Лев Гумилевский

КЛАДБИЩЕ МАМОНТОВ

Повесть

I. ТИШИНА СМЕНЯЕТСЯ ВЕТРОМ

Одиннадцать дней висела в звенящем воздухе морозная тишина. Дыхание опускалось инеем и вода, выплеснутая ковшом из урасы[1] падала на снег острыми кусками каменного льда.

Двенадцатою ночью неожиданно взвыл океанский ветер. Олени вернулись из тайги и стали за урасою бок-о-бок, как одно четырнадцатиголовое чудовище. Собаки тихонько выли, забившись под теплые оленьи животы. Ветер занес все снегом. Темнели неподвижные оленьи хребты и делали стадо похожим на костяную спину огромной черепахи, дремлющей вторую тысячу лет на снегу.

Ветер выдувал из урасы тепло, крутился в плетенке, обмазанной глиною, как печь, веял в очаге снег и пепел, погасил угли и вынес их в тайгу.

Ночью Сын Гостя проснулся от холода и ветра. Он высунул черную голову из оленьих шкур, сшитых в мешок для спанья, и прислушался. Плоское лицо его обвеяло тончайшими иглами льда, метавшегося с ветром и брызгами снега. Тогда он проворно выпростался из мешка, прополз по земляному полу до другого огромного мешка, где спали остальные, и всунул ноги в пролаз. Нога придавила скрюченную руку отца. Отец не проснулся, но простонал жалобнее собак, воющих на холоду, во сне:

— Я все отдал, что нужно, не трогай меня!

Ветер заглушил его бред. Сын Гостя влез в мешок, тесня спящих. Отец выдернул больную руку из-под его спины и крикнул, хрипя от боли:

— Ты слышал? Я заплатил все!

Он проснулся от собственного крика, напоминавшего лай простуженного пса. Он узнал сына по телу и запаху и, узнавши, спросил коротко:

— Ты, Андрей?

Андрей усмехнулся:

— Йоры[2] подняли вой и ветер. Угли погасли. Мне стало холодно! — Он ударил локтем отца в голую грудь и спросил: — не с тем ли гостем ты говорил во сне, в честь которого меня называют Сыном Гостя?

Вздохнув от боли, отец ответил покорно:

— Это был он. Йоры с ветром принесли его тень. И он опять крестил тебя, дал тебе имя Андрей, как у русских, и я не мог ослушаться, потому что на нем были светлые пуговицы, и он собирал шкурами подати русскому царю!

— Не пил ли ты с ним и огненную воду, старый волк с перешибленной лапой?

Отец отодвинулся от сына, боясь удара локтя в голую грудь. Сын толкнул его больную руку:

— Благодари старика,[3] что это была только тень гостя!

Мать слышала их слова. Она перекатилась через мужа и легла между ним и сыном. Сын Гостя прижался к ее горячему телу, греясь и засыпая. Она обняла его голову, рассказывая как сказку:

— Тебя зовут Сыном Гостя, потому что ты хитер, как русский гость, который крестил тебя и дал тебе такое же, как у него, русское имя. И мы сделали так, как хотел он, потому что гость — хозяин в жилище сохи.[4]

Она положила руку на голову сына и продолжала говорить, слушая вой ветра и сливающийся с ним свой собственный поющий голос:

— Старый Ивана, мой муж и отец твой, похожий на загнанного оленя, не может убить сохатого, чтобы кормить нас, и ты стал господином в доме. Мы слушаемся тебя и повинуемся. Но разве ты не соха? Ты соха, хотя тебя называют Сыном Гостя.

Она прислушалась к ветру и дыханию сына и прислушавшись продолжала петь тихо:

— Двенадцать стоянок идут по следам нашим томузы[5] и на десятой стоянке они предлагали за сестру твою, Маю, нарту лисиц куниц, соболей и голубых песцов! Глаза Маи светлее реки, имя которой она носит, потому что там она родилась, но разве мало за нее предлагают томузы? И мы не отдали ее в жены самому богатому из томузов, потому что он томуз, а не соха! Таков закон. Пусть Мая плачет, потому что он ей мил, пусть останутся соболи и голубые песцы у томуза. Мы покорны закону, так же как ты, господин.

Ветер метался в урасе, крутился над очагом, выметая пепел. Собаки, зарывшись в снег, выли под теплыми животами оленей Сын Гостя положил руку пол голову и другою затянул над собою меха, укрываясь от холода и ветра.

Мать пропела чуть слышно:

— Ветер заметает следы, и йоры делают злое дело. Глаза томуза сверкают от любви, когда он смотрит на Маю. Что с ветром нашепчут ему в уши в эту ночь йоры?

В закрытом мешке было душно, глаза старухи смыкались. Она погладила голову сына, сказала — «Спи, господин!» — и заснула вдруг, падая в сон, как камень, опущенный в воду.

Сын Гостя грелся теплом матери и брата в общей постели; он дышал дыханием отца и сестры и, согревшись, заснул крепко, думая об усталости пройденного пути.

Путь был велик, как цель, к которой он приближался.

Сын Гостя двигался к побережью Ледовитого океана вторую зиму. Он шел с Маи, где родилась его сестра. На Мае в камышах отец встретился с невиданным зверем, оставившим руку его навсегда скрюченной. Сын Гостя задушил своими руками желтую собаку, и тогда видевшие зверя и раны отца говорили, что Сын Гостя убил тигра.

С Маи шли по Алдану до впадения его в Лену, по Лене шли вниз до устья, к Быкову мысу, с которого счастливцы могли добираться до Кладбища Мамонтов.

А разве убивший тигра не был счастливцем?

Сын Гостя шел твердыми шагами вперед.

Они останавливались над убитой добычей и стояли до тех пор, пока хватало мяса убитого. В урасе горел очаг, вялилось мясо. Когда мясо кончалось, пили несколько дней горячий чай, лежали молча и с собачьей ласковостью следили глазами за Сыном Гостя. Голод становился нестерпимым. Сын Гостя брал ружье и брата, уходил по следам зверя вперед, выслеживал, караулил и убивал без промаха из кремневого ружья.

Ваненок шел назад к стоянке. Лыжи поднимали вихорьки сухого снега за его спиной. Сын Гостя оставался сторожить убитого. Огромная туша сохатого стыла на снегу. Сын Гостя вырезывал из ляжки жирный кусок и ел.

