Стэйси Омонье

СТРАСТИ ПО УИЧ-СТРИТ

В баре «У трясогузки» в настоящих лондонских трущобах — Уоппинге, — четверо мужчин и женщина обсуждали за кружкой пива болезни. Приятного в их беседе было мало, как, впрочем, и в самой компании. Тусклое освещение бара, казалось, подчеркивало тьму промозглого ноябрьского вечера за окном. Клубы сырого тумана, наползавшего снаружи, смешивались с торфяным дымом. Слой песка на полу превратился в грязевое болото под стать уличной слякоти. Накануне старушка, жившая на краю улицы, умерла от воспаления легких, тем самым дав обильную пищу для болтовни. На ее месте мог быть любой! Повсюду были микробы, жаждущие кого-нибудь свести в могилу. Проявления симптомов ждали каждую минуту. И утешение находилось лишь в теплом местечке среди друзей да пьяном забытьи.

В этом маленьком обществе выделялся Болдвин Медоус, головорез с желтым грубым скуластым лицом, испещренным шрамами от бесчисленных драк. Бывший матрос, бывший боксер, бывший грузчик — по общему убеждению, не побывал он разве что у волка в пасти. Чем он промышлял, не знал никто. Рядом с ним ерзал громадный темнокожий мужчина, известный как Гарри Джонс. Тут же сидел, ухмыляясь над кружкой, прыщавый молодой Агент. Серебряные перстни на пальцах придавали этому красавцу особенный шарм. У него не было ни другого имени, ни, что более всего примечательно, адреса, но он всегда готов был «уладить Ваши дела» и, судя по всему, процветал, при этом избегая прямого разговора о своем ремесле.

Мало по малу беседа приняла пикантный оборот. Причиной тому стало упоминание миссис Галкс о старой тетушке, которая умерла от отравления консервированным лобстером, а при жизни работала в корсетном магазине на Уич-стрит.[1] Стоило ей сказать об этом, как Агент, правым глазом следивший за потолком, а левым выглядывавший из-за кружки, обронил:

— Это что за Уич-стрит, мать?

— Батюшки! — воскликнула миссис Галкс. — Ты не знаешь, дружок? Молодой ты, значит, молодой. Ну, когда я была девчушкой, Уич-стрит знали все. Она была там, где теперь вымостили Кингсвей, вот.

Прочистив горло, Болдвин Медоус заявил:

— Уич-стрит соединяла Лонг-Экр с Веллингтон-стрит.

— Нет, нет, старина, — возразил мистер Галкс, всегда относившийся к многоопытному Медоусу с глубоким почтением. — Простите, но Уич-стрит шла узким переулком позади старого театра «Глобус» и мимо церкви.

— Я знаю, чего говорю! — прорычал Медоус.

Миссис Галкс нахмурилась и тонко прогнусавила:

— Эй, мистер Луж, вы тута все кругом знаите. Где была Уич-стрит, а?

Мистер Луж, хозяин заведения, оторвался от крана, который натирал.

— Уич-стрит? Дык канешна, знаю Уич-стрит. Проходил по ней с несколькими парнями — в Ковент-Гарден шли. Она отходила от Стрэнд, к востоку от Веллингтон-стрит.

— Нет, не так. Она шла вдоль Стрэнд, прежде чем выйдешь на Веллингтон.

Темнокожий оставался безучастным — все города и улицы были для него одинаковы, при условии, что располагали милыми его сердцу материальными благами, другие же спорили и все больше распалялись.

Прежде, чем было достигнуто соглашение, в бар вошли еще трое. Острый глаз Медоуса мгновенно распознал в них членов известного тогда «Клуба висельников». Каждый из них побывал в местах не столь отдаленных, но никто не отказывался от прибыльных занятий шантажом, запугиванием, воровством и прочих, не столь изощренных, развлечений. Их предводитель Бен Орминг отсидел семь лет за то, что прибил китайца в районе Ротерхайт.

«Клуб висельников» не пользовался популярностью в Уоппинге оттого, что хищничали они среди такой же голи. Когда Медоусу и Гарри Джонсу приходило в голову побуянить, они давали себе труд удалиться в куда более престижный Уэст-Энд. Не считая «Клуб Висельников» приличным обществом, эти двое все же уважали их как людей, связываться с которыми опасно.

