Василий Седугин

Князья Русс, Чех и Лех. Славянское братство

Борису Качеровскому

От автора

Роман «Князья Русс, Чех и Лех» открывает цикл исторических произведений, которые прослеживают процесс зарождения Руси с 278 года и завершаются утверждением Рюрика на новгородском престоле. В них впервые воссоздается подлинная история «дорюриковской Руси».

Все произведения цикла основаны на русских летописях, а также преданиях западных славян и европейских источниках, которые недавно вошли в научный оборот. Они со всей очевидностью указывают на западнославянское происхождение династии Рюриковичей и опровергают пресловутую «норманнскую» теорию.

Хочу коснуться происхождения названия «Русь». По моему убеждению, оно пришло из санскрита — основы индоевропейской семьи языков, возникшего десятки тысяч лет назад. Достаточно сказать, что в русском разговорном языке до 20 % слов заимствовано из санскрита (Гусева Н. Р. Славяне и арьи. Путь богов и слов. М.: Фаир-Пресс, 2002). Слово «русья» на санскрите значит «светлая, святая». Это слово наше, исконное, ниоткуда не занесенное и никем не завезенное, оно тысячелетия жило в гуще славянского племени. (Не сомневаемся же мы, что слова «русый, русоволосый» коренные, чисто славянские!) Неудивительно его широкое распространение в Восточной Европе в названиях населенных пунктов, рек, озер, местечек и проч.

Многочисленность их на нашем североприбалтийском пространстве (города Руса и Старая Руса, селения Русье, Порусье, Околорусье, две реки с названием Русская; Руса есть на Волхове, Русыня — на Луге, Русская — в Приладожье) норманисты объясняют занесением сюда таких имен через бродячих норманнов (по их финскому названию).

Но как можно объяснить наименования с корнем «рус» в тех местах, где не ступала нога норманнов и финнов? Это село Русс в нижнем течении Немана; в Курляндии — г. Россиены; Мазурское озеро Рош, село Росинско; на нижней Висле — Руссеная; близ крепости Иван-город — Россоч, Русец. И далее — через Галичину Карпаты в Трансильвании: Рава Русска, Руске Ушице; на западной стороне Карпат — речка Рушково, село Рушполяна; на восточной буковинской стороне — Рус-Молдвица; в центре трансильванских Альп село Русс, гора Рушка, села: Рушкичи и Русберг. Речка Русова впадает в Днестр около Ямполя; село Руска Банилла в Буковине около Прута; ряд сел около Дуная в Валахии; Рушук на Дунае.

Академик Н. Я. Марр, наш крупнейший лингвист кавказских языков, утверждает наличность этнических терминов «Руш, Рос, Рош» на Кавказе, Северном Кавказе и Черноморье. Сирийский церковный историк Захария Риттор (VI в.) называет среди народов Северного Кавказа народы Рос и Рус. Белами, переводчик Х века на персидский язык арабских хроник VII века, среди народов Северного Кавказа называет хазар, алан и русов. (Карташев А. В. История Русской церкви. М.: Эксмо, 2006. В 2 т.: Т. I. С. 71).

Как же все это вяжется со скандинавским происхождением слова «Русь»? Название нашей страны пришло из дремучих веков, оно наше, родное, славянское, оно всегда жило в нашем народе.

Римская Империя

Хорошо знаю, что известно многим, но не всем, как некогда из этой крапинской местности, по исчислению Петра Кодицилюса и многих других, в 278 году ушел очень знатный вельможа Чех с братьями своими Лехом и Руссом, а равно со всеми своими приятелями и родом, из-за того, что они не могли уже переносить те великие нападки и притеснения, которые делали им римляне, а особенно начальник римских войск Аврелий, который охранял Иллирию вооруженной рукой и настолько притеснял его род, что Чех со своими поднял против него восстание и вывел его из числа живых, и вследствие этого, боясь могучей руки римлян, покинул Крапину, свое отечество.

Sloboda Procop, franceskan.

Preporodjeni cen, aliti svetosti svetost cv. Procopa vu domovini Cena, Krapine… V Zagrebu pri Fr. X. Zeran… Seku 1767.

Из книги чешского историка

Прокопа Слободы

Император Проб (276–282) продолжал платить высокое жалованье солдатам, но заставлял их работать. Он требовал, чтобы они осушали болота, расчищали леса. Он хотел наделить их новью, вместо того, чтобы отнимать земли у старых владельцев, как это делалось раньше.

Всемирная история,

Т. П. М.: АН СССР, 1956, с. 739

I

В городе Виндобоне, расположенном на самой северной кромке Римской империи, служили с отрядами славянских наемников братья Чех, Лех и Русс. Город стоял на крутом берегу Дуная, за Дунаем — варварский край, населенный племенами германцев, кельтов, сарматов, иллирийцев, славян; позади — провинция Иллирик. По Дунаю на десятки и сотни километров тянулись укрепления, на которых несли службу легионы римской армии.

Но не только посредством укреплений защищалась граница. На противоположном берегу были созданы зависимые от Рима клиентские государства. Они брали на себя обязательства не пропускать через свои земли другие племена, предоставляли свободный проход римским воинам, разрешали им на своей территории строить крепости и дороги. В свою очередь римское правительство выплачивало вождям клиентских государств большие субсидии и поддерживало их в конфликтах с соседями.

Город Виндобона был одним из многих пограничных городов (Регина, Кастра, Кастра Батава, Лауриан, Карнунт, Бригенций, Сиртий, Виминаций и другие), размещенных на Дунае и призванных защитить империю с севера от варварских племен. Построен он был на высоком обрывистом берегу. На земляном валу возвышались деревянные крепостные стены и башни с двумя воротами; из одних дорога вела в Рим и во внутренние провинции, из вторых — на пристань, где стояли корабли из разных концов тогдашнего света. Если переправиться на ту сторону Дуная, то по петлявшей среди лесов и болот дороге можно было попасть на знаменитый «Янтарный путь», который из Италии шел до Прибалтийского побережья. В торговле янтарем принимали участие и римляне, и племена-посредники, через земли которых пролегал этот путь. Он был важен для самих племен в их торговых и хозяйственных связях друг с другом, поэтому по возможности ими поддерживался и не нарушался.

На центральной площади Виндобоны, которая служила рынком, стоял двухэтажный кирпичный дворец, в нем жил начальник гарнизона Аврелий, он же и правитель Иллирика. Дворец был красив, с колоннами, высоким парадным крыльцом и сложной конфигурации железной крышей, в окна были вставлены стекла, редкие в то время.

Рядом с дворцом располагались одно— и двухэтажные здания римских граждан — торговцев, ремесленников, хозяев ремесленных мастерских, ростовщиков, нашедших себе занятие в этом отдаленном крае.

Вдоль крепостной стены были выстроены шесть казарм для воинов центуриев; в них были большие спальные отделения, оружейные и другие подсобные помещения.

Отдельно стояли две термы, так по-римски назывались бани. Общественная терма принадлежала городскому муниципалитету, в ней за небольшую плату мог помыться любой желающий. Вторую воздвиг Аврелий по образцу и подобию римских, но, конечно, уступавшую им по роскоши внешней и внутренней отделки; в ней мылась местная знать и воины центурий.

В городе жили люди многих племен и народов — иллирийцы, германцы, славяне, даки, фракийцы, кельты, франки, евреи, сирийцы… Соответственно были построены и различного вида дома: деревянные с маленькими окошечками, которые закрывались или задвижками, или бычьими пузырями, из природного камня, саманные, тростниковые, полуземлянки и землянки.

Чех и Лех служили в римской армии в звании центурионов. В апреле 278 года центурионом стал и восемнадцатилетний Русс, который был до этого десятником, теперь под его началом стала сотня воинов. Его среди других почетных гостей пригласили во дворец Аврелия на пир.

Русса, видевшего до этого только жалкие славянские хижины да солдатские казармы, поразил великолепный зал с высокими потолками, отделанный белым с небесным оттенком альпийским мрамором, с большими, забранными разноцветными стеклами окнами, мозаичный пол с замысловатым орнаментом, масса светильников в форме птиц и растений, поддерживающих лампы с ароматным маслом. Зал казался ему воздушным, приподнятым над землей. Помещение было уставлено столами из цитрусовых деревьев с резными ножками, а возле них располагались ложи для гостей — по три ложи с трех сторон, так что принять участие в трапезе могли одновременно девять человек; четвертая сторона была свободной, чтобы рабы могли подносить кушанья и убирать грязную посуду.

— Брат, как можно так жить! — с придыханием произнес Русс, оглядываясь вокруг. — У меня дух захватывает от красоты!

— Здесь не живут, а пируют, — с усмешкой ответил Чех, опускаясь на одну из лож. — Располагайся рядом, ты теперь имеешь право на это место.

Когда гости собрались, на помост вышли хозяева — Аврелий с женой Луциллой, рядом с ними — их дети, Тибулл и Флавия. Аврелий был облачен в пурпурную мантию, одетую поверх белой туники, жена в золотистую тунику без рукавов, на которую был накинут белоснежный пеплум. Русс замер, увидев Луциллу. Его нисколько не привлекла ее одежда; он не мог оторвать взгляда от ее лица. В переливающемся свете многочисленных ламп оно, казалось ему, излучало некое сияние, притягивало и завораживало. Он не мог сказать, какие у нее глаза, нос, губы и все остальное, но только прошептал про себя: «Божественная женщина. Она достойна такого мужественного воина, как Аврелий, а он достоин ее».

Луцилла была второй женой Аврелия. Первая, не выдержав скучной и однообразной жизни в Виндобоне, оставила мужу двух детей, сбежала в Рим к отцу-сенатору и бросилась в омут столичных пиров и развлечений. Аврелий вновь женился на местной красавице из семьи торговца, которой не исполнилось и семнадцати лет; у римлян это считалось ранним браком, потому что они старались выдавать своих дочерей в 20–22 года.

Хозяева уселись за стол на помосте, пир начался. На каждом столе стояли кувшины с вином, солонка и уксусник. Рабы разносили блюда с разнообразной едой, гости сами себе накладывали кушанье в тарелки, мелкие и глубокие. Сначала были поданы устрицы разных сортов, морские ежи, улитки, дрозды со спаржей, откормленные куры, обжаренные в муке. Затем принесли рыбные блюда, кабанью голову, свиное вымя, жареных уток, зайцев…

Русс выпил бокал вина и сразу запьянел. Ему вдруг стало легко и радостно, все люди стали казаться приятными и чуть ли не родными. Он сидел и блаженно улыбался.

Но вот на помост вышел флейтист и сыграл короткую мелодию, привлекая к себе внимание гостей. Когда шум в зале немного стих, поднялся поэт и стал читать свои стихи. Хотя его слова хорошо были слышны, Русс почти ничего не понял. Все его внимание было сосредоточено на Луцилле. Она стала казаться ему еще краше, почти богиней. Ему доставляло огромное наслаждение смотреть на нее, ни о чем не думая. Смотреть и восхищаться, словно какой-то необыкновенной картиной талантливого художника.

— Ты почему ничего не ешь? — спросил Чех.

Русс удивленно посмотрел на него, будто вернулся из какого-то иного мира. И тут же почувствовал голод в желудке.

— Ешь, а то быстро запьянеешь и не досидишь до конца торжества.

Русс мановением руки позвал к себе раба, с его блюда положил себе жареного дрозда и пару ложек соленых грибочков, отрезал кусок от бока молочного поросенка и принялся за еду, искоса наблюдая за окружающими. К Чеху подошла Флавия, они занялись друг другом. Чех почти не пил, зато подруга часто наливала себе вина, быстро запьянела, лицо ее раскраснелось, она громко хохотала, почти беспрерывно что-то говорила, запрокинув голову. И впервые Руссу почему-то стало жаль брата. Все-то у него было на месте, ничего он никогда не перелишит, ничего не упустит, все по порядку. А вот явилась эта безалаберная Флавия, чего доброго от нее ждать?

Не то Лех, вертопрах и повеса. Вот и сейчас он уже прилично выпил, и, перегнувшись, вел беседу с какой-то молодой особой, сидевшей за соседним столом. Мужчины были явно недовольны таким вниманием к их даме, они кидали на Леха угрожающие взгляды, но это не останавливало его.

Между тем пир шел своим чередом. Один за другим выступали поэты, потом явились философы. Но их уже мало кто слушал, нарастал гул пьяных голосов, просторно прокатывавшийся под высоким потолком.

Скоро философов сменил оркестр из лир, кифар и небольшой арфы треугольной формы. Зазвучавшая музыка прервала разговоры, все стали слушать чарующие звуки мелодии. А потом появились танцовщицы. Нарядно одетые девушки двигались ритмично в такт музыке, распевая обрядовую песню в честь богини Минервы. Их полуголые тела тотчас привлекли внимание мужчин, иные повскакали с мест, притиснулись к проходу между столами.

За девушками вышли парни. Их танец был величавым и мужественным, воспроизводивший движения красивых тел и мужественной души на войне или в тягостных обстоятельствах.

И следом — пляска парней и девушек в честь покровителя виноградарства Бахуса, пляска шуточная, веселая с множеством разных движений, непристойных жестов, показывавших действия захмелевших поклонников бога вина…

Конечно, кое-что из показанного в этом зале Русс видел ранее на площади и улицах города, но там совершалось это примитивно, упрощенно, среди обычной обстановки. А здесь поражало все: и костюмы, и стройная музыка умелых музыкантов, и мастерство исполнителей. Он чувствовал, как затрепетало в нем все внутри, как впитывал его организм каждый ритм музыки, каждое движение танцоров. Да, это был настоящий праздник души!..

И вдруг, когда ушли музыканты и танцоры и в зале воцарился нестройный шум многих десятков голосов, он увидел идущую между рядами Луциллу. Она шла неторопливо, мило улыбалась и перебрасывалась фразами с сидевшими за столами, отдавая должное каждому из них. Русс хотел, но не мог оторвать взгляда от нее, чувствуя, как при ее приближении уходит из-под него пол…

Вот Луцилла подошла к столу, произнесла мягким голосом:

— Приветствую вас, достославные центурионы Чех и Лех. Как вы чувствуете себя в моем дворце? Всем ли довольны, нет ли каких просьб или пожеланий?

— Благодарим тебя, божественная Луцилла, за внимание и доброту, — слегка поклонившись, ответил Чех. — Мы всем довольны и приносим нашу благодарность тебе и твоему супругу.

Тут она взглянула на Русса и спросила:

— А кто с вами третьим будет? Что-то его раньше я не видела в этом зале.

— Это наш брат, Русс. Он недавно назначен центурионом.

Глаза ее вспыхнули, она наградила Русса ослепительной улыбкой и проговорила удивленно:

— Такой юный и уже центурион? И сколько же ему лет?

— Уже восемнадцать, он храбрый воин и умелый военачальник.

— Ну-ну, — покровительственно произнесла она и поплыла дальше.

Провожая ее взглядом, Русс почувствовал, как вспотела у него спина, а перед глазами еще долго стояли ее лучистые глаза и ласковая улыбка. Видно, лицо у него в это время было довольно глупым, потому что Чех дружески хлопнул его ладонью по спине и проговорил со смехом:

— Вернись на землю, братишка!

Время перевалило за полночь, а пир продолжался. Некоторые уснули на ложах, другие нырнули под столы, иным стало совсем плохо, и они опорожнили свои желудки на пол, рабы тотчас убрали за ними. Русс устал, все ему надоело. Он попросил Чеха:

— Пойдем в казарму, я спать хочу.

— Нельзя раньше хозяина покидать пир. Нас остановят на выходе и насильно вернут, а потом Аврелий может при случае наказать за неуважение.

— Он что, самодур?

— Нет. Просто это римская традиция. Она и здесь соблюдается.

В это время к ним подбежал один из гостей, прокричал:

— Братья, вы что сидите? Там Леха бьют!

Первым на крыльцо выскочил Русс. Увидел, как в неверном свете уличных ламп сгрудилась небольшая кучка людей, взмахивали руки, глухо бухали кулаки. Он кинулся в гущу, схватил первого попавшегося за плечо, развернул к себе и ткнул кулаком в скулу. Тот коротко хрюкнул и полетел на землю. Тотчас повернулся к другому и, не давая опомниться, головой ударил в лицо. В то же время мощный удар в затылок свалил его под ноги дерущимся, но он, вгорячах не чувствуя боли, вскочил и бросился на близстоящего. Мельком видел, как Чех раздавал удары налево и направо, как вскочил ранее поверженный Лех и тоже ввязался в драку…

Братья победили. Четверо дравшихся, среди которых Русс признал купца Галерия, его двух сыновей и зятя, кто на карачках, кто на пузе отползли в сторону, поднялись на ноги, стояли, покачиваясь. Купец, худой, высокий, с длинным горбатым носом, вытирая с лица кровь, проговорил озлобленно:

— Погодите, встретится нам ваш Лех, мы ему все нутро отобьем! Будет знать, как к чужим женам приставать!

— Отбили одни такие! Им морды набок своротили! — тотчас ответил Лех. Правой рукой он держался за грудь, с носа капала кровь. Русс вынул платок, стал заботливо вытирать.

— Вам тоже несдобровать, — не унимался Галерий. — Не научите уму-разуму братца, с краю света достанем!

— Идите, идите, а то еще наложим, — посоветовал Чех.

Наконец разошлись.

— Чего на сей раз натворил? — обратился он к Леху, когда купец со своими ушел во дворец.

— Да ничего особенного. Вышел подышать свежим воздухом, а она сама ко мне подвалила, — оправдывался Лех.

— Кто — она?