В урасе с приходом Ваненка поднимался шум и начиналось движение. На нарты укладывали все, что было здесь, и самые стены урасы. Ваненок впрягал оленей, собаки гнали стадо и все вместе — люди, собаки, олени, имущество передвигалось на двадцать, иногда тридцать верст вперед к месту удачной охоты.

На новом месте, возле самой добычи, разгребали снег, ставили шесты, завешивали шкурами, заваливали снегом, вставляли кусок льда, вместо окна, в очаге зажигали огонь, потом ели мясо, пока не съедали все.

Тогда пили чай, несколько дней лежали молча и спали, лениво двигались и ждали покорно, пока Сын Гостя возьмет ружье и Ваненка.

Так Сын Гостя двигался вторую зиму, так шли за ним отец, мать, сестра и брат. Он приносил им пищу, и они звали его господином, не спрашивая, куда он ведет их.

II. ВЕТЕР ПРИБЛИЖАЕТ ВЕСНУ

Ночью Сын Гостя слышал шум и голоса. Он улыбнулся им, как сну, и не открыл глаз.

Ветер вымел очаг дочиста. Вода в чайнике давно уже стала куском льда, когда Сын Гостя проснулся. Он протянул руки над головою и не нашел выхода. Сын Гостя вскочил на колени, ища пролаз.

Он был завязан снаружи. Сын Гостя толкнул отца, ощупал костлявую спину матери, нашел голову Ваненка, но пальцы руки его нигде не чувствовали гладкой кожи сестры. Налившись огненной злобой, он крикнул, вставая в мешке:

— Мая, не ты ли завязала нас тут?

Никто не ответил. Оленья кожа крепка, нож оставался на поясе одежды снаружи. Сын Гостя давил ногами голую грудь отца рвал руками мешок и стонал от бессилия.

— Грызи зубами, — сказал отец, — здесь были томузы. Они украли Маю, как крадут задремавшего оленя голодные волки!

Сын Гостя вложил складку меха в рот и стал грызть. Тугая кожа скрипела под острыми зубами. Уставши он упал на голову стонущей матери и тогда над собою в прогрызенной коже увидел звездочку дневного света.

— Грызи! — повторил отец, — выгрызи дыру, чтобы высунуть руку!

Сын Гостя грыз с остервенением. Знакомый вкус теплой крови во рту остановил его. Он ощупал пальцами зубы и пошатал тот, который причинял боль.

Отец сказал хрипло:

— Ветер заносит следы, и никто не найдет следов тех, кто украл кис.[6] Торопись. Легче найти камень в Лене, чем человека в тайге. Грызи, потому что моими зубами нельзя перегрызть и горла томузу, укравшему кис.

Сын Гостя выгрыз в мешке дыру. Дневной свет сделал ее похожею на маленькое солнце. Оно светило в черную пещеру, забитую съежившимися от страха людьми. Сын Гостя просунул пальцы в белое солнце и надорвал кожу. Пальцы его заломило болью.

Отец крикнул:

— Готово. Гляди, что там!

Сын Гостя передохнул, всунул руки и разорвал кожу, раздавшуюся с тугой неохотой под силою его освирепевших рук.

— Ступай, — крикнул отец.

Сын Гостя вышел в отверстие. На голые плечи его осыпался со шкур снег. Он выпростался из мешка и, не одеваясь, метнулся к выходу: гора шкур лежала там, запорошенная снегом. Вход был открыт, ветер нес в урасу льдистые снежинки. Сын Гостя поднял голыми руками груду мехов. Шкуры лисиц упали, и под ними мелькнули меха голубых песцов и соболей.

— Выкуп! — усмехнулся Сын Гостя, — Мая стоит этого!

Отец вылез из мешка, дрожа от холода и гнева. Он одевался сам и бросил одежду сыну. Сын Гостя оделся и сел на разбросанные шкуры, греясь в тепле оленьего меха.

Отец завернулся в куклянку, задыхаясь от гнева и проклятий. Он снял с пояса нож и катаясь по полу, прежде чем могли его остановить, разрезал две шкуры голубого песца на клочки.

Сын Гостя вырвал у него нож. Тогда отец выполз из урасы наружу с хриплым воем, созвавшим из-под оленей насторожившихся собак. Он вернулся скоро. Сын Гостя посмотрел на него с усмешкой, и он ответил уныло:

— Уж нет ни одного следа. Ветер несет тучи снега. Йоры помогают им. Они взяли лучших оленей из твоих и выпрягли своих. Один из них дохнет, как я. Возьми нож и прирежь.

Он сжал руками голову и завыл от боли в скрюченной руке и отчаянного бессилия. Сын Гостя снял с пояса нож и вышел, не глядя на отца.

Мать высунулась из мешка и крикнула сыну:

— Ваненок, иди скорее сюда. Воры оставили загнанного оленя, и Андрей вышел зарезать его. Я развожу огонь. Сегодня мы будем есть.

Голое темнокожее тело высунулось вслед за матерью. Они оделись, протерли снегом глаза и стали глядеть на выход, с быстротою встряхнувшихся после сна собак. Сын Гостя вёрнулся с ободранной тушей оленя. Он бросил шкуру в угол и втащил за собою дымящуюся груду розового мяса. Никто не прикоснулся к нему, пока Сын Гостя не вырезал лучший кусок и не съел его до остатка.

Он ел медленно. Мать и Ваненок, даже отец, переставший на минуту стонать и выть, смотрели на его губы, сочившие оленью кровь, на его челюсти, двигавшиеся мерно и неторопливо.

Сын Гостя проглотил последний кусок и подал нож отцу. Тот вырезал свой кусок, и тогда все стали смотреть на его челюсти, на его губы, поеживаясь от голода и дрожи.

Тепло наливалось в грудь Сына Гостя. Он перебирал шкуры, любуясь ими. Отец крикнул хрипя:

— Изрежь на куски шкуры, потому что мы не берем выкупа от томузов. Возьми нож и ищи оскорбителя и не приходи раньше, чем ты изрежешь в клочья грудь вора, как эти шкуры!

Сын Гостя оглянулся на отца и, вырвав у него нож, отдал его матери.

— Пусть есть мать и Ваненок! — сказал он и посмотрел на отца с презрением, — разве ты не слышал, дохлый пес, как вязали тебя томузы? Или тебя завязала твоя дочь в мешке, потому что ты не можешь ее кормить!

