Ли Чайлд

61 час

Сокращение романов, вошедших в этот том, выполнено Ридерз Дайджест Ассосиэйшн, Инк. по особой договоренности с издателями, авторами и правообладателями. Все персонажи и события, описываемые в романах, вымышленные. Любое совпадение с реальными событиями и людьми — случайность.

1

14.55. Ровно шестьдесят один час до того, как это произойдет. Адвокат приехал и поставил машину на стоянке. Свежий снег лежал дюймовым слоем, поэтому адвокат повозился еще минуту, надевая боты. Потом направился ко входу для посетителей. С севера дул резкий ветер и нес крупные хлопья снега. В шестидесяти милях отсюда была снежная буря. Об этом все время сообщало радио.

Адвокат вошел в дверь и потопал, стряхивая снег с бот. Очереди не было — в этот день посетителей не пускали. Перед ним была пустая комната с рентгеновским сканером, металлодетектором и тремя надзирателями, стоявшими без дела. Незнакомыми, но он кивнул им. Адвокат считал, что он с ними на одной стороне. Тюрьма — мир, разделенный надвое. Или ты заперт в ней, или не заперт. Они не заперты. Он тоже.

Адвокат взял серый пластиковый ящик из покосившейся стопки и положил в него пальто. Снял пиджак и положил на пальто. Вынул из брючных карманов ключи, бумажник, мобильный телефон, мелочь и все это положил на пиджак. Поднял ящик. Но понес его не к рентгену, а в другой конец комнаты, к окошку в стене. Женщина в форме забрала ящик и дала ему взамен билет с номером.

Он выпрямился перед металлодетектором — низенький, нервный мужчина без пиджака, с пустыми руками. Ни портфеля, ни блокнота, ни даже ручки. Он приехал не инструктировать клиента. Приехал получать инструкции. Не говорить, а слушать.

Надзиратели жестом показали: проходи. Зеленый свет, детектор не пискнул, но охранник все равно поводил по нему кольцом, а другой обхлопал. Третий повел его дальше в здание, через двери, которые открывались только тогда, когда закрыты предыдущая и следующая, потом по коридору с узкими поворотами, сделанными для того, чтобы не дать разбежаться бегущему, и мимо окон с толстыми зелеными стеклами, за которыми внимательные лица.

Переговорных комнат было четыре. Каждая представляла собой бетонный куб без окон, перегороженный стойкой на уровне пояса, с пуленепробиваемым стеклом над ней. Над стойкой горели лампы в сетках. Стекло было толстое и состояло из трех частей, заходящих одна за другую, так что получались две боковые щели для голоса. В среднем стекле была прорезь для документов. Как в банке. В каждой половине комнаты был свой стул и своя дверь. Полная симметрия. В одну дверь входил адвокат, в другую — заключенный. После оба уходили, кому куда положено.

Надзиратель открыл дверь и шагнул в комнату. Потом отступил в сторону и пропустил адвоката. Адвокат вошел и подождал, когда надзиратель выйдет и закроет за собой дверь. Он сел и посмотрел на часы. Он опоздал на восемь минут. Еще через восемь минут в стене за стеклом открылась другая дверь. Вошел другой надзиратель, осмотрел комнату, вышел, и вместо него, шаркая, вошел заключенный. Клиент адвоката. Белый, чудовищно толстый и совершенно безволосый. Он был одет в оранжевый тюремный комбинезон. Цепи на его запястьях и щиколотках выглядели ювелирными украшениями. Глаза у него были тусклые, на лице — тупая покорность.

Дверь в стене закрылась.

Заключенный сел.

Адвокат подтащил стул ближе к стойке.

Заключенный сделал то же.

Симметрично.

— Извините, что опоздал, — сказал адвокат.

Заключенный не ответил.

— Как дела? — спросил адвокат.

Заключенный не ответил. Адвокат замолчал. В комнате было жарко. Через минуту заключенный заговорил, вспоминая заученные фразы и абзацы инструкции. Время от времени адвокат просил его: «Чуть медленнее». Собеседник делал паузу, потом начинал снова, с начала предыдущей фразы, не меняя темпа и все тем же монотонным голосом.

Адвокат слушал очень внимательно, сосредоточившись на самом процессе запоминания, и все-таки какой-то уголок сознания насчитал четырнадцать потенциальных нарушений закона в полученной инструкции. Заключенный кончил и спросил:

— Все понял?

Адвокат кивнул, и собеседник его погрузился в воловью апатию. Время для заключенных ничего не значит.

Без пяти четыре. Осталось шестьдесят часов.

За дверью адвоката ждал тот же надзиратель. Через две минуты, полностью одетый, со всеми своими вещами в карманах, он был уже на стоянке. Снег пошел гуще, мороз усилился. Темнело — быстро и рано. Адвокат посидел, прогревая мотор; дворники на ветровом стекле отгребали снег влево и вправо. Он тронулся к выезду — сетчатые ворота, остановка, досмотр багажника, а потом длинная прямая дорога через город к шоссе.

Четырнадцать преступных предложений. Фактически четырнадцать преступлений, если он передаст эти предложения и их осуществят — а осуществят непременно. Или пятнадцать преступлений, потому что он сам будет соучастником преступного сговора. Или двадцать восемь, если прокурор истолкует каждый пункт как два отдельных сговора — а это вполне возможно. Двадцать восемь дорожек к позору, бесчестью, суду, приговору и тюрьме.

Адвокат проехал по развязке и пристроился в правом ряду. Валил снег. Машин было немного. Держа руль одной рукой, он вынул мобильник. У него было три варианта действий. Первый — не делать ничего. Второй — набрать номер, который ему велели набрать. Третий — набрать номер, который на самом деле нужно набрать, 911, и сразу же — номер местной полиции, дорожного патруля, ассоциации адвокатов и, наконец, своего адвоката.

Он выбрал второй вариант — он с самого начала знал, что так и поступит. Первый ничего не давал, его все равно найдут — и скоро. Третий означал смерть — после многочасовых мучений. Адвокат был маленький нервный человек. Никакой не герой.

Он набрал номер, который ему велели набрать. Поднес телефон к уху, что во многих штатах было бы двадцать девятым преступлением. Но не в Южной Дакоте. Пока еще.

Ему ответил голос, который он слышал до этого четыре раза:

— Вываливай, приятель. — В голосе слышалась улыбка жестокого веселья, как будто его обладатель наслаждался полной своей властью и тяжелым страхом, отвращением собеседника.

Адвокат сглотнул и заговорил, воспроизводя фразы и пункты инструкции в точности так, как они ему были переданы. Заговорил он за семь миль и за семь минут до моста. Мост не очень походил на мост. Дорожное полотно шло ровно, но земля вокруг уходила вниз широкой мелкой балкой. Почти весь год балка оставалась сухой, но через пять месяцев, весной, по ней хлынет талая вода. Дорожники выровняли балку и уложили под мостом сорок громадных бетонных труб, чтобы раз в год опоры моста не подмывало. Весной система себя оправдывала. Недостаток ее проявлялся зимой. Поэтому строители поставили с обеих сторон предупреждение: «НА МОСТУ ГОЛОЛЕД».

Адвокат ехал и говорил. На седьмой минуте разговора он подошел к самому вопиющему и жестокому предложению из всех четырнадцати. Он повторил его точно так, как услышал в тюрьме, — монотонно и без эмоций. На другом конце раздался смех, заставивший адвоката вздрогнуть. Рука на руле дернулась.

Передние колеса заскользили по льду моста, он стал неловко подруливать, и машину занесло — раз, другой, третий. Он пересек все три полосы. Увидел сквозь снег автобус, движущийся навстречу. Большой. Белый. Он ехал прямо на него. В голове мелькнула мысль, что столкновение неизбежно. Разум поправил: нет, времени и места между ним и встречным достаточно, и вдобавок между ними два металлических отбойника. Он расслабил руку на руле, выровнялся, и автобус пронесся мимо. Адвокат выдохнул.

— Что там? — спросил голос в телефоне.

— Занесло, — сказал адвокат.

— Кончай доклад, жопа, — сказал голос.

Адвокат опять сглотнул и продолжал говорить.

Водитель белого автобуса, ехавшего навстречу, провел за баранкой двенадцать лет. Он был опытный и умелый водитель. От расписания он сейчас не отставал. И не превышал скорость.

Но он устал.

Уже почти два часа он вглядывался в сплошную снежную пелену. Ярдов за сто он увидел автомобиль, который летел, виляя, ему навстречу. Из-за усталости реакция его запоздала на долю секунду. А потом занемевшее от неподвижности тело среагировало слишком сильно. Он дернул руль. Слишком сильно — и поздно. И вообще напрасно. Встречный автомобиль выровнялся и был уже позади, когда автобус стал отворачивать. Вернее, попытался. Как раз когда водитель крутанул руль, передние колеса въехали на обледенелый мост. Они потеряли сцепление с дорогой. Основной вес располагался в задней части автобуса — мотор с большим чугунным блоком цилиндров. Бак с водой. Туалет. Автобус превратился как бы в горизонтальный маятник с грузом сзади. Хвост повело вперед, в сторону. Не сильно. Всего на несколько градусов. Водитель пытался выровнять машину, но передние колеса не держались за дорогу.

Водитель боролся с непослушной махиной на протяжении трехсот ярдов. Двенадцать долгих секунд он поворачивал руль влево, вправо, пытаясь прекратить виляние. Но громадный маятник все увеличивал амплитуду. НА МОСТУ ГОЛОЛЕД. Автобус проехал над последней бетонной трубой, передние колеса снова поймали дорогу, но сейчас они были повернуты в сторону твердой обочины, и автобус повернул туда. Водитель нажал на тормоз. Автобус поехал наискось. Он замедлил ход. Но недостаточно.

Передние колеса проехали по гофрированной полосе, пересекли твердую обочину и съехали с асфальта в мелкий кювет. Днище проскребло десять футов по краю кювета, и автобус остановился в наклонном положении: передняя треть в канаве, задние две трети на обочине, причем моторный отсек торчал над первой полосой. Мотор заглох, слышалось только шипение разогретых деталей на снегу, выдох пневматических тормозов да крики пассажиров, смолкшие через пару секунд. За исключением одного человека, пассажиры представляли собой однородную группу. Двадцать стариков и старух и более молодой мужчина в салоне, вмещавшем сорок пассажиров. Двенадцать были вдовы. Остальные восемь — супружеские пары. Все — из Сиэтла, прихожане одной церкви. Это была туристическая поездка. Они повидали Городок в Прерии.[1] Теперь их ожидала долгая дорога на запад, к горе Рашмор. С заездом в географический центр Соединенных Штатов. По дороге они посетят национальные парки. Маршрут интересный, но неподходящее время года. Зима в Южной Дакоте известна своей негостеприимностью. Отсюда пятидесятипроцентная скидка на билеты.

Посторонний пассажир был мужчина, по крайней мере на тридцать лет моложе самого младшего из группы. Он сидел отдельно, сзади, за три ряда от последних стариков. В автобус он сел сегодня, во время остановки для отдыха, к востоку от городка под названием Кавур. Он просто сел в автобус. Кто-то видел, как он разговаривал перед этим с водителем и, кажется, платил.

Его сочли приятным попутчиком. Он был спокоен и вежлив. На фут выше любого из пассажиров и, по видимости, очень силен. Не красавец, не кинозвезда, но и не урод. Похож на спортсмена, недавно завершившего карьеру. Он был в мятой рубашке навыпуск и парусиновой куртке с подкладкой. Без сумки, что странно. Вдовы, что посмелее, пробовали завязать с ним разговор, но большую часть поездки он проспал и на попытки заговорить с ним отвечал вежливо, но лаконично.

Имя его они все-таки узнали. Один из мужчин по дороге из туалета представился ему. Высокий незнакомец посмотрел на него и секунду помолчал. Потом пожал протянутую руку и сказал:

— Джек Ричер.

Ричер проснулся, когда автобус занесло и он ударился головой об окно. Секунду после этого он оценивал ситуацию. Снег, лед, приличная скорость, движение редкое. Врежемся в разделительный отбойник или свалимся с обочины. В худшем случае перевернемся. Его больше беспокоили последствия. Двадцать потрясенных стариков, может быть, раненых, с порезами, переломами, застрявших в пургу, неизвестно за сколько миль от жилья.

Следующие одиннадцать с половиной секунд он просто держался, мягко сопротивляясь инерции, бросавшей его из стороны в сторону. Он сидел позади всех, и здесь заносы ощущались сильнее. Впереди амплитуда была меньше, и это не так чувствовалось. Но там сидели дряхлые люди. Он видел, как их головы мотаются из стороны в сторону. Водителя тоже качало. Автобус с удобствами — неповоротливая машина. Выбирай свой транспорт осмотрительно. Он был в Маршалле, Миннесота, он уже не помнил, по какой причине. Там его посадил к себе человек, направлявшийся на запад, в Гурон, Южная Дакота. Почему-то он не захотел везти Ричера до конца и высадил его на остановке около Кавура. Весьма некстати, потому что Кавур не назовешь оживленным транспортным узлом. Однако после двух чашек кофе появился сорокаместный белый туристический автобус, а вышли из него всего двадцать пассажиров, и это означало, что есть свободные места. Водитель, похоже, был человек простой, и Ричер подошел к делу просто. «За двадцать долларов довезете до Рапид-Сити?» Шофер запросил сорок, и сошлись на тридцати. Ричер сел в автобус и весь день ехал с комфортом. Комфорт обеспечили мягкие пружины и спокойный стиль вождения, но сейчас и от того, и от другого толку было мало.

Впрочем, на восьмой секунде к Ричеру вернулся оптимизм. Автобус сбавил ход. Если сзади на них не налетят, они остановятся, может быть, боком или даже задом наперед, но не перевернутся и смогут ехать дальше. Но тут он почувствовал, что передние колеса перестали скользить, и теперь они съезжали с дороги. Водитель тормозил как мог, под днищем заскрежетало, и они остановились, частью в канаве, частью на полотне, и все бы хорошо, только зад их остался на проезжей части, что было не так хорошо, и все механические звуки прекратились, словно автобус умер. И это было совсем не хорошо.

Ричер посмотрел назад и не увидел приближающихся фар. Тогда он встал и пошел к шоферу.

— Хорошо сработали, — сказал он.

— Спасибо, — кивнул водитель.

— Из кювета нас вытащите? — сказал Ричер.

— Не знаю. Наверное, нет.

— Ладно. Файеры у вас есть? А то зад торчит на дороге.

Водитель ответил не сразу. Еще не опомнился. Потом он наклонился, открыл ящик возле ног и нашел три предупредительных файера. Ричер взял их у него и спросил:

— Аптечка есть?

Шофер опять кивнул.

Ричер сказал:

— Посмотрите, у кого там порезы и ушибы, посоветуйте перейти вперед. Если на нас налетят, то на хвост.

Шофер кивнул в третий раз. Он достал аптечку и встал.

— Сперва откройте дверь, — сказал Ричер.

Шофер нажал на кнопку. Дверь с шипением открылась. В автобус ворвался ледяной ветер и вихрь снега. Настоящий буран.

— Закройте за мной. Берегите тепло, — сказал Ричер.

Он спрыгнул в кювет и по снегу и застывшей грязи выбрался на обочину. С обочины — на асфальт и быстро пошел мимо автобуса в ту сторону, откуда они ехали. Извилистый след. Тридцать шагов, тридцать ярдов. Тридцать ярдов в секунду — это около шестидесяти миль в час, и найдутся ненормальные, которые поедут с такой скоростью даже в метель. Он нагнулся и воткнул штырь файера в асфальт. Малиновый огонь зажегся автоматически. Он пробежал еще тридцать шагов. Воткнул второй файер. Еще тридцать — и третий, закончив предупредительную цепочку. Три секунды, две, одна — объезжай.

Потом он побежал обратно и забарабанил в дверь автобуса, чтобы шофер прервал медицинское обследование и открыл ему. Ричер влез внутрь. Лицо у него онемело. Ноги замерзли. А в автобусе уже холодало. Он сказал:

— Надо включить мотор, чтобы печки работали.

— Не могу. Топливопровод мог порваться, — ответил шофер.

— Я снаружи запаха не почувствовал, — сказал Ричер.

— Не могу рисковать. Все пока живы. Я не хочу их сжечь.

— Хотите заморозить до смерти?

— Берите аптечку. Я попробую позвонить.

Ричер пошел назад, осматривать стариков. Шофер обработал первые два ряда. Это было заметно. У четверых, сидевших возле окон, были пластыри на ссадинах от металлических рам.

Первый перелом был в третьем ряду. Худенькая старушка. Она наклонилась вправо, а автобус крутануло влево, и она ударилось плечом об окно. От удара у нее сломалась ключица. Ричер понял это по тому, как она поддерживала руку другой рукой. Он сказал:

— Мэм, можно мне посмотреть плечо?

— Вы не врач, — сказала она.

— Я прошел подготовку в армии.

— Вы были медиком?

— Я служил в военной полиции. Мы прошли медицинскую подготовку.

Она повернула к нему торс. Это означало согласие. Он пощупал пальцами ее ключицу сквозь блузку. Кость треснула посередине. Закрытый перелом.

— Плохо? — спросила она.

— Нет, — сказал Ричер. — Ключица, она как предохранитель в электросети. Ломается, чтобы не повредились плечо и шея. Срастается быстро.

Он двинулся дальше. В пятом ряду был перелом запястья. И в общей сложности тринадцать ссадин, много мелких ушибов и всеобщий шок. Температура в салоне стремительно падала.

Ричер перешел в голову автобуса. Водитель сидел с открытым мобильником в правой руке. Он сказал:

— Дело дрянь. Я позвонил 911. Дорожные патрули в ста милях к северу от нас и в ста к востоку. Идут два циклона. Один из Канады, другой с Великих озер. Кругом кавардак. Это шоссе перекрыто сзади. И впереди.

— Где мы?

— Джи-пи-эс показывает городок поблизости. Называется Болтон. Миль двадцать до него. Но маленький. Точка на карте.

— Вы можете вызвать резервный автобус?

— Я еду из Сиэтла. Вышлют, когда кончится снегопад.

— В Болтоне есть полицейское отделение?

— Сейчас жду звонка.

— Может, у них есть эвакуаторы?

— Наверняка есть. По крайней мере один. Может быть на заправочной станции. Годится для перевозки пикапов. Вряд ли для машин такого размера. Дорожный патруль нас не бросит. Приедут.

— Как вас зовут? — спросил Ричер.

— Джей Нокс.

— Мистер Нокс, подумайте сами. Дорожный патруль в двух часах от нас, при такой погоде. Нам надо пересесть. Потому что через час этот автобус превратится в холодильник. Через два часа наши старички перемрут как мухи.

Зазвонил телефон Нокса. Он ответил, лицо его посветлело. Потом снова омрачилось.

— Спасибо, — сказал он и, закрыв телефон, повернулся к Ричеру: — В Болтоне есть полицейское отделение. Они пошлют человека, но у них там свои проблемы, и это потребует времени.

— Сколько?

— По крайней мере час.

— Надо завести мотор.

— Не знаю. Боюсь, не загоримся ли.

— Солярка не так легко воспламеняется, как бензин. Ничего лучше нам не придумать. А делать что-то надо.

Нокс пожал плечами и нажал кнопку стартера. Стартер заработал, застучал мотор, но через минуту замер.

Нокс снова нажал на кнопку стартера. Ричер услышал, как проворачивается мотор, тяжело, неохотно. И все.

— Наверное, топливопровод пережало. Выгорело все, что в трубке, а больше ничего не поступает, — сказал Нокс.

— Позвоните еще раз в полицию Болтона, — сказал Ричер.

Нокс стал звонить, а Ричер вернулся к пассажирам. Он поснимал пальто с верхних полок и сказал старикам, чтобы они оделись. Шапки, перчатки, шарфы — все, что есть.

У самого него ничего не было. Только то, в чем он стоял, а то, в чем он стоял, уже промокло и не грело. Он дрожал. Жизнь без багажа имеет много преимуществ. Но и недостатков тоже.

Он вернулся к креслу Нокса. Дверь пропускала воздух. Спереди в автобусе было холоднее, чем сзади. Он сказал:

— Ну?

— Я им описал ситуацию. Сказали, что-нибудь придумают.

Ричер поежился. Он прошел в конец салона, сел на пол и прижался спиной к стенке моторного отсека.

16.55. Осталось пятьдесят девять часов.

2

Через сорок пять минут адвокат подъехал к дому. Он нажал кнопку на пульте, мотор поднял ворота, и он въехал в гараж. Дверь опустилась. Адвокат постоял перед дверью, чтобы немного успокоиться. Потом вошел в теплую кухню и поздоровался с домочадцами так, словно это был самый обычный день.

В 17.40 в автобусе было темно и морозно; Ричер крепко обнимал себя и дрожал. Впереди двадцать стариков и шофер Нокс были заняты тем же самым. За окнами автобуса простиралась серая пустыня. Бураны шли с севера и с востока.

Потом среди серой равнины — слабый свет, белые огоньки и красные, синие. К ним подъехала полицейская машина.

Прошла долгая минута, и в двери появился полицейский. На нем были сапоги, непромокаемые брюки, парка и меховая шапка. Высокий, худой, с морщинками возле голубых глаз. Он сказал, что его зовут Эндрю Питерсон и что он заместитель начальника болтонской полиции. Потом он снял перчатки и двинулся по проходу, пожимая руки и представляясь каждому, чтобы произвести впечатление прямого простецкого малого из глубинки. Но Ричер наблюдал за этими голубыми глазами в морщинках и думал, что на уме у Питерсона не только помощь попавшим в аварию.

Он еще больше утвердился в этой мысли, когда Питерсон начал задавать вопросы. Кто они такие? Откуда они? Откуда выехали сегодня? Куда сегодня направлялись? У них забронирована впереди гостиница? Для Нокса и двадцати стариков — легкие вопросы. Да, у них зарезервирован мотель около горы Рашмор, тринадцать номеров — для четырех супружеских пар, два для тех, кто хотят жить по двое, плюс четыре одиночных и один для Нокса.

Информация точная, но едва ли необходимая в нынешних обстоятельствах. Питерсон попросил Нокса показать соответствующие бумаги. Потом он обратился к Ричеру:

— Сэр, я Эндрю Питерсон, заместитель начальника болтонской полиции. Не откажете сообщить мне, кто вы?

Ричер определил Питерсона как бывшего примерного ученика, который хорошо окончил школу и остался служить городу. Сведущ в местных делах, хуже ориентируется в прочих.

— Сэр? — повторил Питерсон.

Ричер назвался. Питерсон спросил, едет ли он в группе. Ричер сказал: нет. Тогда Питерсон спросил, почему он в этом автобусе. Ричер ответил, что он едет на запад из Миннесоты.

— Вы подсели к туристам?

— Я заплатил.

Питерсон посмотрел на Нокса, и Нокс кивнул.

— Вы в отпуске? — Питерсон снова повернулся к Ричеру.

— Нет, — сказал Ричер.

— В таком случае какова цель вашей поездки?

— Моя цель не имеет значения. Все это вообще не имеет значения. Все произошло неожиданно. Мы не имеем никакого отношения к тому, что вас интересует.

Питерсон посмотрел на Ричера долгим пристальным взглядом.

— Что случилось с автобусом?

— Гололед, я думаю, — сказал Ричер. — Я в это время спал.

— Встречную машину несло на нашу полосу. Я дернулся, — сказал Нокс. Тон у него был слегка виноватый.

Питерсон поглядел на него с сочувствием.

— Да, если дернешься, всегда так бывает.

— Надо увезти этих людей, — сказал Ричер. — Они тут замерзнут насмерть. Я тоже.

Питерсон кивнул и громко сказал:

— Послушайте, друзья. Мы отвезем вас в город и позаботимся о вас. Дамы со сломанной ключицей и запястьем поедут в моей машине. А за остальными сейчас придет другой транспорт.

Пострадавшие женщины сами не могли сойти в кювет, поэтому Питерсон вынес одну, а Ричер — другую. Когда Питерсон уехал, Ричер вернулся к автобусу. Нокс впустил его, они остановились в проходе и уставились в темноту, ожидая обещанного транспорта.

17.55. Осталось пятьдесят восемь часов.

Прислали за ними школьный автобус, но не совсем школьный. Действительно, стандартный «Блю берд», обычного размера, обычных пропорций, но серый, а не желтый, с толстой металлической сеткой и надписью на бортах: «ОТДЕЛ ИСПРАВИТЕЛЬНЫХ УЧРЕЖДЕНИЙ», выполненной по трафарету.

— Лучше, чем ничего, — сказал Нокс.

— Я бы и в катафалке поехал, если там печка.

Тюремный автобус остановился так, что его дверь оказалась напротив середины туристского автобуса. Ричер понял почему. В их автобусе был аварийный выход. Питерсон разглядел кювет и пассажиров, принял разумное решение и предупредил шофера.

Нокс и Ричер помогли старикам пересесть в тюремный автобус. Он был новый, но отнюдь не комфортабельный. Пассажирский салон отделяла от шофера стальная решетка. Сиденья были жесткие, и сетка на окнах не радовала глаз. Но было тепло.

Когда пассажиры расселись, Ричер и Нокс снова вышли на мороз и перенесли вещи туристов из багажника. Чемоданы заняли все свободные сиденья и большую часть прохода.

В окна автобуса бился ветер, но на колесах автобуса были цепи, и езда была спокойной. Через семь миль они свернули с шоссе на прямую двухполосную дорогу. Проехали мимо щита с надписью: «ВПЕРЕДИ ТЮРЬМА. НЕ ПОДСАЖИВАЙТЕ ПОПУТЧИКОВ». Щит был новенький, со светоотражающей краской.

Через минуту возник неизбежный вопрос. Женщина на переднем сиденье, немного стесняясь, спросила:

— Нас не в тюрьму везут?

— Нет, мэм, — сказал Ричер. — Скорее всего, в мотель.

Десять миль дорога шла прямо. Белый снег вихрился в лучах фар. Они миновали знак: «ГОРОД БОЛТОН. НАС. 12 261». Не просто точка на карте. Показался уличный фонарь. Потом полицейский автомобиль, поставленный боком поперек переулка и преграждавший дорогу. На его крыше лениво вертелся красный маячок. Следы шин наполовину засыпало свежим снегом.

Постукивая цепями, автобус проехал еще четверть мили, и Ричер увидел освещенную вывеску: «ПОЛИЦЕЙСКОЕ УПРАВЛЕНИЕ БОЛТОНА». Большая стоянка была наполовину заполнена частными машинами. По виду приехавшими недавно. Свежие следы шин, чистые лобовые стекла, растаявший снег на капотах. Автобус проехал мимо них и остановился напротив входа. Шофер открыл дверь, а из здания вышел человек в полицейской парке. Ричер и Нокс стали носить чемоданы из автобуса в полицию. Потом туда перешли пассажиры. Нокс помогал им спуститься на землю, Ричер вел их по дорожке, полицейский в парке пропускал в дверь. Одни сели на скамьи, другие остались стоять. В дальнем конце вестибюля была стойка дежурного. Там на табуретке сидел пожилой человек в гражданской одежде. Не полицейский. Помощник.

Полицейский в парке вышел и вернулся с мужчиной, в котором Ричер угадал начальника полиции. На нем был ремень с пистолетом в кобуре и форма с двумя металлическими планками, приколотыми к воротнику рубашки. Выглядел он так, как Питерсон будет выглядеть лет через пятнадцать, — худой, высокий, типичный житель Великих равнин, чуть ссутулившийся и обрюзгший с годами. Вид у него был усталый и озабоченный, как у человека, заваленного делами, но сейчас он был явно рад тому, что перед ним простая задача, которую легко можно решить.

— Добро пожаловать в Болтон, друзья, — сказал он. — Я начальник полиции Том Холланд, и я постараюсь, чтобы эту ночь вы провели с удобствами. Неприятность в том, что все мотели заняты, но есть и хорошая новость: жители Болтона не такие люди, которые позволят застрявшим путешественникам ночевать на койках в физкультурном зале школы. Поэтому здесь у нас почти два десятка людей, готовых пригласить вас к себе.

Послышались тихие голоса. Легкое удивление, сменившееся явным удовольствием. Лица стариков озарились улыбками. Из комнаты сбоку Холланд пригласил их будущих хозяев — пять семейных пар, четырех мужчин и четырех женщин. В вестибюле вдруг стало тесно. Люди знакомились, разбирали чемоданы.

Ричер считал про себя. Тринадцать группок, что означало тринадцать свободных комнат для гостей и соответствовало тринадцати номерам в мотеле у горы Рашмор, значившемся в бумагах Нокса. Питерсон оказался хорошим организатором.

В бумагах Нокса Ричер не значился. У него на глазах вестибюль опустел. Все завершилось за пять минут. Ричер остался стоять один. К нему подошел Холланд и сказал:

— Давайте подождем у меня в кабинете.

19.55. Осталось пятьдесят шесть часов.

Ричер повидал тысячу таких кабинетов, как у Холланда. Простой муниципальный декор, виниловая плитка на полу, лакированный стол, шесть картотечных шкафов, на стене над ними стандартные конторские часы. На шкафах посередине — фотография в рамке: Холланд, более молодой и менее сутулый, улыбается; с ним женщина и ребенок. Семейный портрет, десятилетней, наверное, давности. Женщина — привлекательная, бледная блондинка с четкими чертами. По-видимому, жена Холланда. Ребенок — девочка лет восьми-девяти с неоформившимся лицом. Надо думать, дочь.

Холланд сел в потертое кожаное кресло. Ричер сел на стул для посетителей перед столом. Холланд молчал.

— Чего я жду? — спросил Ричер.

— Мы хотели оказать вам такое же гостеприимство, как остальным. Эндрю Питерсон вызвался разместить вас у себя. Но сейчас он занят. Вам придется подождать.

— Чем он занят?

— Чем занимаются полицейские?

— Ваш город больше, чем я думал, — сказал Ричер. — Джи-пи-эс в автобусе показала только точку на карте.

— Мы выросли. Данные джи-пи-эс немного устарели, наверное.

— Выросли, потому что у вас построили тюрьму.

— Откуда вы знаете?

— Новый тюремный автобус. Новый знак возле шоссе.

— У нас новая федеральная тюрьма. Мы боролись за нее. Ее все хотели. Это все равно что получить сборочный завод «Тойоты». Много рабочих мест, много долларов. Потом и штат разместил свою новую тюрьму на том же участке — еще больше рабочих мест, еще больше долларов. И окружная тюрьма там же.

— Вот почему мотели заполнены? Завтра день свиданий?

— В общей сложности три дня в неделю. Из-за автобусных расписаний большинство посетителей должны проводить здесь две ночи. Хозяева мотелей довольны. И кафе, и пиццерии.

— А где территория?

— В пяти милях к северу. Деньги к деньгам.

Вошел, постучавшись, полицейский и дал Холланду папку. Часы на стене показывали восемь — примерно столько же, сколько часы в голове у Ричера. Холланд развернул кресло и открыл папку, держа ее вертикально, чтобы Ричер не мог видеть содержимое. Но оно отражалось в оконном стекле за спиной у Холланда. Это были снимки с места преступления. Холланд перебрал их. На снегу тело в черном, по виду мужчина, по виду мертвый, на правом виске рана от тупого орудия. Крови нет.

Холланд закрыл папку. Ничего не сказал.

Восемь часов вечера в Болтоне, Южная Дакота, соответствовали девяти в Мехико. На тысячу семьсот миль южнее, на тридцать с лишним градусов теплее. Два часа назад человек, выслушавший четырнадцать криминальных предложений от адвоката, набрал номер на новеньком мобильнике с предоплатным тарифом. По этому звонку невозможно было установить владельца.

Тот, кому он позвонил, намеревался теперь звонить из своей городской виллы, обнесенной стеной, в обнесенную стеной усадьбу за сотню миль от города. Там человек его выслушает и пообещает определиться с решением через двенадцать часов. Так это обычно делалось. Без предварительного размышления и обдумывания ничего существенного здесь не происходило.

В кабинете Холланда было тихо, но из-за стен кабинета до Ричера доносились шумы. Люди приходили и уходили, это продолжалось с полчаса. Смена, решил Ричер. Неподходящее время при трехсменной работе. Скорее, дежурят в две смены. Дневная уходит, приходит ночная. Двенадцать часов и двенадцать — вероятно, с половины девятого вечера до половины девятого утра. Необычный график. Вероятно, какое-то обострение ситуации.

Эндрю Питерсон вернулся в участок около двадцати минут десятого. Он заглянул в кабинет Холланда, Холланд вышел к нему в коридор со снимками с места преступления. Через пять минут оба полицейских вернулись в кабинет.

— Пойдемте, — сказал Питерсон.

В Южной Дакоте 21.25 — это 22.25 в обнесенной стеной усадьбе за сотню миль от Мехико. Владельцем усадьбы был чрезвычайно низкорослый человек, известный под именем Платон. Одни люди полагали, что Платон бразилец и по бразильскому обыкновению взял короткую броскую кличку. Вместо длинной цепочки имен, значившейся в его свидетельстве о рождении. Вроде того, как футбольная звезда Эдсон Арантес ду Насименту назвал себя Пеле. Другие утверждали, что Платон — колумбиец. Третьи считали, что он мексиканец. Все сходились на том, что Платон коротышка, хотя никто не смел сказать это ему в лицо. В его водительском удостоверении значилось пять футов три дюйма. В действительности ростом он был немногим больше четырех футов.

Платон ответил на звонок из городской виллы и пообещал сообщить свое решение не позже чем через двенадцать часов, но на самом деле сравнительно маловажное дело в сравнительно маловажном отделении большой и сложной международной организации не требовало таких долгих раздумий. Так что через полтора часа решение было принято: он даст добро на устранение свидетеля. И добавит пятнадцатый пункт к списку.

Адвоката тоже надо устранить.

Питерсон вывел Ричера в морозную ночь и спросил, голоден ли он. Ричер сказал: да. Питерсон поехал в ресторан на главной дороге к шоссе. Автомобиль у него был стандартный полицейский «форд-краун-виктория», с зимними шинами на передних колесах и цепями на задних. Снегопад почти прекратился.

— Слишком холодно, — объяснил Питерсон.

Ночное небо очистилось, и подушка арктического воздуха накрыла землю. Мороз проникал под легкую куртку Ричера, и, пока они шли по ресторанной стоянке, его била дрожь. Он сказал:

— Я думал, большая пурга идет.

— Целых две, — ответил Питерсон. — И вот что получается. Они толкают холодный воздух перед собой.

— А когда придут сюда, потеплеет?

— Чуть-чуть. Чтобы снег пошел.

— Хорошо. По мне, лучше снег, чем мороз.

— Вы думаете, это мороз? Это пустяки, — сказал Питерсон.

— Знаю. Я провел зиму в Корее. Холоднее, чем сейчас.

— И?

— В Корее хотя бы было интересно.

Питерсона это немного задело. Ресторан был пуст и, по-видимому, уже закрывался, но они все равно вошли и сели.

— Город Болтон тоже довольно интересный, — сказал Питерсон.

— Вы об убитом?

— Да, — сказал Питерсон. И осекся. — Какой убитый? Неужели вам Холланд сказал? Показал фотографии?

— Очень старался не показать, но ваши уборщики хорошо помыли окна.

Подошла официантка, усталая женщина лет сорока с чем-то. Питерсон заказал тушеное мясо. Ричер последовал его примеру и попросил кофе. Питерсон спросил:

— Вы долго служили в армии?

— Тринадцать лет.

— Служили в военной полиции и с медицинской подготовкой?

Ричер кивнул.

— Вы разговаривали с пассажирами автобуса. Проверяли меня.

— Конечно, проверял. А что еще я, по-вашему, делал?

— И хотите, чтобы я ночевал у вас. Чтобы присматривать за мной. Почему?

— Нам надо знать, кто приезжает и уезжает.

Питерсон больше ничего не сказал, а через минуту принесли еду. Порции были большие, с картофельным пюре, обильно политым соусом. Питерсон спросил:

— Чем вы занимались в военной полиции? Убийствами?

— Всеми видами — от покушений до массовых.

Питерсон промолчал. Ричер спросил:

— Где нашли убитого? Там, где полицейская машина перегородила улочку?

— Нет, там другое дело. Труп нашли в другом месте.

— Его не там убили.

— Откуда вы знаете?

— Крови на снегу нет. Когда убивают кого-то ударом по голове, кожа на черепе лопается. Это неизбежно. Кровотечение сильнейшее. Там было бы море крови.

Питерсон ел молча. Потом спросил:

— Где вы живете?

Ответ был простой. Ричер нигде не жил, и так было всегда. Сын офицера, он родился в берлинской больнице, и с пеленок его возили по всему свету. С одной военной базы на другую, с одной дешевой квартиры на другую, а потом он и сам записался в армию и так же мотался, но уже сам по себе. И теперь, уволившись, он по-прежнему нигде не задерживался. Он сказал:

— Я кочевник.

