Татьяна де Ронэ

ДОМ, В КОТОРОМ МЕНЯ ЛЮБИЛИ

Моей матери Стелле и моему House Man NJ

Кровоточащий Париж, словно разрубленный саблей на куски.

Эмиль Золя. Добыча. 1871

…Париж не вернется (меняются стены,

Как ни грустно, быстрей наших бренных сердец).

Шарль Бодлер. Лебедь. 1861

(Перевод А. Гелескула)

Я хочу, чтобы на моем теле были все эти отметки, когда умру. Я верю в такую картографию, выполненную самой природой, а не в гроздья имен на карте, словно названия универмагов, данные в честь их богатых владельцев — женщин и мужчин.

Майкл Ондатже. Английский пациент

(Перевод Л. Синица)

Мой горячо любимый!

Я уже слышу, как они подбираются к нашей улице. Непонятный, угрожающий гул. Удары и стук. Я чувствую, как под ногами дрожит земля. А еще крики. Мужские голоса, громкие, раздраженные. Лошадиное ржание, стук копыт. Шум сражения, как в тот жаркий страшный июль, когда родилась наша дочь, как в тот кровавый час, когда город ощетинился баррикадами. Запах сражения. Тучи удушливой пыли. Едкий дым. Земля и строительный мусор.

Я пишу эти строки в пустой кухне. Мебель упакована и отправлена на прошлой неделе в Тур, к Виолетте. Они оставили слишком громоздкий стол и тяжелую эмалированную плиту. Они торопились, а я не могла смотреть на это зрелище. Меня ежеминутно захлестывала ненависть. За такое короткое время дом был полностью разорен. Ваш дом. А вы думали, что его пощадят. О любовь моя, не бойтесь, я никогда его не покину.

Сейчас утро и солнце освещает кухню. Мне всегда это нравилось. Но сегодня, без суетящейся Мариетты, лицо которой раскраснелось от жара плиты, без ворчания Жермены, которая постоянно заправляет в тугой шиньон выбившиеся пряди, комната выглядит мрачной. Но немного воображения, и, кажется, я почувствую, как дом медленно наполняется аппетитным запахом рагу, которое готовит Мариетта. Наша кухня, такая веселая в былые времена, выглядит пустой и грустной без сияющих кастрюль и горшков, без трав и специй в стеклянных баночках, без свежих овощей, принесенных с рынка, без теплого хлеба на разделочной доске.

Вспоминаю тот день, в прошлом году, когда пришло письмо. Это было в пятницу утром. Я пила чай и читала газету «Пети журналь», сидя в гостиной возле окна. Я люблю этот спокойный утренний час до начала дня. Письмо принес не наш обычный почтальон. Этого я никогда раньше не видала. Крупный худощавый малый в зеленой плоской фуражке на светлых волосах. Синяя хлопчатобумажная блуза с красным воротом была ему явно велика. Я видела, как он быстро поднес руку к фуражке и протянул письмо Жермене. Потом он исчез, и я услышала, как он тихонько насвистывает, удаляясь по улице.

Я отпила глоток чая и вновь взялась за газету. В последние месяцы у всех на устах была Всемирная выставка. Каждый день семь тысяч иностранцев выплескивались на бульвары. Водоворот важных гостей: русский царь Александр Второй, Бисмарк, вице-король Египта. Какой триумф для нашего императора!

На лестнице послышались шаги Жермены. Шорох ее платья. Я редко получаю письма. Обычно это письмо от дочери, когда та вдруг вспоминает, что надо быть внимательной. Или от зятя, по той же причине. Бывает, это открытка от моего брата Эмиля. Или от баронессы де Вресс, из Биаррица, где она проводит лето на море. Ну и конечно, разные квитанции и налоги.

В то утро я получила длинный белый конверт. Перевернула его. Префектура Парижа. Ратуша. И мое имя крупными черными буквами. Я открыла конверт. Слова были четко написаны, но я не могла их разобрать. Хотя очки все так же оставались у меня на носу. Мои руки так сильно дрожали, что пришлось положить письмо на колени и сделать глубокий вздох. Потом я вновь взяла письмо и заставила себя его прочесть.

— Мадам Роза, что-то случилось? — охнула Жермена.

Должно быть, она увидела выражение моего лица.

Я вложила письмо в конверт, встала и огладила ладонями платье. Красивое темно-синее платье, с несколькими воланами, вполне приличное для такой пожилой дамы, как я. Вам бы оно понравилось. Помню также и обувь, которая тогда была на мне: простые мягкие туфли, удобные и женственные. Помню, как вскрикнула Жермена, когда я пересказала ей содержание письма.

И только позднее, гораздо позднее, оставшись одна в нашей спальне, я рухнула на постель. Потрясение оказалось неожиданным, хоть я и знала, что это должно случиться. Когда все в доме уснули, я разыскала карту города, которую вы так любили рассматривать. В столовой я разложила ее на столе, стараясь не закапать расплавленным воском. Да, я ясно разглядела неизбежное продолжение улицы Ренн, от железнодорожного вокзала Монпарнас в нашем направлении вплоть до бульвара Сен-Жермен, — прожорливое чудовище, ползущее вдоль реки на запад. Я провела по ним дрожащими пальцами, пока линии не соприкоснулись. Точно на нашей улице. Да, на нашей улице.

В кухне царит ужасный холод, мне пришлось спуститься за шалью. И за перчатками. Я взяла только левую, потому что правой рукой хочу продолжать вам писать.

Пятнадцать лет тому назад, когда назначили нового префекта, вы посмеивались: «Они никогда не поднимут руку на церковь и прилегающие к ней дома». Даже когда мы узнали, что будет с домом моего брата Эмиля при прокладке Севастопольского бульвара, вы все равно не испугались: «Мы рядом с церковью, это нас спасет».

Я часто хожу в церковь, сижу и думаю о вас. Там тихо и спокойно. Вот уже десять лет, как вас не стало, а для меня это целый век. Я разглядываю недавно отреставрированные колонны и фрески. И молюсь. Ко мне подсаживается отец Леваск, и мы перешептываемся в полумраке.

— Потребуется не один префект и не один император, чтобы поставить под угрозу наш квартал, мадам Роза! Король Хильдеберт из династии Меровингов, основатель нашей церкви, присмотрит за своим созданием, как мать за дитятей.

Отец Леваск любит напоминать, сколько раз, начиная с норманнов в IX веке, была разграблена, разорена, сожжена и разрушена церковь, — трижды. Но как вы ошибались, мой любимый.

Церковь пощадят, но наш дом — нет. Дом, который вы так любили.

* * *

В тот день, когда я получила письмо, книготорговец месье Замаретти и цветочница Александрина также получили от префектуры подобные извещения и нанесли мне визит. Они не решались встретиться со мной взглядом. Но для них это не будет так страшно. В городе всегда найдется место для книжного магазина и цветочной лавки. Но как же мне сводить концы с концами без денег за аренду? Я ваша вдова и продолжаю сдавать обе принадлежащие мне лавки, одну Александрине, другую месье Замаретти. Как это делали вы, как до вас это делал ваш отец, а еще раньше — его отец.

Лихорадочное возбуждение охватило нашу улочку, соседи шумно переговаривались, держа в руках письма. Какое зрелище! Казалось, все вышли из дома, абсолютно все, до самой улицы Сент-Маргерит. Стоял крик. Месье Жюбер вышел из типографии в переднике, вымазанном краской, а мадам Годфин встала на пороге своей лавки лекарственных трав. Там был и переплетчик месье Бугрель со своей трубочкой. Кокетливая мадемуазель Вазембер из галантерейной лавки (с которой вы, слава богу, никогда не встречались) сновала туда-сюда, словно для того, чтобы продемонстрировать новое платье с кринолином. Наша очаровательная соседка, мадам Бару, ласково улыбнулась, увидев меня, но я поняла, в каком она отчаянии. У месье Монтье, торгующего шоколадом, были на глазах слезы. Месье Эльдер, владелец любимого вами ресторана «У Полетты», нервно кусал губы, его кустистые усы подрагивали.

На мне была шляпа, я никогда не выхожу из дома без шляпы, но многие в спешке забыли о своих головных уборах. Шиньон мадам Паккар всякий раз, как она принималась яростно трясти головой, грозил развалиться. Доктор Нонан, тоже с непокрытой головой, гневно грозил пальцем. Виноторговец месье Гораций, перекрикивая шум, заставил себя слушать. Он совсем не изменился с тех пор, как вы нас покинули. Возможно, его вьющиеся волосы немного поседели, да слегка обозначился животик, но у него все те же пылкие манеры и звонкий смех. Его черные глаза сверкают как угольки.

— Медам и месье, ну что толку стоять здесь и тараторить? Что это нам даст? Готов выставить угощение всем, даже тем, кто никогда не заглядывает в мое логово!

Конечно, он имел в виду цветочницу Александрину, не признающую выпивки. Однажды она призналась мне, что ее отец умер от пьянства.

В винной лавке месье Горация низкие потолки, и там всегда сыро. Она не изменилась с ваших времен. Полки с рядами бутылок закрывают стены, а тяжелые бочки стоят на деревянных скамьях. Все сгрудились возле стойки. Много места занял кринолин мадемуазель Вазембер. Я иногда гадаю, как дамам в таких громоздких нарядах удается вести обычную жизнь. Как, скажите на милость, садятся они в коляску или за стол, не говоря уж об отправлении естественных нужд? Конечно, я допускаю, что императрице это нетрудно, потому что ее окружают фрейлины, исполняющие малейший ее каприз или желание. Я счастлива, что мне уже почти шестьдесят лет. Мне нет нужды следовать моде и беспокоиться о покрое моего корсажа или юбок. Но я заболталась, да, Арман? Нужно рассказывать дальше. Мои пальцы все сильнее мерзнут. Скоро пойду готовить чай, чтобы хоть немного согреться.

Месье Гораций разлил водку в очень изящные рюмки. Свою, как и Александрина, я даже не пригубила. Но этого никто не заметил. Все были заняты тем, что сравнивали письма, неизменно начинающиеся словами: «Экспроприация в силу декрета». Мы должны были получить некоторую денежную компенсацию, которая будет зависеть от нашей собственности и положения. Нашу улицу Хильдеберт необходимо полностью разрушить, чтобы продолжить улицу Ренн и бульвар Сен-Жермен.

Мне казалось, что я рядом с вами, там, наверху, — или там, где вы теперь пребываете, — и наблюдаю за всей этой суетой издалека. И это мне немного помогло. Впав в какое-то оцепенение, я слушала своих соседей и наблюдала за их поведением. Месье Замаретти непрерывно вытирал шелковым платком пот, выступавший на лбу. А Александрина сидела как каменная.

— У меня есть прекрасный адвокат, — заявил месье Жюбер, опорожнив рюмку, зажатую в грязных пальцах с черными пятнами. — Он вытащит меня из этой ситуации. Нелепо было бы полагать, что я могу оставить свою типографию. У меня десять человек работников. Не думаю, что последнее слово останется за префектом.

Вмешалась мадемуазель Вазембер, сопровождая свои слова восхитительным шуршанием нижних юбок:

— Но что мы можем сделать против префекта и против императора? Вот уже пятнадцать лет, как они разрушают город. Мы просто беспомощны.

Мадам Годфин, у которой сильно покраснел нос, покачала головой. Потом заговорил месье Бугрель, да так громко, что все удивились:

— А может быть, мы заработаем на этом денежки. И немало, если правильно себя поведем.

Комната была полна дыма, у меня защипало глаза.

— Но, дорогой мой, — с презрением выпалил месье Монтье, перестав хлюпать носом, — власть префекта и власть императора незыблемы. Пора бы уже это понять, мы столько раз были тому свидетелями.

— Увы! — вздохнул месье Эльдер. Его лицо побагровело.

Я молча разглядывала присутствующих, сидя рядом с притихшей Александриной. Самыми неуемными были мадам Паккар, месье Эльдер и доктор Нонан. Конечно, они теряли больше других. В ресторане «У Полетты» было двадцать столиков, и для поддержания этого прекрасного заведения требовался немалый персонал. Вы ведь помните, ресторан никогда не пустовал. Чтобы отведать его чудесное рагу бланкет, приходили клиенты даже с правого берега.

Гостиница «Бельфор» гордо возвышается на углу улиц Бонапарта и Хильдеберта. В ней шестнадцать номеров, тридцать шесть окон, пять этажей и хороший ресторан. Для мадам Паккар потеря этой гостиницы означала крах трудов всей жизни, того, за что они с покойным мужем бились. Я знала, что начинали они очень тяжело. Работали день и ночь, чтобы привести заведение в порядок, создать эту особую атмосферу. Во время подготовки Всемирной выставки гостиница никогда не пустовала.

Ну а доктора Нонана я никогда не видела столь взбешенным. Его лицо, обычно такое спокойное, было перекошено яростью.

— Я потеряю свою клиентуру, — гневался он, — потеряю все, чего я добился за эти годы! Мой кабинет на первом этаже, он удобно расположен, никаких крутых лестниц. Комнаты большие, солнечные, моим пациентам там удобно. И я всего в двух шагах от больницы на улице Жакоб, где даю консультации. Что мне теперь делать? Как префект может думать, что мне удастся продолжить дело с такой абсурдно малой суммой денег?

Поверьте, Арман, я испытывала странное чувство: я находилась в этой лавке, слушала соседей, но в глубине души уже понимала, что не разделяю их негодования. Все на меня смотрели, ожидая, что я, как вдова, тоже выскажу свой страх в связи с потерей обеих лавок, а стало быть, и дохода. Любимый, как я могла им объяснить? Как дать им понять, что это для меня значило? Мои боль и страдание были по ту сторону бытия. Меня волновали не деньги, а сам дом. Наш дом. Который вы любили. Который столько для вас значил.

В разгар этого гама неожиданно заявились мадам Шантелу, миловидная прачка с улицы Сизо, и угольщик месье Прессой. Мадам Шантелу, раскрасневшаяся от волнения, сообщила, что один из ее клиентов работает в префектуре и она лично видела копию плана прокладки нового бульвара. В нашем квартале приговорены к сносу улицы Хильдеберта, Эрфюр, Сент-Март, Сент-Маргерит и пассаж Сен-Бенуа.

— А это значит, — победоносно орала она, — что моя прачечная и угольная лавка месье Прессона вне опасности! Они не тронут нашу улицу!

Ее слова были встречены вздохами и ропотом. Мадемуазель Вазембер презрительно смерила ее взглядом и, гордо подняв голову, вихрем вылетела из лавки. С улицы донесся стук ее каблучков. Помнится, меня потрясло, что улица Сент-Маргерит, на которой я родилась, тоже обречена. Но постоянно терзавшая меня тревога, тревога, породившая тот страх, который уже больше не покидал меня, была связана с гибелью нашего дома на улице Хильдеберта.

Полдень еще не наступил, но кое-кто уже выпил лишнего. Месье Монтье опять зарыдал, его детские всхлипы были мне неприятны и вместе с тем вызывали жалость. Усы месье Эльдера вновь заходили вверх-вниз. Я вернулась домой, где меня ждали встревоженные Жермена и Мариетта. Они хотели знать, что будет с ними, с нами, с домом. Жермена ходила на рынок. Там только и говорили что о письмах, о порядке проведения экспроприации, о том, что ожидает наш квартал. Обо мне осведомлялся торговец зеленью вразнос, со своей разваливающейся двухколесной тележкой. Что будет делать мадам Роза, куда она денется? Жермена и Мариетта были в отчаянии.

Я сняла шляпу и перчатки и спокойно приказала Мариетте приготовить обед. Что-нибудь простое и легкое. Может быть, морской язык, раз сегодня пятница? Жермена широко улыбнулась, она как раз его купила. Обе ушли на кухню хлопотать. Я уселась, очень спокойно, и взялась за «Пети журналь». Мои пальцы дрожали, а сердце стучало как барабан. Мысли все время возвращались к тому, что сказала мадам Шантелу. Ее улица была всего в нескольких метрах отсюда, в конце улицы Эрфюр, и ее не тронут. Как такое возможно? Кто это решил?

Вечером мне нанесла визит Александрина. Она желала поговорить со мной о том, что произошло утром, и узнать, что я думаю о письме. Она явилась как обычно: вихрь английских локонов, прикрытых, несмотря на жару, легкой черной шалью. Вежливо, но очень решительно она попросила Жермену оставить нас одних и села рядом со мной.

Позвольте мне, Арман, ее описать, поскольку я с ней познакомилась через год после вашей смерти. Если бы вы ее только знали! Может быть, она единственный солнечный луч в моем тоскливом существовании. Наша дочь не стала таким лучом в моей жизни, но ведь для вас это не новость, правда?

Александрина Валькер заменила старую мадам Колевийе. Какая молодая, подумала я, увидев ее впервые девять лет тому назад. Молодая и уверенная в себе. Не старше двадцати лет. Она быстро расхаживала по лавке, недовольно дуясь и бросая резкие замечания. Чистая правда: уходя, мадам Колевийе оставила довольно неприбранное помещение. И к тому же не слишком привлекательное. И лавка, и подсобные помещения были мрачными и темными.

Александрина Валькер. Очень высокая и худощавая, но с необыкновенно пышной грудью, которая, казалось, не помещалась в ее удлиненном черном корсаже. Круглое бледное лицо, почти лунообразное, так что я сначала слегка испугалась, не дурочка ли она. Но нельзя было ошибиться сильнее. Я все поняла, как только она обратила на меня горячий взор своих глаз цвета карамели. Ее глаза светились умом. И ко всему, редко улыбающийся маленький недовольный ротик, забавный вздернутый носик и густая грива блестящих локонов, умело уложенных на макушке ее круглой головки. Хорошенькая? Нет. Очаровательная? Вовсе нет. В мадемуазель Валькер было что-то странное, я сразу это почувствовала. Я еще забыла сказать о ее жестком и скрипучем голосе. У нее также была любопытная привычка строить гримасу, словно она сосет конфетку. Но, понимаете, в тот момент я еще не слышала, как она смеется. Это случилось позднее. У Александрины Валькер самый очаровательный, самый прелестный смех, какой только бывает. Словно журчание ручейка.

Конечно, у нее не было желания смеяться, когда она осматривала тесную грязную кухню и смежную с ней спальню, такую сырую, что казалось, сами стены источают воду. Потом она осторожно спустилась по шатким ступеням погреба, где мадам Колевийе обычно держала запас цветов. Создавалось впечатление, что помещение ей не понравилось, и я была удивлена услышать от нашего нотариуса, что она решила здесь обосноваться.

Вы помните, какой мрачной даже средь бела дня выглядела лавка мадам Колевийе? Какими обычными, бледными и, скажем честно, заурядными были ее цветы? Едва только Александрина обосновалась в лавке, как та мигом чудесно преобразилась. Однажды утром она явилась с бригадой рабочих, молодых крепких парней, которые подняли такой тарарам — вперемежку со взрывами хохота, — что я приказала Жермене спуститься и посмотреть, что они там крушат. Жермена долго не возвращалась, и я рискнула спуститься сама. И поразилась уже с порога.

Лавка была залита светом. Рабочие содрали унылые коричневые обои и серую краску. Они убрали все следы сырости и перекрасили стены и углы в сияющий белый цвет. Блестел свеженатертый паркет. Они сломали перегородку, разделявшую основное помещение и подсобку, в два раза расширив тем самым пространство. Эти молодые люди, такие милые и такие жизнерадостные, весело встретили мой приход. Из погреба слышался резкий голос мадемуазель Валькер, она отдавала распоряжения еще одному молодому человеку. Заметив меня, она коротко кивнула. Я поняла, что я здесь лишняя, и смиренно, словно прислуга, распрощалась.

На следующий день Жермена, задыхаясь, посоветовала мне спуститься и взглянуть на лавку. Жермена выглядела такой возбужденной, что я поспешно отложила вышивание и пошла за ней. Все розовое! При этом такой розовый цвет, какого вы, мой дорогой, и представить себе не можете. Вихрь розового цвета. Снаружи цвет темно-розовый, но не вызывающий и не фривольный, ничего такого, что могло бы придать оттенок неприличия нашему жилищу. Простая и элегантная вывеска над дверью: Цветы. Заказы к любому случаю. Устройство витрины было восхитительным, таким же красивым, как картина, безделушки и цветы: торжество хорошего вкуса и женственности, идеальный способ привлечь взгляд кокетки или элегантного благородного мужчины, нуждающегося в приличной бутоньерке. А внутри — розовые обои самой последней моды! Это было прекрасно и просто обворожительно.

Лавка была переполнена цветами, самыми красивыми цветами, которые я когда-либо видела. Божественные розы невообразимых оттенков: пурпурного, багряного, золотистого, цвета слоновой кости. Величественные пионы склоняли тяжелые головки. И запахи, любовь моя. Этот одуряющий томный аромат, он разливался повсюду, чистый, нежный, как прикосновение шелка.

Я, зачарованная, замерла, всплеснув руками, как маленькая. Александрина вновь на меня посмотрела, все так же без улыбки, но я угадала искорку в ее остром взгляде.

— Итак, моя хозяйка одобряет розовое? — сказала она вполголоса, приводя в порядок букеты своими ловкими, быстрыми руками.

Я выдавила из себя слова одобрения. Я не знала, как себя вести с этой молодой и надменной девушкой. Первое время она меня смущала.

И только через неделю с лишком Жермена принесла мне в гостиную пригласительный билет. Розовый, конечно. И от него исходил чудесный аромат. «Не угодно ли мадам Розе заглянуть на чай? А. В.» Вот так и зародилась наша чудесная дружба. Среди роз и чаепития.

* * *

Мне неплохо здесь спится, хотя каждую ночь я пробуждаюсь от одного и того же кошмара. И этот кошмар возвращает меня к тому ужасному событию, говорить о котором у меня нет сил и о котором вы ничего не знаете.

Этот кошмар терзает меня на протяжении тридцати лет, но мне всегда удавалось о нем молчать. Проснувшись, я неподвижно лежу и жду, чтобы успокоилось биение сердца. Иногда я чувствую такую слабость, что протягиваю руку за стаканом воды: у меня страшно пересыхает во рту.

Год за годом безжалостно повторяются одни и те же сцены. О них трудно говорить, потому что меня сразу охватывает страх. Я вижу, как чьи-то руки открывают ставни, вырисовывается неясная фигура, слышу скрип ступеней. Он уже в доме. О боже, он уже в доме! И тогда во мне нарастает безумный вопль.

* * *

Но вернемся в тот день, когда я получила письмо. Александрина желала узнать о моих намерениях. Куда я собираюсь переехать? К дочери? Это, пожалуй, было бы самым мудрым решением. И когда я думаю переезжать? Может ли она мне чем-то помочь? Ну а она-то, конечно, найдет другое помещение на новом бульваре, в этом нет никакого сомнения. Возможно, потребуется какое-то время, но ей хватит сил начать все сначала, даже несмотря на то что она не замужем. Впрочем, хотелось бы, чтобы ее оставили наконец в покое на этот счет, — ее нисколько не волнует, что она останется старой девой, у нее есть цветы и я.

Я, как всегда, внимательно ее слушала. Я уже привыкла к ее резкому голосу, и он мне даже нравился. Когда же она замолкла, я негромко сказала, что не собираюсь уезжать. У нее вырвалось восклицание. Нет, продолжала я, не обращая внимания на ее волнение, я останусь здесь. И я объяснила ей, что значил для вас, Арман, этот дом. Я рассказала ей, что вы здесь родились, так же как до вас здесь родился ваш отец, а еще раньше — его отец. Что этому дому почти сто пятьдесят лет и что в нем жили многие поколения Базеле. И никто, кроме Базеле, не жил в этих стенах, построенных в 1715 году, когда только проложили улицу Хильдеберта.

В последние годы Александрина часто расспрашивала меня о вас, и я показала ей две ваши фотографии, с которыми я никогда не расстаюсь. Одна, на которой вы на смертном одре, и вторая, последняя фотография нас обоих, сделанная всего за несколько лет до вашей кончины. Ваша рука на моем плече, у вас очень торжественный вид, а на мне платье-манто, и я сижу на стуле перед вами.

Она знает, что вы были высоким и хорошо сложенным мужчиной, что у вас были каштановые волосы, темные глаза и сильные руки. Я рассказала ей, каким вы были очаровательным, мягким и вместе с тем сильным, как ваш чудесный смех наполнял меня радостью. Я рассказала, что вы писали мне коротенькие стихи и подкладывали их под мою подушку или прятали среди рукоделия и как я ими дорожила. Я рассказала ей о вашей верности, о вашей порядочности и что я никогда не слышала, чтобы вы солгали. Я упомянула и о вашей болезни, о том, как она возникла и развивалась, вроде насекомого, пожирающего цветок изнутри.

В тот вечер я впервые объяснила ей, что дом был для вас источником надежды в те страшные последние годы. Вы и помыслить не могли хоть на минуту покинуть дом, потому что он вас защищал. А сегодня, через десять лет после вашей кончины, дом действует точно так же и на меня. «Теперь вы понимаете, — сказала я ей, — что в моих глазах эти стены имеют куда большую ценность, чем любая сумма, которую собирается выплатить префект?»

Как всегда, при упоминании имени префекта, я не скрывала своего глубочайшего презрения. Он разорил остров Сите, разрушил шесть церквей, разворотил Латинский квартал, — и все это ради прямых линий, этих бесконечных, монотонных бульваров, ради огромных домов цвета сливочного масла, построенных по единому образцу, — отвратительное сочетание вульгарности и внешнего блеска. Этот блеск и пустота, которые так нравятся императору, вызывают у меня омерзение.

Как всегда, Александрина клюнула на приманку. Как это я не могу понять, что проводимые работы совершенно необходимы городу? Префект и император видят город чистым и современным, с отлаженной системой сточных вод, с освещением общественных мест, с питьевой водой без микроорганизмов. Как это я могу всего этого не замечать и тем самым отрицать прогресс и оздоровление условий жизни общества? Речь идет о решении проблем санитарии и об искоренении холеры. При этих словах, о мой любимый, я заморгала, но продолжала молчать, хотя мое сердце взволнованно забилось… Она не умолкала: новые больницы, новые железнодорожные вокзалы, строительство новой оперы, мэрии, парков, присоединение к Парижу пригородов, — как я могу закрывать на это глаза? И сколько раз она употребила при этом слово «новый»!

Через какое-то время я перестала ее слушать, и она наконец ушла, такая же раздраженная, как и я.

— Вы слишком молоды, чтобы понять, что связывает меня с этим домом, — сказала я ей, когда она была уже в дверях.

Она прикусила губу и промолчала. Но я знала, что именно она хотела мне сказать. Я могла услышать повисший в воздухе ее немой ответ: «А вы слишком стары».

Она была права. Я слишком стара. Но еще не настолько, чтобы отказаться от борьбы. Не настолько, чтобы не дать отпор.

* * *

Сильный шум снаружи затих. Но рабочие скоро вернутся. У меня дрожат руки, когда я наливаю воду или разжигаю угли. Сегодня утром, Арман, я чувствую себя слабой. Я знаю, что у меня мало времени. И я боюсь. Но я боюсь не конца, любовь моя, а всего того, о чем я должна написать в этом письме. Я слишком долго откладывала. Я оказалась трусихой и презираю себя за это.

Я пишу эти слова в нашем пустом и промерзшем доме, и мое дыхание паром вырывается из ноздрей. Перо оставляет на бумаге прихотливые линии. Блестят черные чернила. Я вижу свою руку с пергаментной, сморщенной кожей. Вижу обручальное кольцо, которое вы надели мне тогда на безымянный палец и с которым я никогда после этого не расставалась. Вижу движение своего запястья. Вижу завитушку каждой буквы. Кажется, что время течет бесконечно, но я-то знаю, что все мои минуты, все секунды уже сочтены.

С чего же начать, Арман? И как? И что помните вы? В конце вы уже не узнавали меня. Доктор Нонан сказал, что нет оснований для беспокойства, что это ни о чем не говорит, но это обернулось долгой агонией и для вас, и для меня. Выражение легкого удивления всякий раз, как вы слышали мой голос. «Кто эта женщина?» — постоянно бормотали вы, указывая на меня, неподвижно сидящую возле вашей кровати. Жермена держала перед вами поднос с обедом. Она краснела и отводила глаза.

Когда я думаю о вас, то не хочу вспоминать это медленное угасание. Я хочу сохранить память о счастливых днях. О тех днях, когда дом был полон жизни, любви и света. О тех днях, когда мы были еще молоды и душой и телом. Когда наш город еще не начали разрушать.

Сегодня мне холоднее, чем обычно. Что будет, если я схвачу насморк? Заболею? Я осторожно хожу по комнате. Никто не должен меня видеть. Одному Богу известно, кто бродит снаружи. Я понемногу прихлебываю теплое питье и вновь думаю о роковой встрече императора и префекта в 1849 году. Да, в 1849 году. В тот самый страшный год, любовь моя. Год ужаса для нас обоих. Сейчас я не стану его вспоминать, но снова вернусь к нему, когда немного соберусь с силами.

Недавно я прочитала в газете, что встреча императора и префекта состоялась в одном из представительских дворцов. И меня поразил контраст между этими людьми. Префект — высокий и импозантный, широкоплечий, с широкой бородкой и проницательным взглядом голубых глаз. Император — бледный, болезненный, небольшого роста, черноволосый, верхняя губа перечеркнута ниточкой усов.

Я прочла, что целая стена была занята планом Парижа, разрисованного синими, зелеными и желтыми линиями, которые разрезали улицы, словно кровеносные артерии. Нас уведомили, что это неизбежный прогресс.

Примерно лет двадцать тому назад было задумано, одобрено и спланировано украшение нашего города. Император мечтает о новом городе наподобие Лондона с его широкими проспектами, — уточнили вы, оторвавшись от чтения вашей ежедневной газеты. Ни вы, ни я, мы никогда не бывали в Лондоне и не знали, что именно имеет в виду император. Мы любили свой город таким, каким он был. И по рождению, и по воспитанию мы оба были парижанами. Вы впервые открыли глаза на улице Хильдеберта, а я, восемью годами позже, на соседней улице Сент-Маргерит. Мы редко покидали город и свой квартал. И нашим королевством был Люксембургский сад.

Семь лет тому назад мы с Александриной и с некоторыми нашими соседями прошли пешком весь путь до площади Мадлен, на другом берегу, чтобы посмотреть на торжественное открытие нового бульвара Мальзерб.

Вы не можете себе представить, с какой помпой и церемониями было обставлено это событие. Думаю, вас бы это сильно огорчило. Был очень жаркий летний день, кругом полно пыли и масса народу. Люди обливались потом в своих праздничных нарядах. Несколько часов подряд толпа напирала и давила на императорскую гвардию, охранявшую место. Я горела желанием вернуться домой, но Александрина шептала мне, что мы, как парижане, должны быть очевидцами этого великого события.

Когда же наконец прибыл в своей коляске император, я увидела тщедушного человечка с желтоватым цветом лица. Вы помните улицы, усыпанные цветами, после совершенного им государственного переворота? А сам префект терпеливо ожидал под огромным тентом, защищавшим его от неумолимого солнца. Он, как и император, тоже любил выставлять себя напоказ, ему нравилось видеть свои портреты в газетах. И через восемь лет непрерывных разрушений мы точно поняли, каков наш префект. Или барон, как вы предпочитали его называть. Несмотря на изнуряющую жару, на нас излился бесконечный поток самопоздравлений. Затем они без конца поздравляли друг друга, потом под тент позвали еще каких-то людей, которым казалось в тот миг, что они тоже важные персоны. Гигантский занавес, закрывавший вход на бульвар, был торжественно убран. Толпа зааплодировала и закричала «виват». Но я молчала.

Я поняла, что этот верзила с грозной бородкой станет моим злейшим врагом.

* * *

Я была так увлечена своим письмом к вам, что не услышала стука Жильбера. У него условный код: два коротких удара, потом медленное царапанье концом его крюка. Вряд ли вы когда-нибудь его замечали, хотя мне помнится, что вы любили поболтать на рынке с четой тряпичников в те времена, когда наша дочь была еще ребенком. Я встаю, чтобы открыть ему дверь, осторожно, опасаясь, как бы нас не увидели. Уже начало первого, скоро вернутся рабочие. И вновь возобновится этот убийственный грохот. Как всегда, дверь ужасно скрипит.

Поначалу он может напугать. Худой, черный от грязи и сажи, его лицо изборождено разбегающимися морщинами, как кора старого дерева. Спутанные волосы, редкие пожелтевшие зубы. Он входит в дом, а вместе с ним — зловоние, какая-то странная, не внушающая доверия смесь запахов водки, табака и пота, но я уже к этому привыкла. Черное длинное пальто в лохмотьях волочится по земле. Несмотря на тяжелую плетеную корзину за спиной, он держится прямо. Я знаю, что в корзине все его сокровища — разный хлам, никчемные вещи, которые на рассвете, с фонарем в одной руке и с крюком в другой, он старательно подбирает на улицах: обрывок веревки, старые ленты, железные и медные обломки, окурки сигар, овощная и фруктовая кожура, булавки, клочки бумаги, увядшие цветы и, конечно, вода и пища.

Я стала не слишком разборчивой. Мы едим вместе. Один раз в день, причем руками. Конечно, это не очень красиво. Зима становится все суровее, и все труднее раздобыть уголь, чтобы разогреть наше скудное угощение. Хотелось бы мне знать, где он раздобывает продукты и как умудряется пронести их через поле боя, вокруг дома. Но когда я спрашиваю его об этом, он молчит. Иногда я даю ему несколько монет из тщательно оберегаемого бархатного мешочка, в котором все мое достояние.

Руки Жильбера грязные, но необыкновенно тонкие, как руки пианиста, с длинными пальцами, с утолщенными суставами. Я не имею никакого представления о его возрасте. Один Бог знает, где ночует Жильбер и как давно ведет он такое существование. Вероятно, он живет где-то возле заставы Монпарнас — там, на пустыре, располагается лагерь тряпичников, состоящий из шатких хижин. Каждый день через Люксембургский сад тряпичники спускаются на рынок Сен-Сюльпис.

Впервые я обратила на него внимание из-за его высокого роста и смешного цилиндра, выброшенного, вероятно, каким-то дворянином, мятого, продырявленного, сидящего на его макушке как подбитая летучая мышь. Он протянул за монеткой широкую ладонь, улыбнувшись беззубым ртом. Мне почудилось в нем что-то дружественное и уважительное, что было удивительно, потому что эти молодцы бывают грубиянами и сквернословами. Меня привлекла его доброжелательность, и я, перед тем как уйти, дала ему какую-то мелочь.