Отец не ответил. Он смотрел, как мать вырезала кусок из розовой туши и подавала его Ваненку в протянутую руку. Сын Гостя презрительно толкнул ногою оленя:

— От тебя меньше толку, чем от этого загнанного оленя, и не мне слушать тебя. Мая ушла к тому, кто ей мил. Разве томуз не человек? Ступай собирать хворост, потому что для этой работы не нужно двух рук!

Отец вырвал у матери кусок мяса и стал есть, торопясь и давясь кусками и злобой:

— Я сам догоню их. Кровь томуза смоет обиду!

Сын Гостя отвернулся от них.

— Ветер приближает весну, — сказал он, глядя на крутившийся в очаге снег, — и этой весною я уйду на Кладбище Мамонтов. Русские ценят кости мамонта дороже лисиц и куниц. Я выловлю их из весенних озер столько, сколько нужно, чтобы мне дали на Алдане русскую печь и русскую избу, и русскую машину, которая делает хлеб. Русские живут зимою так же хорошо, как летом. Они не боятся ночной зимы, потому что они сами зажигают в избах солнце. Я буду хитер, как они, у меня будут зимою яйца птиц, молоко коров, соленая нельма и хлеб. И у меня не будет скрюченных рук, как у прибитого волка!

— Томузы украли твою сестру, и ты отомстишь им! — сказал отец.

Сын Гостя оглянулся на него:

— Ступай за хворостом, старый пес! Ты говоришь о том, что умерло, потому что умерли твои законы, и твоя жизнь догорает, как угли в очаге. Молчи и уходи! Не мешай мне. И если ты не пойдешь за своим делом, то я скручу твою другую руку, не хуже желтой собаки! Барда!

Отец спустил на лоб и уши рыжие отвороты шапки, закрылся шерстью мехов и выполз покорно из урасы. Сын Гостя посмотрел ему вслед и принял из рук матери кусок розового мяса.

III. ВЕСНА ВЕДЕТ К ЦЕЛИ

Ветер дул короткими днями и долгою ночью. В очаге тлели угли, на углях томилось оленье мясо. Сын Гостя лежал на мехах с свинцовым от сытости животом и думал о солнцах, горящих в русских избах.

В мешках лежали отец, мать и Ваненок. И у них были тяжки сытые животы, и им не хотелось двигаться и говорить. От сытости звенело в ушах, томила жажда, но олень был не доеден до конца и чая не пили — глотали снег и лед. Сон приходил неожиданно быстро, так же как пробуждение. Проснувшись, ели мясо, топившее нежный жир на угли, и бросали двигать челюстями, лишь изнемогая от усталости.

На утро третьего дня олень был съеден. Мать топила снег в чайнике, кипятила воду и заваривала черный кирпичный чай.

Весь третий день и утро четвертого пили чай. Ветер утих в ночь. Морозная тишина повисла в воздухе. Дыхание стояло туманом, и вода, выплеснутая ковшом из урасы, успевала выжечь в снегу черные язвы, как в теле прокаженного. Олени ушли в тайгу, и Сын Гостя взял ружье.

Шесть черных блестящих глаз, сквозь узкие щелочки плоских лиц, с собачьей ласковостью следили за Сыном Гостя и его ружьем. Сын Гостя сказал Ваненку:

— Пойдем!

И оба, закутавшись в меха, подвязали лыжи. Выйдя за урасу, Сын Гостя прислушался. Где-то в светлой, как горный хрусталь, вышине веял ветер, и чудесный слух якута уловил его.

— Ветер идет обратно, — сказал он, — ветер будет гнать нас к морю. Горы Хараулах кончаются. Мы спустимся в бадараны.[7] Конец пути близок. Мы войдем в Быков мыс раньше, чем гуси тронутся в путь, и на Кладбище Мамонтов мы придем вместе с лебедями, чтобы есть их яйца.

Сын Гостя вынес ковш воды и выплеснул его на спину Ваненка. Ваненок облил спину Сына Гостя — вода настыла на мехах тонким стеклянным покровом, и одежды стали непроницаемы для ветра.

Сын Гостя усмехнулся небесной тишине, звеневшей только ему одному приближением бури, вскинул на плечи ружье и взял в руки шесты.

— Ветер приближает весну и выдувает в бадаранах снег, как волосы с головы пьяницы, — усмехнулся он, — держи в бадараны: там будут сохатые. Ветер избавил их от труда копаться под снегом, чтобы доставать олений мох.

Ваненок сверкнул черными зрачками в узких отверстиях глаз. Они горели охотничьей жадностью. Сын Гостя шел сзади него, вихря лыжами сухой снег, и говорил:

— Теперь я буду учить тебя караулить сохатого и стрелять наверняка. Мы уйдем далеко сегодня. Ленивый соха не пойдет вперед, когда он сыт. Они будут ждать нас долго и тогда пойдут вперед живо. Если я не вернусь с Кладбища Мамонтов, ты будешь старшим в доме и будешь кормить отца и мать.

— Ты вернешься, — сказал Ваненок, — потому что ты Сын Гостя и хитер, как русские. Но мать считает мне четырнадцатую весну. Я взрослый.

Сын Гостя засмеялся, сверкая глазами:

— Да, я научу тебя держать ружье и караулить зверя. Но было бы лучше, если бы ты стал жить, как русские!

Ваненок оглянулся на брата:

— Почему?

Сын Гостя пошел тише, легко катясь по нетронутому покрову снежной степи.

Ваненок говорил:

— Разве мало причиняли горя нам русские, когда сжигали нас огненной водою? И разве мало отняли соболей, куниц и голубых песцов те, у кого светлые пуговицы ослепляют глаза, как жар летнего солнца?

Сын Гостя усмехнулся:

— Русские не делают больше светлых пуговиц, и они убили царя, которому повиновались, обижая якутов.

Сын Гостя оглянул снежное море, раскинул шестами, указывая на весь простор снега, сливавшийся на горизонте с голубым небом:

— Русский знает, почему небо сине, отчего падает снег, как выросла земля. А разве ты не хотел бы знать путь на небо и вокруг земли так же хорошо, как путь к Кладбищу Мамонтов от Маи и пещер Алдана?

Ваненок смотрел на брата сверкающими глазами. Лыжи скользили тихо. Он слушал и молчал, Сын Гостя говорил:

— Ты видел, как живут якуты, которые делают хлеб. Они живут хорошо. Только томузы бродят в тайге, как голодные волки. Якуты стали делать теплые юрты, вместо урасы, и жить, не двигаясь, как мы. Я вел русских воинов, указывая им путь к врагам через тайгу, и тогда я узнал много!