— Да сноха этого Галерия. Я виноват, что ей понравился?

— Ну и?..

— Что — и? Поцеловались пару раз, только и всего…

— Тебе что, девок незамужних не хватает? Зачем к чужим женам лезть?

— Они сами ко мне лезут. Я ей за столом пару раз подмигнул, только и всего-то…

— Но ведь это не в первый раз! Скандал за скандалом. Попомни: как-нибудь тебя мужья встретят в темном углу и забьют до смерти!

— Авось не сумеют! — уже весело отшучивался Лех. Был он человеком легкого характера, ничто, казалось, не могло его пронять.

Кроме пиров и торжественных приемов, Аврелий часто приглашал центурионов то на обед, то на ужин, а иногда просто посидеть за столом. Да и они, которым надоела казарменная пища, охотно откликались на эти приглашения. Русс с большим нетерпением ждал, когда вновь окажется во дворце. Нет, он не рассчитывал на взаимную любовь или на какое-то ответное чувство Луциллы; он знал о крепкой семье начальника гарнизона, о ее верности мужу; просто ему хотелось вновь увидеть Луциллу, насладиться ее присутствием — и только.

И такой случай скоро представился. Аврелий пришел на учения, которые проходили на учебном поле, понаблюдал, как ловко бросали воины копья в деревянные круги, остался доволен и позвал с собой центурионов и десятских.

— Охотники принесли мне кабана, — сообщил как бы между прочим. — А уж под кабанчика мы что-то сообразим!

Вино оказалось самого высшего качества, привезенное из Северной Африки, от правителя Намибии, настоящее виноградное. После первых же бокалов за столом стало весело, беседы велись свободно и непринужденно. Рядом с Аврелием сидела Луцилла. Она тоже была в настроении, на правах хозяйки и единственной женщины угощала мужчин сочными кусками мяса, дарила ослепительные улыбки, которые, однако, ни у кого не вызывали никаких надежд.

Русс сидел в самом дальнем от хозяев конце стола, ел и пил, боясь выдать себя, потому что чувствовал, что едва взглянет на нее, то уже не сумеет оторваться, а будет смотреть и смотреть в ее прекрасное лицо, будто испивая какой-то сладостный напиток…

Когда возвращались в казарму, Русс, желая похвалить Луциллу, сказал:

— Вот такую семью я мечтаю создать. Дружную, надежную, на зависть другим!

Братья некоторое время молчали, а потом Лех произнес, кривя тонкие губы:

— Нашел с кого пример брать! Да весь город знает, что Аврелий имеет любовницу, купил ей домик на окраине и проводит с ней ночи напролет. А ты — «дружная, надежная семья». На людях — да, они вместе, что называется, водой не разольешь, а так…

И Лех махнул рукой.

Неожиданно слова брата болезненно задели Русса. Он вскипел:

— Ты сам по бабам гуляешь и думаешь, другие то же самое делают!

— Зато ты у нас амурчик наивный, дальше своего носа не видишь!

— Но-но, — строго прикрикнул на них Чех. — Тоже мне, разошлись, петухи. Главное, было бы из-за чего! Охолонитесь малость.

Странным образом подействовали эти слова на Русса. Он стал думать о том, что если Аврелий изменяет Луцилле, то значит, она просто притворяется на людях и не любит мужа. А раз она его не любит, может, даже ненавидит, то сердце ее свободно, значит, у него, Русса, появляются какие-то возможности на взаимное чувство. Влюбленный надеется даже тогда, когда нет никакой надежды. Так получилось и с Руссом. И чем чаще он об этом думал, тем большая уверенность появлялась у него в том, что Луцилла к нему неравнодушна. Иначе как объяснить, что на пиру она остановилась возле него и поинтересовалась, кто он такой, а потом так ласково, почти любовно посмотрела на него… Может, и потом она дарила ему нежные взгляды, только он по своей наивности и неопытности не заметил, потому что боялся поднять на нее взгляд. Нет, в следующий раз он будет вести себя совсем по-иному!

Когда через неделю Аврелий пригласил центурионов повечерять с ним, Русс уселся недалеко от Луциллы и стал изредка кидать на нее влюбленные взгляды. Ему это нетрудно было сделать, потому что он действительно любил и восхищался ею. Она сначала сделала вид, что ничего не замечает, а потом вдруг строго и даже сердито посмотрела на него, и ему сделалось крайне неловко. Он тотчас заскучал, напустил на себя мрачный вид и остатки вечера провел в молчании, выключившись из общего разговора и веселья.

Потом он некоторое время не ходил во дворец, втайне надеясь, что она заметит его отсутствие и позовет, но ничего этого не произошло. Но его страшно тянуло хоть краешком глаза взглянуть на нее. Наконец он не вытерпел и снова стал посещать застолья, вел себя спокойно, лишь изредка позволял себе глядеть на нее с восторгом и восхищением.

Однажды вечером, когда некуда было пойти, Русс решил заглянуть к гостеприимным хозяевам. В этом не было ничего особенного, центурионы и другие близкие семье Аврелия люди позволяли себе навещать их в любое время и бывали хорошо приняты. Он вошел в прихожую и остановился перед серебряным зеркалом, висевшим на стене, чтобы привести себя в порядок. И в этот момент услышал сверху громкий разговор, который вели между собой Аврелий и Луцилла. Разговор быстро перешел на крик, дверь одной из комнат настежь распахнулась, из нее выскочила Луцилла и по лестнице скатилась вниз. Лицо ее было все в слезах, волосы растрепаны. Она увидела Русса и кинулась к нему в объятия, прижалась всем телом, рыдая:

— Помоги мне, Русс! Я знаю, что ты любишь меня! А я не знаю, что делать! Он не любит меня! У него другая женщина! Он даже не понимает, как я люблю его! Помоги, помоги мне, Русс! Он так рассвирепел, что убьет меня! Защити и спаси меня, Русс!

Русс был ошарашен происшедшим. Он сначала нежно обнимал трепещущее тело Луциллы, а потом стал целовать ее шею, плечи, бормоча какие-то успокоительные слова. Он верил и не верил в то, что происходило, ему казалось, что это он видит во сне, что скоро проснется и все исчезнет. Но нет, вот она, Луцилла, рядом с ним, он по-прежнему держит ее в руках, ощущает ее тонкий аромат, чувствует на своей щеке влагу ее слез…

Внезапно она высвободилась из его рук, долго глядела ему в лицо большими, полными слез глазами, глядела с надеждой и верой, будто ища опору для себя, потом произнесла, медленно, страдальчески:

— Ты хороший, Русс. Ты очень хороший. Как бы я хотела быть всегда рядом с тобой, Русс…

А потом стала медленно отдаляться, уходя в сумеречную темень помещения, где скрылась за дверью одной из комнат, словно растворилась.

Ночь прошла в полусне. Русс вроде бы спал, но было как наяву. Он постоянно видел ее расплывчатый, в светлом озарении образ, а в душе звучала нежная, сладостная музыка…

А на другой день он ходил в каком-то дурмане, думал и думал только о ней.

Это было необыкновенное, мучительное блаженство. Он обо всем забыл — и о своих воинах, и воинских учениях, которые должен был проводить, и о мелких и крупных делах по устройству центурии… Все мысли были сосредоточены только на том, что скоро наступит вечер, и он пойдет и увидит ее. Как все будет развиваться дальше, его не интересовало, и он об этом даже не помышлял; главное — ему надо было увидеть ее.

Вечером следующего дня у Аврелия собрались центурионы и кое-кто из близких друзей. Больше ели, чем пили, и много разговаривали. О чем шли беседы, Русс даже не понимал. Он следил за Луциллой. Она сидела рядом с мужем, была весела, беззаботна, часто смеялась, иногда шутила, да так удачно, что все смеялись, отмечая ее острый ум и тонкую наблюдательность.

Но она на него ни разу не взглянула! Ему не надо было ее особого внимания, он понимал, что в присутствии мужа это было бы глупостью с ее стороны. Но хотя бы один разок посмотрела в его сторону, тарелочку еды предложила из своих рук, да разве мало каких знаков внимания могла оказать ему. Но — ничего! Будто его и не было за этим столом.

Когда вернулся в свою комнату в казарме, то сразу, не раздеваясь, кинулся в кровать. Ему было душно, и он разорвал на груди тунику. Он был готов рвать и метать, он не знал, куда девать свою страсть, свои силы. Он чувствовал, что теряет рассудок и готов на все. Ему уже мерещилось, как он подкрадывается ко дворцу, влезает на второй этаж, открывает окно и проникает в ее спальню, где его встречают жаркие губы и трепетные объятия… Или подкупает одного из слуг, он вызывает Луциллу на ночное свидание… Или подкарауливает Аврелия и убивает его. Она ненавидит его за измены, стало быть, в ее глазах он будет избавителем от тирана, она полюбит и выйдет замуж…

Может, совершил бы Русс какую-нибудь глупость, а возможно, и перегорел и успокоился, но тут к Аврелию приплыл с той стороны Дуная гонец от вождя иллирийского племени квадов с известием, что на них с севера напало большое германское племя вандалов, разгромило пограничные земли, идет в глубь их территорий, и он просит защитить их.

Аврелий созвал военный совет. На него пришли центурионы: Аттикус, Каприан, Тибул — сын Аврелия, Чех, Лех и Русс. Вкратце передав сообщение гонца, он сказал:

Римская империя в III–IV веках

— У меня мало сил, чтобы оказать помощь немедля. Поэтому я предложил племени перебраться через Дунай под нашу защиту. Думаю, скоро придет нам подмога, потому что Рим никогда не прощал, когда забижали его союзников. Что вы скажете на этот счет, центурионы?

Что можно было сказать? В городе находилось шесть центурий по 100 воинов в каждой: три центурии римские, три — славянские. А вандалы наверняка выдвинут несколько тысяч бойцов. Выходить против них в чистое поле — полное безумие. Это понимал каждый из присутствующих.

После некоторого молчания заговорил Чех, старший из братьев, невысокий, плотного сложения, с вдумчивым, серьезным взглядом:

— Решение тобой принято верное, Аврелий. Ни в коем случае нельзя распылять силы, а надо собрать их в городе и обороняться до последней возможности.

— Известие в Рим ты уже послал, отец? — встрял в разговор нетерпеливый Тибул. Ему было всего девятнадцать лет, но благодаря поддержке отца и своим воинским способностям он достиг высокого звания центуриона. Он был горяч, вспыльчив, но храбр в бою, за что в войсках его уважали.

— Разумеется. Я не только императору Пробу сообщил, но дал знать в Медиолан, где стоит легион под командованием консула Марка.

— За сколько он может дойти до нас? — продолжал наседать Тибул.

— Самое быстрое — за две недели. Это в том случае, если Марк не станет ждать приказа из Рима и сам примет решение прийти к нам на помощь.

— Значит, нам предстоит продержаться две недели, — раздумчиво проговорил Чех. — Дня три-четыре можно смело вычесть из них на то время, когда вандалы будут переправляться на нашу сторону…

— Десять продержимся, — уверенно произнес Тибул. — К тому же горожане помогут.

— Да, я уже приказал со склада выдать народному ополчению оружие и снаряжение, — сказал Аврелий. — У нас там припасено примерно на двести человек.

— Кое у кого дома оно имеется, — добавил Чех. — Защитить свой очаг от варваров, думаю, выйдут все мужчины.

— Привлечем воинов из племени квадов, — Аврелий встал и прошелся по комнате. — Вам, центурионам, кроме всего прочего, следует в своем секторе поднять все взрослое население, да и детей тоже. Пусть носят к стенам воду для кипятка, побольше дров, смолу. Проверьте состояние котлов. А в первую очередь испытайте в деле метательные машины, отладьте их, чтобы в бою они действовали безотказно.

С совещания Чех прошел на свидание с Флавией, дочерью Аврелия. Они встречались более года и были помолвлены, дело шло к свадьбе. Аврелий иногда говорил:

— Ты, дочь, безалаберна и порой неразумна. Поэтому крепко держись за Чеха. Он выдержан, терпелив. Он для тебя спасение и опора в жизни. Вовремя поправит и наставит. Так что лучшего мужа не найти.

— Мне бы хотелось вернуться в Рим, войти в высший свет. А он всего-навсего центурион, да к тому же еще — варвар…

— Сейчас в армии наступило самое время для варваров, — убеждал ее Аврелий. — Италики служить не хотят, вся надежда на наемников-варваров, они быстро делают карьеру, многие возглавляют легионы и участвуют в возведении на трон императоров. А Чех умен, и у него все впереди.

— Ах, если бы это было так! Но ты ему поможешь по службе?

— Не сомневайся. Сделаю все, что в моих силах.

Флавию он встретил возле дворца. Тонкая, грациозная, с томным взглядом, она долго изучающе смотрела в лицо Чеха, проговорила, растягивая слова:

— И каким подарком ты меня на этот раз удивишь?

— Не до подарков сегодня, — ответил он и сунул ей небольшой букетик полевых цветов. — Зашевелились германцы, ждем нападения со дня на день. Тебе бы поостеречься. Нельзя выходить за пределы крепостной стены, даже по берегу Дуная прогуливаться не следует.

— Опять нравоучения. Какой ты нудный! Скажи что-нибудь душевное, чтобы я порадовалась…

— Я тебя люблю, ты самая лучшая девушка на свете! — ответил он, обнимая ее. — А теперь будь умницей, иди домой, а мне надо бежать к своим воинам и готовиться к отражению врагов.

Они расстались.

Однако Чех не пошел в свой центурий, а решил забежать к младшему брату Руссу. Романтичный, впечатлительный, доверчивый, все-то у него было не так, все куда-то заносило, и это вызывало у Чеха постоянное беспокойство, и он старался его оберегать и опекать.

Русс ходил по крепостной стене, отдавал приказы своим воинам. Высокая, ладная фигура, красивое лицо с румянцем на щеках, льняные волосы до плеч. Одежда выделяла его из всех: короткая желтого цвета туника с красной каймой, шитый золотом пояс, на котором висел короткий меч в нарядных ножнах.

Воины устанавливали на стенах катапульты. Рядом вертелись мальчишки. Один из них спросил Русса:

— Дяденька, а почему это приспособление называется ослом?

Действительно, один вид катапульт у воинов получил прозвище онагр — дикий осел.

— Вот подойдут враги к крепостным стенам, и мы начнем стрелять по ним из онагра, — ответил с улыбкой Росс, — сам увидишь почему.

— Все равно мне непонятно, — не унимался малый. — Я ничего схожего не вижу. Не походит это сооружение на осла!

— Вот ведь какой дотошный! Да потому, что дикий осел, спасаясь от преследователей, бросает копытами камни позади себя. Вот и эта машина швыряет камни во врагов!

Чех обошел орудие со всех сторон, отвел в сторонку брата, сказал озабоченно:

— Неверно ставят твои солдаты катапульту.

— Почему?

— Ты забыл о мощности машины? Нельзя ее устанавливать на твердой почве или камне. Отдача настолько сильна, что основание ее разобьется вдребезги.

— Да, на земле мы помещали онагр на траве или щебне. А тут как быть?

— Подложи кашму или войлок. Или что-то из старой одежды набери.

— Хорошо, сейчас распоряжусь.

На другой день с утра на противоположный берег Дуная стали вываливаться толпы племени квадов. Над речной гладью воды, далеко разносившей звуки, зазвучали людской говор, визжание пил, удары топоров — там стали поспешно строить плоты для переправы. Аврелий приказал всем жителям города, имевшим лодки, плыть на ту сторону и перевозить людей, в первую очередь женщин, стариков и детей. Потом, собрав около сотни плотников, перебросил их к квадам, они тотчас включились в общую работу.

До темноты переправлялось племя. И постоянно на берегу находился Аврелий, руководил людьми, командовал воинами, помогавшими причалить плотам и выйти на берег слабым и немощным, назначал места проживания. Во всей его высокой, крепко сколоченной фигуре проглядывались мужественность и сила. У него было смуглое лицо, овальное и широкое, волосы густые и черные, темно-карие глаза имели миндалевидный разрез. Несмотря на суету вокруг, оно оставалось спокойным и непроницаемым, а взгляд из-под мохнатых бровей, почти сросшихся на переносье, нахмуренным и угрюмым.

Лех и Русс стояли на охране крепостных стен и башен, а Чех со своим центурием находился под рукой у Аврелия, выполнял его отдельные поручения. Самым главным из них был отбор воинов среди квадов и размещение их по домам. Воины были рослые и сильные. Одеты они были, в большинстве своем, в шкуры животных шерстью наружу, в штаны из домотканой материи, на ногах башмаки из кожи. Из оружия у них были длинные мечи и пики, кое у кого — секиры на веревках, во время боя их кидали во врага, а потом возвращали к себе; щиты были деревянные, круглые и прямоугольные. Все они были озлоблены против вандалов, прогнавших их с нажитых мест, и готовы были сражаться с ними до последнего.

Воинов-квадов распределили по центуриям. Чеху достался отряд под командованием сына старейшины племени по имени Турбид. Они были одногодками, поэтому быстро сдружились. На голову выше Чеха, Турбид обладал редкой силой и, как это часто бывает со здоровенными людьми, обладал спокойным и миролюбивым характером. Видя старания Чеха и его искреннее желание помочь обездоленному племени, он тотчас проникся доверием к нему, при случае стараясь показать свою привязанность: то клал руку на плечо Чеха, то по-братски обнимал, часто повторяя: «Ничего, вместе мы им, этим вандалам, дадим жару, небо с овчинку покажется!»