На следующий день он стоял на моей улице возле фонтана. Наверное, выследил меня. У него в руках была красная гвоздика, которая, должно быть, выпала из чьей-то бутоньерки.

— Это для вас, мадам! — произнес он торжественно.

Когда он шел ко мне, я обратила внимание на его необычную походку: он подволакивал негнущуюся правую ногу, что напоминало неловкие движения странного танцора.

— К вашим услугам, со смиренной и преданной благодарностью, — сказал Жильбер.

После чего он снял свою шляпу, обнаружив копну вьющихся волос, и поклонился до земли, словно я была сама императрица. Это случилось пять или шесть лет тому назад. В последнее время он единственный, с кем я разговариваю.

* * *

Сейчас я живу в одиночестве и в постоянной борьбе и с удивлением замечаю, что справляюсь с возникающими трудностями. В бытность вашей супругой, а потом вашей вдовой я, дама из предместья Сен-Жермен, с горничной и кухаркой, проживающими в доме, была, конечно, избалована. Тем не менее мне удается совладать с моим новым, более суровым образом жизни. Возможно, я этого ожидала. Я не боюсь неудобств, холода и грязи.

Единственное, чего я опасаюсь, — это что не сумею сказать то, что должна вам открыть. Потому что уже пора. Когда вы умирали, я не могла говорить, не могла выразить свою любовь и открыть свои тайны. Мне мешала ваша болезнь. На протяжении ряда лет вы превращались в немощного старика. В самом конце вы стали нетерпеливы. Вы не хотели меня слушать. Вы жили уже в другом мире. Иногда к вам возвращалась полная ясность сознания, обычно это случалось по утрам, и тогда вы становились прежним Арманом, тем, кто был мне так нужен и кого я страстно желала вновь обрести. Но эти периоды длились недолго. В ваших мыслях вновь наступала невообразимая путаница, и вы вновь ускользали от меня. Но это не важно, Арман. Я знаю, что теперь вы меня слушаете.

Жильбер греется у эмалированной плиты. Он отвлекает меня рассказом о разрушениях в нашем квартале. На нашей улице пала прекрасная гостиница «Бельфор». Он сказал, что от нее ничего не осталось. Он все видел своими глазами. Много времени не потребовалось. Толпа рабочих с заступами. Я слушала его, замерев от ужаса. Мадам Паккар уехала из Парижа к дочери в город Санс. Она уже никогда не вернется. Она уехала этой осенью, когда мы поняли, что надеяться больше не на что. Жильбер продолжает рассказ. Теперь улица Хильдеберта пуста, объясняет он. Все разъехались. Сейчас это обледенелая призрачная зона. Не могу представить себе такой нашу маленькую оживленную улицу. Я сообщила Жильберу, что впервые вошла в этот дом почти сорок лет тому назад, чтобы купить цветы у мадам Колевийе. Мне было тогда девятнадцать лет. Он заинтересовался и захотел узнать больше.

Помнится, был весенний майский день. Лучезарное золотистое утро, полное надежды. Матери вдруг захотелось ландышей. Она отправила меня на улицу Хильдеберта к цветочнице, потому что терпеть не могла вялые белые бубенчики в корзинках рыночных торговок.

Мне всегда очень нравились маленькие тенистые улочки возле церкви. Мне нравился их покой, чуждый шумной сутолоке площади Гозлен, где я жила. Мы с братом часто прогуливались в этом квартале, расположенном всего в нескольких шагах от нас. Здесь не было оживленного движения, редко можно было увидеть какой-нибудь экипаж. Люди стояли в очереди к фонтану Эрфюр, они вежливо здоровались друг с другом. Дети весело играли под присмотром нянек. Лавочники, стоя в дверях, вели бесконечные разговоры. Иногда священник в черной сутане, с Библией под мышкой, поспешно направлялся к соседней церкви. Летом, когда двери церкви открыты, на улице слышалось пение и чтение молитв.

Я вошла в цветочную лавку и увидела, что там уже кто-то есть. Это был молодой мужчина благородной внешности — высокий и крепкий, с красивым лицом и темными волосами. На нем был синий редингот. Он тоже покупал ландыши. Я ждала своей очереди. И вдруг он протянул мне стебелек с одним колокольчиком. Его черные глаза смотрели на меня слегка смущенно.

Мои щеки зарделись. Да, я была застенчивой особой. В возрасте четырнадцати-пятнадцати лет я поняла, что мужчины ко мне неравнодушны, их взгляд задерживается на мне дольше, чем обычно. Сначала мне это досаждало. Хотелось скрестить руки на груди, надвинуть чепец. Потом я поняла, что так происходит со всеми девушками, когда они взрослеют. Один молодой человек, которого мы с матерью встречали на рынке, влюбился в меня. Этот неуклюжий увалень с красным лицом мне совсем не нравился. Мать развлекалась тем, что поддразнивала меня на его счет. Она была весьма словоохотлива, а я нередко укрывалась от этого типа за ее внушительной фигурой.

Это рассмешило Жильбера. Похоже, ему понравилась моя история. Я поведала ему, что высокий брюнет в цветочной лавке не сводил с меня глаз. В тот день на мне было платье цвета слоновой кости с вышитым воротничком и буфами на рукавах, кружевной чепчик и шаль. Простенько, но мило. Да, думаю, на меня тогда стоило взглянуть, сказала я Жильберу. Стройная фигура (которую я сохранила, несмотря на годы), густые волосы цвета меда, розовые щечки.

Я недоумевала, почему этот мужчина не уходит, почему он слоняется по лавке. Когда я, купив цветы, направилась к выходу, он открыл мне дверь и вышел следом за мной на улицу.

— Извините, мадемуазель, но я искренне надеюсь, что вы еще вернетесь, — негромко сказал он.

У него был низкий, глубокий голос, который сразу меня тронул. Я не знала, что сказать. И молча разглядывала ландыши.

— Я живу здесь, — продолжал он, указывая на окна, расположенные над нашими головами. — Этот дом принадлежит нашей семье.

Он сказал это очень просто. Я подняла глаза на каменный фасад. Это было старинное здание, высокое и квадратное, с крышей из кровельного сланца, расположенное на углу улицы Хильдеберта и улицы Эрфюр, рядом с фонтаном. В здании ощущалось что-то величественное. Я насчитала четыре этажа, каждый в четыре окна, и еще два слуховых окна на крыше. Я отметила серые ставни и ограждение из кованого железа. На входной двери, выкрашенной в темно-зеленый цвет, над молотком в форме женской руки, держащей маленький шарик, я прочла имя владельцев: Базеле. Тогда я еще не знала, право, и в мыслях не было, что это имя и этот дом станут моими.

Моя семья, сказал он. Он женат? Есть у него Дети? Я почувствовала, что мое лицо пылает. Откуда взялись такие личные вопросы по поводу этого мужчины? Этот напряженный взгляд темных глаз заставил бешено биться мое сердце. Он не отрываясь смотрел мне прямо в глаза. Так, значит, этот красивый мужчина живет вот здесь, за этими стенами из гладкотесаного камня. Потом я разглядела женщину, стоявшую возле открытого окна второго этажа. Она смотрела на нас. Женщина была уже немолода, одета в светло-коричневое платье, с лицом утомленным и болезненным, но с веселой улыбкой на губах.

— Это маменька Одетта, — сказал молодой человек с тем же спокойным удовлетворением.

Я вгляделась внимательнее. Он был лет на пять-шесть старше меня, но из-за своих манер казался моложе. Получалось, он жил здесь со своей матерью. И ничего не было сказано ни о супруге, ни о детях. И на его пальце я не заметила обручального кольца.

— Меня зовут Арман Базеле, — негромко сказал он и изящно поклонился. — Вы, наверное, живете в этом квартале, я вас уже видел.

И вновь язык отказался мне повиноваться. Я кивнула, а мои щеки зарделись еще сильнее.

— Мне кажется, возле площади Гозлен, — продолжал он.

Наконец мне удалось из себя выдавить:

— Да, я живу там вместе с родителями и братом.

Он широко улыбнулся:

— Пожалуйста, мадемуазель, скажите ваше имя.

Он умоляюще смотрел на меня. Я едва не рассмеялась.

— Меня зовут Роза.

Его лицо осветилось, и он быстро исчез в лавке. Через несколько секунд он вновь появился и протянул мне белую розу.

— Прекрасная роза для прекрасной барышни.

Я умолкла, но Жильбер требовал продолжения. Я рассказала, что, когда вернулась домой, мать поинтересовалась, кто подарил мне цветок.

— Уж не тот ли очаровательный поклонник с рынка? — спросила она насмешливо.

Я очень спокойно ответила, что это от господина Армана Базеле с улицы Хильдеберта, и она скроила гримасу:

— Семья Базеле? Домовладельцы?

Я промолчала и, прижимая розу к губам, ощущая ее бархатистое прикосновение и нежный аромат, удалилась в свою комнату, которая выходила на шумную площадь Гозлен.

Вот так вы вошли в мою жизнь, моя любовь, мой Арман.

* * *

Свое сокровище, бесценное сокровище, с которым никогда не расстанусь, я держу при себе. Вы, должно быть, гадаете, что же это такое? Мое любимое платье? То, серое, с отделкой цвета лаванды, которое вам так нравилось? — Нет, не платье. Но признаюсь, что мне было бы очень трудно расстаться со своими любимыми платьями. Совсем недавно я нашла на улице Абей замечательную портниху, мадам Жакмель, очаровательную даму, и с каким вкусом! Заказывать у нее было истинным удовольствием! Меня поразила зыбкость нашего существования, когда я смотрела, как старательно укладывает Жермена мой гардероб. Наши материальные вещи — это всего лишь ничтожные пустячки, которые уносит безучастный вихрь. В сундуке были платья, нижние юбки, шали, кофты, чепцы, нижнее белье, чулки, перчатки, уложенные Жерменой перед отправкой к Виолетте, где они должны были меня дожидаться. Все эти вещи, которые я уже никогда не увижу, выбирались когда-то с бесконечным благоговением (ах, эта дивная нерешительность в выборе цвета, покроя, ткани!). А теперь все это потеряло свое значение. Как мгновенно мы можем меняться! С какой быстротой перестраиваемся, словно флюгер под порывом ветра. Да, ваша Роза отказалась от своих любимых нарядов. И мне кажется, что я слышу ваше недоверчивое восклицание.

Так что же, скажите, пожалуйста, держу я возле себя в старой коробке из-под обуви? Вы горите желанием узнать это, да? Так вот, это письма! Драгоценные письма, более важные для меня, чем наряды. Ваши первые любовные послания, которые я свято хранила все эти годы. Письма маменьки Одетты, Виолетты и… Я не могу решиться назвать его имя… А также письма моего брата, баронессы де Вресс, мадам Паккар, Александрины.

Видите, вот, все они здесь. Мне достаточно просто положить руку на коробку, и этот жест уже успокаивает. Иногда я вынимаю какое-нибудь письмо и читаю его. Очень медленно, словно впервые. Письмо может обнаружить такую глубину! Знакомый почерк наделен такой же властью, как и голос. Запах бумаги заставляет мое сердце биться чаще. Теперь вы понимаете, Арман, на самом деле я не одна, потому что все вы постоянно рядом со мной.

* * *

Жильбер ушел и, вероятно, вернется не раньше завтрашнего утра. Но иногда, с наступлением темноты, он заходит снова, чтобы удостовериться, что все в порядке. Опять возобновился подозрительный шум, и я пишу эти строки в убежище, которое Жильбер соорудил для меня в погребе лавки Александрины. Я проникаю туда через маленькую потайную дверь, которая ведет из нашей кладовки в ее магазин. Здесь очень хорошо, гораздо уютнее, чем это можно представить. Сначала меня пугало, что без окон я могу задохнуться, но я быстро привыкла. Жильбер соорудил для меня самодельную, довольно удобную постель из перьевого матраса, взятого в комнате Виолетты, и теплых шерстяных одеял.

Удары и грохот долетают сюда глухо, а потому кажутся менее угрожающими. Но день ото дня этот шум все ближе и ближе. По словам Жильбера, они начали с улицы Сент-Март и пассажа Сен-Бенуа, где я когда-то гуляла с братом и где вы тоже гуляли в детстве. Заступы начали свое мрачное дело именно с этого места. Я ничего не видела, но легко могу представить разрушения. О мой любимый, квартал вашего детства уничтожен. Исчезла живописная кофейня, где вы сидели по утрам. Уничтожен тот извилистый пассаж, который вел на улицу Сен-Бенуа, на эту маленькую темную и сырую аллею с неровной мостовой, где резвилась красивая полосатая кошка. Исчезли розовые герани на окнах, веселые дети, играющие на улице. Исчезло все.

В тайном убежище в глубине нашего жилища я чувствую себя защищенной. Колеблющееся пламя свечи отбрасывает огромные тени на окружающие меня пыльные стены. Иногда пробегает мышь. Спрятавшись здесь, я теряю представление о времени. Дом укрывает меня в своих надежных объятиях. Обычно я жду, чтобы удары затихли. И когда наступает тишина, я осторожно выхожу, чтобы поразмять затекшие члены.

Любимый мой, как я могу покинуть этот дом?! В этом высоком здании вся моя жизнь. О каждой комнате можно говорить отдельно. Мне нестерпимо хочется изложить на бумаге историю этого места. Я хочу все записать, чтобы нас не забыли. Да, нас, Базеле с улицы Хильдеберта. Мы жили здесь и, несмотря на испытания, уготованные нам судьбой, были здесь счастливы. И никто, слышите, никто не сможет у нас этого отнять.

* * *

Вы помните первые крики разносчиков воды, которые мы, еще лежа в постели и медленно просыпаясь, слышали на рассвете. Крепкие парни проходили по нашей улице и шли дальше, по улице Сизо, ведя усталого ослика, навьюченного бочонками. Вы помните равномерное шуршание метел дворников и утренний перезвон, такой близкий, что казалось, карильон звучит у нас в спальне, а колокол расположенной неподалеку церкви Сен-Сюльпис созвучно отзывался эхом. Начало нового дня на нашей улице. Утренний поход с Жерменой на рынок. Мостовые еще влажные, а сточные канавы уже очистились за ночь. Цокот копыт на улице Сент-Маргерит. С легким металлическим позвякиванием открываются ставни лавок вдоль улицы Монфокон до большой площади крытого рынка, откуда наплывали аппетитные запахи и яркие цвета, настоящее пиршество для всех пяти чувств. Когда Виолетта была ребенком, я брала ее с собой, как когда-то моя собственная мать. Два раза в неделю я брала и малыша… (Мне все еще не хватает мужества написать его имя. Простите меня. Господи, какая же я трусиха!) И вы, и я, мы оба родились и выросли между темной колокольней церкви Сен-Жермен и башнями церкви Сен-Сюльпис. Мы знали округу как свои пять пальцев. Знали, как в летнюю жару на улице Сен-Пэр застаивается терпкий запах реки. Знали, как зимой Люксембургский сад наряжается в сверкающие одежды из инея. Мы знали, как трудно проехать по улицам Сен-Доминик и Таран, когда элегантные дамы выезжают в своих каретах, украшенных гербами, а кучера фиакров прокладывают себе дорогу между тяжелогружеными рыночными телегами и переполненными, спешащими омнибусами. Только всадники свободно продвигались в этой толчее. Вы помните ритм нашей еще молодой жизни, который не изменился, когда я стала супругой, потом матерью и, наконец, вашей вдовой. Невзирая на волнения, столько раз охватывавшие город во время политических кризисов, мы никогда не прерывали повседневных домашних дел. Когда маменька Одетта была еще с нами, она беспокоилась о вкусе супа буйабес или о свежести улиток, даже когда по улицам шли разгневанные бунтовщики. А как она заботилась, чтобы белье было хорошо накрахмалено! В сумерки, насвистывая, фонарщик зажигал фонари. Зимними вечерами мы устраивались возле камина. Жермена приносила мне отвар ромашки, а вы иногда наливали себе рюмочку ликера. Как спокойны и тихи были эти вечера. Колеблющееся пламя лампы заливало комнату спокойным розовым светом. Вы раскладывали домино или погружались в чтение, а я вышивала. Слышалось только потрескивание огня и ваше мерное Дыхание. Арман, мне так недостает этих мирных сумерек! Когда тьма сгущалась, а огонь медленно угасал, мы шли в спальню. Жермена всегда подгладывала теплую грелку в нашу постель. И после каждого такого вечера наступало новое беззаботное утро.

Я удивительно ясно представляю себе нашу гостиную, от которой сегодня остались лишь стены, голые стены, как в монашеской келье. Когда я пришла познакомиться с вашей матерью, я оказалась именно здесь. В просторной гостиной с высоким потолком. Помню изумрудные обои с рисунком из листьев, камин из белого камня. Тяжелые камчатные портьеры цвета бронзы. Четыре больших окна с золотыми, пурпурными и фиолетовыми квадратиками стекол выходили на улицу Хильдеберта. Из окон был виден фонтан Эрфюр, куда наши соседи ежедневно приходили за водой. Изысканная резная мебель, изящные подсвечники, хрустальные дверные ручки, гравюры со сценами охоты и сельскими пейзажами, роскошные ковры. В нише рос экзотический кактус. Над массивным навершием камина — римский мраморный бюст, бронзовые часы с эмалированным циферблатом и два начищенных серебряных подсвечника под стеклянными колпаками.

* * *

В тот первый день из разговора с вашей матерью я узнала, что вы выросли в этом доме. Ваш отец умер, когда вам исполнилось пятнадцать лет, а мой — скончался в результате несчастного случая, когда мне было два года. Я не помню своего отца, а вы редко говорили о своем. Пока мы пили чай, маменька Одетта поведала мне, что ее супруг бывал властным, мог порой вспылить, а вы терпеливо сносили его вспышки. У вас был более мягкий, более добрый характер.

В день, когда вы представили меня матери, она приняла меня безоговорочно. Помню, она сидела, держа вязание на коленях, в своем любимом ярко-зеленом кресле с бахромой. В течение нескольких месяцев, еще до нашей свадьбы в церкви Сен-Жермен, она стала мне второй матерью. Когда мне было семь лет, моя собственная мать, Берта, вторично вышла замуж. Эдуарда Водена, крикливого пошляка, мы с братом Эмилем просто возненавидели. Каким одиноким было наше детство на площади Гозлен. Берта и Эдуард жили только для себя. Мы их не интересовали. Маменька Одетта сделала мне изумительный подарок: она дала мне почувствовать, что меня любят. Она относилась ко мне как к собственной дочери. Целыми часами мы сидели в гостиной, и я как зачарованная слушала ее рассказы о вас, о вашей юности, о том, как она восхищается вами. Она рассказывала, каким вы были младенцем, блестящим учеником, преданным сыном, который терпеливо сносил Жюля Базеле и его приступы гнева. Иногда вы присоединялись к нам, угощали нас чаем с печеньем, не сводя с меня глаз.

В первый раз вы поцеловали меня на лестнице, ступеньки скрипнули. Вы были застенчивы для мужчины вашего возраста. Но как раз это мне и нравилось, это внушало доверие.

В первое время, когда я отправлялась к вам с визитом и с улицы Сизо, на подходе к Эрфюр, видела боковой фасад церкви, мне казалось, что ваша улица радостно меня встречает. И при одной мысли о возвращении на площадь Гозлен мне становилось не по себе. Нежность вашей матери и ваша верная любовь создавали вокруг меня кокон, в котором я чувствовала себя защищенной. У моей матери никогда не было со мной ничего общего, она была слишком поглощена собой, заполняя пустоту своей жизни вечерами, новым фасоном шляпки или способом уложить по моде волосы. Мы с Эмилем научились самостоятельно справляться с трудностями. Мы подружились с лавочниками и владельцами кафе с улицы дю Фур, они прозвали нас малышами Каду, угощали еще теплыми, прямо из духовки, пирожными и карамелью и дарили разные мелочи. Брат и сестра Каду, так хорошо воспитанные и такие выдержанные, жили в тени своего шумливого отчима.

До знакомства с вами — с вами и с маменькой Одеттой — смысл слова «семья» был мне неведом. До того момента, когда высокий квадратный дом с зеленой дверью на углу улицы Хильдеберта стал моим домом. Моим прибежищем.

* * *

Улица Хильдеберта,

12 июня 1828 года

Моя нежная любовь, Роза моего сердца!

Сегодня утром я дошел до реки и под утренним солнцем немного посидел на берегу. Я смотрел на дым, который выбрасывали баржи, видел, что тучи собираются закрыть небо, и вдруг почувствовал себя самым счастливым человеком, на свете. Счастливым — потому что вы меня любите. Не думаю, чтобы мои родители когда-нибудь любили друг друга. Моя мать, как могла, мужественно и великодушно терпела отца, о чем никто не догадывался, потому что она никогда не жаловалась.

Меня переполняет радость при мысли о грядущей неделе, о той святой минуте, когда вы станете моей. Я не могу до конца поверить, что вы, прелестная Роза Каду, станете моей законной супругой. Я часто бывал в церкви Сен-Жермен, в которой меня крестили, присутствовал на мессах, на венчаниях, на крестинах и похоронах. Я знаю ее до мельчайших подробностей, но теперь, всего через несколько дней, я, об руку с вами, моей супругой, словно впервые выйду из Церкви в тот славный и благословенный день, когда стану вашим преданным супругом. Я поведу вас, прижавшуюся ко мне, в дом на улице Хильдеберта, отворю зеленую дверь, помогу подняться по лестнице до нашей спальни и докажу, как нежно я вас люблю.

Роза, я ждал вас всю жизнь. И дело не только в вашей царственной красоте, в вашем благородстве, но также — и это самое важное — в вашем альтруизме, благожелательности и юморе. Я зачарован вашим характером, вашим смехом, любовью к красивой одежде, походкой, золотом ваших волос, ароматом кожи. Да, я вас безмерно люблю. Никогда еще я так не любил. В мыслях мне представлялась покорная супруга, которая станет заботиться обо мне и о моем доме. Но вы не идете ни в какое сравнение с заурядной супругой, потому что вы не имеете ничего общего с заурядностью.

Этот дом станет пристанищем нашей семьи, моя нежная Роза. Я буду отцом ваших детей. Наши дети вырастут в этом квартале. Я хочу вместе с вами смотреть, как они растут. Хочу, чтобы наши годы мирно текли в этих стенах. Сейчас я пишу в гостиной, которая скоро станет вашей. И этот дом, и все, что в нем есть, будет принадлежать вам. Наш дом превратится в приют любви.

Роза, я беззаветно люблю вас. Вы еще так молоды, но вам присуща необыкновенная зрелость суждений. Вы умеете слушать, умеете быть внимательной. Ах, ваши глаза, их спокойная красота, их тихая сила.

Я не хочу разлучаться с этими глазами, с этой улыбкой, с этими волосами. Скоро вы станете моей, и душой и телом. Я считаю дни, и горячая любовь к вам пылает во мне ярким пламенем.

Вечно ваш,

Арман

***

Когда я вспоминаю о гостиной, в моей памяти то и дело всплывают некоторые сцены. Разумеется, счастливые. Вот вечером нашей свадьбы я поднимаюсь по ступенькам, ощущая на лице и на шее нежное прикосновение кружев и вашу горячую руку в ложбинке моей спины. Гости шумно говорят, но я смотрю только на вас. В прохладном полумраке церкви Сен-Жермен я прошептала свои обеты, но из-за робости не посмела посмотреть вам в лицо. За нами стояли люди, моя мать в вычурном платье и неприличной шляпке, ее модные друзья.

Перед моим мысленным взором возникает девушка в белом, судорожно сжимающая маленький букет бледных роз. Она стоит перед камином, и новенькое золотое обручальное кольцо блестит на ее пальце. Замужняя женщина. Мадам Арман Базеле. В комнате собралось не менее пятидесяти человек. Шампанское и птифуры. Но мне казалось, что мы с вами в комнате одни. По временам наши взгляды встречались, и, окруженная вашей любовью, я чувствовала себя в этом доме в полной безопасности.

Как и ваша мать, дом принял меня с любовью. Он признал меня. Я не могла надышаться его особым запахом — пчелиного воска и чистого белья, запахом простой и вкусной кухни.

Но, увы, в моей памяти сохранились не только счастливые и светлые воспоминания, связанные с этим домом. Некоторые из них слишком тяжелы, чтобы возвращаться к ним сейчас. Да, Арман, мне опять не хватает смелости. Но она постепенно прибывает. Наберитесь терпения. Начнем вот с этого.

Вы помните тот день, когда мы вернулись из поездки в Версаль с маменькой Одеттой, еще до рождения Виолетты, и заметили, что входная дверь взломана. Мы бросились наверх и обнаружили, что все наши вещи, книги, одежда, все наше добро свалены в одну кучу. Мебель была опрокинута. В кухне царил настоящий хаос. В коридорах и на коврах остались следы грязной обуви. Исчез золотой браслет маменьки Одетты. А также мое кольцо с изумрудом и ваши платиновые запонки. Тайник возле камина, в котором вы держали деньги, был пуст. Позвали полицию, и несколько человек, кажется, обыскали квартал, но украденного нам так и не вернули. Я помню ваше разочарование. Потом вы поставили на дверь новые, более надежные замки.

Другое грустное воспоминание. Гостиная связана для меня с вашей матерью. С тем днем, когда я с ней познакомилась, а также днем, когда она умерла, тридцать лет тому назад.

Виолетте уже исполнилось пять лет. Она была маленьким чудовищем. Только маменьке Одетте удавалось ее обуздать. С нею Виолетта никогда не капризничала. Я не знаю, каким волшебным способом воздействовала на нее бабушка. Может быть, мне не хватало уверенности в себе. Может быть, я была слишком мягкой, слишком терпимой матерью. Но я ведь не чувствовала никакой естественной привязанности к Виолетте. Я терпела характер своей дочери, унаследованный ею от деда по отцовской линии. Позднее моим сердцем завладел мальчик.

В тот роковой день у вас была встреча с семейным нотариусом в районе улицы Риволи. Мы ожидали вас только поздно вечером, к ужину. Как обычно, Виолетта дулась, и неприятная гримаса искажала ее лицо. Казалось, ничто не может ее развеселить — ни новая кукла, ни соблазнительная долька шоколада. Маменька Одетта, сидя в зеленом кресле с бахромой, тщетно пыталась развеселить ее. Какой она была терпеливой и твердой! Я склонилась над рукоделием и думала, что мне следовало бы перенять ее поведение, спокойное, непреклонное и ласковое в одно и то же время. Как это у нее получалось? Возможно, это в силу опытности, предположила я. Долгие годы она общалась с обидчивым супругом.

Я и сейчас слышу позвякивание моего серебряного наперстка об иглу и тихое пение маменьки Одетты, ласкающей головку моей дочери. Потрескивание огня в камине. Время от времени по улице проезжала повозка или раздавались шаги прохожего. Холодный зимний день. На улицах было скользко, и Виолетта отказалась от прогулки. Мне пришлось бы крепко держать ее за руку, а она этого не выносила. Мне исполнилось двадцать семь лет, моя жизнь была размеренной и безмятежной. Вы были внимательным и нежным мужем, иногда немного рассеянным, и казалось, что вы стареете намного быстрее, чем я. В тридцать пять лет вы выглядели старше своего возраста. Но ваша рассеянность меня не беспокоила, я видела в этом даже некоторое очарование. Иногда вы переспрашивали, куда положили ключи или какой сегодня день недели, но ваша мать всегда вам напоминала, что вы уже задавали этот вопрос.

Я штопала прохудившийся носок и полностью сосредоточилась на работе. Маменька Одетта замолчала. Тишина заставила меня поднять глаза, и я увидела лицо дочери. Она пристально смотрела на бабушку и казалась завороженной. Она наклонила голову, словно для того, чтобы лучше видеть. Маменька Одетта сидела ко мне спиной, склонившись над ребенком. Мне были видны ее округлые плечи и широкие бедра. На ней было серое бархатное платье. Глаза Виолетты потемнели от любопытства. Что такое могла говорить ей бабушка, какое было у нее выражение лица, может быть, она скорчила смешную рожицу? Улыбаясь, я отложила носок.

Вдруг маменька Одетта издала страшный свистящий хрип, словно она чем-то подавилась. Я с ужасом заметила, что ее тело медленно клонится на крохотную перепуганную Виолетту. Я поспешно бросилась, чтобы ухватить за руку маменьку Одетту. Когда та повернула ко мне голову, я от ужаса едва не лишилась чувств. Она была неузнаваема, мертвенно-бледная, зрачки закатились. Рот был широко открыт, и струйка слюны стекала с нижней губы. Она попробовала вздохнуть, всего один раз, и ее полные руки беспомощно поднялись к горлу. Потом она рухнула к моим ногам. Я замерла, потрясенная, не в состоянии шелохнуться. Потом я прижала руку к груди и почувствовала, как бешено колотится мое сердце.

Ваша мать была мертва, в этом не было сомненья: неподвижное тело, бескровное лицо, застывший взгляд. Виолетта бросилась ко мне и спряталась в юбках, судорожно вцепившись в мои ноги через плотную ткань. Я хотела расцепить ее руки, позвать на помощь, но не могла сдвинуться с места. Я была как в столбняке. Прошло не меньше минуты, прежде чем ко мне вернулась способность мыслить. Я бросилась на кухню, перепугав горничную. Виолетта заплакала от страха. Ее громкий пронзительный крик разрывал барабанные перепонки. Я умоляла, чтобы она замолчала.

Маменька Одетта умерла, а вас не было дома. Горничная вскрикнула, увидев тело на ковре. Я из последних сил приказала ей взять себя в руки и пойти за помощью. Она убежала, не переставая плакать. Не в силах вновь взглянуть на тело, я осталась с рыдающим ребенком, гадая, что могло произойти. Во время завтрака маменька Одетта ни на что не жаловалась. Она с аппетитом съела булочку. Что же могло случиться? Нет, она не могла умереть. Сейчас придет доктор и приведет ее в чувство. Слезы текли по моим щекам.

Наконец старый доктор, с черным саквояжем в руках, тяжело поднялся по лестнице. Дыша с присвистом, он опустился на колени и прижал два пальца к шее маменьки Одетты. Потом он приложил ухо к ее груди. Я молча молилась и ждала. Но доктор покачал седеющей головой и закрыл глаза маменьки Одетты. Все было кончено, она нас покинула.

Я была ребенком, когда умер мой отец, и у меня не осталось никаких воспоминаний об этом событии. Маменька Одетта была первым близким человеком, который умер у меня на глазах. Как я буду жить без ее доброго лица, без ее голоса, шуточек, дивного смеха? Все в доме напоминало о ней. Ее веера, чепцы, коллекция мелких зверушек из слоновой кости, перчатки с ее инициалами. И Библия, никогда не покидавшая ее ретикюля.[1] Маленькие мешочки лаванды, которые она оставляла в разных местах, их характерный аромат.

Понемногу в гостиной появились люди. Пришел священник, который венчал нас. Он тщетно пытался меня успокоить. Перед домом стали собираться соседи. Мадам Колевийе была в слезах. Все любили маменьку Одетту.

— Это, несомненно, сердце, — заявил старый доктор, когда тело переносили в спальню. — А где ваш муж?

Все спрашивали, где вы. Кто-то, кажется мадам Паккар, предложил послать не мешкая записку. Я порылась в вашем бюро, чтобы найти адрес нотариуса. Потом, гладя дочь по головке, я продолжала думать об этой записке с дурными новостями, которая была на пути к вам и неумолимо приближалась. Вы ведь ничего не знали. Вы были у мэтра Репье, рассматривали векселя, обсуждали, куда вложить деньги, и ни о чем не подозревали. Я вздрагивала, представляя ваше удивление при виде этой бумажки, как побледнеет ваше лицо, когда вы поймете все, как вы, пошатываясь, подниметесь и набросите на плечи пальто, наденете цилиндр набекрень, забудете в спешке свою трость. Потом обратный путь до дома через мост, вам будет казаться, что коляска ползет со скоростью улитки. Обледенелые мостовые, забитые транспортом проезды. И ужасный стук вашего сердца.

Выражение вашего лица. Я никогда его не забуду. Для вас, как и для меня, маменька Одетта была всем. Она была нашей опорой в жизни, источником мудрости. Мы были ее детьми, и она нежно нас опекала. Кто позаботится о нас теперь?

Этот страшный день тянулся бесконечно. Волнами наплывали соболезнования, цветы, визитные карточки, шепот и невнятное бормотание, траурные одежды, подчеркивающие безнадежное отчаяние. Входная дверь, задрапированная черным, прохожие, осеняющие себя крестным знамением.

Но дом защищал меня, надежно удерживал в своих стенах, как прочный корабль во время бури. Он поддерживал и успокаивал меня. Вы были заняты бумажной волокитой и организацией похорон на Южном кладбище, где покоились ваш отец и его родители. Заупокойная месса должна была состояться в церкви Сен-Жермен. Я наблюдала за вашей напряженной деятельностью. Виолетта была на редкость молчалива и только прижимала к себе куклу. Вокруг нас в бесконечном хороводе крутились какие-то люди. По временам чья-то дружеская рука пожимала мне руку или подносила воды.

И вновь бескровное лицо маменьки Одетты возникает перед моим взором. Удушье, свистящий хрип. Страдала ли она? Могла ли я ей помочь? Я думала о наших ежедневных походах на рынок, потом еще дальше, до улицы Берьер, и до двора на улице Драгой, где она любила побродить без определенной цели между мастерскими и поболтать с кузнецом. Она ходила мелкими шажками, держа меня за руку, и ее чепец покачивался возле моего плеча. Когда мы доходили до улицы Таран, она останавливалась передохнуть. Ее щеки сильно розовели, а дыхание было коротким. Она смотрела на меня добрыми карими глазами, так похожими на ваши, и улыбалась. «Розочка, до чего же вы хорошенькая!» Моя собственная мать никогда не говорила мне, что я хорошенькая.

* * *

Улица Хильдеберта,

28 сентября 1834 года

Моя дорогая Розочка!