Сын Гостя замолчал уныло. Они выходили в снежный простор. В белом покое тонули склоны гор и далеко позади оставалась темная кайма последней тайги. Ветер бился в их остекляненные льдом спины и отскакивал, не проникая в одежду.

Сын Гостя прищурил глаза, отыскивая след зверя в снегу. Сумерки медлили и надвигались без теней, как первые призраки белых ночей. Остроухие собаки, шедшие лениво сзади, стали вдруг выдвигаться вперед, сторожко, шевеля ушами.

Сын Гостя свистнул протяжно. Собаки вздрогнули и ушли в снежный простор, взрывая сугробы снежного пуха.

Они не успели уйти далеко, как взвыли таким же, как свист, тревожным и сторожким воем. Сын Гостя пошел на них. Ваненок едва поспевал за братом. Собаки лежали на следах лосей.

Сын Гостя оглядел следы, сказал тихо:

— Сохатые близко. Идем не торопясь. В сумерки мы подойдем так близко, чтобы мог убить и ты.

Бадараны переходили в тундру. Складчатая равнина кое-где темнела кустарником. Сын Гостя шел, прячась в тени его пятен не оставляя взглядом следов.

Ветер нанес влажные облака. От них веяло теплом. Стеклянная прозрачность сумерек померкла. Вечер ложился синими тенями.

Сын Гостя пошел живее. Собаки жались к охотникам. Зверь был очень близко.

Солнце, падая за синие снеговые склоны гор, выскользнуло из-под влажных туч. По снежному простору скользнули багровые светы. Тогда на алом, как свежая кровь на снегу, фоне резко вычертились клочья кустарника и над ним крепкие сучья ветвистых рогов сторожащего лося.

Сын Гостя опустился молча на снег. Собаки принизили уши. Ваненок снял лыжи. Тогда, провожая его, Сын Гостя передал ему ружье и, проводив до кустарника, толкнул легко в спину. Ваненок провалился по пояс в снег и пополз вперед, держа ружье над головою, как будто плыл.

Собаки, вздыхая, шли за ним, прячась в рыхлом снегу.

Сын Гостя ждал неподвижно. В холодном воздухе звякнул выстрел. Собаки взвизгнули и вынеслись бурею за кусты. За кустами на алом небе, вырос вдруг лес ветвистых рогов, за ним взметнулся ураганом искрящийся снег. Стадо исчезло в снежной пыли и сумерках белой степи.

Ваненок крикнул:

— Есть!

Сын Гостя вышел на крик. Собаки стонали над убитым. Сын Гостя медленно скинул с пояса нож и стал снимать шкуру. Ваненок помогал ему, сопя и сверкая щелочками своих глаз.

Сын Гостя подал ему первый кусок и Ваненок ел медленно, глядя на черные язвы в снегу, продыравленные каплями звериной крови.

— Ты хорошо начал, — гордо сказал Сын Гостя, — молодой олененок с Орулганских гор. Но торопись домой, чтобы вернуться с урасою, оленями и родителями к утру. Мы скормим твою добычу собакам как можно скорее, чтобы оставалось меньше нам самим, потому что с первым солнцем мы пойдем дальше, а сытые якуты не станут двигаться. Ступай!

Ваненок привязал лыжи, свистнул собаку и ушел.

Сын Гостя постлал на снегу шкуру зверя, оставил у стывшей туши скулившего, остроухого, старого пса и лег. Одинокий пес выл в снежную даль, вслед Ваненку.

Сын Гостя смотрел в мерцавшие между облак звезды, считая по ним стоянки до конца пути, думал, поглядывая на облака, о весне и слушал, как в ночи затихал ветер над землею и уходил в вышину, двигая тяжкие тучи, как пух.

Собака, уставши скулить, замолчала. Тогда оборвалась внешняя связанность души Сына Гостя с миром. Он завернулся свежей шкурой зверя и заснул.

К утру ветер вновь опустился на землю. Он согнал с туч влагу, и она падала ледяными искрами. Искры стлали туман по снежной степи и в тумане долго не показывался Ваненок.

Сын Гостя смотрел в даль с нетерпением. Подумав, он послал вперед собаку. Пес потерся волчиною мордой у ног хозяина и понявши, ушел, визжа и волнуясь.

Сын Гостя ждал долго. Он думал о йорах и ругался.

Уже после полудня из снежной мглы вынырнули собаки, за ними олени и нарты. Тогда Сын Гостя, привычным взглядом оглядевши мчавшийся поезд, увидел, что в поезде не было отца, а лица матери и брата отворачивались от его взгляда, точно боясь его гнева.

Сын Гостя одним криком остановил оленей и собак. Ваненок поклонился ему и не подошел ближе, пряча глаза.

— Где отец? — спросил Сын Гостя, — в какую ловушку заманили йоры больного оленя?

— Он ушел по следам Маи! — ответил Ваненок.

— Где были следы Маи и зачем вы отпустили взбесившегося волка? — крикнул Сын Гостя.

Мать вышла вперед:

— Мая принесла мне подарки ночью и оставила у входа урасы. Отец твой изрезал их в клочья и ушел по ее следам искать обидчика!

Сын Гостя опустил голову и сказал глухо:

— Мы идем по стране, где живут томузы. Трудно вернуться волку из поля, окруженного засадами. Мы будем ждать до третьего солнца.

Мать поклонилась сыну. Ваненок выпряг оленей. Собаки лапами помогали расчищать снег. Еще до вечера ураса стояла на месте, в очаге крутился языками проворный огонь, мясо топило нежное сало ка угли.

Сын Гостя слушал вздохи затихавшего ветра и говорил тоскливо, глядя на огонь:

— Йоры манят следами Маи старого якута в ловушку смерти. Он ушел умирать за свои обычаи!

Не так ли и чудовища с клыками, стоящими дороже шкуры огневицы, умирали на острове, который теперь называем мы — Кладбище Мамонтов. Старый Мамонт с перешибленной лапой — мой отец! Ты не вернешься в свою урасу! Смерть застигнет тебя на дороге, как застигла она тех, чьи рога[8] теперь составляют цель моего пути!

Сын Гостя опустил голову.

Он слышал сзади себя спокойное чавкание и оглянулся. Мать угодливо подала ему дымящийся кусок. Сын Гостя принял его и ел, наливаясь теплом пищи, огня и сонного покоя.