— У кочевников скот, — сказал Питерсон.

— Ладно. Я кочевник без скота.

— Вы бродяга. У вас нет багажа.

— Вам это мешает?

— Это странное поведение. У всех есть имущество.

— Мне оно не нужно. Едешь налегке — уедешь дальше. Короче говоря, я не тот, кто вас интересует. До нынешнего дня я и не слышал о Болтоне. Если бы водитель автобуса не дернулся, я бы вечером был у горы Рашмор.

— С этим не могу поспорить, — неохотно кивнул Питерсон.

21.55. Осталось пятьдесят четыре часа.

В тысяче семистах милях к югу Платон тоже ел — большой бифштекс из толстого края. Поздний ужин. На нем были хлопчатые брюки, белая рубашка и черные туфли без шнурков из мальчиковой коллекции магазина «Брукс бразерс». Одежда сидела на нем хорошо, но выглядел он в ней странно. Она была сшита на толстых белых американских мальчиков, а Платон был стар, коренаст, с коричневой кожей и бритой круглой головой.

Он положил вилку. Взял свой мобильник и дважды нажал зеленую кнопку. Когда ему ответили, он сказал:

— Пошлите туда человека, чтобы убрал свидетеля.

— Когда? — спросил человек в городской вилле.

— Как только позволят обстоятельства. И адвоката уберите.

На середине жаркого Ричер спросил:

— Так почему перегородили улочку?

— Может быть, электрический провод упал.

— Оставляете двадцать стариков мерзнуть час на шоссе, чтобы охранять электрический провод в переулке? К тому же машина стояла там два часа, если не больше. Следы совсем занесло снегом. А нам сказали, что свободных машин нет.

— Этого полицейского нельзя было снять. Он был занят делом.

— Каким делом?

— Вас не касается.

Они продолжали есть. Пока не зазвонил мобильник Питерсона. Он ответил, выслушал, закрыл телефон и отодвинул свою тарелку.

— Должен ехать. Подождите здесь.

— Не могу, — сказал Ричер. — Ресторан закрывается.

Питерсон молчал.

— Я посижу в машине, — сказал Ричер. — Не обращайте на меня внимания.

— Хорошо, — отозвался Питерсон, хотя явно был недоволен.

«Форд» еще не совсем остыл. Питерсон нажал на газ, цепи вгрызлись в снег, и машина тронулась с места. Движения на дороге не было, если не считать снегоочистителей, воспользовавшихся затишьем в снегопаде. Питерсон обогнал их все, на перекрестках не тормозил, зеленого света не дожидался.

— Куда мы едем? — спросил Ричер.

— На западную окраину. Посторонние на улице. Звонили из «Добровольного общества содействия».

За тысячу семьсот миль отсюда, в городской вилле, обнесенной стеной, человек позвонил в Соединенные Штаты. Ему ответили, он медленно и точно передал распоряжения Платона. Подождал, пока ему подтвердят, что они поняты, и выключил телефон.

У Питерсона работала рация, и Ричер различил четыре разных голоса из четырех полицейских машин. Никто из них чужаков не видел. Питерсон вел машину по улицам, которые они еще не проверили. В небе низко висела луна, и Ричер видел новые опрятные дома пригорода. Он спросил:

— Сколько пришельцев?

— Сообщили о двух, — сказал Питерсон.

— Что они делали?

— Просто шли.

— Тогда держитесь расчищенных улиц. Никто не пойдет прогуливаться в шестидюймовом снегу.

Питерсон подумал. Потом развернулся и выехал на расчищенную улицу. Через четыре минуты они нашли пришельцев.

Их было двое, и они стояли напротив третьего. Третьим был начальник полиции Холланд. Его машина стояла футах в двадцати. Такой же «форд», но без надписи. Дверь водителя была распахнута, и мотор работал. Видимо, Холланд вышел и остановил этих двоих. Оба были высокие тяжеловесы, неопрятные. Белые мужчины в черных зимних сапогах, черных джинсах, черных парусиновых рубашках, черных кожаных жилетах, черных перчатках без пальцев, в черных банданах и черных парках. Выглядели точно так же, как мертвец на снимках у Холланда.

Питерсон затормозил футах в тридцати, но мотор не выключил. Противостояние, кажется, складывалось плохо для Холланда. Он явно нервничал. Те двое — нет. Они оттеснили Холланда к сугробу. Вид у него был беспомощный. Понурый.

Ричер понял почему. Кобура на ремне у Холланда была пуста, но пистолета и в руке не было. Холланд смотрел вниз и влево.

Он уронил пистолет в сугроб. Или пистолет у него выбили.

— Что будете делать? — спросил Ричер.

— Щекотливое положение. Возможно, вооружены. Я не хочу выставить начальника идиотом.

— Не его вина. Руки замерзли, — сказал Ричер.

— Он только что вышел из машины.

— Не только что. Машина стоит минут десять. Посмотрите на лужицы под выхлопными трубами. — Ричер спросил: — Кто они?

— Байкеры.

— Я не вижу мотоциклов.

— Зима, — сказал Питерсон. — Зимой они ездят на пикапах.

— Это что теперь — незаконно?

— Употребляют метедрин.

— Амфетамин?

— Метиламфетамин. Парят и дышат. Из стеклянных трубок или из алюминиевых ложек. Нагреваешь и втягиваешь носом. После этого поведение непредсказуемо.

— Живут в городе?

— В пяти милях к западу. Их там много. Типа лагеря. Обычно торчат у себя, но люди их не любят.

Ричер сказал:

— Покойник был один из них.

— Очевидно, — сказал Питерсон. Он наблюдал и ждал. В тридцати футах от них начальника полиции била дрожь. От холода или страха. Или от того и другого.

— Надо что-то делать, — сказал Ричер. — Хотите, пойду с вами?

— Вы гражданское лицо.

— Только формально.

— Вы не вооружены.

— Против таких ребятишек мне не нужно оружие. Вы зайдите слева, а я справа. Я поверну их к себе, а вы окажетесь сзади.

В тридцати футах от них двое в черном двинулись вперед. Холланд попятился, споткнулся и плюхнулся в снег. Теперь он не мог дотянуться до своего пистолета. Ричер сказал:

— Ждать нельзя.

Питерсон кивнул. Открыл свою дверь:

— Не трогайте их. Ничего не затевайте.

Питерсон вышел из машины и двинулся вперед. Ричер шел за ним, след в след.

Двое увидели их. Ричер свернул вправо, Питерсон — влево. В машине была комфортная температура, двадцать градусов. Здесь — на сорок холоднее. Ричер застегнул молнию на куртке до горла и засунул руки в карманы. И все же через пять шагов задрожал. Двое отступили от Холланда. Он с трудом поднялся на ноги. Питерсон встал рядом с ним, но пистолет доставать не стал. Ричер обошел их по наледи и остановился в шести футах позади. Холланд вытащил пистолет из сугроба и сунул в кобуру.

Тот, что стоял справа от Ричера, был ростом больше шести футов и шириной чуть ли не в четыре. У него было широкое белое лицо в густой бороде. Тот, что слева, был чуть помельче, зато деятельнее. Он беспокойно переступал с ноги на ногу и дергал плечами. Холодно, конечно, но Ричер предположил, что дело здесь в химии, а не в температуре. Он сказал:

— Уходите, ребята, или вам придется одолжить мне куртку.

Двое медленно обернулись. Тот, что справа, спросил:

— А ты кто такой?

— Идите домой. Нечего дурака валять в такой мороз.

Ответа не было.

За спиной у них Питерсон и Холланд ничего не делали. Ричер рассчитал дальнейшие действия. Было бы лучше, если бы более крупный стоял слева, тогда он лучше вложился бы в удар правой, а он всегда предпочитал первым уложить того, кто больше. Хотя, может быть, лучше начать с дергунчика. Большой, должно быть, медленнее и, может быть, не так заведен, поскольку без химии.

Ричер сказал:

— Уходите или раздевайтесь.

Они не ответили.

Холланд ожил. Он сердито шагнул вперед и сказал:

— Убирайтесь из моего города. — И толкнул меньшего в спину.

Тот невольно сделал шаг к Ричеру, но сумел затормозить и, отведя кулак, резко повернулся к Холланду. Ричер поймал его запястье, задержал на долю секунды и отпустил, этого хватило, чтобы нарушить его координацию: разворот получился смазанным, удар запоздалым и слабым, и кулак вообще не попал в Холланда.

Тогда байкер снова повернулся кругом, целя уже в Ричера. Ричер сделал шаг влево, и кулак пролетел в дюйме от его подбородка. Байкер продолжал поворачиваться по инерции, Ричер подсек его и уронил лицом на лед. Тут пришел в движение большой и двинулся на Ричера с кулаками, каждый размером с окорок.

Ричер въехал локтем в белый блин посередине между бородой и волосами. Это было примерно то же, как если бы нападавший налетел на трубу строительных лесов. Игра окончена, но меньший поднялся на четвереньки и скреб по льду руками и мысками сапог, пытаясь встать, поэтому Ричер пнул его в голову. Тот повалился набок и затих.

Ричер снова сунул руки в карманы. Питерсон сказал:

— О господи.

Двое лежали близко друг к другу, черные валики на льду, освещенном луной. Питерсон больше ничего не сказал. Холланд отошел к своему автомобилю, что-то произнес в рацию и минутой позже вернулся со словами:

— Вызвал две «скорых помощи». — Он смотрел на Ричера. — Не объясните, почему мне пришлось вызвать две «скорых»?

— Потому что я поскользнулся, — сказал Ричер.

— Такое ваше объяснение? Вы поскользнулись и наткнулись на них?

— Нет, я поскользнулся, когда ударил большого. Это смягчило удар. Если бы не поскользнулся, вы не вызывали бы две «скорых помощи». Вызвали бы одну «скорую» и одного судмедэксперта.

Холланд посмотрел в сторону. Питерсон сказал:

— Идите, подождите в машине.

Ричер вернулся в машину Питерсона. Лицо у него онемело от холода. Он включил отопление на максимум и стал ждать.

Через пять минут приехали санитарные машины. Они увезли обоих. Сотрясение мозга и, возможно, небольшие повреждения челюстных костей. Через неделю поправятся и будут как новенькие. Поначалу с болеутоляющими.

Начальник полиции Холланд спросил:

— Это может быть он?

— Если это он, то он отправил двух предполагаемых союзников в больницу, — ответил Питерсон. — Это было бы странно.

— Может, они это разыграли.

— Он защищал вас, шеф. А потом была самооборона.

— Насколько вы уверены, что это не он?

— На сто процентов. Это технически невозможно.

— Не мог он устроить там аварию автобуса?

— Для этого он должен был бы пробежать по проходу и напасть на водителя. Никто такого не говорил. Ни водитель, ни пассажиры.

— Тогда, может быть, водитель? Нарочно устроил аварию?

— Ему в лоб вынесло машину.

— Это он так говорит, — возразил Холланд. — У современных автомобилей умная электроника. Противобуксовочная система, антиблокировка тормозов. А он только вильнул и съехал с обочины. Пара пустяков.

— Я мог бы поговорить с Ричером попозже, — сказал Питерсон. — Он был свидетелем аварии.

— Он психопат, — сказал Холланд. — Я хочу, чтобы он уехал.

— Дороги закрыты. Честно говоря, шеф, он мне кажется умным человеком. Благодаря ему вам не разбили нос, а мне не пришлось стрелять в двух человек. Он оказал нам сегодня большую услугу.

— Случайно.

— Думаю, сознательно. По-моему, он из тех людей, которые понимают ситуацию на пять секунд раньше, чем все остальные.

Холланд пожал плечами:

— Ладно, поговорите с ним. Если вам так хочется.

— А нельзя его как-то использовать? Он из военных. Может знать, что у них там за база была около города.

Холланд подумал.

— Ладно, — повторил он. — Поговорите с ним.

22.55. Осталось пятьдесят три часа.

3

Питерсон поехал домой в полицейской машине. Ричера это удивило. Обычно городские полицейские оставляют служебную машину в гараже, а домой едут на личной. Но Питерсон сказал, что каждому полицейскому в Болтоне выделена машина.

Питерсон жил в миле от города на территории бывшей фермы. Дом был красный, в некоторых окнах горел теплый желтый свет. Того же цвета был и сарай. Расчищенная дорожка раздваивалась. Одно ответвление вело к дому, другое к сараю. Питерсон загнал машину в сарай. Там стоял пикап со снегоуборочным отвалом. Ричер с Питерсоном вышли из машины, прошли назад по расчищенной полосе, повернули и направились к дому.

Входная дверь открылась раньше, чем они подошли. В передней стояла женщина. Одних лет с Питерсоном, выше среднего роста, стройная. На ней были черные брюки и свитер, светлые волосы собраны сзади в пучок. Видимо, жена Питерсона.

Женщина распахнула дверь шире, и Питерсон с Ричером вошли в переднюю. Слева располагалась гостиная, а справа столовая. Прямо, в задней части дома, — кухня. Где-то топилась дровяная печь, Ричер слышал запах.

Питерсон тихо представил его жене, и Ричер подумал, что наверху, наверное, спят дети. Жену Питерсона звали Ким, она, по-видимому, все знала об аварии. Она сказала, что постелила ему на диване в кабинете. Сказала это извиняющимся тоном.

— Мэм, я чудесно выспался бы на полу, — сказал Ричер. — Простите, что доставил вам столько хлопот.

— Никаких хлопот, — ответила она.

— Я надеюсь утром уехать.

— Вряд ли вы сможете. К утру пойдет сильный снег. Шоссе закроется. Ваши вещи в машине?

— У него нет вещей, — сказал Питерсон. — Он говорит, что имущество ему ни к чему.

Лицо у нее застыло, как будто ей было трудно усвоить такую информацию. Она взглянула на куртку Ричера, на его рубашку, на брюки.

— Утром пойду в магазин, — сказал Ричер. — Я всегда так делаю. Каждые несколько дней покупаю новое.

— Вместо стирки?

— Да.

— Вам нужна теплая одежда. Не покупайте. Мы вам одолжим. Папа как раз вашего размера. Он носит куртку здесь, когда приезжает в гости. — Она открыла чулан и вынесла оттуда светло-коричневую парку с опушкой на капюшоне. Она была старая, поношенная и на месте снятых значков и нашивок более темного цвета. На рукавах остались следы шевронов.

— Отставной полицейский? — спросил Ричер.

— Дорожный патруль, — сказала Ким Питерсон. — Примерьте.

Оказалось, что куртка не совсем впору, на размер больше. Ее отец был крупнее Ричера. Но просторное лучше тесного. Ричер надел ее и посмотрел на то место, где были нашивки. Он улыбнулся. Они создавали чувство собственной компетентности.

— Спасибо, — сказал Ричер. — Вы очень добры.

Он снял куртку, Ким взяла ее и повесила на крючок в передней, рядом с паркой Питерсона. После этого они отправились на кухню. В кухне было обычное оборудование, а кроме того стол с шестью стульями и зона для отдыха с диваном и телевизором. Дровяная печь в дальнем конце кухни гудела, как паровоз. За печью была закрытая дверь.

— Там кабинет, — сказала Ким. — Идите прямо туда.

Ричер понял так, что его отправляют спать. Он обернулся, чтобы еще раз сказать спасибо, но Питерсон шел за ним по пятам. Ким сказала:

— Он хочет с вами поговорить. Я вижу.

Кабинет Питерсона был маленький, квадратный, темный, с двумя окнами и чисто мужской обстановкой. Занавески раздвинуты. Старый письменный стол, на нем — маленький холодильник. На холодильнике стоял будильник. Перед столом низкое кожаное кресло, а рядом разложенный диван-кровать. Ричер сел на диван. Питерсон достал из холодильника две бутылки пива, открыл и дал одну Ричеру. Потом сел в кожаное кресло и сказал:

— У нас чрезвычайная ситуация.

— Я вижу, вы тут ходите на цыпочках вокруг шайки байкеров, которые сидят на метедрине, — сказал Ричер.

— Что еще вы видите?

— Вижу, что у вас довольно большое здание полиции, то есть, надо думать, довольно большой штат.

— Шестьдесят человек.

— И все задействованы и днем и вечером — до такой степени, что свободный от дежурства начальник и свободный от дежурства заместитель выезжают в десять часов вечера на вызовы. Видимо, потому, что большинство ваших людей заняты на дорожных заставах. Вы боитесь кого-то, кто явится со стороны.

Питерсон отпил из бутылки.

— Авария была натуральная?

— Я не тот, кого вы ждете, — сказал Ричер.

— Это мы понимаем. Но, может быть, шофер? Он действительно пытался справиться с заносом?

— Я спал. Но когда проснулся, похоже было, что да, всерьез. Не думаю, что он тот человек. Если бы это был я, я приехал бы как посетитель в тюрьму. Ваш начальник сказал, что их тут много.

— Мы всех их знаем. Тут мало кто с короткими сроками. А если кого не знаем, звоним в тюрьму, выясняем, есть ли он в списке. И вообще, это чаще женщины и дети. Мы ожидаем мужчину.

Ричер пожал плечами. Отпил из бутылки. Питерсон сказал:

— Тюрьму строили два года. Тут были сотни строителей. Для них построили поселок. В пяти милях к западу от города. Там когда-то была военная база. Добавили еще домиков, подвезли вагончики. Год назад строители разъехались. И въехали байкеры. Сейчас их здесь больше сотни. Продают метедрин. Помногу.

— Так разгоните их.

— Мы пытаемся. Это непросто. У нас пока нет оснований для обыска. Обычно с этим нет проблем. Если лаборатория в вагончике, ее срок жизни обычно — день или два. Они взрываются. Но эти очень осторожны. Пока что ни одного происшествия. Но мы получили зацепку. Из Чикаго приехал человек договариваться об оптовой закупке. Встретился с их главарем прямо в Болтоне. Купил образец с пикапа на стоянке ресторана, где мы ужинали. У нас есть свидетель. Чикагский уехал, но мы захватили наркотик и деньги и арестовали байкера. Он сейчас в окружной тюрьме, предстоит суд.

— А это недостаточное основание для обыска?

— Его пикап зарегистрирован в Кентукки. Водительские права из Алабамы. Утверждает, что он здесь проездом. Что не живет здесь. Мы не можем привязать его к остальным. Не можем получить ордер на основании того, что он одет, как другие, которых мы видели. Но мы предложили ему сделку по признанию вины, и он даст нам все для разгона этой лавочки.

— Он согласился?

— Еще нет. Ждет, чтобы свидетель забыл или умер.

— Кто свидетель?

— Милейшая пожилая дама, наша, городская. Ей семьдесят с лишним. Была учительницей и библиотекаршей.

— Она может забыть или умереть?

— Конечно. Они запугивают свидетелей. Или убивают.

— Поэтому вас беспокоят приезжие. Вы думаете, что к ней кого-то подошлют.

Питерсон молча кивнул.

Ричер основательно глотнул из бутылки.

— Почему вы думаете, что это будет приезжий? Сами байкеры не могут этим заняться?

Питерсон покачал головой:

— Мы следим за каждым, кто появляется в городе. Как вы сами убедились. Только это будет не байкер. Кто-то другой.

— Где свидетельница?

— Дома. Ее зовут Джанет Солтер. Настоящая бабушка из сказок. К счастью, она живет в тупике. Наша машина днем и ночью загораживает въезд. Вы ее видели. Вторая машина стоит возле ее дома, а третья на параллельной улице, сторожит тыл. И женщины-полицейские в доме, самые лучшие, круглые сутки. Их четыре, две дежурят, две спят.

— Когда суд?

— Если повезет, через месяц.

— Она понимает, что ей грозит?

— Мы объяснили ей ситуацию. Но она не отступит. Говорит, что для нее это вопрос принципа.

— Она молодец.

— Наша спасительница. Потому что мы прищучим всю компанию. Но нам это трудно дается. Персонал полностью загружен.

— Вот почему вы миндальничаете с байкерами. Чтобы начать сейчас открытую войну, у вас маловато сил.

— И мы должны убедить присяжных. Нельзя, чтобы их адвокат изобразил это как наезд на них. Формально никто из байкеров пока что не нарушил закон. Во всяком случае, при свидетелях.

— Кажется, даже наоборот. Я видел фотографии.

— Вот именно, — сказал Питерсон. — Похоже, кто-то из наших добропорядочных граждан избил одного из них до смерти.

— Начальник Холланд справляется с работой? — спросил Ричер. — Мне показалось, она не совсем ему по плечу.

— Холланд хороший человек. Но он устал. Жена у него умерла. Потом дочь выросла и уехала. Он немного удручен.

— Так он справляется с работой?

— Да, но ему незазорно попросить помощи, когда в он ней нуждается, — ответил Питерсон.

— И кого он попросил?

— Вас. Этот бывший военный объект, где потом жили строители, — нам надо выяснить, что он собой представлял. Он появился пятьдесят лет назад. Там одно каменное здание, размером с обычный семейный дом. Туда ведет по прерии прямая дорога. Люди постарше кое-что помнят. Они говорят, что там месяцами работали сотни саперов. Участок охранялся. Многовато суеты из-за одного домика. Обстоятельства могут сложиться так, что нам придется поехать туда и арестовать сотню человек. Нам надо знать, с чем мы имеем дело.

— Позвоните кому-нибудь. Позвоните в Министерство армии.

— Звонили. Ответа не получили. Может, вы что-нибудь выясните по своим каналам. У вас, наверное, остались там знакомые?

— Я давно уже в отставке.

— Может быть, сами съездите, посмотрите.

— Каменное здание. Армейский камень — такой же, как любой другой.

— Зачем тогда сотни саперов? Мы думаем, не подземный ли это объект. А дом этот — вход в него. Лаборатория у байкеров может быть под землей. Они могли превратить это место в крепость. Что же нам, осаду предпринять? Не хотелось бы.

Питерсон встал и достал из холодильника еще две бутылки.

— Мы посадили их главаря, но ими кто-то руководит.

— Значит, у него есть заместитель, и он с ним общается, возможно, через своего адвоката. Якобы обсуждает его дело, а на самом деле ваш заключенный дает ему устные указания, и адвокат передает их дальше.

— Так мы и предполагали, но этого не происходит.

— Почем вы знаете?

— В комнатах свиданий скрытые видеокамеры и микрофоны.

— Для конфиденциальных бесед адвокатов с клиентами? Это законно?

— Нет, наверное, нет, но мы все равно это делаем. Мы не слышали ни единой инструкции. Записки тоже не передавались.

— Вы когда-нибудь слышали о четвертой поправке? Это может поломать вам все дело.

— Мы не собираемся использовать услышанное как улику. Хотим только быть в курсе, если они решат устранить свидетельницу.

— Вы хорошо ее стережете. Прикрыли со всех сторон.

— Мы выиграли конкурс на эту тюрьму.

— Холланд мне говорил. Как сборочный завод «Тойоты».

— Но по принципу «ты мне, я тебе». Тюремный персонал получил налоговые льготы, мы построили дома, расширили школу. И последний пункт: мы должны были принять их план кризисной ситуации. Если у них побег, болтонское отделение полиции в полном составе окружает зону радиусом в милю.

— Вы все? Серьезно?

— Нам пришлось согласиться, — сказал Питерсон. — Если там включают сирену, мы все бросаем и едем на север. Все до одного. Если завоет сирена, мы оставим Джанет Солтер без охраны.

Ричер почти допил вторую бутылку.

— Это безумие.

— А то я не понимаю, — отозвался Питерсон.

— Сжульничайте. Оставьте своих женщин в доме.

— Не можем. Будут считать по головам. Нарушим условие, угодим на десять лет под федеральный надзор. Город подписал контракт. Мы взяли у них деньги.

— На лишние машины?

— И на дома. Все живут в радиусе десяти минут, у всех машины, у всех рации, по тревоге все поднимаются немедленно.

— Кто-нибудь пробовал бежать?

— Нет. Тюрьма новая. Там полный порядок.

— Тогда надейтесь на лучшее, — сказал Ричер.

— Вы не поняли. Если бы речь шла о случайности или совпадении, мы бы не парились. Здесь другое дело. Тот, кто хочет, чтобы мы бросили Джанет Солтер, имеет возможность устроить это.

— Побег по сигналу? Не думаю. Побег требует времени для подготовки.

— Не только побег. Кое-что похуже. Второй пункт кризисного плана — беспорядки в тюрьме. Тюремная охрана уходит с ограждения, а мы занимаем вышки и ворота. Беспорядки в тюрьме организовать недолго. Они вспыхивают вмиг. Он может рассчитать время до минуты. Кто-то кому-то что-то не так сказал, и через минуту завязалась драка. Еще через минуту вся тюрьма вверх дном. Мы получаем вызов, и через десять минут после этого мы уже за пять миль от дома Джанет Солтер.

— Он в камере предварительного заключения, — сказал Ричер. — В окружной тюрьме, так? Там мятежей никто не устраивает. Они все ждут суда.

— Он байкер. У него в большой тюрьме друзья.

— Нескладно, — сказал Ричер. — Вы и штат свой расширили? Как школы?

— Пришлось. Потому что город вырос вдвое. Стало трудно выполнять работу на прежнем уровне. Это одна из проблем Холланда. Половина из нас — его старые кадры, а половина — новенькие.

— Я не могу ему помочь. Я просто ехал мимо.

— Вы можете позвонить в министерство. Это ему поможет.

— Я очень давно не служу. Там новое поколение. Дальше коммутатора не прозвонюсь.

— Когда я поступил сюда, у нас на случай чрезвычайных ситуаций был специальный номер отделения ФБР в Пирре. Я его до сих пор помню. Думаю, вы тоже помните какой-то номер. Попробуйте дозвониться. Мы выделим вам стол и кресло в полиции.

— Вы хотите, чтобы я с вами работал? В полиции? Вы же не совсем мне еще доверяете, верно?

— Вы у меня в доме, с моей женой и спящими детьми.

— С этим не могу спорить, — кивнул Ричер.

Когда Питерсон отправился к себе, Ричер пошел в крохотную ванную при кабинете и принял душ. Потом забрался в постель. Он лег на один бок, перевернулся на другой и уснул.

00.55. Остался пятьдесят один час.

Ричер проснулся в 6.50. За окном падал крупный снег, спокойно, но непрерывно.

В комнате было холодно. Ричер понял, что печку закрыли на ночь — сгребли угли и закрыли поддувало. Задумался, как в таких обстоятельствах следует вести себя гостю. Встать, открыть вьюшку и подкинуть дров? Или это нарушит устоявшийся экономный режим топки и вынудит хозяев плестись впотьмах к поленнице за сто миль от дома? В результате он ничего не сделал. Натянул одеяло и снова закрыл глаза.

В тысяче семистах милях к югу Платон завтракал в меньшей из двух столовых на дворе. Большая предназначалась для официальных ужинов и использовалась редко, потому что официальные ужины были деловыми ужинами, а почти все его нынешние деловые партнеры были русские. Русским же не особенно нравилась вечерняя жара в сотне миль от города Мехико. Они предпочитали комнаты с кондиционерами.

Платон думал о русских, потому что час назад получил от одного из них интересное предложение по телефону. Некий родственник друга шурина хочет купить крупную партию определенного продукта, и не может ли Платон в этом помочь? Естественно, первейшим интересом Платона было помочь Платону, так что он рассматривал поступившее предложение через эту призму — и пришел к интересному выводу.

Существенны были два момента. Первый: сделка потребует коррекции русского предложения в том смысле, что не крупная партия отправится к русскому, а русский сам отправится за крупной партией. Второй момент: эта сделка несколько изменит положение вещей в Южной Дакоте. Поэтому ситуация там должна оставаться контролируемой, девственно чистой и привлекательной. Это в свою очередь означало, что со свидетелем и адвокатом надо разобраться — и лучше раньше, чем позже.

В 7.14 старый фермерский дом еще спал. В 7.15 он бурно ожил. Через стены и потолок до Ричера донеслись тонкие звонки будильников, а затем топот ног на втором этаже. Четырех пар. Родительских и детских. Открывались и закрывались двери. Клокотала вода в унитазах, заработал душ, и не один. Потом шум переместился в кухню. Ричер снова задумался о соблюдении протокола. Должен ли он выйти к завтраку или подождать, пока детей не отправят в школу?

Он наскоро принял душ, оделся в крохотной ванной, застелил кровать и сел на нее. Через минуту послышался неуверенный стук в дверь. Дверь приоткрылась, и в щель протиснулась мальчишеская голова. Мальчику было лет семь. Он сказал:

— Мама говорит, идите пить кофе, — и скрылся.

Когда Ричер вошел в кухню, детей там уже не было. Родители сидели за столом. Питерсон был в форме, а жена в свитере и брюках. Ричер налил себе кофе из кофейника, и, когда он подошел к столу, Питерсон встал и отправился в сарай, заводить пикап, чтобы расчистить дорогу к улице. Жена ушла проверять, собрались ли дети.

Минутой позже оба мальчика выбежали из дома. За пеленой снега Ричер увидел что-то желтое. Школьный автобус.

Еще через минуту в доме стало совсем тихо. Ким не вернулась на кухню. Поесть Ричеру не удалось. Ничего страшного. Он сидел один. Потом в переднюю заглянул Питерсон и позвал его. Ричер снял с крючка одолженную ему куртку и вышел.

7.55. Осталось сорок четыре часа.

Адвокат выехал из гаража — навстречу новому дню. День у него начинался с завтрака. Он взял за обыкновение завтракать в городе. В каком-то смысле это нормальное поведение в маленьком городе. Кафе, шуточки, болтовня на разные темы. Все — полезно. Но не стоит того, чтобы тратить на это больше получаса. Сегодня он провел за столом час. Он боялся выйти на работу.

Каждое утро секретарша вручала ему пачечку сообщений. Большинство — невинного свойства. Но в некоторых значилось: «Клиент просит о совещании по делу № 517713». Дела под таким номером не было. И папки не было. Это было зашифрованное распоряжение отправиться в тюрьму и выслушать инструкции.

Чаще он не получал такой записки. Но в некоторые дни получал. Предугадать, когда она появится, было невозможно. Теперь это стало частью его утреннего ритуала: подойти к столу секретарши с протянутой рукой и сердцем в пятках и ждать, что преподнесет ему сегодня жизнь.

По дороге в город Ричер не увидел ничего, кроме снега. Автомобилей было мало, и все держались узкой колеи посреди дороги.

В вестибюле полиции за стойкой сидел старик. Помощник из дневной смены. Питерсон провел Ричера в большую комнату, полную мужчин и женщин в форме. Дневная смена. Они делали заметки, читали бюллетени, готовились к выезду. Человек тридцать. Молодые и пожилые, опрятные и неряшливые. Ричеру было нетрудно сообразить, кто здесь служит давно, а кто из новеньких, и заметить, что между ними трения. Он понимал, в чем проблема Холланда. Начальнику приходилось управляться с двумя отделениями в одном. А энергии для этого у него не хватало.

Однако и новые и старые были пунктуальны. К восьми тридцати помещение опустело. Осталось всего два полицейских. У одного на карточке было напечатано: «Каплер». У другого: «Лоуэлл». Оба без ремней. Без пистолетов, без раций, без наручников. Обоим лет по тридцать пять. Каплер — темноволосый, со следами загара. Лоуэлл — краснолицый блондин. Оба невеселые. Они опорожнили мусорные корзины и вынесли бумаги за дверь.

— Что с ними? — спросил Ричер.

— Обычное канцелярское дежурство.

— Когда вам так не хватает людей? Сомневаюсь. Они проштрафились и отстранены от несения службы.

— Не могу это обсуждать.

— Они новые или старые?

— Лоуэлл с нами довольно давно. Он местный. Каплер — новый, но не очень новый. Прибыл из Флориды два года назад.

— Что у него там случилось?

— Почему обязательно что-то должно случиться?

— Потому что, при всем уважении к вашему городу, если вы полицейский во Флориде, то Южная Дакота — такое место, куда вы поедете, только если нет других альтернатив.

— Не могу это обсуждать. А вам надо работать.

Ричер выбрал стол в дальнем углу. По старой привычке. На столе была клавиатура, монитор и телефон.

— Звоните через девятку, — сказал Питерсон.

Ричер стал звонить на номер, который он помнил.

Ответил автомат, что было для него новостью. Мужской голос сказал: «Вы позвонили в Бюро статистики труда. Если вы знаете добавочный своего абонента, можете его набрать. В противном случае обратитесь к следующему меню». — И пошло длинное монотонное перечисление: сельское хозяйство, производство, услуги в непищевой сфере… Ричер положил трубку.

— Кому вы звонили? — спросил Питерсон.

— В специальное подразделение. Отдел расследований.

— И куда попали вместо этого?

— В какую-то контору. Что-то там со статистикой труда.

— Как видно, все меняется.

— Наверное, меняется, — отозвался Ричер.

Он позвонил снова. По тому же номеру. Ответил тот же автомат: «Если вы знаете добавочный вашего абонента, можете набрать его». Он набрал 110. Услышал щелчок и гудок другого тона. После одного гудка голос живого человека:

— Да? — Южный выговор, мужчина, возможно, лет под тридцать, почти наверняка капитан.

— Мне надо поговорить с вашим командиром, — сказал Ричер.

— Куда вы звоните?

— В сто десятый отдел Управления военной полиции в Рок-Крике, Виргиния.

— С кем я разговариваю?

— Я когда-то работал в сто десятом. Я был первым его начальником. Моя фамилия Ричер. Я хочу поговорить с вашим командиром. Пусть поищет меня в архиве и отзвонит. — Ричер прочел номер на ярлычке телефонного аппарата, который стоял перед ним. Человек на другом конце провода молча повесил трубку.

8.55. Осталось сорок три часа.

В 9.30 телефон на столе Ричера зазвонил, но вызывали не его. Он передал трубку Питерсону. Питерсон назвал свою фамилию и должность, а затем почти минуту слушал. Он попросил звонившего оставаться на связи и вернул трубку Ричеру. Ричер положил ее.

Питерсон сказал:

— Нам нужна информация от вас, как только вы ее получите. Звонили из Управления по борьбе с наркотиками в Вашингтоне. Они прослушивают одного русского в Бруклине — по всей вероятности, торговца наркотиками. Из Мексики ему позвонил человек по имени Платон и предложил продать недвижимость в пяти милях к западу от Болтона, в Южной Дакоте.

— Продать недвижимость?

— Именно так было сказано.

— Так что это? Недвижимость или продажа наркотиков?

— Если там подземная лаборатория, тогда и то и другое, верно? И это будет следующий вопрос Управления. Они собирают досье и спросят нас, что представляет собой это место.

Ричер показал на телефон:

— Вы это узнаете, как только узнаю я. Может быть, никогда.

— Вы были там командиром? Элитного подразделения?

— Какое-то время, — кивнул Ричер.

В комнату вернулись Каплер и Лоуэлл и принялись раскладывать служебные записки по корзинкам для входящих. Потом понуро удалились.

— Что они натворили? — спросил Ричер.

— Не могу это обсуждать.

— Нет, можете.

— Ладно, три дня назад они на час вышли из радиосвязи. Не хотят объяснять, чем занимались. Мы не можем этого допустить.

Зазвонил телефон. Ричер взял трубку.

— Майор Ричер? — произнес женский голос.

— Да.

— Вы знаете, кто я? В последний год вы вели у нас занятия по объединению военных и федеральных расследований. Вы узнали мой голос?

— Продолжайте говорить.

— Что вы хотите услышать?

Ричеру хотелось, чтобы она говорила подольше — у нее был замечательный голос. Теплый, чуть хрипловатый, с придыханием. Он представил ее себе блондинкой, не старше тридцати пяти. Возможно, хорошенькая. Голос совершенно изумительный. Но незнакомый — так он и сказал.

— Я разочарована. Уверены, что не помните меня?

— Мне надо поговорить с вашим командиром.

— С этим придется подождать, — сказал голос. — Не верится, что вы меня не помните.

— Можно высказать догадку? Я думаю, вы фильтр. Ваш начальник хочет выяснить, тот ли я, за кого себя выдаю. Если скажу, что помню вас, я не прошел тест. Но я вас не помню.

— Я у вас занималась.

— Нет. Вы прочли мое досье, вот и все. Название курса было только для отвода глаз. Речь шла о том, как морочить федералов, а не сотрудничать с ними. Если бы вы в самом деле там были, вы бы это знали.

В голосе улыбка.

— Отлично. Вы прошли тест.

— Так кто вы в самом деле?

— Я — это вы. Я командир сто десятого подразделения. Сижу сейчас за вашим столом.

Ричер помнил стол довольно хорошо. Армейский канцелярский стол, стальной, окрашенный зеленой краской, стершейся по ребрам до металла уже тогда, когда он впервые за него сел. Голос сказал:

— С правого края большая вмятина. Говорят, вы сделали ее с помощью чьей-то головы. Это правда?