Как пуст наш дом без вас, без Армана и без малышки! Боже, он кажется вдруг таким большим, что даже от стен отдается эхо моего одиночества. Еще две долгие недели до вашего возвращения из Бургундии. Как, скажите на милость, я это выдержу? Мне невыносимо сидеть одной в гостиной. Вязание, газета, Библия — все валится из рук. Теперь, в этом тоскливом одиночестве, я полностью осознала, как много вы для меня значите. Да, вы моя дочь, которой никогда у меня не было. И я чувствую, что я вам ближе, чем ваша собственная мать, да будет она благословенна. Как нам повезло обрести друг друга через моего сына. Вы, Роза, наш свет в окошке. До вашего появления в этих стенах царила несколько угрюмая атмосфера. Вы принесли сюда смех и радость.

Мне кажется, что вы совсем не замечаете этого. Вы, Роза, такая великодушная, такая чистая. Но под мягкостью в вас кроется огромная сила. Иногда я думаю, какой вы станете в моем возрасте. Конечно, я не могу вас представить в образе старой дамы: вы само воплощение молодости. Это прелестное легкое покачивание при ходьбе, золотистая роскошь ваших волос, ваша Улыбка и такие глаза! О да, моя Роза, такие глаза! Никогда они не померкнут. И когда вы станете старой и седой, как я сейчас, ваши глаза все так же будут полыхать синевой.

Почему вы так поздно появились в моей жизни? Я знаю, что мне недолго осталось, врач предупредил меня, что сердце мое сдает, и здесь уж ничего не поделаешь. Я все так же хожу на короткие прогулки, но без вас они совсем не такие приятные. (Меня сопровождает мадам Колевийе, но она слишком медленно ходит, и вокруг нее витает такой неприятный кислый запах…)

Вчера мы видели драку на улице Эшоде. Это было так драматично. Один мужчина, нагрузившись алкоголем, стал приставать к красиво одетой женщине. Другой приказал ему прекратить и оттолкнул его. Но пьяница на него набросился. Раздался зловещий хруст, послышался крик: у бедняги, который пытался защитить женщину, был в кровь разбит нос. Тогда в драку ввязался третий, и не успели мы и глазом моргнуть, как вся улица заполнилась мужчинами, дубасящими друг друга. Дама застыла на месте, крепко вцепившись в зонтик, выглядела она прелестно и в то же время совершенно нелепо. (Вам, несомненно, понравился бы ее наряд, я его запомнила специально для вас: симпатичное платье в синий горошек, покроя «песочные часы» и задорная шляпка со страусовым пером, которое дрожало точно так же, как и его хозяйка.)

Возвращайтесь поскорее, моя дорогая Розочка, и привозите в полном здравии моего любимого сына и нашу малютку.

Обожающая вас свекровь,

Одетта Базеле

***

Я плохо спала в эту ночь, меня опять мучил кошмар. Человек, забравшийся в дом, медленно поднимался по лестнице. Он не спешил, отлично сознавая, что я сплю наверху. Как ясно я слышала скрип ступеней, и какой меня охватывал ужас. Я знаю, как опасно оживлять прошлое. Это вызывает волнения и сожаления. Но дело в том, что прошлое — это все, что мне осталось.

Теперь я одна, любовь моя. Виолетта и мой чванливый зять полагают, что я уже на пути к ним. Внуки ждут свою бабушку. Жермена недоумевает, куда делась мадам. Мебель прибыла еще на прошлой неделе, а несколько дней тому назад были отправлены сундуки и чемоданы. Жермена распаковала, должно быть, всю одежду, и моя комната в их большом доме над Луарой уже ждет меня. Цветы на ночном столике. Чистые простыни. Когда они начнут беспокоиться, то, конечно, напишут. Но мне это уже безразлично.

Лет пятнадцать назад, когда префект начал массовые разрушения, мы узнали, что жилище моего брата будет снесено ради продолжения Севастопольского бульвара. Эмиля это, похоже, не обеспокоило, потому что ему полагалась хорошая компенсация. Он решил переехать с супругой Эдит и детьми в западную часть города, где проживала семья ее матери. Эмиль не похож на вас, он не чувствует привязанности к домам. Для вас дома обладают душой и сердцем, они живут и дышат. У домов есть память. Сегодня Эмиль уже пожилой господин, у него подагра, а голова совершенно лысая. Вы бы его не узнали. Я нахожу, что он похож на нашу мать, хотя — по счастью! — в нем нет ни ее тщеславия, ни ее пустоты. Просто, в отличие от меня, у него длинный нос и ямочка на подбородке, как у нее.

После смерти нашей матери (вскоре после государственного переворота) и после того, как был снесен дом Эмиля, мы виделись с ним не часто. Мы даже не съездили в Вокрессон посмотреть его новое жилище. Но вы любили моего младшего брата, Мимиля, как мы его ласково называли. Вы были к нему привязаны как к своему собственному братишке.

Однажды днем мы решили отправиться в район нового строительства, чтобы посмотреть, как продвигаются работы. К тому времени Эмиль с семьей уже обосновался на новом месте. Вы медленно шли, Арман, из-за болезни вы ослабели, жить вам оставалось всего два года. Но вы еще могли не спеша прогуливаться, опираясь на мою руку.

Мы не были готовы к тому, что нас ожидало. Это не был Париж, это было поле битвы. От нашего мирного Сен-Жерменского предместья ничего не осталось. Мы прошли по улице Сент-Андре-дез-Ар, рассчитывая выйти, как обычно, на улицу Пупе, но она исчезла. На ее месте зияла гигантская яма, по краю которой торчали остовы разрушенных домов. Мы в изумлении оглядывались. Куда же, скажите на милость, делся дом Эмиля? И весь его квартал? Где ресторан на улице Порт, в котором мы праздновали наше бракосочетание? А знаменитая булочная на улице Персе? И куда подевалась лавочка, в которой я как-то купила модные вышитые перчатки для маменьки Одетты? Ничего не осталось. Мы с удивлением медленно продвигались вперед.

Потом мы обнаружили, что улица Ля-Арп грубо укорочена, как и улица Серпант. Вокруг опасно кренились шаткие стены. На них еще виднелись обрывки обоев, закопченные следы бывших дымоходов, двери, повисшие на петлях, нетронутые пролеты ступеней, спирально поднимавшиеся в пустоту. Это было отвратительное, но завораживающее зрелище, и сегодня при одном только воспоминании о нем во мне поднимается омерзение.

Мы осторожно прокладывали дорогу до обитаемых мест, с тоской заглядывая в котлованы. Орды рабочих, вооруженных заступами, лопатами и кувалдами, как армейские полки, разбрелись среди гор строительного мусора. Их окружали зыбкие ядовитые облака. Вереницы повозок волокли доски. Здесь и там полыхали огромные костры, их пламя пожирало балки и деревянные обломки, которые ежеминутно подбрасывали рабочие.

Стоял ужасный шум. Знаете, я еще и сейчас слышу крики и вопли рабочих, невыносимый звук ударов заступов, дробящих камень, оглушительные удары, от которых земля дрожала у нас под ногами. Вскоре наша одежда покрылась тонким слоем сажи, обувь отяжелела от грязи, а подол моего платья намок. Наши лица были в серой пыли, а во рту пересохло. Мы кашляли и всхлипывали, по щекам катились слезы. Я чувствовала, как дрожит ваша рука. И мы не были единственными зрителями. Пришли и другие люди, чтобы наблюдать за этими разрушениями. Глубоко потрясенные, с грязными лицами и слезящимися глазами они разглядывали стройку.

Как и все парижане, мы знали, что некоторые части нашего города подлежат обновлению, но мы и представить себе не могли такого ада. А ведь здесь, думала я, парализованная этим зрелищем, жили люди, здесь был их очаг. На осыпающейся стене виднелись остатки камина и неясный след картины, которая когда-то там висела. Эти веселенькие обои украшали, должно быть, чью-то спальню, здесь кто-то спал и видел сны… И что от всего этого осталось? Пустота.

Жить в Париже при нашем императоре все равно что жить в осажденном городе, который с каждым днем зарастает нечистотами, строительным мусором, пеплом и грязью.

Глаза все время щипало, на волосы оседала тонкая серая пыль. Какая ирония судьбы, думала я, помогая вам отряхнуться, совсем рядом с этим полем разрушений продолжают спокойно существовать другие парижане. Но это было только начало, мы и представить себе не могли, что нас ждет. Три или четыре года мы ждали, когда закончатся эти работы по украшению столицы. Откуда нам было знать, что префект не остынет, что еще на протяжении долгих пятнадцати лет придется жить в этом нечеловеческом ускоренном темпе экспроприации и разрушения собственности.

Мы решили, что пора вернуться домой. Вы были смертельно бледны и дышали с трудом. Как нам добраться до улицы Хильдеберта? Мы находились в совершенно незнакомом месте. Охваченные паникой, мы кружили в кромешном аду, нас накрывали тучи пепла, оглушали взрывы, угрожали лавины кирпича. Обувь была облеплена грязью и отбросами, а мы безнадежно все старались найти выход. «Посторонитесь, ради бога!» — раздался злобный вопль, когда невдалеке от нас с оглушительным грохотом рухнул целый фасад, сопровождаемым звоном разбитого стекла.

На возвращение ушли часы. В тот вечер мы долго молчали. Вы едва притронулись к ужину. Ваши руки дрожали. Я поняла, что наш поход был страшной ошибкой. Я старалась вас успокоить, повторяя те же слова, что вы произнесли еще при назначении префекта: «Они никогда не тронут ни церкви, ни домов вокруг них, нашему дому ничего не грозит».

Вы не слышали меня. Ваши неподвижные глаза были широко раскрыты, и я понимала, что вы все еще видите, как рушится фасад, как толпы рабочих набрасываются на здания, а всепожирающее пламя бушует в ямах. Мне кажется, что с этого момента признаки вашей болезни стали более явными. Раньше я их не замечала, но теперь они стали очевидны. Ваши мысли путались. Вы испытывали беспокойство, рассеянность, у вас был отсутствующий вид. И с этого момента вы начали отказываться выходить из дома даже на короткую прогулку в сад. Вы оставались в гостиной. Сидя очень прямо и глядя на дверь, вы проводили целые часы, не обращая внимания ни на меня, ни на Жермену, ни на тех, кто пытался с вами заговорить. Вы бормотали, что вы человек дома. Да, именно таким вы и были. Никто не прикоснется к вашему дому. Никто.

После вашей смерти разрушения продолжались, все так же под безжалостным наблюдением префекта и его жаждущей крови команды, но это происходило в других частях города. А я думала только о том, как научиться выживать без вас.

Но два года тому назад, задолго до получения письма, произошло одно событие. И тогда я все поняла. Да, я поняла.

Это случилось в тот момент, когда я выходила с настойкой ромашки из лавки мадам Годфин. Я увидела приличного мужчину, который стоял на углу улицы перед фонтаном. Он старательно устанавливал фотографический аппарат, а его услужливый помощник крутился рядом. Помнится, было еще совсем рано, и улица оставалась безлюдной. Мужчина был маленький и коренастый, с седеющими волосами и усами. Раньше я редко видела такие аппараты, только у фотографа на улице Таран, где делали наши портреты. Поравнявшись с ним, я замедлила шаг, присматриваясь, как он работает. Это выглядело сложной задачей. Сначала я не могла понять, что именно он фотографирует, потому что, кроме меня, на улице никого не было. Его прибор был направлен в сторону улицы Сизо. Пока он хлопотал возле своего аппарата, я вежливо спросила у его молодого помощника, что они делают.

— Месье Марвиль[2] — личный фотограф префекта, — заявил молодой человек, гордо выпячивая грудь.

— Понимаю… — отвечала я. — Но кого же сейчас снимает месье Марвиль?

Помощник презрительно, с головы до ног, окинул меня взглядом, словно я сказала необычайную глупость. У него было туповатое лицо и скверные для его возраста зубы.

— Но он не фотографирует людей, мадам. Он фотографирует улицы. — И он вновь приосанился, чтобы изречь: — По приказу префекта месье Марвиль с моей помощью фотографирует те улицы Парижа, которые будут разрушены ввиду нового строительства.

* * *

Вокрессон,

28 апреля 1857 года

Моя дорогая сестра!

Мы уже обустроились в нашем новом владении, в Вокрессоне. Я думаю, что вам потребуется час или два, если вы с Арманом соберетесь нас посетить, на что я очень надеюсь. Но я понимаю, что этот визит зависит от состояния здоровья твоего супруга. В последний раз, когда я с ним виделся, его здоровье было уже подорвано. Я пишу эти строки, чтобы сказать, что то, что с вами происходило в последние годы, представляется мне очень несправедливым. Вы с Арманом всегда казались такой счастливой парой. Мне кажется, редко встречаются столь благополучные люди. Ты, конечно, помнишь наше несчастное детство, отсутствие любви со стороны нашей матери (да упокоится душа ее с миром). Я создал семью с Эдит, но не думаю, что нас с супругой связывают такие глубокие и прочные узы, какие связывают тебя с мужем. Да, жизнь оказалась к вам жестока, и я до сих пор не смею упоминать имени моего племянника. Но, несмотря на удары судьбы, вам с Арманом всегда удавалось справиться с трудностями, что меня безмерно восхищает.

Роза, надеюсь, наш новый дом тебе понравится. Он стоит на возвышенности и окружен большим зеленым садом. Дети просто в восторге. Дом просторный, солнечный и очень светлый. Он далеко от городского шума и пыли и далеко от начинаний префекта. Иногда я думаю, что Арману было бы лучше в таком месте, как наше, чем на темной улице Хильдеберта. Чудесный запах травы, деревья, пение птиц. Но я не забыл, что вы так любите свой квартал. Правда, странно? Все наше детство на площади Гозлен я мечтал, что когда-нибудь оттуда уеду. Мы с Эдит долго прожили на приговоренной к сносу улице Пупе, но я всегда знал, что не останусь в городе. Когда мы получили письмо из префектуры, извещающее о скором сносе нашего дома, я понял, что наконец-то появилась возможность изменить жизнь, на что я всегда так надеялся.

Ты полагаешь, Роза, что улице Хильдеберта ничто не грозит, потому что она находится возле церкви Сен-Жермен. И я помню, как много значит для Армана родной дом. Его потеря стала бы настоящей трагедией. Но не кажется ли тебе, что довольно безрассудно придавать такое значение дому? Не считаешь ли ты, что было бы разумнее уехать из города? Я мог бы помочь вам найти хорошее место здесь, в Вокрессоне, недалеко от нас. Тебе нет и пятидесяти, еще есть время перебраться в другое место и начать новую жизнь. Знай, мы с Эдит тебе поможем. Виолетта удачно вышла замуж, ее детям очень нравится в Туре, ей не нужна постоянная помощь родителей. Вас ничто уже не удерживает в Париже.

Умоляю тебя, Роза, обдумай мое предложение. Подумай о здоровье твоего супруга и о своем благополучии.

Любящий тебя брат,

Эмиль

***

Какое облегчение знать, что ни одна живая душа не прочтет мои каракули, написанные в этом чулане. Я чувствую себя независимой, и груз признаний не так тяжко давит на меня. Вы здесь, Арман? Вы меня слышите? Уверена, что вы рядом. Мне хотелось бы иметь фотографический аппарат, как у месье Марвиля, и запечатлеть на фотографиях каждую комнату нашего дома, чтобы сохранить его навсегда.

Я начала бы со спальни. Это сердце нашего дома. Когда грузчики вынесли мебель, чтобы отправить ее к Виолетте, я долго оставалась в спальне — там, где напротив окна стояла кровать. И я думала: вы родились здесь, здесь вы и умерли. И здесь же я произвела на свет наших детей.

Я никогда не забуду светлых канареечных обоев, бархатных портьер цвета бордо, металлических карнизов со стрелами на концах. Мраморный камин. Овальное зеркало в золоченой раме. Красивый письменный столик, его ящички, где хранились письма, марки и вставочки с перьями. Маленький инкрустированный палисандровый столик, где вы держали очки и перчатки, а я — книги, купленные в лавке месье Замаретти. Большая кровать красного дерева с бронзовыми украшениями, а с левой стороны, там, где вы спали, ваши домашние серые войлочные туфли. Нет, я никогда не забуду, как, даже в зимние дни, там играло по утрам солнце, как его победоносные лучи скользили по стене, превращая желтые обои в жарко пылающее пламя.

При мысли о нашей спальне я вновь вспоминаю острую боль родовых схваток. Говорят, женщины со временем забывают эту боль, но это не так, и я никогда не забуду тот день, когда родилась Виолетта. Моя мать никогда не говорила со мной о сложностях жизни. А впрочем, о чем она вообще со мной говорила? Сколько ни думаю, не могу вспомнить ни одного интересного разговора. Ваша мать тихонько шепнула мне несколько слов, когда я уже лежала в постели, готовясь родить нашего первого ребенка. Она пожелала мне быть стойкой, что привело меня в оцепенение. Врач-акушер, невозмутимый господин, скупился на слова. А навещавшая меня повитуха вечно торопилась, потому что ее услуги требовались другой даме нашего квартала. Начало беременности проходило у меня легко, почти без тошноты или других неприятностей. В двадцать два года я была в расцвете сил.

Изнуряющая жара лета 1830 года. Несколько недель подряд не было дождя. У меня начались схватки, и стреляющая боль в спине становилась все сильнее. Я вдруг подумала, что, возможно, меня ожидает что-то ужасное. В те минуты я еще не осмеливалась стонать. Я лежала, вытянувшись на постели, маменька Одетта поглаживала мою руку. Повитуха пришла поздно. Ей пришлось пробиваться сквозь толпу мятежников, и она явилась запыхавшаяся, с чепцом набекрень. Мы не имели ни малейшего представления о том, что происходит на улицах. Она тихонько сообщила вам, что начались манифестации и дело принимает плохой оборот. Она думала, что я не слышу, но она ошибалась.

Время шло, и я начала понимать, что имела в виду маменька Одетта, пожелав мне «быть стойкой». Становилось совершенно ясно, что наш ребенок решил появиться на свет в самый разгар революции. На нашей маленькой улице слышался все возрастающий гул восстания. Сначала донеслись вопли и крики, ритмичный перестук сабо. Перепуганные соседи сообщили, что королевская семья бежала.

До меня все доносилось издалека. Мне положили на лоб мокрое полотенце, но это нисколько не уменьшало боли и не приносило прохлады. Иногда подступала тошнота, мои внутренности скручивались узлом, но меня рвало только желчью. Вся в слезах, я призналась маменьке Одетте, что не вынесу этого мучения. Она старалась меня успокоить, но я чувствовала, что сама она неспокойна. Она все время подходила к окну и смотрела на улицу. Потом она спустилась вниз, чтобы поговорить с соседями. Казалось, никто не думал обо мне и о моем ребенке. Всех волновал только мятеж. Что же произойдет, если все уйдут из дому, даже повитуха, и бросят меня здесь одну, беспомощную, неспособную даже пошевелиться? Неужели все женщины проходят через подобный ужас или только я? Испытала ли эти страдания моя мать? И маменька Одетта, когда производила вас на свет? Невысказанные вопросы, которые я не смела тогда додумать до конца и только теперь могу записать, потому что уверена, что никто не прочтет этих строк.

Я помню, что заплакала и не могла уже остановиться, страх разрывал мне желудок. Корчась на влажной от пота постели, я слышала крики через открытые окна: «Долой Бурбонов!» Глухой грохот пушек заставил всех вздрогнуть, повитуха не переставала нервно креститься. Вблизи слышался сухой треск ружейной стрельбы, а я молилась, чтобы ребенок поскорее родился и чтобы кончилось восстание. Я нисколько не волновалась за судьбу нашего короля и не думала, что станет с нашим городом. Я эгоистично думала о себе, даже не о ребенке, только о себе и о своем чудовищном страдании.

И это длилось часы, потом день сменил ночь, а раскаленные щипцы продолжали терзать мое тело. Вы незаметно удалились и находились, вероятно, в гостиной вместе с маменькой Одеттой. Вначале я прилагала неимоверные усилия, чтобы не кричать, но вскоре на меня стали накатываться волны непереносимой боли. Я уже не могла сдерживать вопли, но все же старалась их заглушить влажной ладонью или подушкой. Потом, в бреду своих страданий, я стала кричать в полный голос, не обращая внимания на открытые окна и на ваше присутствие этажом ниже. Я никогда не кричала так сильно и так громко. Мое горло охрипло. Слезы иссякли. Мне казалось, что я умираю. И в моменты приступов самой невыносимой боли я действительно желала смерти.

Ребенок наконец родился, когда с адской силой ударил в набат мощный колокол собора Нотр-Дам, звон отдавался в моем измученном мозгу как удары тяжелого молота. Это случилось в самый разгар мятежа, на третий кровавый день, когда была приступом взята Ратуша. Маменька Одетта узнала, что над крышами, вместо бело-золотого знамени Бурбонов, теперь развевается трехцветное знамя французского народа. Ну а вам, Арман, стало известно, что среди гражданского населения были многочисленные жертвы.

Родилась девочка. Я была слишком измучена, чтобы почувствовать разочарование. Ее положили мне на грудь, и, рассматривая это сморщенное гримасничающее создание, я не испытала, к своему удивлению, никакого прилива любви, никакой гордости. Жалобно пискнув, новорожденная оттолкнула меня своими крохотными кулачками. И через тридцать восемь лет в наших отношениях ничего не изменилось. Я не понимаю, что случилось. И не могу этого объяснить. Для меня это остается загадкой. Почему одного ребенка любят, а другого — нет? Почему ребенок отталкивает свою мать? Чья здесь вина? Почему это определяется с самого рождения? И почему уже ничего нельзя изменить?

Ваша дочь превратилась в жесткую женщину, состоящую из костей и углов. В ней нет ни грана вашей мягкости или моей приветливости. Как можно выносить ребенка, плоть от плоти твоей, и не ощущать его родным? Я считаю, что она похожа на вас: у нее ваши глаза, ваши темные волосы и ваш нос. Ее не назовешь хорошенькой, но если бы она почаще улыбалась, то была бы красивой. В ней нет даже живости моей матери, ее тщеславного кокетства, которое временами казалось почти потешным. Что увидел в ней мой зять, элегантный и корректный Лоран? Вероятно, безукоризненную хозяйку дома. Видимо, она хорошо готовит. И твердой рукой управляет хозяйством своего мужа, сельского врача. А их дети… Клемане и Леон… Я почти не знаю их… Уже несколько лет я не видела их милые личики.

И сегодня я сожалею только об этом. Как бабушка, я хотела бы иметь прочные связи со своими потомками. Но слишком поздно. Возможно, я превратилась в несведущую мать, потому что была несостоявшейся дочерью. Быть может, отсутствие любви между мной и Виолеттой — это моя вина. Быть может, я достойна порицания. Я мысленно вижу, как вы гладите меня по руке, словно желаете сказать: «Ну будет, будет». Но видите ли, Арман, я ведь так любила малыша. Конечно, можно сказать, что так случилось из-за сложившейся ситуации. Сегодня, на закате дней, я могу оценивать прошлое и утверждать это почти без боли. Но не без угрызений совести.

Как мне вас не хватает, мой дорогой. Я смотрю на вашу последнюю фотографию, сделанную на смертном одре. На вас красивый черный костюм, который вы надевали в торжественных случаях. Волосы с едва заметной проседью и усы тщательно расчесаны. Руки сложены на груди. Сколько раз после вашей смерти созерцала я этот портрет? Тысячи, наверное.

* * *

Я только что пережила непередаваемый ужас, мой любимый. Мои руки еще дрожат, и я пишу с трудом. Пока я пристально всматривалась в каждую черту вашего лица, входная дверь задрожала от мощных ударов. Кто-то пытался войти. Я вскочила, опрокинув чашку. Мое сердце готово было вырваться из груди. Я замерла. Могли ли они меня услышать? Догадаются ли, что в доме кто-то есть? Я медленно подкралась к входной двери. Снаружи слышались голоса, кто-то топтался возле двери. Щеколда опять задергалась. Затаив дыхание, я приложила ухо к двери. Мужские голоса звонко разносились в утреннем морозном воздухе.

— Этот дом скоро сломают, работы должны начаться на следующей неделе. Хозяева уже уехали, и дом пуст, как яичная скорлупа.

Сильный удар потряс деревянную дверь, и я поспешно отпрянула.

Эта старая дверь чертовски прочная, — откликнулся другой голос.

— Ты ведь знаешь, как рассыпаются эти дома, — усмехнулся первый. — Не надо много времени, чтобы его разрушить, да и всю улицу вместе с ним.

— Точно, глазом не успеешь моргнуть, как сметут и эту улочку, и ту, что за углом.

Кто эти мужчины? — гадала я, пока они удалялись. Я следила за ними через щель в ставнях. Два молодых парня в неприметной одежде. Возможно, из команды префекта, которая занимается обновлением и украшением города. Во мне вспыхнула злость. У этих людей нет сердца, они не лучше вампиров, бездушные и бесчувственные. Разве их беспокоит, что будет с разбитой вдребезги жизнью после разрушения дома? Нет, конечно нет.

Префект и император мечтают о современном городе. Об огромном городе. А мы, жители Парижа, просто пешки в этой чудовищной шахматной партии. Прошу прощения, мадам, ваш дом оказался в зоне будущего бульвара Сен-Жермен. Вам придется съехать. «Как мои соседи пережили все это? — думала я, осторожно подбирая осколки разбитой чашки. — Наверное, они заливались слезами, покидая свои жилища?» Где теперь приятное семейство Бару, проживавшее чуть дальше по улице? У мадам Бару сердце разрывалось при одной мысли, что придется расстаться с улицей Хильдеберта. Она, как и я, поселилась здесь, выйдя замуж, и все ее дети родились в том доме. Где они теперь? Месье Замаретти заглянул проститься перед самым приказом об освобождении помещений. Он начал новое дело, открыл лавку на улице дю Фур. Он поцеловал мне руку на итальянский манер, а потом, кланяясь и суетясь, пообещал навестить меня в Туре, у Виолетты. И мы оба прекрасно понимали, что свидеться нам не суждено. Но я никогда не забуду Октава Замаретти. После вашей кончины они с Александриной спасли мне жизнь. Спасли жизнь? — Догадываюсь, что вы крайне удивлены. Я расскажу об этом позднее. Мне нужно многое поведать вам об Октаве Замаретти и Александрине Валькер. Потерпите немного, мой дорогой друг.

Месье Жюбер скрылся из виду вскоре после публикации декрета о выселении. Его типография пришла в запустение. Я все думаю: куда он уехал и что стало с десятком служащих, которые зарабатывали там свой хлеб насущный? Я не очень-то жаловала мадемуазель Вазембер и ее кринолины. Она, вероятно, нашла себе покровителя, дамочки с такими формами легко устраиваются. Мне уже не хватает мадам Годфин, приветливой улыбки, которой она меня встречала, когда я приходила за отварами в ее безукоризненно аккуратную лавку, пропахшую ароматными травами, специями и ванилью.

Трудно представить, что мой мирок, состоящий из знакомых с нашей улицы — Александрина с ее дивными цветами, месье Бугрель с его трубочкой, месье Эльдер, вежливо раскланивающийся со своей клиентурой, месье Монтье и соблазнительный аромат шоколада, струившийся из его лавки, гортанный смех месье Горация, приглашающего отведать кулинарные новинки, — трудно поверить, что все они обречены исчезнуть из моей жизни. Наша живописная улица с узкими домами, обступившими церковь, будет сметена с лица земли.

Я точно знала, как будет выглядеть бульвар. Я достаточно долго наблюдала, что именно префект и император насаждают в городе. Наш спокойный квартал будет превращен в пыль, чтобы новая широкая и шумная магистраль пролегла здесь, совсем рядом с церковью. Огромная магистраль. С уличным движением, сутолокой, омнибусами, толпой.

Через сто лет, когда люди будут жить в современном им мире, которого сейчас представить не может никто — даже самые смелые писатели или художники, даже вы, любимый, когда развлекались тем, что воображали будущее, — через сто лет, повторяю, маленькие мирные улочки, расходящиеся как аллеи монастырского двора от церкви, будут навсегда погребены и забыты.

Никто не вспомнит об улице Хильдеберта, об улице Эрфюр или улице Сент-Март. Никто не вспомнит о Париже, который мы с вами любили.

* * *

Среди хлама, который Александрина не успела выбросить, я нашла осколок зеркала. Теперь я могу видеть свое отражение, если осторожно, чтобы не поранить пальцы, держать его под определенным углом. С возрастом изменился овал моего лица, оно вытянулось и стало не таким миловидным. Вы знаете, что я не вертихвостка, но я горжусь своей внешностью и всегда следила за своей одеждой, обувью и шляпками.

Даже сегодня я не хочу быть похожей на старьевщицу. Я, как могу, моюсь, используя воду, которую приносит Жильбер. Духи всегда со мной — те самые, подаренные в прошлом году баронессой де Вресс, когда мы с Александриной побывали у нее на улице Таран, перед тем как отправиться за покупками в магазин «Бон Марше».

У меня все те же глаза, которые вы так любили. Они кажутся то голубыми, то зелеными, в зависимости от освещения. Волосы поседели, осталось лишь несколько золотистых прядей. Мне никогда не приходило в голову красить волосы, как делает наша императрица. Я нахожу это очень вульгарным.

Десять лет, это ведь очень большой срок, да, Арман? Но сам факт, что я вам пишу, странным образом приближает меня к вам. Я почти ощущаю, как вы читаете, стоя за моим плечом, ощущаю ваше дыхание. Я давно не была у вас на кладбище. Мне тягостно видеть эту могилу, ваше имя, выбитое в камне, имена маменьки Одетты и нашего сына Батиста, расположенное как раз под вашим.

В этом письме я впервые называю это имя. Батист Базеле. Ах, как больно! Как страшно больно! Но я не могу уступить боли, Арман. Я должна бороться. Если я сдамся, я в ней утону, лишившись сил.

В день кончины вы в последний раз пришли в себя. В нашей спальне на третьем этаже вы сказали, держа меня за руку: «Роза, сохраните наш дом. Не позволяйте этому барону, этому императору…» Потом ваш взгляд затуманился, вернулась отчужденность, вы вновь перестали меня узнавать. Но мне было достаточно услышанного. Я прекрасно поняла, что вы от меня требуете. Вы лежали неподвижно, жизнь медленно покидала вас, Виолетта рыдала у меня за спиной. В этот момент я осознала задачу, которую вы на меня возложили. Я обещала исполнить. Любимый, прошло десять лет, час приближается, и я не дрогну.

В тот день, когда вы нас покинули, в январе, 14-го числа, мы узнали, что возле старой Оперы, на улице Ле Пелетье, на императора совершено ужасное покушение. Брошены три бомбы, около двухсот человек ранены и с десяток убиты. Лошадей разорвало на куски, а в окрестных домах выбиты все окна. Императорская карета перевернулась, император и императрица лишь чудом избежали смерти. Позднее говорили, что шлейф платья императрицы был в крови одной из жертв, но, несмотря ни на что, она появилась в Опере, чтобы доказать своему народу, что ее нельзя запугать.

Меня не интересовало ни покушение, ни корсиканец Орсини (которого потом гильотинировали), ни мотивы покушения. Вы умирали, и только это имело для меня значение.

Вы мирно, без страданий, скончались в своей кровати красного дерева. Казалось, вы обрели покой, освободившись от этого мира с его заботами, и что вас уже ничто не тревожит. В последние годы я понимала, что вы погружаетесь в болезнь. Она бродила в извилинах вашего мозга, и врачи высказывались очень сдержанно. Эту болезнь нельзя было ни увидеть, ни измерить. Мне кажется, у нее даже не было названия. Ничто не могло ее излечить.

Перед своей кончиной вы уже не переносили дневного света. В полдень вы просили Жермену закрывать ставни гостиной. Иногда вы удивляли меня: сидя в своем кресле, вы вдруг вздрагивали, прислушивались и, насторожившись, говорили: «Роза, вы слышали?» Я ничего не слышала, ни голосов, ни лая, ни хлопанья двери, но отвечала, что да, слышу. И когда вы суетились и, судорожно сжав руки, повторяли, что императрица придет на чай, что Жермена должна купить свежие фрукты, я вновь кивала и отвечала успокаивающим тоном, что, конечно, все будет в порядке. Каждое утро вы внимательно читали свою газету, вы ее тщательно изучали, даже рекламу. И всякий раз, как встречалось имя префекта, вы разражались залпом ругательств, иногда очень грубых.

Арман, которого мне так не хватает, — это не тот пожилой обреченный человек, каким вы стали в пятьдесят восемь лет, перед тем, как смерть забрала вас. Арман, которого я жажду вновь обрести, — это ласково улыбающийся молодой человек, полный сил. Мой любимый, мы были женаты тридцать лет. Я хочу вновь пережить первые дни страсти, почувствовать ваши руки на своем теле, ощутить тайную радость, которую вы мне дарили. Никто никогда не прочтет эти строки, поэтому я могу сказать, каким пылким супругом вы были. В этой спальне на третьем этаже мы любили друг друга, как и должно любить мужчине и женщине. Потом, когда болезнь начала вас подтачивать, любовные ласки становились более редкими и постепенно совсем прекратились. Мне казалось, что я уже не пробуждаю в вас желания. Неужели появилась другая женщина? Мои опасения рассеялись, но их сменила новая тревога, когда я поняла, что вы не испытываете больше желания ни ко мне, ни к какой другой женщине. Вы были больны, и желание покинуло вас навсегда.

В самом конце выдался тот ужасный день. Мы с Мариеттой вернулись с рынка и увидели перед домом ожидавшую нас заплаканную Жермену. Вы ушли из дома. Она не нашла вас в гостиной, и не было ни вашей шляпы, ни вашей трости. Как могло это случиться? Вы ведь не желали покидать дом. И никогда этого не делали. Мы обыскали весь квартал. Заходили во все заведения, начиная с гостиницы мадам Паккар вплоть до лавки мадам Годфин. Никто — ни месье Гораций, который подолгу сидит на пороге своей лавки, ни отдыхавшие рабочие из типографии — не видел, чтобы в то утро вы проходили мимо. О вас не было ни слуху ни духу. Я бросилась в комиссариат возле Сен-Тома-д'Акен и объяснила ситуацию. Пропал мой супруг, не совсем здоровый пожилой господин. Его нет уже три часа. Мне было тяжело описывать вашу болезнь, объяснять им, что у вас не все в порядке с головой, что иногда, во время приступа помешательства, вы можете быть страшным. Вы часто забываете свое имя, призналась я им. Как вы сможете вернуться домой, если забудете и адрес? Комиссар был хорошим человеком. Он попросил дать ваши точные приметы и отправил патруль на поиски. Он просил меня не волноваться, хотя это было совершенно невозможно.