IV. КЛАДБИЩЕ МАМОНТОВ

В тот год весна стала вдруг. Тепло, не умеряемое ветрами и тучами, согнало снег в ручьи, озера и топи. Грязно-бурая поверхность тундры обнажилась. На ней клочьями, как лишай на теле оленя, выросли зеленые травы. Комары и мошки вздымались над землею, как дым потухающего очага над юртой якута.

Сын Гостя простоял шесть солнц на берегу моря, дожидаясь пути на остров. Ночами лед становился, но рушился от малейшего урагана, нагонявшего воду и опрокидывавшего в мэре ледяной путь.

Сын Гостя прислушивался к тишине неба, Сын Гостя вглядывался в звезды и держал оленей возле урасы. Собаки выли тревожно. Ночами неслись с вышины хлопанье крыльев, уходивших на острова лебединых стай.

Сын Гостя, сложив на груди руки, ждал.

Ночью пятого дня сторожевой лось повел ветвистое стадо по льду на остров. Сын Гостя дрогнул, взглянул на звезды, прислушался к тишине и не двинулся с места.

— Йоры не поведут меня за стадом, — подумал он и засмеялся, торжествуя, когда услышал ледяной гул, — Сын Гостя хитрее йоров!

Белая ночь стлала волнующий свет по остекляневшему морю. В белой ночи далеко видна была круглая тень от стада сохатых, перебиравшихся через лед. Тень их бежала с быстротой тени облака по белому простору. Прищуренные глаза Сына Гостя видели далеко. И в черных зеркальцах глаз сверкнуло торжество, когда грохнул, взорванный напором воды, ледяной путь, и тень стада исчезла в грудах волн и льда.

Но ночью шестого дня Сын Гостя впряг оленей в нарты, свистнул собак, уложил стены урасы на нарты, крикнул Ваненку и матери — «Ичугей! Барда!» — и погнал оленей на лед.

Собаки, олени и люди знали непрочность ледяного моста. Белая ночь без теней, едва мерцавшая бледными звездами, томила такой же таинственной и хитрой улыбкой, как море и лед.

Оленей не нужно было трогать шестом. Они неслись с быстротой ветра, и собаки задыхались от бега рядом с ними.

Иногда сердце Сына Гостя билось, замирая, как сердце раненого лося: он слышал треск под ногами оленей. Иногда окликал сзади Ваненок — он слышал ледяной гул сзади себя.

Но олени шли ровно, белая ночь раздвигалась от ветра их бега, ледяной путь уходил бесконечной лентой, и впереди вырезались из ночи такие же белые громады острова.

Сын Гостя крикнул:

— Земля! Йоры не обманут того, кто задушил тигра, как собаку!

Олени приняли крик, ветер резче забил в лица путников. Тогда издалека, как весенний гром, докатился нежный глухой ропот. Собаки взвыли. Сын Гостя погнал оленей. Грохот катился, настигая издалека.

Мать вскрикнула:

— Много богов на небе, но старый Никола старше всех! Пусть он поможет нам!

Сын Гостя засмеялся. Грохот где-то рушившегося пути догонял его, но впереди выдвигались туманные громады острова, и лед возле него крепчал от предрассветного холода.

— Йоры не догонят нас, — крикнул Сын Гостя, пугая оленей, — и йоры не сломают пути, хотя бы они лопнули, надувая воду под льдом!

Олени дышали тяжело, заглушая хрипом гул подымавшейся груди океана. Опасность гнала их вперед. Они вынеслись на берег с быстротою ветра и остановились от окрика якута. Тогда, угадывая конец пути, они стали медленно падать на колена, задыхаясь от хрипа.

Сын Гостя оглянулся назад. Ледяные горы, вздымаясь, как волны, гудели, потрясая воздух и насыщая туманом прозрачность сумерек ночи. Сын Гостя стоял до рассвета, скрестив на груди спокойные руки. Утром ледяной покров рухнул.

Тогда с острова взвились стонущие чайки и опустились на волны среди льдин. Сын Гостя велел ставить урасу на берегу, а сам ушел в глубину острова.

Оранжевое солнце, всползая за ледяными скалами, поднялось ему навстречу и разогнало утренний туман. Остроухие собаки провожали Сына Гостя, выпугивая отовсюду птиц. Они лаяли над гнездами, и Сын Гостя вместе с ними выбирал яйца и пил их. С зеркальных вод озера в розоватом тумане поднялись лебеди и тяжело опустились в густую поросль. Сын Гостя созвал собак и пошел прямо на солнце, ища следов жилья и человека.

В полдень он вышел снова к морю и остановился в раздумьи. Собаки, искавшие гнезда, вдруг заметались по чьим-то следам с визгом и лаем. Но лай их был весел и звучен — они нашли то, что заставило Сына Гостя позвать с удивлением старого пса. Пес рвал зубами его одежду и звал за собою.

Сын Гостя поднялся за псом и вышел к реке. Старый пес пометался по берегу и решительно переплыл поток. За ним ушли все собаки, они метались на том берегу с тем же веселым лаем и визгом, призывая хозяина. Сын Гостя звал их к себе угрожающим свистом, но псы, покорно поджав хвосты, не шли назад, а ждали на берегу.

Обжигаясь ледяною водою, Сын Гостя выплыл на берег. Собаки лизнули его продрогшее тело и, не дав одеться, повели за собой. Сын Гостя согрелся быстро, едва поспевая за ними. Собаки шли вдоль берега весело, твердо, не сбиваясь с пути и не ища следов.

— Следы слишком свежи! — подумал Сын Гостя.

Он подозвал старого пса и потрепал его шею. Пес взвизгнул радостно, но не ответил на вопрос Сына Гостя. Он только веселее пошел вперед, сторожко двигая ушами.

— Он знает, что ищет и куда ведет! — подумал Сын Гостя и пошел не раздумывая. Он верил чутью собак больше, чем самому себе.

В сумерки река вывела их к озеру. Впереди Сын Гостя увидел синий дым над ложбиною. Это был дым очага, но Сын Гостя с осторожностью охотника созвал собак и заставил их итти молча.

Он сам продвигался вперед, оглядываясь вокруг себя.

Над склоном в ложбину он остановился. На дне ее, поросшем свежим мохом, он увидел пасшихся оленей и юрту, струившую веселый дымок.

Юрта стояла на самом дне ложбины. Земляные стены ее были свежи, и плетеная из прутьев труба еще не успела вычернеть от сажи и дыма.

Собаки рвались вперед, и только силою Сын Гостя удержал их возле себя.