Через три дня появились вандалы. Сначала это были разведчики, осторожно исследовавшие побережье. А ближе к вечеру вдоль реки стали растекаться отряды воинов. Они деловито располагались на новом месте, ставили палатки и шалаши, разжигали костры, готовили пищу. Ветер с той стороны доносил вкусный запах жарящегося мяса, говор и шум многих сотен людей. Воины и горожане с крепостной стены молча наблюдали за этой оравой.

А затем противник начал переправляться через реку. Места для переправы были выбраны вдали от города, где простирались широкие песчаные отмели. Аврелий, не желая распылять силы, ограничился посылкой разъездов, которые следили за передвижениями противника и немедленно докладывали ему о них.

Скоро вражеские войска начали обтекать город с трех сторон, готовясь к приступу.

Чех, прислонившись к заборалу, — ограждению из толстых досок, предохранявшему от неприятельских стрел, — с высоты крепостной стены следил за действиями вандалов. Он дождался, когда их до тысячи человек обосновались шагах в двухстах от него; враги чувствовали себя в полной безопасности, потому что стрелы не долетали до них. И тогда он приказал начать обстрел из всех видов оружия дальнего боя: гастрафетов — вид арбалета, лук которых натягивался с помощью живота, онагров и палинтонов, где рычаги приводились в боевое положение при помощи ворота; все они били на расстояние до пятисот шагов.

Стреляли залпами. В гущу вражеских воинов полетел град из камней и длинных, тяжелых стрел, которые разили наповал. Сразу появились десятки убитых и раненых. В толпе противника началась паника. Побросав топоры, пилы, веревки и лестницы, вандалы кинулись бежать на безопасное место.

За действиями воинов следили десятки глаз защитников крепости. Успех обстрела противника привел их в неописуемый восторг. Вслед убегающей толпе раздались крики, свист, бряцание оружия.

— Струсили, лохматые!

— Скорее уносите ноги!

— Пятки смажьте для скорости!

Чех поглядел в сторону Русса. Там тоже работали машины, там тоже царило ликование, а брат поднял кверху большой палец: все идет как нельзя лучше!

Неожиданные большие потери и на таком дальнем расстоянии от крепости отрезвили вандалов. Они отошли подальше к лесу, затихли. Воины на стенах крепости ухмылялись: впервые почувствовали варвары мощь римской армии. Но то ли еще будет! Куда этим полудиким толпам, одетым в шкуры, против закованных в железо, обученных, дисциплинированных, укрытых за мощными стенами отрядов великой империи!

Три дня враг не проявлял активности. На четвертый, едва солнце поднялось над горизонтом, пошел на приступ. Сначала волна за волной вандалы подбегали ко рву и засыпали его хворостом и другим подсобным материалом, а затем кинулись с лестницами к стенам и башням. Много их стояло внизу, они непрерывно обстреливали защитников стрелами, кидали дротики. Началось горячее сражение.

Чех ходил по площадке крепостной стены, следя за действиями воинов и горожан, помогавших им. Мимо него то и дело пролетали стрелы и дротики, с фырканьем проносились стрелы с зажженной просмоленной паклей, кое-где вспыхивало пламя, к нему тотчас бросались женщины и дети, водой, вениками, тряпьем тушили. Все громче раздавались крики входивших в раж сражающихся людей, звон оружия, буханье тяжелых предметов о щиты. Появились первые убитые и раненые, их оттаскивали и спускали на землю; женщины перевязывали раненых, укладывали в сторонку убитых, чтобы потом похоронить. Все это Чех видел мельком, краем глаза, внимание его было сосредоточено на стене, там решалась судьба города. Умело, привычно работали воины короткими мечами, поражая слабо защищенного противника, кололи его железными пиками, баграми отталкивали лестницы, и тогда внизу раздавались дикие крики, а потом глухой звук падающих на землю тел… Если где-то создавалось опасное положение и враг мог прорваться на площадку крепостной стены, он направлял подмогу… Иногда он оглядывался и смотрел, как идут дела у братьев. Справа от него сражался Русс, слева — Лех. Воины их держались стойко; трудную мужскую работу делали остальные центурии.

Чех прошел по стене, которую обороняли квады. Воины стояли насмерть. Турбид крушил нападающих здоровенной палицей, которая была игрушкой в его руках. Едва кто-то из вандалов появлялся наверху, как на него обрушивался удар такой силы, что враг тотчас сверзался вниз. Богатырь перебегал с места на место, помогая своим бойцам в трудные мгновения. В какое-то время он увидел Чеха, сверкнул белозубой улыбкой, выкрикнул:

— Держимся, брат! Ничем им нас не сломить!

И снова кинулся в схватку.

Внезапно Чех почувствовал, что в сражении что-то изменилось, вроде не столь громко раздавались крики, ослаб шум, реже раздавались удары мечей. Он подошел к краю крепостной стены, выглянул наружу. Действительно, во многих местах вандалы стали отступать, на лестницах остались только самые упорные, которые никак не могли смириться с неудачей. Он взглянул на солнце и удивился: оно стояло в зените. Полдня пролетели незаметно, как всегда бывает в битвах.

Врага проводили стрелами и выстрелами из метательных машин, но больше для вида, еще в горячке боя. А потом воины опустились на помост, поснимали шлемы, вытирали обильно лившийся по лицам пот, расстегивали и клали рядом панцири и кольчуги, многие сняли рубашки и отирались ими, подставляя тело прохладному ветерку.

— А что, центурион, — спросил один из воинов, — не полезут вандалы во второй раз?

Чех вспомнил только что виденные горы трупов под стеной, ковылявших и понуро бредущих вандалов, свез толстые губы в презрительной ухмылке, ответил:

— Мы им задали такого жару, что не скоро очухаются…

И, действительно, враг целых два дня не проявлял активности, а на третий пошел на приступ. Причем не с утра, а почему-то с обеда. Сказать, что его нападение было неожиданным и внесло какое-то расстройство в оборону крепости, было нельзя; противник был встречен во всеоружии. Но какое-то время недоумение испытали, пожалуй, все защитники: стояла жара, сражаться было неимоверно трудно, особенно вандалам, проживавшим на севере и к ней не имевшим привычки, да еще вдобавок им приходилось карабкаться по крутым лестницам, имея на себе защитное вооружение…

Впрочем, приступ был непродолжительным, хотя и яростным. Не сумев прорвать линии обороны, вандалы отступили. Аврелий тотчас собрал центурионов, сказал озабоченно:

— Враг что-то замышляет. Поэтому будьте настороже.

— А что он может предпринять? Новый штурм? — спросил Тибул.

— Не исключаю. Дескать, противник, то есть мы, подумает: повоевали — и хватит на сегодня, во второй раз не пойдут, можно расслабиться, отдохнуть. А мы тут как тут!

— Возможен ночной приступ? — спросил Чех.

— Вполне. Будьте особенно бдительны!

Аврелий оказался прав. Ночь выдалась темная, небо было затянуто низкими облаками, ничего не видно в нескольких шагах. Воины жгли факелы, но они освещали лишь верхнюю часть стены, а дальше — мгла, жуть.

Врага не увидели, а услышали, хотя вандалы и подкрадывались очень тихо. Тотчас часовые ударили в железки, спавшие рядом на земле воины вскочили и быстро взбежали на площадку крепостной стены. От того, что увидели они, даже у самых храбрых по спине пробежала дрожь. Все пространство перед ними было заполнено внезапно вспыхнувшими факелами, которые двигались, перемещались; врагов была тьма-тьмущая, они разом издали воинственные крики и бросились на приступ.

По ярости и ожесточению прежний штурм не шел ни в какое сравнение. Казалось, врагов не страшило ничто, они буквально наседали друг на друга, стараясь дотянуться до римских воинов, бились до конца, пока их не низвергали вниз. Чех метался от одного места к другому, подбадривал, помогал свежими воинами, порой вмешивался в схватки сам. А враг напирал и напирал, и, казалось, не будет этому конца…

Внезапно он увидел, как на противоположной стороне крепостной стены, там, где, как он знал, оборонялся центурий Тибула, словно в каком-то бурном потоке, заметались, закрутились факелы, оттуда донеслись бешеные исступленные крики, которые переросли в какой-то протяжный, жуткий, стонущий рев. «Вандалы прорвались», — холодея внутри, понял Чех, но он ничем помочь не мог, ему самому лишь бы отбить нападение врагов. Там должен быть Аврелий, у него запасной отряд, он должен исправить положение.

Теперь внимание Чеха было раздвоено: он по-прежнему следил за линией своей обороны, но постоянно оглядывался, стараясь понять, что творится на участке Тибула. Долгое время невозможно было ничего понять, скопище факелов колебалось то в одну, то в другую сторону. Но вот наконец стало видно, как они потекли по стене. Значит, воины Аврелия стали одолевать варваров; вот они поднялись наверх, и Чех понял, что положение на этом участке обороны выправлено, враг сброшен со стены.

Начало светать. Противник ослабил натиск, а потом стал отступать. Ожесточенный ночной приступ был отбит. Чех вытер пот со лба, не торопясь, стал обходить свой участок обороны. Воины валились там, где стояли. Ни шуток, ни разговоров, смертельная усталость одолела их, некоторые тут же засыпали, не успев раздеться. И внезапно им овладела огромная нежность к этим мужественным людям, не жалевшим ни сил, ни жизни для защиты города. Ему хотелось что-то сделать для них хорошее, но он не знал что, и только шептал про себя: «Братцы, какие вы молодцы. Какие молодцы, братцы…»

Позвали на военный совет к Аврелию. Чех думал, что увидит военачальников хотя и усталыми, но веселыми, в настроении. Но все сидели угрюмые, подавленные.

— В чем дело? — присаживаясь рядом с Руссом, тихо спросил он.

— Тибула вандалы захватили в плен и утащили с собой….

— Да ты что? — ужаснулся Чех и невольно посмотрел на Аврелия; тот сидел, опустив плечи и свесив с колен тяжелые руки, но лицо было непроницаемо и не выдавало никаких переживаний. — Как могло случиться такое?

— Не видел заварухи? Тибул погорячился, кинулся в самую гущу свалки…

В это время раздался глухой голос Аврелия:

— Все собрались? Доложите о потерях.

Потери были значительными, но о них центурионы сообщали как-то отстраненно, как не о самом главном; у всех на уме в голове было пленение Тибула.

Выслушав всех, Аврелий, не поднимая головы, подвел итог:

— Крепость еще в состоянии сопротивляться. И долго сопротивляться. В третий центурий командиром назначаю Марка. У кого есть вопросы ко мне?

— А как с Тибулом? — тут же спросил Русс. — Надо выручать центуриона.

— Пошлем сегодня парламентеров. Попробуем выкупить. Еще вопросы?

Больше вопросов не было, все разошлись по своим подразделениям.

Чех вернулся на стену, достал сверток с едой, стал завтракать. Настроение было угнетенным, не выходил из головы Тибул, оказавшийся в стане врагов, было тяжело думать об Аврелии, как терзается он пленением сына и в то же время старается не показать этого. Настоящий воин, он являет пример всем, как надо переносить мучительную потерю.

Внезапно его привлек шум, раздававшийся с внешней стороны крепости. Чех поднялся и выглянул наружу. То, что увидел, поразило его. В разные стороны от города разбегались вандалы, бежали что есть силы, на ходу бросая оружие, щиты, а некоторые — даже защитную одежду. Среди них царила явная паника, каждый думал о себе и нисколько не заботился об обороне. «Неужели Аврелий совершил вылазку, чтобы спасти сына? — подумал Чех. — Большей глупости нельзя придумать! Вандалы быстро разгромят небольшой отряд, но даже если удастся воспользоваться паникой и разогнать варваров, они успеют увезти и спрятать Тибула. Слишком большие деньги за него можно получить! И почему он меня не предупредил об операции?»

Чех взглянул на ворота, через которые могли выйти в поле отряды Аврелия. Ворота были плотно закрыты. Значит, не Аврелий гонит вандалов. Тогда кто же? Легиону из Медиолана прийти еще рановато. Может, кто-то из соседних городов решил помочь?

И тут из-за крепостной башни выскочили всадники. Они мчались во весь опор, на ходу делая короткие взмахи мечами, от этих ударов наземь падали вражеские воины. Конечно, это римские кавалеристы, легко определить по одежде и вооружению. Только вот откуда они?

Чех дал команду. Тотчас воины подняли лестницы, установили их с противоположной стены и один за другим стали спускаться, чтобы помочь в добивании врага…

Вандалы были рассеяны. Победители возвращались в город, встречаемые ликующей толпой горожан. Впереди ехал центурион Агрон. Он-то и рассказал, что консул Марк не стал посылать весь легион, а кинул только пять центуриев конницы, всего около пятисот всадников. Они прибыли вовремя.

Аврелий был обрадован помощи, но в то же время огорчен и расстроен, что не удалось вызволить Тибула; вандалы успели его увезти с собой. Лучше бы помощь пришла немного позднее, даже на полдня! Тогда бы он успел выкупить сына, вернуть его в город, а потом можно было бить и добивать проклятых варваров…

Но что произошло, то произошло, обратно не повернешь. Теперь придется ждать, пока старейшины вандалов не пришлют гонца для переговоров о выкупе сына. Если его не убили во время поспешного бегства в отместку за разгром. Вандалы среди германцев слыли самым жестоким племенем.

Минул месяц. Проводили конницу в Медиолан, жизнь в городе стала входить в нормальное русло. И тут прибыл купец из прибалтийских краев, привез с собой много янтаря. Пока распрягали телегу, прошел он к Аврелию, стал говорить:

— Проезжал я через племя вандалов, останавливался в столице племени, видел Тибула… Даже удалось поговорить с ним…

— Как он там? Как его кормят, где содержат? Рассказывай, не томи…

— Сначала было плохо. Посадили в яму, несколько дней не кормили. Дикари приставали с насмешками, совали копья, заставляли перебегать с места на место и хохотали. Бывало, обливали грязью и прочими нечистотами. Но потом вдруг вытащили на вольный воздух, помыли и представили вождю племени Хариовальду. Тот поговорил с ним некоторое время, а потом распорядился назначить Тибула учителем его двух детей. Цепи с ног снял и даже обещал, что отпустит на волю после того, как научит его сына и дочь латинскому языку и грамоте. А до этого ни о каком выкупе не может быть и речи. Хариовальд сам неграмотный, но хочет, чтобы его дети стали грамотными людьми, и сделает это твой сын, Аврелий.

— Значит, зря я послал к вождю вандалов своего гонца с предложением о выкупе, — медленно проговорил Аврелий, и голос его дрогнул. — Чтобы выучить детей, нужны годы. А потом неизвестно, что еще придет в голову самодура…

Аврелий позвал к себе военачальников, проговорил, не поднимая измученных глаз:

— Это не военный совет. Мне нужна помощь друзей. У меня единственный сын — Тибул, он попал в беду, надо его выручать.

И пересказал то, что ему сообщил купец.

— Не могу я ждать много лет, пока возвратится мой сын из рабства, — добавил он с надрывом. — Душа обливается кровью при одной мысли об этом. Боюсь, не вынесу такого испытания, наделаю глупостей… Давайте подумаем вместе, что делать, что предпринять.

Повисло долгое, тягостное молчание. Наконец Аттикус произнес неуверенно:

— А что, если создать подвижной отряд из двадцати-тридцати воинов, лесами пробраться в становище вандалов и выкрасть Тибула?

— Квады нас пропустят беспрепятственно да еще проводников дадут, — тотчас ответил Аврелий. — Но вот как в земле вандалов, можно ли прокрасться незаметно? Густые ли там леса, удастся ли пройти в них, избежав встреч с населением?

Тут заговорил Чех уверенно, настойчиво:

— Я из славянского племени бодричей. Рядом с нами соседствуют германские племена саксов и лангобардов. Я хорошо знаю их образ жизни, выучил язык. Могу сказать одно. Как и славяне, германцы в основном занимаются охотой, они прирожденные охотники, прекрасно знают свои леса. От них и от нас в лесу не скрыться. Нет ни одной самой глухой чащи, перепутанных буреломом дебрей или какой-то глухомани, даже непроходимых болот, где бы не ступала нога охотников. Мы только войдем в пределы племени вандалов, как о нас доложат вождю.

— Но, даже если допустить невозможное и нам удастся добраться до становища вождя, — вмешался Киприан, — малому числу не освободить пленника. Там и личная охрана вождя, там и постоянно войсковые отряды, рядом проживают соплеменники, из которых каждый житель — это воин, под рукой у которого всегда лежит меч и копье. Да нас перебьют раньше, чем мы попытаемся приблизиться к шатру правителя!

Разошлись, так ничего не придумав.

А вечером во дворец к Аврелию пришел Чех и, плотно закрыв за собой дверь, произнес негромко:

— Я, кажется, придумал, как можно вызволить из плена Тибула. И немного народа потребуется…

Через три дня Чех, переодетый в купца, Лех и Русс в одеждах охранников на плоту переправились через Дунай и на телеге, запряженной тремя конями, двинулись в сторону «Янтарного пути».

II

Через землю квадов их сопровождал проводник, так что дорога прошла без осложнений. Затем они достигли «Янтарного пути» и оказались в земле вандалов. Проводник вернулся назад, а они отправились дальше; им предстоял путь, полный неизвестности.

Местность была лесистой, с холмами и увалами, многочисленными речками и оврагами. Но легко было уже то, что дорога была проторенной, наезженной, поэтому не надо было прорубаться сквозь заросли, стелить жердями и валежником болотистые места, не искать бродов на больших реках; все это было сделано многочисленными торговцами, которые столетиями продвигались здесь со своими товарами.