— Думаю, это сделали такелажники.

— Она круглая и очень ровная.

— Может, они уронили шар от боулинга. Как вас зовут?

— Не будем уточнять. Присвойте мне кодовое имя.

— Хорошо, продолжайте говорить. Постараюсь придумать такое, чтобы шло человеку.

Снова улыбка в голосе.

— Говорят, что вмятину в столе сделала голова полковника. Говорят, за это вас и уволили из сто десятого.

— Меня не уволили. Я получил новое назначение.

— Только потому, что этот полковник никому не нравился.

— Аманда.

— Аманда. Хорошо. Что я могу для вас сделать?

— В Южной Дакоте есть городок Болтон. Примерно в середине штата, милях в двенадцати к северу от федеральной магистрали девяносто.

— Я знаю, где это. Наша система показывает, что вы говорите из полицейского отделения, и показывает ваши координаты. Сейчас я вижу Болтон на моем ноутбуке. Через «Гугл».

— В пяти милях к западу от города есть заброшенный военный объект. Мне надо знать, что там было.

— Прокручиваю и увеличиваю масштаб. Единственный объект к западу от города похож на исправительно-трудовой лагерь. Пятнадцать бараков и более старое здание, два ряда по восемь. И длинная прямая дорога. Мили две.

— Более старое здание похоже на частный дом?

— Сверху оно выглядит в точности как дом.

— Хорошо, но мне этого мало.

— Хотите, чтобы я приехала в Южную Дакоту?

— Поскольку я застрял здесь из-за пурги и делать мне больше нечего, это было бы чудесно. Но пока достаточно посмотреть в архивах. Мне надо знать назначение объекта, его размеры и архитектуру.

— Позвоните мне в конце рабочего дня.

В трубке щелкнуло, и голос пропал.

9.55. Осталось сорок два часа.

4

Адвокат остановил машину на стоянке своей конторы и надел боты. В вестибюле он их снял, положил в пакет и вместе с портфелем понес к лифту. Секретарша поздоровалась с ним в дверях. Он протянул руку за листками с сообщениями.

Их было восемь. Три — внутриконторские дела. Четыре касались чисто юридических вопросов. В последнем требовалось провести совещание с клиентом в тюрьме по поводу дела № 517713 в двенадцать часов дня.

Ричер вышел из дежурки и обнаружил Питерсона в пустом кабинете. Здесь вдоль стен тянулись доски для объявлений, высотой от уровня пояса до уровня головы. Питерсон прикалывал вчерашние фотографии места преступления. Мертвец в черном.

— Мы получили результаты вскрытия, — сказал Питерсон. — Его переместили.

— В городе есть нехорошие районы? — спросил Ричер.

— Есть получше, есть похуже.

— Вы проверили бары — подозрительные пятна или только что вымытые полы?

— Думаете, это была драка в баре?

— Возможно. Что патологоанатом сказал об орудии?

— Оно было круглое, довольно гладкое. Может быть, заборный столб или водосточная труба.

— Ни то ни другое. Столб и труба слишком толстые, удобно не обхватишь, чтобы нанести сильный удар, — сказал Ричер. — Мое предположение — бейсбольная бита. Зимой они в чуланах и гаражах. Иногда, правда, под стойкой в баре, где бармену легко до нее дотянуться. Где пьют тюремные надзиратели?

— Думаете, это кто-то из них?

— Надзиратели привычны к дракам.

Питерсон помолчал.

— Есть еще идеи?

Ричер помотал головой и сказал:

— Я выйду. Скоро вернусь.

Снег по-прежнему шел густо. Ричер поднял капюшон одолженной парки. Напротив была площадь, на площади — несколько коммерческих заведений. Из вентиляционной трубы на крыше одного из них шел пар. Скорее всего, химчистка или ресторан. Это означало, что есть шанс позавтракать в такой поздний час. Ричер побрел по снегу. Пар, оказалось, поднимался над кафе. Он вошел. За столиком в одиночестве сидел Джей Нокс. Судя по посуде на столе, он завтракал основательно и долго. Ричер остановился напротив него и положил руку на спинку стула, как бы спрашивая разрешения подсесть. Нокс ему не обрадовался, но и не выразил неудовольствия. Он был хмур и погружен в свои мысли. Ричер тем не менее сел и спросил:

— Как дела?

— Меня подселили к семье. Люди как люди, — пожал плечами Нокс.

— Но вы пришли сюда и долго завтракали.

— Мне они не особенно нравятся, ясно? А вас куда поселили?

— К полицейскому, который приезжал к автобусу. Что слышно?

— Утром туда приехали тягачи. Увезли автобус с шоссе. Новый приедет сюда, когда кончится буран.

— Неплохо.

— Ну да, только он приедет со своим шофером. Это значит, я буду пассажиром всю дорогу и обратно до Сиэтла. Это значит, мне ничего не заплатят, начиная с четырех часов вчерашнего дня.

— Это хуже.

— Они должны что-то сделать с проклятым мостом. — Нокс встал и натянул на себя тяжелую куртку и вышел за дверь.

Подошла официантка, Ричер заказал самый плотный завтрак.

10.55. Остался сорок один час.

Адвокат оставил портфель в кабинете, но боты в полиэтиленовом мешке взял с собой. Он надел их в вестибюле и пошел к своей машине. Пристегнулся, завел мотор, включил дворники. Он знал, что шоссе еще закрыто. Но были объездные пути. Он стащил с себя боты, поставил ногу в кожаной туфле на педаль тормоза и передвинул селектор передач на D — вперед.

Ричер еще доедал свой завтрак, когда вошел Питерсон. Он положил руку на спинку стула, где перед тем сидел Нокс. Ричер вилкой предложил ему сесть. Питерсон сел и сказал:

— Извините, что не накормили вас дома.

— Ничего страшного. Вы и так были более чем любезны.

— Когда ребята уезжают из дома, Ким прячется у себя в комнате. Вы когда-нибудь испытывали одиночество?

— Случалось, — ответил Ричер.

— Ким сказала бы, что вам не известно, что это такое. Если только вы не просиживали день за днем на задней веранде в Южной Дакоте, и, куда ни глянешь, на сто миль кругом ничего нет.

— Разве она не местная?

— Местная, но привыкнуть к чему-то — это еще не значит полюбить.

— Наверное.

— Мы проверили бары. Нашли один с очень чистым полом, там частенько пьют надзиратели. Бармен исчез. Спешно уехал вчера.

— Понятно, — сказал Ричер.

— Спасибо, — сказал Питерсон.

— Не за что. — Ричер подцепил половину уплотнившегося желтка и отправил в рот.

— Есть еще соображения? — спросил Питерсон.

— Я понял, как общается с внешним миром ваш арестованный. Он завел дружка в тюрьме или кого-то принудил. Ваш главарь инструктирует дружка, а тот передает своему адвокату. Как параллельные колеи. Вы прослушиваете не ту комнату.

Питерсон с минуту молчал.

— Что-нибудь еще?

— Мне надо найти магазин одежды. Дешевый, без затей.

Магазин одежды, который посоветовал Питерсон, располагался за квартал от площади. Там продавали прочную одежду для фермеров. Выбор небогатый, цвета тусклые. Ричер начал снизу — с черных непромокаемых ботинок. Затем перешел к одежде. Взял оливковую, потому что служил в армии и оливковое шло к одолженной светло-коричневой парке. Он выбрал брюки с фланелевой подкладкой, футболку, фланелевую рубашку и толстый свитер. Добавил к этому трусы, черные перчатки и вязаную шапку цвета хаки. Ущерб — 120 долларов. Четыре дня носки по цене 30 долларов в день. Что составляло десять с лишним тысяч долларов в год только на одежду. Сумасшествие, сказал бы кто-то. Большинство людей тратит на одежду гораздо меньше десяти тысяч в год. У них небольшое количество хороших вещей, которые хранятся в шкафу. Но шкафы находятся в домах, а дома стоят гораздо больше десяти тысяч в год. Так кто в итоге сумасшедший?

Он переоделся в примерочной кабинке и выбросил старые вещи в мусорный ящик. Ему все равно было холодно.

Когда он пришел в полицию, там стоял дым коромыслом.

11.55. Осталось сорок часов.

Половина телефонов звонила одновременно. Питерсон стоял за столом, прижав трубку плечом к уху. Он жестикулировал обеими руками, как генерал над картой боевых действий, только вместо карты был стол, а зоной боевых действий — Болтон.

Ричер наблюдал и слушал. Ситуация прояснилась. Совершено тяжкое преступление против личности, и Питерсон отправлял людей туда, но так, чтобы не оголить другие участки. Преступление, по-видимому, произошло на правом краю стола, то есть, надо думать, на восточной окраине Болтона. Участок, который нельзя было оголить, находился как будто к юго-западу от центра — там, видимо, жила Джанет Солтер, охраняемая свидетельница.

Через минуту Питерсон перестал говорить и положил трубку. Вид у него был встревоженный. Он сказал:

— Человека застрелили в машине.

— Кого? — спросил Ричер.

— По номеру машины — адвоката из соседнего округа. У него было пять совещаний с клиентом в тюрьме. Все — после того, как мы арестовали байкера. Он их параллельная колея, как вы выразились. А теперь они подчищают и рвут цепочку.

— Хуже, — сказал Ричер.

— Знаю, — кивнул Питерсон. — Их человек не едет сюда. Мы его проворонили. Он уже здесь.

Питерсон дважды пытался выйти из комнаты и дважды был вынужден вернуться, чтобы ответить на звонок. В конце концов он все же вышел в коридор. Оглянулся на Ричера:

— Хотите поехать со мной?

— Мне бы надо представиться миссис Солтер.

— Думаете, убийство адвоката — отвлекающий удар?

— Нет, я думаю, они рвут цепочку. Но, похоже, мне придется пробыть здесь день-другой. Из-за снега. А если в скором времени сирена даст знать о побеге, тогда, кроме меня, у вас никого не останется. Я должен познакомиться с дамой.

Питерсон не ответил.

— Я пытаюсь вам помочь, и только, — сказал Ричер.

— Вы можете помочь на месте преступления.

— Вы сами знаете, что делать. Сфотографируйте и обратите внимание на отпечатки шин и следы. Но сначала позвоните вашим людям в доме миссис Солтер. Я не хочу, чтобы поднялась паника при моем приближении.

— Вы не знаете, где она живет.

— Найду.

Преодолевая сугробы, оскальзываясь в колеях, Ричер проделал в обратном направлении последнюю часть пути, которым следовал тюремный автобус. Снег валил по-прежнему. Ричер миновал ресторан. Еще через четыре сотни ярдов он увидел полицейский автомобиль, перегородивший переулок. Он подошел к нему.

Сидевший в нем полицейский опустил стекло:

— Вы Ричер?

Ричер кивнул. На карточке у полицейского было напечатано: Монтгомери. Лицо его не выражало ни энтузиазма, ни настороженности. Небрит и толст, хотя еще нет тридцати. Он сказал:

— Дом Солтер впереди слева. Вы его не пропустите.

Ричер побрел дальше. Вдоль улицы стояли большие старые викторианские дома. В них была важность и основательность. Питерсон назвал Джанет Солтер «бабушкой из сказок», и Ричеру представлялось, что живет она в маленьком коттедже с ситцевыми занавесками. Особенно если учесть, что эта бабушка была учительницей и библиотекаршей. Может быть, за плечами у Джанет Солтер сказка особого рода.

Впереди стояла еще одна полицейская машина. Ричер остановился шага за три до нее. Полицейский открыл дверь и вылез. Этот был невысок, мускулист и деловит. В начале улицы — новенький, перед домом — ветеран. Он спросил:

— Вы Ричер? — Ричер кивнул. — Проходите, — сказал полицейский. — Они вас ждут.

Дорожка от улицы к двери была длинная, дом — нарядный. Терраса вокруг дома, десятки окон, башенки, а витражей больше, чем в церкви. Ричер поднялся по ступенькам на террасу. Входная дверь была резная, со множеством филенок. Рядом с ней шнур звонка с ручкой. Ричер дернул шнур. В глубине дома раздался звон. Дверь открыла женщина в полицейской форме. Маленького роста, темноволосая, молодая, при полном параде. Сама компетентность. Женщина спросила:

— Вы Ричер? — Ричер кивнул. — Заходите.

Прихожая была темная, обшита деревянными панелями, вполне изысканная. На стенах — масляная живопись. Впереди лестница, верх ее терялся в сумраке. Вокруг — закрытые двери. Персидский ковер. Сбоку стояла вешалка. Ричер снял свою парку и повесил на свободный крюк. Женщина сказала:

— Миссис Солтер в библиотеке. Идите за мной.

Ричер следом за ней подошел к двери слева. Женщина постучалась и вошла. Библиотека представляла собой большую комнату с камином и стеклянной дверью в сад. Все остальное занимали полки с книгами, тысячами книг. Перед стеклянной дверью сидела еще одна женщина-полицейский и смотрела на улицу. Она оглянулась, напарница кивнула ей, и она снова стала смотреть в стекло. В кресле сидела женщина постарше. Очевидно, миссис Солтер. Она посмотрела на Ричера и вежливо улыбнулась.

— Я как раз собиралась обедать, — сказала она. — Не составите компанию?

12.55. Осталось тридцать девять часов.

Джанет Солтер готовила обед, а Ричер сидел на кухне и наблюдал за ней. Представление о миссис Солтер, которое он составил со слов Питерсона, не совпадало с тем, что он увидел. Да, ей было за семьдесят, седая, но при этом в ее манере держаться проглядывал аристократизм. И Ричер усомнился, что она действительно чья-то бабушка. Дом выглядел так, как будто детская нога не ступала здесь по меньшей мере пятьдесят лет.

— Вы тоже из этого злополучного автобуса, — сказала хозяйка. — Я вызвалась принять людей. В доме много места, но начальник полиции и слышать об этом не хотел. Ввиду обстоятельств.

— Думаю, он поступил разумно.

— Потому что лишние люди в доме осложнили бы работу его подчиненных?

— Нет, потому что лишние люди могли бы тоже пострадать при нападении.

— Что ж, откровенный ответ. Говорят, вы специалист. Вы были, насколько я поняла, командиром элитного подразделения?

— Какое-то время.

— Как вы думаете, я правильно или глупо поступила, согласившись дать показания в суде?

— Как сказать. Если вы видели достаточно, чтобы его осудили, тогда, я думаю, вы поступили правильно. Но если то, что вы видели, не убедит суд, тогда, наверное, это напрасный риск.

— Все, кто занимается этим делом, уверяют меня, что моих показаний будет достаточно. Я видела разговор. Я видела, как проверяли товар. Видела, как пересчитывали и отдавали деньги.

— С какого расстояния?

— Ярдов с двадцати.

— Через окно?

— Да, из ресторана.

— Они находились прямо перед окнами?

— Да.

— Время?

— Это было вечером.

— Место было освещено?

— Ярко.

— Что за товар?

— Прямоугольный брикет белого порошка в вощеной бумаге. Бумага слегка пожелтела от старости. На ней был печатный рисунок — корона с тремя зубцами, и на конце каждого — шарик.

— По-моему, вы будете великолепным свидетелем.

Она перенесла еду на стол. Это был салат из зелени и овощей, с консервированным тунцом и крутыми яйцами. Ричер спросил:

— Сколько еще людей было в ресторане?

— Пятеро и официантка.

— Кто-нибудь из них видел, что там делалось?

— Думаю, все видели, но потом стали говорить, что нет. У нас боятся тех людей, которые поселились западнее города. Они ни на кого не нападали, но от них исходит какая-то угроза.

— Вы помните, как там строили военную базу?

Джанет Солтер покачала головой:

— В это время я уезжала учиться.

— Говорят, ее строили не один месяц, наверняка дольше семестра. Вы ничего не слышали, когда возвращались в Болтон?

— Я училась в Европе. Дорога была дорогая — я не приезжала на каникулы. И вообще вернулась только через тридцать лет.

— А где в Европе?

— В Англии, в Оксфордском университете.

Ричер молчал.

— Вы удивлены? — спросила Джанет Солтер.

Он пожал плечами:

— Питерсон сказал, что вы были учительницей и библиотекарем. Я, наверное, представлял себе местную школу.

— Мистер Питерсон как истинный житель Южной Дакоты не выносит пышнословия. К тому же он прав. Я преподавала и была библиотекарем. Я была профессором библиотечного дела в Оксфорде, а затем помощницей директора Бодлианской библиотеки. Потом вернулась в Америку и заведовала Йельской библиотекой, а потом вышла на пенсию и вернулась в Болтон. — Джанет Солтер сменила тему: — Я знаю о плане на случай чрезвычайного происшествия в тюрьме.

— Мне сказали, он еще ни разу не был приведен в действие.

— В жизни все бывает в первый раз.

Платон пропустил завтрак, что с ним случалось редко. Он расхаживал среди кустов и разговаривал по мобильному телефону.

Его человек в Управлении по борьбе с наркотиками ознакомился с записями прослушки и позвонил, чтобы предупредить. Помешать аресту русского невозможно, но его можно оттянуть до завершения сделки, так что Платон выйдет из нее и с прибылью, и без осложнений.

Теперь перед Платоном стояла только одна проблема. Объект в Южной Дакоте был многоцелевым. Большую часть содержимого можно было продать, но не все. Часть предстояло сперва вывезти. Кому поручить погрузку и вывоз? Он никому не доверял. Если хочешь, чтобы дело было сделано правильно, сделай его сам.

Платон продолжал прогулку. Управление по борьбе с наркотиками арестует русского. Агенты должны увидеть, как он принимает товар. Но сколько именно товара? Достаточно, чтобы обвинение не рассыпалось, но не обязательно весь товар, за который он заплатит. Значительную часть можно сохранить. А что русскому остается делать? Только рвать и метать в одиночке, да жаловаться на несправедливость жизни. Ему так и так это предстояло бы. Платон возьмет у него деньги, а товар продаст еще раз.

Этот план сильно осложнит проблему транспортировки, но он с ней справится. Решение найдется, он не сомневался в этом.

Потому что он Платон.

Джанет Солтер показала жестом, чтобы Ричер оставался на месте, а сама стала убирать посуду со стола.

— Что вы знаете о метиламфетамине? — спросила она.

— Вероятно, меньше вас, — сказал Ричер.

— Ну, я не из тех девушек.

— Но вы были библиотекарем. Наверняка поинтересовались в книгах.

— Нет, рассказывайте первый.

— Я служил в армии. Некоторые операции требовали того, что в наставлениях именуется боевой готовностью, вниманием, мотивацией и ясностью сознания на протяжении длительного времени. У врачей имелись разные стимулирующие таблетки. Когда я поступил на службу, чистый метедрин уже выходил из употребления, но до этого им широко пользовались.

— Он назывался перветином, — продолжила хозяйка. — Его синтезировали японцы и усовершенствовали немцы. Во время Второй мировой войны он был широко распространен. Им пользовались обе стороны. Я удивляюсь, что вообще кто-то спал. Но теперь его оборот контролируют. Тем, кто им злоупотребляет, он наносит колоссальный вред. Поэтому его производят нелегально. Но любое производство требует сырья. Если они продают огромные количества конечного продукта, то должны ввозить огромное количество сырья. И это должно быть заметно. Почему начальник полиции Холланд не может достать их таким способом, не привлекая меня?

— Не знаю. Питерсон сказал, что вам предоставили выбор.

— Неужели вы не понимаете? Никакого выбора тут нет. Как мне ужиться потом со своей совестью? Это вопрос принципа.

Ричер оглянулся на дверь. Женщина-полицейский в холле, другая у двери в сад, две спят наверху перед ночной сменой, автомобиль перед входом, другой — с тыльной стороны, третий — в начале улицы. Плюс все отделение в состоянии паранойи. Полный порядок, пока не загудела сирена. Он спросил:

— Вы бабушка?

— У нас не было детей. Мы хотели их, а потом муж умер. Он был англичанин и гораздо старше меня. Почему вы спросили?

— Питерсон сказал, что вы похожи на бабушку из сказок.

— Я похожа?

— Не знаю. Наверное, мы с ним читали разные сказки.

— Где вы росли?

— На базах морской пехоты.

— Я выросла здесь, в Южной Дакоте. Мой отец был последним в длинной династии «баронов-разбойников», героев первоначального накопления. Мы покупали землю у местных жителей по двенадцать центов за акр, рыли золото, инвестировали в железные дороги. На инсайдерских условиях, разумеется.

В прихожей звякнул колокольчик. Ричер встал и подошел к двери. Женщина-полицейский открыла входную. Вошел Холланд и снял парку. Женщина повесила ее на крюк. Холланд пересек прихожую, кивнул Ричеру и прошел на кухню. Он сказал Джанет Солтер, что никаких существенных известий для нее нет и он просто зашел засвидетельствовать свое почтение. Она попросила его подождать в библиотеке. Сказала, что сварит кофе и принесет туда. Ричер наблюдал, как она наполняет старую алюминиевую кофеварку. Он встал, чтобы помочь, но она отмахнулась:

— Посидите с начальником в библиотеке.

Ричер перешел туда и спросил:

— Как дела с машиной на восточной окраине?

— Мы не уверены, что это попытка разорвать цепь. Могло быть просто неудачное ограбление. Убитый — адвокат, но в машине не было портфеля. Когда-нибудь слышали об адвокате без портфеля?

— В кармане был бумажник? Наручные часы?

— Да.

— Его ожидали в тюрьме?

— В списке посетителей его нет. Клиент его не вызывал, но в его офисе утверждают, что вызов был.

— Его туда заманили. Портфеля при нем не было, потому что он не собирался ничего записывать. Кто звонил ему в офис?

— Мужской голос. Тот же, что и в предыдущие пять раз.

— Кто был его клиент в тюрьме?

— Какой-то болван, мы ничего не могли из него вытянуть. Арестовали его два месяца назад за поджог дома. Все еще ждем психиатрической экспертизы. Потому что он не разговаривает ни с кем, с кем не хочет. Ни слова.

В кухне забулькала кофеварка. Громко. Ричер сказал:

— Мы с миссис Солтер обсуждали поставку сырья в лабораторию, которая, по вашему предположению, там находится.

— Вы подозреваете нас в халатности? Думаете, мы вынуждаем ее рисковать жизнью, хотя располагаем другими возможностями? Мы пытались, поверьте. Через Болтон ничего не проходит. Следовательно, их снабжают с запада. За шоссе отвечает дорожная полиция. Мы контролируем только проселок, идущий на север к лагерю. Время от времени ставим там посты. Но до сих пор ничего не перехватили. Полагаю, они внимательно за нами следят.

Джанет Солтер принесла кофе на серебряном подносе. Фарфоровый кофейник, сливки, три чашечки, три блюдца, три ложки. Она разлила кофе по чашкам. Ричеру было неудобно держать маленькую чашечку, но кофе был хорош. Он отпил. Тут зазвонил мобильник Холланда. Он ответил. Потом восемь секунд слушал звонившего. Потом выключил телефон и с облегчением улыбнулся:

— Сейчас взяли человека, который застрелил адвоката.

13.55. Осталось тридцать восемь часов.

Ричер поехал в полицию с Холландом. Питерсон уже ждал их в оперативной комнате. Он радостно улыбался. Ричер спросил:

— Так кто этот стрелок?

— Джей Нокс, — сказал Питерсон. — Водитель автобуса.

Питерсон стал докладывать Холланду. Ричер слушал. Сорок минут назад патрульный в машине увидел пешехода, пробиравшегося по глубокому снегу вдоль проселка, в миле от города. Полицейский был оповещен о розыске, однако решил, что пешеход, скорее всего, не убийца, а какой-нибудь водитель застрявшей машины. Он остановился и предложил подвезти его. Человек был угрюм и разговаривал уклончиво. Поэтому полицейский надел на него наручники и обыскал его. И обнаружил у него в кармане девятимиллиметровый пистолет «Глок-17». Дуло пахло так, как будто из него недавно стреляли, и в магазине не хватало одного патрона.

Полицейский арестовал его и доставил в полицию. Дежурный узнал в нем водителя автобуса. С его рук и одежды сняли пробу на предмет пороховых остатков. Анализ показал их наличие. На пистолете повсюду отпечатки его пальцев. Ему зачитали права. Сейчас он в камере, но говорить отказывается.

Холланд пошел посмотреть на арестанта. Питерсон остался.

— Сколько пуль в теле убитого? — спросил Ричер.

— Одна, — сказал Питерсон. — В голове.

— Девять миллиметров?

— Почти наверняка.

— Это распространенный калибр. География сходится?

— Нокса взяли примерно в четырех милях от места преступления. Пешего, но, возможно, не обошлось без машины.

— Почему?

— Подождите, сейчас принесут фотографии.

Фотографии принесли через полчаса. Первый снимок был сделан издали, в западном направлении. На нем была заснеженная дорога с двумя парами колей. Посреди кадра стоял одинокий автомобиль. У него были включены фары. Видно было, что его не занесло и он не вилял. Он просто остановился, как поезд на рельсах.

На втором снимке, сделанном футов на сто ближе, видна была фигура сидящего водителя. Мужчина, пристегнутый ремнями безопасности, сидел прямо. Голова его свесилась вперед. На дороге не было ничего, кроме девственно свежего снега и четырех колей.

— Хорошие снимки, — сказал Ричер.

— Я старался, — ответил Питерсон. — Спасибо.

— Отпечатков ног нет.

— Нет, — согласился Питерсон.

На третьей фотографии — крупным планом колеи, идущие в восточном направлении. Протекторы не отпечатались.

На четвертом снимке — крупным планом автомобиль. Серебристый «ниссан-инфинити». Окно водителя полностью открыто. Можно подумать — водитель уснул, если бы не отверстие в голове. Точно посередине лба. Как третий глаз.

На остальных фотографиях были внутренности салона. Пара резиновых бот на полу перед пассажирским сидением, рычаг коробки передач стоит на Р — парковка. Ключ зажигания в положении «включено». На указателе уровня топлива — бак полон.

— Ваша версия? — спросил Ричер.

— Так. Нокс в машине. Едет. Он едет на восток. Адвокат едет на запад. Нокс видит приближающегося адвоката. Он опускает стекло, высовывает руку, сигналит ему остановиться. Адвокат сбавляет скорость и останавливается. Он тоже опускает стекло. Может быть, думает, что Нокс хочет предупредить его о какой-то опасности впереди. Нокс стреляет и едет дальше.

— Кто нашел тело?

— Другой человек, ехавший в восточном направлении. Он затормозил, посмотрел и через две мили позвонил нам с заправочной станции. Не было мобильника.

— Гильзу нашли?

— Нет. Думаю, гильза срикошетила от дверной рамы или от ветрового стекла и осталась в машине Нокса.

— Так, расскажите мне о машине Нокса, — сказал Ричер.

— В город он приехал вчера, а сегодня с кем-то встретился. Может быть, с байкером. Тот дал ему машину. Нокс сделал свое дело, вернул машину и шел домой пешком, когда его арестовали. Люди, у которых мы его поселили, говорят, что его весь день не было дома. Что он был необщителен. Как будто у него что-то на уме.

— Утром я встретил его в кафе.

— Как он себя вел?

— Не очень общительно. Объяснил тем, что со вчерашнего дня ему не идет зарплата.

— Нервничал из-за своего задания.

— Прежде всего, не верится, что он пробирался сюда таким изощренным способом. Что-то слишком сложно. И он сказал, что автомобиль вынесло прямо на него. Он не мог заранее это устроить. Думаю, вы взяли не того человека.

— У него был пистолет в кармане. И он из него стрелял.

— Следствие закрыто? — спросил Ричер.

— Судя по всему, думаю — да.

— Тогда убирайте полицейских из дома Джанет Солтер.

— Не я решаю, — ответил Питерсон.

— Холланд уберет?

— Подождем, увидим.

14.55. Осталось тридцать семь часов.

5

Холланд не убрал охрану из дома Джанет Солтер. Потому что Джей Нокс заговорил. Он сказал, что носит пистолет для самообороны. Сказал, что был угнетен аварией автобуса и раздражен из-за того, что хозяева срежут ему зарплату. Поселили его к занудам, они ему не нравятся. Он долго сидел за завтраком в кафе и сидел бы еще, но ему помешал Ричер. Он еще больше рассердился и пошел бродить. Добрел до какого-то мостика через замерзший ручей и увидел дорожный знак: «НА МОСТУ ГОЛОЛЕД». Тут он вышел из себя, вынул пистолет и выстрелил в жестянку. За что готов принести извинения.

Рассказ выглядел правдоподобным. Питерсон решил, что если Нокс в самом деле был там, то его следы могли сохраниться. Он послал туда патрульную машину.

Десятью минутами позже выехавший к мосту полицейский сообщил по радио: следы видны. И он нашел гильзу. А в дорожном знаке свежее пулевое отверстие с блестящими краями.

Питерсон и Холланд согласились, что человек, которого они ищут, по-прежнему неизвестен и уже находится в городе или его окрестностях.

Пять минут спустя Нокса освободили.

Питерсон пришпилил новые фотографии места преступления к доскам в кабинете рядом с оперативной комнатой. Там его и нашел Ричер. Питерсон сказал:

— Мы сваляли дурака и потеряли массу времени.

— Не так уж много времени, — возразил Ричер. — За исключением того, что Нокс оказался ни при чем, вы, по-моему, совершенно правильно представили картину. Об этом говорит отсутствие следов на дороге. Два автомобиля остановились борт к борту. Убийца сделал знак адвокату остановиться. Адвокат остановился. Вопрос — почему он остановился?

— Но это вполне объяснимо.

— Согласен, — кивнул Ричер, — на такой дороге и в таком снегу — естественно. Ты движешься ползком, думаешь, что встречному нужна твоя помощь или он хочет что-то сообщить, и останавливаешься. Но если ты такой осторожный человек, что возишься с ботами, слушаешь по радио сводки погоды и предусмотрительно залил полный бак, тогда и в такой ситуации поведешь себя осторожнее. Передачу выключать не станешь, ногу будешь держать на тормозе. И окно, наверное, приоткроешь чуть-чуть. Но ваш адвокат так не сделал. Он поставил рычаг на «парковку», а окно открыл полностью.

— И что это все значит?

— Что он был готов к длительному разговору. Поэтому убавил громкость в приемнике. Может быть, он знал человека, который его остановил.

В оперативной комнате часы показывали 15.55. Осталось тридцать шесть часов. Питерсон сказал:

— Без пяти четыре здесь — это без пяти пять на востоке. Конец рабочего дня. Вам пора позвонить в вашу бывшую контору.

Ричер подошел к столу. Сел, набрал знакомый номер, подождал, когда ответит автомат. Набрал 110. Ответил тот же мужской голос:

— Да?

— Пожалуйста, Аманду.

Раздался щелчок, шелест и гудок другого тона. Затем голос — теплый, хрипловатый, с придыханием.

— Вы меня достали.

— Я?

— Как будто мне заняться больше нечем. Вашего участка в пяти милях от Болтона нет в министерском регистре.

— И не должно быть. Он заброшен. Может, его вообще не использовали. Полицейские говорят, что там общественные земли.

— Я проверила записи за пятьдесят лет, но о передаче его кому-либо нигде не сказано.

— Значит, он может быть еще наш.

— В таком случае мы должны были бы платить за него. За инспекцию дважды в год и за содержание. Записей о расходах нет.

— Что-то должно быть, — сказал Ричер.

— Отсутствие записей может означать, что участок в другом списке. То есть это секретный объект.

— Насколько он может быть секретным?

— Вначале был секретный. Теперь — брошен. Если вам в самом деле надо знать, я займусь раскопками. Но в обмен. — Тепло, хрипловато, с придыханием, доверительно. — Я хочу знать, как появилась вмятина на столе.

— У вас на это нет времени. У вас много работы.

— Сейчас я болтаюсь без дела. Жду звонка.

— Что-то интересное? Расскажите мне.

— Так не пойдет. Сначала вы мне расскажете.

— Добудьте мне то, что нужно, и тогда я расскажу.

— С вами трудно торговаться. Ну, хотя бы намекните.

— Ладно, — сказал Ричер. — Это был бригадный генерал.

Платон решил поужинать раньше обычного и зашел на кухню. Он любил время от времени так делать. Этим он демонстрировал солидарность со своей прислугой, но получалось всегда по-феодальному. Люди кланялись, суетились и краснели. Возможно, потому, что боялись его. Он заказал холодную закуску и горячее, взял из холодильника пиво и отправился в малую столовую на дворе. Там он вынул мобильный и позвонил на обнесенную стеной городскую виллу в ста милях от его дома. Он спросил:

— Как наши дела в Южной Дакоте?

— С адвокатом улажено шесть часов назад.

— А со свидетелем?

— Скоро.

Платон почувствовал, как к вискам хлынула кровь. Он сказал:

— Позвони ему и скажи, что дело со свидетелем не терпит.

— Позвоню, — ответил человек из города.

Платон отключился и позвонил на аэродром. Он приказал подготовить самолет, чтобы он мог вылететь в любую минуту. В полетном плане будет указана Канада, но это — для отвода глаз. На самом деле маршрут — тысяча семьсот миль туда и тысяча семьсот миль обратно. С дозаправкой перед возвращением.

Потом он набрал третий номер. Нужно, чтобы с ним полетели шесть человек. Хороших, но не настолько хороших, чтобы их жалко было оставить там.

Ричер сидел в пустой оперативной комнате и смотрел в окно. Шел снег. Небо было темное. Двенадцать тысяч окрестных душ сидели по домам, смотрели телевизор. На севере бурлила тюрьма. На западе байкеры затевали неизвестно что. И где-то неведомый стрелок готовился ко второму выстрелу.

Вошел Питерсон. Ричер сказал, что его человек поискал записи об этом старом военном объекте и ничего не нашел.

— Есть только один способ выяснить, что там, — сказал Ричер. — Разведка.

— Хотите, чтобы мы туда съездили?

— Нет, я поеду один, — сказал Ричер. — Скажу, что я из армии. Инспектирую имущество.

— Когда вы хотите поехать? — спросил Питерсон.

— В темноте бессмысленно. Скажем, завтра, как рассветет.

Питерсон сказал, что в полиции есть свободная машина без опознавательных знаков. Ричер может ею воспользоваться. Светает между семью и восемью утра.

— Я отвезу вас домой, — сказал Питерсон. — Вам надо отдохнуть.

Ричер помотал головой:

— Нет, отвезите меня к Джанет Солтер. У нее есть свободные комнаты. Она сказала мне, что предлагала поселить людей после аварии. Потом сказала, что знает о плане на случай кризиса в тюрьме. Это была зашифрованная просьба. Она хочет, чтобы кто-то был в доме, когда завоет сирена.

Питерсон кивнул. Он начал было что-то говорить, но осекся:

— Я хотел сказать, что привезу ваши вещи. Но у вас их нет.

— Поблагодарите от меня Ким за гостеприимство.

Снег валил по-прежнему, но дорога от полиции до дома Джанет Солтер была проходима. Когда Питерсон высадил Ричера, тот поднялся на террасу и позвонил в дверь. Дверь открылась. Полицейские поменялись местами. Ему открыла та, которая сидела у окна в библиотеке. Начеку, но не напряжена.

Ричер повесил куртку и направился в библиотеку. Джанет Солтер сидела все в том же кресле. Другая полицейская сидела позади нее и смотрела в окно. Занавески были раздвинуты. Джанет Солтер сказала:

— Вы умчались, не допив кофе. Хотите, заварю вам свежего?

— Буду счастлив, — сказал Ричер и пошел за ней в кухню.

— Я так понимаю, что вы заночуете здесь, — сказала она. — У Питерсонов вам было неуютно?

— Там было прекрасно. Но не люблю слишком долго обременять людей.

— Вы путешествуете налегке.

— Как видите.

— Это фобия или душевная склонность? Или сознательный экзистенциальный выбор?

— Не уверен, что я об этом так глубоко задумывался.

— Фобия означает страх перед обязательствами и привязанностями, склонность — любовь к свободе или новизне.

— Может быть, третье, — сказал Ричер. — Экзистенциальное.

Джанет Солтер налила кофе, на этот раз — в высокие фаянсовые кружки, как будто заметила, что Ричеру было неудобно держать крохотную чашечку.

— Ну, каков бы ни был ваш диагноз, я рада, что вы здесь.

17.55. Осталось тридцать четыре часа.

После кофе Джанет Солтер принялась готовить ужин. Ричер сказал, что готов поесть в городе, но она ответила, что на шесть человек готовить ничуть не труднее, чем на пять; из этого Ричер заключил, что две ночные дежурные встанут и большую часть вечера проведут вместе с дневными. Это обнадеживало.