Около юрты не видно было людей. Сын Гостя, подумав, стал осторожно спускаться по тропинке. Тропинка была хорошо утоптана, собаки шли по ней с нетерпеливым ворчанием.

Сын Гостя смело спустился вниз. Собаки, не слушаясь, залаяли перед входом. Тогда Сын Гостя нагнул голову и вошел в юрту.

Бычьи пузыри вместо стекол на окнах пропускали еще достаточно света, чтобы упасть на лицо Сына Гостя и выделить черты его из сумрака юрты. Но и яркие языки пламени, лизавшие стены очага, были достаточны для того, чтобы Сын Гостя легко мог узнать наклонившееся над очагом бронзовое лицо Маи.

Она увидела брата и закрыла руками лицо.

— Кого ты боишься? — сказал Сын Гостя подходя к ней и отнимая ее руки от лица, — разве я тень твоего сна?

Она опустилась на колени:

— Ты пришел убить мужа или меня?

Сын Гостя поднял ее легко:

— Яне жил в те зимы, когда мамонты бродили по этому острову и не знали, что он станет их кладбищем. Зачем я стану исполнять закон тех, чья жизнь угасает, как языки пламени твоего очага, в который ты не бросаешь теперь дров!

Мая смотрела на него, не понимая. Сын Гостя оглянулся. Сумерки быстро ползли сквозь бычьи пузыри, но света было достаточно для зорких глаз якута, чтобы увидеть в пустой юрте следы пребывания в ней русских.

Он спросил коротко:

— Где твой муж и почему я вижу одежду русского в твоем жилище?

Тогда Мая заговорила торопливо, точно ветер помогал так быстро шевелиться ее губам.

— Когда наши собаки принесли клочья одежды моего отца и мы нашли его труп, обглоданный волками, на наших следах…

Сын Гостя опустил голову. Мая вскинула руки, и они поднялись над заревцем очага, как розовые шеи вспугнутых лебедей, — Сын Гостя выговорил тихо:

— Говори! Я не знал о смерти больного оленя, загнанного глупым законом мести в ловушку смерти! Но я видел это в пламени огня. Говори!

— Тогда, — продолжала Мая, — тогда я сказала мужу, что нужно бежать, и он согласился со мной. Мы пошли сюда, потому что думали, что ты не выйдешь из полей тунгузов до тех пор, пока не отомстишь, как велит закон! Мы спустились по реке до ее устья и прошли притоком ее, ведущим к Быкову мысу, на каюках, которые шли сюда, чтобы брать клыки мамонтов. Мой муж знает каждую каплю воды в Лене, и он провел каюки на парусах до моря, и мы грузим их теперь клыками мамонта, добираясь до них в лодках.

— Ты хорошо сказала, — заметил Сын Гостя, — но кто русский в твоей юрте?

Мая засмеялась. Глаза ее искрились от смеха.

— Русский — человек со стеклами на глазах. Он не собирает клыков, предоставляя нам менять их на товары. Но он ходит по острову и заставляет иногда всех нас рыть землю и ломать скалы.

Сын Гостя посмотрел в окна.

— Ночь удлинит мой путь, и мне надо спешить. Я пришел сюда добывать кости мамонтов, потому что здесь их кладбище, и когда я соберу их достаточно, я приду смотреть товары; купцов, чтобы обменять их. Прощай!

Мая протянула руки и вскрикнула:

— Ты не убил меняй не грозишь смертью мужу, Андрей! Но разве ты не хочешь остаться гостем в этой юрте?

Сын Гостя покачал головой:

— Пути людей разны, потому что орел реет в воздухе, а кабан роет землю. Но мы еще раз сойдемся с тобой на общей тропинке к каюкам. Прощай, и не думай о глупых законах тех сох, чьи кости давно обглодали голодные волчицы!

Он повернулся и вышел. Мая проводила его за двери. Собаки юзжили в ее ногах. Но Сын Гостя послал их вперед резким свистом, и они пошли, покорно опустив хвосты и насторожив уши.

Ночью Сын Гостя вернулся на берег. Ураса стояла раскинутой, олени жевали свежий мох, и зарево очага крутилось над урасою, путая тени в светлой прозрачности ночи.

V. ЧЕЛОВЕК СО СТЕКЛАМИ НА ГЛАЗАХ

Много оранжевых солнц встало над Кладбищем Мамонтов в розовом тумане и опустилось за ледяной океанской скалою в сиреневой дали. Тысячелетние льды уступали теплу горячих солнц и белых ночей. Островные озера вылили потоки воды в океан бурными ручьями. В густой поросли их берегов длинношеие лебеди выводили в первое плавание лебедят. Бурые лощины расцвели оленьим мохом.

Море за островом очистилось от льдин, и к берегу осторожно подошли парусные каюки с людьми и товарами для обмена. Ледяные скалы в сиреневой дали океана на закате насквозь пронизывались солнечными лучами, как будто солнце катилось за ними, чтобы через два часа снова взмыть над островом.

Сын Гостя прошел три четверти острова и вышел на север к океанскому простору. Вместе с урасою, оленями, собаками и имуществом он перенес сюда шесть пар желтых, как зубы старого якута, бивней мамонта. Сын Гостя обошел озера, ручьи и речки острова, обнажавшие свои берега, в поисках добычи. Иногда найдя один, крутой как рог и длинный как два человеческих роста, бивень, он опускался в холодные, стремительные потоки реки или стоячие воды озера, отыскивая ему пару.

С Сыном Гостя бродили собаки. В поисках костей неведомых животных, старый и умный пес, тоскуя от бессилия, учился охоте на мертвых. Иногда он нападал на след парного бивня и тогда выл и метался, радуясь своей понятливости, иногда он тоскливо следил за хозяином и глухо ворчал, когда Сын Гостя нырял на дно озера и показывался вновь с пустыми руками.

Крутые склоны океанского берега были дики и бесплодны. Волны океана точили его, и набухшие водою ледяные скалы, примываемые волнами, оставляли свежие язвы в бурых берегах. Сползавшие с берега ручьи вымывали глубокие раны на глинистом теле земли, веками промерзшей до твердости стали.

Сын Гостя стал на берегу. Он пересчитал шесть пар мамонтовых бивней и начал считать лебяжьи шкурки, добытые Ваненком. Желтые, крепкие кости, едва подъемные для силы одного человека, лежали перед урасою, и старый пес не отходил от них. Ваненок смотрел на них с презрением; окончив счет шкурок, Сын Гостя сказал ему:

— Русские знают цену вещам, а якут отдает три шкуры голубого песца за один медный чайник, потому что он ему нужен. Русский берет шкуры, которые не нужны ему, и он получает за каждого песца три раза по десяти медных чайников. Русские хитры, но и у якута никто не отнял разума.