Остановились на ночевку возле небольшой речушки. Кругом простирался просторный луг, недалеко стеной стоял дремучий лес. Лех отошел от повозки и, уперев руки в бока, хозяйским взглядом стал обозревать окрестность. Он втягивал чуткими ноздрями воздух, принюхиваясь к чему-то, потом, не сказав ни слова, направился в сторону леса. Вернулся через полчаса, неся перед собой холщовый мешок, доверху набитый. Весело прокричал:

— А вот на ужин сварганим грибовный суп из маслят, пальчики оближете! И к кипяточку травки душистой насобирал, так что хорошая заварка ожидается!

От такого известия путники повеселели. А Лех уже хлопотал возле костра. Скоро он пригласил братьев к ужину. Ели прямо из котелка, хлебая деревянными ложками, нахваливали:

— Как ты только, Лех, догадался сбегать в лесок? — спрашивал Русс.

— У меня даже на ум не пришло такое, — поддерживал его Чех.

— А то бы ели всухомятку…

Вдруг Русс отстранил ото рта ложку, проговорил морщась:

— Лех, ты хорошо грибы промывал?

— В нескольких водах.

— А почему песок на зубах попадается?

— Речка песок несет, наверно, когда зачерпывал котелком, попалось немного.

— Как же есть с песком?

— А ты не дожевывай, — невозмутимо ответил Лех, — тогда не будет хрустеть.

Чех фыркнул, отвернулся, сдерживая смех.

Русс отставил чашку, задумался.

Лех тотчас спросил:

— Можно доесть?

Русс кивнул в знак согласия, из мешка достал кусок копченого мяса, долго его осматривал, принюхивался, затем ножом стал отрезать мелкие кусочки и отправлять в рот. Чех и Лех весело переглянулись между собой. Был Русс привередлив и брезглив в еде, ел немного и выбирал что-нибудь послаще. Зато Лех мял все подряд, почему Русс иногда спрашивал его с притворным удивлением:

— И как в тебя все влезает?

На другой день им встретился гурт скота, его под охраной отряда вооруженных вандалов гнало несколько пастухов.

— Куда направляетесь? — спросил Чех военачальника.

— На рынок в город Лауриак. Продадим римлянам и обратно.

Потом невдалеке от дороги заметили несколько подвод, рядом паслись распряженные кони, возле костерка обедали с полтора десятка путников. Чех решил присоединиться к ним. Это оказались италийские купцы, они ехали с берегов Балтийского моря, везли драгоценный янтарь.

— По дороге варвары не забижали? — спросил Чех их предводителя.

— Такое редко случается. Разве что какой-нибудь старейшина-отщепенец решится на разбой, но и того накажут соплеменники, — ответил тот. — Племена крайне нуждаются в торговых дорогах. Через них они могут продать свой товар, а взамен приобрести необходимое для себя…

Через два дня въехали в канабу — торговый поселок, возникший на дороге. Основой его был большой луг, превращенный в торговую площадь. На нем раскинуты были палатки, шатры, хижины из бревен и склады из жердей, крытых соломой, прохаживались вооруженные люди, паслись кони, тут предлагали всевозможный товар. Римские и италийские купцы торговали различной расцветки тканями, тонкой работы драгоценностями, всевозможными изделиями из керамики, оружием и снаряжением для воинов, бронзовыми и серебряными ножницами, серебряными и золотыми сосудами, зеркалами из серебра и меди… У варваров был скот, пушнина, мед, воск, копченое мясо, зерно.

Чех раскинул свой товар, состоявший в основном из драгоценностей и кухонной утвари, поторговал пару дней и отправился дальше.

Однажды, когда в пути застиг их ненастный дождь, заночевали в селении вандалов. Жители отнеслись к ним весьма гостеприимно. Они нисколько не напоминали то разбойничье племя, которое разорило земли квадов, разграбило предместья и округу возле города Виндобона, проявляя дикую жестокость и кровожадность. Это были обычные селяне с обветренными лицами и натруженными руками. Одевались они в одежды из льняной ткани, некоторые накидывали на плечи плащ, застегивали пряжкой, под ним ничего не было. На ногах носили кожаные башмаки, чем-то напоминавшие римские сандалии. Были они бородатыми, со спутанными волосами на голове. Мужчины занимались скотоводством, охотой, рыболовством, бортничеством, а женщины копались в поле. Питались в основном хлебом, мясом, молоком и тем, что приносили из леса. Жили в просторных домах по несколько десятков человек. Потолков в них не было, его заменяла крыша, крытая тростником и поддержанная крепкими стропилами и перекладинами. Посредине крыши имелось отверстие для дыма, в которое лилась дождевая вода, она по утрамбованному полу стекала под стены. Посредине жилища — очаг, где готовили пищу. Возле него — большой дубовый стол из необструганных досок, скамейки. Вдоль стены — широкие лавки, на которых сидели и спали. От постоянной копоти стены, стропила и перекладины были густо покрыты глянцевой коркой сажи.

— Живут примерно так же, как и мы, славяне, — шептал Лех, когда на ночь улеглись на лавках. — Только у нас дома поменьше, а в них не очаги, а печи с трубами.

— Есть много домов, в которых топят по-черному, — возразил Русс.

— Мы столько лет живем в римских пределах, что я стал забывать про родные края…

— К хорошему быстро привыкаешь. Все-таки намного устроенней живут римские граждане…

— Говорят, в Риме такие дворцы возведены! Как в сказке…

— К ним в квартиры даже вода сама течет, не надо в колодцы ходить…

— И нечистоты по каналам утекают в реку…

— А в помещениях только мрамор и драгоценные камни…

— Еще бы! На них, считай, полмира работает…

— У нас в казармах тоже неплохо устроено. Чистота и порядок.

— Да, чище, чем в германских или славянских домах…

— И платят неплохо. По мне, так на всю жизнь остался бы.

— А кто мешает?

— Тоска по дому.

— Жениться надо. Своя семья, она всякую тоску переломит.

— К тому же по окончании службы участок земли положен. Домик свой можно поставить…

— Много нашего брата, наемников, остается в римских пределах.

— Наверно, и у нас такая судьба. Если в стычках с врагами не погибнем.

— Ладно, мужики, спать пора, — вмешался в разговор Чех. — А то завтра рано вставать. Трудно будет, коли не выспимся.

На седьмой день путники прибыли в Херфорд — стольный город вандалов. Дома бревенчатые, саманные, хижины из жердей и тростника, землянки и полуземлянки, разбросанные безо всякого порядка, как придется, только был бы подъезд. Между домами бродили козы, овцы, коровы, лошади. В центре города — площадь, где собирался тинг — народное собрание племени. Здесь же стоял дворец конунга — вождя племени, двухэтажный с широкими окнами, забранными частым переплетом с цветными стеклами. Перед главным входом во дворец располагался деревянный трон, украшенный позолоченной резьбой, подлокотниками из лосиных рогов. По обе стороны от него стояли скамьи, покрытые шкурками разных животных, на них во время собраний, в торжественных случаях или при свершении суда сидели приближенные конунга.

Но по обычным дням площадь являлась рынком, на который съезжались купцы со всех окрестных племен, в большом количестве присутствовали итальянские, греческие и римские торговцы. К их услугам были наскоро сколоченные склады и различные помещения с соломенными крышами, таверны; на площади бродили музыканты, фокусники, плясуны, под мерные удары барабана и звуки рожка плясал медведь, на подмостках публику забавляли куклы, акробаты, гимнасты. Хотя все здесь по сравнению с римскими городами было дорого и скверно, но жизнь кипела, что вызывало удивление у Чеха и его спутников: в таком захолустном месте они никак не предполагали увидеть проявление столь бурной деятельности.

Сначала они сняли помещение для жилья — круглую хижину, сооруженную из жердей, с соломенной крышей и дверью из досок, которая крепилась на ремнях и ее приходилась переставлять на нужное расстояние. В хижине был небольшой столик, пара скамеек и две лежанки из жердей. Пол был из песка, на нем кое-где пучками росла зеленая травка. Расположились, стали отбирать товар для рынка.

— Я буду торговать! — тотчас вызвался Лех. — У меня сызмальства пристрастие к торговле. Никто меня не обманет и не проведет, скорее наоборот. Любую безделушку смогу всучить как нужную вещь!

— Торговля торговлей, — наставительно проговорил Чех. — Но не забывайте о главной нашей задаче: следите за дворцом и прикидывайте, как освободить Тибула.

Утром следующего дня заняли место поближе к дворцу. Было хорошо видно, кто и когда выходил и входил, что творилось вокруг него. При центральной двери стояли два рослых охранника, у них были красивые медные панцири, металлические шлемы с перьями, плащи с блестящими застежками, на широких кожаных ремнях с яркими бляшками в расцвеченных ножнах висели короткие римские мечи. Лица каменные, словно у идолов, — не подойди. А хотелось бы заговорить, порасспросить про Тибула, как он там содержится, кто его стережет, можно ли с ним связаться…

Ближе к полудню возле крыльца началась суета, подъехало много хорошо одетых всадников, видно, из личной охраны конунга, по ступенькам сбежал нарядный юноша, повелительным голосом стал что-то говорить окружающим. «Княжич, княжич! — загомонили в толпе. — Куда-то с важным делом отправляется».

Княжич легко прыгнул в седло и поскакал к крепостным воротам, конники устремились за ним.

Чех и Русс прохаживались по площади, приценялись к товарам, покупали кое-что из мелочи, а главное, старались как можно больше завести разговоров и незаметно выведать что-нибудь про Тибула. Однако торговал народ пришлый, про знатного раба никто ничего не знал.

Когда солнце начало клониться к вечеру, народ на площади стал поспешно разбегаться в разные стороны: от крепостных ворот мчались всадники во главе с княжичем. Но теперь рядом с ними скакал незнакомый знатный юноша. «Сын вождя племени лангобардов, — шушукались в толпе. — Приехал свататься к дочери нашего конунга». Красиво одетый, на прекрасном рысаке — вот и все, что успел разглядеть Чех. Да и к чему рассматривать? Мало ли их, гостей местного правителя, еще проедет мимо, надо ли их изучать? Главное — Тибул! Но он в первый день так и не вышел из дворца, и что-нибудь узнать о нем не удалось.

Вечером братья пошли в таверны — все в разные. Задание у них было одно: пить и гулять только с теми, кто имеет хоть малое отношение ко дворцу. Чех пошел в дальнюю таверну. Она была довольно просторной, с десятком грубо сколоченных столов и скамейками. В ней уже было полно народу, присутствовавшие громко разговаривали, спорили, выкрикивали, кое-где заводили песни. Обычная картина таких заведений. Чех медленно пошел между рядами, будто выискивая подходящее место. На самом деле он внимательно разглядывал людей. И вдруг увидел нужного человека. Это был часовой, стоявший у двери. Его Чех видел целый день, поэтому легко признал. Рядом с ним место было свободным, он занял его.

Ему принесли заказанный ужин. Не торопясь начал есть. Потом как бы про себя сказал:

— И все-таки здесь готовят не так, как у нас.

Воин покосился на него, но ничего не сказал.

— Вкусное мясо, сочное и непереваренное. А у нас подадут, как траву, есть не хочется.

Воин вновь промолчал, но Чех чувствовал, что он прислушивается к его словам.

— А вот вино неважное. Кажется, из Медиолана, там продают такое, разбавленное малиновым сиропом.

— Ты неправ, купец! — вдруг вскипел воин. — Вино отменное. Настоящее виноградное!

— Ну, это, наверно, тебе такое подали. А мне принесли кислятину, в рот не возьмешь!

— А ну-ка дай хлебну.

Он взял кубок Чеха, пригубил, поставил на стол.

— Да, твое вино дрянь. Видно, из другой бочки. Новенький в нашем городе?

— Раньше бывал, но давно.

— Издалека?

— Из племени бодричей.

— А, слышал. Где-то у берегов Балтийского моря… А вино надо сменить. Стоит ли такую бурду пить!

— Чего менять? Я его почти выпил.

— Ты что, только кубок заказывал?

Перед воином стоял объемистый кувшин.

— Можно заказать еще.

— Конечно! Вечер только начинается.

Они выпили по кувшину вина; Лех заказал еще по одному. Познакомились. Охранника звали Айзенхардом. Оба стали пьяными. Разговор перескакивал с одного на другое. Наконец Чех подошел к главному.

— Брат у меня пропал, — сказал он сокрушенно. — Ехали мы со своим товаром по земле лангобардов, напали разбойники. Я с охраной сумел отбиться, а его увели в лес и, как видно, продали в рабство. Не встречался раб по имени Крутояр?

— Крутояр? Крутояр? Вроде нет. У нас во дворце не так много рабов, но славянина с таким именем не припомню.

— И много славян томится?

— Да нет. Правда, не считал. Рабы они и есть рабы, ты же знаешь — вещь! Кто их считает?

— И из других народов есть?

— А как же! И свои, германцы, за долги разные, преступления тянут лямку. Пару греков видел, даже римлянин один.

— Римлянин? А он-то как оказался?

— Из последнего похода привели. Сделали набег на римские земли, вот он нам и попался.

— Из знатных? Наверно, большой выкуп конунг получит?

— Не знаю. Но что грамотный раб, это известно всем. Самих детей нашего правителя обучает.

— Живет во дворце конунга?

— Никуда не выпускают. А если выходит в город, то только под сильной охраной. Очень нужный раб! А у тебя что за товар? Может, покажешь? Я бы какую-нибудь безделушку для своей девушки прикупил…

— Выберешь завтра по вкусу. Я тебе в знак нашей дружбы подарю!

Лех и Русс в этот вечер про Тибула не узнали ничего. Но и того, что рассказал охранник, было достаточно, чтобы прийти к неутешительному выводу: вызволить сына правителя Иллирика из рабства будет непросто, если вообще возможно. А случай, происшедший на другой день, подтвердил этот вывод.

Чех и Русс, как обычно, прогуливались по площади. Вдруг они почти одновременно увидели, как из дворца в сопровождении двух охранников вышел Тибул. На нем была простенькая одежда из льняной ткани, на шее виднелся железный обруч — знак раба. Тибул похудел, осунулся, потухший взгляд упирался в землю. Он пошел через площадь, охранники рядом.

Чех и Русс перекинулись взглядами и двинулись навстречу. Будто невзначай столкнулись с Тибулом. Тот остановился, взглянул на них, глаза его загорелись. Он узнал их!

Но тут же на братьев надвинулись охранники. Один из них закричал:

— Прочь с дороги, презренные торгаши!

И огрел плетью.

— За что? — нарочито громко выкрикнул Чех.

— Глаза разуй. Прешь, как медведь.

Разошлись.

Чех и Русс весело переглянулись: дело сделано, Тибул знает, что теперь он не один, что за ним пришли и пытаются освободить.

Через полчаса все трое собрались в хижине, сгрудившись, перешептывались между собой:

— Тибул теперь будет готовиться к побегу!

— Да что ему — полста шагов до нас…

— Подловит момент, когда останется один, — и к нам!

— Отлучаются же охранники, не постоянно при нем…

— А часовые у дверей дворца, как истуканы, стоят, на проходящих и не смотрят…

— Значит, надо телегу наготове держать!

В телеге было сооружено двойное дно, как раз, чтобы уложить человека, были просверлены отверстия для разных надобностей. Накидай сверху барахла и езжай хоть сколько, никто и не догадается!

Теперь все трое были настороже, чтобы не пропустить выхода Тибула из дворца. Но минуло пять суток, а он так и не появился.

— Видно, стерегут крепко, — рассудительно говорил Лех. — А как иначе: приказ самого конунга выполняют!

— Ничего! И охранники тоже люди, когда-нибудь дадут оплошку. Без этого никто не обходится.

А вечером в таверне Чеха встретил Айзенхард, шумно приветствовал, повел к столу:

— Садись. Угощаю!

— По какому случаю?

— Награду от конунга получил!

— Ого! От самого конунга? И за что?

— Римлянина в дверях задержал. Хитер черт! Охранников своих сумел как-то обмануть, а сам — в дверь. А тут я его, миленького, цап-царап!

— Наверно, решил прогуляться по рынку, стоило ли задерживать…

— Он мне так и сказал: «Послали хозяева на рынок, кое-какие покупки сделать». А я ему: «Деньги покажи!» А денег-то у него и не оказалось. Тут я его и заграбастал!

— И что теперь с ним? — холодея внутри, продолжал выспрашивать Чех. Он уже понял, что речь шла о Тибуле.

— А что бывает с рабом, если он пытается сбежать? — пожал плечами Айзенхард. — Сначала хотели вздернуть на перекладине. Но потом конунг передумал, заковали в цепи, цепи прикрепили к стене. Теперь уж не сбежит!

— А как же он будет обучать детей?

— Так и будет. Мне-то что! Зато я получил хорошую награду, и теперь гуляем.

Удрученные, сидели в ту позднюю ночь братья вокруг стола, освещаемые неверным светом коптилки. Каждый понимал, что это был крах всего их предприятия. Освободить Тибула теперь у них не было ни сил, ни возможностей.

— Остается ждать, когда с него снимут цепи, — наконец проговорил Русс. — Может, тогда ему как-то удастся выбраться из дворца.

— Зато и надзор за ним будет удесятерен, — возразил ему Лех. — За каждым шагом будут следить. И не только охранники, но и слуги, и охрана на выходе…

— И как он не догадался сказать часовым, что послали с поручением! — с огорчением воскликнул Русс.

— Видно, не ожидал, что деньги станут проверять. А тут, как назло, этот настырный часовой попался.

