносит Нерейт. — С очень большим. Джерима Вем распустил слух, что собирается перевозить порошок, но это просто уловка, чтобы выманить Серебряного.

— Опять?

— Фантазии у Вема мало. Настоящий тростник тайно перевезут на барже Каракасса. Маленький свадебный подарочек от Ледо. Серебряный хочет знать название баржи.

— Зачем ему?

— Это уже его дело. Не забивай голову.

Некоторое время размышляю, прикидывая.

— За три оборота не успею. Такую информацию очень хорошо скрывают. Тут копать надо.

— Нам известно, что Вем отправил Ледо инструкции в письменном виде. Есть сведения, что письмо до сих пор не уничтожено. Оно лежит среди личной корреспонденции Ледо, в его покоях.

— Хочешь, чтобы я проникла в покои хозяина?

— Если кто-то и может это сделать, то только ты. Сама подумай. Ты из Кадрового состава. Тебе доверяют. Кто ещё подберётся так близко?

Отпиваю из бокала. Мне предлагают совершить чистой воды предательство. После такого назад уже не повернёшь. И очень, очень хочется согласиться.

Если Ледо действительно предатель, в его покоях обязательно должны найтись какие-нибудь улики. Подозрений мало, нужны доказательства. Я не могу действовать, пока не уверена в его виновности. Ошибиться нельзя.

А может, я найду в покоях Ледо что-то такое, что поможет мне спасти Джея. В любом случае, если Ледо предатель, устраню его так, чтобы никто ничего не заподозрил, тогда Каста станет Магнатом, а мой сын вернётся домой.

Если.

А если он всё-таки не предатель? Вдруг я заблуждаюсь на его счёт? Тогда продам его секреты врагу, нарушив клятву Должницы.

Трудное решение. Одно дело — спасать Джея, а другое — действовать напрямую против хозяина, нарушая его интересы. Теперь я должна ответить на вопрос, чего стоит моя преданность.

Не знаю, что делать. Не знаю, и всё тут.

Сижу молча и барабаню пальцами по столу. Группа исполняет какую-то развесёлую народную песню, и опять получается какофония. Так и тянет заткнуть уши. Нерейт молча наблюдает за мной.

— Впрочем, теперь Ледо тебе, судя по всему, уже не так доверяет. Завела-таки речь про гуртского министра, про которого у меня спрашивала? — наконец произносит он. — Про Белека Аспу? Плохая привычка — задавать не тем людям не те вопросы.

Не отвечаю, но Нерейт, конечно, прав. Ледо наверняка решил, что, упомянув в разговоре Белека Аспу, я пыталась прибегнуть к шантажу. Намекнула, что у меня есть компромат, который в случае чего могу обнародовать. Вот Ледо и решил, что мне известно больше, чем на самом деле. Его реакция уже сама по себе подозрительна. Значит, есть что скрывать.

— И что, Серебряный сделал тебя своим посредником? Ты можешь заключать сделки от его имени?

— Я у Серебряного доверенное лицо.

Никакой рисовки, одна уверенность. Видимо, Нерейт намеренно занизил своё положение, когда сказал, что просто собирает для Серебряного информацию. Ему известно гораздо больше, чем он говорит вслух.

— Мне нужна гарантия.

— Твоя гарантия — моё слово. Если твой сын жив, Серебряный найдёт его. — Нерейт задумчиво разглядывает свой стакан. — Если нет, по крайней мере, узнаешь наверняка. Но только если сообщишь название баржи. Учти, обманешь — сделке конец.

— Справедливо.

— Значит, договорились?

Долго молчу, но на самом деле просто откладываю неизбежное. Решение я приняла ещё до прихода сюда.

— Договорились.

Шагаю домой через Эшен-парк. Вообще-то в это время дня, да ещё и в нетрезвом виде, здесь ходить небезопасно. Кругом так и снуют наркоторговцы из притонов, предлагающие костяной тростник всем желающим. Отличная штука — если постоянно употреблять, происходит деформация конечностей, и в конце концов становишься калекой. Все это знают, но наркоманов такие мелочи не останавливают. Надеются, что окажутся среди тех немногих, у кого зависимость не вырабатывается. Думают, смогут бросить, как только захотят. Удивляюсь я на них.

Эшен-парк находится недалеко от одного из Домов Света, того, что ближе к полюсу. Называется Ларимус. Равномерный свет озаряет приземистые утёсы и покрытые вулканической пылью склоны. Смешиваясь с тёмно-красным сиянием, исходящим из огороженных щелей в земле, он создаёт довольно-таки зловещий эффект. Иду по дорожкам, огибая булькающие грязевые пруды, заросшие разноцветными грибами, и испускающие пары гейзеры.

И вдруг на меня снова нахлынуло всё разом. Страх, беспомощность, выбор между преданностью и предательством. Мой муж убит. Где сын, даже не знаю. Впечатление такое, что я всё равно ничего не добьюсь, что бы ни делала. На поверхности у меня остались друзья, и в глубине души мне так хочется вернуться к ним, бросить всё, повернуться и бежать далеко-далеко, туда, где нет всех этих проблем. А моего хозяина, человека, которому я отдала всё, возможно, придётся убить, чтобы спасти жизнь сыну.

Внутри будто что-то надорвано. Так и хочется упасть и лежать, не вставая. Как хорошо.

Но я, конечно, этого не делаю, потому что как раз в тот момент появляются они.

Бегут совершенно бесшумно, и по этому признаку сразу понимаю, что передо мной йа-йин. Нападают с трёх сторон — один спереди, другой сзади, третий спрыгивает с каменного карниза. В длинных тонких руках зажаты длинные тонкие иглы.

Нет, это не просто грабители. Это убийцы.

Конечно, я пьяная, да и не практиковалась давно, но методику чуа-кин усвоила так надёжно, что она превратилась во вторую натуру. Даже в таком состоянии справиться со мной труднее, чем с десятью обычными жертвами.

Йа-йин бросаются на меня почти одновременно, однако всё же не совсем. Это даёт мне возможность уклониться от ударов. Откатываюсь в сторону от первого нападающего, одновременно избежав удара второго, того, что сзади, и подбираюсь к третьему. Хватаю его за руку и бью, но тот освобождается из захвата, выворачиваясь так, что, не будь он йа-йин, кости бы непременно треснули.

Падаю на землю и наношу удар ногой, попав одному в колено, но суставы у йа-йин слишком гибкие, они поглощают всю силу удара, поэтому результат не такой сокрушительный, как я рассчитывала. Однако, судя по сдавленному шипению, ногу я ему всё же повредила. Что ж, лучше, чем ничего.

Блокирую удары, наношу свои, уклоняюсь. Некоторое время действую как автомат, не позволяя лишним размышлениям мешать инстинктам. Потом один из йа-йин делает неудачный выпад, занеся обе иглы одновременно. Я заставляю его потерять равновесие, хватаю за голову и ломаю шею. Тут даже их хвалёная гибкость не поможет.

Другие двое отскакивают, словно их кипятком ошпарили, и с расстояния следят за каждым моим движением. Отпускаю их товарища, тот падает на землю. Шагаю назад и занимаю боевую стойку, готовясь к новой атаке. Йа-йин испугались. Думали, задача раз плюнуть. Плохо их подготовили.

С йа-йин драться непросто. Они совершенно непредсказуемые. Тощие, с двойными суставами, и двигаются, будто скользят. Такое чувство, словно угрей руками ловишь. Йа-йин быстрые, и вдобавок постоянно меняют техники, надолго не останавливаются ни на одной. Принимают неожиданные решения, нападают тогда, когда, казалось бы, надо защищаться. Эта хаотичность — их главная сила и одновременно главная слабость. Трудно угадать, что йа-йин предпримут в следующий момент, зато они допускают много ошибок.

Смотрю врагам в глаза — большие, чёрные, в форме капли. Лица узкие, серые. Единственные отличительные индивидуальные черты — форма скул, бровей и черепа. Противники мои одеты в обтягивающие боевые костюмы, фасон которых наверняка имеет какой-то смысл, но мне он неизвестен. Зато для йа-йин это чрезвычайно важно. У одного к рукавам и штанинам прикреплены полосы материи, что-то вроде лент, которые эффектно развеваются при каждом движении.

Йа-йин медленно приближаются ко мне, словно два танцора, совершая взмахи иглами. Своими движениями они дают знать друг другу, что собираются предпринять. Это их способ совещаться.

Повторяю мантры чуа-кин, чтобы чувства обострились. Готовлюсь к схватке и физически, и морально. Опьянение постепенно отступает. Если надо, могу протрезветь меньше чем за минуту.

Зря вы дали мне время собраться с силами, мысленно говорю йа-йин. На этот раз эффект неожиданности не поможет.

Противники набрасываются на меня оба разом, размахивая иглами, пытаясь меня достать. Целят в глаза, в сердце, в заднюю часть шеи. Но каждый раз иглы пронзают воздух. Я пригибаюсь, отклоняюсь, отскакиваю в сторону. Йа-йин, надо сказать, достойные противники — пока ни один мой удар не достиг цели, зато от иглы, нацеленной в лодыжку, успела увернуться только в последний момент.

Откатываюсь назад, но они настигают меня прежде, чем успеваю подняться на ноги. Блокирую их выпады, избегая всех четырёх игл. Потом замечаю слабое место противника. Вижу хороший шанс там, где другой, не такой тренированный воин ничего бы не заметил. Уклоняюсь от удара, зажимаю одну иглу между ладоней и ломаю её.

Потом оборачиваюсь и бегу к низкому склону сбоку от тропинки. На ходу достаю клинки, подаренные Детьми Солнца. Теперь у противников осталось всего три иглы, а значит, можно и самой переходить в нападение.

Йа-йин гонятся за мной по пятам. Взбегаю на склон и, оттолкнувшись, прыгаю. Благодаря этому игла проходит рядом, не задев живот, зато успеваю ухватить атакующего за локоть и выворачиваю руку, вывихнув оба сустава.

Йа-йин вопит. Ошеломлённый болью, он глядит на покалеченную руку, а значит, на секунду теряет бдительность. Он как раз находится между мной и вторым нападавшим, так что времени у меня полно. Приземляюсь, прокручиваюсь вокруг своей оси и сворачиваю ему башку.

Остался последний — тот самый, у которого ленты. Как и двое других, он босиком. Стоит на цыпочках, готовясь нанести удар. Теперь он стал ещё осторожнее, однако бежать вроде бы не собирается. Йа-йин бесстрашны в бою. Вот и хорошо, потому что, бойся не бойся, шансов у него нет.

Могла бы попытаться взять его живым, но проку в этом никакого. Не зря убийцы йа-йин считаются одними из лучших в своём деле. Можно не бояться, что они признаются, кто их нанял. Даже если начнут говорить, их всё равно никто не поймёт.

Кроме того, я и без него знаю, кто хочет меня убить. Их мог подослать только один человек. Из всех, кому известно, что я снова в Вейе, он единственный, кто может позволить себе нанять таких дорогих убийц и у кого есть причина прикончить меня, да так, чтобы никто не смог его вычислить. Но этот человек совершил одну маленькую ошибочку. Недооценил меня.

Он мог бы отдать приказ казнить меня, но тогда пошли бы разговоры, а ему это невыгодно. Мог бы дать задание Кадровому составу, уж они-то сражаются получше йа-йин. Но был риск, что я смогу отбиться и тогда сразу пойму, в чём дело.

Зря старался, Ледо. Я уже всё знаю.

Третий йа-йин кидается на меня. Начинается схватка. И почти сразу же заканчивается.

Глава 39

За все десять лет жизни такое чудо мы увидели в первый раз. Сжимаю руку лучшей подруги Аилы. Сидим в задней части повозки и вертим головами во все стороны, любуясь поистине сказочным зрелищем. Наш хозяин Хорик снисходительно глядит на своих рабынь, смеётся и шутит, называя эскаранцев дикарями. Говорит — приятно видеть, как мы восхищаемся красотами их великой страны. Это ли не доказательство, что здесь нам намного лучше, чем там, откуда нас забрали силой?

Это место называется Пещерами Серебряного света. На гуртском это звучит поэтичнее, но перевод не передаёт всех нюансов. Как я узнала намного позже, этот регион располагается совсем недалеко от границы. Гурта дорожили Пещерами Серебряного света как национальным достоянием, пока их не разрушила война. Пещеры обладали величественной, дикой красотой и не могли сравниться ни с чем, что я видела до или после. Но потом здесь появились бомбы, чернокрылки, осколочные пушки. Теперь Пещеры Серебряного света существуют только в людских воспоминаниях.

Вереница повозок катится по мосту из натурального камня, непонятно как перекинутому через глубокую пропасть и тянущемуся от одного края до другого, будто щупальце. Мост покрывают россыпи переливающихся кристаллов. Преломляя цвет, они сияют разными красками. Стены пещеры опоясывают прожилки какого-то минерала, отражающего свет подобно серебряному зеркалу. Со склонов свисают разноцветные лишайники, кругом в изобилии растут грибы, которых нам раньше даже видеть не приходилось. По дну пропасти протекает река с водой идеально голубого цвета. Пенясь, она стремительно несётся вперёд, а над поверхностью кружат гигантские многокрылые насекомые.

Из-за серебристых прожилок свет в пещере ослепительно-ярок. Мы боялись, как бы не ослепнуть от белого сияния, но отвести глаз от такой красоты не могли. Да и вообще, если бы нам действительно грозила такая опасность, хозяева бы нас предупредили. Гурта мудрые, и они заботятся о нас, ничтожных, так же, как о любимых домашних животных. Это обнадёживало.

— Даже представить не могла, что такое вообще бывает, а ты? — спрашивает Аила. По-гуртски, конечно. От восторга у неё перехватывает дыхание. — Удивительно!

Восхищённо качаю головой и отвечаю, тоже на гуртском:

— Как же я благодарна хозяевам, что позволили нам увидеть это чудо…

— Да, наши хозяева очень добры, даже к таким ничтожествам, как мы…

Эскаранский язык я забыла. Жизнь до рабства кажется очень далёкой, помню её довольно смутно, да и не хочу вспоминать. Теперь все мои мысли и слова — на ритуальном гуртском. Взгляды на жизнь сформированы годами жёсткого, сурового обучения. Но со временем я смирилась с тем, что невежественна, что принадлежу к низшей расе, и в конце концов начала благодарить учителей за долготерпение, извиняться за собственную глупость и обещать, что впредь выкажу больше прилежания. Язык давался труднее всего, а вот мозги мне промыли в момент.

Мы уже три оборота в дороге. Цель путешествия нам, рабыням, не сообщили, но на нашей половине дома ходили слухи, будто Хорика и нескольких других влиятельных Администраторов вызывает Старейшина, чтобы обсудить сложную проблему снабжения Дака, одного из главных приграничных городов.

Разумеется, мы с Аилой дождаться не могли, когда поедем. Невозможно вообразить, чтобы таким, как мы, позволили своими глазами увидеть самого Старейшину. Нет, на это мы даже надеяться не смели. Хватит с нас и того, что посетим ещё один великий гуртский город. Гурта славятся великолепной архитектурой, а мы тогда были в том возрасте, когда любая поездка — увлекательное приключение. Каждый город гурта уникальный, единственный в своём роде. Ещё одно доказательство превосходства их народа. Приятно сознавать, что мы находимся в руках таких достойных людей.

— Скоро остановимся передохнуть, — произносит хозяин. — Подготовьте всё…

Хорик вальяжно разваливается в своей комфортабельной крытой повозке. На изящные рамы натянута узорная ткань, внизу расстелены меха, повсюду лежат подушки. Хорик и двое его друзей — кто они такие, не знаем, но хозяину явно с ними весело — возлежат на диванах у стенок повозки и пьют вино. Мы с Аилой проверяем, не надо ли кому-нибудь подлить ещё, и достаём из дорожных сундуков парадные одежды и благовония.

Когда прохожу мимо Хорика, тот игриво шлёпает меня пониже спины. Зачем, не понимаю. Другие рабыни поговаривали про какие-то загадочные «обязанности», которые я буду исполнять, когда стану постарше. Мол, у Хорика «большие аппетиты». Сначала я решила, что речь идет о готовке, но уже в десять лет догадалась — нет, тут что-то другое. Поделилась тревогами с Аилой, но та сказала, что беспокоиться не о чем. Что бы ни приказал хозяин, это для моего же блага. Неужели я ему не доверяю?

Конечно, доверяю. Абсолютно и безусловно.