Днем разразилась сильная гроза. Дождь со страшной силой барабанил по крыше, а раскаты грома сотрясали дом. В отчаянии я думала о вас. Что вы сейчас делаете? Нашли ли какое-нибудь укрытие? Приютил ли вас кто-нибудь? Или какой-нибудь мерзкий тип, воспользовавшись вашим состоянием, причинил вам вред?

Дождь лил как из ведра. Я стояла у окна, а Жермена и Мариетта молились за моей спиной. Я не могла больше выдержать и вышла на улицу. Зонтик нисколько не защищал, и я промокла до костей. С трудом дошла я до садов, залитых водой. Они простирались передо мной как море желтой грязи. Я пыталась угадать, куда вы могли пойти. На кладбище? В церковь? В кафе? Темнело, а о вас по-прежнему не было вестей. В отчаянии я, спотыкаясь, вернулась домой. Жермена приготовила теплую ванну. Медленно текло время. Прошло уже более двенадцати часов, как вы ушли. Появился огорченный комиссар. Он отправил людей во все соседние больницы, чтобы узнать, не попали ли вы туда. Все напрасно. Он ушел, пожелав мне не терять надежду. Мы молча уселись за стол, неотрывно глядя на дверь. Наступала ночь. Мы не могли ни есть, ни пить. У Мариетты сдали нервы, она едва держалась на ногах, и я отправила ее спать.

Среди ночи раздался стук в дверь. Жермена бросилась открывать. Перед дверью стоял незнакомый молодой человек в элегантном охотничьем костюме. А рядом стояли вы, изможденный, но улыбающийся, цепляясь за руку отца Леваска. Незнакомец объяснил, что в конце дня они с друзьями отправились поохотиться в лесу Фонтенбло и наткнулись на этого человека, который, похоже, заблудился. Сначала пожилой господин не мог назвать своего имени, но через некоторое время заговорил о церкви Сен-Жермен-де-Пре, и так убедительно, что молодой охотник отвез его туда в своей коляске. Отец Леваск добавил, что тотчас узнал Армана Базеле. А у вас было удивленное и приветливое выражение лица. У меня перехватило дыхание. Лес находился в нескольких километрах отсюда. Однажды мы отправились туда с детьми, и путешествие заняло всю первую половину дня. Как, скажите на милость, могли вы там оказаться?

Я горячо поблагодарила молодого человека и отца Леваска и осторожно ввела вас в дом. Я понимала, что бесполезно вас расспрашивать, что вы ничего не сможете мне объяснить. Мы усадили вас и тщательно осмотрели. Ваша одежда была в грязи и в пыли. К обуви пристали травинки и колючки. Я заметила темные пятна на вашем Жилете. Но больше всего меня беспокоили глубокие порезы на вашем лице и ссадины на руках. Жермена посоветовала, несмотря на поздний час, позвать молодого доктора Нонана. Я согласилась. Она надела пальто и побежала за доктором. Когда он наконец пришел, вы уже мирно, как ребенок, спали, не выпуская моей руки. Я молча плакала — от облегчения и от страха, — сжимая ваши пальцы и заново перебирая события этого дня. Мы так и не узнали, что же произошло, как и почему вы оказались так далеко от города, в лесу, где вы расшибли в кровь лоб. Вы никогда уже этого не расскажете.

Доктор предупреждал, что жить вам осталось недолго, но когда это случилось, потрясение было не менее сильным. И в пятьдесят лет я ощутила, что жизнь кончена. Я осталась одна. По ночам я лежала без сна, вытянувшись на нашей постели, и слушала тишину. До меня уже не доносилось ваше дыхание, шорох простыней. Без вас наша кровать превратилась в холодную сырую могилу. Мне казалось, что сам дом удивляется, куда вы пропали. Невыносимая пустота. Вот ваше кресло, карты, бумаги, книги, перо и чернила, но вас самого здесь нет. Ваше место за обеденным столом кричало о вашем отсутствии. Розовая раковина, которую вы купили у антиквара на улице Сизо. Если ее приложить к уху, то услышишь шум моря. А что нужно делать, когда вас навсегда покидает дорогой человек и вы остаетесь в одиночестве среди привычных повседневных вещей? Как это выдержать? Вид вашей щетки для волос вызывал у меня слезы. Ваша шляпа. Шахматная доска. Серебряные карманные часы.

Наша дочь поселилась в Туре, она жила там уже восемь лет, и у нее было двое детей. Моя мать умерла несколько лет тому назад, а брат Эмиль переехал. Оставались только соседи, и их поддержка оказалась бесценной. Все были ко мне добры. Месье Гораций приносил маленькие бутылочки земляничного ликера, а месье Монтье угощал вкусными шоколадными конфетками. Мадам Паккар звала меня по четвергам на обед в свою гостиницу. А месье Эльдер приглашал по понедельникам вечером на ранний ужин в ресторан «У Полетты». Раз в неделю мне наносила визит мадам Бару. По субботам утром мы с отцом Леваском прогуливались до Люксембургского сада. Но все это не могло заполнить ту зияющую мучительную бездну, которую оставил в моей жизни ваш уход. Вы были скромным человеком, но ваше молчание оживляло огромное пространство, и теперь мне этого не хватало. Мне не хватало вашей надежности и вашей силы.

Я слышу условный стук Жильбера и встаю, чтобы открыть ему дверь. Сегодня утром особенно морозно, и я посинела от холода. Жильбер входит прихрамывая, хлопает руками и притопывает. Вместе с ним врывается порыв ветра, и меня пробивает дрожь. Он идет прямо к плите и энергично раздувает угли.

Я смотрю на него и рассказываю, что какие-то люди из префектуры пытались проникнуть в дом. Он что-то ворчит, потом отвечает:

— Не расстраивайтесь, мадам Роза, сегодня утром они не работают, слишком холодно. Мы можем весь день топить плиту, никто не заметит дыма. Вокруг совершенно пусто. По-моему, стройка на время приостановлена.

Я устраиваюсь поближе к плите, холод, сковавший тело, постепенно отступает. Жильбер что-то разогревает в грязной кастрюле. Аппетитный запах щекочет мне ноздри, в желудке начинает урчать. Почему он все это для меня делает? В ответ на мои осторожные расспросы он ограничивается улыбкой.

После еды он, с кривой улыбкой, протягивает мне письмо. Почтальон с удивлением бродил по кварталу, где улицы сплошь перегорожены. Он не знал, что делать с почтой. Не представляю, как Жильберу удалось заполучить мою корреспонденцию. Это человек, полный загадок, и он обожает меня удивлять.

Как я и думала, это письмо от нашей дочери, написанное больше недели тому назад.

Дорогая мама!

Нас беспокоит ваше отсутствие. Жермена убеждена, что с вами что-то случилось, и я молю Бога, чтобы это было не так. Вы должны были приехать в начале месяца. Все ваши личные вещи уже здесь, а самая громоздкая мебель находится на складе. Лоран слышал, что недалеко от нас продается красивый домик возле реки. Цена совсем невысокая, и нам кажется, что вам будет там хорошо. Вам приятно будет узнать, что в доме, по словам Лорана, нет сырости. И конечно, там найдется место и для Жермены. Рядом живет наша знакомая, очень милая пожилая дама. Но если вы предпочтете остаться у нас, то, разумеется, это тоже возможно.

Дети здоровы и с нетерпением ждут вашего приезда. Клемане прекрасно играет на пианино, а Леон уже учится читать.

Пожалуйста, сообщите подробности вашего приезда. Мы не можем понять, куда вы делись.

Мой супруг уверен, что вам будет полезно для здоровья как можно скорее уехать из Сен-Жерменского предместья и предоставить нам заботу о вас. В вашем возрасте — а ведь вам скоро уже шестьдесят — это просто необходимо сделать. Вы не должны жить в прошлом и погружаться в тоску.

Мы с нетерпением ждем от вас новостей.

Ваша дочь,

Виолетта

Даже ее почерк заставляет меня скрежетать зубами, такой он твердый и суровый. Что делать? Должно быть, у меня был растерянный вид, потому что Жильбер спросил, что случилось. Я объяснила, от кого это письмо и чего хочет Виолетта. Он пожал плечами:

— Напишите ей, мадам Роза. Скажите, что гостите у друзей. Что вы немного задержитесь у них, прежде чем приехать в Тур.

— Но как я отправлю ей письмо? — спросила я.

Опять беспечное пожимание плечами.

— Я отнесу его на почту.

Он покровительственно улыбнулся, обнажив жуткие зубы.

Итак, я пошла за листом бумаги, потом села и написала своей дочери следующее письмо.

Моя дорогая Виолетта!

Я очень сожалею, что доставила столько волнений вам с супругом. Я гощу у своей подруги, у баронессы де Вресс, на улице Таран. Кажется, я тебе уже рассказывала о ней. Это очаровательная дама из высшего общества, с которой я познакомилась через мою цветочницу, мадемуазель Валькер. Да, она молода и годится мне в дочери, но она искренне ко мне привязалась. Нам нравится общество друг друга. Она великодушно предложила мне пожить у нее до переезда к тебе. У нее великолепный дом на улице Таран. Поэтому разрушения нашего квартала меня сейчас нисколько не касаются, я их не вижу.

Мы ходим в магазин «Бон Марше», она возит меня к Ворту, знаменитому портному, у которого я заказала платья. Я пользуюсь ее волшебным гостеприимством и езжу в театры, в Оперу и на балы. Уверяю тебя, это доступно для столь пожилой, шестидесятилетней особы, как я.

Я сообщу тебе дату моего приезда, но не жди меня так скоро, потому что я хочу погостить у баронессы де Вресс как можно дольше.

Передай мой привет и наилучшие пожелания своему супругу и детям, а также моей дорогой Жермене. Скажи ей, что Мариетта нашла хорошее место в зажиточной семье возле парка Монсо.

Любящая тебя мать

Не могу удержаться от улыбки, вспоминая это ироничное письмо. Балы, театры, Ворт — подумать только! Не сомневаюсь, что моя дочь, типичная провинциальная супруга, испытает укол зависти, узнав о моей бурной вымышленной жизни.

Откашлявшись, я прочла письмо Жильберу.

— Почему вы не скажете ей правду? — вдруг спросил он.

— О чем? — удивилась я.

— О причинах, по которым вы здесь остаетесь.

Я немного помолчала, прежде чем ответить:

— Потому что моя дочь этого не поймет.

* * *

Мой малыш часто посещает меня во сне. Я вижу, как он сбегает по лестнице, а потом слышу стук его башмаков по мостовой. Я слышу его голос и смех. Ему шел голубой цвет, и я заказывала для него блузы, курточки и пальто во всех оттенках голубого. Даже картуз. Мой золотисто-голубой принц.

Когда он был младенцем, то спокойно сидел у меня на коленях и смотрел на окружающий мир. Мне кажется, раньше всего он стал различать гравюры в гостиной и портреты над камином. Посасывая пальчик, он следил за всем происходящим своими круглыми глазенками, полными любопытства. Я чувствовала его спокойное дыхание, а его теплое тельце прижималось ко мне.

В такие минуты меня наполняло безмерное счастье. Я действительно чувствовала себя матерью. С Виолеттой, моим первым ребенком, я никогда не испытывала ничего подобного. Да, этот крошка был моим, именно я должна была защищать его и лелеять. Говорят, что матери больше любят сыновей, может быть, в этом кроется истина? Разве не для того мы рождаемся, чтобы производить на свет сыновей? Я знаю, вы любили свою дочь. Она была гораздо больше привязана к вам, чем ко мне.

Во сне я вижу Батиста спящим наверху, в детской. Я восторгаюсь его перламутровыми веками, подрагиванием ресниц. Мягкой округлостью щек. Его приоткрытым ротиком, медленным равномерным дыханием. Я часами любуюсь этим ребенком, пока Виолетта под присмотром няньки играет внизу с подружками.

Я не хотела, чтобы нянька прикасалась к моему сыну, когда он был младенцем. Я понимала, что не следует проводить с ним столько времени, но ничего не могла с собой поделать. Я сама хотела его кормить и ласкать. Он был центром моей жизни, и вы относились к этому доброжелательно. Не думаю, чтобы вы испытывали хоть малейшую ревность. Маменька Одетта точно так же вела себя с вами, поэтому вас это не удивляло. Я повсюду брала его с собой. Он был со мной, если я шла покупать шляпу или шаль. Все лавочники знали нашего сына, рыночные торговки звали его по имени. Но он никогда не хвастал своей известностью и не пользовался ею.

Вот уже двадцать лет я просыпаюсь в слезах, когда вижу его во сне. Мое сердце переполняет страдание. Рядом с вами мне было легче, потому что ночью я могла протянуть руку и почувствовать ваше надежное плечо.

Сегодня рядом со мной никого нет. Какая тишина, какой смертельный холод. Я плачу в одиночестве. Это единственное, что мне хорошо удается.

* * *

Бюсси-ле-Репо,

6 июля 1847 года

Маменька!

Я очень скучаю без вас Виолетты и папеньки. Но мне очень хорошо в Бюсси с Аделью и ее семьей. Поэтому не беспокойтесь. Я скучаю по дому. Здесь очень хорошо. Очень жарко. Вчера мы купались в пруду. Он не очень глубокий, старший брат Адели посадил меня на плечи и вымазался в грязи. Мать Адели готовит эскалопы. Я столько ем, что иногда у меня болит живот. Я скучаю без вас по вечерам, когда ложусь спать. Мама Адели целует меня перед сном, но она не такая красивая, как вы, у нее не такая нежная кожа и духи не такие. Пожалуйста, напишите мне еще одно письмо, почему письма так долго идут. Папа Адели не такой веселый, как папенька. Но все-таки он хороший. Он курит трубку и выдыхает дым вам в лицо. Здесь есть большая белая собака, которую я сначала боялся, потому что она вечно напрыгивает, но это она так здоровается. Ее зовут Принц. Вот бы и у нас была собака. Здесь есть еще и кошка, ее зовут Мелюзина, но она шипит, поэтому я ее не глажу. Я стараюсь писать как можно лучше. Брат Адели исправляет мои ошибки. Он хороший мальчик, я хочу быть, как он, когда буду большим, он на десять лет старше меня. Адель устроила вчера сцену, в ее постели был страшенный огромный паук, маменька, пожалуйста, посмотрите мою постель, чтобы проверить, нет ли там паука, я без вас скучаю и люблю вас, скажите папеньке и моей сестрице, что я их люблю.

Ваш сын Батист Базеле

***

Я почувствовала на своей груди чью-то ледяную руку и в ужасе закричала в полной тишине. Конечно, никого не было, да и кто мог бы отыскать меня здесь, в этой кладовке? Пришлось выждать, чтобы успокоилось сердце и восстановилось нормальное дыхание. Мне все слышится, как скрипят ступени, видится, как широкая веснушчатая ладонь скользит по перилам, я чувствую: он выжидает, перед тем как отворить мою дверь. Избавлюсь ли я когда-нибудь от этого кошмара? Освобожусь ли от этого ужаса? И даже дом не может мне помочь. Кто-кто входит, и дом уже не защита.

Закутавшись в теплые шерстяные шали, я зажигаю свечу и взбираюсь на последний этаж, в детскую. Я давно уже туда не ходила, даже когда дом был жилым. Это длинная комната с низким потолком и выступающими балками. Стоя на пороге, я представляю, что кругом полно игрушек. Я вижу нашего сына, его золотые локоны и прелестное личико. Я проводила в этой комнате часы, играя с Батистом и напевая ему песенки. С дочерью я этого никогда не делала, просто она не давала мне такой возможности.

Мой взгляд блуждает по пустой теперь комнате, и мне вспоминаются счастливые дни, проведенные с моим мальчиком. Однажды вы решили начать ремонт, заделать протекающую крышу, разные трещины и привести все в порядок. Мы осматривали все уголки и закоулки. Появилась бригада энергичных рабочих, которые красили стены, выполняли столярные работы и шлифовали полы. Это была веселая ватага добродушных парней, и мы близко с ними познакомились. Среди них был месье Альфонс, чернобородый бригадир с громким голосом, и его помощник, рыжий Эрнест. Рабочие менялись еженедельно, в зависимости от специальности. По понедельникам вы проверяли проделанные работы и обсуждали с бригадиром ход ремонта. Это занимало много времени, но вы ко всему относились серьезно. Вы хотели, чтобы дом выглядел как можно лучше. Ваш отец и дед не особенно следили за зданием, и вы решили полностью его обновить.

Но даже во время ремонта мы приглашали друзей к обеду или на вечер. Я помню, это целиком меня поглощало: обдумывание меню, плана рассадки гостей, какую комнату приготовить. Все это меня живо интересовало. Меню я старательно записывала в специальную тетрадь, чтобы не подать гостям дважды одно и то же. Я гордилась нашим домом, он выглядел таким уютным и красивым в те зимние вечера, при мягком свете ламп и гудении огня в камине. Да, то были счастливые дни.

С тех пор прошло десять лет, Виолетта превратилась в молчаливую, погруженную в себя девушку. Она все быстро схватывала, была серьезной, но между нами было так мало общего. Нас ничто не связывало, точно так же как мою мать и меня. Я думаю, что с вами она разговаривала чаще, но близости между вами тоже не было. А на Батиста она почти не обращала внимания. Между ними была разница в девять лет. Подобно луне, Виолетта была холодной, далекой и серебристой, а он был как радостное золотистое солнышко, как лучезарное светило.

Батист был ребенком, отмеченным благодатью. Он родился легко и быстро, что меня очень удивило, потому что я готовилась к такой же пытке, какую я испытала с рождением Виолетты. Этот прелестный ребенок появился на свет здоровым, розовым и сильным, с широко открытыми на мир глазами. Как я хотела, чтобы маменька Одетта могла видеть своего внука! Да, это были золотые десять лет, такие же золотые, как кудри нашего сына. Он был простым счастливым ребенком. Он никогда не жаловался, а если уж и случалось такое, то делал это так очаровательно, что таяло любое сердце. Он любил строить домики из цветных кубиков, которые вы подарили ему на день рождения. Он мог часами старательно строить дом. Комнату за комнатой.

«Вот ваша спальня, маменька, — гордо заявлял он. — Сюда заглядывает солнце, как вы любите. А у папеньки кабинет будет вот здесь, с большим секретером, где он сможет раскладывать свои бумаги и заниматься важными делами».

Мне так трудно писать эти строки, Арман. Я страшусь их власти, я опасаюсь, чтобы они не ранили вас, как удар кинжала. Свет свечи танцует на голых стенах. Мне страшно от того, что я должна сказать. Сколько раз на исповеди у отца Леваска я пыталась снять с себя это бремя. Но не хватало сил. Я так и не смогла это сделать.

Странно, но я всегда знала, что Господь заберет моего сына, что наши дни сочтены. Каждое мгновение вызывало восторг — восторг, отравленный страхом. В феврале в нашем городе опять произошла революция. На этот раз я не была прикована к постели и внимательно следила за ее развитием. Мне было сорок лет, и, несмотря на годы, я была еще крепкой и сильной. Мятежи возникали в самых бедных кварталах города. Строились баррикады, улицы перегораживали коваными решетками, перевернутыми телегами, мебелью и стволами деревьев. Вы объяснили мне, что король не сумел положить конец политической коррупции, что свирепствует небывалый экономический кризис. Меня это нисколько не волновало, потому что никак не влияло на мою повседневную жизнь матери и супруги. Цены на рынке резко подскочили, но наш стол был все таким же обильным. Наша жизнь не изменилась. На тот момент.

* * *

Тысяча восемьсот сорок восьмой год. Год первой встречи императора и префекта. Это случилось почти двадцать лет тому назад, а мое сердце все еще кровоточит, когда я пишу эти строки. Батисту было десять лет. Резвый мальчик, он всегда был в движении, непоседливый и быстрый, как молния. Отзвуки его смеха наполняли дом. Вы знаете, я и сейчас иногда слышу его смех.

Появились первые слухи о болезни. Впервые я услышала об этом на рынке. Вспоминали эпидемию, случившуюся в год, когда родилась Виолетта. Тогда умерли тысячи. Основная опасность заключалась в воде. Батист обожал играть у фонтана на улице Эрфюр. За ним наблюдала нянька, а я могла видеть его из окна. Я запрещала ему возиться с водой, и вы тоже, но он все делал по-своему.

Все произошло очень быстро. Газеты уже пестрели некрологами, с каждым днем росло число жертв. Страшное слово «холера» наводило на всех ужас. Скончалась одна дама с улицы Эшоде. Ежедневно сообщалось о новых смертях. Страх овладел нашим кварталом.

А потом, как-то утром, Батист упал на кухне. Он с воплями рухнул на пол, крича, что у него судороги в ноге. Я бросилась к нему. Внешне нога выглядела обычно. Я успокаивала его как могла. Но его лоб был влажным и горячим. Он плакал, корчась от боли. У него в животе урчало. Я твердила себе, что этого не может быть. Нет, только не мой сын, не мой дорогой сын. Помню, как я звала вас, выйдя на лестницу.

Мы перенесли Батиста в детскую, послали за врачом, но было уже слишком поздно. По выражению вашего лица я поняла, что вам все ясно, но вы не сказали мне тогда ни слова. За несколько часов вся жидкость ушла из пылающего жаром тела, которое корчилось на кровати от боли. Жидкость изливалась, сочилась из него, а я могла только наблюдать. «Сделайте же что-нибудь! — умоляла я. — Вы должны спасти моего сына!»

Весь день молодой доктор Нонан обертывал поясницу моего мальчика свежей корпией, поил его чистой водой, но все было тщетно. Казалось, руки и ноги Батиста окунули в черную краску. Его розовое личико, теперь исхудавшее и восковое, приобрело страшный синеватый оттенок. Его круглое личико осунулось и вытянулось, вместо него появилась незнакомая маска. В запавших глазах уже не было слез. Простыни набухли от испражнений, тело истекало тошнотворными ручейками.

«Теперь нам всем нужно молиться», — прошептал отец Леваск. Вы вызвали его в те ужасные последние мгновения, когда стало ясно, что надежды больше нет. Мы зажгли свечи, и комната наполнилась бормотанием горячих молитв.

Когда сегодня я вновь вхожу в эту комнату, то вспоминаю вонь, свечи, непрекращающиеся молитвы и тихое рыдание Жермены. Вы сидели рядом со мной, прямой как палка, и только иногда ласково сжимали мои пальцы. Я потеряла голову от горя. Я не могла понять вашего спокойствия. Помню, я подумала: может быть, мужчины легче переносят смерть ребенка, потому что не они его рожали? А матери, наверное, связаны со своими детьми какой-то тайной и сокровенной физической нитью, о которой отцам не дано знать?

В ту ночь я смотрела, как умирал мой любимый сын, и поняла, что жизнь утратила для меня всякий смысл.

На следующий год Виолетта вышла замуж за Лорана Песке и переселилась в Тур. Но после смерти моего мальчика меня уже ничто не волновало.

Погрузившись в какое-то отупляющее оцепенение, я отрешенно наблюдала за собой. Помню, что вы советовались о моем здоровье с доктором Нонаном. Он навестил меня. В сорок один год мне было поздно рожать еще одного ребенка. Да и никакой другой ребенок и не смог бы заменить мне Батиста.

Но я-то знала, почему Господь отнял у меня сына. Я дрожу не от холода, а от этой мысли.

Простите меня.

* * *

Улица Хильдеберта,

20 августа 1850 года

Роза моего сердца!

Я не в силах видеть ваши страдания, ваше горе. Он был самым чудесным ребенком, самым прелестным мальчуганом, но, увы! Бог решил призвать его к себе, и мы должны смириться перед его выбором, мы ничего уже не можем изменить, любовь моя. Я пишу эти строки, сидя перед камином, и только свет свечи колеблется в ночной тишине. Вы наверху, в своей спальне, стараетесь немного забыться. Я не знаю, как вам помочь, и чувствую себя бесполезным. Это ужасное ощущение. Если бы только маменька Одетта была с нами, чтобы утешить вас. Но она уже давно нас покинула, и ей не довелось увидеть нашего мальчика. В эти страшные минуты она сумела бы окружить вас любовью и нежностью. Почему мы, мужчины, так беспомощны в этих делах? Почему мы не умеем дать душевный покой и утешение? Я ужасно себя упрекаю, пока пишу вам письмо. Я просто никчемный супруг, раз не умею вас утешить.

После смерти Батиста вы превратились в собственную тень. Вы похудели, побледнели, перестали улыбаться. Даже во время свадьбы нашей дочери, во время того великолепного праздника на берегу реки, вы ни разу не улыбнулись. Это отметили все присутствующие и потом говорили мне об этом: ваш сильно обеспокоенный брат, и ваша мать, которая обычно не замечает вашего настроения, и даже ваш новоиспеченный зять имел со мной осторожный разговор по поводу вашего состояния. Кое-кто советовал отправиться с вами в путешествие на юг, на берег моря, где тепло и много солнца.

Ваши грустные, устремленные в пустоту глаза разрывают мне сердце. Что делать? Сегодня я бродил по кварталу в поисках какой-нибудь вещицы, чтобы вызвать вашу улыбку. И вернулся ни с чем. Я сидел в кафе на площади Гозлен и читал газеты, заполненные сообщениями о смерти Бальзака. Но я совсем не был опечален, хотя это один из моих любимых писателей. У него тоже была супруга, которую он горячо любил, так же, как я люблю вас, со страстью, поглощающей всю мою жизнь.

Роза, любовь моя, я грустный садовник, который не знает, что нужно сделать, чтобы вернуть своему прекрасному цветку его блистательную красоту. Роза, сейчас вы словно застыли. Вы словно не решаетесь расцвести, словно не осмеливаетесь довериться мне, околдовать меня пленительным ароматом распустившегося, цветка. Вина ли в том вашего садовника? Наш любимый сын нас покинул, но разве наша любовь утратила свою власть? В ней наша сила, и мы должны беречь ее, если хотим выжить. Эта любовь возникла раньше нашего ребенка, это она дала ему рождение. Мы должны хранить ее и лелеять. И радоваться ей. Я разделяю ваше горе, я чту память нашего сына, которого я оплакиваю как отец, но разве мы не можем оплакивать его вместе как любовники? Разве не был он рожден двумя пылкими любовниками? Я так хотел бы вновь вдохнуть восхитительный аромат вашей кожи, мои губы горят от нетерпения покрыть ваше тело тысячей поцелуев, руки дрожат от мысли о ласках всего вашего желанного тела, которое знаю и почитаю только я. Хочу почувствовать, как вы трепещете под нежными ласками, в моих безумных объятиях. Я изголодался по вашей любви, я хочу вкусить нежность вашего тела, вашу близость. Хочу вновь познать тот лихорадочный восторг, который объединял нас как любовников, как мужа и жену, предающихся глубокой и искренней любви в мирном королевстве нашей спальни.

Роза, я буду биться из последних сил, чтобы вернуть вам веру в нашу любовь, в нашу жизнь.

Вечно ваш,

Арман, ваш супруг

***

Мне захотелось прерваться, какое-то время я была неспособна писать дальше. Но сейчас, когда мое перо вновь заскользило по бумаге, я снова почувствовала нашу связь. Я редко писала вам письма. Мы ведь никогда не разлучались, правда? Но я сохранила все ваши коротенькие стишки. Ведь их нельзя назвать настоящими стихами? Это слова любви, которые я находила повсюду. Когда меня охватывает желание, я сдаюсь. Я вынимаю их из кожаного мешочка, где я храню ваше обручальное кольцо и ваши очки.

Свет ваших глаз как солнца лучик,

Что смотрит только на меня

Сквозь разорвавшиеся тучи.

А вот еще:

Волшебнице Розе шипы не нужны.

Любовью и лаской бутоны полны.

Незнакомец счел бы их, вероятно, ребячеством. Но что мне до этого.

Когда я их перечитываю, я вновь слышу ваш красивый низкий голос, которого мне больше всего не хватает. Почему мертвые не могут с нами говорить? Вы бы тихонько переговаривались со мной, когда я пью утренний чай, нашептывали бы мне разные слова по ночам, когда, вытянувшись на постели, я слушаю тишину. И я хотела бы слышать смех маменьки Одетты, воркование моего сына. Голос моей матери? Вот уж нет. Я нисколько без нее не скучаю. Когда она совсем состарилась и умерла в своей постели на площади Гозлен, я ничего не ощутила, даже намека на грусть. Вы с Эмилем были рядом и не сводили с меня глаз. Я оплакивала не свою мать, а вашу. Думаю, что вы это поняли. И я постоянно оплакивала своего сына. Долгие годы я через день ходила пешком на его могилу на Южное кладбище у заставы Монпарнас. Иногда вы сопровождали меня. Но чаще я бывала одна.

Когда, в любую погоду, я сидела у его могилы, меня охватывал странный мучительный покой. Я не хотела ни с кем разговаривать, и, если кто-нибудь подходил слишком близко, я раскрывала зонтик. Одна дама моего возраста приходила на соседнюю могилу так же часто, как я. Она тоже сидела там часами, сложив руки на коленях. Сначала присутствие этой дамы мне мешало. Но скоро я привыкла. Мы ни разу не обменялись ни словом. Иногда мы коротко кивали друг другу. Молилась ли она? Беседовала ли со своими усопшими? Мне случалось молиться, но чаще я обращалась непосредственно к своему сыну, так, словно он был там, передо мной.

Вы уважали мою скорбь и никогда не расспрашивали, что именно я говорю Батисту во время этих посещений. Сегодня я сама могу вам это сказать. Я рассказывала ему последние новости, передавала сплетни нашего квартала. Как едва не сгорела лавка мадам Шантелу на улице Сизо и как пожарные боролись всю ночь, чтобы усмирить огонь, и насколько это зрелище было захватывающим и страшным. Как поживают его друзья (забавный маленький Густав с улицы Петит Бушри и строптивая Адель с улицы Сент-Март). Я рассказывала ему, что нашла новую кухарку, Мариетту, опытную и застенчивую, и что Жермена начала возмутительно ею командовать, пока я или, вернее, вы не положили этому конец.

День за днем, месяц за месяцем, год за годом я ходила на кладбище поговорить со своим сыном. Я рассказывала ему и то, что никогда не осмелилась бы рассказать вам, мой дорогой и любимый. О новом императоре, об этом выродке, который красовался на своей лошади под ледяным дождем посреди толпы, орущей «Да здравствует император!», и который не произвел на меня никакого впечатления, особенно после всех жертв, сопровождавших государственный переворот. Я говорила Батисту о большом воздушном шаре, украшенном величественным орлом, который парил над крышами, обозначая путь императора. Этот шар производил сильное впечатление, в отличие от самого императора, шепнула я Батисту. Как большинство современников, вы, Арман, считали, что император великолепен. А я была слишком замкнутой, чтобы выражать свои истинные политические взгляды. И вот я спокойно рассказывала Батисту, что, по моему скромному мнению, эти Буонапарте слишком уж заносились. Я описала ему пышную свадьбу в соборе и новую императрицу-испанку, над которой все так потешались. Когда родился принц, я рассказала сыну о пушечном салюте возле Дома инвалидов. Как я завидовала этому младенцу-принцу! Я все гадаю, замечали ли вы это? За семь лет до его рождения мы потеряли нашего маленького принца, нашего Батиста. Мне невыносимо было читать в газетах все эти бесчисленные статьи о новом ребенке нашего монарха, и я старательно отводила глаза от очередного портрета императрицы, красующейся со своим сыном.

* * *

Жильбер прервал меня и сообщил, что только что видел на нашей улице Александрину. Я спросила его, кого он имеет в виду. Он серьезно посмотрел на меня:

— Вашу цветочницу, мадам Роза. Суровая дылда с такими вот волосами и круглым лицом.

— Да, это она, — подтвердила я, улыбаясь точности описания.

— Так вот, она стояла как раз перед вашим домом, мадам Роза, и заглядывала внутрь. Я подумал, что она попытается открыть дверь, и решил припугнуть ее. На улице было уже совсем темно, и она так метнулась, когда я выскочил из-за угла. Она улепетывала, как ошалелая курица, и не успела меня узнать, могу вам поклясться.

— А что она делала? — спросила я.

— Ну, я полагаю, она искала вас, мадам Роза.

Я внимательно посмотрела на его грязное лицо:

— Но она считает, что я у Виолетты или на пути к ней.

Он обиженно надулся:

— Вы ведь знаете, что она умная девушка. Ее так просто не проведешь.

Конечно, он был прав. За несколько недель до этого Александрина следила зорким взглядом за упаковкой и отправкой моей мебели и сундуков.

— Вы действительно хотите переехать к своей дочери, мадам Роза? — простодушно спросила она, склонившись над чемоданом, который они с Жерменой пытались закрыть.

И я ответила еще более простодушно, не отрывая взгляда от темного пятна на стене, где раньше висело овальное зеркало:

— Ну конечно. Но сначала я хочу погостить у баронессы де Вресс. А Жермена с основным багажом поедет к моей дочери.

Александрина метнула на меня проницательный взгляд. Ее хриплый голос резанул уши:

— Как странно. Я ведь недавно приносила баронессе розы, и она ни словом не обмолвилась, что вы переедете к ней.

Но меня нелегко было сбить с толку. Хоть я и привязалась к этой молодой женщине (поверьте, Арман, я гораздо больше люблю это странное создание с ее поджатыми губками, чем собственную дочь), но я не могла позволить ей разрушить мой план. И я повела себя иначе. Взяв ее узкую длинную ладонь, я похлопала ее по запястью.

— Ну что вы, Александрина. Как вы думаете, что может делать в пустом доме на загороженной улице такая старая дама, как я? У меня просто нет другого выхода как пожить у баронессы, а потом поехать к дочери. И я так и сделаю, поверьте.

— Очень хотелось бы поверить, мадам Роза.

Встревожившись, я поделилась с Жильбером:

— В любом случае она узнает от моей дочери, что я еще не приехала… И конечно, баронесса ей скажет, что я у нее не гостила. Боже мой…

— Вы всегда можете куда-нибудь перебраться отсюда, — ответил Жильбер. — Я знаю пару местечек. Там, пожалуй, и потеплее, и поудобнее.

— Нет, — поспешно возразила я. — Я никогда не покину этот дом. Никогда.

Он печально вздохнул:

— Да, я это знаю. Но вам надо бы выйти на улицу сегодня вечером, чтобы посмотреть, что там происходит. Я затемню свой фонарь. С наступлением холодов зоны, подлежащие разрушению, не так строго охраняются. Нам никто не помешает. На улице скользко, но вы будете держаться за мою руку.