— Так, не так, а нам не легче, — подвел итог разговору Чех и спросил:

— Что делать будем?

— Возвращаться надо, — ответил Русс. — Что толку время впустую проводить? Не сможем мы освободить Тибула.

— А ты что скажешь? — обратился Чех к Леху.

— Сбежать легче всего, — рассудительно ответил тот. — Да и что мы скажем Аврелию, как в глаза поглядим? Нет, тут надо подождать сколько можно, поразмыслить, пораскинуть мозгами, может, какие лазейки откроются…

— Какие лазейки? Думать, что вандалы такие дураки и на волю выпустят ценного пленника?

— Кто его знает, кто его знает, — трогая с рыжцой бороду, задумчиво отвечал Лех…

— Хорошо, остаемся, — подытожил Чех. — Торгуем и наблюдаем за дворцом.

Все понимали, что решение принято больше для успокоения совести и какие-нибудь новые возможности освободить Тибула вряд ли появятся.

Прошло еще два дня, которые не принесли ничего нового. На третий день к Леху подошла богато наряженная девушка, стала придирчиво перебирать драгоценности, деловито прицениваясь. Чех, стоявший неподалеку, остолбенел: это была дочь конунга, которая в скором времени должна была выйти замуж за княжича из племени лангобардов. Решение созрело моментально: похитить княжну, а потом обменять ее на Тибула!

Лех перед ней бесом:

— А вот кольцо с сапфиром необыкновенной красоты, все придворные будут любоваться, глаз не оторвут… Или красивое колье, которое тебе, княжна, едва ли когда приходилось видеть. Суди сама: изумруд в кольце семи крупных сапфиров напоминает глаза влюбленного юноши…

Однако княжна оказалась глухой к соблазнам купца, товар ее явно не привлек, и она уже собралась уходить, как к ней подступил Чех:

— Может, княжну заинтересует византийское ожерелье изумительной красоты, которое хранится у меня в хижине. Я везу его для супруги бодричского князя, моего господина. Но я знаю, что у княжны скоро состоится свадьба, ради такого случая я готов уступить его, хотя мне нелегко на это решиться…

Княжна заколебалась. Как видно, ей хотелось увидеть необыкновенное украшение, но она не решалась пойти с незнакомыми мужчинами, тем более что была без охраны.

— Наша хижина рядом с дворцом, — убеждал ее Чех. — Вот она, всего в двадцати шагах отсюда.

— Так принесите ваше ожерелье сюда, — нетерпеливо проговорила она. — Если оно мне понравится, я наверняка его куплю.

— Нет, княжна, — уперся Чех, втайне надеясь на всесильное женское любопытство и непреодолимую тягу к украшениям. — Ожерелье стоит целого состояния, а тут шныряют воры и проходимцы. Я не стану рисковать. К тому же супруга бодричского князя купит у меня обязательно.

И княжна решилась.

— Хорошо. Идемте смотреть ваше небывалое сокровище.

И первой направилась в хижине.

Чех незаметно подмигнул Леху и Руссу, приказывая следовать за собой.

Княжна смело вошла в помещение. Чех для вида покопался в сундуке, ожидая, когда войдут братья, а потом резко обернулся и закрыл ладонью рот девушки. Лех и Русс в это время схватили ее за руки и ноги и, несмотря на яростное сопротивление, опутали веревками, завернули в ковер и вынесли к телеге. Там они положили ее в приготовленную нишу. Лех поспешно запряг коней, а Чех и Русс перетаскали товары.

И вот они уже едут к крепостным воротам, напряженно всматриваясь в охрану: заметят что-нибудь подозрительное и задержат или пропустят беспрепятственно? Сердца у всех троих колотились бешено. Лех, не торопясь, остановил коней, Чех спрыгнул с телеги, не спеша направился к трем воинам, на ходу стараясь определить, кто из них старший. Кажется, этот, у него шлем из металлических пластин, а не из кожи и ножны меча нарядней. Чех поздоровался, спросил:

— Как служба? На месте не стоит?

Это была шутка, и старший ответил на нее тоже шуткой:

— Нет, служба идет. Да еще денег немного подбрасывает.

— А у нас что-то товар не в ходу в вашем городе. Хотим счастья попытать в другом месте.

— Что ж, дело верное. Может, там повезет.

Чех вынул кошелек с сестерциями — римскими монетами. Все трое жадно уставились на него. Он долго отсчитывал, протянул старшему положенное за проезд. Тот мельком взглянул, на лице появилось разочарование.

— Знаю, знаю, — опережая его слова, сказал Чех. — Служба у вас тяжелая, поэтому надо сверх того на вино и закуску подкинуть.

И щедро высыпал горсть серебряных монет.

Охранники облегченно вздохнули, заулыбались, а старший объявил:

— Ну уж точно тебе, славянин, в другом месте повезет!

Они уступили дорогу, и братья выехали в чистое поле. Стоял жаркий день. В просторном небе ни облачка, воздух застоялся, в ушах звенел стрекот цикад и кузнечиков. Но путники не чувствовали жары, им было ни до цикад, ни до кузнечиков. Нервы их были напряжены до предела.

— Через какое время, по-вашему, хватятся княжны? — спросил Чех.

— У нас не больше часа, — предположил Лех. — Няньки разные, девушки придворные, от которых княжна ушла, долго терпеть не будут, кинутся искать. Так что вскорости жди погони.

— Мы проедем вон до того поворота и свернем на проселочную дорогу, — сказал Чех. — Я заранее придумал, каким путем будем увозить Тибула, этого плана и будем придерживаться. За тем лесом течет большая река, возле нее запутаем наши следы. Вода все покроет и прикроет.

Оглянулся назад и — Леху:

— Стражники нас уже не видят. Ну-ка, наддай коням! Спешить надо.

Погнали по полевой дороге, думали, душу вытрясет на кочках или колеса разлетятся вдребезги. «Как она там? — мельком подумал о княжне Чех и решил: — Ничего, потерпит».

До леса домчались быстро, нырнули под спасительную сень деревьев. Проехав еще некоторое время, свернули в глухую чащу, остановились.

— Бросаем телегу и закидываем ее ветвями, чтобы не нашли, — распоряжался Чех. — Самое ценное переносим на своих коней, а я возьму княжну. Дальше будем продвигаться верхом.

Разгрузили телегу от товара, вытащили девушку, размотали ковер. На них выпученными глазами смотрело белое плоское измученное лицо.

— Жива? — подмигнув ей, спросил Чех и сам ответил: — Жива. Ты не бойся, ничего плохого с тобой не случится.

Подхватил легкое тельце, перекинул через круп коня, спросил:

— Готовы?

И, получив утвердительный ответ, первым тронулся через густые заросли леса. Солнце светило слева, стало быть, они ехали в правильном направлении, к реке. Княжна дергалась, мычала, проявляя недовольство, но он не обращал внимания.

Часа через три выехали к реке, довольно широкой, полноводной, с быстрым течением. Римляне звали ее Морувий, германцы — Мордер, а славяне нарекли ласковым именем — Морава. «Трава-мурава, спаси меня от злого духа, — почему-то вспомнилась Чеху сказка, которую длинными зимними вечерами напевным голосом повествовала ему мать. — Гибкими стебельками обвей, листочками зелеными покрой». Спрячет ли их, беглецов, эта своенравная и норовистая река?

Раньше, еще когда планировал похищение Тибула и намечал путь бегства по Мораве, он представлял, что берега там песчаные и ровные, а над кручами расстилаются просторные луга; вот по пескам и лугам и поскачут они во весь опор, в случае опасности в любую минуту готовые скрыться в окрестных лесах.

И только теперь, достигнув Моравы, понял свою ошибку. Короткие песчаные отмели чередовались с крутыми берегами; лес подступал к воде вплотную, на пологих местах курчавились заросли кустарника; где-то еще можно было проехать, а в иных местах приходилось брать лошадь под уздцы и вести за собой. Какая там скачка, чтобы уйти от погони вандалов! Тут за месяц до Дуная добраться бы… А ведь враг не из дураков, наверняка будет послана погоня в разных направлениях, в том числе и на Мораву; возьмут голыми руками.

Но ничего этого Чех братьям не сказал. Они спустились к воде, чтобы напоить лошадей и самим напиться и сполоснуться.

— Может, княжну освободим? — спросил сердобольный Русс. — Все равно бежать ей некуда.

— И то правда, — поддержал его Лех. — Намучилась, бедная. Пусть отдохнет.

Чех подошел к пленнице. Она лежала на боку и, кажется, не подавала признаков жизни. Но едва он ее дотронулся, как она встрепенулась и уставилась на него ненавидящим взглядом. Впрочем, на Чеха это не произвело никакого впечатления.

— Слушай меня внимательно, — внушительным голосом сказал он ей. — Я сейчас выну кляп изо рта. Если не будешь орать и бесноваться, то развяжу. Ты поняла меня?

Она ничего не ответила, а продолжала сверлить его яростным взглядом.

— Ну ладно, — продолжал он. — Будем считать, что основной смысл моих слов до тебя дошел.

Он вынул кляп из ее рта, подождал, пока она отдышится. Кричать вроде не собиралась. Умница, можно теперь развязать веревку.

Девушка расправила плечи, стала растирать руки, ноги, потом глянула на Чеха и проговорила с ненавистью:

— Ну тебе, славянин, так не пройдет измывательство надо мной! Дорогой ценой заплатишь!

Чех не обратил внимания на ее слова, окинул взглядом окрестность и, указывая рукой на небольшой заливчик в реке, сказал:

— Иди, княжна, вон за те кусты. Можешь умыться, искупаться, привести себя в порядок. Никто подглядывать за тобой не станет. Но только без глупостей. Попытаешься сбежать, снова свяжу и так довезу до римских пределов.

Она фыркнула, как кошка, но встала и направилась в указанное место.

Лех между тем вынул кусок копченого мяса, хлеб, они присели на вмытое в песок дерево, стали перекусывать.

— Накувыркаемся мы на этой реке, — раздумчиво проговорил Лех. — На этой стороне живут вандалы. А на той?

— На той маркоманны, а ближе к Дунаю — бургунды, — ответил Русс. — Как-то я сопровождал со своими воинами римского чиновника при заключении клиентского договора, так что пришлось с ними встретиться.

— Ну и что за народы?

— Да как все. Когда мир, приветливые, гостеприимные, накормят, напоят, в доме все готовы отдать. А чуть что, чистые разбойники, лишь бы пограбить да своровать. Хорошего не жди.

— Так или иначе, но придется идти той стороной, — произнес Чех. — Авось не тронут.

— Да, на этой вандалы живыми не выпустят. За княжну кожу с живых сдерут.

Из-за кустов появилась девушка, присела на песочек. Лех встал, понес ей кусок мяса и ломоть хлеба, но она оттолкнула еду и отвернулась.

— Ну и глупо, — спокойно сказал он и возвратился к братьям. — Поели? Тогда трогаемся.

— Да, пора, — подтвердил Чех. — Переправляемся на ту сторону.

Река была неширокой и неглубокой, но с быстрым течением, сказывалась близость Альп. Выбравшись из воды, сели на коней; Чех посадил впереди себя княжну.

— Запомни, — наставительно проговорил он ей, — за нами осталась земля вандалов. А мы находимся во владении племени маркоманнов. Так что если сбежишь от меня, то попадешь им в лапы. Они тебя превратят в рабыню и продадут куда-нибудь на сторону. Со мной же ты останешься только пленницей, мы тебя обменяем на римлянина Тибула. Так что держись меня и в конце концов окажешься на родине.

Княжна наверняка поняла все, что ей сказал Чех, хотя не подала виду, на коне сидела спокойно и править поводком не мешала. За все это время он исподтишка, мельком, но достаточно хорошо рассмотрел ее. У нее была какая-то неправильная, но притягивающая красота. Лицо удлиненное, бледное, с выдающимся подбородком и чуть впалыми щеками, нос прямой, с тонкими, чуткими лепестками ноздрей, а глаза темно-синие, глубокие, выразительные. Стан ее был крепкий, узкий в поясе, с длинными, сильными ногами.

Они тронулись вдоль берега. Впереди поехал Лех, следом Чех с княжной, а замыкал Русс. Они то ехали лесом, то встречали широкие овраги или небольшие речки и вынуждены взбираться на кручу, отыскивая удобные места для движения. В лесу было много бурелома, сваленных старых деревьев с длинными черными кореньями, торчащими в разные стороны, попадались болотистые места, приходилось делать крюк… К вечеру они так устали, что перед заходом солнца, выйдя на небольшую поляну, полого спускавшуюся к реке, в изнеможении спрыгнули с коней и попадали на мягкую травку.

— Ну и денё-ё-ёк! — со сладким стоном вымолвил Русс, раскидывая руки в стороны. — Еще один такой, и богам душу отдашь.

— Поменьше разлеживайся, а то без ужина останемся. Шагай в лес и собирай сушняк для костра. Да побольше! — сказал ему Лех.

— Ладно тебе. Поедим мяса с хлебом, водичкой из реки запьем — и на боковую. Для чего костер зажигать?

— Это тебя должно меньше всего беспокоить, еда и питье будут. Ты, главное, дровишками обеспечь, да не всякими, что под ноги попадутся, а выбирай березовые, они лучше горят и совсем не дают дыма. А для нас это важно, чтобы по дыму вандалы нас не выследили.

Пока Русс ходил по лесу, Лех покопался в своей сумке, вытащил удочку, поползал по лужку, поймал несколько кузнечиков, накопал немного червей и пошел к реке. Походил на краю воды, отыскивая рыбное место. Оно был недалеко: на мелководье росла водяная трава, там под вечер собиралась разная мелочь, питалась лакомым кормом, а вокруг нее наверняка кружили прожорливые окуни.

Лех вошел по колено в теплую воду, которая приятно щекотала его усталые ноги, забросил крючок с приманкой. И тотчас поплавок пошел вниз и чуть в сторону. Он дернул на себя удилище. Так и есть, в воздухе трепыхался приличных размеров золотистый окунь. Он так жадно схватил добычу, что пришлось крючок вынимать из желудка.

Подумав, Лех насадил на крючок остатки жабер окуня и кинул между травой. Не успел приладиться к новому месту, как поплавок нырнул в воду. Снова окунь еще больших размеров!..

С того и началось. Он не успевал снимать рыбу с крючка. Окуни, подлещики, караси шли вперемешку, и скоро его холщовая сумка, висевшая сбоку, наполнилась до краев. Вздохнув (жаль бросать, самый клев и рыбацкий азарт!), он двинулся к месту стоянки.

Улов вызвал оживление среди братьев. Русс к этому времени натаскал березовых веток, теперь вызвался помочь почистить рыбу. Чех тоже не терял времени. Работая небольшим топориком, нарубил несколько длинных веток, сложил из них каркас и накрыл его еловым лапником.

— Ни дождь не возьмет, ни комары не проберутся, — удовлетворенно проговорил он, любовно оглядывая свое творение. — Так что ночь проведем спокойно.

— Если вандалы не выследят, — заметил Лех.

— Не каркай, а то накличешь беду, — беззлобно огрызнулся Чех.

Скоро рыба была готова, над костром подвешен котелок с водой. Кто бы чего ни делал, но каждый следил, как варится уха.

— У кого-то я видел жестяную чашку, — проговорил Чех. — Давайте сюда, к общему котлу.

— У меня в сумке лежит, — ответил Русс. — Зачем она тебе? Будем из котелка есть.

— Вынимай, вынимай, не жмись.

— Ага, ты будешь есть отдельно из моей чашки, а я хлебай из общего котелка? Не пойдет!

— Не пойдет, так поедет, тащи без разговоров.

— Ну, Чех, это уж слишком, — хотел обидеться Русс.

— Ничего не слишком. Княжне отдадим.

— А, княжне… Так бы и сказал. Княжне — это можно.

— А я ложку найду лишнюю, — вмешался Лех.

— Ну, ты насчет еды как всегда — первый, — не упустил случая поддеть его Русс. — Даже ложку запасную возишь!

— А как же! Человек не поест, он и работник никакой.

За шутками и мелкими заботами не заметили, как сварилась уха. Сняли с костра котелок, поставили посредине лужайки, стали усаживаться вокруг. Лех втянул носом воздух, простонал:

— Запах! С ума сойти можно.

Чех взял чашку, наложил в нее рыбу покрупнее, налил навар и отнес княжне:

— Ешь, княжна. От чистого сердца угощаем.

Она продолжала сидеть, безучастная и независимая.

Чех вернулся на свое место. Лех спросил:

— Уху приняла?

Чех пожал плечами.

Сначала ели молча, но потом Русс не выдержал:

— Ты настоящий кудесник, Лех. Где только научился такую вкусную уху варить?

— Держись рядом, со мной не пропадешь! Уж чем-нибудь, но накормлю!

— Уха вкусная, это верно. Вот только комары налетели. А что ночью будет? Съедят!

— Всего не слопают, что-нибудь от тебя останется, — успокоил его Лех. — За время службы в Виндобоне ты столько жирка нагулял, что если немного потеряешь, никто не заметит.

— Да уж служба у нас была спокойной. Пожрал, поспал и на крепостную стену. Отстоял свое, опять пожрал и спать завалился. Не служба, одна благодать!

— Вандалы малость помешали…

— Не без этого…

— Слышь, Лех, ты как раз напротив княжны сидишь, погляди незаметно, съела она свою уху?

Лех приподнял голову, хитро улыбнулся:

— Все в порядке. Ест.

— А я уж грешным делом боялся, что голодом себя уморит.

— Голод — не тетка, смиришься.