Пока хозяйка готовила еду, он с ее разрешения осмотрел подвал. В Южной Дакоте нередки торнадо, и Ричер не сомневался, что в любом порядочном доме должно быть безопасное помещение. Из прихожей позади кухни он спустился на один марш лестницы в подвал. Верхний слой грунта здесь был слишком толст, чтобы дорыть подвал до коренной породы, поэтому он представлял собой шестигранный ящик из толстых бревен, стянутых железными полосами. Тут стоял зеленый отопительный котел, старый и в пятнах, но работал он исправно.

Массивную дверь, открывавшуюся наружу, можно было запереть изнутри железной перекладиной, просунутой в железные скобы. Это было отличное убежище от торнадо и вполне могло защитить от пистолетной пули.

Он вернулся наверх и увидел, что ночные дежурные уже встали. Вместе с дневными коллегами они были на кухне. Джанет Солтер ходила между своими охранницами. Видно было, что люди в этом доме притерлись друг к другу. Ричер вышел в библиотеку и посмотрел за окно. Ничего не видно. Снег падал реже. Отвернувшись от окна, Ричер увидел Джанет Солтер. Она сказала:

— Мы можем поговорить?

— Конечно, — сказал Ричер.

— Я понимаю, почему вы здесь. Вызвались защищать меня, если включат сирену. Я вам очень благодарна за заботу. Хотя, судя по вашему психологическому складу, вы вряд ли выдержите здесь долго. До суда может пройти еще месяц.

— Знаете, если вы откажетесь выступать в суде, в этом не будет ничего стыдного. Их все равно рано или поздно поймают.

— Нет, будет чрезвычайно стыдно. Я не откажусь.

— Тогда не будем говорить о моем психологическом складе.

Она улыбнулась. Спросила:

— Вы вооружены?

— Нет.

Она показала на полку:

— Там есть книга, которая может вас заинтересовать. Исторический труд. Большой том в кожаном переплете.

Это был большой старый том полтора фута высотой и толщиной с ладонь. На кожаном корешке — тисненая золотая надпись: «Достоверная иллюстрированная история ручного оружия мистера Смита и мистера Вессона». Ричер снял книгу с полки. Книга была тяжелая. Хозяйка сказала:

— Думаю, вы можете почитать ее сегодня в постели.

Книга была тяжелая, потому что это была не книга. Ричер открыл ее, ожидая увидеть пожелтелые страницы с полутоновыми гравюрами и вручную раскрашенными рисунками, но обложка оказалась крышкой, а под ней был ящичек с двумя коричневыми бархатными гнездами. В гнездах лежали два одинаковых револьвера «смит-вессон» под 0,38 «спешиал». Простые стальные механизмы с ореховыми в клетку накладками на рукояти и ушком внизу для шнура, то есть офицерские.

— Дедовы. Как думаете, еще пригодны?

Ричер кивнул. Револьверы, как правило, надежны.

— У вас есть масло? — спросил Ричер.

— Да, для швейной машины.

— Подойдет.

— Что-нибудь еще нам нужно?

— Не помешали бы патроны.

— Я купила на прошлой неделе. Коробку, сто штук. Поставьте книгу на место. Полицейским не надо знать.

После ужина раздался звонок. Говорил Питерсон из полиции. Он сообщил Джанет Солтер, что им звонили из сто десятого отдела военной полиции. Просили, чтобы Ричер им отзвонил.

Телефон у Джанет Солтер находился в прихожей. Он был кнопочный, но со шнуром и размером с портативную пишущую машинку. Стоял он на столике, рядом имелся стул.

Ричер набрал знакомый номер. В трубке раздался ее голос:

— Я уже собралась поставить на вас крест.

— Почему?

— Места, из-за которого вы меня донимаете, не существует.

— Оно существует. Точно. Я скорее поверю камню и словам очевидцев, чем армейским бумагам.

— Тогда объект построили, но не занесли ни в какие списки.

— А потом позволили построить там лагерь для строителей? Как это могло получиться?

— Все меняется — вот как. Пятьдесят лет назад он был совершенно секретным, а пять лет назад похоронен. Типичный сюжет холодной войны. Вероятно, рассекречен в начале девяностых.

— Мне все равно, когда его рассекретили. Я хочу знать, что там, — сказал Ричер. — А как идет ваше дело?

— Пока ждет. К утру, вероятно, рассыплется.

— Будете работать всю ночь?

— Вы же знаете, как это бывает.

— Проверьте для меня ассигнования Конгресса. Назначение могут скрыть, но деньги непременно зарегистрированы. Иначе не бывает. Посмотрите, может быть, что-то проводили через Южную Дакоту, через палату представителей или сенат.

— Проверять эти документы — большая работа. Мы заключили сделку, Ричер, расскажите мне о бригадном генерале.

— Долгая история. За это время вы могли бы поискать деньги.

— Ищу. Тридцать пять минут назад я уже дала поручение. Может, вы были толковым начальником, но я толковее. Итак, в некотором царстве, в некотором государстве — что произошло?

Ричер выдержал паузу:

— После того как рухнул коммунизм, я поехал в Россию. Нас пригласили проинспектировать там военные тюрьмы. Прилетели в Москву, сели в поезд, поехали на восток. Советский поезд, с полками и вагоном-рестораном. Ехали много дней. Еда была ужасная. Ужасная, но почему-то знакомая. Однажды вечером я пошел прогуляться по поезду и заглянул на кухню. Они кормили нас американскими ИРП. Нашими индивидуальными рационами питания — пайками из готовых к употреблению продуктов.

— Американскими армейскими пайками? В советском поезде?

— Точнее, уже российском поезде. На кухне были угольные плиты. Самовары и прочее. Они грели воду в кастрюлях, высыпали туда пакеты ИРП и мешали. Там были ящики этих пакетов.

— Как же туда попали наши пайки?

— Продолжение следует — это на завтра. Вам надо работать.

— Я как раз жду звонка.

— Откуда?

— Из Форт-Худа. Пехотный капитан убил жену. Она работала в Департаменте внутренней безопасности. Возможно, у него были связи с заграницей — он крал у жены документы и убил ее, чтобы замести следы.

— Где за границей?

— То, что у нас называется негосударственными агентами. Террористические организации.

— Чудно. Вам гарантирована «Бронзовая звезда».

— Если до него доберутся. Сейчас он в бегах.

— Скажите мне, если направится в Южную Дакоту.

В доме Джанет Солтер дневная смена сдавала дежурство и заступала ночная смена. Одна из женщин заняла пост в прихожей. Другая отправилась в библиотеку. Дневные поднялись наверх. Джанет Солтер ушла в гостиную. Ричера она позвала с собой. Гостиная была похожа на библиотеку. Такая же мебель, такой же декор, такие же полки и еще тысячи книг. Окно выходило на террасу фасада.

Джанет Солтер была в шерстяной кофте. Кофта была ей длинна, а карманы оттопыривались. Как выяснилось — из-за тряпки и банки масла. Она их вынула и перенесла на столик у стены.

— Возьмите книгу, которую я вам показала.

Охранница в библиотеке обернулась, когда Ричер вошел и снял книгу с полки. Свои. Она снова повернулась к окну. Он ушел с книгой в гостиную. Джанет Солтер затворила за ним дверь. Он открыл на полу кожаный ящичек и вынул первый револьвер.

«Смит-вессон» военного и полицейского образца стали производить в 1899 году и последний раз модифицировали в 1902-м. Средний рост американского мужчины в 1902 году равнялся пяти футам семи дюймам, соответствующего размера были у него и руки. Рост Ричера был почти шесть с половиной футов и кисти размером с куриную тушку, так что револьвер был для него маловат. Но указательный палец свободно проходил в спусковую скобу. Ричер сдвинул защелку барабана, барабан вывалился. Он был пуст. Ричер вернул его на место и выстрелил без патрона. Все работало. Но он ощутил трение стали, которую не смазывали несколько десятилетий. Он поработал пять минут тряпкой и маслом, еще раз выстрелил и был доволен результатом. То же самое он проделал со вторым револьвером. Спросил:

— Где патроны?

— Наверху, в моей аптечке, — сказала Джанет Солтер.

— Не самое удачное место, если револьверы в библиотеке.

— Я подумала, у меня хватит времени, если до этого дойдет.

— Многие покойники так думали.

Она встала, вышла из комнаты и принесла патроны.

Ричер зарядил шесть штук в первый револьвер. Потом сказал:

— Отвернитесь, потом повернитесь обратно и наставьте указательный палец прямо на меня.

— Что? — сказала Джанет Солтер.

— Сделайте, как я сказал. Как будто я веду занятия.

Она сделала, что он просил, и сделала отлично. Ее палец был направлен точно в центр его тяжести.

— Хорошо, — сказал он. — Так и надо стрелять. Не цельтесь, даже не думайте об этом. Просто стреляйте. Наводите на грудь, потому что это самая большая мишень. Даже если вы его не убьете, вы испортите ему день. — Ричер дал ей незаряженный револьвер. — Нажмите на спуск.

Она нажала. Курок поднялся, барабан повернулся, курок щелкнул.

— Теперь сделайте это несколько раз, — сказал он.

Она сделала. Четыре, пять, шесть раз. И сказала:

— Это утомительно.

— Не утомит, если дойдет до дела. Именно так вы и должны поступить. Пустите в него шесть пуль. Не останавливайтесь, пока не выпустите весь барабан.

— Это ужасно, — сказала она и вернула ему револьвер.

— Не будет ужасно, если дойдет до дела. Потому что это либо вы, либо он. Держите револьвер в кармане. Ночью держите под подушкой.

Ричер вставил шесть патронов, защелкнул барабан и отдал ей револьвер. Она спросила:

— Другой вы возьмете себе?

Он кивнул.

19.55. Осталось тридцать два часа.

Завыла тюремная сирена.

6

Сирена сработала за пять миль от города, но звук в морозном воздухе доносился ясно. Он был далекий и в то же время громкий, тоскливый и настойчивый. Сирена вопила и завывала.

Полицейские в доме отреагировали мгновенно. Они были готовы к неприятному вызову. Женщина из прихожей заглянула в гостиную. На лице ее отражалась внутренняя борьба. Наверху послышались шаги. Это подхватилась дневная смена. Женщина, сидевшая в библиотеке, подбежала к вешалке с парками. На улице разворачивалась ближайшая полицейская машина. Та, что стояла в начале улицы, быстро двинулась задним ходом. Женщина из прихожей сказала: «Извините». И выбежала. Выбежали все четыре, сели в машины, и те, меся колесами снег, помчались по улице. Сирена продолжала выть.

Но в доме стояла полная тишина.

Тишина длилась не дольше минуты. Сквозь вой сирены Ричер расслышал натужное гудение автомобильного мотора на низкой передаче. Он выглянул в окно гостиной. Яркий свет фар. «Форд» без надписи. Он остановился перед дорожкой к дому, и из него вышел начальник полиции Холланд. Ричер засунул свой револьвер сзади за пояс и прикрыл его свитером. Потом вышел в прихожую. Он открыл входную дверь как раз, когда Холланд поднялся на террасу. На лице Холланда выразилось удивление.

— Я не знал, что вы здесь.

— Я решил, что так будет разумнее, — сказал Ричер. — Тут есть свободные кровати. А Ким Питерсон не нуждается в охране.

— Как миссис Солтер?

— Прекрасно.

— Я хочу на нее посмотреть.

— Как ваши дела? — спросил ее Холланд.

— Все хорошо, — сказала она. — Вам надо ехать в тюрьму.

— Я и ехал, но не хотелось оставлять вас одну.

— Уверена, что мистер Ричер вполне тут справится.

Холланд оглянулся на Ричера. В его взгляде сквозила нерешительность.

— Что там происходит? — спросил его Ричер.

— Черные с белыми сцепились.

— Точно выбран момент. Что будет, если вы не поедете?

— Позор для отдела, меня уволят.

— Так езжайте.

— Не хочется. — Простое утверждение. По тому, как Холланд это сказал, и по его позе Ричер почувствовал, что думает он не только о долге перед миссис Солтер. Ему хочется остаться в тепле, в уюте, где ему ничто не угрожает. Холланд был напуган.

— Вам приходилось заниматься тюрьмой? — спросил Ричер.

— Нет, — сказал Холланд.

— Там ничего особенного. Вы займете ограждение и вышки. Кто-то пытается прорваться — вы стреляете. Очень просто.

Холланд не ответил. Сирена внезапно смолкла. Ричер сказал:

— Это, видимо, означает, что вам всем полагается быть уже там.

Холланд кивнул, посмотрел на Джанет Солтер и сказал:

— Давайте хотя бы поедем со мной в машине. Я должен быть уверен в вашей безопасности.

Джанет Солтер отказалась:

— С мистером Ричером я здесь в безопасности.

Холланд постоял еще секунду-другую. Потом кивнул еще раз, уже решительнее. Он круто повернулся и пошел к двери. Мотор его машины работал. Он сел в нее и уехал.

В доме опять стало тихо.

Тактически лучше всего было бы запереть Джанет Солтер в подвале, но она не захотела. Она стояла в прихожей, держа руку на револьвере в кармане, оглядывалась кругом, словно осознала вдруг, что четыре стены, которые должны были бы защищать ее, — это на самом деле четыре пути доступа в дом.

Она довольно долго молчала.

— А вам не надо патрулировать снаружи?

— Нет. Слишком долгий путь от заднего фасада к переднему, если вдруг потребуется.

— Так что будем ждать здесь?

— Правильно, — кивнул Ричер. — Будем ждать здесь.

Они ждали в гостиной. Ричер решил, что это самое лучшее место. Отсюда был вид на фасадную часть, а учитывая глубокий снег, визит с фасада был наиболее вероятен. Часы дотикали до девяти, отмерив первый час ожидания. Ричер тщательно обследовал внутренние границы. Входная дверь — заперта. Окна первого этажа — все закрыты. Стеклянные двери библиотеки — заперты. Черный ход — заперт. Окна второго этажа — все в порядке.

Дом был построен для предыдущих поколений, в каком-то смысле более закаленных, но и более спокойных. На окнах были запоры, на дверях замки, все — основательное, латунное, но отнюдь не та броня, которой торгуют в современных магазинах. А это значило, что есть сорок три возможных пути в дом, пятнадцать из которых — вполне доступные. Восемь из них одинокий защитник с нормальными умственными способностями мог расценивать как угрожающие, и шесть из них оборонять было несложно. С двумя остальными было сложнее, но осуществимо. Он снова подумал о том, чтобы спрятать Джанет Солтер внизу, но она увидела, что он задумался, и заговорила, видимо желая его отвлечь:

— Сколько раз вам приходилось заниматься подобным?

— Раз или два, — ответил он, глядя в окно.

— И вижу, остались в живых.

— Пока да, — кивнул он.

— В чем секрет вашего успеха?

— Не люблю проигрывать. Такая профессия.

— Вы все еще в армии, да? Мысленно, я имею в виду.

Ричер наблюдал за улицей. Наконец он сказал:

— Я хочу, чтобы вы наблюдали с фасадной стороны. Я буду в прихожей. Если кто-то явится через кухню или библиотеку, я разберусь с ними в прихожей.

— Хорошо, — сказала Джанет Солтер.

— Держитесь в тени, но будьте начеку. Если что-то увидите, окликните меня, громко и отчетливо.

— Ладно.

Она заняла позицию в глубине комнаты, так что снаружи ее было не видно, но она сама могла наблюдать. Руку она держала на револьвере в кармане. Он перешел в переднюю и поставил стул с другой стороны от телефонного столика, так, чтобы сидеть лицом к тыльной стороне дома. Револьвер положил на колени. Взял трубку, набрал знакомый номер и попросил Аманду.

Пауза. Щелчок. Голос:

— Вы, наверное, меня разыгрываете? Два часа назад вы задали мне работы на две недели и уже звоните узнать результат?

— Нет, но хоть что-то мне необходимо знать самое позднее к завтрашнему дню.

— Вы в своем уме?

— Вы сказали, что толковее меня, а я сделал бы это за день. Так что ночи должно вам хватить. — Ричер не сводил глаз с кухонной двери. — А своего вы поймали?

— Нет, разве не ясно?

— Где вы ищете?

— По всем аэропортам и на судах в Мексиканском заливе между Корпус-Кристи и Новым Орлеаном.

— Он в мотеле к северу от Остина. Почти наверняка в Джорджтауне. Почти наверняка во втором мотеле к северу от автобусного терминала.

— На нем что, радиомаячок, о котором я не знала?

— Нет, он один и испуган. Ему нужна помощь. Получить ее неоткуда, кроме как от людей за морем, с которыми он спутался. Но он боится им звонить. Они ему помогут, если он не запачкан; если скомпрометирован — бросят на произвол судьбы. Он это понимает. Если просто беглый — их устраивает. Если политически замаран — уже хуже. Они побоятся, что мы проследим его до дома, где бы этот дом ни был. Поэтому ему надо знать новости. Знать, как осветит пресса убийство в Форт-Худе. Как нормальную семейную разборку — тогда он позвонит. Если нет — вставит пистолет себе в рот.

— Подоплеку мы не раскрыли. И отправиться он мог куда угодно. В Уэйко, в Даллас, даже в Абилин.

— Нет, он аккуратно выбрал место. Абилин слишком далеко и слишком маленький; Уэйко и Даллас — слишком патриотичные. Он думает, что телевидение и радио могут ухватиться за шпионский мотив. Он откуда, из Четвертой пехотной? Аудитории в Уэйко и Далласе неприятно услышать, что капитан Четвертой пехотной дивизии повел себя плохо. Он это знает. Остин более либерален, и телевидение там не будет так распаляться.

— Вы сказали про Джорджтаун.

— Он боится большого города. Слишком много полиции, слишком много всего происходит. Его машина еще на базе, да?

— Да.

— Значит, он сел на автобус в Худе и вышел раньше. Джорджтаун близко к Остину, но не слишком близко. Подъезжая, он смотрел в окно. Один мотель за другим. Он вылез на автовокзале и пошел назад. В ближайший к вокзалу мотель он не захотел. Это слишком очевидно. Поэтому он дошел до второго.

Трубка молчала.

— Кто из ваших находится ближе всего? — спросил Ричер.

— У меня есть люди в Форт-Худе.

— Пошлите их в Джорджтаун. Всего пятьдесят миль.

Молчание. Ричер сказал:

— Не забудьте, мне нужна информация завтра. — Он положил трубку.

21.55. Осталось тридцать часов.

Часы тикали. Ричер не понимал, почему он не идет. Его мишень — старуха в доме. Чего он ждет?

В половине одиннадцатого Джанет Солтер предложила сварить кофе. Ричер ей не позволил. Может быть, этого как раз он и дожидается. Для кофейника нужна вода. Вода идет из крана. Кран — над раковиной. Раковина у окна. Седая голова в двух футах от окна может быть мишенью. Поэтому он сварил кофе сам, предварительно осмотрев близлежащий участок. Он вышел из задней двери без куртки, без шапки и перчаток. Минус двадцать, не меньше. Он вернулся в дом. Никто не будет там караулить. Через минуту начнешь дрожать, так что толком выстрелить не сможешь. Через час впадешь в кому. Через два ты мертвец.

Ситуация прояснилась. Никто не станет долго подкрадываться по снегу. Опасности надо ждать с фасада. Он должен подъехать на машине, вылезти и действовать быстро. Поэтому, сварив кофе, Ричер разлил его в две кружки и отнес в гостиную. Там он сказал хозяйке, что следующий час они будут поочередно дежурить у окна — десять минут она, десять минут он.

Час тянулся долго. К дому никто не подошел.

22.55. Осталось двадцать девять часов.

Ричер еще раз обошел дом внутри. Когда он спускался со второго этажа, его позвала Джанет Солтер.

— Кто-то идет, — сказала она.

Ричер прошел мимо нее к окну гостиной. Посередине дороги в сторону дома шел человек. Он был маленького роста, но закутан в громадное пальто с капюшоном. Под капюшоном был шерстяной шлем. Шарф, перчатки, сапоги. Руки у него были свободны.

Человек остановился. Ричер спросил:

— Вы его знаете?

Человек отвернулся и посмотрел в другую сторону. За ним трусила собака. Большой белый зверь. Косматый. Человек и собака пошли дальше. Джанет Солтер сказала:

— Не его, а ее. Соседка. Миссис Лоуэлл, но узнать было трудно — она так закуталась.

Ричер выдохнул и сказал:

— Она жена полицейского?

— Бывшая. Лоуэлл ушел от нее год назад.

— Из-за чего?

— Не знаю.

— Вы знаете напарника Лоуэлла?

— Каплера? Да, мы знакомы. Он приехал сюда из Флориды. Что меня удивило.

— Меня тоже. — Часы в голове у Ричера подсказывали, что дело идет к полуночи.

Полчаса они провели в молчании. Потом Джанет спросила:

— Вы были единственным ребенком?

— У меня был брат, двумя годами старше меня. Он работал в Министерстве финансов. Его убили.

— Жаль. Значит, вы последний в роду.

— Видимо, да. Впрочем, род — ничего особенного.

— Как у меня. Все негодяи.

— Ваши родители были живы, когда вы уехали учиться?

— А что?

— Если были живы, то, наверное, писали вам о всяких местных новостях. Может быть, о слухах, сплетнях. Должны были что-нибудь написать и об этом военном объекте к западу от города.

— Знаю только, что его построили и никогда им не пользовались. Вероятно, назначение его было каким-то отвратительным. Был какой-то небольшой скандал в связи с этим.

— Каково было его назначение?

— Не знаю. Никто со мной об этом не говорил.

23.55. Осталось двадцать восемь часов.

Ричер еще раз обошел дом и вернулся в гостиную. Револьвер Джанет Солтер по-прежнему лежал у нее в кармане. Она держала на нем руку. Ричер спросил:

— Как вы?

— Я пришла к выводу, что мне оказана честь, — сказала она.

— В каком смысле?

— У меня появилась возможность вести себя согласно моим принципам. Я считаю, что у обвиняемого есть право на справедливый суд и право противостоять тем, кто дает против него показания. Но говорить об этом легко. А делом подтвердить не всякий может. Я теперь могу.

— Вы молодец, — сказал Ричер.

Он прошел мимо нее к окну. На улице прыгали лучи фар. Автомобиль, и едет быстро.

Это был Питерсон, и он вел за собой как будто всю болтонскую полицию. Девять автомобилей. Они заполонили всю улицу. Из них высыпали пятнадцать полицейских и с револьверами наготове строем двинулись к дому, поспешно, но осторожно. Они не знали, какое их ждет зрелище. Безмятежный дом или двойное убийство. Ричер вышел в прихожую и встал у входной двери со стороны петель. Он распахнул дверь, оставаясь за косяком.

— Питерсон? — крикнул он. — Это Ричер. Здесь все спокойно.

В дом хлынул холодный воздух и голос Питерсона:

— Ричер?

— У нас все нормально, — откликнулся Ричер. — Заходите.

Они вбежали в дом — первым Питерсон, за ним четыре женщины, потом трое из автомобилей охраны и, наконец, еще семеро, Ричеру не знакомых. У всех были красные, обветренные лица.

Четыре женщины окружили Джанет Солтер и быстро увели ее в кухню. Питерсон отправил троих дежурных с машинами на их посты, а остальных в отделение. Потом спросил:

— Так что здесь было?

— Вообще ничего, — сказал Ричер. — А там что произошло?

— Заваруха. Но обошлось без нас. Они сами быстро справились.

— Потому что фальшивая. Отвлекающий маневр.

— Но их человек сюда не явился, — сказал Питерсон.

— И вопрос — почему, черт возьми?

— Потому что увидел вас.

— Но я его не видел. Если он такой умелый, что увидел меня, а я его не видел, почему не попробовал нас убрать?

— Понятия не имею. — Питерсон прижал обе ладони к носу. Нос, наверное, болел. Температура кожи у него подскочила на тридцать градусов за шестьдесят секунд. — Нехорошо так говорить, но я почти жалею, что он сегодня не явился. Не уверен, что мы еще месяц выдержим такую беготню.

— Думаю, вам и не придется. Этот трюк себя исчерпал.

— Они могут устроить бунт когда угодно.

— Не могут. Для бунта должна накопиться критическая масса. Треть тюремного населения готова бузить каждый день, дай только повод. Другая треть вообще этого не хочет. Все зависит от последней трети. А сейчас она выдохлась. Запала нет. А ваш друг байкер не может быстро организовать побег. Так что вас пока не дернут.

— Вы думаете? — сказал Питерсон.

— Возможно, вы больше не услышите сирены, — сказал Ричер.

00.55. Осталось двадцать семь часов.

В 1.15 зазвонил телефон в прихожей. Подошла Джанет Солтер.

— Это женщина из военной полиции, — сказала она.

Ричер сел на стул. Взял трубку. Спросил:

— У вас есть для меня ответы?

— Пока нет. Просто хотела сказать вам, что мы своего поймали.

— Я был прав?

— Не собираюсь отвечать на ваш вопрос.

— Значит, я был прав.

— Не совсем. Он был в третьем мотеле к северу от автовокзала.

— В каком он был виде?

— Вы мне расскажите.

— Не спал, — сказал Ричер. — Сидел в обуви с заряженным пистолетом. Сопротивлялся не дольше десяти секунд и сдался.

— Вы очень сообразительны.

— Не настолько, чтобы выйти сухим из истории с генеральской головой.

— Я все еще хочу услышать конец истории.

— Тогда добудьте мне ответы. Честный обмен — не грабеж.

— Мы уже близко. Видим деньги, отпущенные конгрессом, но не видим, как они поступили в армию.

— В городе говорят, объект никогда не использовался, потому что его назначение слишком отталкивающе.

— В городе?

— По крайней мере в гостиной пожилой дамы.

— Что-нибудь еще?

— Вы можете поискать в «Гугле»? Посмотрите флоридского полицейского по фамилии Каплер. Два года назад он уехал из штата и перебрался в Южную Дакоту. Я хочу знать почему.

— Его имя?

— Не знаю.

— Это облегчает поиски. Что-нибудь еще?

— Как вы одеты? — спросил Ричард.

— Это что, секс по телефону?

— Нет, — улыбнулся Ричер. — Просто хочу представить себе сцену. Ради прежних дней. Стол я знаю. Кабинет тот же?

— Полагаю, да. Наверху, третий слева.

— Да, это он.

В голове у Ричера возникла картина. Каменная лестница, узкий коридор, застланный линолеумом, слева и справа двери с окошками волнистого стекла, за каждой дверью кабинет. В его кабинете был металлический стол, два телефона, кресло на роликах, картотечные шкафы и два стула для посетителей.

— На мне полевая форма с майкой. И куртка, потому что сегодня холодно.

— Вы в Виргинии. Вы не знаете, что такое холод.

— Перестаньте ныть. У вас пока двузначные температуры. Да, отрицательные… О, минус двадцать два. Но радар показывает, что с запада к вам идет более холодный воздух. Получите то, что сейчас было в Вайоминге.

— Что было в Вайоминге?

— У них было минус тридцать четыре.

— Изумительно.

— Переживете. Вы крупный мужчина. Может быть, с норманнскими корнями, судя по виду.

— Что, «Гугл-карты» видит уже сквозь крыши?

— Нет, есть фото в вашем досье.

— А вы какая?

— Я одноглазая горбунья пятидесяти лет.

— Я так и понял по вашему голосу.

— Мерзавец.

— Я думаю, около пяти с половиной футов, но худая. Блондинка. Голубые глаза. Из Северной Калифорнии.

— Возраст? — спросила она.

Ричеру было тридцать два года, когда он сел за тот стол.

— Вам тридцать или тридцать один. — Он знал, когда речь идет о возрасте женщины, лучше ошибиться в меньшую сторону.

Она сказала:

— Лестью всего добьетесь. Мне пора. Позвоните позже.

В доме установился привычный порядок. Питерсон уехал, две дневные дежурные пошли спать. Джанет Солтер отвела Ричера в фасадную комнату наверху.

1.55. Осталось двадцать шесть часов.

В 6.30 Ричера разбудил Питерсон.

— Рассветет меньше чем через час, — сказал Питерсон. — Вам надо ехать в лагерь байкеров. Помните? Сами вызвались.

Когда Ричер спустился, Джанет Солтер уже была на кухне. Варила кофе.

— Мне надо ехать, — сказал он.

Она кивнула:

— Мистер Питерсон меня предупредил. Это опасно?

— Надеюсь, что нет.

— Не понимаю. Там сотня человек, а у вас только револьвер.

— Если я не вернусь, у полицейских будет основание для обыска. Байкерам это не нужно. Они будут ласковы со мной. Если полицейские опять уедут, возьмите револьвер и запритесь в подвале. Никому не открывайте, кроме меня.

Кофе был готов, и Ричер налил себе большую порцию в одну из белых кружек, стоявших на столе. Джанет Солтер спросила:

— Полиция опять уедет?

— Скорее всего, нет.

— Вы сюда вернетесь?

— Думаю, шоссе все еще закрыто.

— Когда его откроют, вы сразу уедете?

— Не знаю.

— Я слышала, как вы вчера говорили по телефону с женщиной в Виргинии. Вы были оживлены. Думаю, вы отправитесь туда.

— Она, может быть, замужем.

— Вам стоит спросить ее.

— Может, спрошу, — улыбнулся Ричер.

Питерсон проинструктировал его в передней. Сказал, что ему подан автомобиль без полицейских знаков и маячка. Прямой дороги в лагерь нет. Надо ехать на юг, к шоссе, но за милю до развязки свернуть на старую дорогу, которая идет параллельно.

— Дорога, на которой убили адвоката, — сказал Ричер.

— То место восточнее, — сказал Питерсон. — Но все равно вам, наверное, не стоит останавливаться, если кто-то посигналит.

— Не остановлюсь, — сказал Ричер. — Будьте уверены.

По старой дороге он должен проехать пять миль, потом повернуть направо на узкий, слегка извилистый проселок, который через восемь миль выведет его на прямую, как стрела, дорогу, которую пятьдесят лет назад проложили армейские дорожники. Длина этого отрезка — две мили, и заканчивается он лагерем.

6.55. Остался двадцать один час.

На тысячу семьсот миль южнее сейчас было 7.55, и Платон готовился изменить принципу, которого придерживался всю жизнь. Он намеревался, минуя посредника в огороженной вилле, позвонить своему человеку в Штатах напрямую. Он набрал номер. Ему ответили. Он спросил:

— Свидетель уже умер?

Человек ответил не сразу:

— Вы же понимаете, между одним и другим всегда должна быть задержка.

— Сколько же длится эта задержка?

Его человек знал, как надо отвечать:

— Слишком долго.

— Правильно, — сказал Платон. — Вчера вечером я устроил беспорядки в тюрьме. Очевидно, ты ими не воспользовался.

— В доме был посторонний, а у меня не было инструкций. Я подумал, что возникли осложнения, о которых мне не известно.

Платон шумно выдохнул:

— Как я могу тебя наказать?

Тот ответил:

— Вы убьете самого дорогого и близкого мне человека.

— Да, убью. Но сначала будет задержка — явление, с которым ты так хорошо знаком. Я изувечу ее, сделаю инвалидом и оставлю жить еще год. Потом я ее убью. Ты понял?

— Да, понял.

— Так что в твоих интересах закончить эту работу. Если будет надо, перебей хоть весь город. Но закончи работу.

— Я закончу. Обещаю.

Автомобиль без опознавательных знаков тоже был темный «форд-краун-виктория». Печка была установлена на двадцать один градус, и вентилятор работал вовсю, отчаянно пытаясь удержать температуру в салоне.

Ричер свернул направо с улицы Джанет Солтер и выехал из города. Колеи на дороге были твердыми, как бетонные канавы. Все равно что вести поезд по рельсам. Можно даже не рулить.

Ричер нашел поворот за милю до развязки. Теперь на запад вела другая колея, и еще пять миль он ехал на автопилоте. Потом еще один поворот. Здесь, на новой дороге, никаких колей не было. Только полоса обледенелого снега. Дорога ныряла, виляла налево и направо. Семь миль осторожным, тихим ходом. Потом горизонт распахнулся. Впереди лежала ровная, широкая, совершенно прямая дорога. Издали она выглядела как супермагистраль длиной две мили. И она была расчищена. Ни комка снега. Ричер замедлил ход и с толчком въехал на нее. На горизонте темнели пятнышки. Деревянные дома, цепочкой. В двух милях.

Проехав полмили, он увидел, что впереди происходит какая-то деятельность. Еще через сто ярдов понял, какая именно. Тридцать или сорок пикапов с опущенными отвалами ездили по дороге взад и вперед. Дальше, выстроившись в линию, люди в громоздкой черной одежде орудовали лопатами. Они расчищали весь лагерь, словно перед парадом.

За первым рядом деревянных домиков Ричер увидел шиферную крышу каменного здания. Над ней возвышались два нарядных дымохода. На деревянных домиках были вытяжные трубы. От двери к двери тянулись бетонные дорожки. Все выметены дочиста.

Ричер остановился ярдов за двадцать до лагеря. Совсем близко. Он не выключил мотор. Если заглушить мотор, потом он может и не завестись. Люди перестали разгребать снег и уставились на его машину. Пикапы остановились. Ричер застегнул куртку до подбородка. Надел перчатки и вышел из машины. Толпа росла. Мужчины, женщины и дети. Наверное, сотня человек. Ричер прошел десять шагов. За двадцать шагов от него из толпы вышел мужчина.

— Вы кто? — спросил Ричер.

— Вали отсюда, — ответил тот.

Ричер сделал еще несколько шагов.

— Вы не очень-то вежливы, — сказал он.

— Покажи мне, где написано, что я должен быть вежливым.

— Ну, вы ходите по моей территории. Я из армии. Прибыл для инспекции. Мне надо осмотреть поселок.

— Сказано тебе: вали.

— Поссоритесь со мной — следующий приедет к вам на танке.

Пауза. Потом человек спросил:

— Что тебе нужно осмотреть?

— Каменное здание, — сказал Ричер.

— Оно не наше.

— Тут все не ваше.

— Я говорю, мы им не пользуемся.

Ричер не ответил. Только свернул налево и обошел толпу. Его пропустили. Он посмотрел на каменное здание.

Здание было странное. Его как будто выстроили по плану маленького, но довольно вычурного пригородного дома. С разнообразной лепниной, завитушками, фронтонами, карнизами и желобами. Словно каприз богача, построившего готический домик для гостей у себя в саду. Но там, где в домике для гостей были бы окна, здесь выемки были забраны не стеклом, а камнем. Был и портик, но входная дверь под ним представляла собой стальную плиту на петлях. Как в бомбоубежище. На двери была ручка и замочная скважина. Ричер нажал на ручку. Она не сдвинулась. Он посмотрел на замочную скважину и увидел, что свежих следов, царапин на металле нет. Этот замок давно не открывали.

Ричер обошел здание. Со всех четырех сторон одинаковое. Солидный камень, ложные окна, лепнина, завитушки.

Он ушел от каменного дома и остановился у первого деревянного домика. Толпа двигалась за ним. Ближе всех стоял человек, с которым он перед тем разговаривал. Ричер толкнул дверь. Она отворилась наполовину.

Все тот же человек сказал:

— Это не ваше.

— Дом стоит на армейском бетоне. Для меня этого достаточно.

Он открыл дверь полностью и заглянул внутрь. В домике было темно. И тепло. Топилась керосиновая печка. В комнате стояли двенадцать кроватей, по шесть у двух стен, а в глубине — кабинка, возможно, туалет. На кроватях простые серые одеяла, рядом картонные коробки со сложенной одеждой.

На кровати сидела молодая женщина. Вид у нее был мрачноватый и грязноватый. Но хорошенькая — длинные светлые волосы, четкие черты лица. Высокая, стройная. Ричеру даже показалось, что он видел ее раньше. Но только показалось. Просто внешность была типичная. Как у Ким Питерсон. Жительница Южной Дакоты.

Ричер отступил и закрыл за собой дверь. Вернулся к разговорчивому:

— Не покажете мне другие дома?

— Сколько угодно.

Человек стал открывать перед ним одну дверь за другой. Четырнадцать домиков из пятнадцати были одинаковые. Кровати, керосиновые печки, коробки, сложенная одежда. Ни скамеек, ни лабораторных столов, ни стеклянных сосудов, ни горелок, никакого лабораторного оборудования. И никого. Девушка в первом домике была единственная, кто не работал на улице.

Последний дом в заднем ряду был кухней. Там было две плиты, столы, грубые полки, уставленные тарелками, мисками, кружками, и полки со скудными припасами. Почти пустые банки с мукой, сахаром и кофе, одиночные коробки хлопьев и макарон.

Ссутулившись в своей парке, Ричер вышел на дорожку между домами. Его автомобиль был на месте, мотор послушно работал на холостых оборотах.

— Всего хорошего, — сказал Ричер и направился к машине.

8.55. Осталось девятнадцать часов.