После того, как Бен Орминг заказал всем троим пива, «висельники» склонились над стойкой и принялись приглушенно шептаться. Несомненно, что-то в клубе шло не лучшим образом. Гнусавый голос Миссис Галкс тем временем все отчетливее выделялся в общем гуле бара. Внезапно ее внимание привлек новый посетитель.

— Бен, ты, старый чертяка! Мы тута вот спорим…Где была Уич-стрит?

Бен вперил в нее злобный взгляд, но она продолжала:

— Один грит — там, другой — сям. Я-то знаю, где она была, у меня тетка померла от кровяного яду, наелась лобстера, работала в корсетной лавке…

— Да! — выразительно гаркнул Бен. — Я знаю, где была Уич-стрит — к югу от реки, как идешь к вокзалу Ватерлоо.

Тут-то темнокожий, до этого хранивший молчание, и решил, что настал подходящий момент вмешаться в дискуссию.

— Неа. Ошибаешься, дружище. Уич-стрит шла недалеко от церкви, там, где боковая улица отходит от Стрэнд на запад.

Разъяренный Бен повернулся к нему.

— А чо об этом знает жирный нигер? Я те сказал, где была Уич-стрит.

— Да, а я знаю, где она была на самом деле, — вклинился Медоус. — Оба пальцем в небо! Уич-стрит соединяла Лонг-Экр с Веллингтон.

— А тя никто не спрашивал! — взревел Бен.

— Ну, у меня есть право на мнение, разве нет?

— Да, конечно, ты всегда все знаешь!

— Тебе бы заткнуться!

— А кто меня заткнет? Не ты ли?

Здесь мистер Луж счел за благо проорать через зал:

— Джентльмены, не надо ссориться! Пожалуйста!

На том бы делу и кончиться, если бы не миссис Галкс. Ее переживания в связи со смертью старушки и злосчастной улицей были столь сильны, что, как будто незаметно для себя, она перебрала. Бар огласил ее вопль:

— Ты иму спуску не давай, мистер Медовс! Грязный ворюга, думает, что умнее всех.

Женщина угрожающе поднялась, и один из спутников Бена слегка отпихнул ее. Спустя мгновение бар обратился в зверинец. Трое «висельников» мутузили двоих мужчин и женщину, поскольку мистер Галкс, забившись в угол, попискивал:

— Не надо! Не надо!

Миссис Галкс вонзила шпильку толкнувшему в запястье. Медоус и Бен Орминг сцепились и охаживали друг друга кулаками. Удачный удар в самом начале драки отбросил Медоуса к стене, по виску у него заструилась кровь. Запущенная негром чугунная бадья угодила Бену по костяшке. От боли Орминг рассвирепел. Другой его спутник, немедля схватившись с Гарри Джонсом, вцепился в табурет и при первой возможности с размаху обрушил его на негритянский череп.

Свара продлилась считанные минуты. Мистер Луж с криками выскочил на улицу. Раздался свисток. Люди заметались в неразберихе.

— Хватит! Бога ради, хватит! — призывал человек с пронзенным запястьем. Кровь отхлынула от его лица, он был на грани обморока.

Бен и еще один мужчина, Троллер, рванули к двери. За порогом царила сумятица. Удары наносились без разбора. Возникли двое полицейских. Одного Троллер вывел hors de combat пинком под колено. Оба задиры метнулись во мрак, вслед им неслись проклятия. Выросшие в этом районе, беглецы воспользовались своим преимуществом. Мелькали переулки, оставались позади темные подворотни, покорялись, словно крепости, заборы. К счастью для убегавших, все, кто мог бы выдать их и помочь преследователям, мгновенно прятались в домах. Стражам порядка не всегда стоило рассчитывать на жителей Уоппинга. И все же полиция не отставала. Наконец Бен и Троллер проскользнули в пустой дом на Ацтек-стрит буквально в десяти ярдах от ближайшего преследователя. Удары градом посыпались на дверь, но они опустили засовы и без сил рухнули на пол. Восстановив дыхание, Бен сказал:

— Заметут — вздернут.