Вскоре подъезжаем к гостинице. Она располагается у самой дороги. Отсюда открывается потрясающий вид на пропасть, а всего в двух шагах — водопад, который с рёвом обрушивается вниз и впадает в протекающую по дну реку. Гостиница построена из брёвен, камня и бивней гортов. Здание округлое, с изящными изгибами и заострёнными шпилями. На краю скалы стоит беседка, окружённая маленькой светящейся рощицей. Среди карликовых микор и лишайниковых деревьев кружат летучие мыши и ловят насекомых, слетающихся к свету.

Мы с Аилой и другими рабынями поспешно спрыгиваем с повозки, чтобы подготовить спальни хозяев, пока те пьют и болтают. Их супруги в масках собираются в стороне небольшой группой и хранят молчание. На людях они никогда не заговаривают первыми, только если мужья к ним обратятся. Мне тогда казалось, что это очень изысканно и величественно.

Как всегда, мы, дети, превращаем работу в игру. Распределяем обязанности и соревнуемся, кто справится раньше. Строгая выучка и искреннее желание угодить хозяевам не позволяют халтурить, но я обычно выигрываю у Аилы, потому что первой успеваю выбрать задания, на которые требуется меньше времени.

Потом мужчины вместе с супругами поднимаются в свои покои, мы же спускаемся вниз и наводим порядок внутри повозки. Убираем, доедаем остатки еды, кормим чила. Хотя мне эти звери никогда не нравились — ужасно злобные, да и воняют просто невыносимо, — работаю на совесть. Чем быстрее закончим, тем скорее начнётся время музыки, а музыка — наша главная радость. Выполнив всю работу, спрашиваем у зазэ разрешения взять музыкальные инструменты. Та проверяет, всё ли в порядке, затем говорит, что мы можем идти. Спешим к беседке.

Она находится на берегу бассейна, подогреваемого при помощи углей, поскольку горячих ключей здесь нет. Другие рабыни уже на месте. Усаживаемся с краю — оттуда открывается шикарный вид на пропасть. Опускаемся на колени и начинаем подтягивать струны и настраивать инструменты. Я играю на зуке — это девятиструнный инструмент с металлическим грифом. Он издаёт подрагивающие, напевные звуки. Инструмент Аилы — оза, квадратный барабан из кожи. Она уверяет, что для того, чтобы освоить все тонкости игры на оза, нужно много лет. Но мне кажется, что оза — простой и скучный инструмент, хотя Аиле, конечно, этого не говорю.

Я очень любила играть. Каждой нотой благодарила хозяев за то, что допустили меня к столь чудному занятию. Где ещё я смогла бы обучиться этому дивному искусству, кто вложил бы в мои руки зук? Способности мои проявились ещё в раннем детстве, поэтому решено было обучать меня музыке. Мне нравилось играть, потому что я это делала лучше всех, за исключением старших рабынь, за плечами у которых были годы практики. Но учитель сказал, что со временем я превзойду их, если не брошу занятий. Утверждал, что в первый раз видит такие ярко выраженные способности у такой маленькой девочки.

Через некоторое время пришли ещё две музыкантши и тоже стали настраивать инструменты, а мы с Аилой тем временем репетировали. Мы знали много песен, от старинных гуртских баллад до необузданных, духоподъёмных военных песен и горестных песен-плачей. Музыка гурта поражала меня своей проникновенностью. Никогда не могла остаться равнодушной, мурашки так и пробегали по телу. Я думала — да, только выдающиеся люди могут сочинять такую музыку. Вспоминала обрывки мелодий из прошлой жизни — колыбельную, разудалую песню, которую отец горланил хором с друзьями. Но все эти простенькие, незамысловатые напевы ни в какое сравнение не шли с гармоничными контрапунктами музыки гурта.

Хозяева заходили в беседку по двое, по трое. Другие рабыни подавали еду и вино, а мы играли. Некоторые гурта раздевались догола и купались в бассейне. Жёны проводили время где-то в другом месте, отдельно от мужчин.

Гурта говорили между собой, но я не понимала о чём, поэтому просто сосредоточилась на игре. Это были влиятельные мужчины, обсуждавшие темы, недоступные для понимания маленькой эскаранки. Меня предметы их беседы даже не интересовали. Я просто наслаждалась своим мастерством, каждой трелью и взмахом смычка, радуясь, что доставляю хозяевам удовольствие.

Им моя игра нравилась. После одной баллады, в которой зуку принадлежала ведущая партия, — это была моя любимая, — Хорик подошёл ко мне с мужчиной, одним из Администраторов. Для гурта он был коренаст и широкоплеч, с маленькими внимательными глазками и заплетённой в косу бородой. Такие обычно носили старики, но этот человек был ещё молод. Все музыканты встали и начертили в воздухе знак Абсолютной Покорности.

— Вот, пожалуйста, — произнёс хозяин, обращаясь к спутнику. — Готов поспорить, вы никогда не слышали, чтобы маленькая девочка играла так проникновенно…

Я просияла от гордости, но длилось это недолго.

— Бывает, что и звери проникновенно воют, — возразил другой Администратор. — Предлагаете их тоже объявить выдающимися музыкантами?

— Да бросьте! Вы должны признать, что у девочки талант…

— Хорошо, допустим. Но предполагать, что эти… люди думают и чувствуют так же, как мы? Что за нелепость! Их эмоции столь же неразвиты и примитивны, как у зверей, которые служат нам пищей…

Хорик смеётся, но в глазах его читается разочарование. Его попытка произвести на этого человека впечатление не удалась. Я чувствую себя виноватой и опускаю голову, мечтая сквозь землю провалиться.

— Да, конечно, вы правы, — соглашается Хорик. — Я не подумал. Как можно считать цивилизованными людей, которые даже Законов не соблюдают?

— Эти существа недостойны даже того, чтобы мы их в рабстве держали, — отвечает собеседник.

— Белек Аспа, ваша способность убеждать феноменальна, — объявляет Хорик и уводит его из беседки. — Что ж, вернёмся к нашей теме…

Если Хорик и собирался сказать, что это за тема, то не успел, потому что как раз в этот момент в спину ему вонзилась стрела и окровавленный наконечник проткнул грудь насквозь.

На какую-то секунду все замерли от потрясения. Не знали, что делать и куда бежать. На лице Хорика так и застыло удивление, а мы приросли к своим местам и глядели на него, словно ожидая распоряжений. Вдруг Хорик икнул, изо рта потекла кровь. Потом пошатнулся и мешком свалился в бассейн. Тут поднялся крик, началась паника. Ещё один гурта, друг Хорика, вместе с которым он путешествовал, попытался вылезти из воды, но вторая стрела угодила ему прямо в лоб.

Все кинулись врассыпную, кто куда. Меня толкнули, зук с протестующим гулом упал на пол рядом со мной. Я наклонилась, чтобы поднять его, и вдруг услышала, как в воздухе свистят целые тучи стрел. Одна из них вонзилась в ограждение совсем близко от моего лица. Я закричала и шарахнулась в сторону, налетев на Аилу.

Испуганная Аила вцепилась в меня, а хозяева тем временем выкрикивали ругательства или просто вопили от страха неожиданно тонкими голосами. За всю свою жизнь мы с Аилой ни разу не видели гурта напуганными. В гневе — сколько угодно, в печали — да. Бывало, они ругались и ссорились. Но гурта в страхе? Это зрелище потрясло нас до глубины души. Мы думали, что страх им неведом.

— Вставай! — кричу я, поднимаясь и таща за собой Аилу. — Бежим!

Люди несутся кто куда — одни к гостинице, другие к повозкам. На полу в беседке трупы, вода в бассейне окрасилась алым. Несколько гурта и одна взрослая рабыня лежат, пронзённые стрелами, кровь стекает в щели между досками.

Мы с Аилой уходим последними. Другие рабыни оказались проворнее — успели спрятаться ещё в самом начале атаки. Мы должны добраться до хозяев, чтобы они сказали нам, что делать, — а как же иначе? Но тут видим, как из-за гостиницы выезжает дюжина всадников верхом на крайлах. Эскаранская кавалерия. Гурта разбегаются во все стороны, прикрыв головы руками, но шансов у них никаких.

Врастаем в землю рядом с беседкой. На наших глазах хозяев рубят мечами. У меня подгибаются колени. Некоторые рабыни бросаются соотечественникам наперерез, пытаясь заслонить хозяев своим телом. Солдаты оттаскивают их в сторону и продолжают делать своё дело.

Тяну Аилу за руку, и обе мы отворачиваемся от этого кошмарного зрелища. Вдруг замечаю, как из кустов, окружающих беседку, выглядывает чьё-то бледное лицо. Да это же тот самый человек, которому не понравилось, как я играю. Бежать больше некуда, поэтому несусь к нему, Аила — следом. Мужчина заметил нас, поморщился и исчез.

Лезем в кусты. Мы должны найти его. Больше нам ничего не остаётся. Хозяин мёртв, и как теперь быть, я не знала. Передо мной так и стояло его лицо, широко раскрытые бледно-голубые глаза, стрела, торчащая из груди. Теперь нам необходим новый хозяин, который сможет о нас позаботиться, защитить, взять под своё крыло. Теперь эту роль может исполнить только человек, которого Хорик называл Белек Аспа.

Не обращая внимания на колючие ветки, продираюсь через путаницу стеблей, огибаю гигантские дождевики и ни на секунду не выпускаю руку Аилы. Администратора нигде не видно. Должно быть, идём не в ту сторону. Ведь не мог же он нас бросить! Мы ведь в беде.

Замечаю слева какое-то движение и кидаюсь в ту сторону, раздвигая свисающие ветки. Но вижу перед собой вовсе не гурта.

Этот человек стоит возле низкого склона, с мечом в руке. Доспехи на нем из кожи и металла. Я таких раньше не видела. Мускулистый, плотного телосложения, широкое лицо, чёрная борода. Эскаранский солдат!

Не в силах пошевельнуться, глядим на него из зарослей.

Солдат сразу опускает меч, прячет его в ножны и опускается на колени.

— Девочки, — произносит он низким басом. — Идите сюда. Не бойтесь.

Слов я тогда не поняла, только потом вспомнила, но тон был успокаивающим. Я всё ещё была настороже. Не знала, можно ему доверять или нет. И всё же было в этом человеке что-то такое, отчего я сразу почувствовала себя в безопасности. Высокая, мощная фигура, смутно знакомое звучание речи. Сразу пробудились воспоминания.

Аила тянет меня прочь, но я встала как вкопанная и не могу отвести глаз от этого человека. Потом выпускаю руку Аилы, выхожу из-под навеса ветвей и делаю шаг по направлению к солдату.

Тогда я не осознавала, почему решила покинуть убежище, но со временем поняла. Эскаранский солдат был похож на моего отца. Возможно, окажись на его месте кто-нибудь худощавый и гладко выбритый, я бы не вышла. Позже частенько гадала, как сложилась бы моя жизнь, останься я тогда в зарослях.

— Вот и умница, — говорит солдат и осторожно поднимает меня одной широкой, сильной рукой.

Тут же прислоняюсь к нему, прижав щёку и ладони к мускулистой груди. Пахнет потом, кожей и ещё чем-то таким, чем всегда пахнут мужчины. Кроме гуртских, конечно, — те вечно надушатся и ванну принимают по десять раз на дню. Запах пробуждает воспоминания. Даже не воспоминания, а смутные ощущения — спокойствия и безопасности.

Оглядываюсь на Аилу. Та продолжает нерешительно топтаться на том месте, где я её оставила. Солдат протягивает к ней другую руку. Аила мгновенно разворачивается и во весь опор несётся прочь. Я зову подругу и уже собираюсь вырваться, чтобы бежать за ней, но солдат ещё крепче прижимает меня к груди, так что ничего у меня не получается.

— Ну уж нет, — произносит он строго, но добродушно, будто говорит с любимой дочкой. — Никуда я тебя не отпущу.

Я пыталась вырваться, плакала, но он продолжал крепко обнимать меня, и вскоре я успокоилась. Уже в тот момент, когда я рыдала, а эскаранский солдат держал меня на руках, я поняла, что сделала выбор, но в чём именно он заключается, толком не осознавала. Маленькая девочка не в состоянии осмыслить такие вещи. На руках этого человека мне было хорошо, я чувствовала себя в безопасности. А что ещё нужно ребёнку?

Неся меня прочь от беседки, солдат прикрыл мне глаза рукой. Я знала, что скрывает от моих глаз его горячая ладонь. Кровь, смерть. Конец бледных, элегантных хозяев. Чего ждать от будущего, я не знала. Но смирилась со случившимся. От меня, как всегда, ничего не зависело.

Эскаранцы увезли с собой одиннадцать девочек-рабынь примерно моего возраста. Из гурта в плен никто не попал. Всех мужчин убили, а женщин нигде не было видно, однако я и так знала, что с ними стало. Они выпили яд из своих склянок, лишь бы не сдаваться в руки врага. Изысканны и величественны до конца.

Аилы среди рабынь не оказалось. Тогда я надеялась, что она всё-таки сумела отыскать Администратора, того самого, которому не понравилась моя игра. Он о ней обязательно позаботится, говорила я себе. По крайней мере, тогда я в это верила.

Может, Аила нашла его, а может, и нет. С тех пор я её ни разу не видела.

Глава 5

Через два оборота я встречаюсь с человеком, который хотел меня прикончить, и прошу у него прощения. В жизни ничего труднее делать не приходилось.

Обо всём договорились близнецы. Благодаря их влиянию меня удостоили аудиенции. Когда сообщаю сёстрам о моих намерениях, обе выражают радость, но Каста держится холодно — создаётся впечатление, будто я её разочаровала.

Ледо принимает нас в своих покоях, он с ног до головы одет в чёрное, пальцы и волосы сверкают от серебряных украшений. У стены с мрачным, зловещим видом маячит телохранитель Кайдус. Лисс и Каста стоят рядом с братом, а я всячески выражаю раскаяние. Признаю, что во время нашей последней встречи вела себя совершенно недопустимо. Ледо с каменным лицом выслушивает мои клятвы верности, обещание подчиняться его воле всегда и во всём, а также благодарности за то, что был ко мне так милостив. Получается убедительно — ни дать ни взять пристыженная рабыня приползла к хозяину на коленях.

Пытаюсь понять, верит мне Ледо или нет. Может быть, ему уже сообщили, что нанятые им наёмные убийцы сами мертвы. Думает, я не догадываюсь, кто за ними стоит? Или наоборот — понимает, что я всё знаю? Должно быть, пытается разгадать, что я задумала и зачем явилась с извинениями.

Вот и отлично. Пускай себе гадает. В конце концов, какая разница, что он думает? Я и прощения-то пришла просить только затем, чтобы проникнуть в его покои.

— Рад, что теперь ты ведёшь себя соответственно положению, Орна, — объявляет Ледо. — Однако моё решение по поводу твоего сына останется неизменным.

— Я и не прошу вас изменить решение, Магнат. Вы поступили честно и по справедливости.

Некоторое время Ледо внимательно всматривается в моё лицо. Никак не разберу, что выражают его тёмные глаза.

— Прекрасно, Орна. Твои извинения приняты.

Униженно благодарю, и Ледо отворачивается, давая понять, что разговор окончен. Слабо улыбаюсь Лисс, изображая страх и ранимость, скрывающиеся под храброй оболочкой. Лисс купилась со всеми потрохами — спешит ко мне, обнимает за плечи. Выводит из комнаты, Каста — следом.

Чем я горжусь, так это своими притворными обмороками. Едва мы вышли за дверь, тут же обмякаю. Лисс зовёт сестру на помощь — одной ей трудно меня удержать.

— Ой! Ой! Она умерла! — вопит Лисс. Кажется, силы ей совсем изменили.

Каста просто смотрит со стороны, не выказывая ни малейшего желания помочь.

— Умерла, говоришь? Может, просто заснула? — насмешливо бросает Каста, но Лисс юмора не уловила.

— Наверное! — в полном отчаянии восклицает она, хлопая меня по щеке. — Орна, проснись!

Медленно открываю глаза и снова становлюсь на ноги. С растерянным видом оглядываюсь по сторонам.

— Ты спала, — сухо произносит Каста.

— Что-то мне нехорошо, — выговариваю я, и лицо Лисс тут же принимает скорбное выражение. — Кажется, сейчас стошнит…

— Только не здесь! Только не здесь! — пугается Лисс, таща меня к двери.