7

По широкой расчищенной дороге Ричер ехал быстро, следующие восемь миль по узкой заснеженной — медленно. Когда он готовился свернуть налево, на старую дорогу, параллельную шоссе, с нее тоже налево, к лагерю, сворачивала автоцистерна с топливом. Возможно, с керосином для печек. Она свернула чуть раньше, чем следовало, и перегородила дорогу Ричеру. Он нажал на тормоз, надеясь, что цепи удержат машину, но антиблокировочная электроника не позволила тормозам взять намертво. Машина продолжала катиться. Автоцистерна приближалась. Переднее левое крыло «форда» прошло в дюйме от цистерны. Она с ревом поехала дальше, шофер ее даже ничего не заметил. Ричера вынесло на старую дорогу боком: его передние колеса очутились в колее, ведущей на восток, а задние — во встречной. Ему пришлось сильно поработать рычагом коробки передач и педалью газа, чтобы выбраться на свою полосу. Остальная часть поездки прошла гладко.

Он подъехал к полиции. Питерсон был на месте. Ричер спросил:

— Как там миссис Солтер?

— Там все в порядке. Что-нибудь выяснили?

— Байкеры собираются съезжать. Разгребли весь снег. Сложили вещи в картонные коробки. Припасы почти все съедены. Владелец участка — не знаю, кто он, — продает его.

— Они поверили, что вы от армии?

— Да ни на секунду. Но им велено ни во что не встревать. Владелец участка хочет, чтобы сделка прошла без осложнений.

— Мексиканец Платон.

— Все равно кто.

— Вы нашли лабораторию? — спросил Питерсон.

— Я хочу увидеть продукт, который продавали на автостоянке.

— Зачем?

— Потому что так у меня мозги работают. Шаг за шагом.

Питерсон пожал плечами и повел его к комнате, где хранились вещественные доказательства. Он отпер дверь.

— Подождите здесь.

Питерсон вошел и через десять секунд вернулся с прозрачным пластиковым пакетом, в котором лежало то, что видела Джанет Солтер. Брикет белого порошка, завернутый в вощеную бумагу. На ней отпечатана корона с тремя зубцами и шариками на концах, изображающими драгоценные камни.

— Содержимое проверили? — спросил Ричер.

— Метедрин, — сказал Питерсон. — Высокого качества.

— Не представляете, что означает картинка?

— Нет. Они любят поставить какой-нибудь логотип. Эти люди заботятся о своей марке.

— Завернут действительно в вощеную бумагу?

— Нет, это типа целлофана или пергамина. Пожелтел от старости. Но вещество полностью сохранило свойства. Так вы обнаружили их лабораторию?

— Нет.

— Каменный дом видели?

— Только снаружи.

Ричер вернулся к своему столу в дальнем углу. Он поднял трубку, набрал все тот же номер и попросил Аманду.

Щелчок, жужжание. Голос. Он звучал устало. Даже огорченно.

— У меня нет новостей для вас.

— Знаю. Вы не можете проследить, как деньги поступили в Министерство армии. Они и не поступали в армию. Мы исходили из ложной предпосылки. Мне сказали, что это армейский объект. Небольшое здание и двухмильная дорога. Я туда съездил. Это не дорога. Это взлетно-посадочная полоса. Объект принадлежит ВВС, а не армии.

— Да, это немного меняет дело.

— Вы кого-нибудь знаете в авиации? — спросил Ричер.

— Не настолько, чтобы получить секретные сведения.

— Возможно, это вполне рутинное дело.

— Хорошо. Я попробую позвонить. Но раньше хочу вздремнуть.

— Отоспитесь, когда умрете. Это срочно. Взлетная полоса расчищена. Целых две мили. Никто не будет делать это ради забавы. Кто-то или что-то вот-вот появится. И я видел автоцистерну с топливом. Может быть, для обратного пути. Возможно, кто-то запланировал перевозку большого груза.

— Что-нибудь еще?

— Вы замужем? — спросил он.

— А вы женаты? — спросила она.

— Нет.

— Почему это меня не удивляет? — Она положила трубку.

9.55. Осталось восемнадцать часов.

Питерсон сидел за два стола от него и тоже заканчивал разговор по телефону. Он сказал:

— Человек из Управления по борьбе с наркотиками говорит, что там нет лаборатории. У них спутники с инфракрасными камерами. Они просмотрели данные — никакого теплового излучения не обнаружено. Так что, насколько это их касается, там просто продажа недвижимости. Пока не будет доказательств обратного.

— Лаборатория под землей.

— В Управлении утверждают, что нет. Их приборы видят даже в подвалах. Они говорят, что внизу ничего нет.

— Они ошибаются, — сказал Ричер.

— Мы вообще не знаем, есть ли что-нибудь под землей.

— Знаем, — сказал Ричер. — Никто не строит взлетную полосу две мили длиной просто так. Там может сесть любой самолет. Бомбардировщик или транспортный. Никто не сажает бомбардировщики и транспортные самолеты возле каменной лачуги. Вы были правы. Это здание — верхняя часть лестницы. Значит, под ней что-то есть. Может, что-то очень большое и очень глубоко.

— Но что именно?

Ричер показал на телефон:

— Вы узнаете, когда я узнаю.

Полчаса спустя Питерсону позвонили и сказали, что шоссе открыто. Радар метеорологов показывает, что с запада ничего не идет, кроме еще более холодного воздуха. Снегоочистители закончили работу, дорожный патруль посовещался с Департаментом транспорта, и движение возобновилось. Потом позвонил Джей Нокс. Ему сообщили, что резервный автобус в трех часах хода от Болтона. Питерсон назначил сбор пассажиров на два часа.

Питерсон посмотрел на Ричера:

— Вы уезжаете с ними?

— Зависит от того, что произойдет до двух часов.

Женщина из 110-го позвонила Ричеру:

— Я поговорила с человеком из ВВС. Приближаемся. Потихоньку, но не потому, что это секретно. Наоборот. Место брошено и забыто много лет назад. Никто ничего о нем не помнит.

— Даже что там было?

— Все детали — в архиве. Пока что мой человек нашел только доклад о том, как трудно там было строить из-за породы, с которой они столкнулись. Какой-то кристаллический сланец. Вы знаете, что это такое?

— Догадываюсь, твердый, — сказал Ричер.

— Это доказывает, что они рыли под землей.

— Это точно. Что-нибудь еще?

— Получила сведения о флоридском полицейском Каплере. Полиция Майами, родился тридцать шесть лет назад, два года назад уволился по неизвестным причинам. Выясню точнее, когда доберусь до документов Управления полиции Майами.

— Вы и это можете через «Гугл»?

— Нет, использую другие источники. Я дам вам знать.

— Спасибо, — сказал Ричер. — Что-нибудь еще?

Короткое молчание.

— Мой пациент из Форт-Худа не желает разговаривать.

— Где он?

— Вернули на базу, в камере.

— Ага, читает в техасских законах про убийство и в Военном кодексе об измене. Так и так смертная казнь. У него нет стимула для разговоров.

— Что вы бы сделали?

— Какая у вас цель?

— Негосударственные организации. С кем он связывался, как и зачем?

— Его родители еще живы?

— Да.

— Братья и сестры?

— Младший брат проходит подготовку в «Морских котиках».

— Это хорошо. Даже почти идеально. Перевезите его на север, усадите и предложите соглашение. Скажите ему, что его в любом случае казнят, но за что — ему решать. Случаи домашнего насилия у возвращающихся с войны офицеров участились, во сколько — в десять раз? Никто этого не оправдывает, но большинство людей как бы понимают. Поэтому скажите ему, что, если он будет сотрудничать со следствием, мир узнает о нем только это. Но если будет упираться, тогда будет сообщено об измене. Его родители будут опозорены, брату придется уволиться из армии.

— Это подействует?

— Имя — единственное, что у него осталось. Он офицер.

— Ладно, я попробую.

— Про меня не забудьте, — сказал Ричер. — Мне надо знать, что там построила авиация. Как можно скорее.

— Что-нибудь еще?

— Вы замужем?

Она положила трубку, не ответив.

Через несколько минут вошел Холланд:

— Мне только что позвонили из дорожной полиции. Байкеры выезжают. Тридцать шесть пикапов выехали на шоссе.

12.55. Осталось пятнадцать часов.

С Холландом и Питерсоном Ричер пошел в комнату, где висели фотографии убитых. Холланд сказал, что дорожная полиция большими силами проверяет шоссе — полностью ли оно свободно от заносов. Один из полицейских остановил свою машину на обочине. Он увидел длинный караван, быстро двигавшийся по заснеженной дороге, которая соединяет шоссе с лагерем строителей. От тридцати до сорока пикапов, в кабинах по три человека, в кузовах — мотоциклы и ящики, накрытые брезентом. Выбравшись на шоссе, они поехали на запад.

— Вы довольны, что они вот так уехали? — спросил Холланда Ричер.

— Почему мне быть недовольным? — ответил вопросом на вопрос Холланд.

— Они продавали метедрин.

— У нас маленький город. Мы действуем по правилам маленького города. Если неприятность отступила, это, в общем, так же хорошо, как если бы мы с ней справились.

— Проблема разрешилась сама собой, — сказал Питерсон.

— На самом деле нет, — возразил Ричер. — Они выехали потому, что завершается сделка по продаже недвижимости, а для этого нужно, чтобы на недвижимости ничего не висело. Джанет Солтер — последнее пятно на ней.

— Мы делаем все, что можем, — сказал Холланд. — Ее охраняют семь сотрудников. Все будет в порядке.

— Если не зазвучит сирена.

— Если увидите, что я расслабился, — сказал Холланд, — даю вам разрешение пнуть меня под зад. Может быть, мы и не армия США, но до сих пор справлялись.

Холланд встал и, не говоря больше ни слова, вышел из комнаты.

— Пойдемте перекусим, — сказал Питерсон.

В кафе Питерсон заказал гамбургер, а Ричер сэндвичи с сыром и кофе. Ричер сидел лицом к окну, Питерсон обернулся, чтобы посмотреть в окно, потом с улыбкой повернулся к Ричеру.

— Знаю, — сказал Ричер. — Оно запотело. Но автобус — большая штука. Я его разгляжу.

— Вы не уедете.

— Я еще не решил.

— Что бы вы сделали на моем месте? — спросил Питерсон.

— С чем сделал?

— С отделением.

— Оно не ваше.

— Должность перейдет ко мне.

— Я бы начал с серьезной переподготовки и пересмотрел бы договор с тюрьмой. План на случай беспорядков выдержать нельзя.

— Вчера он сработал, если не считать миссис Солтер.

— Иначе говоря, он сработал, если не считать того, что не сработал. Вы должны планировать в расчете на непредвиденные обстоятельства. В договоре названы возможные сроки пересмотра?

— Да. Но они скажут, что наша помощь требуется редко. Если за этот месяц с миссис Солтер ничего не случится, нам и аргументировать будет нечем.

На этом разговор закончился.

Когда они доели, Ричер расплатился. Они с Питерсоном вышли на улицу и увидели, как на стоянку полиции въезжает большой желтый автобус.

13.55. Осталось четырнадцать часов.

Ричер стоял рядом с Питерсоном и наблюдал, как из дверей полиции, один за другим, идут к автобусу закутавшиеся старики. Они прощались с местными и благодарили их. Новый шофер засовывал чемоданы в багажник. Старики с трудом поднимались в салон. Ричер видел через окно, как они отыскивают свои места и рассаживаются. Последним вошел Джей Нокс. Он уселся у окна сзади. Новый шофер запер багажник и вскочил в автобус. Дверь за ним закрылась. Заработал мотор, и автобус отъехал. Ричер смотрел ему вслед. Питерсон хлопнул его по спине. Ричер сказал:

— Исправное транспортное средство только что покинуло город без меня. Я изменил привычке, с которой прожил всю жизнь.

Они вошли в здание и задержались в пустом вестибюле. Потом из своего кабинета появился Холланд и сказал:

— Мы должны поехать в лагерь. Осмотреться там. Пока светло.

Поехали на машине Холланда. Ричер сидел сзади. Свернули на старую дорогу, параллельную шоссе, с нее — на извилистый проселок к лагерю. Первые восемь миль были такими же трудными, как в прошлый раз. Ледяные кочки и колдобины. Потом перед ними открылась широкая чистая полоса серого бетона, уходящая вдаль.

Холланд с толчком въехал на приподнятое полотно и остановился.

— Я был здесь с десяток раз за всю жизнь и думал, что это просто дорога, — сказал он.

— Она уже была, — сказал Питерсон. — Всю ее не было видно. Ветры занесли ее землей. Эти байкеры расчистили ее впервые за пятьдесят лет. Не только снег, они и землю счистили.

Они еще с минуту смотрели на дорогу, потом Холланд снял ногу с тормоза, поехали дальше. Впереди замаячили коричневые домики. Холланд остановился там же, где в прошлый раз Ричер.

Они вышли из машины. Надели шапки, надели перчатки, застегнули куртки. Мороз усиливался. Сильно за двадцать и обжигающий ветер. Они направились к каменному зданию. Питерсон попробовал дверь. Она не открылась. Он осмотрел замок.

— Царапин нет. Замком регулярно не пользовались.

— А это и не обязательно, — сказал Ричер. — Они отперли его год назад, а сегодня утром заперли.

— Где тогда ключ?

— Взяли его с собой, — сказал Холланд.

— Не думаю, что взяли, — сказал Ричер. — Хозяйство продается. Им могли сказать, чтобы оставили ключ новому владельцу.

— Может, под ковриком?

— Коврика нет.

— Фигура речи. Люди оставляют ключи в условленных местах, — сказал Ричер.

Все трое повернулись и стали смотреть по сторонам. Смотреть было особенно не на что. Только снег, хижины да само это здание.

— Как он должен выглядеть? — спросил Питерсон.

— Большой ключ, — сказал Ричер. — Это взрывозащитная дверь, так что замок должен быть сложным. И повернуть трудно.

— Так где он?

Вокруг всего дома шли каменные пояски и узоры. Ричер обошел дом, ощупывая ладонью все до высоты восемь футов. Все, что выше, недоступно — разве что русский привезет с собой лестницу.

— Он должен где-то быть… ну, под хижиной или под кроватью, — сказал Ричер.

— Давайте искать, — сказал Питерсон.

Он направился к ближайшему домику. К тому, куда утром раньше всего заглянул Ричер. Дверь была отперта. Питерсон вошел, Ричер и Холланд — за ним следом. Все, что можно было увезти, увезли. На двенадцати кроватях остались только матрасы в синюю полоску. Голая покинутая комната вызывала тоскливое чувство. Но она еще не выстыла. Горелка в печи была выключена, но печь была горячая. Ричер снял перчатки и подержал руки над печью. Печь остывала, и через три часа она будет чуть теплая, еще через три — ледяная. Ричер сказал:

— Вы сами смотрите в других домах. Я отсюда не уйду.

— Если повезет, там будет то же самое, — сказал Питерсон.

Так и оказалось. Втроем они торопливо перешли в самую дальнюю хижину — картина такая же. Пустая комната, голые кровати, горячая печка. Здесь и приступили к обыску. Прощупали каждый матрас. Проверили сливной бачок. Поискали не закрепленные половицы, простучали все стены. И ничего не нашли.

14.55. Осталось тринадцать часов.

Затем обыскали кухню. Банки с мукой и кофе стояли на месте, но содержимого в них почти не осталось, металлический предмет там прятаться не мог. Не был спрятан он и за банками, не был прикреплен липкой лентой снизу к столешнице; в недоеденных кукурузных хлопьях его тоже не было.

После этого они стали обыскивать дом за домом, продвигаясь к каменному зданию. Но результат был всюду одинаков. То есть никакого результата. Они вернулись туда, откуда начали, — в домик, ближайший к каменному зданию. Ричер подошел к последней кровати в правом ряду.

— Здесь утром сидела девушка.

— Какая девушка? — став рядом, спросил Холланд.

— Тоже байкерша, лет восемнадцати. Только ее я видел в доме. Все остальные сгребали снег.

— Она была больна?

— Мне показалась здоровой.

— Ее заперли?

— Нет, дверь была открыта.

— Может быть, она сторожила ключ. Как она выглядела?

— Высокая, худая, светловолосая, как все вы тут. — Ричер вдруг подумал: высокая, худая, светловолосая. И спросил: — Сигнал мобильника сюда проходит?

— Конечно, — сказал Холланд. — Кругом равнины.

— Дайте мне ваш телефон.

Холланд отдал, и Ричер, набрав номер, попросил Аманду.

— Где вы? Я пыталась вам дозвониться.

— Я на авиационном объекте. Ищу ключ. Назовите первые двадцать мест, где вы находили спрятанные маленькие предметы.

— В щели видеомагнитофона, в чайнике. В ботинке, внутри телевизора, в гнезде для батареек транзистора, в вырезанной книге, в губчатой резине автомобильного сиденья, в куске мыла, в ванночке сливочного сыра.

— Это только девять. Ничего такого здесь нет.

— А что есть?

Ричер перечислил все, что видел в доме.

— В туалетном бачке.

— Все проверены.

— Взрезанные матрасы?

— Нет.

— Тогда сожгите дом и просейте золу. Ключ авиаторов сделан из того же материала, что и боеголовки. Он переживет пожар.

— Зачем вы до меня дозванивались?

— Я узнала, что это за объект.

Питерсон и Холланд слышали трескучий голос в трубке. Они подошли поближе. Ричер опустился на кровать, где сидела девушка. Голос в трубке произнес:

— Там построили сиротский приют.

— Под землей?

— Это было пятьдесят лет назад. В разгар холодной войны. Мой знакомый в ВВС передал мне по факсу документы. Потери ожидались чудовищные. У Советов была прорва ракет, сотни. Наши проигрывали всевозможные сценарии, и в расчетах фигурировали дни недели и время года. Вычислили, что в субботу, или в воскресенье, или в школьные каникулы всем достанется одинаково. Но в будние дни, в учебном году, получалась большая разница в потерях между взрослыми и детьми — из-за разного местоположения. Родители будут в одном месте, дети в другом — возможно, в убежище под школой.

— Ну да, или под партами, — сказал Ричер.

— Не важно. Суть в том, что через две недели после обмена ударами уцелевших среди детей будет больше, чем среди взрослых. Какой-то конгрессмен в Комитете по ассигнованиям решил, что для детей надо найти особые места. Их доставят на неповрежденные провинциальные аэродромы и вывезут в отдаленные районы. Нужно построить радиационные убежища со всем необходимым для жизни. Он связался с ВВС. Сам он был из Южной Дакоты — оттуда они и начали.

— Здесь ходят слухи о каком-то скандале, — сказал Ричер. — Строительство убежища — не самое скандальное предприятие.

— Предполагалось, что взрослых почти не останется. Ребят высадят из самолетов, они спрячутся под землей, и там уж пусть живут, как сумеют. Как дикие животные. От психологов поступали доклады, что там возникнут клановые отношения, будут драки, убийства. А средний возраст уцелевших, по оценкам, был семь лет. Потом психологи побеседовали со взрослыми — взрослых больше всего страшило то, что они погибнут, а дети останутся одни. Они хотели быть уверены, что дети не пропадут, что будут врачи и няньки, чистые простыни. Поэтому от плана отказались.

— Значит, пятьдесят лет тут было пусто?

— Из-за каких-то ошибок в проекте это место ни для чего больше не годилось. Его загрузили барахлом, которое надо сохранить, и начисто про него забыли.

— Что это за имущество?

— Это — в других документах. Мой человек их затребовал. Вряд ли что-нибудь увлекательное. Оно уже пятьдесят лет назад считалось излишками.

— Как там с погодой? Чего нам ждать?

— Завтра снег. До тех пор холодно и ясно.

Ричер вернул телефон Холланду. За окном уже темнело. Солнце опустилось на запад. Они принялись обыскивать последний домик. Ничего не нашли.

— Можно вызвать слесаря из Пирра, — сказал Питерсон.

— Лучше — банковского грабителя, — отозвался Ричер. — Медвежатника. Может, в тюрьме сейчас есть такой.

— Не верится, что это место никогда не использовалось. Оно обошлось в миллионы.

— В те дни оборонный бюджет был практически не ограничен, — сказал Ричер.

— Не могу поверить, что ему не нашлось другого применения.

— Проект был с какими-то изъянами.

— И тем не менее. Морская пехота могла проводить здесь зимние учения.

— При том что в названии штата есть слово «Южная»?

Они вернулись к машине, забрались в нее и уехали.

15.55. Осталось двенадцать часов.

Далеко на востоке и немного южнее, на базе ВВС Эндрюс в Мэриленде, приземлился самолет. Реактивный самолет бизнес-класса, арендованный армией и приписанный к конвойной роте военной полиции. В нем находились пилот, второй пилот, трое конвойных и заключенный. Заключенным был капитан Четвертой пехотной дивизии из Форт-Худа. Самолет вырулил к ангару, с него спустили лестницу, и заключенного быстро провели к машине, стоявшей на площадке. Его посадили сзади. Встречала его женщина, майор военной полиции. Женщина среднего роста. Стройная. Ее длинные темные волосы были собраны сзади. Загорелая, с темно-карими глазами. В лице ее угадывался ум, властность и вместе с тем недоброе озорство. Она носила орденские планки — «Серебряной звезды» и две «Пурпурного сердца».

— Здравствуйте, капитан. Я майор Сьюзан Тернер, командир сто десятого подразделения военной полиции. Я веду ваше дело. Мы поговорим минутку, а потом вы вернетесь в самолет и полетите обратно в Техас или прямо в Форт-Левенуорт. Вы поняли?

— Я требую адвоката, — сказал капитан.

— Получите, — сказала Сьюзан Тернер.

Капитан молчал.

— У меня плохие новости, — сказала Сьюзан Тернер. — Вы умрете. Именно это вы услышите от адвокатов. Все они скажут, что вас казнят. Вы уже — ходячий покойник.

Капитан молчал.

— То есть пока что сидячий. Вы сидите в машине и слушаете меня. И должны выслушать, потому что перед вами важный выбор: за что вас казнят. Либо Техас казнит вас за убийство жены, либо Левенуорт казнит вас за измену родине. Техасский вариант — люди его отчасти поймут. Послевоенный стресс, долгое участие в боевых действиях, все эти посттравматические дела. Но в случае измены оправдывающих обстоятельств нет. Вашим маме и папе придется продать дом и переехать. Или они не смогут его продать и повесятся в подвале. Подумайте о брате. Столько лет он на вас равнялся? Конец. Должен уволиться из флота. Кто поверит ему в команде? Брату предателя? Может быть, тоже покончит с собой.

Капитан молчал.

— Так вот, предлагаю. Поговорите со мной. Ответьте на мои вопросы, и мы измену спрячем под сукно.

— Ладно, буду говорить, — сказал капитан.

— Ладно, будете говорить с кем?

— Ладно, буду говорить с вами, мэм.

Платон положил трубку. Звонил его пилот и сказал, что в течение суток погода испортится. Опять пойдет снег. Платон знал это и без него. У него было спутниковое телевидение.

Рядом с телевизором висели впритык одна к другой восемнадцать картин маслом. На двух длинных стенах — еще сорок три. И двадцать на другой торцовой стене. В большинстве — второсортные работы третьеразрядных художников. Платон был не простофиля. Он знал, что у него висит. Каждое полотно было сувениром загубленной жизни — и только. Между картинами он набил из медных булавок сотни фигурок в виде перевернутых подков. На каждой подковке висело столько ожерелий и браслетов, сколько могло поместиться. У него были бриллианты, изумруды, рубины и сапфиры. Золотые цепочки, серебряные цепочки, платиновые цепочки. На отдельных булавках висели кольца. Обручальные кольца с камнями и без камней, большие бриллианты.

Это был вопрос времени.

Когда кончились деньги, сколько могут продержаться люди до того, как продадут свои тела? Сколько слоев у человека между поражением и капитуляцией, между падением и гибелью? У бедных людей — никаких слоев. Они нуждались в его продукте, так что, когда кончалась их жалкая зарплата — а это происходило обычно в первый же день, — они выходили на улицы и делали то, что им велено было делать.

С богатыми было иначе. Заработки больше, и хватало на дольше, но не навсегда. А потом начиналось медленное опустошение банковских счетов, расставание с акциями, облигациями. Потом трясущиеся руки рылись в шкатулках с драгоценностями. За ними следовали картины. Когда не оставалось ничего, богатые тоже сдавались — сначала, может быть, в отелях, но в конце концов неизбежно оказывались на улице и делали то, что им велено.

Вопрос времени.

Холланд остановил машину на стоянке и отправился к себе в кабинет. Питерсон и Ричер пошли в пустую оперативную комнату. На столе записок не было, на автоответчике — ничего.

Ричер нажал клавишу пробела на клавиатуре компьютера, экран осветился, и на нем появилось изображение полицейского значка. Он сказал:

— Выясним, кто такой Платон. Кто бы он ни был, кажется, он в этой истории — главная фигура.

Питерсон сел за соседний стол и тронул клавиши своего компьютера. Должно быть, появилось какое-то диалоговое окно, потому что Ричер увидел, как он нажал левым мизинцем клавишу регистра, правым указательным — заглавную букву и потом — еще пять маленьких.

— Ничего, — сказал Питерсон. — Отсылка к «Гуглу», а там — что он греческий философ.

— Других имен, прозвищ не знаете?

Питерсон набрал еще какое-то слово. Девять букв. Вероятно, другое имя, потом пробел, потом «Платон».

Южноамериканец. Гражданство неизвестно. Настоящая фамилия неизвестна. Возраст неизвестен. По слухам, живет в Мексике. По слухам, владеет ломбардами в пяти городах США, подозревается в торговле наркотиками, подозревается в связи с организованной проституцией.

— Славный малый. Больше ничего?

Питерсон вызвал другую базу данных.

— То же самое, — сказал он. — Южноамериканец, настоящая фамилия неизвестна, предполагаемый возраст — сорок с чем-то, предполагаемое место жительство — Мексика, ломбарды в Чикаго, Миннеаполисе, Милуоки, Де-Мойне, Индианаполисе, торговля наркотиками в тех же городах, проституция в тех же городах.

— Выяснили для себя что-то новое? — спросил Ричер.

— Городов раньше не знали.

— А кроме этого?

— Тут предупреждение, насколько он крут. — Питерсон прокрутил текст. — Владеет «Боингом-737». Купил у обанкротившейся мексиканской авиакомпании. — Питерсон прокрутил дальше. — Маленького роста. Четыре фута одиннадцать дюймов. В вас сколько?

— Шесть и пять, — сказал Ричер. — Он фактически карлик.

— Кто-то тоже однажды назвал его карликом и проснулся в больнице с отрезанными ногами.

16.55. Осталось одиннадцать часов.

Сьюзан Тернер вернулась в свой кабинет в Рок-Крике. Она оставила машину на стоянке, вошла через парадную дверь и поднялась по лестнице. Коридор на втором этаже был все таким же узким. На полу — по-прежнему линолеум. По-прежнему слева и справа двери с окнами волнистого стекла, за каждой дверью — кабинет. Ничего не изменилось со времен Ричера, подумала она. В ее кабинете стоял знаменитый стол, на нем — три телефона, эргономичное кресло, картотечные шкафы и два стула для посетителей. У нее был компьютер, подключенный к быстрой и безопасной правительственной сети.

Она села. Писем не было. Из ВВС ничего. Ричер не звонил. Она подключила свой цифровой диктофон к порту USB. Ее разговор с заключенным скопировался в аудиофайл. Программа распознавания речи превратит его в документ. Оба файла будут отправлены по нужным адресам. В Техасе, Флориде и Нью-Йорке пройдут аресты. По делу будет вынесена благодарность, а ее представят к «Бронзовой звезде».

Ричер получил «Бронзовую звезду» давным-давно. Сьюзан Тернер это знала, потому что его личное дело лежало у нее на столе. Джек Ричер, родился 29 октября. В семье военных. Его отец служил в морской пехоте. Мать — француженка. Окончил Уэст-Пойнт. Отслужил тринадцать лет. С самого начала — в военной полиции, и тем не менее постоянно попадал в неприятности. Он говорил то, что необходимо было сказать, и не принимал во внимание, кому он это говорит. Он делал то, что необходимо было сделать, — все равно кому он это делал. Его разжаловали в капитаны за то, что сломал ногу штатскому. Но он не уволился и снова дослужился до майора. Потом возглавил 110-е подразделение. Был первым его командиром. Был награжден «Серебряной звездой», орденом «Доблестного легиона», «Солдатской медалью», медалью «Пурпурное сердце» и медалью «Бронзовая звезда».

«Серебряную звезду» и «Пурпурное сердце» он получил за Бейрут. Когда взорвали американские казармы в Бейруте, Ричер был армейским офицером связи, прикомандированным к морской пехоте. Он получил серьезное ранение и героически вел себя непосредственно после взрывов. Представления ко всем остальным наградам были составлены в общих словах, то есть дела были секретные. Он был сильным человеком. Рана зажила полностью. По немецкой справке, вес его составлял 240 фунтов. Рост — шесть футов пять дюймов. Он находился в отличной физической форме. Двуязычен — английский и французский; приемлемо знает испанский. Превосходно владеет любым ручным оружием и в совершенстве — техникой рукопашного боя.

Его фотография была приколота изнутри к обложке папки. Короткие непослушные волосы. Ярко-голубые глаза. Два шрама — один в углу левого глаза, другой на верхней губе. Широкие плечи, длинные руки с крупными кистями. Насмешливая улыбка выражает терпение и одновременно досаду. Как будто он понимает, что должен сфотографироваться, но сказал фотографу, что дает ему три секунды, после чего запихнет камеру ему в глотку.

В общем, решила Сьюзан, с ним было бы интересно познакомиться; такой человек может оказаться ценным другом, и не дай бог иметь такого врага. Она взяла трубку и позвонила знакомому в ВВС. Новостей не было. Сьюзан положила трубку.

В Мексике к имению Платона катили три черных «рейндж-ровера». В каждом по двое мужчин. Все — местные, лет тридцати с чем-то, все в темных костюмах, все вооружены. Все работали на Платона — а это значит, что все были немного испуганы. До имения оставалось проехать еще одну пыльную милю. Три водителя знали, что за ними наблюдают в бинокль. Три автомобиля остановились, не доезжая до ворот; шестеро вышли из них и смирно стояли на вечерней жаре. Их должны опознать издали. После этого препятствий не будет. Они знали, что залог их хорошего поведения — их сестры, матери, бабки и двоюродные сестры, до которых легко добраться.

Заработал мотор, завращались шестерни, и ворота открылись. Как только последняя машина въехала во двор, они закрылись.

Питерсон доставил Ричера к дому Джанет Солтер. По скрипучей заснеженной дорожке он доехал до террасы, и женщина-полицейский из прихожей впустила Ричера в дом. Джанет Солтер была в библиотеке, читала, сидя в своем кресле. Другая полицейская сидела у окна. Обстановка нормальная. Все тихо.

— Байкеры в самом деле уехали?

— Да, — сказал Ричер.

— Так я теперь в безопасности?

— Нет.

17.55. Осталось десять часов.

Джанет Солтер отправилась готовить ужин. Ночные дежурные проснулись и спустились на первый этаж. В доме царило спокойствие. За окнами ничего, кроме снега.

И тут зазвонил телефон.

Ричер как раз находился в прихожей — хозяйка окликнула его и попросила взять трубку. Звонил Питерсон из полиции:

— У меня тут кое-что есть, хочу, чтобы вы посмотрели.

— Я не могу отсюда уйти.

— Я заберу вас и сразу же привезу обратно.

— А если в это время дадут сирену?

— Все равно привезу. Жизнью детей клянусь.

Приехав, Питерсон сказал Джанет Солтер, что заберет Ричера на четверть часа. Пообещал, что никто из охраны не покинет дом, пока не вернется Ричер. Ее это явно обеспокоило, хотя в обещании Питерсона сомневаться не приходилось.

Ричер оделся, сел в машину Питерсона, и через пять минут они уже были в полиции.

Питерсон сел к компьютеру и стал двигать мышью. Посреди экрана появился устойчивый квадрат. Стрелка стояла в его центре.

— Видеонаблюдение, — сказал Питерсон. — Комната свиданий в тюрьме. Запись цифровая. Послали нам электронной почтой. Это байкер и адвокат. Запись сегодняшняя.

Питерсон щелкнул по стрелке. Серый квадрат превратился в зернистую цветную картинку комнаты для свиданий. На стуле сидел человек в сером костюме, лицом почти вплотную к стеклу. По другую сторону сидел человек в тренировочном костюме. У него были длинные черные волосы и борода с проседью.

— Теперь слушайте, — сказал Питерсон.

Адвокат произнес шепотом:

— Знаете, древние греки говорят нам, что шесть часов ожидания решают все наши проблемы.

Питерсон поставил на паузу.

— Древние греки? Например, древнегреческие философы? Платон был древнегреческий философ. Это код.

Ричер кивнул.

— Когда это записано?

— Сегодня в два часа дня. Шесть часов ожидания дают нам восемь. Сейчас шесть. То есть им еще осталось два часа. Две трети времени они истратили.

— Проиграйте еще раз, — глядя на экран, сказал Ричер.

Питерсон включил запись. Скрипучий тихий голос адвоката. «Древние греки говорят нам, что шесть часов ожидания решают все наши проблемы».

— Мне слышится в этом другое. Он не говорит, что в их распоряжении шесть часов и где-то в какой-то неизвестный момент их проблемы могут разрешиться. По-моему, он говорит, что через шесть часов произойдет что-то такое, что позволит их решить.

— Что же может произойти?

— Дадут сирену. Это у них единственный способ добраться до миссис Солтер.

— Как адвокат может это устроить?

— Сам он не может. А вместе смогут. Что там делается в восемь часов? Ужинают? Кормежка — удобное время для беспорядков.

— Они ужинают раньше.

Питерсон побелел. О господи, в восемь их пересчитывают. Разводят по камерам на ночь и проверяют по списку. Предположим, кто-то сбежал днем. Обнаружится, что одного нет. Через минуту после восьми нажмут тревожную кнопку.

Они сразу вернулись к Джанет Солтер. Ужин был почти готов. Спагетти с соусом и салат. Джанет Солтер предложила накормить и Питерсона. Питерсон согласился. После этого он вышел из кухни в гостиную и позвал с собой Ричера:

— Если дадут сирену, я останусь здесь.

— Хорошо, — сказал Ричер.

— Двое лучше одного.

— Всегда.

— Вы вооружены?

— Да. И миссис Солтер тоже.

— Откуда он появится?

— С фасада, в машине. Иначе слишком холодно.

— Мы можем что-то сделать заранее?

— Нет, — сказал Ричер.

— Можем предупредить тюрьму. Если сирену дадут прямо сейчас, этот человек будет не готов.

— Нам это не нужно, — возразил Ричер. — Мы хотим, чтобы он появился на дорожке в две минуты девятого.

Платон вышел из дома и увидел цепочку стоявших вплотную «рейндж-роверов». Шестеро, приехавшие в них, стояли парами, подняв головы, в темных очках. Платон посмотрел на приехавших. Их можно было бы описать разными словами. Проще всего: «расходный материал».

Он посмотрел на машины. Надо было выбирать. Он никогда не занимал одно и то же место в кортеже. Предсказуемо. Опасно.

Он показал головой на третью машину. Один из тех, кто стоял рядом с ней, открыл заднюю дверь. Платон влез в машину. Устроился сзади. Двое сели спереди. Двери закрылись. Кортеж двинулся к выходу. При его приближении ворота открылись.

В кухне Джанет Солтер за столом теснились семь человек, но всем было уютно. Женщины-полицейские обрадовались случаю поболтать. Ричер с Питерсоном по молчаливому соглашению решили отложить разговор до того времени, когда это станет необходимым. И присоединились к общей беседе.

После ужина убрали со стола. Дневная смена ушла наверх. Ночные отправились в прихожую и библиотеку. Джанет Солтер взяла свою книгу. Ричер и Питерсон перешли в гостиную.

18.55. Осталось девять часов.

Питерсон поглядывал на свои часы. Ричер вел отсчет времени мысленно. Семь часов. Пять минут восьмого. Десять минут. На улице никакого движения. Питерсон вынул из кобуры «глок», проверил и сунул обратно. У Ричера «смит-вессон» лежал в кармане брюк. Проверять, там ли он, нужды не было. Ричер чувствовал его тяжесть.

Питерсон стоял у окна. Ричер сел в кресло хозяйки. Он думал о взлетно-посадочной полосе, о старом каменном здании и деревянных домиках. В особенности — о первом. Он спросил:

— У Ким есть сестра?

— Нет, — ответил Питерсон.

— Эта девушка, которую я видел в домике. Как будто что-то знакомое. Или она просто распространенный местный тип, или похожа на кого-то, кого я видел в первый вечер здесь. А единственная женщина, которую я видел в первый вечер, — Ким.

— И старушек в автобусе.

— Никакого сходства.

— Как же выглядела эта таинственная девушка?

— Высокая и худая, блондинка.