— Негру каюк?

— Похоже на то. А даже если и нет, еще позавчерашняя заварушка, вспомни. Доигрались.

Комнаты первого этажа были заперты и заколочены, но они знали, что полиция, вероятно, станет штурмовать входную дверь. С черного хода был только крохотный дворик, где уже виднелись проблески фонарей. Крыша уходила в обе стороны на каких-то тридцать ярдов, и полиция, скорее всего, оккупирует и ее. Они обошли символически меблированный притон. Напали на буханку хлеба, кусочек баранины, банку маринованных огурчиков и — о, диво! — три бутылки виски. Пропустили по полстаканчика амброзии. Со словами «Сейчас дадим им прикурить!» Бен приволок двенадцатикалиберное ружье и коробку патронов. Троллеру эта отчаянная мера была не по душе, но Бен все бормотал: «Один черт, вздернут».

Так началась печально памятная осада дома на Ацтек-стрит. Продлилась она три дня и четыре ночи. При попытке выбить входную дверь младшему инспектору Рейфу из пятой дивизии прострелили грудь. Тогда полиция начала искать иные пути. Затопление с помощью пожарного шланга не сработало. Двое полицейских погибли, четверо были ранены. Вызвали военных. Улицу оцепили. В домах на противоположной стороне засели снайперы. Важный министр в цилиндре прибыл, дабы руководить операцией. После того, как в ход пошел отравляющий газ, цитадель, наконец, пала. Тела Бена Орминга так и не обнаружили, а вот Троллер нашелся у входной двери с пробитым сердцем. По заключению медицинского эксперта, со времени смерти минуло три дня, но был он убит случайным попаданием снайпера или преднамеренно застрелен подельником, осталось тайной. Ведь напоследок Орминг подложил полиции прощальную свинью. Как стало известно, в подвале дома хранилось изрядное количество бензина. Им были тщательно политы все самые огнеопасные материалы в комнатах. По словам очевидца, полыхнуло так, что «как будто бы взорвалось». В этой геенне, по-видимому, и сгинул Орминг. Крыша взлетела на воздух, искры брызнули во все стороны и воспламенили древесину, складированную на территории фабрики пианино «Месье Моррель и Ко». Фабрика и два барака сгорели дотла. В целом разрушения потянули на сто восемьдесят тысяч фунтов. Потери составили семеро убитых и пятнадцать раненых.

В суде под председательством верховного судьи Тритолстона всплыли загадочные факты разного свойства. Мистер Лоус-Парлби, преуспевающий молодой королевский адвокат, провел великолепные перекрестные допросы нескольких свидетелей. И вот к трибуне вызвали некую миссис Галкс.

— Что ж, — начал мистер Лоус-Парлби, — как я понимаю, в тот злополучный вечер Вы, миссис Галкс, потерпевшие и прочие упомянутые здесь люди проводили время за дружеской беседой в несомненно уютном и гостеприимном баре «У трясогузки». Не так ли?

— Так, сэр.

— Не поясните ли суду, что вы обсуждали?

— Болезни, сэр.

— Вот как! Была ли полемика острой?

— Простите?

— Вы сильно поспорили?

— Нет, сэр.

— А о чем же именно был спор?

— Кумекали, где Уич-стрит была, сэр.

— Позвольте? — не понял судья.

— Свидетель утверждает, Ваша честь, что они спорили о том, где располагалась Уич-стрит.

— Уич-стрит? У-и-ч?

— Да, сэр.

— Вы имеете в виду узкую старую улочку, проходившую там, где теперь театр «Гейти»?

Мистер Лоус-Парлби одарил заседание своей самой ослепительной улыбкой.

— Да, Ваша честь, полагаю, Вы и свидетель говорите об одной и той же улице, но, если бы мне было позволено уточнить данное Вашей честью описание, я бы заметил, что она располагалась несколько восточнее, близ старого театра «Глобус», прилегавшего к церкви Святого Мартина на Стрэнд. Об этой улице вы спорили, верно, миссис Галкс?

— Ну, сэр, моя тетка, которая померла, как наелась лобстера из банки, работала там в магазине корсетов. Уж я-то знаю.