— В обед пыталась показать характер.

— Избалованная девица! — криво усмехаясь, проговорил Лех.

— А как ты хочешь — дочь конунга!

За ухой последовал отвар из трав. Где их успел насобирать Лех, одним богам известно, но заварка получилась с приятным запахом и вкусной.

Между тем солнце скрылось за верхушками деревьев, и тут же комарье налетело, как озверелое.

— Давайте в шалаш, — распорядился Чех. — А то и правда съедят живьем, одни косточки останутся.

— Но и в шалаше комарья полным-полно! — с ужасом проговорил Русс, залезая в него.

— Ничего, сейчас выгоним, — степенно ответил Чех.

Он наносил в шалаш раскаленных углей, а сверху положил зеленую траву. Скоро из шалаша повалил густой белый дым, вместе с ним вылетали маленькие кровососы. Через некоторое время костерок выкинули, а вход закрыли материей. Русс с Лехом нырнули вовнутрь, послышалась веселая возня, радостные выкрики:

— Воздух свежий, как в горнице!

— С дымком!

— И ни одного комарика!

Чех подошел к девушке, присел рядом. Помолчал, потом проговорил, будто нехотя:

— Хочешь ты или не хочешь, но несколько дней мы будем находиться вместе. Не скажу, что твое соседство мне приятно, но я должен выполнить приказ моего начальника и доставить тебя в город Виндобона.

Княжна сидела отвернувшись, будто ничего не слышала.

— Тебе и вовсе неприятно наше соседство, но так уж получилось. Так что давай поступать благоразумно.

В ответ — ни звука.

— Прежде всего мне хочется знать, как тебя зовут. Меня Чехом кличут.

Она долго молчала, наконец, разлепила спекшиеся тонкие губы, уронила:

— Туснельда.

— Пора отдыхать, Туснельда. Ты ляжешь с края, рядом буду я.

Он не столько увидел, как почувствовал, как она вздрогнула, поэтому поспешил добавить:

— Но между тобой и мной будет лежать меч. У нас, славян, это означает, что мужчина своей жизнью гарантирует неприкосновенность женщины.

Она некоторое время подумала, потом не торопясь встала и направилась к шалашу. «Отчаянная, своенравная, но разумная девушка», — думал Чех, шагая за ней.

Ночью караулили по очереди.

Проснувшись, Чех выглянул из шалаша. Стояло тихое солнечное утро. Он повел носом. Откуда-то доносился аппетитный запах жареной рыбы. Блазнится, что ли, или селение невдалеке? Увидел: на том месте, где вчера ужинали, сидел Лех, перед ним горел костерок, по обе стороны от него лежали две коряги, на которых рядком располагалось несколько прутьев с нанизанными на них рыбами. Так вот откуда такой одуряющий запах!

— Подъем! Подъем! Завтрак готов! — радостно крикнул Чех и устремился к реке, с ходу плюхнулся в прохладную воду, стал нырять, барахтаться.

Из шалаша высунул голову Русс, прищурился на солнце, а потом, не раздумывая, устремился следом за Чехом.

Когда они уже сидели вокруг костра и поедали жареную рыбу, показалась Туснельда. Чех краем глаза видел, как она проверила, не следит ли кто за ней, затем медленно пошла за кусты, ступила в воду и принялась за умывание. Когда вышла на берег, навстречу ей шагнул Чех.

— Доброе утро, княжна, — приветствовал он ее на германском языке. — Как спалось?

Она некоторое время колебалась, отвечать ли, но потом все-таки кивнула головой: дескать, все в порядке.

— Это тебе на завтрак, — протянул он ей рыбу с поджаренной кожицей. — А это отвар из трав. Приятного аппетита.

Может, было на самом деле, а может, просто ему очень хотелось увидеть улыбку, но ему показалось, что по лицу ее пробежала легкая тень, а в глазах мелькнул светлый огонек. Так или иначе, но княжна приняла завтрак, и на сердце Чеха стало намного легче. Оказывается, его все же тяготило, что приходилось держать в невольницах такую знатную и весьма привлекательную девушку.

А после завтрака снова вдоль берега на юг, то продираясь сквозь заросли, то шагая по самой кромке воды, под кручей берега, со свисающими черными корнями деревьев, чем-то напоминающих змей, то проходя ускоренным шагом по песчаным разливам. И постоянно приходилось глядеть в оба, чтобы ненароком не попасть в засаду какому-нибудь отряду из проживающих в этих краях племен…

Впереди Чеха сидела Туснельда. Он постоянно касался ее тела. То на неровностях качнет вперед, и грудь упирается в ее спину, а лицо погружается в рассыпанные по плечам волосы, то ноги заденут ее мягкие ягодицы, и почему-то сразу тепло расплывалось по груди. То приходилось поддерживать ее руками за плечи, за тонкий стан, когда она на крутых подъемах или спусках вдруг начинала сваливаться набок. Ему нравилось вдыхать ее особый, неповторимый, мягкий девичий запах, который будоражил воображение, и он начинал думать, что вот везет девушку, которая достанется кому-то в жены и составит счастье на всю жизнь или, наоборот, станет предметом бед и невзгод…

Около полудня Лех вдруг завертел носом, проговорил озабоченно:

— Запах дыма. Думаю, где-то недалеко жилье.

Чех приказал остановиться, выслал на разведку Русса: у него и ноги быстрее, и глаз зорче. Тот вернулся довольно скоро.

— За поворотом стоит домишко-развалюха, рядом свежий сруб. Вокруг кое-какой огород с грядками, висит рыбацкая сеть. Перед избушкой валяется мужичишка, наверно, спит. Из дома выходила женщина. Больше никого не видел.

— Что предлагаешь — обойти стороной или наведаться к рыбакам?

— Конечно, обойти. Чего мы не видели в этом домике?

Русс и Лех были уверены, что Чех даст команду на обход, но тот что-то прикинул в уме, спросил:

— Сруб большой?

— Изба получится вместительной. Думаю, на большое семейство, не меньше полутора десятков человек.

— Бревешки, конечно, новенькие?

— Не совсем, годок простояли, не меньше.

— Очень хорошо. Давайте навестим одиноких рыбаков.

Русс недоуменно хмыкнул, Лех пожал плечами, но оба подчинились приказу.

Они выехали на лужайку. Действительно, избушка была старенькой, покосившейся набок, с маленьким оконцем, закрытым бычьим пузырем, соломенная крыша сгнила и кое-где провалилась. Рядом стоял большой по размерам сруб под новую избу. Все было так, как доложил Русс.

Лех слез с коня, подошел к спящему мужичку, ткнул его ногой:

— Эй, дядя, встречай гостей!

Тот не спеша присел и, опершись обеими руками в траву, стал подслеповато рассматривать неожиданных пришельцев. Был он маленький, сухонький, с трясущимися руками. Оглядев всех, мужичишка улыбнулся морщинистым лицом и ласково проговорил надтреснутым голоском:

— Добро пожаловать, добрые люди, в мой дом. Прикажу сейчас хозяйке поставить на стол все лучшее, что у нас есть, будете довольны.

Он стал вставать, но покачнулся и снова сел. По всему было видно, что был рыбачок сильно пьян.

— Благодарствуем за душевный прием, — ответил Чех. — Только спешим мы очень и не до угощений. Вот если бы нам сруб свой продал, мы были бы тебе очень благодарны.

— И зачем вам мой сруб? Дом где-то рядом ставить будете?

— Да нет, для других надобностей приспособим. Ну так как, сговоримся?

В затуманенных слезящихся глазках его мелькнул хитроватый огонек, и он проговорил игриво:

— Вот ежели нальете мне на опохмелье, может, и сговоримся!

— Ну, это мы живо спроворим! — сорвался с места Лех, раскрыл седельную сумку, вынул оттуда бурдюк с вином, налил в бокал:

— Поправляйся на здоровье!

Мужичок обеими руками живо схватил бокал, припал к нему и стал жадно пить, только острый кадык заходил по жилистой заволосовевшей шее. Выпив до дна, он блаженно откинулся, некоторое время посидел с закрытыми глазами. Потом на его лице появилась блаженная улыбка, он открыл глаза, поднялся и проговорил, махнув рукой в сторону сруба:

— А, забирайте! Для хороших людей ничего не жалко.

— Это чего еще — забирайте? — вдруг раздался от избушки властный голос, и путники увидели на пороге здоровенную женщину с могучими плечами и обнаженными по локоть увесистыми руками.

— Да вот с мужем твоим сторговались насчет сруба, — миролюбиво проговорил Чех.

— Это что еще за торговля с пьяницей? — гневно проговорила женщина и решительными шагами направилась к ним. — Ты-то чего тут раскомандовался? А ну пошел отсюда! — она поддала мужичку коленкой. Он полетел в траву и затих.

— А теперь говорите, чего вы тут решили без меня, — с суровым видом обратилась она к Чеху. — Я тут хозяйка, а не этот прыщ.

— Нужен нам сруб для своих дел, — начал издалека Чех, на ходу соображая, как бы найти подход к этой властной женщине. Конечно, можно было просто отнять у нее подготовленные для строительства дома бревна, но тогда женщина тотчас сообщит о грабеже соседям и неизвестно, чем все это обернется для путников; на убийство же мирных жителей у него не хватало духа. — Леса много, вы себе срубите новые хоромы. А мы очень спешим, и для такой работы просто нет времени.

— Вон, значит, в чем дело, — неторопливо проговорила женщина, подумала, потом спросила:

— И какую плату предлагаете?

— Оставим тебе трех коней. Если продашь даже одного из них, то с лихвой покроешь все расходы на новый дом.

— Это ты правду говоришь. Лес рядом, а работа даровая…

— Так что, договоримся?

— А не обманете?

— Нам расчета никакого нет тебя обманывать, — как можно убедительнее стал говорит Чех. — Из бревен мы построим плот и отправимся по течению реки. Зачем нам кони, сама подумай.

— Это верно, кони вам тогда ни к чему.

— Так что, договорились?

— Соглашайся, любимая, — раздался пьяный голосок из травы. — Это я тебе говорю!

— Никшни! — цыкнула она на него и — Чеху: — Будь по-твоему. Все равно другого выбора у меня нет. Если вам нужен сруб, вы и без моего согласия отнимете, а тут я целое состояние получу.

— Ну, вот и славно! — облегченно вздохнул Чех. — Значит, по рукам?

— По рукам! — И женщина так крепко стиснула ладонь Чеха, будто жал ее бывалый воин.

Женщина хотела убрать руку, но Чех задержал ее:

— Только одно условие: никому о нас ни слова, а коней пока спрячь где-нибудь в лесу.

— Краденые, что ли?

— Нет. Кони свои. Но только гонятся за нами по пятам, поэтому мы на плот и пересаживаемся.

— Ах, вот оно что…

— И еще. Пока строим плот, вы с мужем никуда из избушки не отлучайтесь. А потом, когда отплывем, можете заявлять кому хотите, мы будем уже далеко. Но имей в виду, что тогда коней у вас наверняка отберут да еще за пособничество привлекут к ответственности.

— Это ты правду говоришь, выдавать мне вас нет никакого резона. И когда еще подвалит такое счастье — сразу трех таких славных коней в руки получить!

— Мы дадим кое-какие припасы, свари нам обед. В помощницы выделяем девушку. Ты с нее глаз не спускай и никуда из дома не выпускай. Сбежит — головой ответишь!

— Ишь ты! Пленница, что ли?

— И очень важная для нас.

— Не боись. От меня не сбежит.

— Звать-то тебя как?

— Танфандой кличут.

Женщина увела коней, а Чех с воинами принялись разбирать сруб. Дело нетрудное. Быстро раскидали бревна, короткие оставили на месте, а длинные скатили к воде. Мужичишка принес веревки, ими быстро привязали бревно к бревну, а потом скрепили железными скобами, которые достала откуда-то хозяйка.

— Ради таких коней и гвоздей не жалко, — постояв возле мужиков и посмотрев их работу, прибавила она и, действительно, скоро доставила им длинные толстые гвозди.

— Пользуйтесь. Местные кузнецы мне еще скуют.

Лех и Русс нарубили жердей, их прибили сверху бревен для лучшей связки. Чех соорудил что-то вроде скамейки для отдыха и небольшой помост для вещей. Спереди и сзади приладили по веслу для управления, кинули тройку жердей. Солнце садилось за темную каемку леса, когда плот был готов. Работники стояли и любовались своим созданием.

Вдруг из избушки выбежала женщина и, нелепо размахивая руками, стала выкрикивать:

— Ахти, беда мне! Ахти, пропаду я! Ратуйте, воины! Скорее, скорее!

— Что случилось? — спросил ее Чех.

— Казните меня, наказывайте меня, нет мне прощения!

— Да в чем дело?

— Туснельда сбежала!

Все трое кинулись к ней.

— Когда это произошло? — деловито спросил ее Чех.

— Сама не знаю. Вроде все время крутилась вокруг меня. А потом глядь, а ее и нет…

— Так, спокойно, — начал распоряжаться Чех. — Ты, Русс, бегом вверх по реке, скорее всего она направилась в сторону столицы. Ты, Лех, на всякий случай поспешай по течению, может, она решила запутать нас и направилась в противоположную сторону. А мы втроем прочешем в округе лес, хотя едва ли она на ночь глядя решилась углубиться в чащу. Там зверья хищного предостаточно, и она об этом прекрасно знает.

— Вокруг и волки шнырят, и медведи бродят, и рыси добычу сторожат, — промолвил из-за спины жены мужичишка. — У нас столько овец перетаскали, а однажды корову задрали.

— Ладно, о коровах потом, а сейчас все двинулись по указанным направлениям.

Сам он пошел в лес прямиком, слева от него засеменил мужичишка, имени которого он так и не узнал, справа двинулась Танфанда. Быстро темнело, формы деревьев расплылись, порой кусты начинали казаться человеком, Чех метался из стороны в сторону, проклиная себя за беспечность: надо было держать девушку возле себя, заставлять что-то делать на плоту, а он почему-то доверился этой незнакомой женщине. Впрочем, в то, что Танфанда нарочно отпустила княжну, он почему-то не верил, не такой была эта женщина, чтобы обмануть, хотя кто его знает, что за разговор происходил между ними за это время, все-таки они обе были германки, хотя и разных племен…

А Туснельду жаль, если пропадет. Всего-то два дня побыл он с ней, а невольно привязался. Ему вспоминались ее статная фигура, ладно сидящая на коне, он помнил прикосновения ее тела, ее неповторимый девичий запах, живой блеск в глазах… И вдруг представил ее поверженной на земле и растерзанной дикими зверями. И такой болью сжалось его сердце, что он невольно подумал: «Знать бы, что так случится, ни за что не стал красть!»…

Темнота сгустилась настолько, что уже в нескольких шагах ничего невозможно было разглядеть. Продолжать поиски было бессмысленно. И тогда Чех повернул назад, раздумывая на ходу, что предпринять завтра. На ночь Туснельда наверняка постарается укрыться в каком-нибудь убежище; если продолжать двигаться в такой темноте, то легко голову сломить. Далеко все равно не уйдет. Значит, надо встать с восходом солнца и продолжать погоню по всем направлениям. Весь день потратить на поиски. Ну, а если они окажутся бесполезными, то придется возвращаться пустыми, не выполнив задания.

Чех шел медленно, старательно обходя разные препятствия и боясь провалиться в какой-нибудь овраг. Вдруг впереди увидел какое-то бледное пятно. Он бы не обратил на него внимания, но пятно шевельнулось, и он, движимый каким-то особым чутьем, бросился в ту сторону. Пятно взметнулось, приобрело очертания девушки. Туснельда! Пока он бегал и искал ее вдалеке от реки, она спокойно сидела под деревом, как видно, надеясь вблизи жилья переждать ночь, а потом скрыться в лесу. Ничего не скажешь, соображение у нее работало неплохо.

Он схватил ее за руку. Она отчаянно вырывалась, даже пыталась кусаться, пинала его ногами.

— Пусти! — хрипела она в ненависти. — Все равно убегу!

«Нет уж, раз попалась, во второй раз я тебе этого не позволю сделать, — с тайным злорадством думал он, ведя ее, взъерошенную, упирающуюся, к избушке. — Буду постоянно держать возле себя, а на ночь связывать самыми надежными узлами».

Их появление в избушке вызвало радостное оживление. Лех и Русс приступили было к расспросам, как удалось поймать беглянку, а Чеху и сказать было нечего: сама в руки попалась.

— А мы не сообразили, что она могла испугаться темноты и затаиться невдалеке, — сокрушался Лех. — Надо было обшарить окрестные кустарники, а мы помчались черт-те куда!

— Думали, что раз вырвалась на свободу, то даст деру во всю мочь! — говорил Русс. — А она, вишь, схитрила, вокруг пальца нас обвела.

Мужичишка принялся подробно рассказывать, как он лазил по оврагам и буеракам, заплутался в темноте и провалился в какую-то яму, а под конец за труды свои тяжелые попросил у Чеха налить вина для восстановления сил. На радостях просьба была уважена.

Сели ужинать. Однако Туснельда от еды отказалась, забилась в угол и сидела не шелохнувшись, всем своим видом показывая ненависть и презрение к похитителям.

Наутро отплыли. Оттолкнулись шестами, и плот, не шелохнувшись, стал удаляться от берега. Было такое ощущение, что это не плот находится в движении, а берег с постройками и краем леса медленно, но настойчиво уходит от них; вслед им, сложив на подоле руки, смотрела Танфанда, бегал по песочку и махал руками мужичишка…

Солнышко светило весело, по небу плыли немногочисленные барашковые облака, и Русс не утерпел, проговорил радостно:

— Погодка чудесная ожидается. Плавание будет отменным!