— Мы все тут высокие и худые блондины.

— Вот именно.

— Но вы нас различаете.

— Если очень постараюсь, — сказал Ричер.

В половине восьмого Ричер услышал шаги Джанет Солтер в прихожей. Она вошла в гостиную и спросила:

— Что сейчас должно произойти?

Питерсон ответил вопросом на вопрос:

— Почему вы решили, что должно?

— Потому, мистер Питерсон, что вы здесь, а не дома. И потому, что мистер Ричер еще молчаливее, чем обычно.

— Ничего не должно произойти, — сказал Питерсон.

— В восемь часов в тюрьме пересчитывают заключенных, — объяснил Ричер. — Мы думаем, что одного недосчитаются.

— Побег?

— Мы думаем, что он уже произошел. Его обнаружат, когда посчитают по головам.

— Понимаю.

— Я не уеду, — сказал Питерсон.

— Я благодарна вам за заботу, но настаиваю, чтобы вы уехали. Вы наш следующий начальник полиции. В интересах города этому ничто не должно помешать.

— Смешно. Я не могу уехать. И не уеду.

— Уедете.

Без десяти восемь дом затих. Барабанной дробью от одного к другому обитателю передавался страх. Полицейская в прихожей поднялась с нижней ступеньки и встала за дверью. Та, что в библиотеке, подошла ближе к окну. Питерсон наблюдал за улицей. Джанет Солтер подравнивала книги на полках в гостиной. Ричер развалился в кресле. С закрытыми глазами.

Тикали часы.

19.55. Осталось восемь часов.

8

Часы в голове Ричера сказали: ровно восемь. Ничего не произошло. Мир снаружи как будто замер. Одна минута девятого. Ничего не произошло.

Две минуты девятого. Ничего не произошло.

Питерсон взглянул на Ричера. Ричер пожал плечами.

Три минуты девятого.

Четыре минуты.

Пять. Шесть. Ничего не произошло. Сирены не было.

В 20.15 они перестали тревожиться. Питерсон был уверен, что с проверкой в тюрьме опоздать не могли.

— Вы уверены? — спросил Ричер.

— Абсолютно, — ответил Питерсон.

— Тогда подтвердите свои слова делом. Езжайте домой.

И Питерсон уехал. Он подождал еще пять минут, потом оделся, сел в машину и уехал.

Джанет Солтер перестала поправлять книги и уселась читать. Полицейская в прихожей снова села на нижнюю ступеньку лестницы. Полицейская в библиотеке отступила от окна.

Ричер пошел на кухню и включил кофеварку. Налил себе кружку и сделал глоток.

В половине девятого зазвонил телефон в прихожей. Полицейская поднялась со своей ступеньки и подошла к столику. Просили Ричера. Голос из Виргинии. Ричер сел и взял трубку. Голос сказал:

— Сорок тонн неиспользованных предметов снабжения для летного состава. Хранятся со Второй мировой войны.

— Расплывчато.

— Мой человек сделал все, что мог, и выяснил только это.

— Какого рода излишки могли образоваться после Второй мировой войны?

— Все изменила атомная бомба. Раньше им нужно было много самолетов с маленькими бомбами, потом стало меньше самолетов с большими бомбами. К тому же перешли с винтовых на реактивные. Может быть, там сорок тонн старых кожаных шлемов.

— Ясно, — сказал Ричер. — Спасибо.

— Мой клиент заговорил. Тот, что в Форт-Худе. Как вы и предсказывали.

— Рад слышать.

— Я у вас в долгу.

— Нет, мы квиты.

— Нет, я должница. Это мое первое большое задание.

— В самом деле? Давно вы на этой работе?

— Две недели.

— Я удивлен. По разговору можно было подумать, что вы здесь вечность.

— Не уверена, что это комплимент.

— Задумывалось именно так. Вам полагалось бы сейчас праздновать, а не сидеть на работе.

— Я отпустила своих людей.

— Правильное решение. Все заслуги припишите им. Они будут признательны, а начальство и так поймет, кто сделал работу.

— Так вы поступали?

— Всегда. Изображал, будто ничего особенного сам не сделал. Правда, чаще всего так оно и было.

— Ваше личное дело говорит о другом.

— Вы все еще просматриваете это старье? В смысле информации у нас очень неравное положение.

— Старик, жизнь вообще дрянь.

— Как вы меня сейчас назвали?

— Пытаюсь походить на блондинку из Калифорнии.

— Понял. Вы не блондинка и не из Калифорнии.

— Это не страшно?

— Брюнетка тоже годится. Глаза карие?

— Угадали.

— Длинные волосы, да?

— Длиннее, чем следует.

— Великолепно. Нравится в армии?

— Вам нравилось?

— У вас мое личное дело, — сказал Ричер.

— А я частенько думаю, если армия была вам так противна, надо было уволиться, пока увольнение было благопристойным.

— Я просто хотел исправить то, что в ней неправильно.

— Только с чином своим не соразмеряли.

— Это я в конце концов понял. — Ричер окинул взглядом прихожую. Картины маслом, персидский ковер. Всю информацию, какую он мог получить из 110-го, он получил.

— Что вы вообще делаете в Южной Дакоте?

— Мой автобус попал в аварию. И я здесь застрял.

— Вы хорошо себя ведете? У вас в личном деле всякий раз ставят отметку, когда постороннее учреждение наводит о вас справки. ФБР или местный отдел полиции. За последние двенадцать лет у вас отметок до черта и больше.

— Отсюда запрашивали за эти два дня?

— Копия отправлена Томасу Холланду в болтонское отделение полиции.

— Ее начальник. Вероятно, обычный запрос. Он хотел узнать, пригоден ли я, потому что ему нужна моя помощь.

Долгая пауза. Пора заканчивать.

— Как вас зовут? — спросил он.

— Сьюзан.

Снова долгая пауза. Пора заканчивать.

— Попросите вашего летчика попробовать еще раз. Добро наверняка доставили по воздуху. Должны быть накладные.

— Попрошу.

— Позвоните мне?

— А как же, — сказала она.

Ричер перешел в гостиную. Миссис Солтер спросила:

— Как она?

— Кто?

— Женщина в Виргинии.

— Отлично. — Ричер подошел к окну и посмотрел на улицу. Снег, лед, полицейская машина. — Все тихо, — сказал он.

— Вы думаете, в тюрьме штата и в федеральной тюрьме проверка происходит в тот же час, что и в окружной?

— Думаю, да.

— Тогда какое-то время нам ничто не угрожает. Головы пересчитаны, и до утра массовых беспорядков быть не может.

— Надейся на лучшее, планируй в расчете на худшее.

— Это ваш девиз?

— Один из многих.

— А какие еще?

— Никогда не прощай, никогда не забывай. Сделай раз, и сделай правильно. Что посеешь, то и пожнешь. Планы летят к чертям после первого же выстрела. Служить и защищать.

— Я впервые напугана. Это очень животное чувство, да?

— Это выбор, — сказал Ричер. — И ничего больше.

— Все ведь боятся смерти.

— Смотря какую форму она примет — так я думаю.

Они замолчали. Потом Ричер спросил:

— Вы давно ушли на покой?

— Чуть больше десяти лет назад.

— Значит, вернулись сюда до того, как построили тюрьму?

— За несколько лет до этого. Тогда город был другим.

— Каким же?

— Душевнее, — сказала Джанет Солтер. — Спокойнее. Вполовину меньше. Начальник полиции Холланд был молодым семейным человеком. Как сейчас Эндрю Питерсон.

— Что случилось с женой Холланда?

— Рак… Их дочери Лиз было тогда пятнадцать лет. Это тяжело для ребенка, но она как будто справилась. Ее назвали в честь матери. Маму звали Бетти, а ее — Лиз. Они были очень похожи во всем. Холланду это вряд ли облегчило утрату, но и он как-то сумел ее пережить.

Джанет Солтер умолкла. Ричер не знал, остаться ему в комнате или уйти.

— Присядьте, — сказала она.

Он сел.

— Вам не холодно? — спросила она.

— Нисколько, — сказал Ричер. Древняя батарея под окном грела отлично. Он представил себе гудящий котел в подвале. Постоянное отопление, круглые сутки. Не то что в фермерском доме Питерсона. Железная дровяная печь, закрываемая на ночь, остывающая, едва теплая к утру. С минуту он смотрел в пространство. И вдруг сказал:

— Дурак.

— Кто?

— Я. Мне надо позвонить.

Ричер вышел и набрал домашний номер Питерсона.

К телефону подошла Ким. Ричер назвался и сказал:

— Извините, пожалуйста, что беспокою, но мне надо поговорить с Эндрю.

Питерсон взял трубку.

— Неприятности? — спросил он.

— Наоборот. Я знаю, где ключ от каменного здания.

20.55. Осталось семь часов.

Ричер держал трубку, а Питерсон минуту обсуждал с собой, что делать дальше. Наконец он сказал:

— По камерам их развели час назад, так что сирены не будет. Он, наверное, может прийти и без сирены, но в таком случае у него на пути будет много народу. Четверо в доме, трое на улице. Так что особого риска нет, если вы сейчас съездите. Согласны?

— Большого риска нет, — повторил Ричер.

— Я подберу вас через десять минут.

Ричер вернулся в гостиную и объяснил миссис Солтер, куда уезжает. Спросил:

— Если полицейским придется уехать, что вы делаете?

— Запираюсь с револьвером в подвале.

— Когда?

— Сразу, наверное.

— Правильно, — сказал Ричер. — Сразу же, немедленно, раньше, чем полицейские выйдут за дверь. Вы запретесь и останетесь там, пока я не вернусь. И даже если полицейские не уедут, но вы почувствуете что-то неладное или кто-то из них насторожится.

— Спущусь. Обещаю.

Ричер кивнул. Он вышел в прихожую и влез в свою исполинскую парку. Нащупал карман — на месте ли шапка, перчатки, револьвер. Порядок, все на месте. Зазвонил телефон. Подошла та, что сидела на ступеньках, и передала трубку Ричеру.

— Да, — сказал он, думая, что это Питерсон.

Голос из Виргинии произнес:

— Мы нашли накладную на часть груза. Сорок тонн военных излишков с аэродромов времен Второй мировой войны в Восточной Англии. В середине пятидесятых многие из них закрывали.

— Там указано, какого рода излишки?

— В общих словах — предметы для обеспечения экипажей и, в частности, назван производитель, фирма, которую никто не помнит, и товарный код, которого уже никто не понимает.

— Какой код?

— N06BA03.

— Ничего мне не говорит.

— Что угодно может быть — хоть шлемы.

— Сорок тонн шлемов из Европы наши не повезли бы по воздуху. Дешевле раздать или сжечь.

— А вдруг это что-то такое, чего мы не могли раздать. Или продать. Или сжечь. Из соображений секретности.

— Кто производитель?

— Фирма называется «Лаборатории „Корона“».

— Повторите?

— «Лаборатории „Корона“».

Ричер выругался:

— Нет, они надо мной издеваются, что ли?

— Ричер, что такое?

— Мне надо идти.

Как только показались фары Питерсона, Ричер вышел из двери. Спустился с террасы и торопливо пошел по дорожке к улице. Мороз обрушился на него, как удар молотка. Машина подъехала, Ричер сел в нее. Из печки дул теплый ветер. Ричер не снял ни шапку, ни перчатки. Питерсон развернулся и выехал на главную улицу. С нее свернул направо, на юг. Дорога была пустынна.

Через десять миль они снова повернули и поехали параллельно шоссе. Ярко светила луна. Снова повернули направо, на извилистый проселок. Наконец показалась старая взлетно-посадочная полоса. Они вспрыгнули на нее, промчались оставшиеся две мили и увидели красные габаритные огни стоящего автомобиля. Автомобиль был пуст. «Форд-краун-виктория».

— Это машина Холланда, — сказал Питерсон.

Они нашли Холланда в дверях первого домика.

— Какого черта вы здесь делаете? — спросил он.

— Ричер догадался, где спрятан ключ, — сказал Питерсон.

— Мне все равно, кто о чем догадался. Вам нельзя было приезжать. Это полная безответственность. Что, если дадут сирену?

— Не дадут. Камеры заперты, заключенные пересчитаны.

— Вы верите, что там порядок? Эндрю, у них там бардак. Если вы думаете, что они пересчитывают людей каждый вечер, тогда я продам вам участок на берегу моря.

— Что вы хотите сказать? Что там могут неверно сосчитать заключенных?

— Ставлю доллар против дырки от бублика, что там не было проверки. У них там ночные обходы, дорогой мой. По расписанию — десять, каждый час. Думаю, они девять пропускают. Но когда-то все-таки обходят тюрьму, проверяют кровати, делают то, что должны были сделать в восемь часов.

— Серьезно? Нам надо вернуться?

Холланд помешкал с ответом:

— Нет, в худшем случае миссис Солтер останется одна на пять минут. Все равно, конечно, риск, но вам не стоило приезжать.

— А вы почему здесь? — спросил Ричер.

Холланд повернулся к нему:

— Потому что я сообразил, где ключ.

— Где же? — спросил Питерсон.

Ключ был внутри керосиновой печки, в первом домике. Отличный тайник. Горячий — сразу там искать не стали бы; но теперь он остыл. Как дровяная печь у Питерсонов. Из Виргинии посоветовали: сожгите дом и просейте золу, у летчиков ключ может быть сделан из того же материала, что боеголовки. Он уцелеет. И в Виргинии не ошиблись. Он уцелел. Ричер достал его из печки и отдал Холланду. Холланд пошел с ним к двери каменного здания. Вставил в скважину. Повернул. Замок легко открылся.

Ричер нажал на ручку двери. Она повернулась на шестьдесят градусов, как в банковском сейфе. Сама дверь была очень тяжелая. Но открылась. Внутри было черно.

— Давайте фонари, — сказал Холланд.

Питерсон бросился к машинам, залез в обе и вернулся с тремя фонариками. Они включили фонари, и осветился голый бетонный бункер двадцать футов шириной, тридцать длиной и высотой в два этажа. В центре бетонного пола начиналась винтовая лестница, уходившая в круглую шахту. Лестница была сварена из простых стальных профилей. Рядом с люком из пола выходили две толстые вентиляционные трубы.

Ричер перегнулся через перила лестницы и посветил фонарем вниз. Не увидел ничего, кроме ступенек. Спиралью, нанизанной на стальную трубу, они уходили вглубь и терялись во мраке.

— Я пойду первым, — сказал Питерсон.

21.55. Осталось шесть часов.

Ричер дождался, когда голова Питерсона спустится на семь футов, и полез следом. Шахта была тесная. При строительстве возникли трудности. Из Виргинии ему зачитали документы, полученные по факсу: в проекте были ошибки, не учтен характер породы. Ричер задевал плечами с одной стороны бетон, а с другой — трубу. Но главное неудобство доставляли ноги. Они были слишком велики. Ступени винтовой лестницы сужаются от периферии к центру. Ричер всю дорогу спускался на пятках.

Они спускались, Питерсон первым, за ним Ричер, потом Холланд. Пятьдесят футов, сто. Они все спускались, штопором, вниз и вниз. Воздух был сухой и неподвижный. И теплый. Двести футов. Потом Питерсон сказал снизу:

— Кажется, я на месте.

Стуча каблуками, Ричер спустился за ним и замер в глубоком подземелье. Потом сел на предпоследнюю ступеньку. Лестница заканчивалась в бетонной камере, круглой, как втулка. Размером с большую комнату. От нее наподобие колесных спиц отходило восемь коридоров. В коридорах — тьма. Пол камеры был плоский, гладкий и сухой. Стены ровные, гладкие и сухие. Потолок ровный, гладкий и сухой. Опрятное, чистое сооружение. Прекрасно соответствовавшее своему назначению. Убежище для детей.

Что делало его непригодным для иных целей — это потолки высотой меньше пяти с половиной футов. Круглая камера и коридоры-спицы были вырыты в узком пласте между двумя слоями неподатливой скальной породы. Низкий потолок был необходимой уступкой геологии, но разместить здесь детей позволял. Для взрослых нормального роста помещение не годилось. Не годилось для учений морской пехоты и любых других военных целей. Питерсон углубился в коридор на четыре шага и ковылял на полусогнутых, сгорбившись, с опущенной головой.

При том что ростом он был дюйма на три ниже Ричера.

Ричер снова встал. Он стоял на нижней ступеньке. На девять дюймов выше пола. Потолок камеры был на уровне его пояса. Верхняя часть торса располагалась еще в лестничной шахте.

Холланд остановился позади него вплотную.

— Мы не услышим сирены.

— Ваш мобильник работает?

— Здесь он бесполезен.

— Тогда лучше поторопиться.

У Ричера был выбор: идти на коленях или ехать на заду. Он предпочел второе. Медленно и неизящно, но не так болезненно. Он слез с последней ступеньки, сел и осторожно прополз ярд, как ребенок, изображающий паука. Перед ним с низкого потолка спускались две вентиляционные трубы, на фут не доходя до пола.

Попахивало керосином. Ричер прополз еще ярд. Холланд тоже спустился в камеру, пригнулся и обвел лучом фонаря стены.

— Восемь выходов, — сказал он. — За которым лаборатория?

— Лаборатории нет, — ответил Ричер.

— Должна быть. Есть метедрин, значит, есть лаборатория.

— Была лаборатория, — сказал Ричер. — Когда-то, давным-давно. Но не здесь. Это было большое производство в Нью-Джерси или в Калифорнии.

— О чем вы говорите?

Ричер посветил фонарем на пол и двинулся по дорожке черных черточек, оставленных чьими-то каблуками. Дорожка вела к проему напротив лестницы.

— Идите за мной, — сказал он.

Это была потная работа. Он снял шапку и перчатки, расстегнул куртку. Двинулся дальше. Холланд и Питерсон заковыляли за ним, пригнувшись.

Ричер добрался до проема и посветил в коридор. Это был туннель длиной футов сто. Левая сторона его представляла собой ничем не загороженную дорожку. Правая же — стофутовую бетонную полку два фута высотой. Спальная комната, догадался он, и представил себе постели, разложенные вдоль нее, одна за другой, изголовье к ногам, может быть, десятка два. Но для сна ею не пользовались. Матрасов не было. А лежали на этой полке военные излишки, доставленные сюда пятьдесят лет назад по воздуху с американских авиабаз в Европе. То, чем обеспечивались экипажи самолетов. Сотни и сотни кирпичей белого порошка, завернутых в пожелтевшую кальку, каждый со штемпелем в виде короны с тремя зубцами и шариками на концах.

— Невероятно, — сказал Питерсон.

Пачки были составлены штабелями по сто штук — десять в высоту и десять в глубину, и таких штабелей было сотни полторы по всей длине полки. Тысяч пятнадцать, за вычетом тех, что были взяты. Холланд спросил:

— Здесь сорок тонн?

— Нет, — ответил Ричер. — Здесь, думаю, примерно треть. Должны быть еще два таких склада.

— Это сумасшествие, — сказал Питерсон. — Для чего они понадобились?

— Для воздушных экипажей Второй мировой войны, — сказал Ричер. — По большей части — бомбардировщиков. Под конец войны их полеты длились по двенадцать часов. Вглубь Германии, Берлин и обратно, изо дня в день. В каждом полете они делали то, чего никогда не делалось, — в смысле точности и выносливости. Потери были ужасные. Летчиков неотступно преследовал страх — пока усталость не отшибала все мысли. Держаться они могли только на таблетках, на психостимуляторах.

— Тут нет таблеток.

— Иногда это были таблетки, иногда — водные растворы, иногда рекомендовали вдыхать. Это входило в стандартное обеспечение, как еда и боеприпасы.

— И столько осталось? Почему здесь?

— Выбросить не могли. Продать не могли. И сжечь было невозможно. Вся Европа двинулась бы от этого дыма.

Они замолчали и только смотрели на полку. Молчание прервал Холланд:

— Давайте найдем остальное.

Остальное находилось в двух соседних туннелях слева от этого. Такие же стофутовые полки, такие же аккуратные штабеля.

Холланд с широкой улыбкой опустился на колени:

— Девяносто тысяч фунтов. Управление по борьбе с наркотиками теперь к нам прислушается. Это будет захват самой большой партии наркотиков в истории. И благодаря нам, малышам, болтонскому отделению полиции в Южной Дакоте.

— Поздравляю, — сказал Ричер. — Но не все так гладко. Платон обнаружил это за год до вас.

— Как?

— Слухи и логика — так я думаю. Он знал, что метедрин использовали в войну. Знал, что где-то должны храниться излишки, и отследил их. Может быть, у него есть свои люди в авиации. Поэтому, наверное, мы и нашли накладную. Она лежала где-то на самом верху пачки. Значит, ее кто-то уже искал.

— Не верится, что байкеры могли все это оставить. Наверное, было громадное искушение кое-что прихватить.

— Мне представляется, что, если Платон не велит вам что-то трогать, вы и не тронете.

Ричер продвинулся чуть глубже в туннель. От главного туннеля отходил вбок поперечный коридор. Ричер протиснулся туда и вскоре очутился в соседнем туннеле. Продвинувшись по нему дальше, обнаружил еще два поперечных хода. Это был лабиринт. Восемь радиальных коридоров и три незаконченных кольцевых. Одни поперечные отходили налево, другие направо.

— Посмотрите на это, — послышался голос Питерсона.

Ричер не мог понять, откуда идет голос. Он разносился по всем туннелям, гулкий, умноженный эхом.

— Где вы? — крикнул Ричер.

— Я здесь.

Это сообщение мало что прояснило. Ричер пробрался обратно в круглую камеру и спросил еще раз. Питерсон был в соседнем туннеле. Ричер дополз до него. Питерсон разглядывал цистерну с горючим — большое уродливое сооружение, сваренное из вогнутых стальных полос, достаточно узких, чтобы их можно было спустить по вентиляционным трубам. Цистерна была большая, тысяч на двадцать литров. Пахло керосином. Ричер вспомнил бензовоз, с которым едва разминулся на заснеженном проселке.

— Замечательно, — сказал он. — Мы на глубине две сотни футов с пятью тысячами галлонов авиационного горючего.

— Почему авиационного? — удивился Питерсон. — Пахнет керосином.

— Реактивные самолеты летают на керосине. Тут его гораздо больше, чем нужно для отопления домиков. А получили они его только что. Они уже знали, что уезжают. И расчистили взлетную полосу. Так что надо ждать самолет. По-видимому, скоро.

— Как они наполнили цистерну на такой глубине?

— Подогнали машину к двери и спустили шланг по вентиляционной трубе.

Их позвал Холланд:

— Смотрите, что тут есть.

Он был в противоположном от них туннеле. Ричер с Питерсоном перешли к нему. Он светил фонарем то рядом, то вдаль, водя лучом по всей стофутовой полке. Это было что-то из области сказок. Как пещера Аладдина.

В луче фонаря блестело золото, серебро, платина, вспыхивали бриллианты, зажигались темно-зеленые изумруды, сочные рубины. И освещались старые, приглушенные краски полотен — пейзажей, портретов в позолоченных рамах.

— Невыкупленные залоги из ломбардов Платона, — сказал Питерсон.

— Бартер, — предположил Ричер. — В обмен на его наркотики.

— Может быть, и то и другое, — сказал Холланд.

Они углубились в туннель. Устоять перед соблазном было невозможно. Полка была площадью с хорошую комнату. И вся заставлена. Среди драгоценностей попадались изысканные. Некоторые картины были превосходны. И все до одной вещи были печальны. Овеществленное отчаяние.

— Пойдемте, — сказал Ричер. — У нас есть дела поважнее.

Подъем был долгим и утомительным. Ричер считал ступени. Их оказалось 280. Все равно что подняться на двадцатый этаж. Воздух становился все холоднее. Под землей было около нуля. Наверху, вероятно, минус тридцать. Еще на трети подъема Ричер застегнул куртку, надел шапку и перчатки.

Они немного передохнули внутри здания. Питерсон собрал фонари. Холланд стоял, держась за перила лестницы. Он тяжело дышал, и лицо у него было красное. Ричер сказал ему:

— Вам надо позвонить.

— Позвонить?

— Могли дать сирену, пока мы были внизу.

— В таком случае мы все равно опоздали. — Холланд вынул телефон, набрал номер. Назвался, задал вопрос, выслушал ответ. — Все спокойно. Иногда риск оправдывается.

Он дождался, когда Питерсон уйдет с фонарями к машинам, повернулся к Ричеру и сказал:

— Мы с вами догадались, где ключ. Вы знали, что там метедрин. Но я хочу, чтобы заслуга в этом принадлежала Эндрю. Он будет следующим начальником полиции. Это поднимет его в глазах наших ребят. И в его глазах. Его хорошо примут.

— Не вопрос, — отозвался Ричер.

Ричер задвинул дверь. Холланд запер ее и положил ключ в карман. Холланд снял на морозе правую перчатку и протянул руку Питерсону. Питерсон стащил свою и пожал ему руку.

Холланд наклонился в машину, снял с приборного щитка микрофон рации и вытащил наружу, на всю длину шнура. Он нажал клавишу «сигнал всем постам» и заговорил:

— Леди и джентльмены, сегодня заместитель начальника полиции Питерсон обнаружил хранилище наркотиков, по моему мнению самое большое в истории страны. Завтра, с началом рабочего дня, он позвонит в Управление по борьбе с наркотиками, сообщит подробности, и через полминуты после этого наше отделение станет одним из самых знаменитых в США. Я поздравляю его. Так же как и вас всех. Еще один успех в долгой и безупречной традиции. — Он выключил микрофон и бросил на сиденье.

— Спасибо, шеф, — сказал Питерсон.

— Не за что, — ответил Холланд. — И все же вам не следовало приезжать.

22.55. Осталось пять часов.

В тысяче семистах милях к югу караван Платона из трех внедорожников остановился перед неприметными воротами в сетчатой ограде гражданского аэродрома. Там была взлетная полоса, ангары, офисы и бетонная стоянка для самолетов. Они стояли ровными рядами.

У Платона был «Боинг-737», самая большая машина на аэродроме. Самолету было двадцать лет. Платон был третьим его владельцем. Краску с самолета счистили до алюминия и покрыли серым лаком, придав металлу темный, зловещий блеск. Он был отполирован, как выставочный автомобиль. Платон им гордился. «Рейндж-роверы» не свернули на дорогу вдоль ограды. Они поехали напрямик, по траве, через рулежные дорожки, через взлетную полосу. Почтительно обогнули «боинг» по широкой дуге и остановились. Шестеро вылезли и образовали небольшое каре. Платон встал в его центре. К передней двери «боинга» уже был подвезен трап. Трое поднялись по нему. Через минуту один из них высунул голову и кивнул. Можно идти.

Платон поднялся и занял свое место — 1А в переднем ряду слева. Маленькое пространство для ног перед переборкой его не стесняло. Салон первого класса остался нетронутым. Четыре ряда по четыре широких кожаных кресла. А позади салон эконом-класса был полностью оголен. Пустой фюзеляж. Самолет был рассчитан на 180 пассажиров, а двадцать лет назад средний вес пассажира, включая сдаваемый багаж, определялся в двести фунтов. Таким образом, грузоподъемность составляла 36 тысяч фунтов. Платон сидел, его подручные проверяли снаряжение: теплую одежду, алюминиевые лесенки, автоматическое оружие, провизию и воду. В семи рюкзаках лежали запасные магазины и фонари.

Каждая лесенка весила двадцать фунтов. Лесенок было четыре. Их оставят там. Лучше взять сорок лишних кирпичиков в пергамине, чем четыре ненужные лесенки.

То же самое, разумеется, с шестью ненужными людьми. Их оставят там. Что лучше: 900 фунтов расходной плоти и крови или 450 кирпичиков метедрина? Никакого сравнения. Пилоты закончили предполетный осмотр. Первый пилот вышел из кабины. Платон встретился с ним взглядом и кивнул. Пилот вернулся на место и запустил двигатели. Самолет вырулил на полосу, набрал скорость и величественно поднялся в ночное небо.

Ричер вернулся в город с Питерсоном. Холланд ехал за ними в своей машине. В начале улицы Джанет Солтер Ричер вылез и дошел до дома. Джанет Солтер еще не спала. Она спросила:

— Успешно?

— Пока что да, — сказал Ричер.

— Позвоните в Виргинию. Прошлый раз вы были ужасно невежливы.

Ричер вылез из своей парки, повесил ее и сел на стул в прихожей. Набрал знакомый номер. Попросил Аманду. Сказал:

— N06BA03 — это фармацевтический код метамфетамина.

— Сорок тонн?

— Почти нетронуты.

— Ничего себе. Что вы намерены делать?

— Ничего. Этим займется местная полиция.

— Как могли затеряться в системе сорок тонн метедрина?

— Не знаю. Ценности вдруг меняются, военные — на мирные. Может быть, поэтому они спрятали его за кодом, а потом вообще о нем забыли. С глаз долой — из сердца вон.

Она не ответила.

— О Каплере ничего?

— Уволился без объяснения причин. Порочащих данных нет. Или он чист, или кто-то за ним подчистил.

— Хорошо, — сказал Ричер. — Спасибо.

— Что-нибудь еще?

— Нет, здесь мы, по-моему, разобрались.

— Тогда до свидания?

— Похоже на то. Удачи, Сьюзан. И спасибо.

— Не стоит благодарности.

Она отключилась. Ричер положил трубку и еще посидел с закрытыми глазами. Потом встал и ушел на кухню. Джанет Солтер наливала из крана воду в стакан. Она собиралась спать. Прежде чем уйти к себе, Ричер еще раз обошел дом. Свет не включал, занавески оставил раздвинутыми. Улица была пуста. Только автомобиль, и в нем полицейский. Тишина.

Тишина в доме длилась не больше десяти секунд. Затрещала сначала одна, потом две, потом три, потом четыре полицейские рации, заиграли мобильные телефоны, распахнулись двери, раздался топот на лестнице, и люди заговорили все разом, громко, испуганно, в ужасе.

Ричер выбежал из комнаты в прихожую. Четверо женщин-полицейских стояли на ковре — две в форме, две в пижамах, все говорили в телефоны, бледные, потрясенные. Ричер спросил:

— Что такое?

— Эндрю Питерсона убили.

9

Пришел полицейский из машины на улице и добавил суматохи. Из бестолкового говора Ричер выцедил факты. Картина получалась такая: согласно последнему распоряжению Холланда об усиленном режиме несения службы все были подняты по тревоге. Город патрулировали с особой бдительностью. Полицейский Монтгомери, из новых, заехал на автостоянку к северо-востоку от центра и увидел автомобиль Питерсона, как будто бы пустой, с работающим мотором, опущенным стеклом в окне водителя, упершийся бампером в кирпичную стену. На переднем сиденье лежал мертвый Питерсон с пулей в голове.

Ричер подошел к окну гостиной и смотрел на безмолвную улицу, оставив полицейских наедине с их горем. Он слышал их голоса. Сейчас они переживали короткую фазу, когда люди отказываются верить известию. Может быть, все не так. Доклады с места бывают неточны. А раны в голове иногда создают ложное впечатление. Но в девяноста девяти случаях из ста надеяться на лучшее — значит впустую тратить время. Ричер это знал. Он был оптимистом, но не был фантазером.

Дурную весть подтвердил через пять минут начальник полиции Холланд. Он приехал, припарковал машину и вошел в дом. Три пункта в его программе. Первый: он хотел лично сообщить новость подчиненным. Второе: их мысли должны обратиться к исполнению обязанностей. Он приказал мужчине-полицейскому вернуться в машину на улице, дневной смене — вернуться в спальню, одной ночной дежурной — в библиотеку, а другой — следить за входом. Он был приличным начальником. Не вполне соответствовал должности, но ходить и говорить еще мог. Ричер встречал таких начальников полиции, которые и на это не были способны в критический момент. Третьим пунктом в программе Холланда было что-то среднее между приглашением и приказом. Он попросил Ричера поехать с ним и осмотреть место преступления.

Шум поднял Джанет Солтер с постели, и сейчас она скрывалась на кухне. Там ее и нашел Ричер. Револьвер был у нее в кармане.

— Я знаю, что делать. Подвал, револьвер.

— Когда?

— Как только что-то случится, — сказала она. — Или до этого.

Ричер сел в машину рядом с Холландом. Холланд развернулся и поехал в город. По переулкам, сворачивая то налево, то направо, он доехал до квартала простых двухэтажных кирпичных домов. Большинство из них выглядели покинутыми. Три подряд были снесены, на их месте образовалась площадка. Видимо, днем ее использовали как стоянку, но сейчас она пустовала. Ее охраняли две патрульные машины.

Машина Питерсона стояла на левом краю. Мотор ее по-прежнему работал. Окно водителя — по-прежнему открыто. Передний бампер упирался в кирпичную стену.

Холланд остановился у бордюра и вылез. Ричер — следом. Они вошли на стоянку. Опасности затоптать следы и отпечатки шин не было. Потому что не было следов. Изрытый снег походил на рифленое железо. Они подошли к машине Питерсона сзади и остановились у двери водителя. Заглянули в открытое окно. Питерсон упал набок, торс его был повернут. Пистолет лежал в кобуре.

Ричер обошел машину сзади, открыл переднюю пассажирскую дверь и присел. Питерсон смотрел на него невидящими глазами. Посреди лба у него был третий глаз — в точности как у адвоката на восточной дороге. Девять миллиметров, почти наверняка.

Селектор передач стоял на D — движение. Регулятор печки — на 20 градусах. Радио — на самой малой громкости.

— Да, — сказал Ричер.

— Что, по-вашему, здесь произошло? — спросил Холланд.

— Не знаю.

— Почему он не поехал прямо домой?

— Не знаю.

— Он искал убийцу, — решил Холланд. — Но у него не было такой задачи. Хотел произвести на вас впечатление.

— На меня?

— Вы, можно сказать, сделались его наставником. Помогали ему. Может быть, даже вели. Обсуждали с ним ситуацию. Он хотел раскрыть дело. Искал вашего уважения.

— Или вашего, — возразил Ричер. — Может быть, хотел оправдать басню, которую вы запустили вечером по рации.

Молчание. Потом Холланд спросил:

— Что здесь произошло?

— Он увидел кого-то на стоянке. Скорее всего — в машине или в грузовике. Подъехал, остановился, борт к борту. Почти впритирку. Убавил громкость в приемнике, открыл окно, чтобы поговорить. Тот его застрелил. Он повалился и умер, нога сползла с тормоза. Машина въехала в стену.

— Картина такая же, как с адвокатом.

— Похожая.

Оба стояли молча. Наконец Холланд спросил:

— Стоит поискать гильзу?

Ричер покачал головой:

— То же, что и с адвокатом. Гильза осталась в машине стрелка.

Ричер видел на лице Холланда немой вопрос. Кто был этот убийца?

Неудобный вопрос — и ответ неприятный. Ричер сказал:

— Теперь я понял, зачем я вам здесь понадобился. Чтобы я дал заключение. Я — не вы. Независимый голос.

Холланд не ответил. Ричер сказал:

— Давайте погодим. Подумаем минутку.

Холланд и Ричер поехали в полицию. Они подошли к столу, за которым работал Питерсон. Холланд сказал:

— Проверьте его электронную почту и автоответчик. Может быть, пришло что-то такое, из-за чего он туда поехал.

— Проверьте сами. Это ваше отделение. Я просто штатский.

— Не умею. Так и не научился. Я не в ладах с техникой.

Ричер повозился с телефоном и компьютером. Пароль не требовался. Было только одно сообщение от Ким Питерсон в начале седьмого, когда Питерсон с Ричером, просмотрев тюремную видеозапись, поехали обратно к Джанет Солтер. В голосе Ким слышался мужественно скрываемый испуг и покорность обстоятельствам: «Когда ты приедешь домой?»

Ричер зашел в электронную почту. Тоже одно стандартное вечернее сообщение дорожно-патрульной службы — всем полицейским подразделениям штата. Искать три угнанные из разных мест машины, а также насос «Исудзу» серии А, автоцистерну с противообледенительной жидкостью, похищенную двумя служащими коммерческого аэродрома к востоку от Рапид-Сити, и помповое ружье «Итака», украденное в Пирре.

— Ничего, — сказал Ричер.

Холланд сел.

— Три вопроса, — сказал Ричер. — Почему адвокат остановился на дороге, ничего не опасаясь? Почему Питерсон заехал на площадку? И почему он убит именно сегодня вечером?

— Ответы?

— Потому что адвокат не видел в этом опасности. Потому что Питерсон не подозревал об опасности. И потому, что вы объявили о найденном метедрине по полицейской радиосети.

Холланд кивнул:

— Убийца — один из нас. Полицейский.