Судья проигнорировал свидетеля и весьма ворчливо обратился к адвокату:

— Мистер Лоус-Парлби, в Ваши годы я ежедневно ходил по Уич-стрит. И так около двенадцати лет. Не думаю, что Ваши возражения уместны.

Адвокат кивнул. Ему не подобало спорить с верховным судьей, даже если этот верховный судья был просто старым дураком, а вот другой известный королевский адвокат, пожилой, с рыжей бородкой, поднялся и проговорил:

— Если позволите, Ваша честь, в юности я также часто проходил по Уич-стрит. Я углубился в проблему и изучил старые и новые карты. Если я не ошибаюсь, улица, о которой говорит свидетель, начиналась у рекламного щита возле въезда на Кингсвей и заканчивалась там, где теперь театр «Олдвич».

— Вовсе нет, мистер Беккер! — воскликнул Лоус-Парлби.

Судья снял очки и рявкнул:

— Это не имеет отношения к делу!

Разумеется, отношения к делу это не имело, но короткий обмен любезностями все же оставил неприятный осадок. Заметно было, как мистер Лоус-Парлби теряет хватку, проявленную при перекрестном допросе прежних свидетелей. Темнокожий Гарри Джонс скончался в больнице, а мистер Луж, хозяин «У трясогузки», Болдвин Медоус, мистер Галкс и мужчина с пронзенным запястьем дали абсолютно ничтожные показания. Лоус-Парлби был бессилен. Итоги этого примечательного слушания нас не касаются. Довольно будет сказать, что все упомянутые свидетели вернулись в Уоппинг. Мужчина, получивший спицу в запястье, почел за лучшее не затевать ничего против миссис Галкс. Он был приятно удивлен, узнав, что его вызывали лишь в качестве свидетеля пустой кабацкой болтовни.

Спустя несколько недель великая осада на Ацтек-стрит осталась для большинства лондонцев не более, чем романтическим воспоминанием. Но душу Лоуса-Парлби терзало препирательство с верховным судьей Тритолстоном. Обидно быть прилюдно отчитанным за слова, в верности которых ты полностью убежден и которые даже удосужился проверить. А молодой Лоус-Парлби привык добиваться своего. Он взял за правило проверять все и всегда быть готовым к соперничеству. Он любил производить впечатление всезнающего. Перспектива блестящей карьеры подчас завораживала его. Он был любимчиком богов. Лоус-Парлби получал все. Его отец прежде тоже сделался выдающимся юристом и скопил некоторое состояние. Он был в семье единственным сыном. В Оксфорде он бился за все возможные степени. Кругом обсуждали его высокие заслуги в политике. Но ярче всех прочих звеньев в цепи его побед блистала леди Адель Чартерс, дочь министра иностранных дел лорда Вермеера. Она была его fiancee,[2] и помолвка их считалась самой удачной за сезон. Она была молода и почти привлекательна, а лорд Вермеер баснословно богат и влиятелен. Устоять перед таким сочетанием не представлялось возможным. У ног адвоката Фрэнсиса Лоуса-Парлби, казалось бы, лежал весь мир.

Одним из наиболее постоянных и увлеченных наблюдателей за делом об Ацтек-стрит был пожилой Стивен Мансард. В системе правосудия Стивен Мансард в то время занимал уникальную, но едва заметную позицию. Он дружил с судьями, тонко разбирался во множестве запутанных процессуальных норм, отличался замечательной памятью, и все же был любителем. Он никогда не брал больничных, не ел дежурных обедов, в жизни не сдавал никаких экзаменов, но судебная практика была для него насущным хлебом. Большую часть времени он проводил в Темпле, одном из четырех «Судебных иннов», лучших заведений по подготовке юристов, где имел апартаменты. Адвокаты из числа самых видных в мире прислушивались к его мнению и приходили за советом. Он был невероятно стар, очень тих и крайне замкнут. Он являлся на каждое слушание по делу об Ацтек-стрит, но своего мнения не выразил ни разу за весь процесс.