Проходим через несколько комнат и наконец добираемся до ванной Ледо. Для убедительности извлекаю из себя характерные звуки. Лисс вталкивает меня внутрь и уже собирается зайти следом, но я предостерегающе выставляю вперёд ладонь:

— Пожалуйста, не смотри. Я со стыда сгорю!

Захлопываю дверь прямо перед её носом.

В ванной Ледо всё сделано из мрамора, золота и подсвеченных волокон светящегося стекла. Но я по сторонам даже не смотрю. Единственное, что меня тут интересует, — это окно. Узорная рама очень крепкая, снаружи этим путём никто не проникнет. Но если кто-нибудь по чистой рассеянности оставит окно открытым, задача существенно облегчается.

Делаю то, зачем пришла, потом изображаю, что меня таки стошнило.

Час спустя ползу вверх по отвесной стене апартаментов Каракасса, земля далеко внизу. Перед этим пришлось спуститься на три этажа, чтобы найти окно, через которое смогла вылезти наружу незамеченной.

Апартаменты Каракасса встроены в корневую систему древней микоры. С точки зрения безопасности не слишком практично. Об этом слабом месте я знала давно, просто не было необходимости им воспользоваться. Что и говорить, такой необычный дом — прекрасный символ высокого статуса, зато лазить по нему — проще простого. Металлические «когти» на руках и сапоги с лезвиями легко втыкаются в жёсткое корневое дерево. Повезло, что стены не из камня, иначе пришлось бы попотеть.

Я с ног до головы одета в чёрное, поэтому в темноте никто не разглядит силуэт высоко на стене. Меня обдувает холодный ветер, треплет волосы и одежду. Честно сказать, лезть не так уж и легко — приходится напрягать слабые мышцы, которые в обычных обстоятельствах не задействованы вовсе. К счастью, вскоре я оказываюсь у цели, к тому же неровная поверхность огромного корня упрощает задачу. Карабкаюсь вверх, стараясь держаться подальше от окон. Наверное, со стороны я похожа на насекомое. Подо мной раскинулась панорама Вейи, сложные узоры из огоньков опутывают берега реки и оживлённые улицы, а над ними возвышаются пять массивных Домов Света. При других обстоятельствах залюбовалась бы этой мирной картиной. Но сейчас на подобные глупости нет времени, дело прежде всего. У меня важная миссия.

Добираюсь до окна ванной и убеждаюсь, что оно до сих пор открыто. Прежде чем Ледо ложится спать, все замки проверяют служанки, но сейчас ещё рано. Удобнее было бы проникнуть в покои, когда Ледо спит, но к тому времени все окна позакрывают. Придётся шнырять по комнатам, рискуя в любой момент быть застигнутой хозяином. Или Кайдусом. Или служанкой.

Надо быть очень осторожной.

Через окно влезаю в ванную и крадусь к двери. Я спокойна и сосредоточенна. Лучшие воры — те, у кого нервы крепче. Они не теряют головы и не тратят время на бесполезные страхи. Действуют быстро и решительно.

Приоткрываю дверь и выглядываю в щёлку. Покои Ледо обширны и роскошны, украшены скульптурами, коллекционным оружием, старинными доспехами из далёких земель. Комнату окутывают тени — такие бывают только от фонарей, светящиеся камни излучают равномерное сияние. Что и говорить, аристократы все со странностями. Иметь достаточно денег, чтобы установить здесь сколько угодно светящихся камней, — и отказаться от них в пользу обычного огня. Сами себе трудности создают.

Передо мной одна из многочисленных гостиных, единственное назначение которых — производить впечатление на гостей. Никого нет. Прислушиваюсь — тихо. Впрочем, служанку я бы всё равно не услышала, даже если бы она оказалась в соседней комнате. В их работе бесшумность — главная добродетель.

Быстро пересекаю комнату. Через дверь в дальней стене оказываюсь в коридоре, увешанном зеркалами. Различаю вдалеке голоса. Ледо и Кайдус. Уже собираюсь сделать шаг, но тут прямо передо мной проскальзывает служанка. Инстинктивно шарахаюсь назад, но слишком поздно — девушка успевает заметить движение. Она останавливается и поворачивает ко мне лицо, скрытое красной вуалью. Я затаила дыхание.

Служанка шагает дальше. С облегчением выдыхаю. Молодец, правильно сделала, мысленно хвалю служанку. Не хочу, чтобы меня видели, но, уж если увидят, ни за что не допущу, чтобы поймали. Загонят в угол — ничего не поделаешь, буду убивать.

Убедившись, что на горизонте чисто, начинаю перемещаться по коридору, перебегая от одного укрытия до другого. Ни разу не была в кабинете Ледо, но догадываюсь, где именно он расположен. Там должны быть все письма Ледо. Включая то самое, которое нужно мне.

Добираюсь до комнаты, где спорила с Ледо. Голоса становятся громче. Слышу скрипучий бас Кайдуса, но не различаю ни слова.

По крайней мере, теперь точно знаю, где они. Значит, единственная опасность — служанки. Обычно одновременно дежурят две. Одну я только что видела, она зашла в спальню. Остаётся вторая… Интересно, что она сейчас делает? Наверняка готовится подавать ужин. Значит, скоро выйдет из кухни. Скорее всего, в тот самый коридор, где я сейчас нахожусь.

Надо торопиться.

Заглядываю в комнату, где разговаривают Ледо и Кайдус. Ледо прохаживается между статуй из затвердевших образований и кристаллическими колоннами. Кайдус неподвижно стоит спиной ко мне. Он отличный боец, даже лучше Ринна, но реакция оставляет желать лучшего. Уже собираюсь прошмыгнуть мимо двери и идти дальше, но вдруг слышу своё имя.

— А про Орну что думаешь? Какого ты о ней мнения?

Окинув взглядом коридор, решаю немного задержаться и послушать. Прячусь за постаментом колонны. Укрытие не слишком надёжное, слишком хорошо просматривается. Надолго задерживаться нельзя. Но я должна услышать ответ на этот вопрос.

Кайдус, не задумываясь, говорит:

— Несколько раз мы сражались вместе. Ещё в Академии вместе учились, но она была намного младше, так что особо не общались. Ринна я лучше знал. А Орна… Магнат, она надёжная, как скала. Я бы ей жизнь свою доверил.

— А тебе не кажется, что с ней… могут возникнуть проблемы? Если ей что-то не понравится…

— По-моему, она очень переживала после того, как вы ей отказали. Орна хочет, чтобы сын был рядом. Ещё бы, после всего, что произошло.

Кайдус мне всегда нравился.

— Ты не ответил, — произносит Ледо.

— Не знаю, Магнат. Трудно бывает угадать, на что способен человек, особенно если появится веская причина. Но представить не могу, чтобы Орна действовала против вас. По-моему, она просила прощения искренне.

Ну что ж, хоть одного провела.

Ледо явно сомневается в моей искренности, несмотря на пылкую речь Кайдуса в мою защиту. Наверное, думает, зачем я упомянула Белека Аспу. Может, решил, что я спросила просто так, и собирается отозвать заказ на убийство. А может, и нет.

Пожалуй, я услышала достаточно. Больше в коридоре оставаться нельзя. Как только Ледо отворачивается от двери, пробегаю мимо и спешу дальше.

Насчёт местонахождения кабинета угадала. Поздравляю себя с маленькой победой.

Это большая комната, в которой стоит книжный шкаф, а вдоль другой стены — ещё несколько больших шкафов, застеклённых. На широком рабочем столе аккуратно разложены письменные принадлежности и бумага. В двух противоположных углах — подставки с фонарями, свет их усилен с помощью хтономантически обработанных лампочек. Стена напротив двери длиннее остальных. В ней проделано окно, из которого виден парк на окраине Корней.

С такой высоты панорама открывается впечатляющая. Приглушённое сияние Домов Света озаряет вершины лишайниковых деревьев. Дорожки окаймляют светящиеся точки.

Начинаю со стола, но ящики заперты. Не хочу терять время на возню с замками, поэтому решаю сначала поискать в шкафах. В основном обнаруживаю костяные футляры для пергаментов, документы о перевозке грузов и отчёты. Перебираю всё это, отчаянно желая, чтобы следующая бумага оказалась нужным мне письмом. Бесполезно.

Осматриваю один книжный шкаф, перехожу к другому. Обнаруживаю несколько томов в кожаных переплётах. Перелистываю один из них. На каждой странице диаграммы и чертежи. Военные отчёты. Эх, почитать бы. Интересно, что эти гады задумали? Но я здесь не за этим.

Достаю крошечные отмычки и начинаю трудиться над замком верхнего ящика. Хорошо, что прихватила из дома нужные инструменты. Это вам не булавки. В форте Фаракца мне пришлось намного труднее. Одно воспоминание об этом месте заставляет почувствовать уверенность. Если смогла сбежать оттуда, с этой задачей и подавно справлюсь.

Замок поддаётся. Открываю ящик. Внутри вижу пачки писем. Одни аккуратно связаны вместе, другие лежат как попало. Беру верхнее и мельком проглядываю.

Поверить не могу, как мне повезло. С первого раза наткнулась на то, что нужно. Вот это удача!

В своём письме Джерима Вем во всех деталях описывает предстоящую операцию. Баржа называется «Дева тьмы». Информацию для Серебряного я узнала. Но никаких доказательств того, что Ледо — предатель, пока не обнаружила.

Кладу письмо обратно, но вдруг замечаю бумагу, выглядывающую из-под стопки корреспонденции, и застываю. С виду письмо самое обыкновенное, если бы не одна деталь. Строки заполняют ряды крошечных треугольников. Гуртский алфавит.

Беру письмо. Дыхание неожиданно перехватывает. Такое ощущение, будто сердце бьётся где-то в горле. Ни разу в жизни не читала так внимательно. Устную речь гурта помню намного лучше, чем письменную. Рабыням много читать не положено. Однако некоторые слова припоминаю.

«Наша встреча… успех… большое дело… мы оба должны… в назначенном месте… уважаемый Ледо…»

Дата. Адрес. И имя.

Белек Аспа.

Вдруг слышу шаги. Узнаю знакомую поступь. Ледо.

Холодею с ног до головы. Прячу письмо на место, убеждаюсь, что оставляю всё как было, задвигаю ящик. Запирать нет времени. Время стремительно утекает. Быстрый стук каблуков становится всё ближе.

Спрятаться негде. Если Ледо зайдёт сюда, шансов никаких.

Убью его.

Мысль рождается сама собой, возникает из потока ярости невероятной силы. Ни разу ничего подобного не испытывала. Моя ненависть к гурта — ничто по сравнению с тем, что чувствую к своему хозяину. Этому человеку я поклялась служить всю жизнь, а он отправил меня и моего мужа в Корок, навстречу верной гибели, готов был пожертвовать нами, лишь бы нажиться на искусственно затянутой войне.

Убью. Глаза вырву.

Нет, нет. У меня слишком мало доказательств.

Какие ещё доказательства тебе нужны? Ледо ведёт тайные переговоры с гуртским министром!

Прекрасно всё понимаю, но убить его всё равно не смогу — рука не поднимается. Ледо мой хозяин. Это его люди вызволили меня из рабства. Ледо дал мне достойную жизнь и средства к существованию. Всем, что у меня когда-либо было, я обязана именно ему. Даже своей семьёй. Нельзя просто взять и вычеркнуть из памяти двадцать девять лет полной, безусловной преданности. Теперь чувство это укоренилось настолько глубоко, что стало второй натурой. Не могу. Не могу.

Ледо совсем близко. Другого выхода нет.

И тут меня осенило. Бегу к противоположной стене, приподнимаю стеклянный колпак одного из фонарей и задуваю огонь. В комнате сразу воцаряется полумрак.

Ледо уже напротив двери. Останавливается. Интересно, зачем? Скульптурой полюбоваться? Да, правильно, постой ещё. Всего несколько секунд.

Перебегаю в другой угол, открываю второй фонарь и дую. Огонь дрожит, но держится. Дую снова. На этот раз пламя гаснет.

Ледо толкает дверь как раз в тот момент, когда кабинет погружается в полную темноту. Замираю со стеклянным колпаком в руках. Место неудачное — стою как раз напротив окна, через которое льётся свет, и меня отлично видно. Однако от Ледо меня заслоняет приоткрытая дверь.

Иди дальше, мысленно умоляю я. Тут никого нет. Просто бездельницы служанки недоследили за фонарями, вот они и погасли. Так что вали отсюда, устрой им разнос. Давай-давай, предатель.

Ледо не двигается с места. Секунды тянутся мучительно долго. Прямо чувствую, как от него волнами исходит подозрение. Наконец Ледо поворачивается и медленно закрывает дверь. Наверное, не может поверить, как это служанки допустили подобное безобразие. Знает же, какие они добросовестные. Готова поспорить — сообразил, что дело нечисто.

Наконец Ледо уходит. Слышу, как удаляются его шаги. Аккуратно опускаю колпак на место.

Чуть не попалась. Пора уходить, а то с минуты на минуту явятся служанки. Выскальзываю из кабинета и спешу к ванной, где меня ждёт открытое окно. Я узнала всё, что хотела.

И не хотела.

Глава 4

Шагаю по населённым двеомингами трущобам района под названием Крюк. Это самый бедный район Вейи, и располагается он ниже остальных. Ничего общего с Корнями или элегантными кварталами на берегу реки. Крюк представляет собой тёмный, грязный лабиринт узких улочек, здания высокие и клонятся в разные стороны, будто пьяные. Из-за них сияние Домов Света сюда не проникает, и весь район застилает тень. В Крюке фонарей не зажигают. Идеальное место для любого, кому надо спрятаться.

В апартаментах Каракасса оставаться слишком опасно. Рисковать нельзя. Вдруг Ледо предпримет ещё одну попытку от меня избавиться? Во второй раз он уже будет действовать наверняка. Поэтому я рассказала всем, кому могла, что отправляюсь наверх, отдыхать, как и велел Ледо. Надо же мне прийти в себя после пережитых испытаний. Так я смогу выиграть немного времени, и моё исчезновение ни у кого не вызовет подозрений.

Только Керен знает, что я в городе. Иначе как он меня разыщет, если будут какие-то новости? А сейчас собираюсь встретиться с Нерейтом. Несколько оборотов назад сообщила ему название баржи. Осталось только узнать, доволен ли Серебряный моей работой. Намерен ли он исполнить свою часть сделки.

На улицах Крюка жизнь бьёт ключом. Группы мужчин сидят под лестницами на коленях и играют в кости. Уличные торговцы продают с лотков еду — мясные закуски и пирожные из микоры. Пахнут просто чудесно — как и всё вредное. Наркодилеры и другие сомнительные типы стоят кучками и разглядывают прохожих. Мимо, покачиваясь, бредёт двеоминг, одурманенный огненным когтем, и что-то невнятно бормочет себе под нос — может быть, предсказание.

Воздух сырой и холодный, пропитанный запахом жира, пота и мокрого белья, развешанного на пересекающих улицы верёвках. Шагаю к месту встречи. Теперь в голове воцарилась полная ясность. Это успокаивает. Конечно, мне не нравится то, что я узнала, но это всё же лучше, чем блуждать в потёмках. Зато могу контролировать ситуацию, хоть немного, но это обнадёживает.

Дела обстоят вот как. Ледо наладил тайный канал, через который ведёт переговоры с врагом, Белеком Аспой, влиятельным гуртским министром. Как один из главных членов альянса Выпущенного Когтя, группировки внутри Торгового Совета Плутархов, выступающей за продолжение войны, Ледо имеет неограниченный доступ к секретной информации. Альянс Выпущенного Когтя постоянно сотрудничает с эскаранской армией. Более того, сама армия состоит из людей, посылаемых кланами.

Клан Каракасса производит лекарства, а значит, они больше всех заинтересованы в продолжении войны. А сейчас им это нужно как никогда, потому что конкуренты вот-вот вытеснят их с рынка. Спасти клан от разорения и потери влияния может только свежий приток раненых, чем больше, тем лучше. Вот почему Ледо снабжает Белека Аспу сведениями о готовящихся военных операциях. Из-за него наши войска разбили под Короком. Возможно, Белек Аспа оказывает ему ответную любезность. Всей информации они друг другу не раскрывают. Только ту, которая нужна, чтобы ни одна сторона не одержала окончательную победу. И война продолжалась.

А тебе от этого какая выгода, Белек Аспа? Теперь-то я тебя вспомнила. Тебе не понравилось, как я играла. Ты считаешь эскаранцев животными. Тогда зачем заключил сделку с одним из них?