Лех оторвался от кормового весла, повертел головой, ответил:

— Я бы не стал с такой уверенностью говорить о хорошей погоде.

— Почему?

— Да вон взгляни на избушку. Видишь, как дым за трубу завивается? Не иначе, как к дождю.

— Ты как ворон столетний, все-то у тебя плохо…

Чех прохаживался по плоту, оглядывал берега, изредка посматривал на Туснельду. Та сидела на скамеечке не шевелясь, смотрела упорно вперед и старалась никого не замечать. Утром она все-таки поела, но с таким видом, будто сделала кому-то большое одолжение. А Чех с ужасом вспоминал прошлый вечер: как бы он себя чувствовал сейчас, если бы ей удалось сбежать от них? С какими глазами появился перед Аврелием?

Между тем плот выплыл на середину реки и понесся, подхваченный быстрым течением. Перед путниками стали открываться красоты берегов. На высоких кручах могучими богатырями в медных доспехах стояли сосны, мощными кущами покоились вековые буки и дубы, к самой воде склонялись грустные ивы, плотно заполняли низины неприхотливые кустарники, порой встречались просторные луга с сочной травой. Стремительно носились белые чайки, ныряли в воду, хватали зазевавшуюся рыбешку и с гортанным криком уносились ввысь. Картины менялись постоянно, виды открывались один другого красивее, и невозможно было глаз оторвать, и что бы братья ни делали, они при первой возможности старались взглянуть вокруг: а что там нового появилось на этот раз?..

К обеду погода изменилась. Подул сильный встречный ветер, по небу понеслись лохматые облака, плечистые волны захлестывались на плот. Сначала мелкими каплями, а потом все усиливаясь, пошел дождь, серой пеленой заслонив берега. Чех надел плащ, другой накинул на плечи Туснельды. Она тотчас закуталась в него и сидела, сгорбившись и поджав под себя ноги. Лех и Русс тоже набросили плащи.

Внезапно налетел стремительный вихрь, плот закружило, завертело, ходуном заходили бревна, заскрипели прибитые гвоздями жерди. «Не выдержат крепления, всем хана, — как-то отстраненно подумал Чех. — Впрочем, может, кто-нибудь и выберется, кто плавать умеет. Интересно, обучали ли держаться на воде княжну? Могли и забыть, девушек заставляют осваивать разные манеры хорошего обращения, красить лицо да рядиться в наряды… Ничего, помогу ухватиться ей за бревно, выплывем при случае…»

Вихрь так же быстро промчался, как и налетел. Задул настойчивый влажный ветер, но теперь он бил сбоку, стремясь подогнать плот к берегу. Пришлось взяться за весла, грести изо всех сил.

Однако плот продолжало сносить. Лех уперся шестом, налег на него, стремясь удержать плот, но тяжелая махина медленно двигалась, и шест встал торчком; на самом его верху оказался Лех. Оттуда он растерянно и безмолвно смотрел на братьев, словно котенок, взобравшийся на дерево от разъяренной собаки. Грузность связанных воедино бревен продолжала давить, шест начал медленно клониться, и Лех, видя неизбежность купания в холодной воде, со страдальческим видом тихонько поахивал: «Ах… ах… ах!..»

Купание состоялось. Лех выскочил на плот, дрожа и подпрыгивая, начал приговаривать:

— Чех, дай винца глотну, а то сдохну от холода!

Братья смеялись, глядя на него.

Ветер потихоньку стал стихать, в облаках образовалась пройма, сквозь нее заголубело небо, поток ярких радужных лучей брызнул на кроны деревьев, на водную поверхность реки. Даже Туснельда приободрилась, стала с интересом наблюдать за берегами.

К вечеру совсем распогодилось, ярко засветило солнце, будто и не было только что буйства природы. Впереди появился остров. Он невысоко возвышался над водой, верхушка его была покрыта густым кустарником. На песчаном берегу валялись тысячи ракушек. Как видно, вода сошла недавно, ракушки не успели уползти следом за ней. Под солнцем их створки раскрылись, и чайки устроили кровавое пиршество. Сидели эти крылатые хищники среди грязных водорослей, огрузневшие от обильной пищи, ленивые и полусонные; изредка какая-нибудь из них вдруг издавала гортанный, душераздирающий крик:

— Иэ-хе-хе-хе-хе!

Мрачное, жуткое зрелище.

Чех подозвал Леха и Русса, провел короткое совещание.

— Что будем делать ночью — поплывем или пристанем?

— Плыть надо, дома быстрее будем, — ответил нетерпеливый Русс.

— Ночи безлунные, темные, — возразил ему Лех. — Не углядишь, напорешься на берег или остров какой-нибудь. Во сне и утонуть легко.

— Тогда ищем место для стоянки, — распорядился Чех.

Выбрали невысокий берег с ровной площадкой. На ней росли четыре раскидистых тополя, которые давали обильную и густую тень, под ногами песочек, ветры продували стоянку, отгоняя мух и комаров. Лях встал на краю берега и, теребя рыжеватую бородку, проговорил с чувством:

— Эх, постоять бы здесь денечка три-четыре, рыбой, грибами и ягодами закормил!

В последующие дни стояла теплая, солнечная погода, плавание проходило без происшествий. Русс откровенно радовался:

— Это же надо было Чеху такое придумать — плыть на плоту! А то сейчас шлепали бы по оврагам и буеракам и, дай-то боги, за месяц до Дуная добрались. А тут вот он, скоро появится перед нами!

Чех, не перестававший краем глаза наблюдать за Туснельдой, заметил, что она перестала дичиться, иногда прислушивалась к разговорам братьев, порой еле заметно улыбалась шуткам, а когда Лех оказался наверху шеста и оттуда полетел в воду, от души расхохоталась. Видя это, он решил как-то подсесть к ней и завести беседу.

— Княжна, у тебя есть жалобы на твое житье?

Туснельда тотчас насупилась и, непримиримо взглянув на него, ответила с вызовом:

— Мне что, благодарить вас, что похитили из отчего дома?

— Но согласись, что отношение к тебе во время всего нашего пути было в высшей степени вежливое и учтивое. Даже за попытку побега ты не была наказана.

— Еще чего не хватало!

— Другие могли связать по рукам и ногам и в таком виде оставить на все время следования.

Девушка поджала губы и ничего не ответила.

Приближение могучего Дуная чувствовалось по многим приметам: и течение стало медленнее и спокойнее, и стаи чаек метались в большем количестве, и берега стали ниже. Наконец Морава расширилась и превратилась в один из лиманов великой реки. Случилось это под вечер, на шестой день плавания.

— Ну что, махнем без остановки на ту сторону? — предложил Чех.

— Махнем! — тотчас поддержал его Русс. — А что нам потому что?

— Придется всю ночь грести, — задумчиво проговорил Лех. — Хватит силенок? А потом вдоль берега до Виндобоны плыть и плыть…

— Целый день болтались без дела, стоит поднапрячься!

— А лучше переспать на бережку, а уж завтра с новыми силами одним махом оказаться в родных просторах, — не сдавался Лех.

— Тем более что находимся мы во владениях дружественного нам племени квадов, — подытожил Чех. — Гребем к берегу!

Местом нового пристанища стала зеленая лужайка с пологим сходом к воде. Плот, как обычно, укрепили на двух кольях, занялись привычным делом: Лех ушел глубоко в лес собирать грибов к ужину, Русс следом за ним отправился искать березовых дров, а Чех нарубил тонких ивовых веток, стал налаживать шалаш. К нему подошла Туснельда, начала помогать.

— Тошно сидеть без дела, — с извиняющейся улыбкой произнесла она.

Чех почему-то очень обрадовался ее помощи, наверно потому, что впервые она не дулась на него и не сторонилась, а разговаривала дружеским тоном.

— Скоро будем дома, — сказал он. — А там, смотришь, и до твоего дня освобождения недолго останется. Я думаю, твой отец очень скоро отпустит Тибула, а уж Аврелию тебя держать совсем нет смысла.

— Я тоже так считаю, — согласилась она.

— Не будешь на нас, братьев, в обиде за отношение к тебе?

Она лукаво взглянула и ответила с улыбкой:

— Наоборот. Я буду всегда признательна за ваше благородство.

Каркас шалаша был готов. Чех, взяв топор, отправился вглубь леса, чтобы нарубить еловых лап для крыши. Он уже заканчивал работу, как вдруг услышал какой-то шум на берегу, затем девичий крик. Его всего будто молнией пронзило. Он понял, что случилось что-то страшное, непоправимое. Не выпуская из рук топора, кинулся к стоянке. То, что увидел, потрясло его и кинуло в бессильную ярость: с десяток воинов стояли на их плоту и плыли на противоположную сторону, и среди них находилась Туснельда; руки ее были завернуты назад, а рот зажат ладонью; она извивалась в крепких объятиях, глаза ее были наполнены ужасом и призывом о помощи.

Чех стоял на берегу, в исступлении сжимая в руках топор, бессильный что-либо сделать.

С плота сначала раздавались веселые, разудалые крики, а потом издевательский смех и безудержный хохот; все потешались над ним, таким беспомощным и обескураженным.

Чех узнал их. Это были бургунды. Узнал по их крикливым, петушиным нарядам. Племя беспокойное и непостоянное, то заключавшее клиентские договоры с Римом, то нарушавшее их. Сейчас они, как видно, возвращались из набега на соседей, что было видно по мешкам, сверткам и прочим вещам, погруженным на плот. Что поделать, но крепко они, братья, помогли этому разбойничьему отряду, пристав с плотом именно в этом месте!

Выбежали из леса братья.

— Что стряслось? — спросил Лех, тяжело дыша.

— Бургунды, — только и смог выговорить Чех… — И Туснельда с ними.

— Говорил я, что надо было… — начал Русс, но Чех так взглянул на него, что он сразу замолк.

Уселись рядом на берегу, молча наблюдая, как плот медленно уплывал на ту сторону. Наконец бургунды пристали к берегу и скрылись в зарослях леса.

— Значит, конец всему, — подытожил Лех. — Туснельда во власти другого племени.

Наступило тягостное молчание.

— Вот что, братья, — наконец проговорил Чех, — надо Туснельду вызволять из плена. Иначе нам цена всем троим — одна унция.

Унция в Риме была самой мелкой монетой.

— Пойти и погибнуть из-за какой-то девки? — возразил практичный Лех.

— Почему погибнуть? Наоборот, остаться живыми, но ценную пленницу вырвать из рук бургундов. Иначе с какими глазами заявимся к Аврелию? Что мы скажем? Сына его Тибула ему не вернули. Похитили дочь вождя вандалов и ту позорно упустили. Да нас засмеют в Виндобоне!

— Нет, я все равно против. Мы рискуем нашими жизнями. Проще явиться к Аврелию, рассказать, как есть. Он обратится к вождю бургундов, предложит хороший выкуп, и все устроится самым наилучшим образом!

— Это оставим на крайний случай. А сейчас все-таки попытаемся выкрасть нашу пленницу.

— Что ты к ней так прикипел? — удивился Лех. — Влюбился, что ли?

— Влюбился не влюбился, но по-другому поступить я не могу.

Чех и сам удивлялся своей настойчивости. Кажется, чего проще: вернуться в Виндобону, Аврелий ради сына даст любой выкуп, Туснельда окажется на римской территории… Но стояли перед ним глаза Туснельды, наполненные мольбой о помощи, и он ничего не мог с собой поделать. А ведь как прекрасно все складывалось. Девушка перестала бояться братьев, прониклась доверием к ним, Чех вел с ней пусть простые, но очень милые беседы, она даже благодарила за благородное обращение с ней. И вдруг все рухнуло в одночасье… Нет, не может, не в силах он оставить все как есть и уплыть на ту сторону Дуная, даже не предприняв никакой попытки освобождения!

— Хорошо, раз ты так настаиваешь на своем, тогда объясни, что мы можем сделать втроем против целого рода воинственных бургундов? — спросил Лех.

— Для начала выследим, в каком селении живут воины, которые напали на нас. Это сделать нетрудно, следов они за собой оставили предостаточно.

— В этом ты прав.

— Потом установим наблюдение, в каком жилище содержится Туснельда. Когда выясним, решим, как действовать дальше.

— Что ж, в этом есть резон, — вмешался Русс. — Попытка — не пытка, авось повезет.

Наступило длительное молчание. Чех и Русс ждали, что скажет Лех.

Тот, сидя на корточках, прутиком рисовал замысловатые фигуры на песке, потом прутик выбросил, долгое время смотрел куда-то вдаль хитроватыми глазками, потом решительно встал, произнес:

— Ладно, пусть будет по-вашему. Двум смертям не бывать, а одной не миновать. Начнем подготовку к переправе на тот берег.

Они срубили сухостой, наделали из него небольшие плотики, спрятали их в кустах возле шалаша.

— Завтра поплывем, а сейчас всем спать, — распорядился Чех. — День предстоящий будет для нас очень трудным.

Поднялись, когда чуть забрезжило. Встали на колени перед восходящим солнцем и начали молиться богу Яриле, чтобы осветил им путь к удаче, а также попросили поддержки у Перуна, бога-громовержца и войны. Плотно поев копченого мяса и вяленой рыбы, приготовленной хозяйственным Лехом еще во время плавания на плоту, положили одежду и оружие на плотики и поплыли на ту сторону. Течение было слабое, поэтому водное пространство одолели без труда.

— Лех, разойдемся с тобой в разные стороны берега, может наткнемся на плот, он нам еще пригодится, — давал указания Чех. — А ты, Русс, останься на месте, мало ли что…

Плот нашел Лех. Он оказался спрятанным бургундами в небольшом заливчике. Братья перевели его в другое место, сверху забросали ветвями.

Следы грабителей найти было несложно, тут прошел целый отряд. Да они их и не маскировали, потому что находились на своей территории. По ним первым пошел Чех, за ним Русс, замыкающим был Лех. Шли осторожно, не спеша, тщательно выглядывая местность и боясь нарваться на случайно забредшего в эти края охотника или тех, кто отправился в лес в поисках грибов и ягод. Примерно через час появилось селение — продолговатые дома без окон, свет в них проникал через двери, расположенные с южной стороны. Возле них были раскиданы различные постройки — сараи и загоны для скота, кузница с горном, полуразрушенные помещения неизвестного назначения, несколько стогов сена. Все это располагалось вокруг просторной площади, как видно места сходов членов рода.

Братья разошлись вокруг селения и стали наблюдать, сами находясь друг от друга в пределах видимости; в случае опасности они могли подать друг другу сигналы.

Селение просыпалось с восходом солнца. Затопились очаги, из отверстий, которые были в крышах, потек сизый дым. Возле домов началось движение. Люди ходили и выходили из помещений, выгоняли из сараев скот, пастух погнал его в лес. Люди переходили из помещения в помещение, останавливались для разговора на вольном воздухе, кололи дрова и носили поленья к очагам… Шла нормальная, спокойная жизнь лесного населения. Пока ничто не указывало на присутствие где-либо знатной пленницы.

Но вот Чех заметил, что к хижине, построенной из толстых жердей и стоявшей на отшибе, направилась женщина с горшочком, из которого шел легкий парок. Несомненно, в нем была еда. Когда подошла к хижине, навстречу ей вышел воин. Они о чем-то переговорили, женщина вошла вовнутрь, побыла там некоторое время и вышла, неся уже опорожненную посуду. Кому она носила еду?

Чех продолжал внимательно наблюдать. Воин возле хижины прошелся несколько раз туда-сюда, а потом уселся возле входа. Видно было, что он кого-то сторожит. Может, Туснельду? Чех дал сигнал братьям, что пленница скорее всего находится в этой хижине и им пора действовать.

Они заранее договорились, что в случае обнаружения Туснельды двое будут настороже, а тот, кто определил местонахождение княжны, попытается ее вызволить из плена. Братья поняли друг друга и начали действовать. Чех подполз к хижине и приготовился к нападению на стражника.

И вдруг… Ах, уж эти неожиданности и случайности! Порой они меняют судьбы не только людей, но и целых стран и народов! Так и на этот раз. Может, все бы сложилось так, как было задумано братьями, но внезапно из леса выбежал мальчишка, увидел прятавшегося в кустах Леха и громко закричал. Крик его был услышан в селении, из домов выскочили воины с оружием в руках и бросились в сторону Леха и Русса.

Чех на некоторое время замешкался: нападать или уйти в лес? Решил: успеет. Тем более, что стражник все свое внимание переключил на селение и являл собой легкую добычу для него. Чех собрался и прыгнул, ударив его мечом плашмя по голове. Удар был точен, воин упал наземь без звука. Тотчас он открыл легкую дверь из жердей. В углу хижины, сложившись в комочек, сидела Туснельда. Ее взгляд был устремлен на Чеха, но она в полутемноте помещения не узнала его.

— Туснельда, — громко позвал он ее, — это я, Чех. Скорее!

И тут она с радостным криком кинулась к нему. Они выскочили из хижины и метнулись в лес. Но на них набросились бургунды. Чех бился и дрался изо всех сил, но врагов было много. Его, поверженного и избитого, связали и вместе с Туснельдой бросили в хижину.

Лех и Русс между тем, видя переполох в селении, как и уговаривались заранее, бросились бежать; они не видели Чеха, но были уверены, что и он отказался от первоначального замысла и вскоре присоединится к ним. Бургунды не смогли сразу организовать погоню, и братьям удалось легко оторваться от них и уйти в заросли молодого липняка. Он был настолько густым, что приходилось где-то мечами прорубать себе дорогу.