После слушания он навестил давнего друга в Краеведческой Службе Лондона. Два утра просидел над картами. После того еще два утра блуждал по улицам Стрэнд, Кингсвей и Олдвич, сделал несколько аккуратных замеров и подсчетов. Детали занес в заведенную для таких случаев книжечку и возвратился к другим делам. Однако прежде, чем приступить к ним, в другой книжечке он записал сделанное заключение. Книжечка эта была хранилищем его наблюдений по части юриспруденции. А изречение гласило: «Причина всех зол в том, что люди осмеливаются на утверждения, не изучив вопроса».

В этом рассказе можно было бы и вовсе не упоминать о старом Стивене, не присутствуй он на ужине у лорда Вермеера, где произошла весьма скверная история.

И следует признать, что в подобных обстоятельствах такой ценный и исполнительный свидетель весьма кстати.

Лорд Вермеер, строгий, волевой человек, немного нетерпеливый и властный, происходил из графства Ланкашир и до того, как стал политиком, сколотил невероятное состояние на соде, синтетических удобрениях и крахмале.

Тот скромный ужин, однако, имел определенную подоплеку. Самым важным из гостей был мистер Сэндимэн, представитель эмира Баккана в Лондоне. Лорд Вермеер изо всех сил старался угодить гостю по причинам, которые станут понятны позже. Мистер Сэндимэн был убежденным космополитом. Владея семью языками, в любой европейской столице он чувствовал себя как дома. Лондон же оставался его штабом на протяжении более чем двадцати лет. Помимо него, в числе приглашенных были еще один министр мистер Артур Тумс, будущий зять Лоус-Парлби, юрист и скромный парламентарий-социалист Джеймс Троллей, а также сэр Генри Бройд с супругой. Последних пригласили не потому, что сэр Генри на что-то годился, а потому, что красивая и эффектная леди Бройд могла произвести впечатление на виновника торжества. Шестым гостем был Стивен Мансард.

Ужин удался на славу. Когда череде блюд подошел конец, и леди удалились, лорд Вермеер прежде, чем вновь присоединиться к ним, провел джентльменов в другую комнату выкурить по сигаре. Тогда-то и случился конфуз. Лоус-Парлби и мистер Сэндимэн не питали друг к другу симпатии. Кто знает, какова была истинная причина этой неприязни, но их редкие встречи неизменно сопровождались сардоническим обменом колкостями. Оба были умны, сравнительно молоды, недоверчивы и ревнивы к успехам друг друга, более того, ходили слухи, что мистер Сэндимэн, якобы, имел виды на дочь лорда Вермеера, и нарушил его планы внезапно вклинившийся Лоус-Парлби. Сейчас, на сытый желудок, мистер Сэндимэн был настроен блеснуть разными гранями своих знаний и опыта. От обсуждения притязаний крупных городов джентльмены перешли к неспешной беседе о необратимом увядании старины. Между Лоусом-Парлби и мистером Сэндимэном случилась короткая перепалка относительно претензий Будапешта и Лиссабона, из которой мистер Сэндимэн вышел победителем, выудив из соперника признание, что, хотя Лоус-Парлби и провел в Будапеште два месяца, в Лиссабоне он пробыл только два дня. Сам мистер Сэндимэн прожил по четыре года в каждом из двух городов. Лоус-Парлби резко сменил тему.

— Кстати, о старине, — сказал он. — Забавные обстоятельства всплыли на том слушании по Ацтек-стрит. Спор в переполненной пивной разгорелся из-за вопроса о том, где была Уич-стрит.

— Припоминаю, — подхватил лорд Вермеер. — Нелепейшая ссора. Я-то полагал, любой, кому за сорок, вспомнит ее точное местонахождение.

— Как бы Вы ответили на этот вопрос, сэр? — осведомился Лоус-Парлби.

— Несомненно, она начиналась на углу Ченсэри-Лэйн и заканчивалась у второго ответвления к западу после Дворца правосудия.

Лоус-Парлби было, ответил, но тут мистер Сэндимэн прочистил горло и проговорил высокомерным, елейным голосом:

— Прошу прощения, милорд. Я знаю Париж, Вену, Лиссабон, знаю каждый камень в их мостовых, но Лондон я считаю своим домом. И Лондон я знаю еще лучше. Я прекрасно помню Уич-стрит. Будучи студентом, я наведывался туда за книгами. Она шла параллельно Нью-Оксфорд-стрит, но южнее, как раз между Нью-Оксфорд и Линкольнз-Инн-Филдс.