Есть ещё одно обстоятельство — предстоящая свадьба Лисс и Джеримы Дью, сына Джеримы Вема и будущего Магната. Клан Джерима производит ткани. Безобидный способ заработка, как нельзя лучше подходящий для мирного времени. Когда закончится война, их прибыли значительно возрастут. Спрос на предметы роскоши неизбежно повысится. Породнившись с кланом Джерима, Ледо может быть уверен, что в любом случае останется в выигрыше, даже если, несмотря на его старания, война закончится раньше времени.

Но пока брак не заключён, положение Ледо ненадёжно. Если большой прорыв увенчается успехом, войне конец. Влияние клана Каракасса будет подорвано, и, возможно, клан Джерима захочет изменить условия на менее выгодные или вовсе отменит свадьбу. Тогда Каракасса окажутся вовсе не у дел.

Этого Ледо допустить не может. Операция должна закончиться поражением. Нельзя, чтобы война завершилась, пока Ледо не подготовится к переходу на мирное производство. Он и сам понимает, что рано или поздно придётся это сделать. Люди устали от войны, в конце концов терпение у нашего народа закончится. Вот Ледо и решил подстраховаться на такой случай. Каста считает, что, разбрасываясь, Ледо демонстрирует отсутствие целеустремлённости, но, по-моему, он просто осторожен и хитёр. Почувствовал, что ветер переменился, и подстраивается под новые условия.

Но подготовительная работа ещё не закончена. Значит, Ледо снова предаст Эскаран, как тогда, в Короке. Встретится с Белеком Аспой и передаст ему план масштабной операции, в результате которой война может закончиться. Таким образом Ледо получит огромную прибыль, укрепит свою власть и выиграет время, необходимое, чтобы обеспечить себе путь к отступлению, когда конфликт с гурта перестанет быть выгодным.

В уме тебе не откажешь, Ледо. Нарочно послал своих людей в Корок, чтобы отвести подозрение. Ведь клан Каракасса понёс не меньшие потери, чем остальные. Но из-за тебя убили моего мужа, я тоже чуть не погибла, а теперь угроза нависла над нашим сыном.

Поэтому я сделаю всё, чтобы тебе помешать. Не допущу, чтобы твой план сработал. Я убью тебя, и тогда Магнатом станет Каста. Она использует своё влияние и отзовёт Джея с фронта. Возможно, операция «Ураган» будет проведена, а может быть, её отменят. Не важно. Главное — ты должен умереть, и Белек Аспа тоже. Но никто не должен узнать, что это дело моих рук.

Мне известно, куда ты собрался, Ледо. Когда и в каком месте у тебя назначена встреча с врагом. Там-то я вас и подкараулю.

Нерейт ждёт за одним из десяти накрытых столов, расставленных у входа в покосившееся здание закусочной. Рядом что-то обсуждают мужчины, ещё вижу несколько парочек. Перед Нерейтом стоит миска с тушёным мясом, над которой поднимается пар.

— Что, аппетита нет? — спрашиваю я и сажусь рядом. На самом деле я не в настроении шутить, но ради давнего знакомства приходится изображать дружелюбие.

Нерейт с отвращением глядит на еду.

— Пришлось заказать, иначе мне здесь сидеть не разрешали. Вы, эскаранцы, просто варвары какие-то. Есть порезанные, зажаренные трупы… Не понимаю. Если ни разу не разрывал зубами горло добычи и не глотал струи свежей крови, можно считать, что и не жил.

— Я из-за тебя вегетарианкой стану. Так что насчёт баржи?

— Твои сведения подтвердились. Впрочем, я и не сомневался, — отвечает Нерейт. — Так и знал, Серебряный не зря поручил тебе это задание.

Откидываюсь на спинку стула и складываю ладони, потом судорожно сжимаю пальцы.

— Значит, условие я выполнила.

Нерейт обнажает зубы.

— Серебряный остался доволен. Он готов разыскать твоего сына. — Хааду криво улыбается. — Серебряный будет рад и впредь с тобой сотрудничать.

— Только пусть найдёт Джея.

— Мы уже этим занимаемся. Скоро сообщим о результатах.

— Думаю, когда понадобится, вы сами меня разыщете, — произношу я, вставая.

— Непременно, — обещает Нерейт.

— Приятного аппетита, — произношу я и шагаю прочь.

После разговора с Нерейтом отправляюсь в другую часть Крюка. Нахожу неприметную дверь посреди полуразрушенного трущобного квартала. Стучусь и жду ответа. В последний раз я видела этого человека совсем в другой обстановке. Но теперь для него наступили тяжёлые времена. Когда он открывает дверь, сразу замечаю — потерял много веса, и не только из-за отрезанной кисти руки.

— Здравствуй, Экан, — говорю я.

Пока живу на втором этаже притона двеомингов. Сначала собиралась честно снять комнату, но стоило мне только войти, как владелица пронзительно взвизгнула и забилась в угол, так что я просто вошла и заняла свободное помещение. Конечно, не слишком приятно жить в одном доме с сумасшедшей, зато денег она с меня не требует, вот я и не плачу. Только приближусь, сразу шарахается и начинает бормотать, что у меня все руки в крови. Ещё бы, а ты как думала?

Зовут женщину Пыль. Это жалкое, тощее, измождённое существо. Сразу видно, что много лет сидела на некачественном огненном когте из самых захудалых притонов. Двеоминги принимают этот наркотик, чтобы пробудить в себе хтономантические силы. Настоящие заклинатели камня никогда так не делают, им хватает и магических способностей, и умения, чтобы обойтись без химических веществ. Но чистый огненный коготь для этих городских шарлатанов слишком дорог, поэтому они смешивают его со всякой дрянью и в конце концов превращаются в слабоумных. А жалко — беднякам не к кому больше обратиться, когда им требуется лечение, помощь или совет. Все заклинатели камня работают на какой-нибудь клан.

Получив от Экана то, за чем приходила, возвращаюсь в свою комнату. На улицу выхожу только в закрытой одежде, поэтому ненужных вопросов никто не задаёт. Даже не догадываются, что я из Кадрового состава. Правда, чувствуют всё-таки, что со мной лучше не связываться, и держатся на расстоянии. Обычно женщине без защитника в трущобах и одного оборота не продержаться, но эти типы понимают, что я их не боюсь, и держат за свою. Я не жертва, я хищник.

Притон грязный и запущенный. Занимает два нижних этажа шестиэтажного дома и часть крошащейся и осыпающейся террасы, выходящей на улицу, ведущую в сторону полюса. Через закопчённые стёкла в покосившихся рамах смутно проглядывает свет фонарей. В тени рыщут мелкие паразиты.

Захожу через главный вход. Пыль тут как тут — разноцветные, похожие на солому космы спадают на лицо, тонкие кости будто в узлы скручены. Хозяйка сидит прямо на голом полу в центре начертанного мелом круга, её окружают горшочки с благовониями. Пальцы слабо сжимают трубку с огненным когтем. Можно подумать, что она без сознания, однако Пыль каким-то образом умудряется сохранять сидячее положение, несмотря на то что всё тело её обмякло. Голова бессильно свисает вниз, подбородок упирается в грудь.

Иду через комнату, перешагивая через магические побрякушки, которые якобы помогают пробудить её внутреннюю силу или что там ещё. Уже собираюсь подняться по лестнице, как вдруг Пыль резко вскидывает голову и награждает меня злобным взглядом мутных глаз.

— У тебя на руках кровь! — хрипло верещит она, затем начинает трястись и рыдать. — Много крови, очень много…

Я это уже слышала и не обратила внимания. Не обращаю и сейчас. Просто иду наверх, в свою полутёмную каморку. Фонарь зажигать неохота. Здесь холодно, из мебели — только старая кровать, от которой несёт плесенью, и комод, половина ящиков которого по неизвестной мне причине не открывается. Ложусь и размышляю, что ещё могу сделать, нет ли каких-то других путей, про которые я не подумала. Но сейчас важнее всего залечь на дно, а значит, остаётся только ждать.

Я найду тебя, Джей. Я должна хоть один-единственный раз увидеть тебя. Сказать, как я тебя люблю, объяснить, как всё произошло. Но самое главное — ради бога, пусть с тобой всё будет в порядке. Теперь понимаю, что не должна была идти на поводу у твоего отца. Это моя вина, я проявила слабость. Из-за меня ты очутился на войне. Не уверена, смогу ли что-то изменить. Но, по крайней мере, попрошу прощения. Это я сделать могу… Хоть что-то…

Просыпаюсь от звука шагов на лестнице, мгновенно вскакиваю с кровати и несусь через комнату, будто вовсе не спала. Выхватываю короткие клинки и прижимаюсь к стене слева от двери, в полной боевой готовности. Два человека, один весит меньше, чем другой. Мужчина и женщина.

Поднимаются медленно и осторожно, под ногами поскрипывают доски. То ли хотят подкрасться неслышно, но это у них не получается, то ли уже сообразили, что я их поджидаю. В обоих случаях подозрительно. Наверняка наёмные убийцы.

Всё ближе и ближе. Почти поднялись. Изготавливаюсь, нацеливаю клинок так, чтобы воткнуть в шею первому, кто войдёт. Ещё ближе.

Ледо, как ты меня нашёл?

— Орна?

Облегчённо выдыхаю. В дверь заходит Керен и окидывает взглядом пустую комнату. В темноте не сразу замечает, что я стою в шаге от него. Оборачивается и вздрагивает.

— Чёрт! Орна, с ума сошла? Ты зачем там стоишь?

Убираю клинки в ножны и выхожу на середину комнаты.

— Извини, приняла тебя… за другого.

Потом замечаю выглядывающее из-за двери испуганное лицо, и облегчение сменяется изумлением. Красивая темноволосая девушка с умным лицом. Возлюбленная моего сына.

— Рейта!

— Оказалось, она в Вейе, — поясняет Керен. — Приехала на конференцию вместе с наставником. Её мой человек в Холодных ключах разыскал. Только узнала, что ты вернулась, сразу потребовала, чтобы я её к тебе отвёл. Всегда бы такие лёгкие задания!

— Всё нормально, Рейта, — успокаиваю девушку я. Нелюбезный приём порядком её напугал. — Рада тебя видеть.

Рейта вбегает в комнату и крепко обнимает меня. Да уж, не ожидала. И тут замечаю, что объятия какие-то отчаянные. Внутри всё холодеет. Что-то здесь не то.

Нет, даже думать об этом не могу.

Рейта отстраняется и протягивает мне письмо. Не личное, официальное. Бумага высшего качества, сломанная печать Эскаранской армии, почтовая марка, и дата — с тех пор оборотов тридцать прошло. Смотрю не на письмо, а на Рейту. Её нижняя губа дрожит, в глазах стоят слёзы.

Нет. Только не это.

Рука сама собой приходит в движение. Трясущимися пальцами беру письмо. Сама не знаю, что хочу с ним сделать, прочитать или порвать. Хотя какая разница? Кисть словно парализует. Бумага выскальзывает из пальцев и планирует на пол. Керен уже догадался, что произошло нечто ужасное, но что именно, не знает. Видимо, Рейта ничего ему не сказала. Понятия не имел, какую весть мне несёт.

— Джей узнал, что случилось в Короке, — произносит Рейта срывающимся голосом. — Думал, вас убили.

Не в силах продолжать, Рейта умолкает. Её душат слёзы.

— Как? — едва выдавила я.

— Отравился, — отвечает Рейта. — Принял яд.

На заплаканном лице ошеломлённое выражение. До сих пор не может поверить и осознать.

— Ему сказали, вы погибли, — повторяет Рейта.

Неожиданно у меня подкашиваются ноги. Я даже стоять не в силах. Керен ловит меня на лету. В глазах темнеет. Не могу дышать.

Джей совершил самоубийство, когда я была в тюрьме. Всё, что сделала, — всё было зря, я с самого начала опоздала. Джей покончил с собой. Из-за предателя, который передал сведения врагу.

Из-за Ледо.

Вдруг понимаю, что кричу, но из-за шума в ушах не слышу собственного голоса. Не могу удержать боль внутри, иначе она разорвёт меня на части. Керен с Рейтой хлопочут вокруг, пытаются утешить и успокоить меня, но я их даже не замечаю. Кричу и кричу. Вскоре теряю сознание, но всё же недостаточно быстро.

Мой сын мёртв.

Мой сын мёртв.

Мой сын…

Глава 40

Мама и папа снова целуются у печки. Это у них игра такая — папа подкрадывается к маме сзади, когда она готовит, хватает её за талию и покусывает шею, рыча, будто он чудовище. Мама весело смеётся и делает вид, что хочет вырваться.

Мы с Чадой переглядываемся через стол и морщим носы. По нашему мнению, это смешно и глупо. Папа часто изображал чудовище. Он был здоровенный, волосатый и мне, пятилетней девочке, казался великаном. Тёмные волосы, тёмная борода, тёмные глаза, тёмная кожа. Мама, наоборот, маленькая, худенькая, белокожая, с волнистыми русыми волосами. Мамин голос ассоциировался у меня со звоном колокольчиков и журчанием ручейка, а папин — с гулом во время землетрясения.

— Садись, — говорит мама папе. — Сейчас буду на стол накрывать.

Папа прикусывает мамино ухо, она взвизгивает и шлёпает его деревянной ложкой. Папа спешит к столу, в притворном страхе прикрыв голову руками. Мы с Чадой смеёмся.

Наш домик маленький и уютный. Света здесь мало — стены толстые, окна небольшие. Благодаря теплу печи холод пещеры внутрь не проникает, а тёмные углы освещают фонари. Мы держим двух джинтов, сучек, которые спят в ногах моей кровати. Но когда садимся за стол, папа их выгоняет, чтобы не баловались и не воровали еду. Сейчас джинты на охоте, рыщут по ферме в поисках земляных летучих мышей и реклов.

Чада болтает короткими ножками, барабаня по внутренней стороне столешницы. Мамина стряпня пахнет так аппетитно, что ему уже не терпится. Я говорю, чтобы он сидел спокойно, но Чада в ответ показывает мне язык. Потом папа велит ему, чтобы прекратил, и Чада слушается. Злорадно высовываю собственный язык, но папа это замечает и даёт мне подзатыльник.

— Ты же старшая сестра, — говорит он.

Потираю затылок и обиженно надуваю губы.

— Подавай хороший пример.

Вид у Чады самодовольный. Всего на год младше меня, но ещё совсем малыш. Чада больше похож на папу, а я — на маму. Иногда играть с ним было интересно, например в тот раз, когда мы купались в пруду в рощице, дали имена всем рыбкам и сочиняли про них истории. Но когда Чада закатывал истерики, я его терпеть не могла. Из-за любой мелочи поднимал сердитый крик.

Мама раскладывает еду по тарелкам. Папа бросает на Чаду строгий взгляд, чтобы не тянул к ней руки раньше времени. Сегодня у нас поджаренные клубни, большие куски волокнистых грибов, хлеб из спор, тарелка с угрями и хрустящие жуки-стрелочники. Вот мама садится, и мы уже готовы накинуться на еду, но она предостерегающе поднимает палец. Делает вид, будто никак не может удобно устроиться, всё ёрзает на стуле и поправляет волосы, а мы уже такие голодные, что еле сдерживаемся. Наконец, решив, что хватит с нас, мама целует папу в колючую щёку и объявляет:

— Ешьте.

Нас два раза просить не надо. Под конец оборота мы всегда голодные. Ещё бы, бегали, играли, помогали папе и маме — на ферме работы хватает. Вместе с родителями кормим ящериц, собираем их яйца. Присматриваем за нашим маленьким стадом ютов. Спускаемся к речке, проверяем, не попались ли в ловушки крабы, а потом бредём обратно с ведёрками свежей воды.

Наша ферма находилась на отшибе, отсюда всё далеко, и мне не хватало подружек моего возраста. Но жили мы счастливо. У меня не было ни забот, ни огорчений, кроме совсем уж пустяковых, детских. Папа мог справиться с любой бедой. Денег было мало, но больше нам и не требовалось. Жизнь наша была простой, неторопливой, честной.

В конце каждого оборота, чтобы мама могла отдохнуть, папа рассказывал нам с Чадой сказки. Иногда пугал историями про белокожих. По его словам, эти люди с узкими лицами цвета жемчуга забирают непослушных детей. Тогда Чада изо всех сил вцеплялся в меня, а я делала вид, что не боюсь. Папа умел создать пугающую атмосферу, а потом кидался на нас и сгребал в охапку с криком: «Белокожие идут!!!» Мы визжали и смеялись, от страха не оставалось и следа. Потом папа поднимал нас на руки, крепко прижимал к груди и говорил, что белокожие никогда не придут, если мы будем хорошо себя вести.