Сын Гостя вздохнул и прибавил:

— Пусть мать разводит огонь в очаге. Нам нужно торопиться, потому что льды ушли под воду, и стало быть, зима недалеко. А мы не прошли еще трех четвертей Кладбища!

Ваненок ушел. Тогда из вечерних сумерек раздался протяжный, зовущий собачий вой, и старый пес, насторожив уши, ответил таким же тревожным воем. Сын Гостя силою всех своих легких позвал собак, и на резкий свист, прорезавший тишину прозрачной ночи, собаки вернулись тотчас же.

Сын Гостя приласкал их, но они рвались прочь. Белая ночь светлыми тенями одевала даль, и туман поднимался всюду. Сын Гостя позвал старого пса, перенюхивавшегося с собаками, взял ружье и деревянный кол, заменявший ему лом и лопату в охоте на мертвые кости.

Собаки ждали его и повели вперед, нетерпеливо оглядываясь. Сын Гостя спустился с ними на дно ложбины, вымытой стекшим ручьем. На склоне ее в белых сумраках ночи кто-то возился, хрипя и лая. Сын Гостя узнал одну из своих собак и подошел к ней. Пес рвал из земли, едва оттаявшей на четверть, куски мяса и шерсти. Он хрипел и стонал, Сын Гостя не мог отвести его от добычи. Визжа и лая, пес напрасно старался выволочить из земли находку.

Сын Гостя наклонился и стал смотреть.

Под разорванными клочьями шерсти виднелось темно-красное мясо. Оно было твердо, как камень, но оттаивало под зубами пса и ползло на длинные волокна, как вареное. Сын Гостя встал с изумлением и отозвал псов. Они стояли наготове, но, подчинившись воле человека, не трогали земли и мяса.

Сын Гостя поднял кол и стал копать землю. Земля, оттаявшая сверху, снималась легко, но мерзлый слой ее под оттаявшим нужно было рубить как лед, мелкими кусками. Сын Гостя снимал их и вместе с ними рвал длинную серую шерсть с красным подшерстком и черными волосами. Сын Гостя рыл с жадностью и спешкой охотника, молчал, изредка покрикивал на псов, рвавшихся к животному, погребенному в земле.

Солнце показалось узким краешком из-за ледяной скалы, синевшей в дали океана, и просветило ее насквозь. Утренний свет бежал по океану с быстротой тени облака. Тогда при свете утра Сын Гостя узнал ногу огромного животного, показывавшуюся из земли. Сын Гостя снял слой земли в человеческий рост и увидел за ним только эту ногу животного; он отошел от своей находки со страхом.

Псы бросились туда и вмиг впились зубами в землю, шерсть и мясо. Когда Сын Гостя отозвал их, он видел, что они, облизываясь, ели мясо.

«Если это тот зверь, чьи рога составляют цель моей охоты, — подумал Сын Гостя, — то я не напрасно потрачу время, чтобы их выкопать».

Он думал долго, прежде чем начать работу. Он сделал пять шагов по тому, что напоминало собой ногу животного, вверх и тогда пошел под углом, ища сквозь землю голову, которой должны были принадлежать бивни. Он прошел шесть шагов, снял слой оттаявшей земли и увидел под ним тот же черный волос и рыжий подшерсток. Сын Гостя прибавил два шага и, отрыв, увидел волосы, похожие на гриву коня. Он стал рыть через каждый шаг и только на двенадцатом шагу нашел, что туловище животного кончилось. Тогда с жадностью охотника, не чувствуя усталости, он стал бить каменную землю своим колом и, наконец, увидел знакомое желтое костяное тело бивня.

Он сел отдохнуть. Тогда неожиданно ему пришла в голову мысль. Она подняла его на ноги. Сын Гостя крикнул псов и, уводя их от места находки, сказал весело:

— Домой!

Собаки шли неохотно. Сын Гостя сосчитал их, и только убедившись, что ни одна не осталась у мертвого животного, он вернулся домой. Ваненок вышел встретить его, и Сын Гостя сказал повелительно:

— Возьми старого пса, пойди в глубь острова так, чтобы солнце грело твою спину. У большого ручья ты найдешь следы мои. Иди по ним, и они приведут тебя в юрту людей, ищущих рога мамонтов. Пусть они приходят сюда, потому что я нашел добычу, которая стоит больше, чем десять пар рогов. Я нашел целого мамонта!

Сын Гостя усмехнулся:

— Те, кто так дорого платят за одни рога, дадут много за целого зверя, которого живым не видел никто, и мертвым нашел я первый! Ступай! Я буду караулить добычу и отрывать ее для купцов!

Ваненок взял старого пса и ушел, Сын Гостя ждал его до позднего вечера. Ваненок вернулся лишь на утро следующего дня. С ним пришел человек в очках, высокий и худой, пожавший руку Сына Гостя и сказавший приветствие на якутском языке.

Сын Гостя провел его в урасу. Сын Гостя кормил его яйцами птиц, мясом оленя и, когда он наелся, сказал гордо:

— Я посылал сказать, что я нашел мамонта!

Человек в очках кивнул головою:

— Да, я знал, что мы найдем здесь мамонта, я знал. Я пришел видеть его.

Сын Гостя поднялся и спросил с улыбкой;

— Как мог ты знать это? Разве стекла на твоих глазах позволяют тебе видеть сквозь землю?

Человек посмотрел на Сына Гостя поверх очков и в очки. Потом он рассмеялся весело, как ребенок:

— Как хорошо ты сказал! Тот, кто много учится и читает книги, рано теряет зрение. Набравшись знаний, я потерял зрение и начал носить очки. Так что ты прав, — мои очки сделали то, что я знаю и о том, что может иногда находиться в земле!

Сын Гостя опустил голову, потом спросил тихо:

— Что же предлагают твои купцы за тушу животного, которая имеет двенадцать шагов длины?

— Ничего! — сказал человек в очках, — купцам не нужно мороженого мяса, а я не купец. Но если ты отдашь мне животное, поможешь мне вырыть его и погрузить в каюк, который придет к этому берегу, я сделаю для тебя много, потому что мы отвезем труп животного туда, где знают ему цену! Что бы ты хотел?