Это заявление привело Лоуса-Парлби в ярость. Во-первых, это была возмутительная ложь и наглая выдумка. Во-вторых, он уже натерпелся достаточно позора с Лиссабоном. Наконец, точно огонь, его обожгло воспоминание о злосчастном разбирательстве, когда на той же почве его отчитал судья Тритолстон, а адвокат был уверен в своей правоте. Проклятая Уич-стрит! Он набросился на мистера Сэндимэна.

— Чепуха! Допустим, Вы что-то и знаете об этих…восточных городах, но не имеете решительно никакого представления о Лондоне, если так говорите. Уич-стрит находилась восточнее того места, где теперь театр «Гейти». Она шла мимо старого театра «Глобус», параллельно Стрэнд.

Кончики темных усов мистера Сэндимэна поползли вверх, желтые зубы обнажились в ухмылке. Издав презрительный смешок, он протянул:

— Неужто? Как чудесно обладать такими…исчерпывающими знаниями!

Мистер Сэндимэн рассмеялся в лицо противнику. Лоус-Парлби побагровел. Проглотив полстакана портвейна, он бросил еле слышно: «Чертов невежа!» Затем, со всей грубостью, на какую только был способен, адвокат демонстративно отвернулся от Сэндимэна и вышел вон.

В обществе Адели он постарался забыть о размолвке. До чего глупо все это было, до чего недостойно! Как будто он был не прав! Пьяный спор в пивной казался подушечкой, утыканной острыми иголками. Их уколы в конечном счете толкнули его…толкнули его, мягко говоря, к грубости. И дело было совсем не в Сэндимэне. Шут бы с этим Сэндимэном! Но что подумает его будущий тесть? Никогда раньше Лоус-Парлби не выходил из себя в его присутствии. Скрепя сердце, адвокат надел маску легкомысленного остряка. Адель в подобных разговорах чувствовала себя, как рыба в воде. Сколько дивных веселых дней предстояло им прожить вместе! В радости она становилась похожей на котенка, на ее почти симпатичном, не самом глубокомысленном лице появлялись такие очаровательные ямочки! Жизнь была для нее грандиозным празднеством. Тем вечером они ожидали появления знаменитой оперной певицы Токкаты. Она за изрядный гонорар согласилась прибыть из самого Ковент-Гардена. Мистер Сэндимэн слыл большим поклонником музыки. Адель заливалась смехом, рассуждая, какое место в обществе подобает ему, великому Сэндимэну, более всего. Неожиданно тень прошла по лицу Лоуса-Парлби. Какой женой окажется она, если станет не до шуток? Тут же червячок-сомнение был раздавлен. Великолепная обстановка в комнате успокоила адвоката. Вид огромной вазы с красными розами обострил его восприятие. Его карьера…Дверь распахнулась. В проеме, однако, возникла не Токката, а лишь один из лакеев. Лоус-Парлби вновь повернулся к своей избраннице.

— Простите, сэр. Его сиятельство покорнейше просит Вас пройти к нему в библиотеку.

Лоус-Парлби оглядел посыльного, сердце у него екнуло. Необоримая тревога навалилась на адвоката. Что-то шло не так, но в то же время все было так глупо, так пустячно! В крайнем случае, он всегда мог извиниться. Уверенно улыбнувшись Адели, Лоус-Парлби ответил:

— Что ж, разумеется, с удовольствием. Прости, дорогая.

Он последовал за внушительным слугой. Едва ступив на ковер в библиотеке, адвокат понял, что его самые худшие опасения подтверждаются. На мгновение ему показалось, что лорд Вермеер один, но затем он заметил сжавшегося в кресле в углу, как кусок скомканного пергамента, старого Стивена Мансарда. Лорд Вермеер взял с места в карьер. Стоило двери закрыться, он взревел:

— Ты что творишь?