Холланд и Ричер составили версию. Наличие продажного полицейского в городе объясняло, почему проверка приезжающих оказалась бесполезной. Продажный полицейский в машине посигналил фарами. Может быть, даже помахал рукой в перчатке — тогда понятно, почему осторожный адвокат затормозил на пустынной дороге. Продажный полицейский услышал победную реляцию Холланда этим вечером — тогда понятно, почему вскоре после этого погиб Питерсон. Холланд объявил, что завтра с утра Питерсон позвонит в Управление по борьбе с наркотиками. Продажный полицейский заехал на площадку и, может быть, возбужденно махал рукой — тогда понятно, почему Питерсон, ничего не заподозрив, подъехал прямо к нему. Продажный полицейский был вынужден поехать со всеми к тюрьме, когда раздалась сирена, — этим объясняется, почему Джанет Солтер осталась жива во время беспорядков в тюрьме. Холланд сказал:

— Это моя вина. Эндрю убит из-за того, что я объявил по радио.

— Я мог бы поступить так же. Не казните себя.

— Как я могу? Подозреваю, за всем этим стоит мексиканец.

— Платон, — сказал Ричер.

— Как он втянул нашего человека? Деньги?

— Чаще всего — они.

— Кто он?

— Не знаю.

— Кто-нибудь из новых, думаю. Я их почти не знаю. В отделении — бардак, и это тоже моя вина. Уже не справляюсь.

— Расскажите мне о Каплере, — попросил Ричер.

— У него были неприятности в Майами. Ничего не доказано, но были слухи. Какие-то деньги, связанные с наркотиками.

— Вам надо присмотреться к нему и к Лоуэллу. И к Монтгомери.

— Надо вызвать их? — спросил Холланд.

— Самое надежное — вызвать всех.

— Охрана миссис Солтер вне подозрений. Они не отлучались сегодня вечером. У них алиби. Так что пусть остаются на месте.

— Но сначала их надо предупредить, — сказал Ричер. — Если он почувствует, что сеть стягивается, он может сделать последнюю попытку.

— Тогда он может не явиться. Не подчиниться моему приказу.

— И этим себя выдаст.

— Так что? Я их вызываю?

— Я бы вызвал, — сказал Ричер.

Холланд стал звонить. Сначала было семь разговоров — с четырьмя женщинами и тремя мужчинами, охранявшими миссис Солтер. Разговоры были щекотливые. «Кто-то из ваших коллег — убийца. Не доверяйте никому, кроме себя». Потом он сделал общий вызов по радиосети и приказал всем остальным полицейским, где бы они ни были и чем бы ни занимались, и дежурным, и свободным, прибыть в полицию в течение получаса. Ричер счел это небольшой тактической ошибкой. Лучше было потребовать немедленной явки. Может, это и не ускорило бы дела, но дать им пусть и короткий срок — значит предоставить убийце время и пространство для действий. Притом в идеальной обстановке хаоса и недоумения, когда полицейские мчатся по всему городу. Это будут рискованные полчаса.

Холланд вставил микрофон на место:

— Ким Питерсон еще не знает.

— Не сообщайте ей по телефону, — сказал Ричер.

— Понимаю. Я звоню дежурному. Хочу, чтобы сообщили ей вы. Дежурный вас отвезет, а через час заберет оттуда.

— Вы серьезно? — удивился Ричер.

— Самому мне некогда. У меня здесь будет дел невпроворот.

— Да кто я такой? Это ваша обязанность, не моя.

— Вы должны ей сообщить, — сказал Холланд. — Я просто не могу. Хорошо?

Калеб Картер знал понемногу о самых разных вещах, но отрывочно и не систематически, и это не приносило ему дивидендов — ни в виде хороших отметок в школе, ни в смысле возможности устроиться на хорошую работу. Он пошел в Департамент исправительных учреждений. Его обучили и приписали к ночной смене в окружной тюрьме. В смене из четырех человек он был новеньким. Работа в ночной смене легкая. Камеры запираются до их прихода и отпираются, когда они уже сдали дежурство. Задача одна: следить, не понадобилась ли кому-нибудь из заключенных срочная медицинская помощь.

Это предполагало десять обходов за ночь — каждый час. Понятно, большинство обходов пропускалось. Проще сидеть в дежурке, играть в покер или смотреть порно по Интернету. Но вчерашние беспорядки в тюрьме штата встряхнули здешний персонал. Старший смены постановил, что сегодня ночью будет два обхода, однако прошло уже четыре часа с начала смены, а они не сделали и первого. Так что теперь речь могла идти только об одном обходе. Естественно, совершит его Калеб, новенький. Он отправится скоро, но не прямо сейчас, потому что путешествует по сайтам с голыми девицами. Работа подождет.

Ричер выбрался из «форда» перед дорожкой к дому Питерсона и подождал, когда дежурный отъедет. Потом направился к дому. Он шел словно в белом туннеле. Сугробы слева и справа возвышались на пять футов. На развилке дорожек он свернул влево. Дул сильный ветер. Местность была равнинная, открытая. Так сильно Ричер никогда еще не мерз.

Перед дверью он замер на секунду, потом поднял руку и постучал. Самый страшный звук на свете. За полночь, семья полицейского одна в доме, стук в дверь. Хороших известий быть не может. Ким все поймет в первый же миг. Она открыла. Короткий взгляд, и от надежды не осталось и следа на лице. Не муж. Он не уронил ключи в снег. Не напился до того, что не может найти замочную скважину. Она упала. Как будто под ней открылся люк.

Калеб Картер взял черный фонарь с полки у двери. К стене был привинчен большой блокнот с ручкой на шнурке. Калеб записался на пятый обход. Предыдущие четыре записи были липовые. Он вышел из дежурки в коридор.

В окружной тюрьме содержались по большей части местные, которые не нашли возможности внести залог. Ждали суда. В двухэтажном здании, V-образном в плане, было шестьдесят камер — по пятнадцать в секции. Все камеры были заняты.

Калеб начал с дальнего конца восточного крыла на первом этаже. Дошел до конца, повернулся кругом, включил фонарь и уже медленнее пошел обратно. Камеры располагались слева. Спереди забраны решеткой; справа в камере — кровать; в заднем левом углу — раковина с туалетом. Напротив кровати — стол.

На кроватях лежали люди. В большинстве — спали под серыми одеялами, храпели. Некоторые бодрствовали.

Калеб дошел до угла и проверил первый этаж западного крыла. Пятнадцать камер, пятнадцать кроватей, пятнадцать человек на кроватях, двенадцать спят, трое не спят, больных нет.

Он поднялся на второй этаж, восточное крыло. Картина та же.

Мимо лестницы — в западное крыло. Первая камера, человек под одеялом, не спит. Вторая камера, человек под одеялом, спит; третья камера — то же самое.

И далее по коридору. В шестой камере лежал толстый, тот, который ни с кем не разговаривал. Только с байкером из седьмой.

Но байкера в седьмой не было. Седьмая камера была пуста.

Ричер не успел поймать Ким, она упала на пол веранды. Он нагнулся и подсунул руку под ее плечи. Она была без сознания. Он продел другую руку ей под колени и поднял, отнес ее в комнату и опустил на потертый диван рядом с печью.

Ричеру случалось видеть женщин в обмороке. Он не раз стучал в двери после полуночи. Он знал, что делать. Как и все остальное в армии, ему подробно это объясняли. Обморок при потрясении — это обычная вазовагальная реакция организма. Частота сердцебиения падает; сосуды расширяются; гидравлическое давление, нагоняющее кровь в мозг, уменьшается. План помощи — из четырех пунктов. Первое — подхватить пострадавшую. Тут он оплошал. Второе: уложить ее, чтобы ноги были повыше, а голова ниже — под действием тяжести кровь прильет к мозгу. Это он сделал. Ноги Ким лежали на подлокотнике дивана, а голова на сиденье. Третье: проверить пульс. Это он сделал. Пульс был нормальный. Четвертый пункт: активизировать пострадавшую громкими криками или легкими пощечинами. Последнее всегда казалось ему жестокостью по отношению к овдовевшей. Но он пересилил себя. Заговорил ей на ухо, тронул ее щеку, похлопал по руке.

Ким Питерсон открыла глаза. Он спросил:

— Вы меня помните?

— Конечно.

— Боюсь, у меня плохие известия.

— Эндрю погиб.

— Да. Мне очень жаль. Его застрелили в городе.

— Кто его застрелил?

— Мы думаем, тот, кого мы все искали.

— Вы знаете, он был хорошим человеком, — сказала она.

— Знаю.

— У меня два мальчика. Что мне делать?

— Приспосабливаться. День за днем, час за часом, минута за минутой. Секунда за секундой.

— Да.

— С этой секунды. Надо, чтобы кто-то побыл с вами в доме.

— Почему не пришел сам Холланд?

— Он хотел, но он должен начать большое расследование.

— Я вам не верю. Не верю, что он хотел прийти.

— Он считает себя ответственным. Как всякий хороший начальник полиции. Кому я могу позвонить?

— Соседке. Алисе.

— Какой у нее номер?

— Кнопка три на телефоне.

Там, где комната соединялась с кухней, лежал радиотелефон.

— Не вставайте, — сказал Ричер и отошел от нее. Он взял телефон, нажал кнопку памяти и цифру 3. Длинные гудки, один за другим. Наконец в трубке послышался сонный женский голос. Ричер спросил: — Это Алиса?

— Да. Кто вы?

— Я у Ким Питерсон. Вашей соседки. Ей очень нужно, чтобы вы сейчас пришли. Ее мужа убили.

Молчание на том конце. Потом Алиса заговорила, но Ричер уже не услышал ее слов. Они утонули в другом звуке. Внезапном. Пронзительном. Он шел снаружи. Вой и плач.

Тюремная сирена.

00.55. Осталось три часа.

В голове у Ричера возникла картина сумасшествия: вызванные Холландом полицейские мчатся с разных сторон к отделению и, услышав сирену, сразу поворачивают в другую сторону. Охранницы Джанет Солтер выбегают в ночь, едут к тюрьме, бросив ее одну. Одну, а для убийцы это последний шанс перед тем, как удрать, спасая шкуру, или вновь раствориться среди коллег.

Ричер положил телефон и повернулся к Ким:

— Мне надо уехать. Алиса идет к вам.

Он открыл входную дверь. Перед ним была расчищенная дорожка. Пятьдесят футов до развилки и еще пятьдесят до улицы. Миля до города и еще одна до дома миссис Солтер.

Но — пешком. Машины нет. Он закрыл за собой дверь и направился к сараю. Старый пикап с отвалом стоял на месте. Без ключа.

Ричер торопливо вернулся к дому. Постучал в дверь. Ким Питерсон снова открыла. Шок прошел. Теперь она была во власти кошмара. Она поникла, смотрела отсутствующим взглядом и горько плакала.

— Простите, — сказал он, — мне нужен ключ от пикапа.

— Он у Эндрю на связке. У него в кармане.

— Запасного нет?

— Не думаю. — Она повернулась и ушла от него в переднюю. Споткнулась, оперлась рукой о стену, чтобы не упасть.

Ричер закрыл дверь и стал ждать снаружи. Алису. Равнина Южной Дакоты была широка и малолюдна. Дома стояли далеко друг от друга. Алиса приедет. Он одолжит у нее машину.

Ричер ждал. Алиса пришла пешком. Он увидел ее за сто ярдов при лунном свете. Она была высокая, встрепанная, оделась наспех, спешила и оскальзывалась на льду. Она шла по дороге. Ричер встретил ее на повороте к дому. Спросил:

— У вас нет машины?

— Не завелась. Как Ким?

— Плохо, — сказал он.

— Что случилось?

— Эндрю кто-то застрелил. На пустой стоянке.

— Какой ужас.

— Идите к ней. Ночь будет долгой.

— Долгой будет не только ночь.

— Позвоните ее отцу.

— Позвоню. — Она пошла по дорожке к дому.

А Ричер — по улице налево. Когда он дошел до узкого проселка, ведущего в город, сирена смолкла, и на снежную равнину опустилась ночная тишина. Ветер дул в лицо. Ричер оглянулся. Он прошел полтораста ярдов. Всего только. А впереди две мили.

Ричер очень замерз и не то бежал, не то шел по колеям, оставленным машинами. Он тяжело дышал, морозный воздух обжигал трахею, драл легкие. Он хрипел и кашлял. Две мили — не меньше тридцати минут. Слишком долго. Безумие, думал он. Неужели никому из них не хватит смелости остаться с ней?

«Я знаю, что надо делать», — сказала Джанет Солтер.

Ричер рысил дальше. Впереди банк. Окраина города. Он прибавил ходу. Слева и справа, одно за другим, здания. Гастроном, аптека, винный магазин, химчистка. Ричер спешил. Перед полицией повернул на юг. Еще миля.

Он бежал посередине главной улицы. Ни души. Миновал ресторан. Закрыт, никого. Четыреста ярдов до улицы Джанет Солтер. Сорок пять секунд для приличного бегуна. У Ричера ушло две минуты. Автомобиля, преграждавшего улицу, и след простыл. Ричер побежал к дорожке Джанет Солтер.

В доме свет. Никакого движения. Ни звука.

Он замер на секунду, потом побежал к дому.

Ричер поднялся на веранду. Дверь заперта. Он позвонил. Безмолвный дом огласился звоном. Никакого ответа. Это хорошо. Она не услышала у себя в подвале.

Он заглянул в окно с цветными стеклами. В прихожей все еще горел свет. Через синее стекло он увидел искривленную комнату. Стул. Столик с телефоном. Лестница, ковер, картины.

Никакого движения. Никого. Никаких признаков беспорядка.

Он отошел от двери и спустился с веранды. Побрел в снегу вокруг дома к заднему фасаду. Осматривая дом в прошлый раз, он обратил внимание на основательный латунный замок кухонной двери. Косяк же, в который врезана запорная планка, был из мягкой древесины, к тому же столетнего возраста. А на парадной двери косяк был из лакированного каштана. Такой заменить сложнее. Учитывая это, разумнее было вломиться через черный ход.

Он поднял ногу и ударил подошвой дверь прямо под замком. Сама дверь осталась цела, но запорную планку вырвало. Дверь распахнулась. Он вошел в кухню. Закрыл за собой дверь. Из кухни — в задний коридор. Дверь внизу лестницы была закрыта.

— Джанет! — позвал он. — Это я, Ричер. — Молчание.

Ричер нажал на ручку. Дверь открылась. Он снял перчатку и вынул из кармана револьвер. Вошел в подвал. Зажег свет.

В подвале никого не было. Он стал подниматься по лестнице, глядя поверх револьверного ствола. Опять позвал:

— Джанет?

Ответа не было. Плохо дело.

Он поднялся на кухню. Прошел по коридору. Все тихо.

Ее он нашел в библиотеке. Она сидела в своем любимом кресле, с книгой на коленях. С открытыми глазами. В центре ее лба было пулевое отверстие.

Словно третий глаз. Девять миллиметров, почти наверняка.

Долго, очень долго в голове у Ричера не было ни одной мысли. Больно было только телу. Оно оттаивало. Уши горели так, будто их жгли паяльной лампой. Потом стал отходить нос, потом щеки, потом губы, подбородок, потом руки. Он сидел на стуле в прихожей и качался, от боли стиснув руками грудь.

Ричер обхватил голову руками. Поставил локти на колени и смотрел в пол. Он проследил по очереди за каждым тусклым цветным завитком в узоре ковра. Дойдя до центра завитка, он поднимал глаза. Джанет Солтер встречала его взгляд. Она сидела наискосок от него за дверью библиотеки.

Он смотрел на нее, сколько мог выдержать; потом опускал взгляд. Служить и защищать, он сказал. Всегда при исполнении. Пустые слова. Трепло, самозванец, неудачник. И всегда им был.

Он взял трубку. Набрал знакомый номер. Когда ответил автомат, он набрал цифрами 110 и попросил Аманду. Щелчок, жужжание. Сьюзан сказала:

— Ричер? Что у вас?

— Вы когда-нибудь были голодны? — спросил он.

— Голодна? Конечно. Бывала.

— Я однажды голодал шесть месяцев. Во время войны в Заливе. Когда нам надо было выбросить Саддама из Кувейта. Моя часть прибыла туда в самом начале. Мы пробыли до конца. И все время голодали. Есть было нечего. Мы терпели. Такая большая затея — непременно бывают накладки. Лучшее, что было, шло к тем, кто вел боевые действия. Так что никто не скандалил. Но удовольствие маленькое. Я отощал. Потом мы отправились домой, я отъелся, как боров, и забыл об этом.

— А потом?

— Через несколько лет мы ехали на поезде по России. У них были американские пайки. Когда мы вернулись, я провел маленькое расследование: в чем там было дело. Выяснилось, что тыловик десять лет торговал нашим продовольствием, там и сям понемногу — продавал русским, индийцам, китайцам. Осторожно продавал. Запасы были такие, что никто не замечал. Но с Ираком он вляпался. Потребности резко возросли, а запасов нет.

— Тот генерал?

— Недавно произведенный. А до того все время был полковником. Не семи пядей во лбу, но довольно осторожный. Хорошо заметал следы. Я не хотел этого так оставить. Это было личное. Мои люди из-за него жили впроголодь.

— И вы за него взялись?

— Да. Я выстроил дело, сто раз все проверил и перепроверил. Такое дело принял бы и Верховный суд. Я его вызвал. Сказал ему, что я огорчен. Он смеялся мне в лицо, как будто он умнее меня. И я ударил его головой о стол. Пробил ему череп. Полгода он был в коме и до конца так и не оправился. Спасла меня только серьезность дела. Не хотели, чтобы оно попало в газеты. И я отбыл.

— Куда?

— Не помню. Мне было стыдно. Я плохо поступил. И подвел команду, лучше которой у меня в жизни не было. Я потом все спрашивал себя. Знаете, ну почему я это сделал? И не находил ответа. До сих пор не нашел.

— Вы сделали это ради своих людей.

— Может быть.

— Вы пытались привести мир в порядок.

— На самом деле нет. Я не хочу наводить порядок в мире. Я просто не люблю людей, которые мир портят. Крылатая фраза?

— Должна быть крылатой. Что произошло?

— В общем, больше ничего. Вот и вся история.

— Нет, что сегодня произошло?

Ричер не ответил.

— Скажите. Я знаю, что-то произошло.

— Я потерял две фигуры. Двое убитых. Полицейский и старуха.

— Две фигуры? Это не игра. Это люди.

— Я знаю, что люди. Сейчас на одного из них смотрю. Только одно спасает от того, чтобы пустить себе пулю в голову, — сделать вид, что это игра.

— У вас есть пистолет?

— В кармане. Старый добрый «смит-вессон».

— Пусть и лежит в кармане, ладно?

— Не беспокойтесь. Я не застрелюсь. Не в моем обычае.

— Извините. Просто я не люблю думать об этом как об игре.

— Игра — единственный способ сделать это переносимым.

— Ладно, игра. Тогда расскажите мне ее, ход за ходом. Как если бы мы работали вместе. Что мы имеем?

Он не ответил.

— Ричер, что мы имеем? — повторила она.

Он вздохнул и стал рассказывать, как обстояли дела — сначала медленно, потом быстрее, набирая стенографический темп, который выработался у него, когда он говорил с людьми, понимавшими то, что он понимал, и видевшими то, что он видел. Он рассказал ей об автобусе, о метедрине и суде, о полицейском отделении, о кризисном плане, об адвокате и защите свидетельницы, о беспорядках в тюрьме, о Платоне и подземном складе, о Джанет Солтер и Питерсоне. Первой ее реакцией было:

— Выньте револьвер.

— Теперь можно?

— Не можно, а нужно. Он видел вас, когда вы остались в доме вдвоем с Джанет Солтер. У него было пять часов.

— Он не пришел. Он все время был у тюрьмы.

— Это всего лишь предположение.

— Так или нет, но я его не видел.

— Он этого не знает. Он убил адвоката, Питерсона и Солтер — три выстрела не из табельного оружия. Четвертый в вас — и он свободен. Вам надо уехать. Спрячьтесь где-нибудь.

Он молчал.

— Вы не ответственны за этих людей.

— Питерсон был хороший человек. И хороший полицейский. Он был из тех людей, у которых хватает ума понять, что они не все знают. Он мне нравился. Мне нравилась старушка миссис Солтер. Благородная душа.

— Вам надо уехать. Силы не равны. Платон явится не один.

— Я дал присягу. «Против всех врагов, внешних и внутренних». Похоже, здесь у меня и тот и другой. Платон и его полицейский.

— Ваша присяга утратила силу, — сказала она. — Вам надо уехать в Рапид-Сити и действовать по закону.

— Так занесите еще одно нарушение в мое личное дело.

— У вас путаница в мыслях. Вы себя казните. Всех их вам не победить. И не ваша это обязанность.

— Нет, теперь это важно. Я смотрю на милую старую даму с дыркой во лбу. Она для меня важнее голодных месяцев.

— Перестаньте на нее смотреть.

Ричер стал смотреть в пол. Сьюзан сказала:

— Вы не можете изменить прошлое. Загладить вину. И не должны. Он заслуживал того, чтобы до конца дней быть в коме. Уезжайте в Рапид-Сити.

— Нет.

— Тогда приезжайте в Виргинию. Мы займемся этим вместе.

Ричер не ответил.

— Не хотите приехать в Виргинию?

— Хочу, конечно.

— Так приезжайте. Вы задавали мне один вопрос.

— Какой?

— Вы спрашивали, замужем ли я.

— Вы замужем?

— Нет.

Ричер поднял голову. Джанет Солтер смотрела на него.

— Я уеду завтра, — сказал он и положил трубку.

1.55. Осталось два часа.

10

Три часа полета, и Платон ощутил напряжение. Его мобильный телефон был включен. Обычные правила на него не распространялись. Телефон зазвонил, и он ответил. Его человек в Болтоне. Коллега-полицейский узнал слишком много, и его пришлось убрать. Платона это не волновало. Бывший военный полицейский сует во все нос, и его тоже придется устранить. Платона и это не волновало. И наконец, важная новость: свидетельница мертва. Платон улыбнулся и сказал:

— Ты только что спас одну жизнь.

Затем он сам позвонил. В Бруклин, Нью-Йорк. Он объявил новости: последнее препятствие ликвидировано. В Южной Дакоте полный порядок. Русский согласился перевести деньги немедленно. Платон опять улыбнулся. Сделка выгорела.

Ричер поднялся в ванную Джанет Солтер за коробкой с патронами — от сотни там осталось восемьдесят восемь. Он положил коробку в карман парки. Потом спустился, вошел в библиотеку, отодвинул книгу Джанет Солтер и ее еще мягкую руку и вынул ее револьвер из кармана вязаной кофты. Револьвер был полностью заряжен. Ричер положил его себе в карман, вернул руку и книгу на прежнее место и отступил от кресла.

Он в последний раз обошел дом Джанет Солтер. Обследовал парадную дверь, заднюю дверь, прихожую, библиотеку и присмотрелся к позе и расположению Джанет Солтер в библиотеке. Он подумал: от пяти до восьми минут, чтобы устроиться так уютно после того, как отступила паника. Примерно столько времени должно было пройти, чтобы она окончательно успокоилась, даже если рядом находился полицейский, которому она безоговорочно доверяла. И если предположить, что у него ушла минута на то, чтобы покинуть помещение, убийца опоздал на вызов к тюрьме на шесть-девять минут.

Ричер застегнул парку и натянул шапку на уши. Надел перчатки, открыл парадную дверь и снова вышел на мороз. Холод набросился на него, вцепился, пробрал до костей, но он не обращал на это внимания. Он закрыл дверь, прошел по дорожке и направился к полиции. Всю дорогу шел настороженно, в том возбужденно-сосредоточенном состоянии, когда он был уверен, что сможет выхватить оружие и выстрелить в тысячу раз быстрее противника.

В полиции было пусто, если не считать гражданского помощника за стойкой дежурного. Это был высокий подагрик лет семидесяти. Ричер спросил, какие новости. По словам дежурного, сирену дали из-за того, что байкера не было в камере. Ричер спросил, долго ли там пробыли полицейские. Дежурный ответил, что не знает. До сих пор побегов не было.

— И сегодня не было побега, — сказал Ричер. — Он прячется внутри, в чулане со швабрами или еще где-то. Объясните мне, как происходит перекличка.

— Я веду ее отсюда. По радио. Работаю по списку. Они отвечают мне из своих автомобилей. Я ставлю галочки.

— Сегодня как было?

— Все на местах, как положено.

— Когда вы проверяли?

— Начал, когда услышал сирену. Это занимает минут пять.

— На самом деле вы не знаете, где они и чем занимаются. Знаете только, ответили вам или нет.

— Я спрашиваю их, где они. Они отвечают.

— Кто последним прибыл на позицию? — спросил Ричер.

— Не могу сказать. Первые по алфавиту, они еще ехали. Последние по алфавиту были уже на местах.

— Так они вам говорят.

— Почему я должен сомневаться?

— Вызовите начальника Холланда, — сказал Ричер. — Миссис Солтер убита.

Ричер бродил по безмолвному зданию — прошел общую комнату, кабинет Холланда и задержался в комнате, где были пришпилены к стенам фотографии с места преступления. Он посмотрел на адвоката. Он мало что знал о нем. Но понятно было, что в сущности история та же, что с Джанет Солтер, только мужчина, а не женщина, обледенелая дорога, а не теплая комната с книгами; и все же оба не почувствовали опасности, обоих ввели в заблуждение, убаюкали. Селектор передач — на парковке, стекло в двери, спущенное донизу, — то же самое, что уютная поза Джанет Солтер и книга у нее на коленях. Они полностью доверяли кому-то. Не частично, не наполовину. Они открылись, буквально. Первому попавшемуся полицейскому такое не удалось бы.

Через минуту послышались шаги. Старик дежурный. Он просунул голову в дверь и сказал:

— Начальник полиции едет. Не полагалось бы, но едет.

Ричер кивнул. Ничего не сказал.

Мобильник Платона снова зазвонил. Деньги, посланные русским, перемещались по земному шару, втемную, не оставляя следов. Депозит зажегся на экране в Гонконге и задействовал код, означавший, что владелец счета должен быть оповещен. Тогда клерк набрал номер, который автоматически прошел через пять переадресаций и в конце концов зазвонил в «боинге» высоко над Небраской. Платон молча выслушал сообщение.

Клерк в гонконгском банке отключился от Платона и набрал другой номер. Бруклин, Нью-Йорк. На вызов немедленно ответил русский, который платил больше Платона. Клерк сказал:

— Я сообщил ему, что деньги на его счете.

— Теперь аннулируйте операцию, — сказал русский.

Клерк постучал по клавиатуре, прокрутил картинку.

— Сделано.

— Спасибо, — сказал русский.

Из Бруклина русский набрал номер незарегистрированного мобильного телефона, который лежал сейчас на тумбочке возле кровати в Виргинии. Телефон принадлежал агенту Управления по борьбе с наркотиками, а тот в свою очередь принадлежал зятю друга двоюродного брата русского. Агент в Виргинии ответил на вызов, и русский сказал ему, что все идет по плану. Агент спросил:

— Вы даете слово?

В Управлении по борьбе с наркотиками продажный агент зятя друга двоюродного брата был выше по положению продажного агента Платона и согласился, чтобы к русскому перешла вся торговля Платона в США, при условии что русский не заберет метедрин из шахты в Южной Дакоте. Даже продажные чиновники сохраняют определенную лояльность к своему учреждению.

— Даю вам слово, — сказал русский.

— Спасибо, — сказал человек в Виргинии.

Русскому были смешны эти условности. Но он согласился. А почему нет? Конечно, это клад, но у него были более обширные планы. И нельзя сожалеть о том, что тебе никогда не принадлежало. Он закончил разговор, написал SMS и отправил.

На высоте семь миль над Небраской, за два ряда от Платона, на месте 4А в кармане завибрировал телефон с выключенным звонком. Пятый из шести расходных мексиканцев вынул его из кармана и прочел текст. Это был тот мексиканец, который вез Платона на аэродром. Он показал экран соседу на месте 4В. Оба кивнули.

Текст гласил: «Сделайте».

Ричер услышал ворчание машины Холланда, потом мотор выключился, хлопнула дверь. Он услышал, как открылась входная дверь, затем шаги Холланда в коридоре. Затем он сам появился в двери — сутулый, подавленный, как будто пришел чему-то конец.

— Вы уверены? — спросил Холланд.

— Никаких сомнений.

— Как это произошло?

— Девять миллиметров между глаз. Так же, как с теми двоими.

— Какие-нибудь следы?

— Никаких.

— Значит, мы по-прежнему не знаем, кто это.

— Но я знаю, как это выяснить, — сказал Ричер. — Скоро опять пойдет снег. Взлетную полосу опять занесет, а байкеры уехали, расчищать некому. Значит, Платон уже в пути. Ему надо забрать драгоценности до того, как совершится продажа. Возможно, он намерен обмануть русского и забрать к тому же часть метедрина. Так что предполагаю, его человек должен явиться туда, чтобы помочь. Он будет выжидать где-то в стороне, а потом направится туда. Нам надо только приехать раньше него.

Холланд сказал:

— Мы можем прождать там несколько часов.

— Не думаю. Платону надо прилететь и улететь. Он не хочет застрять из-за снежной бури.

— Мы должны там где-то спрятаться? Очень холодно.

— Холодно? — повторил Ричер. — Это ерунда.

Холланд задумался. Ричер наблюдал за ним. Губы Холланда шевелились беззвучно, глаза бегали. Ему явно не хотелось, но он все-таки решился:

— Ладно. Давайте.

2.55. Остался один час.

За рулем сидел Холланд. В машине было тепло. Дороги пустые. Холланд сидел близко к рулю, в застегнутой парке, пристегнувшись ремнями безопасности. Ричер развалился рядом, без ремней, в расстегнутой куртке.

Вскоре показалась взлетная полоса, массивная, широкая, казавшаяся бесконечно длинной в свете фар. Холланд не сбавлял скорость. Впереди только серая тьма. Ни огней, никакого движения.

За сотню ярдов от зданий Холланд снял ногу с газа и ехал по инерции. Он по-прежнему был пристегнут.

— Где мне поставить машину?

— Не имеет значения, — отозвался Ричер.

— Мы должны спрятать машину. Он увидит ее. Если приедет.

— Он уже здесь. Приехал.

Автомобиль продолжал ехать, постепенно замедляясь. Он остановился за тридцать ярдов от первого ряда хижин. Рычаг стоял на «движении». Машина словно замерла в нерешительности — уже не двигалась, но еще не встала окончательно. Холланд спросил:

— Давно вы поняли?

— Окончательно — три минуты назад. Почти не сомневался — последние тридцать минут.

— Я что-то сказал?

— Наоборот, чего-то не сказали. Сегодня вечером мы час провели под землей. Первое, что вы должны были сделать, когда поднялись на поверхность, — позвонить Солтер. Вы не позвонили. Пришлось вам напомнить. Оказалось, что она цела. Но вы сами это знали, потому что вам и полагалось ее убить.

Холланд молчал.

— Вечером у меня был разговор с Питерсоном. Он приехал в восемь часов, когда мы думали, что в тюрьме одного недосчитаются. Мы беспокоились. Он отвел меня в сторонку и спросил, вооружен ли я. Я сказал — да. И сказал, что миссис Солтер — тоже. Вы об этом не спрашивали. А следовало бы.

— А может быть, я и так знал, что у миссис Солтер дома есть оружие. Она просила у меня совета насчет патронов.

— Вы дали отличный совет.

Холланд промолчал.

— Тогда, вначале, мы застали вас в обществе двух байкеров. Только столкновения не было. Вы получали инструкции. Платон решил убить адвоката и убить Джанет Солтер. Они передали вам приказ. Потом вы услышали машину Питерсона за спиной и бросили пистолет в снег. Этим будто бы объяснялось, почему вы так долго с ними стояли. Потом вы толкнули одного, затеяли драку. Все было разыграно для Питерсона и для меня.

Холланд по-прежнему молчал.

— Потом мы с Питерсоном явились сюда, когда вы могли спокойно достать ключ из печки. Вы знали, где он. Вам сказали. Мы спустились втроем. Вы не знали, как этого избежать. Питерсон увидел, что там хранится, и собирался доложить в Управление. Вам надо было срочно его убить, и вы запустили эту утку по радио, чтобы было шестьдесят подозреваемых, а не вы один.

— Я мог убить Питерсона прямо здесь, — сказал Холланд.

— Верно. Но не нас обоих. Вы меня боялись. Вы навели справки о моей службе в армии. Поняли, что адвокат, Питерсон и Джанет Солтер — это одно. А я — другое.

Холланд ничего не сказал.

— Три гильзы. Две в вашей машине, а третью вы подобрали с пола у Джанет Солтер. Четвертый патрон, полагаю, в патроннике. Мой патрон. Какой-то старый, незарегистрированный пистолет. Но мой патрон останется в патроннике. Потому что я не такой, как те трое. Со мной вы были осторожны, не торопились, ждали удобного случая. Когда мы были в полиции, вы не хотели везти меня сюда. Потом захотели. Потому что здесь и мог представиться этот случай. Но он не представится. Вы сообразительный человек и хороший стрелок. Но я сообразительнее и лучше. Вы мне не ровня. Вот сейчас, например. Вы застегнуты и привязаны ремнями. Я могу застрелить вас раньше, чем вы дотронетесь до пистолета.

Холланд ничего не сказал.

— Мне надо было догадаться тридцать один час назад. Когда в первый раз дали сирену. Я не мог понять, почему он видел меня, а я его не видел. Я знал, что он приедет на машине, по улице, с фасада. Из-за холода именно так он и сделал. Через минуту после того, как все умчались, вы подъехали на машине, с улицы. Приехали, чтобы убить Джанет Солтер. Мотор не выключили — надо было быстро войти и уехать. Но в доме был я. Неожиданность для вас. Вам нужно было время на размышление. Я подумал, что вы колеблетесь — то ли ехать, то ли остаться с ней, но на самом деле вы не могли решить, есть ли у меня один из ее револьверов, и если есть, сможете ли вы опередить меня с выстрелом. Решили, что есть и вынуть быстрее меня не сможете. И уехали. Уверен, что Платон был этим недоволен. Но в конце концов вы его приказ выполнили.

Холланд не сразу отозвался.

— Вы знаете почему, да?

— Да, — сказал Ричер. — Я потом сообразил. Я видел фотографию в вашем кабинете. Она — копия своей матери.

— Тогда вы меня поймете.

— Думаю, ее устраивал этот стиль жизни.

— Все равно она была у них в руках.

— Это не оправдание. Можно было решить проблему иначе.

— Знаю, — сказал Холланд. — Мне очень жаль.

— Вот как? Трое убиты, и вам жаль?

Холланд оторвал ногу от пола и топнул по педали газа. Машина рванулась вперед. Они были в девяноста футах от домика. Домик вырос перед лобовым стеклом. Он надвигался на них.

Через тридцать футов «смит-вессон» был у Ричера в руке. Еще через шестьдесят дуло его уперлось в ухо Холланда. Перед тем как они врезались в стену, Ричер левой рукой крепко обхватил спинку водительского сиденья. Машина пробила дощатую обшивку дома. Лобовое стекло рассыпалось. Пол подбросил передние колеса машины, и она оторвалась от земли. Бампер врезался в кровать и прибил ее к печке. Машина опустилась и продолжала движение. Теперь она была внутри дома и все еще двигалась быстро. Ричер пнул Холланда в колено и сбил его ногу с газа. Автомобиль смел кровати к дальней стене и остановился в мешанине железных труб — наполовину в доме, наполовину на улице. Обе фары погасли, из-под капота слышался треск и скрежет.

Дуло револьвера по-прежнему было прижато к уху Холланда.

Ричер сидел прямо. Не отпуская спинку сиденья.

— Сказал же вам, Холланд, вы мне не ровня.

— Что вы со мной сделаете?

— Давайте пройдемся. Держите руки так, чтобы я их видел.

Они выбрались из разбитой машины на мороз и вышли в проулок между двумя рядами домов. Холланд шел впереди, Ричер — в десяти футах за ним с шестизарядным револьвером. Он сказал:

— Расскажите мне о Платоне.

Холланд остановился, повернулся к нему и сказал:

— Все шло по телефону или через байкеров.

— Что должно произойти сегодня?

— Он хочет забрать драгоценности и украсть часть метедрина.

— И вы должны ему помогать?

— Да. У меня для него кое-какое снаряжение и ключ от двери.

— Ясно, — сказал Ричер. Потом он поднял револьвер и выстрелил Холланду в лоб. Холланд упал с громким шелестом толстого нейлона. Жесткая парка помешала телу лечь на спину, и он лежал на боку, обратив лицо к луне.

Потом тело обмякло, и в его кармане зазвонил сотовый телефон.

Ричер добрался до телефона на третьем звонке. Поднес его к уху и сказал:

— Да?

— Холланд! — почти криком. Плохой сигнал, очень сильные шумы, испанский акцент. Платон.

Ричер не ответил.

— Холланд?

— Да, — сказал Ричер.