— А на что я должна посмотреть, Жильбер?

Он криво улыбнулся, но мне такая его улыбка кажется милой.

— Может быть, вам захочется попрощаться с улицей Хильдеберта и с улицей Эрфюр?

У меня в горле встал ком.

— Да, вы, конечно, правы.

* * *

У нас получилась странная прогулка. Он укутал меня так, словно мы отправлялись в Сибирь. На мне было поношенное манто, от которого несло анисом и абсентом, словно его долго вымачивали в алкоголе, и тяжелая заскорузлая меховая шапка, но зато мне было тепло. В былые времена эта шапка принадлежала, вероятно, какой-нибудь подруге баронессы де Вресс или другой светской даме. Едва мы ступили за порог, меня пронизал ледяной холод. Перехватило дыхание. Я абсолютно ничего не видела, улица была слишком темной. Это напомнило мне кромешные ночи до устройства уличного освещения. Тогда было страшно передвигаться даже в самых благопристойных кварталах города. Жильбер поднял фонарь и открыл его. Нас осветил слабый свет. Дыхание парило над головами большими белыми облаками. Я щурилась в потемках, чтобы лучше видеть.

На другой стороне улицы уже не осталось ни одного дома. Они были снесены до основания, и, поверьте, это было ошеломляющее зрелище. Вместо них возвышались горы строительного мусора. Вместо лавки мадам Годфин громоздилась куча балок. От дома мадам Вару осталась лишь шаткая перегородка. Типография испарилась. Лавка Монтье представляла собой груду обгорелого дерева. Ресторан «У Полетты» был превращен в небольшую гору камней. По нашей стороне улицы дома еще стойко держались. Почти все окна были выбиты, по крайней мере те, что не закрыты ставнями. Все фасады оклеены декретами и объявлениями об экспроприации. Некогда безупречно чистые мостовые были усеяны отбросами и бумажками. Мое сердце болезненно сжалось, дорогой мой.

Мы медленно шли по безлюдной молчаливой улице. Казалось, что морозный воздух сгущался вокруг нас. Мои ноги скользили по обледенелой дороге, но Жильбер, несмотря на свою хромоту, крепко держал меня под руку. Когда мы дошли до конца улицы, я удивленно вскрикнула. Улица Эрфюр исчезла, исчезла вся, вплоть до самой улицы Сизо. От нее остались только груды мусора и обломки. Не было больше лавок и семейных магазинчиков, не было скамейки, на которой я так часто сидела с маменькой Одеттой, даже фонтан был уничтожен. Вдруг у меня закружилась голова. Я потеряла свои ориентиры. Знаете, иногда на меня наваливаются годы, и я чувствую себя очень старой дамой. Поверьте, в тот вечер шестьдесят прожитых лет тяжким грузом упали мне на плечи.

Теперь я могла видеть то место, где прокатится чудовищной волной бульвар Сен-Жермен, там, у самой церкви. Оставался только ряд наших домов, погруженных во тьму, с неосвещенными окнами, с ненадежными крышами, которые вырисовывались на темном, беззвездном зимнем небе. Было такое впечатление, что нагрянул какой-то великан и неловким движением разнес всю улицу, которую я так хорошо знала с самого детства.

А всего в нескольких шагах от этих разрушений жили парижане, дома которых не тронули. Они ели, пили и спали, праздновали дни рождения, свадьбы и крестины. Конечно, работы, которые проводились рядом, им мешали, — грязь, пыль, шум, — но их жилищам ничто не угрожало. Они никогда не узнают, что испытываешь при потере любимого дома. Меня охватила тоска, и глаза затуманились слезами. И тогда моя ненависть к префекту вспыхнула с такой силой, что без надежной поддержки Жильбера я ткнулась бы головой в тонкий снежный покров.

Я была совсем без сил, когда мы вернулись домой. Жильбер, должно быть, это заметил, потому что оставался со мной до глубокой ночи. В тот вечер один знакомый господин с улицы Канет, который время от времени давал ему немного денег и еды, угостил его супом. Мы с радостью наслаждались этой горячей похлебкой. А я не могла забыть об Александрине, которая, чтобы найти меня, совершила нелегкий путь вплоть до закрытой зоны. При этой мысли у меня сжималось сердце. Она рискнула пройти по обезлюдевшим улицам, пробраться через деревянные ограждения с предупредительными надписями «проход запрещен» и «опасно». «На что она надеялась? — думала я. — Что найдет меня за чашкой чая в пустой гостиной?» Неужели она поняла, что ее погреб стал моим тайным убежищем? Она, наверное, что-то почуяла, раз вернулась сюда. Жильбер прав, это умная девушка. Как мне ее не хватает!

За несколько недель до этого, когда все соседи покидали свои дома ввиду начинавшихся разрушений, мы провели с Александриной целое утро, гуляя в Люксембургском саду. Она устроилась на работу в крупный цветочный магазин, недалеко от Пале-Рояля. Кажется, хозяйка была такой же властной, как и Александрина, так что в дальнейшем могли возникнуть осложнения. Но пока ее все устраивало, и жалованье было приличным. Недалеко оттуда она нашла и кров, просторное солнечное помещение возле Лувра. Конечно, она будет скучать по улице Хильдеберта, но она молодая женщина, живущая в ногу со временем, да и работы префекта она одобряла. Она оказалась неравнодушна к красоте Булонского леса и его нового озера возле Ла-Мюэт. (Я-то нахожу все это вульгарным и совершенно уверена, что вы согласились бы со мной, если бы увидели. Разве может этот современный холмистый парк, засаженный новыми горделивыми деревцами, сравниться со старинным великолепием нашего Люксембургского сада, разбитого по приказу Марии Медичи?)

Даже присоединение к городу предместий, которое произошло восемь лет тому назад, Александрина не осуждала. Наш одиннадцатый округ с тех пор называется шестым, что вы, конечно, тоже не одобрили бы. Париж теперь напоминает гигантского спрута. Ныне в городе двадцать округов, и со дня на день население достигнет четырехсот тысяч человек. Наш город поглотил Пасси, Отей, Батиньоль-Монсо, Вожирар, Гренель, Монмартр, а также места, где я никогда не бывала, такие как Бельвиль, Ла-Виллет, Берси и Шарон. Мне кажется, это просто страшно, это сбивает с толку.

Несмотря на все, споры с Александриной всегда были интересными. Конечно, она упряма и ей случалось сердиться по пустякам, но потом она всегда просила прощения. Я к ней очень сильно привязалась. Да, она стала мне второй дочерью. И есть еще одна причина, почему сердечная, умная, образованная Александрина стала мне так дорога. Она оказалась ровесницей Батиста. Только один раз я рассказала ей о нашем сыне. Мне было мучительно больно говорить.

Иногда я думаю: почему она до сих пор не вышла замуж? Может быть, дело в ее горячем характере? В том, что она говорит только то, что думает, и совершенно неспособна подчиняться? Возможно. Она призналась, что ей не раз представлялся случай создать семью, но поиски мужа были последним, что ее заботило. Признаюсь, подобные убеждения казались мне почти неприличными, но верно и то, что Александрина ни на кого не похожа. Она мало что рассказывала о своем детстве в Монруже. Ее отец был грубым и имел склонность к бутылке. Мать умерла, когда она была еще маленькой. И я, как вы понимаете, в какой-то степени заменила ей родителей.

* * *

Как я уже говорила, после вашей кончины два человека спасли мне жизнь. Теперь я объясню, как это было. (Прервусь на несколько минут: я устроилась в своем погребе поудобнее, положив на колени нагретый кирпич. Жильбер наверху, возле эмалированной плиты, но до меня, представьте себе, все равно доносится его храп! Это странный успокаивающий звук, который я так давно не слышала.)

Вы помните историю с розовым приглашением, которое я получила однажды утром? Приглашение, которое приятно пахло розовой эссенцией? Я тогда впервые спустилась к Александрине, которая ждала меня в крохотной гостиной позади лавки, недалеко от того места, где я пишу вам сейчас.

Она приготовила прекрасное угощение. Легкое миндальное пирожное с лимоном, слоеные пирожки с кремом, земляника, сливки и великолепный чай с дымным привкусом. Кажется, это был чай из Китая. Она купила «Лапсанг сушонг» в новой модной чайной лавке «Марьяж Фрер» в Маре.

Я была напряжена. Не забудьте, что мы плохо начали первую встречу, но Александрина повела себя очень любезно.

— Мадам Роза, вы любите цветы? — спросила она меня.

Я вынуждена была признаться, что ничего не понимаю в цветах, но считаю их красивыми.

— Ну, это уже начало, — рассмеялась она. — И как можно не любить цветы с таким именем, как ваше?

После чаепития она предложила мне немного посидеть в лавке, чтобы посмотреть, как она работает. Меня удивило ее предложение, но вместе с тем и польстило, что такой женщине, как она, приятно мое общество. И вот она вынесла стул, и я уселась со своим вышиванием возле прилавка. Работа моя не слишком продвигалась, потому что меня заворожило то, что я увидела в тот день.

Лавка была настоящим пиршеством для глаз, и я прекрасно себя чувствовала в этих розовых стенах, среди расставленных повсюду цветов и одуряющих ароматов. У Александрины был помощник по имени Блез, который был очень молчаливым, но работал хорошо.

Я была удивлена, обнаружив, что у цветочников много работы. Представляете, букеты цветов к разным случаям жизни, по самым разным поводам. Я наблюдала за Александриной, одетой в длинную черную блузу, придававшую ей строгую изысканность. Быстрыми точными движениями она ловко разбирала ирисы, тюльпаны и лилии. Блез не отставал от нее ни на шаг, ловя каждое ее слово. По мере надобности он доставлял букеты заказчикам.

У Александрины не было ни минуты передышки. Вошел элегантно одетый господин с завитыми волосами и в черной развевающейся накидке. Ему была нужна гардения — не может же он появиться вечером в Опере без бутоньерки! Потом пришла дама и заказала цветы на крестины, а потом еще одна (вся в черном, бледная и измученная, она едва не плакала), эта заказала цветы на похороны. Молодой священник, который прислуживал отцу Леваску, зашел выбрать лилии на открытие церкви после двухлетней реставрации. Потом наступил черед мадам Паккар, — это был большой еженедельный заказ, потому что она ставила свежие цветы в комнату каждого нового постояльца отеля «Бельфор». Месье Эльдеру потребовалась особая цветочная композиция — в его ресторане на улице Эрфюр собирались праздновать день рождения.

Александрина внимательно выслушивала каждого клиента, что-то подсказывала, предлагала те или другие цветы, описывала букет. Она не торопилась, даже если в лавке создавалась очередь, но проворно предлагала присесть, угощала конфетами или чашкой чая, и следующий клиент терпеливо ожидал, сидя рядом со мной. Нет ничего удивительного, что ее дело так процветает, подумала я, сравнивая Александрину с угрюмой и старомодной мадам Колевийе.

Пока Александрина работала, я сгорала от желания задать ей множество вопросов. Где она берет цветы? Как она их выбирает? Почему она стала цветочницей? Но она была так занята, что я не решалась ее прервать. Я могла только смотреть, сложив на коленях праздные руки, пока она трудилась весь день.

На следующее утро я снова спустилась в ее лавку. Я неуверенно постучала в витрину, и она кивнула, приглашая войти.

— Смотрите, мадам Роза, ваш стул ждет вас! — сказала она, сопровождая свои слова плавным жестом. И ее голос показался мне менее скрипучим, почти приятным.

Я всю ночь думала о цветочной лавке, Арман. С самого утра я не могла успокоиться, пока снова не пришла к Александрине. И я начала понимать распорядок ее дня. С утра они с Блезом побывали на рынке, закупили свежие цветы. Она показала мне темно-красные розы божественной красоты.

— Посмотрите, они настолько великолепны, что разойдутся в одно мгновение. Это сорт «амадис», никто не может устоять перед такими розами.

Она была права. Никто не мог устоять перед этими роскошными розами, перед их упоительным ароматом, богатством окраски и покрытыми дымкой лепестками. В полдень в лавке не оставалось уже ни одной розы «Амадис».

— Люди обожают розы, — объясняла мне Александрина, связывая букеты, которые будут раскуплены теми, кто возвращается вечером домой или отправляется в гости на ужин. — Розы — это королевские цветы. Вы не ошибетесь, выбирая их в подарок.

Она собрала уже три или четыре букета из различных цветов и листьев и украсила их атласными лентами. Внешне это казалось так просто. Но я понимала, что это не так. У молодой женщины был настоящий дар.

Однажды утром Александрина показалась мне взволнованной. Она придиралась к несчастному Блезу, который продолжал исполнять свои обязанности как солдатик перед лицом врага. Я спросила, что вызвало такое беспокойство. Она постоянно бросала взгляд на настенные часы, открывала дверь на улицу, каждый раз придерживая колокольчик, выходила на тротуар и, подбоченясь, внимательно оглядывала улицу Хильдеберта. Я была поражена. Кого она ожидала? Жениха? Особую поставку?

Потом напряжение сгустилось, на пороге возникла какая-то фигура. Это была самая прелестная женщина, которую мне случалось видеть.

Казалось, она вплыла в лавку, словно передвигалась на облаке. О мой дорогой, как вам ее описать? Даже Блез встал на одно колено в знак приветствия. Она была изысканная и хрупкая, словно фарфоровая куколка, одета по последней моде: розовато-сиреневый кринолин (в том году императрица носила только этот цвет) с белыми кружевными манжетами и воротничком. Ее шапочка напоминала прелестную безделушку. С ней была служанка, которая осталась на улице в этот светлый весенний день.

Я не могла отвести глаз от волшебной незнакомки. У нее было безупречно овальное лицо, прекрасные черные глаза, молочно-белая кожа, перламутровые зубки и черные волосы, уложенные в косу и закрепленные на затылке. Я не знала, кто она, но тотчас поняла, какое важное значение имеет эта встреча для Александрины. Дама протянула ей свои маленькие белые ручки, и Александрина, сжав их, в восторге воскликнула:

— О, мадам, я думала, что вы уже никогда не придете!

Незнакомая красавица откинула голову назад и весело рассмеялась:

— Ну что вы, мадемуазель, я ведь вас предупредила, что приду в десять часов, и вот я здесь и опоздала всего на несколько минут! Нам столько нужно сделать, да? Я уверена, что вы приготовили замечательные предложения!

Мы с Блезом в полном оцепенении и открыв рот наблюдали эту сцену.

— Да, у меня и вправду замечательные предложения, мадам. Подождите, я сейчас покажу. Но сначала позвольте вам представить хозяйку этого дома мадам Базеле.

Дама повернулась ко мне с любезной улыбкой. Я встала, чтобы поздороваться с ней.

— Ее зовут Роза, — продолжала Александрина. — Вам не кажется, что это прелестное имя?

— Действительно прелестное!

— Мадам Роза, вот самая замечательная из моих клиенток, баронесса де Вресс.

Маленькая белая ручка пожала мою. Потом, по знаку Александрины, Блез проворно принес из задней комнаты стопку листочков и эскизов, которые он старательно разложил на большом столе. Я с нетерпением ждала продолжения.

Баронесса подробно описала бальное платье. Речь шла о важном событии, мой дорогой. Баронессе предстоял бал, который давала сама императрица. На балу должна была присутствовать принцесса Матильда,[3] а также префект с супругой и другие выдающиеся особы.

Александрина вела себя так, словно все это было обычным делом, а я очень волновалась. Туалет был заказан у Ворта, знаменитого портного с улицы де ля Пэ, который одевал модных дам. Платье ярко-розового цвета, объяснила баронесса, обнаженные плечи, маленькая пелеринка с оборками, а кринолин отделан пятью сплошными воланами и фризом с мелкими помпонами. Александрина показала эскизы. Она предложила тонкий венок из бутонов роз, перламутра и хрусталиков для прически и для корсажа баронессы.

Какими замечательными были эти рисунки! Меня поразил талант Александрины. Нет ничего удивительного, что дамы толпились в ее лавке. Вы, наверное, удивляетесь, что я, такая нетерпимая по отношению к императрице и ее фривольностям, вдруг так восхищаюсь баронессой де Вресс. Буду с вами откровенной, мой любимый, она была просто очаровательна. В ее характере не было ни фальши, ни тщеславия. Она не раз спрашивала мое мнение, как будто оно имело для нее значение или я была важной особой. Не знаю, сколько лет было этому пленительному созданию — думаю, лет двадцать, — но я поняла, что она получила безукоризненное образование, говорит на нескольких языках и много путешествует. Императрица тоже? Несомненно. Ах, я уверена, вы полюбили бы прелестную баронессу.

В конце дня я узнала немного больше о баронессе де Вресс, урожденной Луизе де Вильбаг, которая в восемнадцать лет вышла замуж за Феликса де Вресса. Я также узнала, что у нее две дочки, Беренис и Аполлина, что она любит цветы, которые ежедневно меняются в ее доме на улице Таран. И заказывает она их только у Александрины, потому что мадемуазель Валькер «по-настоящему понимает цветы», — очень серьезно сказала баронесса, глядя на меня своими огромными глазами.

Сейчас, мой дорогой, я должна отложить письмо. Я так долго писала, что у меня разболелась рука. Храп Жильбера создает ощущение безопасности. Теперь я свернусь клубочком под одеялами и посплю, сколько получится.

* * *

Мне снятся странные сны. Последний был просто удивительным. Я лежала на спине в каком-то поле и смотрела в небо. Был очень жаркий день, и плотная ткань зимнего платья раздражала кожу. Земля подо мной была необыкновенно мягкой, и когда я повернула голову, то поняла, что лежу на высокой постели из лепестков роз. Чуть смятые и увядшие, они издавали чудесный аромат. Я слышала, как какая-то девушка напевает песню. Похоже, это была Александрина, но точно я не знала. Я хотела подняться, но поняла, что не могу этого сделать. Мои руки и ноги были связаны тонкими шелковыми лентами. Говорить я тоже не могла, мой рот был заткнут хлопчатобумажным шарфом. Я попыталась вырваться, но мои движения были медленными и неуклюжими, как если бы я была одурманена. И, обессилев, я осталась лежать. Мне не было страшно. Больше всего мешали жара и солнце, которое обжигало мое бледное лицо. Если я пролежу так долго, то у меня выступят веснушки. Пение стало громче, и я различила приглушенные шаги и шелест розовых лепестков. Надо мной склонилось какое-то лицо, но я не могла понять, кто это, потому что глаза слепило солнце. Потом я разобрала, что это тот ребенок, которого я не раз видела в книжной лавке, девочка с круглым личиком дурочки, тихое трогательное создание. Я не могла вспомнить ее имени, но каким-то непонятным образом она, кажется, была связана с месье Замаретти. Когда я приходила за книгами, она часто бывала там, сидела на полу и играла с воздушным шаром. Иногда я показывала ей картинки из повестей графини де Сегюр. Она смеялась, или, вернее, громко завывала, но я к этому уже привыкла. И вот она была в моем сне и играла с ромашками на моем лбу, заходясь от хохота. Меня охватило волнение, а обжигающее солнце иссушало. Я в гневе глухо закричала, и девочка испугалась. Несмотря на мои просьбы, она отодвинулась, а потом удалилась неловкой, почти звериной побежкой. И исчезла. Я продолжала кричать, но из-за шарфа никто не мог меня услышать. А я даже не знала ее имени. Я ощутила беспомощность и разрыдалась. Когда я пробудилась от этого сна, по моим щекам все еще текли слезы.

* * *

Улица Хильдеберта,

18 мая 1865 года

Моя дорогая мадам Роза!

Это мое первое письмо к вам, но у меня есть предчувствие, что не последнее. Жермена спустилась сказать, что вы не придете сегодня в лавку из-за сильной простуды. Я искренне огорчена, и мне будет очень вас не хватать! Поправляйтесь поскорее.

Я берусь за перо, пока Блез занимается первыми поставками дня. Сегодня утром у меня холодно, и я, пожалуй, рада, что вы лежите в теплой постели и Мариетта и Жермена заботятся о вас. Я так привыкла к вашему присутствию, что с трудом переношу вид пустого стула в уголке, где вы обычно сидите со своим рукоделием. Не сомневайтесь, что все клиенты будут о вас спрашивать. Но больше всех огорчится наша божественная баронесса. Она спросит у Блеза, где вы, что случилось, и, конечно, пошлет вам маленький подарочек, может быть книгу или шоколадные конфеты, которые мы обе так любим.

Я очень ценю наши беседы. Я мало разговаривала со своими родителями. Отец предпочитал водку семейным беседам, а моя мать не отличалась нежностью. Должна признаться, я росла в одиночестве. В каком-то смысле вы стали для меня матерью. Надеюсь, это вас не смущает. У вас уже есть дочь, которая тоже носит имя цветка, но вы, мадам Роза, действительно заняли большое место в моей жизни, и я это остро ощущаю, глядя на ваш пустой стул. Однако я хочу поговорить с вами о другом. Это трудное дело, и я не уверена, что смогу с ним справиться. Но я попробую.

Вам известно мое отношение к работам, проводимым префектом. Я помню, что вы смотрите на это по-другому, но я должна освободиться от тяжкого груза того, что я знаю. Вы убеждены, что из-за близости к церкви наш квартал защищен, что работы по украшению города не затронут ваше семейное гнездо. Я в этом далеко не уверена. Как бы то ни было, я прошу вас подумать, что может произойти, если поступит сообщение о сносе вашего дома. (Я знаю, вас ранит такое предположение и вы ненавидите сейчас меня за это. Но вы слишком много для меня значите, мадам Роза, чтобы я опасалась вашего временного недовольства.)

Помните, вы помогали мне доставить лилии на площадь Фюрстенберг, когда в своей мастерской умер художник Делакруа? Пока мы размещали цветы, я услышала разговор двух господ. Один, элегантный джентльмен с усиками, закрученными кверху, и в хорошо отглаженном костюме, обсуждал префекта и его команду с более молодыми, вероятно, не таким важным господином. Я слушала не особенно внимательно, но вот что я уловила: «Я видел план ратуши. Все эти темные улочки вокруг церкви, что на углу, исчезнут. Они слишком узкие и сырые. Хорошо, что старика Делакруа больше нет и он этого не увидит».

Я никогда не говорила вам об этом, потому что не хотела волновать. И я думала, провожая вас по улице Абей, что это случится еще нескоро. Я также надеялась, что улица Хильдеберта избежит разрушения, потому что она расположена сразу за церковью. Но сегодня я вижу, с какой быстротой идут работы, в каком бешеном темпе, как прекрасно они организованы, и чувствую, что назревает опасность. О, мадам Роза, мне страшно.

Блез принесет вам это письмо, и я умоляю вас, дочитайте его до конца. Мы должны обдумать самый худший вариант. У нас еще есть время, но его не так уж много.

Посылаю ваши любимые розы. Всякий раз, как я собираю букет или вдыхаю их аромат, я думаю о вас.

С любовью,

Александрина

***

Сегодня утром у меня почти ничего не болит. Удивляюсь крепости своего организма. Это в моем-то возрасте! Возможно, это потому, что я молода душой? Или потому, что не испытываю страха? Потому, что знаю, что вы ждете меня? Сегодня мороз еще усилился. Снега нет, только солнце и голубое небо, которое я вижу из кухонного окна. Это наш город, или, вернее, город императора и префекта в свой лучший день. О, я просто счастлива, что не вижу этих «новых бульваров, таких длинных, таких широких, таких геометрически правильных и скучных, как большая дорога», как я прочла у братьев Гонкур.

В один из летних вечеров Александрина потащила меня на прогулку по новым бульварам, проложенным за церковью Мадлен. Был жаркий, удушливый день, и я наслаждалась свежим покоем своей гостиной, но она не хотела ничего слушать. Она заставила меня надеть красивое платье (рубинового цвета с черной отделкой), поправила мою прическу и настояла, чтобы я надела крохотные ботинки, которые вам так нравились. И вот такая элегантная пожилая дама, как я, вместо того чтобы оставаться дома с чашкой отвара и мохеровым пледом на коленях, вынуждена была отправиться смотреть мир! Разве не в прекрасном городе я живу? И я вежливо позволила руководить собой.

Чтобы доехать до площади Мадлен, мы сели в битком набитый омнибус. Не могу описать, какие толпы на этих длинных проспектах. Неужели в столице столько жителей? Мы с трудом пробирались по новеньким тротуарам, обсаженным каштанами. А какой шум, Арман! Непрекращающийся грохот колес, цоканье копыт. Голоса и смех. Продавцы газет, выкрикивающие заголовки статей; девушки, торгующие фиалками; огни витрин, новые уличные фонари. Светло как днем. Представьте нескончаемую вереницу колясок и пешеходов. Казалось, что все выставляли напоказ себя и свои туалеты, украшения, замысловатые головные уборы, щедрые груди и округлые бедра. Красные губы, прически в локонах, сверкающие драгоценные камни. В магазинах ошеломляющее разнообразие товаров, качества, расцветок. Посетители ярко освещенных кафе сидели за столиками, рядами расставленными на тротуарах, а между ними поспешно сновали официанты, высоко поднимая подносы.

Александрина, после яростной перепалки, завладела столиком (я никогда бы не осмелилась на это), и мы смогли наконец сесть. Как раз за нами шумная группа мужчин распивала пиво. Мы заказали сливовый ликер. Справа от нас сидели две чрезмерно накрашенные щеголихи. Я отметила их глубокие декольте и крашеные волосы. Александрина покосилась на меня. Мы понимали, кто они и чего ждут. И вот очень скоро один из мужчин, сидевших за соседним столиком, направился к ним нетвердой походкой и, наклонившись, что-то прошептал. Через несколько минут он, пошатываясь, удалился, подхватив этих дамочек, под одобрительные замечания и свист своих товарищей. «Возмутительно», — беззвучно произнесла Александрина. Я кивнула в знак согласия и отпила глоточек ликера.

Чем дольше я там оставалась, бессильный наблюдатель этого наплыва пошлости, тем сильнее меня охватывал гнев. Я находила эти огромные безликие дома, возвышавшиеся на бульваре напротив нас, чрезвычайно однообразными и выстроенными как по шаблону. Ни одного огонька не светилось в роскошных апартаментах, предназначенных для денежных мешков. Префект и император создали театральные декорации, соответствующие их вкусу. Без сердца и души.

— Как это величественно, правда? — прошептала Александрина.

Я взглянула на нее и не решилась выразить свое недовольство. Она была молода и восторженна, и ей нравился новый Париж, как он нравился всем окружающим, наслаждающимся этим летним вечером. Она упивалась этой мишурой, этой видимостью, этой суетностью.

Что стало с моим средневековым городом, с его живописным очарованием, с его извилистыми темными аллеями? В тот вечер у меня было ощущение, что Париж превратился в старую красномордую шлюху, щеголяющую в шуршащих нижних юбках.

* * *

Возле меня стопка книг, которые мне особенно дороги. Да, книг. Теперь ваша очередь хихикать. Но позвольте все же рассказать, как это случилось.

Однажды, когда я выходила от моей цветочницы, еще погруженная в запахи, цвета, лепестки и фасоны платьев баронессы де Вресс, месье Замаретти очень вежливо попросил заглянуть к нему, когда мне будет удобно. (Он, вероятно, заметил, что обновление лавки, которое недавно провела Александрина, способствовало процветанию торговли, и решил тоже переделать свое заведение. Я никогда не заходила к нему раньше, но знала, что вы, обожавший чтение, его посещали. Месье Замаретти также заметил, что в последний год или два я подолгу оставалась у Александрины. Возможно, он немного ревновал к нашей дружбе? Однажды в дождливый июньский день он вихрем ворвался в лавку Александрины, где ее клиентки судачили по поводу необычной казни в тюрьме Ла-Рокет молодого доктора Кути де ля Помре,[4] обвиненного в отравлении своей любовницы. Посмотреть на казнь собралась большая толпа. Месье Замаретти сообщил различные кровавые подробности, так как один из его друзей присутствовал при казни. И чем больше мы ужасались, тем больше, казалось, он веселился.)

Я приняла его приглашение и однажды днем зашла в книжную лавку. Стены были выкрашены в приятный светло-голубой цвет, и в помещении царил стойкий запах кожи и бумаги. Месье Замаретти проделал огромную работу. Появился высокий деревянный прилавок, заставленный карандашами, записными книжками, лупами, письмами и вырезками из газет. На полках стояли книги разных размеров и цветов, а возле стены лесенка, чтобы было проще их доставать. Клиенты могли расположиться в удобных креслах под яркими лампами и читать в свое удовольствие. В лавке Александрины слышалась болтовня, шуршание бумаги, которой обертывали цветы, звон дверного колокольчика и постоянный кашель Блеза. Здесь же обстановка способствовала работе и духовным занятиям.

В этой просторной и темноватой лавке вам начинало казаться, что вы находитесь в церкви. Я похвалила месье Замаретти за его отменный вкус и уже готова была уйти, когда он вдруг задал мне тот же вопрос, который за несколько месяцев до этого задала Александрина. Но, конечно, вопрос касался его собственной торговли, а не цветов:

— Вы любите читать, мадам Роза?

Его вопрос поставил меня в тупик. Я не знала, что ответить, потому что ведь довольно неловко признаться, что ты не читаешь. Так можно прослыть и за дурочку. Поэтому я что-то невнятно пробормотала, пристально разглядывая свои туфли.

— Может быть, вы соизволите присесть и немного почитать? — предложил он с приятной улыбкой.

(Как вы помните, он далеко не красавец, но стоит упомянуть, что у него орехово-зеленые глаза и белые зубы, к тому же он всегда очень тщательно одет. Вы знаете, какое внимание я уделяю одежде, так вот я могу сказать, что в тот день на нем были синие клетчатые брюки, жилет в розовую и фиолетовую клетку и редингот, отделанный каракулем.) Он подвел меня к одному из кресел и заботливо зажег лампу. Я послушно села.

— Так как я не знаю ваших вкусов, то могу ли я позволить себе кое-что вам посоветовать?

Я кивнула. С радостной улыбкой он ловко забрался на лесенку. Его изумрудно-зеленые носки привели меня в восхищение. Потом он спустился, осторожно прижимая к себе стопку книг.

— Здесь несколько авторов, которые вам несомненно понравятся. Поль де Кок, Бальзак, Дюма, Эркман-Шатриан…

Он положил на столик, стоящий передо мной, переплетенные в кожу тома с названиями, тисненными золотом. «Парижский цирюльник»,[5] «Друг Фриц»,[6] «Черный тюльпан»,[7] «Полковник Шабер».[8] Закусив губу, я с недоверием рассматривала книги.

— О! У меня появилась прекрасная мысль! — вдруг воскликнул месье Замаретти.

Он снова влез на лесенку, но на этот раз взял только одну книгу, которую, спустившись, протянул мне:

— Я знаю, что это вам понравится, мадам Роза.

Я осторожно взяла книгу. С некоторым беспокойством я заметила, что она была довольно толстой.

— А о чем здесь? — спросила я вежливо.

— Это об одной молодой женщине. Она красива и скучает. Она замужем за врачом, и повседневность провинциальной жизни действует на нее угнетающе.

Я заметила, что в другом конце комнаты какой-то молчаливый читатель поднял глаза, покачал головой и стал внимательно слушать.

— И что же случилось с этой молодой и красивой скучающей женщиной? — с невольным любопытством спросила я.

Месье Замаретти взглянул на меня так, словно показывал свой лучший трофей после удачной рыбалки:

— Понимаете, эта молодая женщина — страстная поклонница сентиментальных романов. Она мечтает о возвышенной любви, а свой брак считает невыразительным. Она поддается соблазнам, и, естественно, разворачивается трагедия…

— А прилично ли читать этот роман такой почтенной пожилой даме, как я? — прервала я его.

Он изобразил крайнее удивление. (Вы ведь помните, как он любил все преувеличивать.)

— Мадам Роза! Разве ваш скромный и покорный слуга посмел бы предложить книгу, не соответствующую вашему положению и вашему уму? Я взял на себя смелость предложить вам этот роман, потому что знаю, что дамы, не особенно любящие это занятие, со страстью предаются чтению названной книги.

— Их, несомненно, привлекает скандал вокруг судебного процесса, — вмешался одинокий читатель, сидевший в другом углу.

Месье Замаретти подпрыгнул, словно совершенно забыл о существовании этого клиента.

— От этого у людей только разгорается желание читать этот роман.

— Вы правы, месье. Скандал способствовал тому, чтобы книга стала сенсацией.

— Какой скандал? Какой судебный процесс? — спросила я, вновь ощущая себя дурочкой.

— Ну, это случилось три или четыре года тому назад, когда ваш супруг нас покинул. Автора обвинили в оскорблении общественной морали и религии. Публикация романа была целиком приостановлена, что повлекло судебный процесс, широко комментированный в прессе. После этого все захотели прочесть книгу, которая вызвала такой скандал. Я лично ежедневно продавал по дюжине экземпляров.

Я посмотрела на книгу, потом открыла титульный лист.

— Месье Замаретти, а что думаете вы об этом романе? — задала я вопрос.

— Я думаю, что Гюстав Флобер — один из самых великих наших писателей, — заявил он. — И что «Мадам Бовари» — это шедевр.

— Ну что вы, — хихикнул читатель из своего угла. — Это уж слишком.

Месье Замаретти сделал вид, что не слышал.

— Прочтите первые страницы, мадам Роза. Если вам не понравится, никто не заставляет вас продолжать чтение.

Соглашаясь, я вновь кивнула головой, глубоко вздохнула и перевернула первую страницу. Конечно, я это сделала из любезности к месье Замаретти. После вашей смерти он был так добр ко мне и всегда сердечно улыбался и здоровался, когда я проходила мимо его лавки. Я поудобнее примостилась в глубоком кресле. Почитаю минут двадцать, поблагодарю его и поднимусь к себе.

Когда я увидела перед собой Жермену, заламывающую руки, я не сразу поняла, где я и что делаю. Мне казалось, что я вернулась из другого мира. Жермена смотрела на меня, потеряв дар речи. Наконец я поняла, что все еще сижу в книжной лавке. Снаружи было темным-темно, а в желудке у меня громко урчало.

— Который час? — спросила я слабым голосом.

— Уже почти семь часов, мадам. Мы с Мариеттой очень беспокоились. Ужин готов, а курица остыла. Я не нашла вас у цветочницы. Мадемуазель Валькер сказала, что вы уже давно ушли от нее.

Она напряженно смотрела на книгу у меня в руках. Потом я поняла, что провела за чтением больше трех часов. Месье Замаретти, с торжествующей улыбкой, помог мне встать.