К сожалению, в этом папа ошибся.

Мы все слышали, как от реки доносятся громкие, тревожные крики джинтов, но насторожили они только Чаду. Никто на его беспокойство внимания не обратил.

— Наверное, рекла заметили, — говорит папа, склонив голову набок и прислушиваясь.

Тут джинты умолкли, сначала одна, потом вторая.

— Видишь? — говорит Чаде папа и возвращается к еде. — Поймали. Хорошо, теперь не доберётся до моих сладких дождевиков.

Сладкие дождевики — папина особая гордость. Если их высушить и растолочь в порошок, получается сахар. Это было наше любимое лакомство. Обычно одного упоминания о сладких дождевиках было достаточно, чтобы отвлечь Чаду, но только не в этот раз. Он вертелся на стуле, нервничал. Чада услышал в криках джинтов предупреждение об опасности, а мы — нет.

— Успокойся, Чада, — говорит мама. — Они просто за реклом гнались.

— Можно пойти посмотреть?

— Сначала доешь.

Чада знает, что спорить бесполезно, и послушно берётся за вилку.

— Жуй как следует, мой хороший, — терпеливо учит мама. — Сначала проглоти один кусочек и только потом берись за следующий.

Папа издаёт невнятное хмыканье и отодвигает стул, ножки с громким скрипом царапают камень.

— Дай-ка проверю.

— Брось ты, — отмахивается мама. — Подумаешь, джинты расшумелись.

Папа встаёт и подходит к окну. Чада внимательно наблюдает за ним. Я же ем как ни в чём не бывало, даже не сомневаясь, что бояться нечего. Поэтому лица папы, когда он увидел, что делается перед домом, я не разглядела. В первый раз почувствовала тревогу, только когда папа отвернулся от окна, посмотрел на маму и очень спокойно произнёс:

— Уводи детей.

Мама вопросов не задаёт. Тут же вскакивает, отодвигает стул Чады и берёт его на руки.

— Идём к чёрному ходу.

— Я ещё не доела! — возмущаюсь я.

— Делай, как сказал папа, — велит мама и протягивает мне руку. Неожиданно она становится очень деловитой, но чувствуется, что мама страшно напугана.

— Что случилось? — требую я объяснений, но послушно шагаю за ней к чёрному ходу. Мамин страх передаётся и мне.

Папа берёт стоящий в углу топор с длинной рукояткой. Он глядит на меня, но глаз его не вижу из-за падающей на лицо тени.

— Белокожие идут, — отвечает папа.

Ни разу в жизни, ни до, ни после, я не была так напугана. До этого всегда думала, что белокожие — просто выдумка. Папины страшные истории не мешали мне время от времени шалить, не боясь, что меня за это заберут. Белокожих просто не может быть. Мне, жившей в спокойном мирке, казалось, что таких страшных существ не бывает в природе.

Оказалось, бывают.

Спешим к чёрному ходу. Дверь ведёт на наш маленький огород. Маме приходится опустить Чаду на пол, чтобы открыть её. Потом мама выталкивает наружу нас обоих. В этот самый момент входная дверь распахивается, и в дом врываются белокожие.

Мне этот момент до сих пор снится в кошмарах. Узкие лица, бледные, холодные, злобные, будто у крыс чи. Пустые, мёртвые глаза. Острые клинки. Белокожие оказались как раз такими, какими я их себе представляла.

Папа взревел и замахнулся топором, целя в грудь одному из врагов. Другой указал на маму и протараторил что-то на режущем слух, пронзительном наречии. Мама не успела выйти, они заметили её возле двери. Но нас эти люди не видели. Она загородила нас собой.

Мама бросила на меня исполненный боли взгляд, и, прежде чем она успела захлопнуть дверь перед нашим носом, я поняла, что мама с нами прощается. Думала, никогда больше нас не увидит.

Если бы…

Моё первое желание — вернуться обратно в дом, но мама заперла дверь. Тогда я не понимала зачем. Решила, что она нас бросила. В полной растерянности я готова была вот-вот разреветься. Изнутри доносились грохот и крики. На несколько секунд я замерла в нерешительности, но потом схватила Чаду за руку, и мы бросились бежать.

Огород слишком маленький, спрятаться тут негде, вдобавок мы уже собрали почти весь урожай. Сейчас здесь растут всего несколько луковичных корней да почти прозрачные стебли каменной лозы, оставшиеся между тщательно прополотых грядок. Папа очень много работал, чтобы удобрить почву, использовал особый компост с бактериями, которые делали камень более пористым и податливым. В прошлый оборот я помогала папе сеять семена для следующего урожая. А казалось, будто это было давным-давно.

За огородом — рощица фосфоресцирующих микор, довольно высоких. Папа посадил их ещё до моего рождения, чтобы освещали сад — там росли редкие привозные растения, нуждающиеся в свете. Я кинулась туда, Чада ковылял следом, стараясь не отставать. Брат тихонько хныкал, но не капризничал — рад был, что о нём есть кому позаботиться.

«Ты же старшая сестра», — вспомнились мне слова папы, и в первый раз я по-настоящему осознала, что это значит. Теперь я отвечаю за Чаду и должна его защитить.

Мы вбежали в рощицу, огибая изогнутые стебли микоры. Голубовато-белый свет, исходящий от нижней части шляпок, слепил глаза. Но по опыту игры в прятки я знала, что это первое место, где нас станут искать, поэтому тянула Чаду дальше. Мы выскочили с другой стороны и взбежали на склон, к неровной горке зазубренных камней, торчащих из земли. Папа запретил нам к ней приближаться после того, как Чада порезал себе руку об острый край, но я понимала — сейчас можно.

За камнями, зажатые между двумя крутыми склонами, росли кустарники. Привыкшие к суровым условиям лишайниковые кусты и красные перепончатые грибы окружали неровные горки серых валунов, вздымавшиеся над нашими головами. Туда-то мы и отправились. Ветки не хотели нас пропускать, царапались и преграждали дорогу. Липкие усики приклеивались к волосам и одежде. Я прокладывала нам путь, таща Чаду за собой, пока мы не добрались до подножия склона. Там, за семейством жёстких колючих грибов, скрывалась узкая пещерка.

Чада остановился и покачал головой, но я опустилась перед ним на колени.

— Не бойся, — сказала я брату. — Это моё секретное место. Я тут прячусь, когда хочу побыть одна.

Чада нехотя соглашается, и мы влезаем внутрь. Пещерка совсем маленькая, просто углубление в скале, вдвоём мы там едва помещаемся. Внутри темно и холодно, но я давно уже утеплила её при помощи старого, воняющего плесенью одеяла. Когда оба протискиваемся внутрь, убираю руку, которой придерживаю ножки грибов, те возвращаются в прежнее положение и скрывают вход от глаз. Теперь нас никто не заметит. Мы стали выжидать.

У детей терпения мало, время для них течёт медленно. Став взрослой, я могла целый оборот следить за одной и той же дверью, подкарауливая нужного человека, или наблюдать за охранниками дома, куда нужно проникнуть. Но пятилетние на такие подвиги не способны. Сидим рядышком на одеяле, крепко обнимаю брата. В пещерке тишина, слышно только наше дыхание.

Постепенно обретаю способность мыслить более ясно. Тут включается воображение, мне по очереди представляются то оптимистичные, то ужасные картины. Что, если белокожие убили маму и папу, а теперь ищут нас? Вдруг они затаились у входа, надеясь, что мы успокоимся и вылезем? А может, папа зарубил их всех своим топором и теперь удивляется, куда это мы подевались?

Вдруг понимаю, что белокожие убили наших джинтов, и после этого уже не могу сдержать слёз. Чада присоединяется. Стараемся всхлипывать как можно тише. Наверное, белокожие пришли, потому что мы так плохо себя вели и не слушались. Значит, это мы во всём виноваты.

Снаружи ни звука. Что же происходит в доме? Неизвестность — хуже всего.

Выглядываю из пещеры, но сквозь поросль ничего не разглядишь. Раздаётся шорох, я поспешно юркаю обратно. Вдруг белокожие рыщут поблизости, среди травы? Оглядываюсь на Чаду. Тот смотрит на меня, как на взрослую и умную, ждёт объяснений и указаний. Я понимаю брата, но ничем ему помочь не могу.

Неожиданно хлопает дверь, раздаются пронзительные голоса белокожих и крики мамы.

Дыхание Чады учащается. Он вцепляется в мою руку. Отстраняю его, прижав к стенке пещеры. Мама кричит — громко, заходясь в истерике, называя белокожих словами, которые я никогда раньше не слышала. Раздаётся звук удара, мама умолкает, не закончив фразы, и разражается рыданиями. В её голосе слышится страшное, душераздирающее отчаяние. Внутри у меня всё сжимается.

Где же папа? — думаю я. Почему не придёт и не спасёт её?

Но на самом деле я уже знаю ответ.

Белокожие о чём-то спорят. Мамины крики становятся всё тише, теперь мы едва их различаем. Напрягаю слух, стараясь понять, что там творится. Но этого мне мало.

Нет, я должна узнать наверняка. Ведь Чада на моём попечении, а я главная. Не знаю, откуда взялась эта безумная, глупая смелость. Наверное, мне хотелось защитить маму. Или просто вернуться к ней, чтобы мама снова говорила, что делать, и всё уладила, как всегда.

— Пойду искать маму, — говорю я Чаде. — Сиди здесь.

Чада молча мотает головой.

— Говорят тебе — сиди здесь! — приказываю я. — И ничего с тобой не случится. Я только посмотрю и вернусь.

Чада встаёт, но с места не двигается. Решив, что это знак согласия, вылезаю и начинаю снова продираться сквозь заросли.

Теперь, когда слышу, где находятся белокожие, уже не боюсь, что кто-то из них неожиданно выскочит из кустов и схватит меня. И всё равно продвигаюсь вперёд медленно, затаив дыхание, пока не добираюсь до острых камней. Оттуда сквозь рощицу светящихся микор различаю какое-то движение. Они на огороде.

Мама снова начинает кричать. Пытается от них отбиться. Я знаю, что помочь ей не в силах, но и уйти просто так тоже не могу.

Надо возвращаться. Чада без меня пропадёт.

Но мама так кричит…

Оглядываюсь по сторонам, съезжаю со склона и бегу к безопасному укрытию, рощице. Там прокладываю себе дорогу между стеблями. Наконец добираюсь до противоположной стороны, выглядываю и вижу огород.

Мама лежит на земле, трое белокожих держат её. Двое других стоят в стороне и ждут. Ещё один рыдает над телом, валяющимся на пороге чёрного хода со вспоротым животом. Сквозь приоткрытую дверь вижу на полу другие тела. Есть ли среди них мой папа, разобрать не могу.

Мама вырывается и плюёт им в лицо. Одежда разорвана и висит лохмотьями, на губах кровь — она явно кусала злодеев, ее лицо в синяках. Несмотря на все усилия, белокожим никак не удаётся прижать её к земле так, чтобы она не могла пошевельнуться. Что бы они ни делали, мама находит, что пустить в ход — зубы, колени, локти, ногти. Я думала, маму хотят взять в плен. Хорошо, что была слишком маленькая и не понимала, что происходит на самом деле.

«Не сдавайся, мама, держись!» — мысленно умоляю я, всё ещё надеясь на чудесное спасение. Может, папа не убит, а просто без сознания и скоро придёт в себя. Или кто-нибудь из далёких соседей подоспеет на выручку. А может, придёт наша великая Эскаранская армия и прогонит врагов.

Тут мама изогнулась, высвободила руку и воткнула большой палец в глаз одному из белокожих. Тот отпрянул с тонким, надрывным криком, и из глазницы хлынула кровь. В жизни ничего страшнее не видела. Мама сжимала его глаз и, оскалив зубы, сдавила его в кулаке. Глаз лопнул, будто мешочек со спорами.

Белокожие пришли от этого в жуткую ярость. Один наотмашь ударил маму по лицу, второй кинулся на помощь к раненому. Ещё один, до сих пор стоявший в стороне, подошёл к маме — другие продолжали её держать, — быстрым движением выхватил кинжал и воткнул ей в шею.

— Мама!

Сначала я думала, этот крик непроизвольно вырвался у меня. От горя и ужаса не смогла сдержаться. Но потом обернулась и увидела справа от меня Чаду. Он дрожит с головы до ног, лицо вытянулось. Не усидел-таки в пещере.

Белокожие поворачиваются на голос брата и пронзают нас ледяными взглядами. Взвизгнув, я несусь прочь, увлекая Чаду за собой. Но далеко убежать не удается. Беспощадные руки хватают нас и вытаскивают наружу. Мы с Чадой воем в голос.

Мама всё видела. Земля вокруг неё пропиталась кровью, русые волосы кажутся чёрными, но мама ещё жива и успевает посмотреть на моё залитое слезами лицо. В глазах немой вопрос: «Зачем? Зачем вы вернулись?»

Потом её тело обмякло и взгляд остекленел.

Мы с братом совсем обезумели от страха и заливаемся слезами. Двое белокожих держат нас за руки, пока остальные решают, что с нами делать. Разговор короткий — и так всё ясно. Рассказывая про белокожих, папа кое-что упустил — в рабство они забирают одних только девочек, потому что мальчики вырастают и становятся опасными.

Бьюсь в истерике, когда Чаду оттаскивают прочь и белокожий выдёргивает из ножен меч. Кричу так, что, кажется, вот-вот разорвётся горло, но на меня никто даже не смотрит. Я ничем не могу им помешать.

Вот так я в первый раз не сумела спасти близкого человека.

Глава 3

Выныриваю чисто, ряби почти не было. Вылезаю на берег, таща за собой водонепроницаемый мешок. Я совсем голая, с меня капает вода. Пригнувшись, обвожу взглядом лишайниковые деревья — не притаился ли за ними кто-нибудь? Прохладный ветер, проникающий сюда через щели из других пещер, шевелит листву. В остальном всё спокойно.

Довольная, неслышно юркаю в кусты и прячусь у подножия мохнатых зелёных деревьев. Открываю мешок, вытираюсь насухо полотенцем и начинаю одеваться. Мягкие чёрные сапоги со шнуровкой, доходящие до колена, чёрные брюки, длинные чёрные перчатки, чёрная безрукавка, чёрная полумаска, закрывающая нижнюю часть лица.

Собираю волосы на затылке и достаю остальное содержимое мешка. Короткие клинки. Лук и колчан. Трубка для стрельбы и дротики. Кинжалы. Гаррота. Бомбы. Метательные ножи. И наконец, несколько образцов продукции Экана. Как только сообщила, зачем они мне, он сразу оживился и, надо думать, работал на совесть.

Я полностью подготовлена к убийству. Не могу дождаться. Изнутри меня переполняет ненависть. Холодная, ледяная.

Ледо, я пришла отомстить.

Поместье принадлежит видному Плутарху из альянса Выпущенного Когтя, хорошему другу Ледо, который, видимо, предоставил ему свою резиденцию, пока сам в отъезде. Уже несколько оборотов наблюдаю за зданием с крыши многоквартирного дома в районе парка Лэш. Пока что труднее всего было найти удобный наблюдательный пункт. По сравнению с этим проплыть по реке, миновав подводную решётку, — пустяки. Немного кислотной пасты и один хороший пинок, вот и все дела. Сказал бы им кто-нибудь, что нет смысла возводить стены, если под ними можно легко проплыть.

Прислугу отпустили несколько часов назад. В подзорную трубу я видела, как они расходятся. Ледо не может допустить, чтобы о происходящем узнал кто-то, кроме его Кадрового состава.

Все шесть человек, охраняющих поместье снаружи, — люди Каракасса. Двое дежурят у парадного входа, четверо обходят территорию. Двое из них ведут на поводках абрисов. У этих зверей превосходный нюх, могут и отыскать, и загрызть лазутчика. Для кого-то другого абрисы оказались бы непреодолимым препятствием, но я уже знаю, что делать.

Охрана минимальная, что, впрочем, вполне предсказуемо. Слишком большое количество народу только привлечёт внимание. К тому же у Ледо нет причин подозревать, что кто-то знает о готовящейся встрече. Это надёжный секрет. Вернее, так думает Ледо.