— Прошу прощения, сэр. Боюсь, я не совсем понимаю. Если Сэндимэн…

— Сэндимэн уехал.

— Как жаль.

— Жаль! Да уж, тебе должно быть жаль! Ты оскорбил его. Мой будущий зять оскорбил его в моем же доме!

— Мне очень жаль. Я не думал…

— Не думал! Сядь. И попрощайся с мыслью о моей дочери. Ты нанес непростительное оскорбление не только ему, но и мне.

— Но я…

— Помолчи. Известно ли тебе, что правительство собиралось заключить с этим человеком более чем выгодное соглашение? Известно ли тебе, что дело было практически решено? Уступки, на которые мы намеревались пойти, стоили бы казне тридцать миллионов фунтов, и это еще дешево. Слышишь меня? Это еще дешево! Баккан — одна из самых уязвимых окраин Империи. Зона постоянного риска. Если какая-то сила сумеет узурпировать власть — а, заметь, проклятый район уже бурлит от этих новых веяний — ты знаешь, о чем я, — мы и глазом не моргнем, как весь восток окажется в огне! Индия! Силы небесные! Контракт, о котором мы говорили, предотвратил бы опасность. И вдруг, болван, появляешься ты и оскорбляешь человека, чье слово решало все!

— Позвольте, сэр, откуда мне было знать…

— Неоткуда! Но ты, бестолочь, превысил все пределы. Оскорбил его из-за какой-то чуши — и это в моем доме!

— Он сказал, что знает, где Уич-стрит. Но он ошибался. Я поправил его.

— Уич-стрит! Да катись она к дьяволу! Тебе следовало согласиться, скажи он даже, что Уич-стрит на луне! Твоему поступку нет оправданий. А еще лезешь в политику!

Изрядный цинизм последней фразы остался без внимания. Выбитый из колеи Лоус-Парлби промямлил:

— Сожалею.

— Меня не интересуют твои сожаления. Я хочу действий.

— Каких, сэр?

— Ты поедешь прямо к мистеру Сэндимэну, найдешь его и извинишься. В конце концов, признаешь его правоту насчет Уич-стрит. Не сегодня вечером, так завтра утром. Даю тебе времени до завтрашнего полудня. И если к тому моменту ты не принесешь мистеру Сэндимэну достаточных извинений, ноги твоей не будет в этом доме, и свадьбе не бывать. Более того, я употреблю все свое влияние, чтобы выгнать тебя из профессии, которую ты опозорил. Можешь идти.

Потрясенный и ошарашенный, Лоус-Парлби вернулся в свою квартиру в престижном Найтсбридже. Перед тем, как что-то предпринять, следовало поразмыслить. Лорд Вермеер отложил казнь до завтрашнего полудня. Ночь отводилась на то, чтобы обдумать извинения. Испытанию подвергалась сама его сущность. Лоус-Парлби знал это. Он стоял на распутье. Где-то глубоко в его сердце бушевала ярость. Идти ли на сделку, когда цена успеха — душа? Происходящее было так банально — всего-навсего спор о местонахождении улицы, которой уже нет и в помине. Как сказал лорд Вермеер, что им вообще за дело до этой Уич-стрит?

Конечно, ему надлежало извиниться. Эта нужда была адвокату поперек горла, но стоило ли жертвовать всем из-за никчемного спора об улице?

Дома Лоус-Парлби облачился в халат и, раскурив трубку, устроился у камина. В тот момент он отдал бы все за собеседника — хорошего собеседника. Как славно было бы обсудить все…с женщиной, понимающей и сочувствующей. Перед глазами возник образ Адели, лыбящейся в ожидании Токкаты, и в душу его вновь закрались сомнения. Адель…Та ли это женщина? В самом деле, любил ли он Адель? Или все это…фарс? Может, вся жизнь — фарс, игра юристов, политиков, человеческая комедия?

Огонь почти погас, а он все сидел, погруженный в мысли. Одна за другой являлись ему пугающие картины будущего. Глубоко за полночь он внезапно тихо выругался, поднялся и подошел к бюро. Вооружившись ручкой, адвокат написал:

«Дражайший мистер Сэндимэн,

Приношу Вам свои извинения за проявленную мною грубость. Такое поведение неприемлемо, тем более что, как я теперь убедился, Вы были полностью правы относительно местоположения Уич-стрит. Не представляю, как я мог допустить подобное. Нижайше прошу меня простить.