— Не хотите ли вернуться завтра, чтобы продолжить чтение? — как настоящий соблазнитель спросил он.

— Да, — оторопело ответила я.

Я позволила Жермене, которая сохраняла строгий вид, качала головой и цокала языком, отвести себя наверх.

— Мадам в порядке? — шепотом осведомилась Мариетта. Она топталась возле двери, окутанная соблазнительным запахом жареной курицы.

— Мадам в полном порядке, — сухо ответила Жермена. — Мадам читала. И забыла обо всем на свете.

Мой дорогой, вероятно, вы посмеялись бы над этой сценой.

* * *

Кончилось тем, что по утрам я сидела в книжной лавке, а днем — у Александрины. Я читала часа два-три, потом поднималась, чтобы наскоро съесть обед, приготовленный Мариеттой и поданный Жерменой, и вновь спускалась, уже к цветочнице. Теперь я вижу, что чтение и цветы создали основу моего нового существования и позволили удержаться в жизни после вашего ухода.

Я сгорала от нетерпения вновь вернуться к Шарлю, Эмме, Леону и Родольфу. Книга ожидала меня на маленьком столике перед креслом, в которое я опускалась. Мне трудно объяснить, что я ощущала при чтении. Вы-то, опытный читатель, должны меня понять. Мне казалось, что я попадаю туда, где ничто не может меня потревожить или задеть. Я становилась нечувствительной к шуму вокруг меня, к месье Замаретти, к голосам клиентов, к возгласам прохожих на улице. Даже когда та странная, умственно отсталая девочка приходила поиграть и заливалась смехом, катая по полу свой мячик, я видела только строчки на странице. Предложения превращались в образы, к которым меня влекло с волшебной силой. Они поселялись в моей голове. Эмма, ее волосы и черные глаза, такие черные, что иногда отливали синевой. Благодаря мельчайшим подробностям ее жизни, мне казалось, что я нахожусь подле нее, переживаю эти мгновения с нею вместе. Ее первый бал в Вобьесаре, головокружительный вальс с виконтом. Однообразная жизнь в деревне, ее все возрастающая неудовлетворенность своим существованием. Ее тайные мечты, так живо описанные. Родольф, верховая прогулка в лесу, ее беспомощность, тайное свидание в саду. Потом связь с Леоном среди выцветшего великолепия гостиничного номера. И ужасный конец, от которого у меня перехватило дыхание. Кровь, страдание, горе Шарля.

Как случилось, что я так долго лишала себя радости чтения? Я вспоминаю, каким вы становились сосредоточенным в те зимние вечера, когда погружались в чтение, сидя возле камина. Я шила, штопала или писала письма. Иногда я играла в домино. А вы сидели в кресле с книгой в руках, и ваши глаза скользили по страницам. Я помню, что думала: чтение — это ваше любимое времяпрепровождение, а мне оно чуждо. Но меня это не волновало. Я знала, что и вы не разделяли моей страсти к моде. Пока я восхищалась покроем платья или оттенком ткани, вы наслаждались Платоном, Оноре де Бальзаком, Александром Дюма и Эженом Сю. О любовь моя, как вы близки мне теперь, когда я единым духом прочла «Мадам Бовари». Я никак не могу понять всю эту суматоху вокруг судебного процесса. Разве Флоберу не удалось проникнуть в мысли Эммы Бовари, предложив своему читателю разделить те чувства, которыми она жила, ее скуку, ее боль, ее страдание и ее восторги?

* * *

Однажды утром Александрина повела меня на цветочный рынок Сен-Сюльпис. Я попросила Жермену разбудить меня в три часа утра, что она и сделала, с лицом, опухшим ото сна, а я ощущала только мурашки от возбуждения и ни капли усталости. Наконец-то я узнаю, как по вторникам и пятницам Александрина с Блезом выбирают цветы. Все трое мы вышли на предрассветную и молчаливую улицу Хильдеберта. Никого не было видно, кроме пары тряпичников с крюками и фонарями, которые сразу скрылись, заметив нас. По-моему, я никогда раньше не видела нашего города в такой ранний час. А вы?

Мы прошли по улице Сизо и вышли на улицу Канет, по которой двигались по направлению к церковной площади первые телеги и повозки. Александрина рассказала мне, что префект приказал построить новый рынок возле церкви Сент-Эсташ, огромное здание с павильонами из стекла и металла, — вероятно, полный кошмар, — которое будет готово через год или два. Как вы догадываетесь, у меня не возникло никакого желания туда идти, так же как и любоваться строительством новой грандиозной Оперы. Значит, Александрине придется покупать цветы на этом огромном рынке. Но сегодня утром мы шли к церкви Сен-Сюльпис. Я куталась в манто, сожалея, что не взяла розовой шерстяной шарф. Блез тащил за собой деревянную тележку.

На подходе я стала различать шум голосов и грохот колес по мостовой. Газовые лампы создавали над прилавками круги яркого света. Привычный нежный запах цветов принял меня в дружеские объятия. Вслед за Александриной мы углубились в разноцветный лабиринт. По мере продвижения она называла мне цветы: гвоздики, подснежники, тюльпаны, фиалки, камелии, незабудки, лилии, нарциссы, анемоны, лютики… Мне казалось, что она знакомит меня со своими лучшими друзьями.

— Для пионов еще слишком рано, — говорила она весело. — Но как только они пойдут, вы увидите, что их любят не меньше, чем розы.

Александрина продвигалась среди прилавков с быстротой профессионала. Она точно знала, что ей нужно. Торговцы окликали ее по имени, а некоторые даже откровенно льстили, но она не обращала на это никакого внимания. Самое большее, она молча улыбалась. Она отвернулась от букетиков округлых белых розочек, которые мне показались восхитительными. Заметив мое недоумение, она объяснила, что цветы не очень свежие.

— Белые розы «эме вибер» должны быть безупречными, — пробормотала она. — Похожими на шелк с тонкой розовой каемочкой. Понимаете, мы используем их для свадебных букетов. А эти долго не продержатся.

Откуда она это знает, поражалась я. Может быть, это зависит от того, как загибаются лепестки, или от оттенка стеблей? У меня кружилась голова, но я была в восторге. Я смотрела, как уверенной рукой она быстро дотрагивается до листьев и лепестков, иногда наклоняясь, чтобы вдохнуть аромат цветка или коснуться бутона щекой. Она вступала в ожесточенную торговлю с продавцами. Я была изумлена ее решительностью. Она ни разу не уступила, ни разу не сдалась. Ей было всего двадцать пять лет, но она брала верх над суровыми опытными торговцами.

Я спросила, откуда поступают цветы.

— С юга, — ответил Блез. — С юга, где много солнца.

Я стала думать об этих волнах цветов, день за днем заливающих город. И куда они расходятся после продажи?

— На балы, в церкви, на свадьбы и на кладбища, — объяснила Александрина, пока Блез старательно складывал купленные цветы в тележку. — Парижу постоянно требуются цветы, мадам Роза. И каждый день он получает свою порцию цветов. Для любви, для горя, для радости, для воспоминаний, для друзей.

Я спросила, что побудило ее избрать это ремесло. Она улыбнулась, поглаживая свои густые вьющиеся волосы:

— Неподалеку от нашего дома в Монруж был большой сад, прекрасный сад с фонтанами и статуями. Я играла там по утрам, и тамошние садовники всему меня научили. Это было так увлекательно. Я скоро поняла, что цветы будут частью моей жизни. — И она тихонько добавила: — У цветов есть свой собственный язык, мадам Роза. Я нахожу его более выразительным, чем слова.

Быстрым движением она воткнула розовый бутон в бутоньерку моего манто.

Я представила себе девочку, худенькое создание с непослушными волосами, заплетенными в две косы, ежедневно играющую в саду, зеленом оазисе, наполненном запахом роз и душистой резеды. Она наклоняется над почками, ее длинные чувствительные пальцы осматривают лепестки, колючки, луковицы и цветки. Она упоминала, что была единственным ребенком в семье, и я поняла, что цветы стали ее самыми верными подружками.

Между тем над башнями церкви Сен-Сюльпис робко поднялось солнце. Погасли последние газовые фонари. Мне казалось, что я пробудилась от многовекового сна. Пора было возвращаться на улицу Хильдеберта. Блез тащил за собой тележку, а когда мы вернулись в лавку, он быстро и аккуратно расставил цветы по вазам с водой.

Вскоре зазвенит колокольчик над дверями, и цветы Александрины начнут свое душистое путешествие по улицам города. А моя цветочница останется все такой же загадочной. Она и сегодня для меня загадка. Несмотря на все эти годы, на наши долгие беседы и прогулки в Люксембургском саду, я очень мало о ней знаю. Есть ли в ее жизни какой-нибудь молодой мужчина? А может, она любовница женатого человека? Я не имею ни малейшего представления.

Александрина подобна таинственному кактусу маменьки Одетты, обманчиво нежная и страшно колючая.

* * *

Понемногу я научилась жить без вас. Пришлось. Так ведь поступают все вдовы, правда? Началось совсем другое существование. Я старалась быть мужественной. Думаю, что мне это удалось. Отцу Леваску, занятому реставрацией своей церкви под надзором одного из архитекторов префекта (месье Балтара, того самого, который возводит сегодня новый рынок, я вам уже говорила), уже не было времени гулять со мной в Люксембургском саду. Я сама должна была устраивать свою жизнь, правда, с помощью моих новых друзей. Александрина нашла для меня занятие. Она поручала мне вместе с Блезом доставлять заказчикам цветы. Мы с ним представляли прелестную пару. Когда мы шли, я — с цветами в руках, а он со своей тележкой, все с нами раскланивались, начиная с улицы Абей вплоть до улицы дю Фур.

Больше всего мы любили доставлять розы баронессе де Вресс. Александрина выбирала их с самого раннего утра. И на это у нее уходило довольно много времени. Требовались самые изысканные, самые красивые и ароматные. Роза «адель», белые розы «эме вибер», «аделаида орлеанская», словно в ливрее из слоновой кости, или прекрасная красная роза «Амадис». Их тщательно упаковывали в тонкую бумагу и в коробки, и после этого мы торопились их доставить.

Баронесса де Вресс проживала в великолепном особняке на углу улицы Таран и улицы Драгой. Селестен, слуга, отворял входную дверь. У него было серьезное лицо, неприятная волосатая бородавка у носа, он был чрезвычайно предан баронессе. Мы поднимались по большой каменной лестнице, что для меня было несколько затруднительно. Пока я осторожно ступала по старым каменным плитам, опасаясь поскользнуться, Блез возился со своей тележкой. Баронесса никогда не заставляла нас ждать. Погладив Блеза по голове, она совала ему мелочь, а потом отправляла обратно в лавку, а меня приглашала к себе. Я наблюдала, как она заботится о цветах. Никто, кроме нее, не имел права заниматься ее розами. Мы садились в большой светлой комнате, в берлоге, как она ее называла. Комната была восхитительно простой. Здесь не было пурпурной обивки, позолоты, зеркал, сияющих подсвечников. Бледно-пурпуровые стены, украшенные детскими рисунками. Ковры были белые и мягкие, а навесы были сделаны из набивной ткани Жуи.[9] Казалось, что вы в деревенском доме. Баронесса любила, чтобы ее розы стояли в высоких узких вазах, и ей требовалось не менее трех букетов. Иногда ее супруг, подвижный и надменный человек, проходил с занятым видом, не обращая никакого внимания на мое присутствие. Но в нем не было ничего неприятного.

Я могла сидеть там часами, наслаждаясь этой утонченно-женственной атмосферой. Может быть, вам интересно, о чем мы говорили? О ее детях, о милых девочках, которых я иногда видела в обществе гувернантки. О ее светской жизни, которая меня зачаровывала, о бале Мабиль,[10] об опере, о театрах. И мы подолгу говорили о книгах, потому что, как и вы, она была усердной читательницей. Она залпом прочла «Мадам Бовари», к огорчению супруга, который не мог оторвать ее от романа. Я призналась, что начала читать недавно, что это новое пристрастие возникло у меня благодаря месье Замаретти, лавка которого была рядом с лавкой Александрины. Баронесса посоветовала мне Альфонса Доде и Виктора Гюго, и как околдованная я слушала ее рассказ об их книгах.

Как различна наша жизнь, думала я. Разве нет у нее всего, о чем только можно мечтать: красота, ум, образование, блестящий брак? И однако я угадывала в Луизе де Вресс почти осязаемую грусть. Она была гораздо моложе меня, моложе Виолетты и Александрины, но проявляла редкую зрелость ума для особы ее возраста. Восхищаясь ее хрупким силуэтом, я думала, какие тайны скрывались под внешним блеском этой женщины. И я поймала себя на желании открыться ей в надежде на ее признания. Но я понимала, что это невозможно.

Помнится, у нас бывал горячий обмен мнениями. Однажды утром, доставив цветы, я сидела с баронессой, наслаждаясь чашечкой шоколада, поданной Селестеном. (Какой великолепный лиможский фарфор с гербами семейства де Вресс!) Она, сидя рядом со мной, читала газету, пересыпая чтение остроумными комментариями. Я любила в ней этот живой интерес к тому, что происходило в мире, ее врожденную любознательность. Ни грана пустого кокетства. В тот день на ней было очаровательное жемчужно-белое платье с кринолином, с широкими рукавами, отделанными кружевом, корсаж с высоким воротом подчеркивал стройность ее стана.

— О, слава богу! — вдруг воскликнула она, склоняясь над страницей.

Я спросила, что произошло. Она объяснила, что сама императрица выступила за значительное смягчение наказания поэту Шарлю Бодлеру. Читала ли я «Цветы зла», поинтересовалась она. Я ответила, что месье Замаретти недавно говорил мне об этой книге. Он сообщил мне, что эти стихи вызвали скандал и судебный процесс, как это случилось с романом «Мадам Бовари». Но сама я их еще не читала. Она встала, сходила в соседнюю комнату за маленьким томиком и протянула мне. Прекрасное издание в переплете из тонкой зеленой кожи, украшенное узором из экзотических цветов.

— Я думаю, мадам Роза, что вы оцените эти стихи, — сказала она. — Прошу вас, возьмите на время эту книжку и почитайте. Мне не терпится узнать, что вы об этом думаете.

Потом я вернулась домой. После обеда я села почитать стихи. С некоторым опасением открыла книгу. Единственные стихи, которые мне доводилось до этого читать, были те, которые писали мне вы, мой любимый. Я опасалась, что эти страницы покажутся мне скучными. И что я тогда скажу баронессе, чтобы не задеть ее самолюбия?

Теперь-то, будучи уже опытным читателем, я знаю, что автору, поэту нужно доверять. Они знают, что нужно делать, чтобы вырвать вас из повседневности и поселить в другом мире, о существовании которого вы даже не подозревали. Так поступают талантливые авторы. И это же проделал со мной месье Бодлер.

* * *

Вилла «Марбелла», Биарриц,

27 июня 1865 года

Моя дорогая мадам Роза!

Большое спасибо за письмо, которое так долго шло сюда, в Страну Басков. Я гощу у леди Брюс, моей милой подруги, прекрасно воспитанной англичанки с великолепным вкусом. Я познакомилась с ней в Париже несколько лет тому назад, на дамском обеде на улице Сент-Оноре, в особняке Шарост, в котором, как, может быть, вам известно, располагается британское посольство. Жена посла, леди Коули, посадила леди Брюс рядом со мной, и мы, невзирая на разницу в возрасте, прекрасно с ней сошлись. Внешне кажется, что она годится мне в бабушки, но леди Брюс присуща удивительная жизненная сила, и годы на ней не сказываются. Но главное, я получила наконец ваше письмо и счастлива его прочесть и узнать все новости. Я также в восторге, что вы высоко оценили Шарля Бодлера! (Мой супруг никак не может понять, почему я влюбилась в его стихи, и мне отрадно, что я нашла в вас союзницу.)

Ах, как приятно покинуть улицу Таран и этот пыльный и шумный Париж! Но я очень скучаю по моей любимой цветочнице (как и по ее замечательной подруге). Нигде больше в городе, несмотря на влияние, оказываемое королевой Изабеллой II Испанской и самой императрицей, я не смогла найти кого-нибудь еще, кто поставлял бы такие божественные цветы и создавал бы такие замечательные украшения для шляп. И что мне теперь делать? Должна вам сказать, мадам Роза, что общество в Биаррице, возможно, еще более элегантное и блестящее, чем в столице.

Наша жизнь здесь — это вихрь балов, фейерверков, прогулок и пикников. Я не возражала бы устроиться в кресле, в простом платье с книгой в руках, но леди Брюс и мой супруг не дают этого сделать. (Понимаете, леди Брюс оказывается просто страшной, когда не получает того, что хочет. Это маленькая женщина, вполовину ниже вас, но она имеет над нами безоговорочную власть. Возможно, дело в ее бледно-серых глазах, тонких губах, на которых играет очаровательная и вместе с тем суровая улыбка? Даже ее походка, даже когда на ней крохотные мягкие туфли, является воплощением властности.)

Но надо описать вам ее дом, виллу «Марбелла». Я уверена, что она бы вам очень понравилась. Вилла просто великолепна. Представьте себе мавританскую фантазию из мрамора, изразцов и мозаики, перенесенную прямо из сказок «Тысячи и одной ночи». Представьте грациозные аркады, журчащие фонтаны, бассейны, в которых отражается солнечный свет, тенистый патио, стеклянный купол, залитый солнцем. Если смотреть на юг, то вдалеке угадывается Испания! А рядом — вершины Пиренеев, всегда затянутые дымкой клочковатых облаков. А когда поворачиваешься на север, то виден Биарриц, его отвесные скалы и пенистые волны.

Мне нравится близость моря, если бы только от этого у меня не вились так волосы. Каждый вечер, перед тем как коляска отвозит нас на виллу «Эжени», я вынуждена их разглаживать, а это, признаюсь, тягостное занятие. В этом замечательном жилище, выстроенном императором специально для нее, нас ожидает императрица. (Я знаю, что вы следите за модой, и совершенно уверена, что вы пришли бы в восторг от платьев сказочной красоты, в которых появляются дамы на этих великолепных вечерах. Жаль только, что кринолины становятся все обширнее и все менее и менее удобно проводить праздники в таких нарядах.)

Как мило с вашей стороны беспокоиться о здоровье моих девочек. Так вот, Аполлина и Беренис здесь просто счастливы. Но я им не позволяю подходить близко к морю, так как волны очень значительные. (На днях стало известно, что в Гетари утонул молодой человек, унесенный в море течением. Такая трагедия.)

В начале недели я водила девочек и их гувернантку на интересное светское событие. Погода была грозовая, шел дождь, но это никого не смущало. Большая толпа собралась на пляже возле порта, ожидая появления императора. Над самым портом и его предательскими водами, которые поглотили столько кораблей, выступает из бурного моря огромная темная скала. На ее вершине, по желанию императора, была установлена большая белая статуя Богородицы, чтобы направлять тех, кто ищет в море дорогу к берегу. Под гром аплодисментов император и его супруга первыми вступили на длинный мостик, сделанный из дерева и металла, который соединяет скалу с берегом. Мы поспешили за ними, и малышки были поражены вздувающимися волнами, которые разбивались о скалы. Я подняла глаза на белый лик Богородицы, которая стояла наверху, оборотившись на запад, в сторону Америк, открытая всем ветрам. Сколько еще лет, подумала я, будет она противостоять страшным бурям, ураганам и непогоде?

Передайте мои наилучшие приветы Александрине и Блезу. Я вернусь в конце сезона и от всего сердца надеюсь получить до отъезда еще одно письмо от вас.

Луиза Эглантина де Вресс

***

Я вновь ощутила прикосновение ледяной руки и чужое дыхание на своем лице. Мои попытки его оттолкнуть, яростные удары ногами и беспорядочные движения руками, мой подавленный крик, когда грязная ладонь закрыла мне рот. Те ужасные мгновения, в которые я поняла, что сопротивляться бесполезно и что он добьется желаемого. У меня есть только один способ бороться с этим кошмаром — написать вам все. Я так измучена, любовь моя. Я хочу, чтобы наступил конец. И я знаю, что он близок. Однако необходимо еще многое вам рассказать. Нужно привести свои мысли в порядок. И я боюсь, что только увеличу ваше смущение. Мои силы на исходе. Я слишком стара, чтобы жить в таких условиях. Но вы-то знаете, что ничто и никогда не заставит меня покинуть этот дом.

Сейчас я чувствую себя немного лучше. Несколько часов сна, как бы коротки они ни были, вернули мне силы. Настало время рассказать вам о моей борьбе против префекта, о том, что я предприняла. Я хочу рассказать вам о том, что я попыталась сделать, чтобы спасти наш дом. Год тому назад, когда пришло это письмо, я заметила, что соседи реагировали на него по-разному. Только мадам Паккар, доктор Нонан и я решили продолжать борьбу.

В прошлом году, несмотря на успех Всемирной выставки, ветер стал менять направленно. Ореол славы префекта значительно поблек. За пятнадцать лет ужасных разрушений неудовольствие парижан сильно возросло. Я читала в прессе безжалостные статьи о префекте крайне ядовитых авторов Пикара[11] и Ферри.[12] Казалось, всех интересует, как финансируются эти преобразования, и тревожит размах работ. На каком основании господин префект сровнял с землей остров Сите или развязал массированное разрушение Латинского квартала? Как удается ему финансировать эти работы? И потом, понимаете ли, в самый разгар этой бури префект совершил два ложных шага, которые, возможно, отразились на его репутации. Будущее покажет, так ли это.

Первая ошибка касалась нашего Люксембургского сада. (Мой горячо любимый, как бы вас все это возмутило! Я легко могу себе представить вашу реакцию, если бы за чашкой утреннего кофе вы прочли в газете зловещий декрет, написанный как ультиматум.) Был холодный ноябрьский день, и пока я проглядывала газетные новости, Жермена разводила огонь в камине. Люксембургский сад будет урезан на десять гектаров, чтобы улучшить движение по улице Бонапарта и улице Феру. Прекрасный питомник в южной части садов будет уменьшен в силу тех же причин. Я поспешно вскочила, чем вызвала удивление Жермены, и бросилась вниз, к моей цветочнице. Александрина ожидала в это время важную поставку.

— Не вздумайте сказать, что вы и сейчас согласны с префектом, — недовольно проворчала я, сунув газету ей под нос.

Я была в такой ярости, что едва не топала ногами. По мере чтения статьи Александрина менялась в лице. Она ведь горячо любила природу.

— О, это ужасно! — воскликнула она.

В тот день, несмотря на холод, недовольные собрались возле ворот сада в начале улицы Феру. Я тоже пришла туда вместе с Александриной и месье Замаретти. Очень быстро собралась настоящая толпа, и потребовалось присутствие жандармов для сохранения общественного порядка. Студенты скандировали: «Люксембургский сад должен жить!» Среди присутствующих лихорадочно распространялись петиции. Неловко, не снимая перчаток, я подписала, кажется, три петиции. Нас воодушевляло, что парижане всех возрастов и всех сословий собрались на защиту своего сада. Возле меня одна элегантно одетая дама обсуждала событие с каким-то лавочником. Мадам Паккар вместе со служащими гостиницы тоже были здесь. Мадемуазель Вазембер пришла под руку с двумя кавалерами. И издалека я заметила прелестную баронессу де Вресс и ее супруга. Их дочки шли в сопровождении гувернантки.

Теперь улица Вожирар была черна от народа. Как, скажите на милость, мы вернемся назад? К счастью, рядом с Александриной и месье Замаретти я была в безопасности. Все, кто был не согласен с префектом, пришли туда. Какое прекрасное чувство! Он услышит о нас завтра утром, когда вместе со своей командой будет просматривать газеты в поисках своего имени, потому что ходила молва, что это его первое занятие по утрам. Он услышит о нас, когда у него на столе начнут скапливаться наши петиции. Как он тогда посмеет урезать наш сад? С этим местом, с его дворцом, фонтанами, большим бассейном, статуями и цветниками нас связывают совершенно особые, личные узы. Этот мирный сад являлся символом нашего детства, нашей памяти. Мы слишком долго потакали ненасытным амбициям префекта. На этот раз мы воспротивимся. Мы не позволим ему прикоснуться к Люксембургскому саду.

Несколько дней подряд там собиралась все более многочисленная толпа. Все множились петиции, и в газетах появлялись статьи, жестко критикующие префекта. Студенты подняли бунт, сам император был вынужден столкнуться с толпой, когда он приехал, чтобы присутствовать на спектакле в театре «Одеон». Сама я этого не видела, но обо всем узнала от Александрины. Она сообщила мне, что император выглядел смущенным. Он, не снимая пальто, задержался на несколько минут на ступенях лестницы, послушал, что говорят люди, и с важным видом покачал головой.

Через несколько недель мы с Александриной прочли, что в декрет были внесены поправки, так как император приказал префекту пересмотреть намеченные планы. Мы были без ума от радости. Но — увы! Наше счастье длилось недолго. Сады все равно будут искалечены, но не столь драматично, как это предусматривалось ранее. Питомник был обречен. Наша победа была обманчивой. А потом, как только немного успокоилось дело, связанное с Люксембургским садом, возникло новое, еще более мерзкое. Я с трудом нахожу верные слова, чтобы рассказать вам об этом.

Верьте или не верьте, но отныне префект был одержим навязчивыми идеями, связанными со смертью. Он был убежден, что прах, образующийся при гниении трупов на парижских кладбищах, заражает воду. Из соображений санитарии, префект рассчитывал закрыть кладбища, расположенные в городской черте. Теперь надлежало перенести покойников в Мери-сюр-Уаз, возле Понтуаза, в тридцати километрах отсюда, на огромное кладбище, нечто вроде современного некрополя. Префект предусматривал траурные поезда, которые отправлялись бы со всех парижских вокзалов. Члены семьи должны сидеть рядом с гробом своего усопшего, который будет перезахоронен в Мери. Это было столь чудовищно, что сначала я не могла даже шевельнуться, чтобы спуститься показать газету Александрине. Я просто не могла двинуться с места. Я думала о вас, мои дорогие усопшие, о вас, о Батисте, о маменьке Одетте. Я видела себя едущей на ваши могилы в скорбном поезде, задрапированном черным крепом, заполненном людьми в трауре, факельщиками и священниками. Я думала, что разрыдаюсь. Вероятно, так и случилось. По правде говоря, не было нужды показывать статью Александрине. Она ее, конечно, уже прочла и считает, что префект прав. Она уповала на полную модернизацию водоснабжения и полагала, что хоронить умерших за пределами города правильно. А я была слишком расстроена, чтобы ей возражать. Где похоронены ее близкие? Убеждена, что не в Париже.

Большинство парижан были скандализированы, как и я. И их недовольство еще усилилось, когда префект объявил, что кладбище Монмартр подвергнется изменениям. Для сооружения опор нового моста, который пройдет над кладбищем, должны быть перенесены десятки захоронений. Разгорелась полемика. Газеты грели на этом руки. Противники префекта не жалели яда. Фурнель[13] и Вейо[14] писали хлесткие блестящие памфлеты, которые вам, конечно, понравились бы. Разрушив дома тысяч парижан и вынудив их переехать, префект решил переместить теперь и покойников. Святотатство! Весь Париж негодовал. Все понимали, что префект вступил на опасный путь.

Последний удар был ему нанесен публикацией в газете «Фигаро» очень трогательной статьи, которая вызвала у меня слезы на глазах. У некой мадам Одуар (одна из тех дам, что пишут смело, совсем не так, как графиня де Сегюр в своих милых сказочках для детей) могила сына была на Монмартре. Арман, у нас с ней было одинаковое безмолвное горе, и ее слова навсегда врезались в мое сердце: «Господин префект, все народы, даже те, кого мы называем варварами, чтят своих мертвых».

Император не вступился за своего префекта. Ввиду такой яростной оппозиции через несколько месяцев от проекта отказались. Впервые префект превратился в мишень. Наконец-то.

* * *

Санс,[15]

23 октября 1868 года

Моя дражайшая мадам Роза!

Я никогда не сумею сполна выразить свою благодарность за вашу неоценимую поддержку. Вы единственный человек на земле, кто по-настоящему понял охватившие меня волнение и отчаяние, когда я должна была до конца осознать, что гостиница будет разрушена. Эта гостиница была частью меня самой. Я вложила душу и сердце в это здание, так же как и мой любимый супруг, пока он пребывал в нашем мире. Я вспоминаю тот день, когда я впервые увидела этот дом. Это было темное мрачное здание, притулившееся возле церкви. Уже долгие годы в нем никто не жил, и там пахло мышами и сыростью.

Гастон, мой муж, тотчас понял, что можно из него сделать. У него, как говорится, был острый глаз. Иногда дома бывают застенчивыми, они не сразу обнаруживают свои преимущества. Потребовалось некоторое время, чтобы мы смогли называть этот дом нашим. Но каждый миг, проведенный в его стенах, был наполнен счастьем.

С самого начала я знала, что хочу гостиницу. Я понимала, что это занятие требует непрерывной работы, но это не останавливало ни меня, ни Гастона. Когда мы впервые повесили вывеску на балконе второго этажа, я обмерла от счастья и гордости. Вы ведь знаете, что в нашей гостинице редко пустовали номера. Она была единственным приличным заведением квартала, молва быстро это разнесла, и мы никогда не страдали из-за отсутствия клиентов.

Как я скучаю по своим постояльцам, мадам Роза, по их болтовне, по их верности заведению, по их капризам. Даже по самым эксцентричным. Даже по тем приличным господам, которые приводили девушек для быстрых утех, когда я закрывала на это глаза. А вы помните супругов Рош, которые всегда приезжали в июне на годовщину своей свадьбы? И мадемуазель Брюнри, эту милую старую деву, которая всегда заказывала комнату на последнем этаже, с видом на церковную крышу? Она объясняла, что здесь чувствует себя ближе к Богу. Иногда я удивляюсь, как место, несущее такую защиту, может быть так легко снесено с лица земли?

Я предпочла уехать до того, как улица Хильдеберта будет разрушена. Сейчас я пишу вам из дома моей сестры в Сансе, где я без особого успеха пытаюсь открыть семейный пансион. Я не забыла, как мы вместе боролись, особенно мы с вами и доктор Нонан. Другие обитатели улицы, кажется, легко смирились со своей судьбой. Возможно, им нечего было терять. Возможно, они стремились начать новую жизнь на новом месте. И иногда я думаю: что же со всеми ними стало?

Я понимаю, что вряд ли мы когда-нибудь встретимся с нашими соседями. Как странно, ведь мы всю жизнь ежедневно здоровались друг с другом. Все эти знакомые лица, дома и лавки. Месье Жюбер, поругивающий свою команду, месье Гораций, у которого с девяти часов утра уже начинал краснеть нос, мадам Годфин и мадемуазель Вазембер за работой, похожие на двух задиристых куриц, месье Бугрель, болтающий о пустяках с месье Замаретти, и густой чудесный аромат шоколада, долетающий из лавки месье Монтье. Я столько лет прожила на улице Хильдеберта, сорок, кажется; да нет, сорок пять, и теперь я не могу поверить, что ее больше нет. Я отказываюсь видеть современный бульвар, который ее поглотил.

Мадам Роза, вы решили обосноваться у вашей дочери? Прошу вас, пишите мне иногда. Если вам захочется приехать в Санс повидаться со мной, пожалуйста, сообщите. Это очень приятный городок. Благодатный отдых после трудов, пыли и бесконечного шума Парижа. Мне очень утешительно, что мои клиенты продолжают писать и рассказывают, как они скучают по моей гостинице. Вы ведь помните, как я их баловала. Комнаты были в безукоризненном порядке, обставлены просто, но со вкусом, а мадемуазель Александрина ежедневно поставляла нам свежие цветы, не говоря уже о шоколадках месье Монтье.

Как мне не хватает роли хозяйки, принимающей своих клиентов. И какой был наплыв иностранцев! Я думала, что сойду с ума от одной мысли, что придется закрыть гостиницу в самый разгар Всемирной выставки. Какой ужас, когда рухнуло дело, которому отдано столько лет труда!

Я часто о вас думаю, мадам Роза. О вашей доброте и любезности в отношениях с соседями. О мужестве, с которым вы перенесли кончину супруга. Месье Базеле был настоящим благородным человеком. Я знаю, что он бы не перенес разрушения своего обожаемого дома. Я так и вижу, как вы вдвоем прогуливаетесь по улице. Какой вы были прелестной парой, пока болезнь не лишила его сил. И, Боже милостивый, я помню вашего малыша. Мадам Роза, его никто никогда не забудет. Благослови его Бог и вас тоже. Я надеюсь, что вы счастливы, что перебрались к дочери. Может быть, это испытание сблизит вас наконец. Посылаю вам выражения моей дружбы и мои молитвы и надеюсь, что мы еще увидимся.

Мишлин Паккар

***

Мои книги здесь, внизу, вместе со мной. Они очень красивы в своих прекрасных разноцветных переплетах. Я ни за что с ними не расстанусь. Это, конечно, «Мадам Бовари», которая открыла мне двери в волшебный мир чтения. «Цветы зла», к которым я по временам снова возвращаюсь. Они как лакомство, которым время от времени наслаждаешься: я с упоением читаю одно или два стихотворения, а остальные откладываю на потом. Потому что стихи завораживают сильнее, чем романы. Стихи месье Бодлера изобилуют образами, звуками и красками. Они странные, иногда тревожащие, они полностью вами завладевают.

Понравились бы они вам? Думаю, что да. Они играют на наших нервах, на наших чувствах. Я больше всего люблю стихотворение «Флакон», где запахи таят в себе воспоминания и аромат духов пробуждает прошлое. Я знаю, что благоухание роз будет напоминать мне Александрину и баронессу. Одеколон и тальк — это вы, мой любимый. Теплое молоко и мед — и вот возникает Батист. Вербена и лаванда — маменька Одетта. Если бы вы были здесь, со мной, я постоянно читала бы вам это стихотворение.

Иногда знакомство с одной книгой подводит меня к чтению другой. С вами такое тоже случалось? Уверена, что да. Я довольно быстро это заметила. Месье Замаретти позволял мне бродить между стеллажами. Иногда я забиралась на лесенку, чтобы добраться до верхних полок. Видите ли, Арман, мною уже владел новый голод, и в иные дни я бывала просто ненасытна. У меня пробудилась потребность чтения, и я подпала под его прекрасную и опьяняющую власть. Чем больше я читала, тем сильнее становился мой голод. Каждая книга изобиловала обещаниями, каждая перевернутая страница оборачивалась неожиданной прогулкой, завлекающей в другой мир. Но вы, вероятно, спросите, что же именно я читала?