Высохнув, опрыскиваюсь первой из смесей Экана. Это зелье заглушает естественный запах человеческого тела и имитирует запах травы. Абрисы разницы не почувствуют. Прежде чем нанести его на кожу, чуть медлю. Трудно доверять профессиональному отравителю, особенно учитывая, что я его недавно покалечила. Повторяю в уме мантры, ожидая, когда яд начнёт действовать и по телу пробежит холод, но ничего подобного не происходит. Позволяю себе расслабиться. К счастью, Экан не из тех дураков, которые убивают гонца, когда злятся на того, кто его послал. Экан прекрасно знает, от кого исходил приказ лишить его руки. И то, что я — его единственный шанс отомстить, он тоже понимает.

Конечно, будь у меня другие варианты, я бы к нему не обратилась. Когда идёшь на такое дело, лишнего риска следует избегать. Но я не должна оставлять следов, а значит, ни к кому из тех, с кем обычно имею дело, обратиться не могла. Никому не придёт в голову, что я могла пойти к Экану, а если и придёт, уж он-то болтать не станет. Вдобавок это ли не справедливость? Её в нашей жизни не так уж и много, а значит, нельзя упускать случай, когда можно помочь ей восторжествовать.

Ну что ж, проверим, действительно ли мы с Эканом настолько хорошие профессионалы, как о нас говорят.

Крадусь между деревьями, подбираясь к поместью, пересекаю обширные ухоженные земли, по которым протекают узкие потоки, обхожу рощицы светящихся микор. Пирамиды Света — маленькие фигурные строения, внутри которых спрятаны светящиеся камни, — озаряют покрытые лишайником лужайки. Вдалеке стремительно проносится какое-то длинноногое, поджарое животное. Силуэт его чётко вырисовывается на фоне Пирамиды Света. Видно, это ручной травоядный зверь, но мне это существо сразу напоминает о ша-раках, быстрых, как молния, питомцах Детей Солнца.

С тех пор как я ушла с поверхности, о Фейне почти не вспоминаю. Вернее, стараюсь не вспоминать. Потому что знаю — если начну о нём думать, сразу захочу вернуться, но нельзя — мне предстоит дело.

Поместье состоит из круглых строений, напоминающих россыпь застывших керамических пузырей разных размеров. Округлые окна неровной формы беспорядочно раскиданы по тёмным стенам, из них струится жёлтый свет. Подъездная дорожка тянется от парадного входа до ворот. Двое охранников стоят по струнке, оба в красно-чёрных ливреях клана Каракасса. Выставлены скорее для солидности, чем для защиты. С ними разберусь позже.

Скрываясь под деревьями, выслеживаю первого охранника с абрисом. Вот он шагает по открытой местности, зверь бежит рядом с таким видом, что сразу ясно — дождаться не может, когда ему дадут кого-нибудь растерзать. Мне уже приходилось иметь дело с абрисами, терпеть не могу этих злобных тварей. Они с ног до головы покрыты шипастыми щитками, поэтому достать абриса трудно. Силы — как у трёх мужчин, когти и зубы мгновенно достают до костей жертвы. Лучший способ разделаться с абрисом — прикончить его прежде, чем он тебя заметит.

Использую ещё одно зелье Экана. Отравленный порошок с острым запахом. Щедро рассыпаю его по траве. Вскоре абрис чует что-то новое и тянет хозяина в ту сторону. Тот осторожно следует за зверем в рощицу и вытаскивает из ножен меч.

— Что там? — спрашивает он у абриса.

Абрис с энтузиазмом нюхает, втягивая смертельный порошок через мягкое рыльце. Вдруг замирает, взвизгивает, покачивается и падает. В этот момент набрасываю гарроту на шею охранника и плотно затягиваю. Охранник умирает не сразу, но главное — без единого звука.

Со вторым так просто не получается, но тоже обходится без неприятностей. Прячусь, пока он не подходит поближе, потом выпускаю стрелу и попадаю абрису в шею. Выстрел сложный, между щитков попасть нелегко, но бью точно в цель. Пока охранник не успел среагировать, хватаю вторую стрелу и выпускаю, на этот раз в него. Попадаю в лёгкое, поэтому закричать он не смог.

С оставшимися двумя справляюсь ещё быстрее. Сначала с одним, потом со вторым. Нападения они не ждали. Задача — пара пустяков.

Спрятав тела, подбираюсь поближе к поместью и жду. Я как раз вовремя. Вижу, как по подъездной дорожке катится карета, запряжённая всего одним крайлом, чтобы не привлекать лишнего внимания. Вылезают три человека в плащах с капюшонами, лица скрыты масками, на руках перчатки. Кто это такие — не поймёшь.

При виде их на меня накатывает прилив ярости. Вот это наглость! Пригласить гурта в самое сердце нашей столицы! Но если всё организовал Ледо, путешествовать по Эскарану легче лёгкого. Никто не осмелится задавать вопросов или устраивать разбирательство. Так даже безопаснее, чем встречаться тайно на нейтральной территории. Если Ледо по непонятной причине уедет из города, всем это покажется подозрительным. А так всё нормально. Обычная тайная встреча, у Плутархов таких по десять за оборот бывает.

Стискиваю зубы. С тех пор как Рейта рассказала мне, что произошло, так и вижу перед глазами картину — мой сын лежит мёртвый на полу барака, сжимая в руке пустую склянку из-под яда. Глаза закрыты, лицо застывшее и неподвижное. Заставляю себя не думать об этом. Горевать и печалиться буду позже. А сейчас время мести.

Вновь прибывшие заходят внутрь, охранники возвращаются на свои посты. Выжидаю, потом беру трубочку и выстреливаю им в шеи отравленными дротиками. Плюс этого оружия в том, что противник не сразу понимает, что произошло. Нескольких секунд мне вполне достаточно, чтобы расправиться с обоими.

Можно было пробраться в дом, обойдя охранников. Но этого я себе позволить не могу. Не собираюсь рисковать. А то как бы они не ворвались внутрь и не застали меня врасплох. К тому же свидетели мне не нужны.

Это разумное, рациональное объяснение моих действий. Но на самом деле иррациональная тяга сильнее. Я хочу убить их. Просто за то, что они служат клану Каракасса и Ледо, а значит, в том, что произошло с моей семьёй, есть и их вина. Из-за того, что мой хозяин заключил сделку с гурта, погибли близкие мне люди. Вспоминаю гибель родителей и брата. Договариваясь с врагом, Ледо даёт понять — то, что произошло с мирными, ни в чём не виноватыми людьми, для него — в порядке вещей. Ледо делает труд всей моей жизни бессмысленным. Получается, вместо того чтобы способствовать разгрому врага, я находилась под началом человека, думающего только о своей выгоде.

Знаю, что бы я ни делала, эта ярость никуда не уйдёт. Но попробовать-то можно…

Приоткрываю дверь и заглядываю внутрь. Холл отделан корневым деревом и костью, всё безупречно и предсказуемо. Выложенные камнями винтовые лестницы с двух сторон ведут к балконам, а ещё одна, широкая, постепенно сужаясь, поднимается к двойным дверям. Поблизости никого. Этого я и ожидала, иначе обошла бы здание и проникла внутрь сбоку, через окно. Но я знаю, сколько в доме было народу и кто из них когда ушёл. Сейчас осталось лишь семь человек. Трое гурта, трое сотрудников Кадрового состава и Ледо. Если кто-то увидит гостей Ледо без масок, вся затея пропала. Рисковать он не намерен.

Поднимаюсь по винтовой лестнице на балкон и крадучись иду вперёд. На стенах изысканные росписи, но не обращаю на них внимания — мне сейчас не до того, чтобы любоваться красотой. Всё равно она меня не трогает. Теперь для меня в жизни нет никакой радости. Всё это самообман. Сейчас жизнь кажется мне страшным монстром, который пережёвывает нас своими огромными челюстями. Счастье — ненадолго, а потом приходит боль. Не понимаю, как раньше могла считать по-другому.

Все мои близкие мертвы. Я тоже мертва. Единственное, что мной движет, — это ненависть.

В глубине балкона обнаруживаю дверь, ведущую в коридор. Прокрадываться в поместья, где все спят, я привыкла, но, когда в таком огромном доме так мало народу, ощущение совсем другое. Заброшенности, что ли. Это старинный, величественный дом, историческое место. Но я сюда пришла не любоваться древностями.

Гурта ушли недалеко. Приходится поискать, но в конце концов нахожу их. Сидят в комнате, напоминающей кабинет, наверху — галерея, уставленная книжными шкафами, внутрь ведут двойные двери. Сразу бросается в глаза массивный письменный стол, рядом с ним — стеклянный глобус Каллеспы, внутри которого находятся объёмные макеты исследованных земель, а также систем пещер, где добываются драгоценные металлы. Светящиеся камни прикрыты, комнату освещают фонари. Ледо всегда предпочитал в качестве освещения огонь. Поэтому галерею скрывает тень. То, что надо.

Услышав из-за двери голоса гурта, поднимаюсь на чердак и подползаю к люку, ведущему на галерею. План дома раздобыть было просто, по крайней мере, для Керена это не проблема. Не знаю, как отплатить ему за такую огромную услугу, но Керен прочувствовал важность предприятия и не жаловался. Даже сам предложил покараулить рядом с домом и подать сигнал, если в поместье вдруг объявятся незваные гости.

С галереи открывается отличный обзор. Гурта уже сняли плащи и маски. Двое облачены в церемониальные доспехи, светлые и радужные, руки сжимают рукоятки мечей, на спине висят луки. Третий стоит возле стола и, наклонившись к Ледо, что-то ему объясняет. Даже с расстояния сразу узнаю этого человека. Имя я вспомнила не сразу, но ни за что не забыла бы лицо человека, который сказал, что я — животное, лишённое человеческих чувств. За почти тридцать лет он сильно изменился, постарел, кожа сморщилась и стала похожа на древесную кору. Но, без сомнения, это Белек Аспа.

Ледо сопровождают трое сотрудников Кадрового состава. Кайдус, Джирт и заклинатель камня по имени Ашка. Джирт и Кайдус — два сапога пара, здоровенные ребята, в драке им нет равных, несмотря на их обманчивую медлительность. Ринн был таким же. Они трое в своё время были хорошими друзьями. Жаль, что придётся их убить.

Кайдус светловолосый и краснолицый, вечно выглядит сердитым. Он с головы до ног облачен в доспехи. Джирт лысый, с кожей болезненного сероватого оттенка, глаза ввалились, на лице застыло выражение глубокого презрения ко всем окружающим, отчего люди стараются держаться от него подальше. Одет в светло-голубую кожаную одежду — для подвижности. Ашка человек более жизнерадостный, длинные волосы собраны в хвост, состоящий из разноцветных прядей. Лицо покрывают симметричные узоры. На нём обтягивающее чёрное трико, сверху — доспехи из лёгкого сплава. Руки скрещены на груди.

Существует распространённое заблуждение, что заклинатели камня по природе своей обладают способностью чувствовать то, что обычным людям недоступно. Мол, для них это так же естественно, как дышать. Неправда — заклинатели камня, чтобы пробудить свои силы, должны медитировать, и это их быстро утомляет. Ещё бы, ведь для такого дела требуется полная концентрация. Заклинатели камня довольно быстро достигают нужного состояния, но они не могут просто «включать» и «выключать» свои силы по первому требованию. Если на заклинателя камня нападёт грабитель с ножом, способности ничем ему не помогут.

Всё равно решаю убить Ашку первым. Успеет сконцентрироваться — шансов у меня не останется.

Ледо и Белек склоняются над какими-то бумагами. Это документ. Ледо ставит на нём размашистую подпись, передаёт ручку гурта, и тот делает то же самое. Поправляю маску, внимательно наблюдая за ними и пытаясь понять, что происходит. О чём они договорились? Нужно узнать, в чём именно заключается предательство. Мне необходимо понять, ради чего мой хозяин пошёл на такое.

Потом они на эскаранский манер пожимают друг другу руки. Улыбаются. Прямо старые приятели. Омерзительное зрелище, настоящее издевательство. Эскаранец и гурта вместе, сияют, как на празднике, поздравляют друг друга с тем, что теперь тысячи их соотечественников погибнут. Белек поворачивается, даёт знак телохранителям, и все трое шагают к двери.

Это что, всё? Ещё немного, и не успела бы. Стоит гурта выйти за порог, и я их безнадёжно упущу.

Придумывать новый план нет времени. И отступать тоже поздно. Сейчас или никогда.

Прощай, Джей. Прощай, Ринн. Прощайте, мама, папа, Чада. Прощай, Вейя. Прощай, Орна.

Пора!

Глава 2

О том, что на встрече присутствует посторонний, стороны узнают, только когда Ашке в лоб вонзается стрела. Кайдус и Джирт среагировали мгновенно — подскочили к хозяину, чтобы закрыть его своим телом. Первая обязанность Кадрового состава. Понимаю, что в бегущую цель попасть труднее, поэтому прицеливаюсь туда, куда Джирт направляется, и он прыгает прямо на стрелу. Наконечник протыкает загривок и выходит спереди.

Это был мой последний лёгкий выстрел. Солдаты гурта сняли луки с плеч и стреляют в меня. Несусь по галерее. Пригибаюсь и перекатываюсь по полу, все стрелы вонзаются в корешки книг.

Кайдус загораживает Ледо и пятится вместе с ним в угол, огромный изогнутый меч наготове. Белек под прикрытием охраны пробирается к выходу. Ну уж нет, я его не выпущу. Достаю металлический шар из мешочка у пояса и разъединяю две половины. Раздаётся громкий щелчок, и они расходятся на расстояние примерно в палец шириной. Скидываю эту штуку вниз, и прежде чем она ударяется об пол кабинета, всю комнату заволакивает облаками жёлтого, едкого дыма.

Солдаты гурта кричат и отскакивают, когда моё оружие катится к ним по полу. Через несколько секунд уже ничего вокруг не различаю, одни силуэты. В мою сторону летит ещё одна стрела, но послана она вслепую. Теперь разглядеть меня снизу они не могут. Белек на ощупь бредёт к двери, бестолково размахивая руками. Спрыгиваю с галереи и приземляюсь прямо перед министром. Убежать тот не успевает. Хватаю его за шею и, удерживая локтем, разворачиваю. Не успевает Белек опомниться, как я уже приставляю к его горлу клинок, и мы стоим спиной к двери.

— Опустить луки! — кричу я на гуртском. — Ещё раз выстрелите, ваш министр умрёт…

Солдаты застывают. Вдруг в кабинете становится очень тихо. Они не сразу замечают, где я, но дым уже начинает развеиваться. Вид у солдат растерянный, луки неуверенно опущены. Не привыкли, чтобы ими командовала женщина.

— Делайте, что она говорит! — рявкает Белек. На ощупь его кожа удивительно гладкая, как у всех гурта. От одного прикосновения пробуждаются воспоминания, одно хуже другого.

Охранники опускают луки на пол.

— Орна!

Это голос Ледо. Он выходит из-за спины Кайдуса и шагает ко мне. Кайдус — следом.

— Ты тоже, Кайдус. Опусти меч.

— Нет, Орна, — отвечает тот, голос его сочится ядом. Для Кайдуса я предательница, потому что нарушила клятву Должницы. Какая ирония. — Убей этого гурта, если хочешь. Но хозяина я тебе тронуть не позволю.

— Он только твой хозяин, — поправляю я.

— Орна, это что такое? — шипит Ледо.

Поудобнее перехватываю заложника за шею и нажимаю на клинок так, чтобы он оцарапал Белеку горло. Просто так, со злости.

— Что это такое? Плата за предательство, Ледо. Ты предал своих людей. Договариваешься с врагом, — смотрю ему прямо в глаза. — Действуешь против собственного народа.

— Ты клялась мне в верности! — кричит Ледо. — Не вмешивайся в то, чего не понимаешь!

Качаю головой. Теперь меня никому не переубедить.

— Я была готова отдать за тебя жизнь, — произношу я сдавленным от гнева голосом. — А ты отнял у меня семью.

— Уходи! — рявкает Ледо. Он совсем не испугался. Похоже, не верит, что мне хватит решимости довести дело до конца. Рассчитывает, что подчинюсь ему, как всегда. — Если уйдёшь сейчас, никто тебя не тронет.

— Очень прошу, — вклинивается Белек, — выслушай… Мы…

Вдавливаю клинок ещё глубже, и по его белой коже струится кровь, пачкая безупречный воротник. Солдаты дёргаются было, но я останавливаю их одним взглядом.

— Ты, должно быть, не помнишь меня, Белек Аспа, — шепчу я. — Но я тебя не забыла. Ты как-то сказал, что эскаранцы — не люди, а животные, что мы не способны на те же чувства, что и гурта. — Провожу клинком по его шее, Белек дёргается и тоненько хнычет. — Тогда объясните, почему я вас так сильно ненавижу, министр?