Сердечно Ваш, Фрэнсис Лоус-Парлби.»

Закончив письмо, он вздохнул и отправился в постель. Вероятно, кому-то покажется, что на этом все и закончилось. В сознании, однако же, обитают такие демоны, которых очень нелегко усмирить. Именно они заставили Лоуса-Парлби пролежать полночи без сна. «Все это глупость, и только!» — убеждал он себя. Но демоны плясали вокруг кровати и внушали ему, что у всякой медали две стороны. С одной стороны — видимость, а с другой — что-то, что стоит за всем, что-то глубокое, первородное, выразимое лишь одним словом — правда. Если бы только он действительно любил Адель…Если бы только он не был так уверен, что он прав, а Сэндимэн ошибается…Почему он должен признавать, что Уич-стрит была там, где ее никогда не было? «В конце концов, — говорил один из демонов, — разве в карьере счастье? Смирись с этим, и мы дадим тебе уснуть».

Похоже, это оружие — одно самых могучих в арсенале демонов. Как бы ни была насыщенна жизнь, мы все время ищем успокоения. Именно полным успокоением и дразнит нас совесть. Лоус-Парлби был явно не в себе. Веселый, жизнерадостный, блестящий эгоист подвергался нестерпимым пыткам — и все из-за смехотворного спора об улице. В четверть четвертого поутру он со стоном встал с постели, прошел в соседнюю комнату и порвал письмо мистеру Сэндимэну на мелкие кусочки.

Тремя неделями позже старый Стивен Мансард обедал с лордом верховным судьей. Старые друзья, при встрече они не тяготились молчанием. Обед был прост, но сытен. Оба ели медленно, задумчиво, запивая пищу водой. Его светлость не произносил ничего вразумительного вплоть до десерта, а затем посвятил Стивена в подробности недавнего слушания, в ходе которого судья, по его мнению, допустил беспрецедентную ошибку в оценке слов свидетеля. Стивен слушал, затая дыхание. Подцепив с серебряного блюда два ореха, он принялся задумчиво, не раскусывая, их разглядывать. Когда его светлость изложил свое мнение и взялся чистить грушу, Стивен забормотал:

— Впечатляет, действительно, впечатляет. Даже в моем деле…в простом наблюдении…во взгляде извне, так сказать…частенько бывает…возникают неприятности из-за безосновательных утверждений. Мне доводилось видеть крах, падение, страдания. Всего неделю назад молодой человек…блестящее будущее…почти все потеряно. Люди осмеливаются на утверждения…

Он вернул орехи на блюдо, и тут же, как бы невзначай, бросил:

— А помните Уич-стрит, милорд?

Лорд-судья фыркнул.

— Уич-стрит! Разумеется!

— Не припомните, где она шла, милорд?

— Вот здесь, не иначе.

Его светлость достал из кармана карандаш и набросал на салфетке план.

— Он шла отсюда сюда.

Стивен поправил очки и тщательно рассмотрел план. Изучал долго, а как только закончил, рука сама потянулась к нагрудному карману за блокнотом с маленькими листочками в клеточку. И все же он удержался и вздохнул. В самом деле, к чему спорить с законом? Ведь таков закон — прекрасная вещь, не безупречная, конечно — даже в плане лорд-судья ошибся на четверть мили — но все же прекрасная, восхитительная вещь. Старик скользнул взглядом по костлявым рукам и слегка зевнул.

— А Вы помните? — спросил лорд-судья.

Стивен степенно кивнул, и голос его донесся словно бы издалека:

— Помню, милорд. Такая старая грустная улица.

«WHERE WAS WYCH STREET?», by Stacy Aumonier

(From The Strand Magasine and The Saturday Evening Post)1922 г.

Примечания

1

в оригинале «wych» («witch») — ведьма (англ.) — прим. пер.

2

невеста (фр.) — прим. пер

Content

Стэйси Омонье
СТРАСТИ ПО УИЧ-СТРИТ

Примечания