Шарль Бодлер привел меня к другому автору, к американцу, я думаю, к некоему Эдгару Алану По. Уже тот факт, что месье Бодлер сам перевел его новеллы, добавляло чтению особое очарование. Когда в прошлом году умер мой любимый поэт, я прочла, что он был похоронен на нашем семейном кладбище, на Монпарнасе. Место вечного упокоения Шарля Бодлера всего в нескольких проходах от вас, Батиста и маменьки Одетты. В последнее время я слишком слаба, чтобы ходить на такие расстояния, но в последний раз, когда я была на кладбище, я зашла и на его могилу. На надгробии лежало письмо. Прошел дождь, и чернила расплылись на бумаге, превратившись в большой черный цветок.

В рассказах месье По я нахожу те властные и захватывающие темы, которые так глубоко затрагивают мою душу. И с поражающей ясностью я вдруг поняла, почему месье Бодлер решил переводить эти произведения. Они открывали ту же перспективу, то же понимание вещей. Да, они зловещие, изобилуют тайнами и являются плодом богатого воображения. Вас поражают литературные пристрастия вашей Розы? Больше всего я люблю его рассказ, который называется «Падение дома Ашеров». Действие разворачивается в мрачном, покрытом плющом замке, нависающем над темным молчаливым прудом. Рассказчика позвал старый друг, страдающий неизвестной болезнью, который нуждается в его помощи. Я только могу описать охватившее меня волнение, когда я прочла этот рассказ впервые. По спине пробежала дрожь. Эта атмосфера зла и страха, в которой потусторонние силы замышляют свое проклятие. По временам мне приходилось прерывать чтение, чтобы перевести дух, а иногда даже казалось, что я не смогу продолжать чтение, что это выше моих сил. Мне было трудно дышать. Но, однако, довольно быстро я вновь погружалась в страницы, никто и ничто не смогло бы отвлечь меня от описания отвратительного секрета Родерика Ашера, от появления призрака Мэдилейн в платье, запятнанном кровью, или от обрушения замка в пруд. Месье По настоящий чародей.

* * *

Сегодня утром шум возобновился. Ждать теперь уже недолго. У меня остается мало времени, поэтому продолжу свой рассказ. Мне еще так много нужно вам сказать. Полгода тому назад мы — мадам Паккар, доктор Нонан и я — решили отправиться в Ратушу, чтобы протестовать против сноса нашей улицы. На наши многочисленные письма мы получали чиновничьи ответы, которые, как вы можете догадаться, ограничивались повторением того, что решение пересмотру не подлежит, но что можно рассчитывать на обсуждение денежной суммы, которая нам предназначена. Но нас не интересовали деньги. Мы только хотели оградить наши стены.

Представьте себе нас, полных решимости, в этот июньский день. Мадам Паккар, с волосами, выбивающимися из прически, доктора Нонана, с его серьезным лицом и бакенбардами, и вашу Розу, в ее самом красивом шелковом манто цвета бордо и в шляпе с вуалью. Теплым ясным утром мы перешли через Сену, и, как это бывает всякий раз, меня поразило величие здания в стиле ренессанса, которое мы увидели, дойдя до конца моста. Когда мы приблизились к огромному каменному фасаду, у меня от нервного напряжения свело желудок и закружилась голова. Какое безрассудство хоть на миг предположить, что мы сможем встретиться с этим человеком лично! И что он нас выслушает. Хорошо, что я была не одна, рядом со мной находились двое моих спутников. Они выглядели гораздо более уверенными, чем я.

В огромном холле я заметила фонтан, приглушенно журчавший под широкой лестницей. Люди прогуливались небольшими группами по гигантскому холлу, несколько подавленные красотой плафонов и размерами помещения. Так здесь, значит, жил и работал этот человек, имени которого я предпочитаю не произносить. Он и его семья (его супруга Октавия, похожая, как говорят, на землеройку, которая терпеть не может светскую жизнь, и две дочери, Генриетта и Валентина, розовенькие, пухленькие, с золотистыми волосами, разряженные, как коровы на сельской ярмарке) обитали под этой величественной крышей, где-то в бесконечных лабиринтах сего грандиозного сооружения.

Из газет мы все знали о пышных разорительных приемах, которые здесь давались с великолепием, достойным самого «короля-солнца». Год тому назад баронесса де Вресс присутствовала на празднике, устроенном в честь русского царя и короля Прусского. Там было три оркестра и тысяча приглашенных. Она также присутствовала на приеме в честь Франца-Иосифа Австрийского в октябре следующего года, на котором триста ливрейных лакеев обслуживали четыре сотни гостей. Она описывала мне обед из семи перемен блюд, обилие цветов, хрустальные рюмки и тончайший фарфор, пятьдесят огромных канделябров. На императрице было платье из тафты, украшенное рубинами и бриллиантами. (Александрина сидела разинув рот, а я хранила гробовое молчание.) Все парижане были наслышаны о винном погребе префекта, равного которому в Париже не было. Все знали: если рано утром пройти по улице Риволи, то в Ратуше уже светится одно-единственное окно, окно кабинета префекта, который вовсю трудится, с единой целью обрушить на наш город свою армию, вооруженную мотыгами и лопатами.

Поскольку нам не было назначено, нас отправили на второй этаж, в бюро частного имущества и экспроприации. Там нам предстала обескураживающе длинная очередь, мы заняли место в конце. Я старалась понять, кто все эти люди и ради чего они пришли сюда. У дамы, сидевшей возле меня, примерно моей ровесницы, было усталое лицо и помятая одежда, но на ее пальцах сверкали дорогие кольца тонкой работы. Рядом с ней сидел бородатый человек, который с замкнутым и нетерпеливым видом постукивал ногой и каждые десять минут смотрел на часы. Там была семья, очень приличного вида: двое молодых родителей с беспокойным грудным младенцем и маленькой усталой девочкой.

Все ждали. Время от времени дверь открывалась, выходил чиновник и узнавал имена вновь пришедших. Мне казалось, что это продлится вечность. Когда же подошла наша очередь, то нам не разрешили войти всем вместе, а стали вызывать по одному. Неудивительно, что все длилось так долго! Первой мы пропустили мадам Паккар.

Проходили минуты. Когда же она наконец вышла, то нам показалось, что вид у нее был удрученный. Она пробормотала несколько слов, которые я не поняла, и рухнула на стул, закрыв лицо руками. Мы с доктором Нонаном смотрели на нее с беспокойством. Мое нервное напряжение еще усилилось. Я пропустила доктора вперед, потому что мне было необходимо немного размять ноги. В комнате царила удушливая влажная атмосфера, пропитанная запахами и осязаемым страхом посетителей.

Я вышла в большой коридор и стала прохаживаться туда-сюда. Ратуша гудела как улей. Понимаете, все начиналось здесь. Именно здесь зародилась идея медленного разрушения нашего города. Все эти суетящиеся люди с бумагами и папками в руках были причастны к проводимым работам. Кто из них решил, что бульвар обязательно пройдет возле церкви Сен-Жермен, кто именно начертил план, провел первую роковую линию?

Мы все читали статьи о великолепной команде префекта и даже знали их лица, потому что каждый из них получил свою долю славы. Интеллектуальная элита страны, блестящие инженеры, получившие самые престижные дипломы, выпускники Высшей политехнической школы, Высшей школы инженеров гражданского строительства. Виктор Балтар, «железный человек», создатель громадного рынка, о котором я уже говорила. Жан-Шарль Альфан, инженер и садовник, знаменитый тем, что создал новые «легкие» нашего города. Эжен Бельгран, «водяной человек», одержимый проблемой сточных вод. Габриэль Давью, который создал два театра на площади Шатле, а также пресловутый непропорционально огромный фонтан на площади Сен-Мишель. Каждый из этих господ сыграл свою решающую роль, и каждый был осенен славой.

И конечно, сам император, наблюдающий за всем происходящим из золотого убежища своих дворцов, вдали от строительного мусора, пыли и трагедии.

Когда наконец я попала в кабинет, передо мной предстал очаровательный молодой человек, который мог бы быть моим внуком. У него были длинные волнистые волосы, которыми, кажется, он особенно гордился, безукоризненный черный костюм последней моды и до блеска начищенные туфли. Гладкая кожа и нежный цвет лица как у девушки. На письменном столе громоздились папки и картотеки. За его спиной пожилой чиновник в очках что-то царапал на бумаге, полностью уйдя в работу. Прищурившись, молодой человек бросил на меня надменный усталый взгляд. С важным видом закурив сигариллу, он попросил изложить мою жалобу. Я спокойно ответила, что я категорически возражаю против разрушения дома моей семьи. Он спросил мое имя и мой адрес, открыл толстый регистр, провел пальцем по нескольким страницам. Потом пробормотал:

— Каду Роза, вдова Армана Базеле, дом шесть, улица Хильдеберта.

— Да, месье, это я.

— Предполагаю, что вы не согласны с суммой, предложенной префектурой?

Он произнес это скучным тоном, с оттенком презрительного равнодушия, продолжая разглядывать свои ногти. Сколько же лет этому спесивому негодяю, подумала я, начиная закипать. Вероятно, у него на уме более приятные занятия: ужин с молодой женщиной или праздничный вечер. Какой костюм надеть? Успеет ли он к парикмахеру завить волосы? Сидя перед ним, я хранила молчание, положив одну руку на разделявший нас письменный стол.

Когда он поднял глаза, вероятно удивленный моим молчанием, в его взгляде сквозило подозрение. Я поняла, о чем он думает: «Еще одна со своими россказнями… Я опоздаю на обед». И я увидела себя его глазами: «Вот почтенная старая дама, хорошо сохранившаяся для своих лет, похоже, в свое время, тысячу лет тому назад, очень даже хорошенькая. Она явилась, чтобы выклянчить побольше денег. Все они приходят сюда с одной и той же целью, и некоторым это удается». Вероятно, таков был ход его мыслей.

— А на какую сумму рассчитываете вы, мадам Базеле?

— Я думаю, месье, что вы не уловили суть моего ходатайства.

Он выпрямился и поднял брови:

— Могу ли я узнать, сударыня, какова суть вашего ходатайства?

О, какая ирония в тоне, какая насмешка! Мне хотелось отхлестать его по круглым гладким щекам.

И я громко заявила:

— Я против того, чтобы разрушали жилище нашей семьи.

Он подавил зевоту:

— Да, сударыня, я это уже понял.

— И я не говорю о деньгах, — добавила я.

Он слегка смешался:

— Так чего же вы хотите, сударыня?

Я набрала побольше воздуха:

— Я хочу, чтобы префект отодвинул бульвар Сен-Жермен. Я хочу сохранить свой дом и улицу Хильдеберта.

Он замер с открытым ртом. Потом внимательно посмотрел на меня. И разразился хохотом, отвратительным булькающим хохотом. Как я его ненавидела! А он все продолжал хохотать, и его помощник, старая жаба, хохотал вместе с ним. Отворилась дверь, и вошел еще один чиновник, который тоже захохотал, когда молодой мерзавец, захлебываясь от смеха, сказал:

— Мадам угодно, чтобы префект отодвинул бульвар Сен-Жермен, чтобы не разрушать ее дом.

И они продолжали весело кудахтать, показывая на меня пальцем.

Что тут можно было сделать или сказать?.. Я поднялась, стараясь держаться с достоинством, и вышла. В приемной доктор Нонан отирал платком пот со лба. Когда он увидел мое лицо, то покачал головой и в знак отчаяния поднял руки ладонями вверх. Мадам Паккар пожала мне руку. Наверняка они слышали хохот. Вся Ратуша слышала этот хохот.

В помещении еще прибавилось народа, воздух был удушливым и спертым. Мы двинулись прочь. Спускаясь по лестнице, мы вдруг увидели его.

Префект. Он был выше всех и так близко от нас, что мы замерли на месте, затаив дыхание. Я уже видела его однажды, но не так близко. А теперь он был здесь, на расстоянии вытянутой руки. Я могла разглядеть несколько неровную кожу, красноватое лицо, жесткую курчавую бороду, холодные голубые глаза. Высокий, склонный к полноте, с огромными кистями рук.

Мы прижались к перилам, когда он проходил мимо нас. За ним следовали два или три чиновника, распространявшие запах застарелого пота, алкоголя и табака. Он нас не видел. Он шел с суровым и решительным видом. Мне страшно хотелось схватить его за толстое запястье, чтобы он взглянул на меня, и тогда я бы выплеснула ему всю свою ненависть, страх, тоску, закричала бы, что, уничтожая мой дом, он превращает в пепел все мои воспоминания и всю мою жизнь. Но я не посмела. И он ушел.

Мы вышли в молчании. Битва была проиграна. Никто из нас не осмелился обратиться к префекту. Больше нечего предпринять. Улица Хильдеберта обречена. Доктор потеряет пациентов, мадам Паккар свою гостиницу, а я — наш дом. Теперь не осталось даже проблеска надежды. Это был конец.

Воздух на улице был теплым, почти жарким. Я поправила шляпу, когда мы переходили мост. Я не замечала движения на реке, ни барж, ни лодок, снующих вверх и вниз по течению. Я не обращала внимания на движение транспорта, на переполненные омнибусы и куда-то спешащие пролетки. У меня горели щеки, а в ушах все еще звучал их оскорбительный смех.

По возвращении домой я была настолько не в себе, что села за письменный стол и написала префекту длинное письмо. Я приказала Жермене тотчас сходить на почту и отправить его. Мне совершенно не известно, прочел ли он его, но его написание немного помогло мне снять тяжесть, что сдавила грудь. Я это прекрасно помню. Да к тому же это было не так уж давно.

* * *

Июнь 1868 года

Месье!

Наверное, вы никогда этого не прочтете. Но может случиться, что мое письмо все же попадет вам в руки. Это слабая надежда, но я цепляюсь и за нее.

Вы меня не знаете. И никогда не узнаете. Меня зовут Роза Базеле, урожденная Каду, и я проживаю на улице Хильдеберта, которую скоро сровняют с землей, чтобы продолжить работы по прокладке улицы Ренн и бульвара Сен-Жермен.

Все пятнадцать лет я вас терпела. Я терпела ваши работы, вашу ненасытность и упрямство. Я терпела пыль, неудобства, потоки грязи, развалины, разрушения, терпела наступление того мишурного Парижа дурного вкуса, который прекрасно воплощает вульгарность ваших честолюбивых устремлений. Я стерпела и то, что вы искалечили Люксембургский сад. Но сегодня мое терпение лопнуло.

Сегодня, как и многие другие парижане в подобной ситуации, я отправилась в Ратушу, чтобы выразить протест против разрушения моего семейного очага. Не стану вам рассказывать, с каким высокомерием меня приняли.

Сознаете ли вы, месье, что жители этого города не одобряют ваших начинаний? Известны ли данные вам прозвища: «Аттила правой политики», «Барон-потрошитель»? Возможно, эти прозвища вызывают у вас только улыбку? Возможно, император и вы сами решили не беспокоиться о том, что думает чернь о вашем украшательстве. Тысячи домов разрушены. Тысячи жителей вынуждены собрать свои пожитки и переселиться. Вероятно, эти затруднения ничего не значат для вас, уютно устроившегося в великолепном и хорошо защищенном здании Ратуши. Вы убеждены, что семейный очаг измеряется суммой денег. Дом для вас — это просто дом. И одно ваше имя уже является жестокой иронией. Как вы можете называться Haussmann? Разве по-немецки это не означает «человек дома»? Я читала, что, когда вы начали работы по продлению бульвара, названного теперь вашим именем, вы не задумываясь снесли даже тот дом, где сами родились. Это говорит о многом.

Я счастлива узнать, что число ваших противников все множится, особенно после прискорбного начинания с кладбищами. Сегодня люди задаются вопросом: как скажется в будущем переделка нашей столицы? Эти необратимые преобразования разрушили сообщества, кварталы, семьи и уничтожили даже воспоминания о них. Самых обездоленных граждан отправили жить за пределы города, потому что им не по силам нанимать квартиры в этих новых зданиях. И несомненно, еще долгие годы все это будет сказываться на парижанах.

Повсюду утраты. Я перестала гулять по улицам своего города, потому что он стал для меня чужим.

Как и вы, я родилась здесь, почти шестьдесят лет тому назад. Когда вас назначили на вашу должность, я была свидетелем первых преобразований, всеобщего энтузиазма и призыва к обновлению, который был у всех на устах. Я видела продолжение улицы Риволи, присутствовала на открытии Севастопольского бульвара, ради которого разрушили дом моего брата, бульвара Принца Евгения, бульвара Мажента, улиц Лафайет, Реомюр, Ренн, бульвара Сен-Жермен… Но больше я не собираюсь присутствовать при продолжении ваших работ и испытываю от этого большое облегчение.

У меня остается последнее замечание. Быть может, вы с императором были просто-напросто ослеплены помпезностью ваших замыслов?

Очень похоже, что грандиозность ваших взаимных амбиций заставила вас трактовать Париж не как столицу Франции, но как столицу всего мира.

Но я не спасую перед вами, месье. Я не спасую и перед императором. Вам не удастся выгнать меня, как этих баранов-парижан, жизнь которых вы разрушили. Я не поддамся.

Во имя моего покойного супруга Армана Базеле, который родился, жил и умер в нашем доме на улице Хильдеберта, я ни за что не сдамся.

Роза Базеле

***

Посреди ночи я вдруг почувствовала, что в кладовке кто-то есть, и едва не лишилась чувств. С перепугу я подумала, что сюда забрался вор, что никто никогда не услышит моих криков. Я решила, что пришел мой смертный час. Я суетливо нащупывала спички, чтобы зажечь свечу.

Дрожащим голосом я спросила:

— Кто здесь?

Теплая ладонь коснулась моей руки. К моему величайшему облегчению, это была Александрина. Воспользовавшись старым ключом, она проникла в дом и в полной темноте спустилась ко мне. Она все-таки догадалась, что я прячусь здесь. Я стала ее умолять никому не выдавать моего присутствия. При неверном свете свечи она неотрывно смотрела на меня и казалась очень взволнованной.

— Мадам Роза, неужели вы все это время были здесь?

Я постаралась ее уверить, что мне помогает тряпичник Жильбер, мой друг. Он ежедневно покупает мне еду, воду и уголь, а я прекрасно себя чувствую, несмотря на леденящий холод, стоящий в городе. Она в волнении взяла меня за руку, что-то бормоча, и воскликнула:

— Нет, вам нельзя здесь больше оставаться, мадам Роза! Уже через сутки они разрушат дом! Это безумие — оставаться здесь, вы должны…

Ее глаза, в которых светился ум, были прикованы ко мне. Но я спокойно выдержала ее взгляд. Она словно искала ответа в моей душе, и, не произнося ни слова, я дала ей этот ответ. Тогда она разрыдалась. Я сжала ее в объятиях, и мы долго сидели так, пока не утихли ее рыдания. Успокоившись, она просто спросила;

— Почему?

Ее вопрос сбил меня с толку. Как ей объяснить? С чего начать? Нас окружала холодная сырая тишина. Мне казалось, что я прожила здесь всю жизнь и никогда уже не увижу дневного света. Который теперь час? Какая разница. Ночь словно остановилась. Волосы и одежда Александрины уже пропитались затхлым запахом кладовки.

Я прижимала ее к себе, и мне казалось, что это моя собственная дочь, что мы одной плоти и крови. Нами владело теплое чувство, мне кажется, любовь или какая-то глубокая нежность связывала меня с ней. Я чувствовала, что она невероятно близка мне. Едва ли не более близка, чем даже вы. Я могла ей поверить все свои невзгоды, потому что она бы поняла. Тяжело дыша, я начала объяснять, что в этом доме заключена вся моя жизнь, что каждая комната хранит историю, мою историю, вашу историю. С тех пор как вас не стало, мне так и не удалось заполнить пустоту вашего ухода. Ведь ваша болезнь нисколько не ослабила моей к вам любви, скорее наоборот.

История нашей любви вписалась во внутреннее пространство дома, в его живописную красоту. Он навсегда стал связующим нас звеном. Если я потеряю дом, я вторично потеряю вас. Раньше мне казалось, что этот дом будет жить вечно, что он всегда будет стоять на этом месте, безразличный к течению времени, к сражениям, так же как церковь. Я думала, этот дом переживет и вас и меня, что когда-то другие мальчики будут со смехом сбегать по лестнице, что другие девочки, тоненькие и темноволосые, будут уютно сидеть в кресле перед камином, что другие мужчины будут спокойно читать, сидя перед окном. Когда я думала о будущем, пыталась представить его, я всегда видела дом и ощущала его надежность. Год за годом я верила, что он сохранит тот же привычный запах, те же трещины на стенах, скрип ступеней, разошедшиеся плитки пола на кухне.

Я ошибалась. Дом обречен. И я ни за что его не покину. Александрина очень спокойно, ни разу не прервав, слушала меня. Пропало представление о времени, и мой голос продолжал звучать в полутьме как маяк, направляющий нас к грядущему дню. Я думаю, что через какое-то время она заснула, а потом заснула и я.

Когда я открыла глаза, здесь был Жильбер, я услышала, как он хозяйничает наверху, до нас донесся запах кофе. Александрина пошевелилась и что-то пробормотала. Я нежно отвела волосы с ее лица. Спящая в моих объятиях, она выглядела так молодо, ее кожа была свежей и розовой. Я недоумевала: почему ни один мужчина не нашел пути к ее сердцу? Чем, кроме цветов, заполнена ее жизнь, гадала я. Испытывает ли она одиночество? Она была таким загадочным созданием. Когда Александрина наконец проснулась, то сначала даже не поняла, где находится. Она не могла поверить, что спала здесь, рядом со мной. Я отвела ее наверх, где Жильбер уже приготовил кофе. Она посмотрела на него и покачала головой. Потом вспомнила наш ночной разговор, и ее лицо смягчилось. Она взяла меня за руку и крепко ее сжала с выражением горячей мольбы. Но я не уступила и покачала головой.

И вдруг ее лицо зарделось, она вцепилась мне в плечи и начала сильно трясти.

— Вы не можете так поступить! Вы не можете так поступить, мадам Роза!

Она выкрикивала эти слова, заливаясь слезами. Я попыталась ее успокоить, но она ничего не слушала. Лицо исказилось. Ее нельзя было узнать. Жильбер вскочил, опрокинув кофе, и решительно оттащил ее от меня.

— А что же будет с теми, кто тревожится за вас, кому вы так нужны? — хрипло спросила она, глубоко дыша и всеми силами пытаясь освободиться. — Мадам Роза, что я буду без вас делать? Как вы можете вот так меня бросить? Разве вы не видите, как эгоистично ваше решение? Вы мне нужны, мадам Роза, вы мне нужны, как дождь цветам. Вы мне так дороги, разве вы этого не видите?

Ее горе глубоко меня тронуло. Я никогда не видела ее в таком состоянии. В течение десяти лет Александрина была воплощением властной и уверенной в себе женщины. Она умела заставить себя уважать. Никто не мог взять над ней верх. И вот она рыдает, лицо исказилось от горя, руки тянутся ко мне. И как это я могу на это решиться, продолжала она, как я могу быть такой жестокой, такой бессердечной? Разве мне не понятно, что я для нее как мать, что я ее единственный друг?

Я слушала. Я слушала и тоже молча плакала, не смея на нее взглянуть. Слезы струились по моим щекам.

— Вы могли бы жить со мной, — в изнеможении простонала она. — Я заботилась бы о вас, всегда бы защищала, вам ведь хорошо известно, что я бы для вас все сделала. И вы никогда не были бы в одиночестве. Вы больше никогда не были бы в одиночестве.

Вдруг мы подскочили, услышав рык Жильбера.

— Ну хватит, мадемуазель! — отрезал он.

Александрина гневно повернулась к нему. Он с усмешкой смерил ее взглядом, поглаживая свою черную бороду.

— О мадам Розе забочусь я. Она не одна.

Александрина презрительно откинула голову назад. Я была рада, что к ней вернулось немного живости.

— Вы? — насмешливо спросила она.

— Да, я, — подтвердил он, выпрямляясь во весь свой рост.

— Но вы, конечно, согласитесь, месье, что решение мадам Розы остаться в доме — это чистое безумие.

Он, как обычно, пожал плечами:

— Это решать мадам Розе. Только ей.

— Если вы так считаете, то, значит, мы по-разному относимся к мадам Розе.

С угрожающим видом он взял ее за руку.

— Да что вы знаете о чувствах? — огрызнулся он. — Барышня, которая всегда спит в чистой постели, которая никогда не голодала, приличная барышня, уткнувшаяся хорошеньким носиком в цветочные лепестки. Что вы знаете о любви, о страдании и о горе? Что вам известно о жизни и смерти? Скажите-ка мне.

— О, отпустите меня, — простонала она, вырываясь из его хватки.

Она ушла в другой конец кухни и повернулась к нам спиной.

Наступило долгое молчание. Я поочередно смотрела на них, на этих странных людей, занявших такое большое место в моей жизни. Я не знала их прошлого, тайных сторон их жизни, но вместе с тем они казались мне удивительно похожими своим одиночеством, своим поведением, даже одеждой. Высокие, худые, всегда в черном, с бледными лицами, со спутанными темными волосами. Этот сердитый блеск в глазах. Эти незримые душевные раны. Почему хромает Жильбер? Где он родился, в какой семье, какова история его жизни? Почему Александрина всегда одна? Почему она никогда ничего о себе не рассказывает? Я, видно, уже никогда этого не узнаю.

Я протянула руки им обоим. Их ладони были холодными и сухими.

— Прошу вас, не ссорьтесь, — медленно сказала я. — Вы оба так много значите для меня в эти последние минуты.

Они молча покачали головой, отводя взгляд.

Между тем занимался день, бледный и пронзительно-холодный. К моему удивлению, Жильбер протянул мне меховую шапку и манто, которые я носила в ту ночь, когда он водил меня по нашему кварталу.

— Наденьте, мадам Роза. И вы, мадемуазель, сходите за своим манто. Оденьтесь потеплее.

— Куда же мы пойдем? — осведомилась я.

— Недалеко. И всего на часок. Но нужно поторопиться. Положитесь на меня. Вам понравится. И вам тоже, мадемуазель.

Александрина покорно подчинилась. Я думаю, что она была слишком усталой и расстроенной, чтобы протестовать.

Снаружи солнце сияло как редкостная драгоценность, низко подвешенная на белесом небе. Мороз был таким сильным, что при каждом вдохе я чувствовала, как он разрывает мои легкие. Я не могла вынести вида полуразрушенной улицы Хильдеберта, а потому шла не подымая глаз. Сильно хромая, Жильбер быстро повел нас по пустынной улице Бонапарта. Там не было ни прохожих, ни фиакров. Бледный свет и ледяной воздух, казалось, удушили все живое. Куда он нас вел? Мы продолжали путь. Я цеплялась за руку Александрины, которая дрожала всем телом.

Мы пришли на берег, где нас ожидало потрясающее зрелище. Вы помните ту суровую зиму, как раз перед рождением Виолетты, когда мы пришли на берег между мостом Искусств и Новым мостом посмотреть, как проплывают огромные льдины? В этот раз мороз был таким жестоким, что замерзла вся река. Жильбер довел нас до набережной, где стояли две баржи, скованные льдом. Я колебалась, хотела отступить, но Жильбер повторил, чтобы мы доверились ему. И я послушалась.

Река была покрыта серым ледяным панцирем, толстым и неровным. Насколько хватало взгляда, люди шли по Сене в сторону острова Сите. С лаем носилась какая-то собака, она скакала, прыгала и скользила. Жильбер предупредил, чтобы я была очень осторожна. Александрина в восторге бежала впереди, громко вскрикивая, как ребенок. Мы дошли до середины реки. Я угадывала, что подо льдом несутся темные воды. По временам раздавался громкий треск, который меня пугал. Жильбер снова сказал, что нечего бояться. При таком морозе лед не менее метра толщиной, заверил он.

Как в эти минуты мне не хватало вас, Арман. Мы были словно в другом мире. Я посмотрела на Александрину, которая резвилась вместе с черной собачонкой.

По мере того как медленно поднималось все такое же бледное солнце, парижан на реке становилось все больше и больше. Время словно застыло, подобно льду у меня под ногами. Крики и смех. Колючий северный ветер. В небе крики чаек.

И вот, опираясь на надежную руку Жильбера, я поняла, что мой час настал. Конец был близок, и выбор от меня уже не зависел. Я могла еще отступить и покинуть дом. Но я не испытывала страха. Жильбер наблюдал за мной. Я хранила молчание, но чувствовала, что он читает мои мысли.

Я вспоминаю последний обед, который устроил месье Эльдер в своем ресторане на улице Эрфюр. Пришли все соседи. Да, мы все там собрались: месье и мадам Бару, Александрина, месье Замаретти, доктор Нонан, месье Жюбер, мадам Годфин, мадемуазель Вазембер, мадам Паккар, а также месье Гораций, Бугрель и Монтье. Мы сидели за тем Длинным столом, который вы так любили, под сетками с бронзовыми колпачками, вдоль стен, пожелтевших от дыма. Окна с кружевными занавесками открывались на улицу Хильдеберта и часть улицы Эрфюр. Когда-то мы с вами так часто обедали и ужинали в этом ресторане. Вы были неравнодушны к солонине с чечевицей, а я — к говяжьим ребрышкам. Я сидела между мадам Бару и Александриной и не могла постичь, как это уже через несколько недель, через несколько месяцев все исчезнет. Это был торжественный, но печальный обед. Даже шутки месье Горация вдруг иссякли.

Когда мы ели десерт, месье Эльдер заметил Жильбера, который шел прихрамывая по улице. Он знал, что мы с ним дружим. Он открыл дверь и ворчливым тоном пригласил Жильбера войти. Казалось, что присутствие оборванного тряпичника никого не удивило. Жильбер сел, вежливо кивнул головой каждому гостю и даже с некоторой изысканностью принялся за меренги. Его глаза, блестевшие от удовольствия, встретились с моим взглядом. О, несомненно, он был когда-то привлекательным парнем. В конце ужина, когда мы пили кофе, месье Эльдер произнес неумелую речь. Он желал нас поблагодарить за то, что мы были его клиентами. Он уезжал в Коррез, где они с супругой намеревались открыть новый ресторан недалеко от города Брив-ла-Гайарда, где жили родители его жены. Он не хотел оставаться в городе, который подвергся такой коренной перекройке и, как он считал, потерял свою душу. Париж уже совсем иной, высказал он свое сожаление, и пока у него есть еще силы, он предпочитает открыть ресторан в другом месте и начать новую жизнь.

После этого грустного обеда в ресторане «У Полетты» я вышла на улицу вместе с Жильбером. Его присутствие действовало на меня ободряюще. Все соседи уже собирали вещи и переезжали. Перед каждым домом стояли телеги и фиакры. В конце следующей недели должны были приехать грузчики, чтобы забрать мою мебель. Жильбер спросил меня, куда я собираюсь отправиться. До этого момента я неизменно отвечала на этот вопрос: «Я поеду к моей дочери Виолетте, в окрестности Тура». Но, странно, я вдруг почувствовала, что с этим человеком могу быть самой собой. С ним не было нужды лгать.

И вот, мой дорогой, что я ему в тот день заявила:

— Я не уеду. Я ни за что не покину дом.

Казалось, он прекрасно понял, чем было вызвано это решение. Он покачал головой и не стал расспрашивать дальше. Он только добавил:

— Я к вашим услугам, мадам Роза. Я во всем вам помогу.

Я подняла на него глаза, изучая его лицо:

— Но почему же?

Он немного помолчал, поглаживая длинными грязными пальцами свою спутанную бороду.

— Вы редкий, исключительный человек, мадам Роза. Все эти годы вы поддерживали меня. У меня была нелегкая жизнь. Я потерял все, что мне было дорого. Я потерял состояние, дом и даже надежду. Но когда я с вами, я чувствую, что и в этом новом мире, которого я не понимаю, все же существует луч надежды.

Это была, несомненно, самая длинная речь, которую я от него слышала. Вы можете представить, как она меня взволновала, и мне было трудно найти нужные слова. Они никак не приходили мне в голову. И я ограничилась тем, что похлопала его по рукаву. Он улыбнулся и покачал головой. В его глазах светились радость и грусть. Я хотела расспросить его о дорогих ему людях, но между нами существовало взаимопонимание и уважение. Нам не требовались ни вопросы, ни ответы.

С этого момента я знала, что нашла того единственного человека, который не будет меня судить и который никогда не пойдет против моей воли.

* * *

— Работы скоро возобновятся, — объявил Жильбер, когда провожал меня домой.

Мы медленно шагали по обледенелым улицам. Александрина ушла раньше, когда мы были еще на реке. Она не попрощалась и даже не посмотрела в мою сторону. Я видела, как она, выпрямившись, уходила в северном направлении. По тому, как она угрожающе размахивала при ходьбе негнущимися руками, я поняла, насколько она сердита. Вернется ли она? Попытается ли меня остановить? И что я тогда сделаю?

В конце улицы Эрфюр, или, вернее, в том, что от нее осталось, мы заметили рабочих, и Жильбер проявил всю хитрость и осторожность, чтобы провести меня домой. Он отправился на поиски еды, а я села в своем тайном убежище, не снимая тяжелого и теплого манто.

У меня остается мало времени. Но я расскажу вам о том, что вы должны знать. Это очень трудно. Поэтому я все скажу попросту. Простите.

* * *

Я никогда не знала его полного имени. Все звали его месье Венсан, и я не знаю, было ли это его имя или фамилия. Вы, конечно, его не помните. Для вас он ничего не значил. Когда это случилось, мне было тридцать пять лет. Маменька Одетта умерла уже три года назад. Виолетте было почти восемь лет.

Я впервые увидела его однажды утром возле фонтана, когда гуляла с нашей дочерью. Он сидел с группой незнакомых мужчин. Я заметила его только потому, что он меня разглядывал. Крепкий парень, веснушчатый, коротко стриженные короткие волосы и квадратная челюсть. Он был моложе меня и любил пялиться на женщин — я это быстро распознала. В нем было что-то вульгарное, может быть в одежде или в поведении.

Сначала он мне не понравился. У него было фальшивое выражение лица и деланая улыбка, которая искажала его лицо.

— О, это настоящий бабник, — тихонько сказала мадам Шантелу, склонившись над накрахмаленными мужскими рубашками.