— Чего ты добиваешься, Орна? — обращается ко мне Ледо. Близко он не подходит, но и не прячется. — Всё равно умрёшь, и чего ради? Даже ты не можешь тягаться с Кайдусом. Ну, убьёшь ты одного гурта. Неужто дело того стоит? Уходи сейчас, и, возможно, я пощажу тебя.

— Давай, признавайся! — кричу в ответ. — Скажи, что это ты предал наших в Короке! Что выдаёшь наши тайные планы этому человеку!

Ледо презрительно ухмыляется:

— Стану я перед тобой объясняться!

Раздаётся лязг доспехов. Ледо оборачивается к гуртскому охраннику. Тот пытается подняться с пола, но руки и ноги его не слушаются. Вскоре охранник снова теряет равновесие и опускается на одно колено.

Издаю тихий смешок сквозь маску.

— Думаешь, раз ты аристократ, значит, неуязвим? Идиот самовлюблённый. Этот дым не для того, чтобы вас дезориентировать. И маска не для того, чтобы меня не узнали. Вы все уже несколько минут как мертвы. — И, подумав, прибавляю: — Кстати, Ледо, аптекарь Экан просил передать тебе привет.

Выражение его лица просто бесподобно. Целый час бы смотрела. Тут Кайдус издаёт звериный рёв и кидается ко мне.

Вонзаю клинок в шею Белека, выдёргиваю его и толкаю заложника навстречу Кайдусу. Тот, пошатываясь, падает на него и пытается зажать рану, из которой хлещет кровь. Пока Кайдус отвлёкся, метаю нож в глаз гуртского солдата, который ещё в состоянии держаться на ногах. Его напарник корчится на полу, не в силах подняться.

Кайдус наступает, я перебегаю в другой угол. Теперь он мой единственный противник. Ледо пытается выйти из комнаты, но ноги подгибаются, и он падает. Яд начал действовать. Ледо перепуган, он задыхается, из глаз льются слёзы. Пытается встать снова. Ему не хватает мужества погибнуть достойно. Вся эта аристократская самоуверенность и величавость ничего не стоят. На самом деле Ледо просто обыкновенный трус.

Ему удаётся распахнуть дверь, и Ледо переваливается через порог, зовя охрану. Никто не придёт. Хотелось бы посмотреть, как он умрёт, но Кайдус стоит у меня на пути. Предан хозяину до конца.

Хотя ему уже недолго осталось, Кайдус всё ещё опасен. Взмахивает мечом, но слишком медленно — сказывается действие яда. Успеваю увернуться. Постепенно пячусь. Кайдус издаёт угрожающее рычание и, пошатываясь, делает выпад. Уклоняюсь, и Кайдус снова рубит по воздуху. Стиснув зубы, Кайдус бьёт в третий раз, но скорости ему не хватает. С каждым ударом он всё больше утомляется и всё больше злится.

— Не надо, — прошу я, потому что он мне нравится и эта сцена унизительна для нас обоих.

Кайдус смотрит на меня красными глазами, из каждой поры вместе с потом сочится ненависть. Пытается поднять меч и не может. В изнеможении опускается на пол. Тяжело вздыхает и поднимает голову.

— Тварь, — произносит Кайдус, но тут его голова падает на грудь, и он так и умирает сидя.

Выглядываю в коридор и вижу, что Ледо лежит лицом вниз. Недалеко ушёл. Снимаю маску и отстёгиваю газовые фильтры, прикреплённые у носа и рта. Весь яд давно рассеялся.

Опускаюсь на колени, переворачиваю Ледо и гляжу на безжизненное тело. Но ничего не чувствую. Ни беспощадного ликования, ни удовлетворения.

А я чего ожидала? Сама не знаю. Всё внутри будто онемело.

Мрачно бреду обратно в кабинет. Думала, если разделаюсь с предателем, полегчает, но ничего подобного. Кругом трупы, на полу кровь. Приближаюсь к столу и заглядываю в документ, который подписали Ледо и Белек.

Подписи сразу привлекают моё внимание. Оказывается, Ледо свою поставил последней — вместе с подписями представителей присутствующих сторон, их здесь очень много. Больше десяти Плутархов, все из альянса Сложенного Крыла, единственный представитель альянса Выпущенного Когтя — Ледо. Рядом — столько же подписей гурта.

«Мы, нижеподписавшиеся, клянёмся всячески способствовать прекращению вражды между двумя нашими великими нациями, эскаранцами и гурта…»

Дыхание у меня перехватывает. Хватаю документ и быстро проглядываю текст.

«…Приложить все усилия, чтобы убедить представителей власти… этапы плана по выведению войск… немедленно заключить перемирие…»

Ужас окутывает меня, словно холодный туман. Это мирный договор. Они хотели заключить перемирие.

Прекратить войну.

Глава 1

И только тут до меня наконец доходит. Я даже не рассматривала такую возможность. Слишком привыкла видеть в гурта только врагов. Так их ненавидела, что ничего хорошего от гурта не ждала. Считала их чудовищами и совсем забыла, что они тоже люди. Люди, чьи дети гибнут на поле боя, как и наши. Я не подумала, что точно так же, как мы, гурта желают положить войне конец, чтобы их близких больше не убивали и не калечили. Они тоже стремятся к миру.

Ледо и правда вёл переговоры с гурта. Но он нас не предавал. Ледо хотел заключить мирный договор. Теперь всё сходится.

Ледо заметил, что звучит всё больше протестов по поводу продолжающихся боевых действий, да и в медицинской области конкурировать с другими поставщиками становится всё труднее. «Мирный» сектор у Ледо был совсем не охвачен, поэтому он и решил сменить профиль. Надумал выдать Лисс замуж за наследника клана Джерима, известного производителя товаров лёгкой промышленности. Ледо намеревался переоборудовать свои фабрики и начать производить краски вместо лекарств. А может, переключился бы на безобидные лекарства — скажем, от простуды. Ледо понимал, что война скоро закончится, и готовился к миру.

Обо всём этом мне рассказала Каста, но я подумала, что это просто запасной план на случай, если саботировать операцию не удастся. Я ошиблась. Ледо хотел предотвратить операцию «Ураган», а не сорвать её. Ледо собирался объявить перемирие.

Разумеется, тут надо было успеть вовремя. Когда другие Плутархи сообразят, что ситуация меняется, сразу начнут строить похожие планы. За спиной альянса Выпущенного Когтя Ледо начал набирать единомышленников в альянсе Сложенного Крыла, чтобы заключить мирный договор с гурта. В то же самое время он вышел на влиятельного гуртского министра Белека Аспу, к которому прислушивается даже Верховный Старейшина. Ледо пообещал, что соберёт достаточно Плутархов, готовых подписать договор, если Белек сделает то же самое.

Ледо намеревался отменить операцию «Ураган» в последний момент и перейти в альянс Сложенного Крыла, забыв о былых сторонниках, с властью которых отныне будет покончено. В послевоенном политическом мире они утратят своё влияние. Очень умное решение.

Только теперь ничего этого не будет. Из-за меня.

Ледо не был предателем. Значит, предатель — другой человек. Единственный, кому выгодно то, что я сделала.

Меня так ошеломило это открытие, что даже не слышу свист стрелы в воздухе и не успеваю увернуться. Срываюсь с места слишком поздно, но это всё же лучше, чем ничего, — стрела вонзается не в спину, а в бок. Удар сбивает меня с ног. Сдавленно ахнув, падаю на пол.

Включаются надёжно усвоенные инстинкты. В голове сами собой начинают прокручиваться мантры чуа-кин, с помощью которых можно управлять обменом веществ. Тело тоже сопротивляется, но сил у меня немного. Стрела вошла в бок под углом и теперь торчит между рёбер. Хорошо, что внутри не осталась. Наконечник-то отравленный. А так яда в организм попало совсем немного.

Я упала лицом к двери, но понимаю, кто стрелял, ещё до того, как пелена перед глазами развеивается и шагнувший в комнату расплывчатый силуэт принимает чёткие очертания.

Нерейт. Ну конечно, кто же ещё?

Хааду медленно заходит в кабинет, обводя взглядом лежащие на полу трупы. Одет он в длинное алое пальто, под цвет полосам на лысой голове. Пульс стучит в ушах, но пошевельнуться не могу. Парализовало.

— Надёжная Орна, — произносит Нерейт. Лук с новой стрелой всё ещё нацелен на меня. — Вообще-то Серебряный до последнего сомневался, сможешь ты это сделать или нет, но я в тебя всегда верил. Один побег из форта Фаракца чего стоит! Тогда-то я и понял, что ты на всё способна.

Меня использовали. Обманули и использовали! Хочется закричать, но не могу. Теперь я поняла, кто такой Серебряный. Этот человек и есть предатель. Мной с самого начала играли, будто пешкой, врали снова и снова, пока наконец я не убила своего хозяина. Ни за что.

Кто дал мне задание проникнуть в покои Ледо? Кто положил письмо от Белека Аспы туда, где я обязательно должна была его заметить? Кто, кроме Ледо, обладал полномочиями, чтобы отдать мне приказ устранить Горака Джеспина, человека, который знал имя настоящего предателя? Кто желал смерти Ледо и нуждался в исполнителе, проверенном сотруднике Кадрового состава, который смог бы подобраться к Магнату достаточно близко? Кто заявил мне прямо в глаза, что Ледо желает продолжения войны и операция «Ураган» должна провалиться ради благополучия клана?

— Ах вот оно что, — произносит Нерейт, подойдя поближе. — Догадалась, наконец? Долго же до тебя доходило. Всё равно — поздравляю.

— Каста, — хриплю я. — Серебряный — это Каста.

— А ты, Орна, просто тень. Неприятно, должно быть?

Каста. Эти долгие отлучки, несмотря на недовольство и огорчение сестры. Стало быть, она только притворялась легкомысленной дурочкой. Выходит, Каста опутала своими сетями весь город — у неё связи в аристократических кругах, а в качестве Серебряного она безраздельно правит криминальным миром. В Вейе ничего не происходит без её ведома. Каста скрывала своё второе «Я», избрав псевдоним мужского рода, и «подчинённые» всегда говорят о Серебряном «он». Просто, но действенно. Однако улики были, и, будь я поумнее, давно бы сообразила, в чём дело. Всегда удивлялась, почему это Серебряный так привязался к клану Джерима. Это же семья жениха Лисс. Тот самый клан, который в скором времени должен был отнять у Касты сестру.

Это Каста подослала меня к Гораку Джеспину. Ещё бы, ведь этот человек мог её разоблачить. Но Каста понимала, что я решу, будто приказ исходил от Ледо — от кого же ещё? Ведь они с сестрой сами организовали наш семейный отпуск, продлившийся всего один оборот, — потом меня вызвали на службу. Я рассудила, что Каста не стала бы отправлять меня на отдых, если бы я была ей нужна, и пришла к выводу, что исполняю задание Ледо. А потом и вовсе решила — это неспроста. И уже не сомневалась, что тот самый предатель — Ледо.

— Повезло мне, что ты угодила в плен, — говорит между тем Нерейт. — Ты не только спасла мне жизнь. Каста уже давно ломала голову, как избавиться от Ледо. С тех пор как он надумал выдать её сестрицу замуж. Ледо никогда не понимал всей силы её привязанности. Не знал, что Каста готова пойти на что угодно, лишь бы сестра оставалась при ней.

Нерейт подходит ещё ближе, внимательно следя за мной.

— Ты оказалась просто идеальным исполнителем. Тобой движут горе, отчаяние, ненависть. Ты сама хотела найти виноватого. Нам только оставалось подстроить всё так, чтобы виноватым стал Ледо.

Выходит, я погубила саму себя. Тогда, на Серых холмах, во время нашей встречи на скульптурном кладбище, я честно призналась, что готова пойти против воли хозяина, если тот захочет отнять у меня сына. Каста это запомнила. Потом спросила у Нерейта, кто такой Белек Аспа, — нашла у кого! Нерейт, конечно, догадался, что я слышала это имя в форте Фаракца — более того, в связи с именем Ледо. Из чего Нерейт сделал вывод, что я уже подозреваю хозяина в тёмных делах.

Мало того — ещё раньше я рассказала о письме, хранящемся у меня дома. Каста успела найти его, прочесть и придумать, как можно использовать письмо против меня. Это была моя главная надежда.

— Каста… письмо… — еле-еле выговариваю я. Мне надо знать наверняка, как именно меня использовали.

— Орна, мы никак не могли допустить, чтобы Джея отозвали с фронта, — наигранно виноватым тоном отвечает Нерейт. — Иначе у тебя не было бы никаких причин убивать Ледо. Ты просила Касту поговорить с братом, она и поговорила. Только выставила всё дело в таком свете, чтобы Ледо ответил отказом и отправил тебя восвояси. Таков был её план.

Должно быть, Нерейт сразу понял, что я — самая подходящая тень. Как только сбежали из тюрьмы, отправился прямиком в Караллу и оттуда послал весточку Касте. Потом остался в крепости, чтобы дождаться меня. Знал — если я вообще выживу, то первым делом пойду туда. Сама ведь сказала, что именно там служит Джей. Идиотка. Каста знала о моём прошлом, остальное я рассказала Нерейту. Вот и вышло, что превратить меня в убийцу хозяина им ничего не стоило. Семья всегда была моим слабым местом.

Чудовищный размах предательства потрясает меня. Они с самого начала направляли меня, словно марионетку.

На языке вертится тысяча вопросов, но задаю всего один, самый важный. Воздуха уже не хватает, но с хрипом выдыхаю:

— Мой сын… правда… умер?

Нерейт осторожно подходит ко мне вплотную и чуть опускает лук. Видимо, удостоверился, что в таком состоянии я опасности не представляю. Что правда, то правда. Даже голову поднять сил нет.

— Честно? Понятия не имею. Во всяком случае, ещё недавно был жив, и с тех пор ни о чём подобном не слышал. — Нерейт берёт со стола бумаги и бегло их проглядывает. — Признаю, подделать письмо из армии — довольно-таки подло с нашей стороны. Но иначе ты не стала бы убивать Ледо, и все наши усилия пропали бы даром. — Нерейт пожимает плечами. — Мы знали — ты попытаешься разыскать Рейту. Потому и решили — будет лучше, если новость сообщит она. Если задействовать кого-то постороннего, у тебя могли закрасться подозрения. Классическая уловка. На такое даже попадаться стыдно.

От радости чуть не разрывается сердце. Величайшее счастье смешивается с ужасом, болью, потрясением. Отвращение к себе и ненависть к ним смешиваются с зарождающейся надеждой. Слишком много чувств одновременно. Не могу с ними справиться. На глазах слёзы, трясусь, как в лихорадке. Кажется, будто умираю, но только не от яда.

Нерейт подходит к фонарю, скатывает договор в трубку и подносит к огню.

— Тебе воздадут величайшие посмертные почести, — произносит хааду. — Ты геройски погибла, защищая хозяина от подосланных гурта убийц.

Нерейт поворачивает бумагу так, что огонь взлетает по ней вверх. Он следит за пламенем как заворожённый.

— Теперь всё будет как надо. Война продолжится. Слишком много людей получают от неё прибыль. Нельзя, чтобы боевые действия закончились прямо сейчас. Мир — не в интересах клана Каракасса.

Нерейт держит горящую бумагу до тех пор, пока та не обжигает ему пальцы, затем роняет договор на пол. Документ обугливается и чернеет, его лижут языки белого и красного пламени. Скоро бумага совсем съёживается.

— Операция «Ураган» провалится, — тихо продолжает Нерейт, не сводя глаз с остатков договора, стоившего Ледо стольких трудов. — Горечь поражения пробудит в эскаранском народе гнев, и люди удвоят усилия, чтобы побить ненавистного врага.

Наконец Нерейт поднимает глаза.

— Именно крупные сражения кормят клан Каракасса. Только у него хватает производственных мощностей, чтобы удовлетворить огромный спрос на лекарства.

Нерейт снова приближается ко мне. Вид у меня жалкий — задыхаюсь, по лицу ручьями текут слёзы. Нерейт оскаливается и поднимает лук.

— Ты слишком доверчива, Орна. В твоём деле бдительность терять нельзя, а то получишь нож в спину.

Зажмуриваюсь в ожидании выстрела, но тут раздаётся такой звук, словно что-то куда-то врезалось, и Нерейт выпускает стрелу в пол. Она ударяется о каменные плиты и откатывается в сторону. Лицо у хааду становится растерянным. Он глядит на меня долгим взглядом, в котором читается разочарование и чуть ли не обида. Мол, как ты могла?