— Нам осталось пятнадцать минут. Давай посадочные огни.

Телефон смолк. Посадочные огни? Откуда посадочные огни? Ричер не видел электрической проводки на взлетной полосе. Ни горбатых стеклянных линз вдоль нее. Возможно, предполагалось, что их заменят фары «форда», в таком случае Платону не повезло, обе фары разбились. Впрочем, на две мили их не хватило бы, даже если включить дальний свет.

Пятнадцать минут.

Ричер опустил телефон в карман и обыскал остальные карманы Холланда. Нашел ключ от каменного здания и старый потертый «Глок-17». Пистолет на выброс. В магазине было четырнадцать патронов и один в патроннике. Его патрон. Он положил ключ и пистолет в карман и вынул другой «глок» из кобуры Холланда. Его табельный. Потом надел перчатки и отволок Холланда в ближайший домик. Затем вернулся к автомобилю.

Тринадцать минут с мелочью.

Автомобиль стоял наполовину в доме, наполовину снаружи. Ричер протиснулся в пролом рядом с бортом и открыл багажник. Полно вещей. Но трех видов: обычное автомобильное снаряжение, стандартное полицейское, аккуратно сложенное в пластмассовые коробки, и поверх набросаны другие вещи. В первой категории: запасное колесо и домкрат. Во второй категории: четыре красных дорожных файера, три дорожных конуса, один в другом, аптечка, три рулона оградительной желтой ленты. В третьей категории: большая бухта веревки, подъемник для двигателя с блоками и треногой, коробки с большими прочными мешками для мусора. Ничего даже отдаленно похожего на посадочные огни. Он представил себе картину с точки зрения пилота. «Боинг-737» снижается над голубовато-серой тундрой, освещенной луной. У него, конечно, есть GPS, но ему нужны указания с земли. Что ему нужно? Что-нибудь импровизированное. Может быть, костры.

Во время Второй мировой войны маленькие самолеты, забрасывавшие агентов на территорию оккупированной Европы, искали поле с тремя кострами, расположенными в форме Г. Одиннадцать минут с секундами. Нет, не костры.

Ричер захлопнул багажник и разбросал по сторонам обломки позади машины. Потом протиснулся вперед и вытащил из-под крыльев искореженные части кроватей. Мотор еще работал. Пахло маслом, и подшипники громко стучали. Он сел за руль и дал задний ход. Машина отползла назад тем же путем, каким въехала, — сначала вылезла из пролома в дальней стене и с толчком выкатилась на улицу через пролом в ближней стене. Ричер развернулся и поехал к северо-восточному углу взлетной полосы. К верхнему правому, с точки зрения пилота. Там он затормозил, вылез, открыл багажник и вытащил четыре красных файера. Три он бросил на пассажирское сиденье, а четвертый воткнул в землю. Он зажегся автоматически. На дороге его видно издалека, а с воздуха — еще дальше.

Он сел в машину и поехал к противоположному углу. Верхнему левому. Сотня ярдов. Там воткнул второй файер. И поехал вдоль двухмильной полосы. Удовольствие маленькое. Лобового стекла не было, и ветер резал лицо. Машина ехала медленно. И теряла скорость. Вот-вот встанет. Стрелка указателя температуры ползла к красному сектору. Нехорошо.

Девять минут с небольшим. Две мили он должен был покрыть за две минуты, но искалеченному автомобилю понадобилось больше четырех. Третий файер Ричер воткнул в юго-западном углу. Нижнем левом, если смотреть из «боинга». Он снова сел в машину и поехал к другому краю. Двигатель терял мощность. Из-под капота пошел дым. Проехать сто ярдов. Всего только. Последний угол. Машина проехала пятьдесят ярдов и встала посередине южного конца полосы. Ричер вылез и остаток пути пробежал. Он воткнул четвертый файер и отступил назад. Малиновые огни в углах взлетно-посадочной полосы были единственными источниками света на темной равнине. Из кабины «боинга» будет ясно видно расположение и форма места посадки.

Две минуты с небольшим. Он управился. Только находился он за две мили от того места, где ему надо находиться, а ночь была холодна для прогулки. Но он был уверен, что идти ему не придется. Он не сомневался, что его подвезут. Он быстро вернулся к машине, прислонился к ледяному борту и ждал, глядя в ночное небо.

Через минуту над горизонтом показались огоньки. Яркие электрические точки, они словно висели там, мерцая и постепенно увеличиваясь. Посадочные огни самолета, милях в десяти.

Потом он увидел огоньки ниже горизонта. Желтее, слабее, разлившиеся по земле, неустойчивые, прыгающие, — и увеличивались они гораздо медленнее. Фары двух автомобилей — один позади другого, милях в пяти или дальше.

«Боинг» прибыл первым. Поначалу маленький и беззвучный, он рос, потом загудел, и вот уже он совсем близко — длинные крылья, марево реактивных струй, оглушительный вой турбин, режущие мрак лучи прожекторов. Нос самолета был поднят, шасси выпущены. Ричер невольно пригнулся, и огромный самолет пронесся над самой его головой, чуть не сбив его умопомрачительным ревом и потоком взбаламученного воздуха. Он выпрямился и увидел, что самолет решительно коснулся земли.

Он повернулся в другую сторону. Машины ехали к нему. Они двигались медленно по узкому проселку — осторожно из-за извилин, льда и колдобин, но неуклонно. Первая машина представляла собой грузовик без кузова; на шасси позади кабины стояла большая катушка с гибкой трубой, за ней на квадратной стальной раме — насос и позади него еще одна катушка с трубой. Задняя машина везла большой белый бак и автоподъемник с люлькой на длинной сочлененной стреле, сложенной на время перевозки.

Первый грузовик был окрашен в красный и желтый цвета компании «Шелл ойл». На радиаторе надпись — «ИСУДЗУ».

Полицейское оповещение по штату: «Угнаны двумя служащими с коммерческого аэродрома к востоку от Рапид-Сити насос „Исудзу“ серии А и грузовик с противообледенительной жидкостью». Угнаны, вероятно, по приказу Платона, чтобы его 737-й мог заправиться из подземной цистерны и благополучно улететь.

Ричер ждал. Фары грузовика с насосом осветили его, машина замедлила ход и остановилась. Угонщики из Рапид-Сити, должно быть, предупреждены, что их встретит подкупленный полицейский. Ричер поднял руку и спустя минуту уже ехал в кабине к тому, что ждало его на другом конце бетонной полосы.

11

«Боинг» подрулил, развернулся и встал почти вплотную к первому ряду деревянных домиков. Здесь он казался громадиной. Турбины еще шумно крутились, красный огонь под брюхом еще мигал, но передняя дверь уже была открыта, и из нее на землю спущена алюминиевая лесенка.

На земле стояли семеро мужчин. По виду, скорее, шестеро мужчин и мальчик. Без сомнения — Платон. Он был широк и мускулист, как крупный мужчина, но ростом с ребенка. Лет около сорока пяти. На нем был черный пуховик, черная вязаная шапка и черные перчатки. Он явно мерз. Шестеро латиноамериканцев рядом с ним были одеты так же и тоже мерзли.

Грузовик с насосом подъехал к крылу «боинга». Грузовик с баком остановился позади него. Оба водителя вылезли.

Ричер остался в кабине и наблюдал. Платон шел внутри неровного кольца, образованного шестью латиноамериканцами. У всех на нейлоновых ремнях через шею висели автоматы «Хеклер-Кох-МР5К». Черные, куцые, зловещие машинки. Магазин на 30 патронов. У всех семерых были рюкзаки за плечами.

Ричер вылез из кабины на пронизывающий ветер. Семеро мексиканцев тряслись от холода. Автомат слегка подпрыгивал на груди у Платона. Платон ходил маленькими кругами и топал. Но отчасти это могло объясняться раздражением. Он заметно волновался.

Двое из Рапид-Сити не прочувствовали этого. Тот, что вел машину с насосом, ступил вперед, раскинул руки и сказал:

— Вот и мы.

Платон посмотрел на него пустым взглядом и сказал:

— Ну?

— Мы хотим больше денег. — Очевидно, это было запланировано. Они с напарником это обсудили и согласовали.

— На сколько больше? — спросил Платон.

— Вдвое.

Платон остановил взгляд на одном из помощников. Он спросил по-испански, но достаточно медленно, так что Ричер разобрал:

— Ты знаешь, как работать с этим оборудованием?

— Я это делал, — ответил тот. — С топливом, много раз. С антиобледенителем — не так много. Но чего там сложного?

Платон повернулся к приехавшим. Положил руки в перчатках на автомат и прошил им обоим грудь. Сперва одному, потом другому. Очередями, по девять-десять выстрелов. Оба повалились в облаке красных брызг. Оба умерли до того, как упали на землю.

На Ричера это произвело впечатление. Длинные очереди, хороший прицел, хорошая кучность. Ствол ни разу не дернулся вверх. Притом — не снимая перчаток. Рука набита.

Платон выбросил на две трети израсходованный магазин. Протянул руку ладонью вверх и ждал. Ближайший мексиканец залез к нему в рюкзак и вынул новый магазин. Шлепнул его Платону на ладонь. Платон вставил его и сказал Ричеру:

— Ты, должно быть, начальник полиции Холланд.

— Да, — сказал Ричер.

— Почему не открыта дверь и не приготовлено оборудование?

— У меня машина сломалась. Оборудование в багажнике.

— Где твоя машина?

— На том конце полосы.

Платон повернулся к одному из мексиканцев и сказал:

— Сядь в грузовик с баком и привези оборудование.

Тот сел в грузовик с противообледенителем, а Платон повернулся к Ричеру и спросил:

— Где ключ?

Ричер вынул ключ из кармана и показал. Платон вышел из кольца охранников. Ричер прикинул, что можно сделать. Вогнать ключ Платону в глаз или сильным апперкотом в подбородок сломать ему шею.

Он не сделал ни того ни другого. За Платоном стояли пятеро с автоматами. В долю секунды из стволов вылетят семьдесят пять девятимиллиметровых пуль. Многие пролетят мимо. Но не все.

Грузовик с баком тронулся и уехал.

Платон подошел к Ричеру. Голова его была на уровне груди Ричера. Платон взял ключ и сказал:

— Снимай куртку.

— Зачем?

— Будешь спорить со мной?

Шесть рук на шести автоматах.

— Я задал вам вопрос, — сказал Ричер.

— Мы с тобой спустимся под землю.

— Почему со мной?

— Потому что ты уже там был. А мы не были.

— Я и в куртке могу спуститься.

— Правильно. Но погода холодная, и куртка у тебя застегнута. Значит, пистолеты у тебя в карманах. Я не хочу идти в незнакомое место с вооруженным противником.

— Я ваш противник?

— Я умный человек, — сказал Платон. — Надежнее считать, что для меня каждый человек — противник.

— Холодно, — сказал Ричер.

— Твоей дочери в могиле будет холодней.

Шесть рук на шести автоматах.

Ричер расстегнул парку. Сбросил. Она упала на землю с мягким стуком. «Глоки», «смиты», коробка с патронами, телефон. Тридцать пять градусов ниже нуля. Бумажный свитер. Через секунду он дрожал сильнее, чем они. Платон стоял не двигаясь. Грузовику недолго ехать, подумал Ричер, водитель вернется и расскажет про разбитый «форд». И недолго до того момента, когда кто-то взглянет на дома и увидит развороченную стену.

Короче говоря, недолго до той минуты, когда кто-то станет задавать неудобные вопросы.

Надо двигаться.

— Пошли, — сказал Ричер.

3.33. Осталось двадцать две минуты.

Они пошли гуськом к каменному зданию. Первым Платон, четыре фута одиннадцать дюймов, за ним Ричер, шесть и пять, за ним пятеро подручных Платона, ростом где-то посередине между этими двумя. Шестой подручный еще ехал в грузовике или рассматривал разбитую машину Холланда.

Платон вставил ключ в стальную дверь каменного здания. Повернул. Замок со щелчком открылся. Платон ждал. Ричер повернул ручку вниз на шестьдесят градусов и немного оттянул дверь. Потом зашел внутрь и вытолкнул ее окончательно.

Платон поднял руку ладонью вверх. Человек позади него залез в его рюкзак и нашел фонарь. Положил его Платону на ладонь. Платон включил фонарь и направил его на Ричера. Стоявший позади вынул фонарь из своего рюкзака и отдал.

Это был «Маглайт» с четырьмя батарейками, надежный и крепкий, как кремень. Ричер включил его. Обвел лучом бетонную камеру. С тех пор как он и двое покойных покинули ее четыре с половиной часа назад, в ней ничто не изменилось.

— После вас, мистер Холланд, — сказал Платон.

Спуск был таким же неудобным, как в первый раз: большие подошвы, узкие ступеньки, гулкий металл. Ричер услышал, как Платон дает указания по-испански: «Когда вернется грузовик, установите оборудование и начинайте заправку. Откройте в самолете остальные три двери и поставьте три лестницы. Сообразите, как работает противообледенитель и за сколько времени до взлета его надо использовать. Поставьте наблюдателя футов за сто с южной стороны. Это — единственное направление, которое нас должно беспокоить. Сменяйтесь каждые двадцать минут. Мне надо, чтобы он смотрел в оба, а не замерз до смерти».

Потом Платон замолчал, и Ричер услышал его шаги над собой. Лучи фонарей направились вниз и обметали лестничный колодец. Ричер не торопился. Теперь он был Холландом не только по имени — он дожидался удобного момента.

А наверху грузовик вернулся с оборудованием. С подъемником для двигателя, с веревкой и мусорными мешками. У подъемника была опора в виде рамы и стрела, как у крана. Его ставят перед машиной и заводят стрелу над мотором. Блоки позволяют одному человеку поднять тяжелый мотор. Трое помощников Платона внесли подъемник в бункер, поставили так, чтобы стрела оказалась над вентиляционной трубой, и пропустили веревки в блоки. Тот, что ездил на грузовике, ничего не сказал о разбитом «форде».

Двести восемьдесят трудных ступенек. После семидесятой Ричер стал спускаться быстрее. Он сообразил, в чем его шанс. «Установите оборудование и начните заправку», — сказал Платон. Это означало более или менее продолжительную возню перед тем, как один из мексиканцев спустится, чтобы подсоединить шланг насоса к цистерне с топливом. Поэтому надо оказаться на дне как можно раньше. Чтобы подготовиться. Теперь он спешил изо всех сил. Но Платон не отставал ни на шаг, даже нагонял его. Ноги у него были маленькие, и сам он проворен и ловок.

Ричер сбавил скорость. Лучше поберечь силы.

Тот, что летел на месте 4А, и его сосед с места 4В прятались от ветра за грузовиком с насосом. 4А написал русскому: «Полиц. машина сломана. Уехать не на чем».

Русский ответил: «Заплачу вдвое».

«Вдвое» — это было уже богатство немыслимое. Но даже оно бледнело рядом с перспективой жизни без Платона.

4В посмотрел на грузовик с противообледенителем. 4А проследил за его взглядом. Дизельный двигатель, машина громоздкая, небыстрая, заметная — и угнанная. Но — машина. 4В кивнул.

4А написал: «О’кей».

Они подогнали грузовик с насосом как можно ближе к двери каменного здания. Теперь он стоял посередине между цистерной внизу и «боингом». Один взял на плечо наконечник шланга, а другой включил мотор, раскручивающий катушку. Первый занес шланг в здание и стал спускать во вторую вентиляционную шахту — не ту, куда другие вытравливали веревку.

Ричер дошел до низа. Он задержался на последней ступеньке, на девяти дюймах над полом; потолок был на уровне его пояса, верхняя часть тела — все еще в лестничном колодце. Платон подошел и напирал сзади, как в прошлый раз — Холланд.

— Двигайся, — сказал Платон.

Ричер согнулся пополам и с трудом сделал несколько шагов. Потом опустился на колени, сел и стал продвигаться задом наперед. Платон спустился с нижней ступеньки и вошел в камеру. Огляделся, стоя в полный рост, — голова его дюйма на четыре не доставала до потолка.

— Где мои вещи?

Ричер не ответил. Мир его перевернулся. Всю жизнь быть высоким значило быть лучшим, хозяином положения. В драках побеждаешь. С тобой не связываются. Ты царь горы. Но не здесь!

— Где мои вещи? — повторил Платон, взявшись за автомат.

Ричер оторвал одну руку от пола и хотел было показать, но в это время позади раздались два глухих удара и шлепок, потом еще глухой удар. Он повернулся и увидел, что через вентиляцию сброшены три упаковки мусорных мешков и конец веревки.

Платон сказал:

— Нам работу надо сделать. Это не космическая техника. Складываем добро в мешки, привязываем к веревке, они их поднимают.

— Сколько добра? — спросил Ричер.

— Самолет поднимет шестнадцать тонн.

— Вы тут неделю провозитесь.

— Не думаю. У меня десять часов. Байкер вылезет из своей норы в тюрьме после обеда. Я договорился с начальником тюрьмы, что до тех пор он будет держать твое отделение на стреме. Чтобы нам не помешали. Сначала соберем ювелирку. Где она?

Ричер опять хотел показать, но тут из другой вентиляционной трубы, прямо рядом с ним, выпал шланг с латунной муфтой на конце. Потом послышались шаги наверху. Кто-то спускался. Скоро начнут заправлять. Платон повторил вопрос:

— Где ювелирка?

Ричер не ответил. Он рассчитывал время. Двести восемьдесят ступеней. От двух до трех минут до того, как спустится заправщик. Двух-трех минут должно хватить.

— Где ювелирка? — снова спросил Платон.

— Сам найдешь.

Платон улыбнулся. Проворный и ловкий, он бросился к Ричеру и хотел пнуть его в бок. Ричер, сидя, отбил ногу Платона; тот попятился, потеряв равновесие, а он встал на колени, поднялся и кинулся за ним. И сильно ударился головой о потолок, ободрал кулаки и снова упал на колени. Платон устоял на ногах, подскочил к нему и с силой ударил ногой по ребрам на спине. У Ричера кровь текла по костяшкам пальцев, и он чувствовал, что кожа на голове распорота. Платон взялся за автомат и сказал:

— У тебя была одна попытка. Ты ее использовал. Где вещи?

Ричер нашел лучом фонаря нужный коридор. Платон бодро направился туда и крикнул:

— Тащи мешки.

Ричер взял упаковку с мешками и поплелся за Платоном — согнутый, колченогий, униженный.

Платон стал водить лучом фонаря по золоту, серебру и платине, потом по бриллиантам, рубинам, изумрудам и картинам.

— Начинай складывать в мешки. Но сперва покажи, где порошок.

Ричер провел его в третий из трех туннелей с метедрином. Брикеты — по десять в высоту и по десять стопок в глубину — сплошной стенкой.

Шаги на лестнице стали громче. Заправщик спешил.

— Возьмем отсюда, сколько влезет в самолет, — сказал Платон.

— Я думал, ты продал это русскому. И хочешь забрать?

Платон рассмеялся:

— Ты убил для меня троих и огорчаешься, что я краду?

— Я предпочел бы, чтобы ты держал слово.

— Почему?

— Не хочу, чтобы с дочерью что-то случилось.

Позади послышался последний гулкий шаг по стальной лестнице и первый тихий шаг по бетонному полу. Они обернулись и увидели мексиканца. В руке у него был фонарь. Он нашел конец шланга, поднял и спросил по-испански, где цистерна с керосином. Ричер дождался, когда Платон переведет вопрос, потом показал фонарем нужный коридор. Мексиканец ушел туда, волоча шланг.

— Давай складывай ювелирку, — сказал Платон.

Ричер оставил его любоваться товаром, а подручный Платона уже заканчивал работу у самодельной цистерны. Латунную муфту шланга он подсоединил к патрубку в торце цистерны и открыл кран. Ричер услышал, как керосин потек в шланг. Мексиканец, пригнувшись, дошел до лестницы и полез наверх. Ричер скрылся в коридоре, дальнем от тех, где был метедрин и драгоценности.

«Сделайте». Сделайте, и станете безумно богатыми, и живите счастливо, окруженные почтением всего вашего круга. Они будут теми, кто убрал Платона. Святыми. Героями.

Мексиканец, летевший на месте 4А, посмотрел на того, который летел на месте 4В. Сейчас им предстояло действовать.

Остальные трое работали в самолете. Открывали двери, спускали лесенки. Готовились передавать подземный товар по цепочке, втаскивать его в самолет и складывать в бывшем эконом-классе.

4А взял на плечо конец второго шланга. 4В нажал выключатель, и катушка стала разматываться.

3.44. Осталось одиннадцать минут.

Ричер услышал, что Платон возвращается из коридора в центральную камеру. Сам он сидел на полу в первом кольцевом туннеле. Он назвал его про себя кольцом В, как у Пентагона в миниатюре. Центральная камера была кольцом А. Потом шло кольцо В, потом кольцо С и наружное — кольцо D. Все частично соединены восемью радиальными коридорами. В общей сложности больше тысячи семисот футов туннелей. Двадцать четыре пересечения. Двенадцать поворотов налево без определенной системы и двенадцать направо. Лабиринт. Ричер был здесь раньше, а Платон не был.

Платон позвал:

— Холланд!

Голос разнесся по всему подземелью. Ричер выжидал.

— Холланд! Иди сюда! Помни, я изуродую твою дочь.

Ричер ничего не сказал.

— Холланд!

Ричер не отзывался. Пять секунд. Десять.

— Холланд! Где ты?

Ричер повернулся лицом к вогнутому бетону и сказал:

— Холланд мертв. — Звук его голоса прокатился по коридорам и вернулся, тихий, но полный угрозы.

Ричер услышал, как зашаркали ноги Платона по бетонному полу. Он пытался определить, откуда идет голос. Шаги смолкли, и он крикнул:

— Что ты сказал?

Ричер продвинулся по пустому коридору в кольцо С.

— Я прострелил Холланду голову. Теперь твой черед.

— Ты из военной полиции?

— Скоро узнаешь, кто я.

— Где ты? — крикнул Платон.

— Прямо позади тебя, — громко сказал Ричер.

По бетону быстро зашаркали ноги. Ричер двигался дальше с выключенным фонарем. Он услышал, что Платон вошел в коридор. В прямой, радиальный. Стук его подошв доносился и справа и слева одновременно. Ричер нырнул налево, потом направо. В свой радиальный коридор. Видимо, соседний с Платоном.

Ричер лег на бок перед выходом из коридора на кольцо. Лег на пол, чтобы мишень была меньше. Платон остановился у выхода из своего коридора. Ричер увидел отсвет от его фонаря. Теперь фонарь светил в сторону центральной камеры. Два варианта. Первый — Платон повернет направо прочь от тоннеля, где залег Ричер. Или второй — повернет налево, к нему.

4А внес второй шланг в каменное здание. Он протащил его к вентиляционной трубе, куда спускался первый шланг. Опустил конец в трубу. Потом стал стравливать его вниз, ярд за ярдом. Спустив футов на шестьдесят, положил шланг на край трубы.

Он вышел на холод и нашел своего напарника. Спросил его:

— Можешь снять часового отсюда?

4В посмотрел на свой автомат. Отличное оружие, но не более точное, чем хороший пистолет. А сам он трясся. Он сказал:

— Нет.

— Тогда подкрадись к нему. Если увидит тебя, скажи, что пришел сменить. И разговаривай с ним. Я уберу остальных, когда они вылезут из самолета. Подожди, пока не услышишь моих выстрелов, и тогда вали его.

4В кивнул и направился к часовому.

Платон повернул направо. Прочь от того места, где лежал Ричер. Отсвет его фонаря в центральной камере то появлялся, то исчезал, не часто, но регулярно. Это означало, что Платон медленно идет по кольцу против часовой стрелки — освещает один коридор, присматривается и движется к следующему.

Потом откуда-то сверху донеслось короткое урчание. Раз, другой, третий, четвертый. Может быть, заработал стартер грузовика с насосом. Или противообледенительного. Но если бы Ричеру пришлось предположить худшее, он истолковал бы это как короткие автоматные очереди.

Платон тоже услышал. Луч его фонаря замер. Потом пятно света сдвинулось. Ричер увидел спину Платона. Она была в двадцати футах. Платон светил в коридор, противоположный тому, где лежал Ричер. Ричер приготовился, отвел назад правую руку.

Платон продолжал идти по кругу против часовой стрелки. Он заглядывал в каждый коридор, лицо его было повернуто вправо. Фонарь в левой руке. Это значило, что правая — на автомате. Автомат по-прежнему на ремне через шею. А это значило, что дуло смотрит влево. Неправильно для праворукого, который идет против часовой стрелки. Серьезная ошибка. Руку придется быстро и неудобно повернуть в локте, вдобавок перекрутится ремень.

Ричер улыбнулся. Не так уж умен, оказывается.

Платон приближался. Осталось два коридора. Теперь один.

Завибрировал шланг, отбирающий керосин из цистерны. Ричер услышал шум всасываемого керосина. Насос выбрал воздух из шланга, и в создавшуюся пустоту хлынуло топливо.

Свет фонаря приблизился. Луч пробежал по длинному туннелю и остановился на теле Ричера. Платон был в ярде от него. Ричер выбросил правую руку. Фонарь был полтора фута длиной. Тяжелый сплав. Удобный для хватки корпус. Фонарь угодил Платону в лоб. Хороший удар. Ричер повернулся на бедре и обеими ногами подсек Платона. Платон упал. Ричер перекатился на спину, перекатился на другой бок, навалился на Платона.

Мир встал на место. Теперь горизонтальное сделалось вертикальным, а вертикальное — горизонтальным. И у маленького — никаких преимуществ. На полу всегда побеждает большой.

Ричер несколько раз сильно ударил Платона по лицу. Потом схватился за автомат — одновременно с Платоном. Каждый отчаянно тянул его к себе. Платон был силен для своего роста. Ричер тянул автомат левой рукой, а правой бил Платона по голове.

Платон рычал, кусал его, извивался. Ричер прижал автомат к полу, приподнялся и правой ударил Платона в ребра. Платон закашлялся, на губах у него выступила красная пена, он попытался сесть и лбом ударить Ричера в лицо. Ричер ударом кулака уложил его обратно. Глаза у Платона были открыты.

И вдруг: звук, плеск хлынувшей жидкости. Запах керосина. Удерживая левой рукой автомат, Ричер другой рукой нашел фонарь Платона, придавил ему локтем горло и направил луч в сторону звука. Жидкость лилась из ближней вентиляционной трубы. Сотни литров. Потоп. Она обрушивалась на пол и разливалась по бетону. Воздух насыщался парами авиационного топлива.

Платон дергался, брыкался, извивался и все же высвободил шею из-под локтя Ричера.

— Что за черт? Утечка?

— Не утечка, — отозвался Ричер. Он наблюдал за струей. Она не ослабевала. Насос наверху работал на полную мощность. Два шланга в одной трубе. По одному керосин идет наверх, по другому — вниз. Один опорожняет цистерну, другой сливает ее содержимое в подземелье.

— Что это? — сказал Платон.

— Вор вора обул. — Голова у Ричера уже заболела от испарений. — Русский купил кое-кого из твоих ребят.

— Они думают меня утопить?

— Нет. Они тебя не утопят.

Слишком велика была площадь убежища — пять тысяч галлонов разольются слоем дюйма в два.

— Нет, — повторил Ричер. — Они сожгут тебя живьем.

— Как? Спичку бросят с лестницы? Она погаснет по дороге.

Ричер ничего не сказал. Платон вывернулся из-под него, встал на колени. Нос у него был сломан. Изо рта текла кровь. Зубы выбиты. Один глаз заплыл. Он взялся за автомат.

— Не думай даже, — сказал Ричер. — Дульное пламя в этих парах? Хочешь сделать работу за них?

— Как они это сделают?

Ричер не ответил. Платон был прав. Спичка погаснет.

4В завел грузовик с противообледенителем и поехал к правому ближнему углу взлетной полосы. Пока он разворачивался, 4А выпрыгнул из кабины и выдернул из земли файер. Держа его на вытянутой руке, он влез в кабину, и грузовик помчался обратно.

Потоп продолжался. Ричер стоял на коленях, брюки у него промокли. Керосин растекся уже полудюймовым слоем. Дышать было трудно из-за испарений.

— Что будем делать? — спросил Платон.

— Ты можешь быстро бегать по лестнице?

— Быстрее тебя. — Платон встал.

Они стояли лицом к лицу. Ричер — на коленях, Платон — во весь рост.

— Не думаю, — сказал Ричер.

Стоя на коленях, он нанес ему апперкот. Страшный, зверский удар, словно выброс из центра земли. Он сломал Платону челюсть и отбросил голову назад. Платон рухнул с плеском. Ричер не сомневался, что упал он уже мертвым. А керосин все лился.

«Все ведь боятся смерти», — сказала тогда Джанет Солтер. «Смотря какую форму она примет», — ответил он.

Расплескивая керосин, Ричер побежал на четвереньках к лестничному колодцу и там наконец встал на ноги. Он помчался наверх как ошпаренный, через три, через четыре ступени, задыхаясь, наверх, наверх, по кругу, по кругу, из последних сил, скорее на поверхность.

Грузовик с противообледенителем затормозил, развернулся в три приема и сдал назад, к каменному зданию. 4А вылез из кабины с файером в руке. В дверях он остановился, отвел руку назад и швырнул файер. Файер пролетел кувырком и упал в вентиляционную шахту.

3.55. Истек шестьдесят один час.

12

Четыре дня прошло, прежде чем место остыло настолько, что можно было его осмотреть. Первыми прибыли люди из Министерства внутренней безопасности, ВВС, ФБР, дорожной полиции и пожарные следователи, присланные правительством. Происшествие вызвало общий интерес. Раньше всех его зафиксировало командование воздушно-космической обороны. Спутники обнаружили мощный тепловой очаг, и компьютеры интерпретировали его как запуск ракеты или ракетный удар. Русские тоже его заметили. Через считаные секунды Белый дом связался по телефону с Москвой, передал свои заверения и получил ответные. В Южной Дакоте были пусковые шахты, но не в этих местах. И русские не выпускали ракет по Америке.

Границы объекта перекрыла Национальная гвардия. Сквозь кордон, одно за другим, проникли ведомства. Они организовали свои передовые базы в пяти милях от объекта. Выслали патрули с заданием приблизиться к нему насколько возможно. Затем пришло известие, что на близлежащий город Болтон западный ветер принес токсичное облако. Патрули были отозваны. Раздали снаряжение химзащиты. В Болтон послали медиков. Похоже было, что население подверглось действию психостимулирующего вещества в малой концентрации. Отмечались случаи кратковременной эйфории и возбуждения. Взяли пробы воздуха. Ни к каким конкретным выводам не пришли.

Патрули снова направились к месту возгорания и в четырех милях от эпицентра обнаружили разбитую машину. Это был грузовик с противообледенителем, угнанный с аэродрома к востоку от Рапид-Сити. Видимо, он ехал от места пожара на юг по узкой дороге окружного значения. Дорога была заснеженной и неровной. Судя по всему, грузовик не удержался на ней и опрокинулся. Рядом были найдены тела двух неопознанных латиноамериканцев. Вероятно, при аварии они получили тяжелые травмы, но умерли от переохлаждения, уже после того, как выползли из-под машины. У обоих было запрещенное автоматическое оружие.

При этом известии к расследованию подключилось Бюро по алкоголю, наркотикам и огнестрельному оружию.

В середине второго дня оперативные базы были перенесены к южному концу старой взлетно-посадочной полосы. Обнаружили поврежденный полицейский автомобиль. Он значился за начальником болтонского отделения полиции Томасом Холландом. Холланд исчез в ночь пожара.

Пожарный инспектор нашел два выгоревших корпуса дорожных файеров, что наводило на мысль о несанкционированной посадке самолета. После этого к расследованию присоединился Национальный совет по безопасности транспорта. В середине третьего дня спутники ПВО показали, что границы участка остыли до 20 градусов. Ясно, что в какой-то момент там возник огненный шар, но существовал он недолго по сравнению с основным пожаром. В сотне футах от эпицентра обнаружилась кучка пепла — возможно, останки человека. Валялся обожженный, искореженный алюминий — Совет по безопасности транспорта установил, что это обломки самолета. Эксперты приблизились к эпицентру. Участок был засыпан искореженными дымящимися фрагментами.

Уцелел только бетонный бункер, замаскированный под жилой дом. Министерство ВВС признало его своим имуществом. Исходный проект был утерян, но по косвенным свидетельствам сооружение возвели пятьдесят лет назад. Стены выстояли. Крышу снесло. Внутри бункера было три круглых колодца. Предполагалось, что два из них представляли собой вентиляционные шахты со стальной обшивкой, а третий — шахту с винтовой лестницей, тоже, вероятно, стальной, но металл расплавился.

Это означает, сказали пожарные, что пожар начался под землей. Они надели защитные костюмы и спустились на двести десять футов вглубь. Внизу они увидели камеру, короткие туннели и больше тысячи драгоценных камней. Пожарные эксперты обосновались в болтонской полиции и соединили свои ноутбуки. Из полицейских записей явствовало, что угнан был не только грузовик с противообледенителем, но и грузовик с насосом. Следовательно, если алюминиевые обломки — это бывший самолет и если под землей была цистерна с горючим, то горело именно оно. Майор Сьюзан Тернер каждый вечер смотрела новости по телевидению, а днем — по компьютеру. Она сидела в своем кабинете в Рок-Крике и ждала телефонного звонка. Телефон так и не зазвонил.

Через неделю пожарные эксперты представили свою версию. Пожар возник при дозаправке самолета, возможно, из-за разряда статического электричества между шлангом и самолетом. Топливо горело на глубине двести десять футов, при высокой температуре, благодаря свободному доступу воздуха через лестничный колодец и выбросу продуктов сгорания через вентиляционные шахты. Благодаря этому установился равновесный режим горения, своего рода контролируемый взрыв.

Согласно предположениям начальная фаза пожара могла длиться четыре часа. Когда масса топлива уменьшилась до критической величины, равновесие нарушилось, и наружу вырвался огненный шар, более низкой, но все равно чудовищной температуры. Он просуществовал около часа, пока окончательно не выгорело топливо.

Токсичное облако над Болтоном не удалось объяснить. Министерство ВВС признало, что под землей были складированы излишки снаряжения времен Второй мировой войны, а именно — летные шлемы и ботинки. Неблагоприятное действие на жителей города могли оказать вещества, используемые для дубления кожи.

Наличие бриллиантов тоже не сумели объяснить. Высказывалось предположение, что в последние дни войны их похитили в Европе, передали квартирмейстеру для контрабандной доставки в Штаты, но они были доставлены не по адресу.

После нескольких дипломатичных звонков из Пентагона ФБР пришло к выводу, что ввиду отсутствия останков, которые можно было бы с уверенностью идентифицировать как человеческие, завести уголовное дело об убийстве не представляется возможным.

Четыре недели спустя Сьюзан Тернер была откомандирована в Афганистан. В последний день она положила личное дело Джека Ричера в конверт и написала на нем: «Вернуть в отдел личного состава». Конверт она оставила на столе с вмятиной. Затем она вышла из своего кабинета в Рок-Крике, закрыла дверь с волнистым стеклом, прошла по узкому коридору, застланному линолеумом, спустилась по лестнице и села в поджидавшую ее машину.

ЛИ ЧАЙЛД

РИДЕРЗ ДАЙДЖЕСТ: Раньше вы работали на телевидении — часто ли смотрите телевизор теперь?

ЛИ ЧАЙЛД: Смотрю мало, в основном спорт. Я долго имел дело с «вымыслами» и нахожу спорт единственным непредсказуемым зрелищем на ТВ.

Р.Д.: Вы подбирали материалы для романа? Например, действительно ли был план подземного убежища для детей на случай ядерной войны?

Л.Ч.: Были тысячи причудливых проектов. Холодная война была странным временем. А в частности, как говорит мой друг писательница Сью Графтон, «я знаю, что это правда, потому что сама это придумала».

Р.Д.: В университете вы изучали право, а Ричер — сам себе закон. Вам не трудно примирить одно с другим?

Л.Ч.: Нет. Право потому и увлекательно изучать, что есть постоянный конфликт между тем, что тебе хочется сделать, и тем, что ты обязан сделать. Ричер иллюстрирует этот конфликт на бумаге.

Р.Д.: Какие цели в жизни вы еще не достигли?

Л.Ч.: У меня было три основных цели: я хотел сдать на водительские права с первого захода (сдал), хотел жениться на Джейн (женился) и хотел, чтобы наш ребенок родился здоровым (такой она и родилась). Теперь довольствуюсь тем, что преподносит жизнь.

Примечания

1

Отсылка к роману Лоры Уайлдер «Городок в прерии» (1941 г.); место действия книги — город Де-Смет, Ю. Дакота. (Примеч. пер.)

Content

Ли Чайлд
61 час

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

ЛИ ЧАЙЛД

Примечания