— Кто? — чтобы не ошибиться, уточнила я.

— Да этот молодой человек, месье Венсан. Новичок, который работает у месье Жюбера.

И всякий раз, как я выходила из дому, чтобы пойти на рынок, или отвезти дочку на урок фортепиано, или сходить на могилу маменьки Одетты, он оказывался в дверях типографии, словно поджидал. Я была убеждена, что он, словно хищник, выслеживает меня, и это раздражало. В его присутствии мне всегда бывало не по себе. Его блестящие глаза по-особому впивались в мои.

Чего хотел этот молодой человек? Почему подкарауливал меня по утрам? Чего он ждал? Поначалу он так меня стеснял, что я его избегала. Как только я замечала, что он выходит из дверей типографии, я убегала, не глядя по сторонам, словно у меня важное дело. Я вспоминаю даже, что сказала вам однажды, как докучает мне этот человек. Вы посмеялись. Вам показалось лестным, что этот молодой человек волочится за вашей супругой. «Это значит, что моя Роза все так же свежа и прекрасна», — сказали вы, нежно поцеловав меня в лоб. Но меня это вовсе не порадовало. Что вам стоило проявить себя немного собственником? Мне был бы приятен и приступ вашей ревности. Потом, когда месье Венсан понял, что я не собираюсь с ним разговаривать, он изменил тактику. Он вдруг стал подчеркнуто вежливым, почти почтительным. Если я несла покупки или выходила из фиакра, он устремлялся, чтобы помочь. Он стал очень приятным в общении.

Понемногу мое недоверие рассеялось. Его обаяние действовало медленно, но верно. И я привыкла к его теплому отношению, к его приветствиям.

Я стала даже его поощрять. О, мой бесценный, какие же мы, женщины, ничтожные создания! Какой идиотизм! Я глупо наслаждалась постоянным вниманием со стороны этого молодого человека. Однажды он пропал, и я все думала, куда же он делся. А когда вновь увидела его, то покраснела. Да, он умел обращаться с женщинами. И мне бы следовало быть настороже.

В тот день, когда это случилось, вы были в отъезде. Он как-то про это прознал. Вы с нотариусом поехали за город проверить недвижимость и должны были вернуться только на следующий день. Жермена и Мариетта тогда еще у нас не работали. К нам приходила прислуживать одна девушка, но она уходила вечером, и я оставалась с Виолеттой одна.

В тот вечер, когда я в одиночестве только что закончила свой ужин, он постучал в дверь. Я вытерла губы салфеткой, посмотрела вниз на улицу Хильдеберта и увидела, что он стоит перед дверью, держа шляпу в руках. Я отошла от окна. Что ему здесь нужно? Каким бы милым он ни казался в последнее время, я не спустилась ему открыть. Наконец он ушел, и я почувствовала себя в безопасности. Однако примерно через час, когда было уже темно, я снова услышала стук. Я готовилась лечь в постель и была в своей голубой ночной рубашке и в халате. Дочка спала этажом выше. В доме, погруженном во тьму, было тихо. Я спустилась вниз, но не открыла, а спросила, кто там.

— Это я, месье Венсан. Я только хочу с вами минуточку поговорить, мадам Роза. Откройте, пожалуйста.

В его тоне звучала кротость. Тот же приятный голос, которым он разговаривал последние недели. Он ввел меня в заблуждение, и я открыла.

Он стрелой ворвался в дом. От него пахло алкоголем. Он посмотрел на меня как дикий зверь на свою добычу. Эти блестящие глаз! Ледяной страх пробрал меня до костей. И я поняла, что, впустив его, я совершила ужасную ошибку. Он не стал тратить время на разговоры. Он схватил меня своими усыпанными веснушками руками. Это было отвратительное алчное движение, его пальцы с ужасной силой сжимали мои локти, его дыхание обжигало мое лицо. Мне удалось от него вырваться, я, рыдая, на четвереньках забралась по лестнице, молчаливый крик рвал мне горло. Но он был быстрее меня. Он вцепился мне в шею, когда я добралась до гостиной, и мы рухнули на ковер. Его мерзкие пальцы на моей груди, его мокрые губы искали мои.

Я пыталась его урезонить, пыталась ему сказать, что это отвратительно, донельзя отвратительно, что моя дочь в спальне этажом выше, что вы должны скоро вернуться, что он не может этого сделать. Что он не может.

Он плевал на все. Он ничего не слушал, ему было все равно. Он поборол меня и прижал к полу. Я испугалась, что мои кости не выдержат его тяжести и сломаются. Я хочу, чтобы вы поняли, что я ничего не могла сделать. Ничего.

Я защищалась, я яростно отбивалась изо всех сил. Я рвала его сальные волосы, извивалась, била его ногами, кусалась и плевалась. Но я не смела кричать, потому что моя дочь была наверху, над нами, и мне невыносима была мысль, что она спустится и увидит все это. Главное, я хотела оградить ее от этого зрелища.

Когда я поняла, что сопротивление бесполезно, я застыла как статуя. Я плакала. Я все время плакала, мой драгоценный. Я плакала молча. Он добился чего хотел. Я постаралась мысленно отстраниться от этого омерзительного момента. Я вспоминаю, что в ожидании, когда все это закончится, я рассматривала бесчисленные трещинки на потолке. Я чувствовала пыльный запах нашего ковра и отвратительный запах, вонь чужака в моем доме, на моем теле. Все произошло очень быстро, за несколько минут, но для меня это длилось вечность. Непристойная гримаса исказила его лицо: рот широко открыт, уголки губ подняты вверх. Никогда не забуду этой чудовищной улыбки, блеска его зубов, высунутого языка.

Он ушел с презрительной улыбкой, не сказав ни слова, а я как мертвая осталась лежать. Потом я ползком добралась до нашей спальни. Налила воды, чтобы помыться. Ледяная вода вызвала дрожь. Моя кожа омертвела, все тело было сплошной болью. Мне хотелось скорчиться в уголке и выть. Я думала, что схожу с ума. Я чувствовала себя испачканной и грязной.

Дом оказался ненадежным. Кто-то в него проник. Кто-то свершил над ним насилие. Я почти ощущала, как дрожат от страха его стены. Потребовалось всего несколько минут, и злодеяние свершилось, рана была нанесена.

Его блестящие глаза. Его жадные руки. И в эту ночь меня впервые посетил кошмар. Потом я встала, чтобы посмотреть на дочку. Она все так же спала, теплая и спокойная. И я поклялась, что никогда никому об этом не расскажу. Даже на исповеди отцу Леваску. Даже в своих самых сокровенных молитвах я не могла об этом вспоминать.

Впрочем, кому я могла открыться? С матерью у меня не было близости. У меня не было сестры. Дочь была слишком мала. И я не могла решиться рассказать вам. Что бы вы сделали? Как бы реагировали? В моей голове все снова и снова прокручивалась эта сцена. Не я ли ее спровоцировала? Разве не я, пусть по недосмотру, позволила ухаживать за собой? Разве это не моя вина? Как, в ночной рубашке, я решилась открыть ему дверь? Мое поведение было неправильным. Как я могла поддаться на обман его голоса?

И разве вы не были бы смертельно оскорблены, если бы я рассказала об этом ужасном событии? Вы могли бы подумать, что у меня с ним связь, что я его любовница. Я не вынесла бы такого позора. Я не могла представить себе вашей реакции. Я не могла вынести пересудов, сплетен, всех этих любопытных глаз, многозначительных улыбок, подталкиваний локтем в бок, перешептываний, которые сопровождали бы меня на улице Хильдеберта или на улице Эрфюр.

Никто этого не узнает. Никто никогда не узнает.

На следующее утро он опять был там, покуривая возле дверей типографии. Я боялась, что у меня не хватит сил выйти из дома. Я задержалась на некоторое время, делая вид, что ищу в сумке ключи. Потом я заставила себя сделать несколько шагов до мостовой. Я подняла глаза. Он стоял передо мной. На его щеке виднелся след длинной царапины. Он пристально и откровенно смотрел на меня, гордо подбоченившись. Потом медленно провел языком по нижней губе. Я покраснела и отвела глаза.

В этот момент я его ненавидела. Мне хотелось вцепиться ему в глаза. Сколько подобных ему мужчин бесчинствуют на наших улицах, не боясь наказания? Сколько женщин молчаливо страдают, потому что они чувствуют себя виноватыми, потому что им страшно? Эти мужчины пользуются законом молчания.[16] Он знал, что я никогда не донесу на него. Он знал, что я никогда не расскажу вам об этом. И он был прав.

Где бы он теперь ни был, я его не забуду. Прошло тридцать лет, я никогда больше его не видела, но тотчас узнала бы. Я иногда думаю: что с ним теперь стало, в какого старика он превратился? Догадывался ли, до какой степени перевернул он мою жизнь?

Когда вы вернулись на следующий день, вы помните, как я сжимала вас в объятиях, как я вас целовала? Я повисла на вас, словно от этого зависела моя жизнь. В ту ночь вы овладели мной, и мне казалось, что это единственный способ уничтожить следы другого мужчины.

Через некоторое время месье Венсан исчез из нашего квартала, но с того дня я лишилась спокойного глубокого сна.

* * *

Сегодня утром Жильбер возвратился с теплым хлебом и с жареными крылышками цыпленка. Пока я ела, он постоянно бросал на меня быстрые взгляды. Я спросила, что происходит.

— Они приближаются, — коротко ответил он. — Кончились холода.

Я ничего не ответила.

— Еще есть время, — пробормотал он.

— Нет, — ответила я твердо.

И вытерла ладонью подбородок, испачканный жиром.

— Ну, тогда ладно.

Он неловко поднялся и протянул мне руку.

— Что вы делаете?

— Не хочу при этом присутствовать, — проворчал он.

В полном смятении я увидела слезы на его глазах. Я не знала, что сказать. Он привлек меня к себе, его руки обхватили мою спину, как две большие сучковатые ветки. Вонь, исходившая от него, вблизи была невыносима. Потом, смутившись, он отступил. Он порылся в кармане и вынул оттуда помятый цветок. Это была роза цвета слоновой кости.

— Если вы вдруг передумаете… — начал он.

Последний брошенный взгляд. Я покачала головой.

И он ушел.

Я спокойна, мой любимый. Я готова. Теперь и я их слышу: медленный, неумолимо приближающийся грохот, голоса, крики. Я должна поспешить, чтобы рассказать конец этой истории. Но думаю, что теперь вы уже знаете все сами, что вы все поняли.

Я сунула розу Жильбера за корсаж. Моя рука дрожит, когда я пишу эти строки, но это не от холода и не от страха перед рабочими, которые подбираются к дому. Это из-за той тяжести, от которой я должна наконец освободиться.

* * *

Наш мальчик был еще младенцем. Он еще не умел ходить. Мы с няней гуляли с ним в Люксембургском саду, возле фонтана Медичи. Был прекрасный, немного ветреный весенний день, сад был полон птиц и цветов. Многие матери привели туда детей. Вас с нами не было, я уверена в этом. На мне была красивая шляпа, но голубая лента все время развязывалась, и ее концы плясали на ветру у меня за спиной. Ах, как Батист смеялся над этим.

Когда ветер вдруг сорвал с головы мою шляпу, он страшно обрадовался, и его губы растянулись в широкой улыбке. На лице появилось мимолетное выражение, рот исказила гримаса, которую я уже видела раньше и которую никогда не могла забыть. Отвратительная гримаса. Это было страшное видение, которое пронзило меня как кинжал. Я схватилась за грудь и удержала крик. Встревоженная няня спросила, что случилось. Я промолчала. Моя шляпа, как дикий зверек, все удалялась, подпрыгивая на пыльной дорожке. Батист хныкал, показывая на нее пальцем. Мне удалось взять себя в руки, и я нетвердой походкой устремилась за шляпой. Но мое сердце продолжало бешено биться.

Эта улыбка, эта гримаса. Меня мутило и наконец вырвало. Не знаю, как я вернулась. Девушка помогала мне идти. Помню, что, придя домой, я прошла в нашу спальню, задернула занавески и остаток дня провела в постели.

Долго, очень долго мне казалось потом, что я заперта в одиночной камере без окон и дверей. Мрачное угнетающее место. Бесконечными часами я пыталась найти выход, уверенная, что он кроется где-то под рисунком обоев, и мои ладони и пальцы безнадежно скользили по стенам в поисках двери. Это не был сон. Это состояние закрепилось в моем сознании, оно пропадало, когда меня отвлекали повседневные дела, когда я занималась детьми, домом, вами. Но потом я снова мысленно задыхалась в этой камере. Иногда, чтобы успокоиться, мне приходилось запираться в маленькой комнатке, примыкавшей к нашей спальне.

С тех пор я никогда не наступала на то место, где свершилось насилие, в нескольких шагах от которого маменька Одетта испустила дух. Мне потребовались месяцы и даже годы, чтобы стереть происшедшее из памяти, чтобы смягчить пережитый ужас. День за днем, всякий раз, как я огибала это место на ковре, я должна была одновременно изгонять и это воспоминание. Я скрывала его, стирала его из памяти, как поступила бы с пятном. До тех пор, пока ковер не был наконец заменен. Как я выстояла? Где находила силы? Я выдержала, вот и все. Я распрямилась, как солдат перед боем. Моя торжествующая любовь к моему сыну и к вам победила чудовищную правду.

Еще и сегодня, любовь моя, я не могу написать слова, не могу подобрать предложения, чтобы выразить эту правду. Но чувство вины никогда не переставало угнетать меня. И когда Батист умер, вы теперь понимаете, почему я была убеждена, что Господь наказывает меня за грехи?

После смерти нашего сына я хотела обратить свою любовь на Виолетту. Отныне она была моим единственным ребенком. Но она мне никогда не позволяла проявлять любовь к ней. Надменная, отстраненная, слегка заносчивая, она, кажется, считала, что я значу меньше, чем вы. Сегодня, с высоты своего возраста, я вижу, что, возможно, она страдала от того, что я предпочитала ей брата. Сегодня я понимаю, что в этом заключалась моя самая большая ошибка матери: я любила Батиста больше, чем Виолетту, и не скрывала этого. Как, должно быть, это казалось ей несправедливым. Ему я всегда давала самое красивое яблоко, самую вкусную грушу. Кресло в тени было для него, для него была самая мягкая постель, лучшее место в театре и зонтик, если шел дождь. Извлекал ли он пользу из этих преимуществ? Пренебрегал ли своей сестрой? Может быть, и да, но мы этого не знали. Возможно, он подчеркивал, что ее любят меньше.

Я стараюсь размышлять об этом спокойно. Любовь к Батисту была самой сильной страстью моей жизни. Понимали ли вы, что я могла любить только его одного? Не казалось ли вам, что вы тоже немного отвергнуты? Я вспоминаю, что вы сказали однажды, что я одержима любовью к нашему мальчику. Так оно и было. И когда мне открылась жуткая правда, я стала любить его еще сильнее. Я могла бы его возненавидеть, могла бы отринуть от себя, но нет, моя любовь стала еще сильнее, словно я была вынуждена защищать его от его ужасного происхождения.

После его кончины, вы помните, я никак не могла расстаться с его вещами. Долгие годы его комната была вроде алтаря, вроде храма любви, который я создала во имя моего обожаемого мальчика. Я сидела там в состоянии, близком к оцепенению, и плакала. Вы были добры и предупредительны, но вы не понимали. Да и как могли бы вы понять? Виолетта, которая становилась уже девушкой, презирала мое горе. Да, мне казалось, что на меня наложено покаяние. У меня отняли моего золотого принца, потому что я согрешила, потому что я не смогла предотвратить то агрессивное нападение. Потому что оно произошло по моей ошибке.

И только теперь, Арман, когда я слышу, как по улице продвигается бригада по сносу домов, слышу их громкие голоса, грубый смех, угадываю воинственный напор, подогреваемый их отвратительной задачей, мне кажется, что нападение, жертвой которого я однажды уже была, вновь повторится. Но, понимаете, на этот раз это уже не месье Венсан, который подчинил меня своей воле, используя мужское превосходство как оружие, нет, теперь это огромная змея из камня и цемента, которая превратит дом в прах, а меня отправит в забвение. И позади этой ужасной каменной рептилии возвышается тот, кто ею командует. Это бородатый человек, это «человек дома». Это он.

* * *

Этот дом — это мое тело, моя кожа, моя кровь, мои кости. Он носит меня в себе, как я вынашивала наших детей. Он был попорчен, он страдал, он подвергся насилию, и все же он выжил, но сегодня он рухнет. Сегодня ничто не может его спасти, ничто не может спасти меня. Вне дома, Арман, нет никого и ничего, что могло бы меня привязать к себе. Я уже старая женщина, и мне пора исчезнуть.

После вашей смерти один приличный человек преследовал меня своими ухаживаниями. Жизнерадостный мужчина с круглым животиком и длинными бакенбардами, уважаемый вдовец, месье Гонтран. Он был очень мною увлечен. Раз в неделю он приходил засвидетельствовать свое почтение, принося маленькую коробочку шоколадных конфет или букетик фиалок. Я думаю, что он полюбил также и дом, и доход, получаемый от сдачи в наем двух лавок. Нет, вашу Розу так просто не проведешь! Не отрицаю, его общество было приятным. Мы играли в домино и в карты, и я угощала его рюмочкой мадеры. Он всегда уходил перед самым ужином. Потом он стал более смелым, но в конце концов понял, что я не намерена становиться его супругой. Однако на протяжении многих лет мы оставались друзьями. Я не собиралась вновь выходить замуж, как это сделала моя мать. Теперь, когда вас не стало, я предпочитаю одиночество. Думаю, что только Александрина способна это понять. И я должна сделать еще одно признание. Она единственный человек, которого мне будет не хватать. Уже сейчас мне ее не хватает. Все эти годы после вашего ухода она дарила меня своей дружбой, и это был бесценный дар.

Удивительно, но в эти страшные последние минуты я ловлю себя на мысли о баронессе де Вресс. Несмотря на разницу в возрасте и в положении, мне казалось, что мы могли бы стать подругами. И признаюсь вам, что я даже думала воспользоваться ее связями с префектом, чтобы привлечь его внимание и спасти наш дом. Разве она не бывала на его праздниках? И разве он не приходил на улицу Таран, да не один, а два раза? Но, понимаете ли, я так и не решилась. Я не осмелилась. Я слишком ее уважала.

Забившись в кладовку и дрожа от страха, я думаю о ней, думаю, может ли она себе представить, что я сейчас переживаю. Я воображаю ее в красивом фешенебельном доме, в окружении семьи, книг и цветов. Ее приемы, чайный сервиз из фарфора, розовато-сиреневые кринолины и ее красота. Большая светлая зала, в которой она принимает гостей. Солнце, озаряющее светом старинный блестящий паркет. Улица Таран в опасной близости от нового бульвара Сен-Жермен. Неужели ее очаровательные девочки будут расти где-то в другом месте? Сможет ли Луиза Эглантина де Вресс перенести потерю своего семейного жилища, которое так гордо возвышается на углу улицы Драгон? Этого я уже никогда не узнаю.

Я думаю о дочери, ожидающей меня в Туре и недоумевающей, куда я делась. Я думаю о Жермене, о моей преданной верной Жермене, которая явно обеспокоена моим отсутствием. Догадалась ли она? Знает ли, что я прячусь здесь? Они ежедневно ждут письма или какого-нибудь знака. Заслышав стук сабо перед дверью, они с надеждой поднимают голову. Но все тщетно.

Последний сон, который мне здесь приснился, кажется знаменательным. Я парила в небе, как птица, и созерцала наш город. Но я видела только обгорелые развалины, отливающие красным, развалины опустошенного города, истребленного огромным пожаром. Ратуша пылала как факел, ее громадный призрачный каркас был готов обвалиться. Все работы префекта, все планы императора, все признаки их современного прекрасного города были уничтожены. Не осталось ничего, кроме опустошенных бульваров с их прямыми линиями, оставляющими в угольях след, подобный кровавым рубцам. Я испытывала не грусть, а, скорее, странное облегчение. Ветер гнал на меня облака черного пепла. Мой нос и рот были забиты пеплом, и с каждым взмахом крыла я уносилась все дальше, испытывая неожиданную радость. Это было концом префекта, концом императора. Пусть это был всего лишь сон, я все равно присутствовала при их падении. И я упивалась этим.

* * *

Теперь они набросились на входную дверь. Удары и треск. У меня сжалось сердце. Они уже в доме, мой любимый. Я слышу их тяжелые шаги, они ходят по лестнице, я слышу, как раздаются в пустых комнатах их грубые голоса. Они, вероятно, хотят убедиться, что в доме никого нет. Я закрыла люк, ведущий в кладовку. Полагаю, что они не додумаются искать меня здесь. Они убедились, что хозяева освободили дом. Они твердо уверены, что вдова Армана Базеле еще две недели тому назад выехала отсюда. Вся улица пуста. Никто не живет в этом ряду призрачных домов, последних домов на улице Хильдеберта, которые еще продолжают держаться.

Так они рассуждают. Сколько еще человек поступило как я? Сколько парижан не сдастся префекту, императору, так называемому прогрессу? Сколько парижан спряталось в подвалах, потому что они не хотят оставить свои дома? Этого я тоже, никогда не узнаю. Они спускаются сюда. Их шаги заставляют дрожать пол над моей головой. Я пишу эти строки как можно быстрее. Буквы-каракули. Возможно, нужно погасить свечу! Ведь они могут разглядеть свет свечи через щели в досках? О, подождите… да, они уже ушли.

Долгое время стоит тишина. Только стук моего сердца и царапанье пера по бумаге. Какое мрачное ожидание. Я дрожу всем телом. Я думаю, что же там происходит, но не смею выйти из кладовки. Я опасаюсь, что теряю рассудок. Чтобы успокоиться, я беру короткий роман под названием «Тереза Ракен». Это один из последних, которые мне посоветовал месье Замаретти, перед тем как оставить свою лавку. Я не могу оторваться от этого романа. В нем рассказывается страшная и захватывающая история пары, совершившей адюльтер. Автору, Эмилю Золя, нет еще и тридцати лет. Его книга вызвала бурную реакцию. Один журналист с издевкой назвал ее «упаднической литературой», а другой утверждал, что это порнография. И очень немногие оценили этот роман. Одно несомненно — этот молодой автор так или иначе оставит свой след.

Как вас должно удивить, что я читаю такие книги. Но, понимаете ли, Арман, можно сказать, что чтение книги месье Золя грубо сталкивает нас с худшими сторонами человеческой природы. В текстах месье Золя нет ничего романтического, как нет, впрочем, и ничего благородного. Стиль замечательно живой, и я считаю, что еще более острый, чем у месье Флобера или у месье По. Возможно, потому, что это очень современное произведение? Так, сцена в городском морге (это учреждение возле реки, куда мы с вами никогда не ходили, несмотря на все возрастающую популярность этих публичных посещений) является, несомненно, одним из самых ярких отрывков, которые мне когда-либо в жизни приходилось читать. Книга еще более мрачная, чем созданные Эдгаром По. Как ваша Роза, такая ласковая, такая скромная, может одобрять подобную литературу? Это законный вопрос. Дело в том, что у вашей Розы есть темные стороны. У вашей Розы есть шипы.

Теперь даже отсюда я прекрасно слышу рабочих. Я слышу, что они взобрались на крышу дома, скопище отвратительных насекомых, вооруженных кирками, и я различаю первые удары. Они взялись сначала за крышу, а потом будут понемногу спускаться. Пройдет еще некоторое время, пока они доберутся до меня. Но все равно они до меня доберутся.

У меня еще есть время убежать. Есть время подняться по лестнице, отворить трап и выбежать на морозный воздух. Какое зрелище — старуха с перепачканным лицом, в грязном меховом манто. Еще одна тряпичница, скажут они. Я убеждена, что Жильбер где-то здесь, я уверена, что он меня ждет, что он надеется, что я выйду из дома.

Это еще возможно. Я могу выбрать спасение. Я могу покинуть дом, и пусть он обрушится без меня. У меня еще есть этот выбор. Послушайте, Арман, я не жертва. Это мой выбор. Умереть вместе с домом. Быть под ним погребенной. Вы меня понимаете?

Теперь грохот становится невыносимым. Каждый удар заступа, дробящий шифер и камень, — это удар, который проникает в мои кости и кожу. Я думаю о церкви, которая спокойно взирает на происходящее. Она была свидетелем разрушений на протяжении многих веков. Еще один день ничего не меняет. Кто узнает об этом? Кто найдет меня под обломками? Вначале я тревожилась, что не буду лежать на кладбище рядом с вами. Но теперь я убеждена, что это не имеет никакого значения. Наши души уже соединились.

Я дала вам обещание и сдержу его. Я не позволю этому человеку завладеть нашим пустым домом.

Мне становится все труднее вам писать, любовь моя. Пыль добралась и до меня. Она заставляет меня кашлять, я дышу с присвистом. Сколько еще пройдет времени? Теперь раздается ужасный треск и гул. Весь дом дрожит, как страдающее животное, как корабль, попавший в страшную бурю.

Это не выразить словами. Я хочу закрыть глаза. Я хочу представить дом таким, каким он был при вашей жизни, во всем его великолепии, когда был жив Батист, когда мы еженедельно приглашали гостей, когда приготовленные мною блюда занимали весь стол, а вино текло рекой, когда в столовой звучал смех.

Я думаю о нашем счастье, о простой и радостной жизни, которая протекала в этих стенах, хрупком окружении нашего бытия. Я думаю о высоких окнах, которые сияли для меня в ночи, теплый свет которых указывал мне путь, когда я возвращалась по улице Сизо. И там, в окне, в ожидании меня стояли вы. Я думаю о нашем обреченном квартале, о бесхитростной красоте улочек, петляющих вокруг церкви, о которых теперь никто и не вспомнит.

О, кто-то пытается открыть дверцу люка, и мое сердце стучит, пока, охваченная паникой, я вывожу эти строки. Я отказываюсь уйти, я не уйду. Как они сумели обнаружить меня здесь? Кто рассказал им, что я прячусь здесь? Возглас, крик, резкий голос, который снова и снова выкрикивает мое имя. Я не смею пошевельнуться. Кругом так шумно, я не могу понять, кто меня зовет… Неужели?.. В густой пыли колеблется пламя свечи, мне негде спрятаться. Помоги мне, Боже… мне нечем дышать. Грохот сверху. Свеча гаснет, я поспешно пишу это в потемках, в страхе, что кто-то спускается…

* * *

Пети журналь

28 января 1869 года

Мрачная находка была сделана на бывшей улице Хильдеберта, разрушенной для прокладки продолжения нового бульвара Сен-Жермен. Когда рабочие вывозили строительный мусор, они обнаружили тела двух женщин, прятавшихся в кладовке подвала одного из снесенных домов. Имена жертв были установлены. Это Роза Каду, 59 лет, вдова Армана Базеле, и Александрина Валькер, 29 лет, незамужняя, служащая в цветочном магазине на улице Риволи. Вероятно, они погибли во время разрушения дома. Пока не выяснены причины, по которым эти женщины оказались в зоне, очищенной от населения для проведения работ по украшению города, осуществляемых командой префекта. Однако стало известно, что прошлым летом мадам Базеле посетила Ратушу, в продолжение беседы, состоявшейся во время визита, было установлено, что она отказывается покинуть свой дом. Дочь мадам Базеле, мадам Лоран Песке, проживающая в Туре, заявила, что на протяжении трех недель она ожидала приезда матери. На запрос нашего журналиста адвокат префекта заявил, что префект отказывается от каких бы то ни было комментариев.

От автора

Я родилась и выросла в Париже и, как все парижане, люблю свой город. Меня всегда очаровывали его великолепие и его история. Между 1852 и 1870 годом Наполеон III и барон Осман начали модернизацию Парижа, в которой город остро нуждался. Они сделали Париж таким, каким мы знаем его теперь.

Но я часто думаю о том, что должны были чувствовать парижане, жившие во время этих потрясений. И что значила для них потеря любимого дома. Эти восемнадцать лет «украшательств», вплоть до того момента, когда восставшие коммунары овладели городом, были, вероятно, истинным адом для парижан. Золя прекрасно это отобразил и остро раскритиковал в романе «Добыча». Виктор Гюго и Бодлер, так же как и братья Гонкур, тоже выражали свое неодобрение. Но как бы ни поносили Османа, его работы заложили основу создания действительно современного Парижа.

В этом романе я позволила себе некоторую вольность в отношении дат и мест. Однако улица Хильдеберта, улица Эрфюр, улица Таран и улица Сент-Маргерит в квартале Сен-Жермен-де-Пре сто сорок лет тому назад действительно существовали. Существовали также площадь Гозлен, улица Бёррьер, пассаж Сен-Бенуа и улица Сент-Март.

И когда в следующий раз вы пойдете по бульвару Сен-Жермен, дойдите до угла улицы Драгон, как раз напротив кафе «Флор». Вы заметите ряд старинных домов, которые чудом сохранились среди домов османовского стиля. Это остатки одной стороны старой улицы Таран, где жила вымышленная героиня баронесса де Вресс. Знаменитый американский художник открыл свой главный магазин в одном из домов, который вполне мог бы быть жилищем баронессы де Вресс. Поэтому зайдите внутрь магазина.

А если вы пойдете по улице Сизо в направлении церкви, постарайтесь забыть о шумном бульваре, который пролегает перед вами, и вообразите маленькую и узенькую улочку Эрфюр, которая выведет вас на улицу Хильдеберта, находившуюся как раз там, где сегодня, слева, находится станция метро «Сен-Жермен-де-Пре». И если вдруг вы заметите кокетливую шестидесятилетнюю даму с седыми волосами под руку с высокой брюнеткой, то, возможно, вы повстречались с Розой и Александриной, которые возвращаются домой.

Татьяна де Ронэ

Париж, январь 2011

На план квартала, где проживала Роза, наложена схема бульвара Сен-Жермен, проложенного бароном Османом

1. Rue des Ciseaux — улица де Сизо

2. Rue Gozlin — улица Гозлен

3. Rue de l'Egoût — улица де л'Эгу

4. Cour du Dragon — двор Драгон

5. Carrefour St-Benoît — перекресток Сен-Бенуа

6. Rue Taranne — улица Таран

7. Rue St-Benoît — улица Сен-Бенуа

8. Rue Ste-Marthe — улица Сент-Март

9. Rue Childebert — улица Хильдеберта

10. Place St-Germain-des-Prés — площадь Сен-Жермен-де-Пре

11. Eglise St-Germain-des-Prés — церковь Сен-Жермен-де-Пре

12. Rue d'Erfurth — улица Эрфюр

(I) Roulevard St-Germain — бульвар Сен-Жермен-де-Пре

(II) Rue des Rennes — улица Ренн

Я выражаю свою благодарность историку Дидье Ле Фюр, который ввел меня в мир Национальной библиотеки, и Веронике Валори, чей цветочный магазин послужил для меня прототипом цветочной лавки Александрины, а также всей команде издательства ЕНО.

Примечания

1

Ретикюль (фр. réticle от лат. reticulum — сетка) — женская сумочка на длинном шелковом шнуре. В женских платьях не было карманов, поэтому в начале XIX века вошли в моду сумочки в виде мешочка или корзиночки. Впоследствии за ними закрепилось название «ридикюль» (фр. ridicule — «смешной», «нелепый»). (Здесь и далее примеч. перев.)

2

Шарль Марвиль (1816–1879) — гравер и фотограф. Его фотографии — одно из немногих свидетельств того, как выглядел Париж, пока барон Осман не приступил к его перестройке.

3

Принцесса Матильда Бонапарт — дочь Жерома Бонапарта, младшего брата Наполеона и Екатерины Вюртембергской, родной племянницы императрицы Марии Федоровны, супруги российского императора Павла II. С 1840 по 1846 год — жена одного из богатейших людей России, Анатолия Демидова. Имела большое влияние при дворе Наполеона III, в 1850–1860-е годы литературный салон принцессы был одним из самых блестящих салонов Парижа.

4

Накануне казни де ля Помре хирург Арман Вельпо договорился с 34-летним доктором, что если после отсечения головы у него сохранятся проблески памяти, мышления и ощущений, то он трижды подаст доктору Вельпо знак, о котором они условились заранее. Ради науки доктор де ля Помре согласился, но его голова смогла подать знак только один раз, второй раз знак уже не был выполнен до конца.

5

Роман Ноль до Кока.

6

Роман (1864) Э. Эркмана и А. Шатриана, принадлежащий к циклу «народных романов». В 1876 году был инсценирован, в 1891-м лег в основу оперы П. Масканьи.

7

Исторический роман Александра Дюма-отца (1850), посвященный драматическим событиям голландской истории 1672 года.

8

Роман Оноре де Бальзака.

9

Набивная ткань, которая производится с середины XVIII века на мануфактуре под Парижем, в местечке Жуи-ан-Жоза.

10

Бал Мабиль (фр. bal Mabille). Вначале бал Мабиль предназначался для учеников танцевальной школы, открытой в 1831 году преподавателем танцев Мабилем. С 1844 года бал стал доступен широкой публике. Сыновья основателя создали волшебные сады под открытым небом, которые освещались 3000 газовых рожков, что было новшеством и позволяло проводить балы по вечерам. Бал Мабиль вошел в моду, и, несмотря на значительную входную плату, публика была очень разнородной. Именно там танцовщик Шикар (подлинное имя Левек) ввел танец канкан. Оркестром из 50 музыкантов дирижировал Оливье Метра.

11

Пикар Луи Жозеф Эрнест (1821–1877) — французский политический деятель, правый республиканец, по профессии адвокат. В 1870 году был министром финансов в «правительстве национальной обороны», в 1871 году — министром внутренних дел в правительстве Тьера; один из палачей Парижской коммуны.

12

Ферри Жюль (1832–1893) — французский политический и государственный деятель. Адвокат, публицист. В 1869–1870 годах — один из лидеров республиканской оппозиции в Законодательном корпусе.

13

Фурнель Франсуа-Виктор (1829–1894) — французский писатель, писал под псевдонимом Бернадиль критические и юмористические фельетоны в газете «Français».

14

Луи Вейо (1813–1883) — французский журналист и писатель.

15

Санс (фр. Sens) — старинный город во французском департаменте Ионна, в Бургундии, на правом берегу реки Йонна.

16

Закон молчания — воровской закон недоносительства.

Content

Татьяна де Ронэ
ДОМ, В КОТОРОМ МЕНЯ ЛЮБИЛИ

От автора

Примечания