Потом Нерейт издаёт стон и валится на бок. Теперь вижу, что ему между лопаток по самую рукоятку вонзился метательный нож.

— Да, приятель, верно ты сказал. Не поспоришь, — весело обращается к Нерейту Керен и вразвалочку заходит в комнату.

Пока он добирается до меня, переступая через трупы, и опускается рядом со мной на колени, могу только пялиться в потолок. Больше ни на что нет сил.

— Ну и видок у тебя, — произносит Керен. Спасибо, что сказал, а то я не в курсе.

— Почему опоздал? — выговариваю я.

— Ты велела дежурить у ворот и дать знать, если приедет кто-то посторонний, — напоминает Керен. — Насчёт твоего дружка-хааду указаний не было.

— Если бы знала, что Нерейт предатель, я бы сейчас здесь не лежала. Зачем так долго тянул, почему сразу нож не кинул?

— Надо же было убедиться, на чьей он стороне. Сначала разберись, потом действуй.

— А что он мне бок прострелил — это, по-твоему, не доказательство? Так, знак дружеского внимания?

Керен указывает на Нерейта.

— И ведь не разберёшь, прикончил я его или нет, — с раздражением бормочет он. Выдёргивает нож из спины Нерейта и вонзает в шею. — Так-то лучше. Теперь точно готов.

Безуспешно пытаюсь встать.

— Идти сможешь? — спрашивает Керен.

— Кажется, нет.

— Есть у меня один человек, мигом тебя на ноги поставит. Двеоминг. Зря не болтает. Сумасшедший, конечно, но не слишком.

Киваю и захожусь в кашле.

— Ничего, яд скоро перестанет действовать. Уже полегчало. Жизненно важные органы не задеты.

— Ты у нас женщина сильная. Всё с тобой будет в порядке.

Керен помогает мне встать. Каждое движение причиняет боль. Втягиваю воздух сквозь сжатые зубы. Какое же это удовольствие — свободно дышать!

— Даже не знаю, как ты теперь со мной расплатишься, — говорит Керен, таща меня к двери.

Глава 0

Окраины Эскарана — место дикое и безлюдное. Здесь обрываются сети проложенных при помощи хтономантии дорог и искусственно созданных каналов, и мир становится враждебным. В некоторые пещеры можно попасть только по узким древним расщелинам. Зачастую приходится пересекать коварные пылевые поля и грибные болота, где неопытного человека запросто может утянуть в трясину. Кругом бродят дикие звери, а насекомые такого размера, что с лёгкостью могут отхватить ногу своими гигантскими челюстями. Цивилизация досюда так и не добралась.

Добровольно здесь селятся только отверженные, преследуемые или первооткрыватели. Люди, которым нет места в обществе или они сами желают жить за его пределами. На вновь прибывших не обращают внимания, предпочитают держаться особняком. Все слишком заняты проблемой выживания — здесь это непросто. Как раз то, что мне нужно.

За последний сезон я обошла все самые глухие места Эскарана. Жила и в трущобных посёлках, и в маленьких городах. Ночевала на чужих фермах, спала в сараях вместе с животными. Переменила десятки фальшивых имён и выдуманных биографий.

Но ничего не помогает. Всякий раз меня обнаруживают сотрудники Кадрового состава. Магнатом клана Каракасса теперь стала Каста, как старшая из близнецов, пусть и всего на несколько минут. Двух человек уже пришлось убить, но они всё идут и идут.

Больше нет сил скрываться.

Город с милым названием Закоулок, где я живу сейчас, — место убогое и малонаселённое. Жители посадили светящиеся грибы, где могли, но те ещё не выросли, поэтому здесь всё время темно. Фонарное масло в Закоулке — товар дефицитный, так что ни одна из трёх улиц искусственно не освещается, а светящихся камней тут и вовсе в глаза не видели. Маленькие квадратные здания то жмутся друг к другу, то, наоборот, находятся на непропорционально больших расстояниях. Между ними вьются выложенные камнем дорожки. Единственная причина, по которой город до сих пор не перестал существовать, — это надежда на лучшее.

Здесь очень холодно. Расположен Закоулок неудачно — тесная пещерка находится слишком близко к поверхности, чтобы её обогревало ядро Каллеспы, но при этом слишком глубоко, чтобы в неё мог проникнуть тёплый воздух снаружи. Деньги у меня почти закончились, а дать мне работу может только очень бесстрашный человек. Все опасаются мести моих хозяев. Я, конечно, умею воровать, только красть здесь нечего, а больших городов я теперь остерегаюсь.

Врагу не пожелаешь провести жизнь в таком унылом месте. К счастью, у меня есть планы получше.

Сижу за столом в комнате, которую снимаю на втором этаже одного из домов, и пишу письмо. Стены здесь из голого камня. За моей спиной на полу лежит потрёпанный матрас. При свете фонаря склоняюсь над столешницей, изготовленной так грубо, что у меня уже все руки в занозах. Кутаюсь в меховой плащ — сняла с мёртвого мужчины, которого обнаружила лежащим на дороге несколько десятков оборотов назад. Эта вещь меня не греет.

Но уже на следующий оборот у меня начнётся новая жизнь. Одна мысль о ней придаёт бодрости.

Новости из Вейи добрались даже в такую глушь. Теперь Касту зовут Плутарх Натка Каракасса Каста, Магнат клана Каракасса. Дела у клана идут отлично, деньги гребут лопатой — ещё бы, столько раненых и искалеченных после заранее обречённой операции «Ураган». Никакого прорыва конечно же не получилось, но альянс Выпущенного Когтя объявил, что наша армия геройски сражалась, но потерпела поражение из-за превосходящих сил врага. Якобы подлые гурта безо всякой помощи извне заранее разузнали о наших планах. Народ в ярости. Требует увеличить военный бюджет. Жаждет мести. Альянс Выпущенного Когтя снова на подъёме — во главе с кланом Каракасса.

Волей-неволей надо отдать Касте должное. Эта далеко пойдёт.

Единственный её прокол — то, что я осталась в живых, потому за мной и охотится весь Кадровый состав. Если не считать самой Касты, только я знаю, как всё было на самом деле. Ну, ещё Керен, но он не такой дурак, чтобы болтать на эту тему.

Керен, скорее всего, до сих пор живёт в Вейе. На прощание рассказала ему столько секретов, дала столько советов и адресов, что на всю жизнь хватит. Скажите после этого, что я неблагодарный друг.

Ещё попросила Керена встретиться с Рейтой и передать ей от меня пару слов. Пусть знает, что в письме «из армии» ни слова правды. Даже если моего сына нет в живых, то не оттого, что он покончил с собой. Мне очень хотелось, чтобы Рейта это знала. Невыносимо, если она и дальше будет думать, что он сделал с собой такое.

Часто вспоминаю о Джее. Жив ли он сейчас? Вдруг погиб на поле боя ещё до операции «Ураган» или пал жертвой Кастиных махинаций, обернувшихся военной катастрофой? Не знаю, но верю, что мой сын жив.

Поэтому и пишу это письмо. Письмо Джею. Почерк изменён, имя отправителя вымышленное, содержание стандартное и ничем не примечательное. Но главное здесь — скрытый смысл. Письмо зашифровано. Я воспользовалась кодом, который знаем только мы двое.

Письмо длинное, мне нужно многое объяснить. Рассказываю Джею, как погиб его отец, сообщаю про письмо от декана и говорю, что должна уйти навсегда. Я никогда больше не смогу с ним увидеться, потому что люди, разыскивающие меня, ждут как раз этого и не упустят момента. Они используют Джея, чтобы заманить меня в ловушку, возможно, сделают ему что-то плохое. Этого я допустить не могу. Пишу, как сильно люблю его, как буду скучать и как надеюсь, что всё у него будет хорошо и он будет счастлив.

Но про Касту не пишу ни слова. Не рассказываю, как она превратила меня в тень и что я сделала со своим хозяином. Некоторые вещи Джею лучше не знать.

Меня обманом лишили возможности ещё раз увидеть сына, но по крайней мере я могу всё ему объяснить. Поэтому отправлю Джею письмо, порождённое верой. Верой, что оно дойдёт до моего сына и Джей будет жив и здоров. Я верю, что рано или поздно Джей получит и прочитает моё письмо.

Этого мне достаточно. Больше ничего не нужно.

Когда заканчиваю письмо, складываю его и запечатываю, на глаза выступают слёзы. Плачу, но недолго. За этим столом я уже пролила реки слёз, и больше во мне не осталось. Я начинала писать много разных писем, но сожгла их все, даже не закончив. Только сейчас, когда время поджимает, довожу дело до конца. По дороге занесу на почту. Я покидаю это мрачное место.

Бросаю взгляд на лежащие под фонарём карманные часы. Уже совсем скоро. Проводник придёт за мной в седьмой час. Этот человек уведёт меня прочь от прежней жизни и людей, которые за мной охотятся.

Даже Кадровый состав побоится сунуться на поверхность.

Опускаю глаза и гляжу на знак с внутренней стороны запястья. Два символа в форме буквы «V» пересекают три вертикальные черты. Слышу голос мальчика, которого знала давным-давно, словно много лет назад. «Это символ, что ты друг Детей Солнца, — сказал он. — Теперь ты член круга».

Потом тот же голос просит меня остаться. Рассказывает про особое растение, которое нужно поджечь, чтобы пошёл дым, который разносится на очень большие расстояния. Дети Солнца учуют его и придут.

«В конце сезона мы опять пойдём этим путём».

Сезон спор завершается, наступает сезон приливов. А там, наверху, подходит к концу сезон ночей. Скоро его сменит сезон пыли — время сильных ветров и мощных штормов. Племена Детей Солнца снова отправятся в путь.

Ночи будут становиться всё короче и короче. Почти весь день над Каллеспой будут светить солнца, которые обожгли меня. Поверхность для меня — неизведанное место, я не приспособлена к тому, чтобы жить там.

Но я прошла через тень смерти. Очутилась под самым солнцем и выжила. Поэтому я ухожу. Отправляюсь туда, где нет ни сводов, ни стен, где небо безгранично, а свобода опьяняет. Здесь сотрудники Кадрового состава непременно меня прикончат, но смогу ли я выжить на поверхности? Не знаю.

Поживём — увидим.

ОБ АВТОРЕ КНИГИ

Крис Вудинг — англичанин, родился 28 февраля 1977 года в административном центре графства Лестершир, маленьком городке Лестер. Жизнь там текла неспешно, и чтобы разнообразить лишенные ярких событий будни, Крис приобщился к чтению, отдавая предпочтение романам Клайва Льюиса, Джона Толкиена, Скотта Карда Орсона, Терри Брукса и множества других авторов, пишущих в жанре фантастики и фэнтези. Постепенно он почувствовал потребность попробовать собственные силы в литературе.

В шестнадцать лет из-под его пера вышел первый роман, в восемнадцать у него уже был свой литературный агент, а в девятнадцать Вудинг подписал первый контракт с издательством. Позже Крис изучал английскую литературу в Шеффилдском университете.

Сегодня он автор почти двух десятков книг, которые переведены на 20 языков, и обладатель нескольких литературных премий. Также Крис Вудинг пишет для телевидения и киноиндустрии. Совсем недавно он узнал, что генеалогическое древо его семьи можно проследить до Джона Милтона, автора «Потерянного рая».

Вудинг много путешествовал по миру: объездил Северную Америку, Скандинавию, Юго-Восточную Азию, Японию и Южную Африку, некоторое время жил в Мадриде, в составе панк-групп ездил с концертами по Великобритании и Европе.

А еще Вудинг большой поклонник аниме и сам является автором подростковой фэнтезийной серии книг в анимешном стиле Broken Sky (1999–2001).

Crashing (1998) — дебютная книга писателя. Это была первая попытка Вудинга создать роман для подростков, он написал его во время летних каникул, когда ему нечем было заняться. Catchman (1998) — роман ужасов об убийствах юных бродяг в заброшенном доме. Одного за другим их убивает призрак по имени Catchman, но возможно, что убийца один из ребят. Kerosene (1999) — рассказ о болезненно застенчивом мальчике по имени Кэл, который компенсирует свой комплекс поджигая вещи. Сюжет Endgame (2000) построен на том, что уже начался обратный отсчет: всего семь дней осталось до начала ядерной войны, и за короткое время, отведенное им, герои должны разобраться в том, что им действительно дорого. The Haunting of Alaizabel Cray (2001) — готика и темное фэнтези, действие происходит в альтернативном мире в Лондоне викторианских времен. Poison (2003) — фэнтези в жанре страшной сказки — девочка отправляется спасать свою похищенную сестру. Роман награжден Children of The Night Award—2003, присуждаемой Dracula Society за лучшее готическое произведение года.

Также Вудинг написал трилогию в жанре эпического фэнтези The Braided Path и отдельные романы.

Вот что рассказывает о своем творчестве сам автор. «The Haunting of Alaizabel Cray — это готический роман ужасов с элементами фэнтези об альтернативном викторианском Лондоне, наводненном демоническими существами, которые сделали город необитаемым к югу от реки и крадутся по улицам после наступления темноты. Думаю, что, именно работая над этой книгой, я нащупал почву под ногами. В Broken Sky я опробовал воды мира фэнтези и решил, что мне они интересны гораздо больше, чем книги для подростков. В конце концов, именно с этого я начал. К сожалению, я слишком рьяно взялся за дело и написал слишком много. Мне пришлось вырезать примерно одну пятую текста и полностью убрать одного из главных героев, чтобы привести книгу в „спортивную форму“; и в итоге она удостоилась довольно бодрых отзывов критиков и заняла второе место в Smarties Awards, так что я ни минуты не жалею об этой работе.

На самом деле идея книги родилась из обстановки. Я только что переехал из Лестера (куда возвратился после окончания университета в Шеффилде) в Лондон, и он мне жутко не понравился. Мрачный, вечно туманный и опасный, город в книге был лишь некоторым преувеличением того, что я чувствовал. Все началось с импровизации на тему того, как мне не нравится жить в Лондоне, смешанной с толикой Лавкрафта, которым я необычайно увлекался в то время, и уже по ходу дела появились подтекст, проблематика и даже, осмелюсь сказать, идея.

Прежде чем The Haunting of Alaizabel Cray вышла в свет, я снова перебрался из Лондона в Лестер, но, как неожиданно для меня оказалось, большой город к тому времени успел глубоко запустить в меня когти, и мой дом стал казаться мне в сравнении с ним скучным. В конце концов я сдался и снова переехал в Лондон. На сей раз он мне нравится. Я перестал обращать внимание на его плохие стороны и стал ценить хорошие. Но я все еще склонен оставаться к северу от реки…

Для работы над романом Fade мне потребовалось полтора года, и я писал, отключившись от всего остального. Но это оказался еще один из тех случаев, когда с первого раза у меня ничего не получилось, поэтому, бросив наполовину готовый роман в мусорное ведро, я после нескольких дней горьких страданий начал все заново. История, общество и природа загадочного подземного мира, охваченного войной, потребовали немало фантазии, поэтому, как обычно, я презирал книгу до конца и, казалось, дорого бы дал, чтобы никогда за нее не браться. Но едва закончив роман, я горячо полюбил его снова.

С этим романом я много экспериментировал: выбрал более емкий, лаконичный стиль, амбициозно решился на непривычную, сложную композицию. Вместе с тем он оказался самым коротким из моих прежних взрослых романов (хотя я предпочитаю термин „выверенный“). Потребовалось много времени, чтобы найти удачную форму, но, как только я понял, что все в конце концов у меня получилось, возгордился этим. Произведение вышло в своем роде уникальным».

Content

Крис Вудинг
УСКОЛЬЗАЮЩАЯ ТЕНЬ

Глава 30

Глава 29

Глава 31

Глава 28

Глава 27

Глава 32

Глава 26

Глава 25

Глава 24

Глава 23

Глава 33

Глава 22

Глава 21

Глава 20

Глава 19

Глава 34

Глава 18

Глава 17

Глава 16

Глава 35

Глава 15

Глава 14

Глава 13

Глава 36

Глава 12

Глава 11

Глава 37

Глава 10

Глава 9

Глава 38

Глава 8

Глава 7

Глава 6

Глава 39

Глава 5

Глава 4

Глава 40

Глава 3

Глава 2

Глава 1

Глава 0

ОБ АВТОРЕ КНИГИ