— Русскую избу с русской печью и кусок земли на Алдане, с машиной, которая делает хлеб.

— Я это сделаю для тебя, — усмехнулся человек в очках, — потому что в Якутске есть комиссия, которая все это делает для якутов, чтобы научить их жить по-русски, и я сделаю для тебя и твоей семьи больше, чем ты просишь!

Сын Гостя встал:

— Тогда пойдем! Иди и бери того, чьим кладбищем называют этот остров!

Человек в очках протянул руку, и Сын Гостя пожал ее. Красные языки пламени, крутившиеся в очаге, погасая, сверкнули на стеклах глаз гостя, и Сыну Гостя глаза эти показались действительно видящими сквозь землю.

Они вышли вместе, и собаки завыли, срываясь с привязов. Сын Гостя не взял их и, когда вой их остался неслышным, человек в очках начал спрашивать, черна ли шерсть мамонта и красен ли подшерсток, велики ли бивни и не нашлось ли остатков пищи в его зубах.

Сын Гостя ответил вопросом:

— Никто не может знать шерсти зверя, которого видел я! Разве я не первый нашел его?

Человек в очках улыбнулся:

— В стране, где живут русские, есть музеи и в этих музеях можно видеть чучелы мамонта. Ты не первый нашел его!

Сын Гостя замолчал и молча привел человека в очках к месту находки.

VI. КОГДА ПЛАЧУТ ЛЮДИ СО СТЕКЛАМИ НА ГЛАЗАХ

Еще двадцать солнц встало за ледяной океанской скалою и столько же их упало невдалеке в розовую океанскую даль. Белые ночи наливались тенями, и розовые детеныши лебедей пробовали первые размахи своих крыльев.

Огромная туша мамонта вышла из-под земли. Парусный каюк подвели осторожно к берегу и в него грузили мамонта, распиленнаго на части, как камни. Человек в очках подбирал клочья шерсти и спрятал между двумя листами бумаги остатки травы, найденной во рту мамонта. Сын Гостя смотрел на человека в очках с изумлением. Возвращаясь с каюка за новым куском животного, он сказал:

— Стекла делают глаза твои зоркими, как у орла, но уши твои не имеют стекол, а я слышу приближение бури! Вели уйти каюкам за остров, как только мы погрузим твоего мамонта, потому что океан прибьет к острову ледяные горы, которые легче, чем лебедь погружает в воду свою голову, потопят твой каюк на дно моря!

Человек в очках слушал и кивал головою. Он ходил по могиле мамонта и собирал клочья шерсти, тер в ладонях куски земли и пробовал ее вкус.

Последнею грузили на каюк голову животного. Ее несли на плечах четыре человека, и они гнулись под тяжестью. Крутой, как рог, бивень лежал на плечах Сына Гостя, длинная грива шеи мамонта везлась по земле и путалась в его ногах. Человек в очках поддерживал ее и говорил, сияя восторгом сквозь блестящие стекла:

— Разве одна только Россия будет знать о нашей находке? Весь мир будет говорить о ней, и много людей приедут в Якутию для того, чтобы смотреть мамонта и изучать каждый клочок его шерсти! Мы везем вашей родине, Сын Гостя, подарок, который поставит ее в центр внимания не одного, ученого в мире! Сын Гостя! Ты получишь избу и плуг и хозяйство!

Сын Гостя слушал и говорил:

— Торопись увести каюк! Берег океана опасен для такого судна!

Но после погрузки животного нужно было еще погрузить землю, в которой его нашли, и стены его могилы.

В сумерки же тунгусы не захотели вести каюк, потому что не было попутного ветра и путь вблизи берега не был безопасен. Человек со стеклами на глазах сидел на берегу и смотрел вдаль. Сын Гостя напрасно звал его в урасу — он оставался сторожить каюк и людей, спавших на берегу у костра.

Ночью неожиданно взвыл океанский ветер. Люди проснулись от ветра и холода. Сын Гостя вышел на берег смотреть, как будет гибнуть судно.

С быстротой парусных судов неслись на остров ледяные скалы из темной дали. Человек в очках метался между людьми, приказывал и просил, они качали головами и смотрели.

— Йоры не любят, когда люди мешаются в их игры, — сказал Сын Гостя, — и никто не заставит сойти сейчас в море с берега тунгуза или якута. Молчи и жди — может быть, йоры пронесут мимо льды!

Человек в очках — замолчал. Он молчал долго, уверившись в бесполезности просьб и приказаний. Он смотрел, как жался к берегу прибитый, каюк, как надвигались к нему ледяные скалы, и он видел, как деревянное судно долго держалось на воде, покачиваясь и опрокидываясь, и он видел, как первая ледяная глыба разрезала его пополам со стоном и треском.

Льдина всползла на берег, щепки каюка исчезли под водою. Человек в очках закрыл лицо руками и сидел неподвижно до утра. Когда Сын Гостя отнял его руки от лица и заглянул под стекла его глаз, он увидел под ними крупные капли слез, отливавшие цветами северного сияния в блеске раннего утра.

Сын Гостя скрестил на груди руки:

— Я не плачу, хотя я потерял избу и многое другое, а ты — потерял только дохлое мясо, которое годно лишь в пищу собакам!

Сын Гостя скрестил на груди руки и посмотрел с сожалением на человека в очках. Он не мог понять, какое горе может причинить человеку с глазами, зоркими как у горного орла, потеря негодного мяса мертвого животного.

Примечания

1

Ураса — жилище кочевого якута.

2

Йоры — злые духи, в существование которых верят якуты.

3

Стариком якуты называют бога.

4

Соха — якут. Так называют себя на своем языке якуты.

5

Томузы — тунгусы.

6

Кис — девушка.

7

Бадараны — топи, болота.

8

Якуты называют бивни мамонта рогами, не зная их значения для мамонта.

Content

Лев Гумилевский
КЛАДБИЩЕ МАМОНТОВ
Повесть

I. ТИШИНА СМЕНЯЕТСЯ ВЕТРОМ

II. ВЕТЕР ПРИБЛИЖАЕТ ВЕСНУ

III. ВЕСНА ВЕДЕТ К ЦЕЛИ

IV. КЛАДБИЩЕ МАМОНТОВ

V. ЧЕЛОВЕК СО СТЕКЛАМИ НА ГЛАЗАХ

VI. КОГДА ПЛАЧУТ ЛЮДИ СО СТЕКЛАМИ НА ГЛАЗАХ

Примечания