— Давай отдохнем, — предложил Лех.

— Присядем ненадолго, — согласился с ним Русс.

— Как все нелепо получилось…

— И откуда взялся этот мальчишка в такую рань? Не спалось ему.

— Главное, шел не из селения, а из леса.

— Не иначе как грибы с утра свежие собирал.

— Наверно, за ними и бегал.

Они помолчали, вновь переживая происшедшее возле селения.

— Возвращаемся к плоту? — спросил Русс.

— Как договорились. Чех, наверно, уже ждет.

— Пошли?

— Тронулись.

Они вышли из липняка и оказались в зарослях кустарника. Едва сделали с десяток шагов, как на них со всех сторон накинулись воины, связали и бросили на землю. Братья переглянулись между собой, и каждый из них подумал одно и то же: бургунды не отступили от них, а шли по следам и, наконец, устроив ловушку, взяли в плен.

III

Некоторое время Чех и Туснельда сидели неподвижно, потрясенные происшедшим. Наконец Чех пошевелился, пробуя крепость веревок, посмотрел на девушку. Вид ее был жалок, разорванное платье, растрепанные волосы, на лице царапина.

— Как ты? — спросил он ее.

Она кинула растерянный взгляд на него, ответила, разомкнув спекшиеся губы и пытаясь улыбнуться:

— Меня-то не били. А вот тебе досталось. Сильно болит?

— Ерунда, терпеть можно, — храбрился он. — Малость задели, уже не больно. Но вот как вырваться на свободу?

— Не знаю. Связанными не убежишь, да еще два воина сторожат снаружи.

Они помолчали. Неожиданно она спросила:

— А почему ты пришел освобождать меня, рисковал жизнью?

— Но как же иначе? Я похитил тебя, значит, взял ответственность за твою судьбу на себя.

— И — только?

Он немного помялся, потом ответил несколько смущенно:

— Понравилась ты мне. Я всю дорогу за тобой наблюдал и о тебе думал…

— Я заметила. Но считала, что ты боялся, как бы я не убежала.

Он засмеялся тихо, будто про себя.

— Ты чего? — удивленно спросила она его.

— Пожалуй, это единственный случай, когда можно было глядеть на девушку, а она даже не могла догадаться, что ей оказывают внимание. Я тебе не надоедал?

— Нисколько. Наоборот, мне было даже приятно.

— Вот как? — искренне удивился он. — Тогда почему же ты со мной была такой букой?

— А какой же я должна была быть — ласковой? Ты похитил меня из дома, сделал пленницей, повез неизвестно куда, а я должна была за это рассыпаться перед тобой в любезностях?

Он промолчал, в душе соглашаясь с ней.

Потом сказал:

— Когда ты скрылась из избушки, я не столько переживал, что лишился пленницы, как боялся, что тебя ночью загрызут дикие звери.

— Я тогда тоже сильно испугалась. Когда убегала, не думала ни о чем. А когда оказалась одна в лесу, да еще в жуткой темноте, меня охватил такой ужас, что я села под дерево и не могла двинуться с места.

— Взяла бы да воротилась назад.

— Я не знала, в какую сторону идти.

— Ты не умеешь находить направление? Ведь ты же выросла среди лесов…

— Какие леса? Я родилась и жила в столице нашего племени, в лес выходила редко и только в сопровождении слуг. Я не знаю и боюсь лесов, особенно ночью.

— Я так радовался, что нашел тебя!

— Я это видела и поняла, что ты — добрый, очень добрый человек. Вот с этого случая ты мне стал все больше и больше нравиться.

— А сейчас ты во мне не разочаровалась?

Она качнулась и прижалась к нему. Прошептала:

— Наоборот. Ты мне стал очень дорог.

Теплая волна прошла по всему его телу. Он вдруг понял, что эта девушка стала для него самой близкой и самой желанной на свете.

Сквозь щели в хижине они увидели, что к ним направляется группа воинов.

— Что они с нами сделают? — со страхом прошептала Туснельда.

— Ничего, — спокойно ответил он. — Мы только пленники, не больше. Никого из их племени не убивали. Твоего стражника я только оглушил, он, наверно, сейчас уже отлежался.

Воины вошли в хижину. Один из них, как видно, старший, приказал им встать. Не разрезая веревок, их повели на площадь. На площади собралось все население. Посредине круга стояли десять седовласых женщин в белых полотняных мантиях, застегнутых брошью на плече, босые; в руках у некоторых были длинные, узкие мечи. Как видно, это были жрицы. Две из них вышли навстречу и, подталкивая в спины, повели к столбу, врытому в землю. Движениями мечей жрицы заставили пленников прижаться к нему и не отпускали, держа острие мечей у их грудей. Жители селения стояли вокруг на значительном расстоянии, молча и с почтением наблюдая за всеми действиями служителей богов.

— Что вы с нами хотите сделать? — спросил Чех у жрицы.

— Мы перережем вам горла и души передадим во власть нашим богам, — скрипучим голосом ответила она. — А по крови проведем гадание, чтобы узнать судьбу рода на ближайшее время.

— Но ведь мы не сделали вам ничего плохого! — в ужасе выкрикнула Туснельда. — За что так жестоко наказываете?

— Это не мы, а наши боги повелевают поступить так.

Чех держался достойно, но Туснельду колотила крупная дрожь, глаза ее становились безумными.

— Ничего они нам не сделают, — пытался успокоить ее он. — Походят, помолятся и отпустят. Я знаю ритуалы германцев, они не предусматривают пролития крови.

— Но тогда почему она так говорит?

— Просто чтобы попугать нас. А потом отпустят, — врал Чех, чтобы вселить надежду в душу девушки и ей не так страшно было умереть. Сам он приготовился к смерти и о спасении уже не думал.

Остальные жрицы между тем выстроились в цепочку и, воздев к небу костлявые руки, пошли кругом, напевая гнусавыми голосами речитатив:

— О, бог Солнца, венценосный Сотвар! Ты щедро даришь людям нашего рода земные плоды, богатые урожаи! Своей мощной секирой ты караешь врагов и восстанавливаешь правду на земле! Пребывая в Нижнем мире ночью, осенью и зимой, ты приобретаешь мрачные, смертоносные черты своего характера. Не обрати их против нас, внимающих тебе с рабской покорностью! А мы принесем тебе в жертву души цветущей девушки и сильного юноши!

Затем жрицы пошли в обратную сторону, продолжая речитативом другую молитву:

— О, бог-громовержец, вершитель всех наших побед, всемогущий Тор! Ты молнией истребляешь наших врагов и пеплом рассыпаешь по свету их прах! Ты, бог воинственный, буйный и своенравный! Ты мчишься на колеснице по небу и мечешь оттуда стрелы в демонов, чудовищ, во всех врагов, ты поражаешь их палицей и уничтожаешь каменным топором-молотом! Прими наш дар тебе, этих юношу и девушку, которые на том свете станут верными слугами, воинами твоими!

Пропевши молитвы, жрицы направились к своим жертвам. Первыми шли женщины с обнаженными мечами, им вменялось в обязанность перерезать горла Чеху и Туснельде. За ними шли собиратели крови с широкими чашками, потом два гадателя, которые по рисункам, образовавшимся на поверхности крови, должны были предсказать ближайшее будущее жителей селения; следующие жрицы располагались возле обреченных, чтобы по их предсмертным судорогам определить, взяли ли боги их души с благодарностью или отвергли.

Жрицы сухими пальцами схватили Чеха и Туснельду и стали медленно поднимать над собой для свершения жертвоприношения…

IV

Леха и Русса грубо схватили и поставили связанными на ноги, а чтобы они не упали, прислонили к деревьям. Братья осматривались вокруг. Поражало большое количество воинов, их было несколько сотен. Откуда могло взяться такое их число в небольшом селении? Не иначе, как в нем ночевали жители других деревень. Впрочем, на размышления им времени не давали. Один из врагов, как видно предводитель, подступил с допросом к Леху, видя в нем старшего из захваченных:

— Ну-ка рассказывай, куда направлялись и что собирались выведать?

— Да никуда, — решил придуриться Лех. — Вот с братом надумали немного прогуляться по лесу, грибов и ягод пособирать.

— И в полном боевом снаряжении?

— Ну, мало ли кто может встретиться в лесу? Вот вы нечаянно попались. Кстати, мне кажется, я тебя где-то видел…

— Ты мне зубы не заговаривай. Лучше ответь, много ли воинов находится в селении?

— Будто не знаете, — удивился Лех. — Вы сами оттуда идете, а спрашиваете…

— Послушай, Турбид, — обратился один из воинов к старшему, — наш пленник как-то странно говорит. По-моему, он не германец, а славянин.

— Чего мелешь? Откуда здесь быть славянам?

— Я и сам в недоумении. Но вот говор у него не чистый. Ты бы построже их поспрашивал, кто они такие и из каких краев?

— Ты чего, правда не германец? — спросил Турбид Леха.

— Правда. Я славянин из племени бодричей.

— А как здесь оказался?

— Служу в римском войске наемником. Послан с поручением начальником гарнизона Аврелием.

— А я его знаю! — вдруг раздался голос другого воина. — Он центурион, я его видел на стенах Виндобоны.

— Да вы-то кто такие? — удивился Лех.

— Как кто? Мы из племени квадов.

— Так вы не бургунды? — еще не веря своим ушам, переспросил Лех.

— Какие мы бургунды! — захохотал Турбид, а с ним и окружавшие его воины. — Мы самые настоящие квады. Я воевал недавно против вандалов вместе с римскими войсками.

— То-то же лицо мне твое показалось знакомым!

— Я тоже теперь начинаю тебя припоминать, — вглядываясь в лицо Леха, сказал Турбид. — Ты случайно не брат Чеха, под командованием которого я сражался?

— Ну, конечно, я! А это брат Русс!

— Вот так встреча! — радостно проговорил Турбид, и все воины его весело засмеялись. — А мы думали, ценных пленников взяли, допросим и много узнаем о противнике.

Веревки на Лехе и Руссе были тотчас развязаны.

— Но вы-то тут как оказались? — спросил Лех.

— Бургунды напали на наши селения, грабили, убивали. В отместку мы собрали большие силы и идем мстить…

В это время из леса выбежал воин, прокричал:

— В селении все жители собрались на площади, приносят в жертву юношу и девушку!

— Это Чех и Туснельда в лапах бургундов! — взвыл Лех. — Спасать надо!

И первым кинулся в сторону селения, за ним помчались все остальные.

Они ворвались в деревню, когда жрицы подняли над собой Чеха и Туснельду. В любой момент им могли перерезать горла. Лех выхватил лук со стрелой, выстрелил в сторону одетых в белые одеяния женщин. Тотчас свою стрелу послал Русс, а за ним и остальные воины выхватывали на ходу луки и стреляли в толпу.

Внезапное нападение большого числа квадов повергло в панику бургундов. Не оказывая сопротивления, они кинулись в разные стороны, оставляя раненых и убитых. Лех и Русс подбежали к пленникам. Те валялись на земле. Их быстро развязали, поставили на ноги. Туснельда была в полуобморочном состоянии и, как видно, плохо понимала, что происходит. Чех, растягивая бескровные губы в судорожной улыбке, проговорил с хрипотцой в голосе:

— Смерти в глаза смотрел. Жуткое это зрелище.

Разгромив селение, квады пошли дальше, а несколько человек сопроводили братьев и Туснельду до плота. Взяв шесты и весла, они погнали его на ту сторону Дуная. Чех окончательно пришел в себя, рассказывал братьям про свое пребывание в плену. Туснельда с отсутствующим видом лежала на помосте. Один из квадов догадался влить ей в рот вина, после чего она заснула. Чех сидел возле нее, глядел в ее бледное лицо. Иногда ее тело вздрагивало, она всхлипывала, как видно, во сне вновь переживая страшные картины жертвоприношения.

Через два дня на плоту они приплыли в Виндобону, прошли ко дворцу Аврелия. Извещенный слугами, тот выбежал им навстречу, как видно, ожидая увидеть сына. Не узрев Тибула, он с немым вопросом стал смотреть на Чеха, с лица его постепенно сходила краска, оно все больше становилось похожим на белую маску. Видя это, Чех поспешил успокоить его:

— Тибул жив, и я думаю, что скоро вернется домой.

— Заходи и рассказывай, — глухо проговорил Аврелий и первым пошел во дворец.

Рассказ Чеха успокоил его. Он оживился, даже повеселел, охотно пошел навстречу просьбе Чеха не держать пленницу в строгих рамках, а разрешил ей жить свободно у себя во дворце под наблюдением прислуги и позволил гулять по городу. Потом, хитровато прищурившись, он вдруг спросил:

— И что-то ты так усиленно просишь за нее? Уж не имеешь ли какие-то особые виды на княжну?

Чеху неловко было говорить, что он ни разу не вспомнил про Флавию. Но тот сказал:

— Не переживай за Флавию. Только ты отбыл к вандалам, как она схлестнулась с каким-то заезжим купчишкой и сбежала с ним в Рим.

Чех облегченно вздохнул. Он в последнее время думал и переживал, как будет отказываться от помолвки с дочерью правителя Иллирика; бегство ее решило задачу самым лучшим образом.

В тот же день к вождю вандалов был послан гонец с предложением об обмене Тибула и Туснельды.

И потекли спокойные дни встреч Чеха и Туснельды во дворце и долгие их прогулки по улицам города, а потом и в окрестностях. Она постепенно выходила из угнетенного, подавленного состояния, на ее лице все чаще и чаще появлялась улыбка, она стала понимать шутки, отвечала на доброту и участливое отношение. Ее поражал город Виндобона, который не шел ни в какое сравнение с племенной столицей. Ей доставляло удовольствие любоваться дворцом Аврелия с колоннами, капителями, высокими окнами с мозаичными стеклами, строгим порядком кирпичных домов на улицах.

— Виндобона — это настоящая деревня по сравнению с Римом, — как-то сказал ей Чех.

— А ты бывал в Риме? — загорелась она. — Расскажи, какой он?

— Нет, в Риме я не был, — с сожалением ответил он. — Но вот Аврелий родился в нем и хорошо его знает.

— Попроси его как-нибудь, может, не откажет…

Такой случай представился. На одном из ужинов, на который пригласили центурионов, Аврелий много выпил, вдруг расчувствовался и стал говорить, как он скучает по своей родине — Риму.

— Чем красив Рим? Мы бы с удовольствием послушали рассказ о нем, — обратился к нему Чех.

— О Рим! — патетично воскликнул тот и замотал пьяной головой. — Самый красивый город на свете! Видели бы вы блестящий мрамор дворцов, вилл и храмов, пышную зелень садов и парков. На холмах и в долинах теснятся дома желтого, розового, зеленого и синего цветов, многие из них в несколько этажей… А взойдешь на Палатин, и перед тобой открывается прекрасный вид на весь город и реку Тибр… Могучие стены окружают этот великий город, а он настолько разросся, что его прямые улицы, устланные камнем, выходят за пределы… По многочисленным водопроводам из окрестных рек течет к римлянам чистейшая вода, а сложная сеть подземных каналов выводит нечистоты за пределы города…

Он много еще говорил, расписывая дворцы своих родных и знакомых — царство роскоши и комфорта, где стены отделаны цветным мрамором, со своим водопроводом, обогреваемыми полами и маленькими бассейнами. В них всюду мраморные колонны, изящно поддерживающие потолок. На мозаичных полах изображены сцены из римской и греческой мифологии. Подбор изысканной мебели — столы из цитрусовых деревьев на ножках или слоновой кости, ложе из панциря черепахи…

— А здесь я гнию на отшибе, в глубинке, среди варварского населения, не видя блестящих постановок в театрах, выступлений настоящих ораторов и поэтов, рассуждений великих философов. То, что происходит в моем дворце — это бледная копия римской жизни…

И по лицу Аврелия потекли пьяные слезы…

Поразила Туснельду римская баня, выстроенная рядом с дворцом Аврелия. Она знала на своей родине деревянную баню — обыкновенную избу, приспособленную для мытья. В ней в больших котлах кипятили воду, воздух в ней нагревался от печи, там были удобные полки для мытья. Другой бани она не представляла. В ней было широко и просторно, не то что в деревенских мазанках, в которых повернуться негде…

А тут баня стояла на возвышении, двухэтажная, сложенная из кирпича, с мраморными колоннами, увенчанными замысловатыми, ажурными капителями перед входом. К ней от дороги вели широкие ступени, которые постепенно сужались и заканчивались площадкой перед высокой дубовой дверью резной работы. Слуги Аврелия ввели Туснельду сначала в огромный общий зал, потом ей была предоставлена одна из комнат для раздевания с удобной скамеечкой и вешалкой для белья. Из нее она попала в темную комнату с бассейном. Попробовала воду ногой — она была теплой. По маленькой лесенке Туснельда опустилась в воду и долго барахталась в ней, испытывая неизъяснимое наслаждение.

Приятно разогретая, она прошла в парную, там рабыня долго и умело натирала ее кожу мыльной мочалкой, пока кожа на ее теле не стала красной и горела, как от сильного жара.

Не дав остыть, рабыня повела ее в другой бассейн. Вода в нем оказалась такой холодной, что захватывало дух, но она легко справилась с новым ощущением и даже некоторое время поплавала.

Затем она снова вошла в парильню, вновь ее терли мочалкой, смывали мыло теплой водой, снова мыли и смывали. После этого ее провели в теплую комнату с диванами, застеленными белыми простынями, там она долго отдыхала.

Когда Туснельда вышла из бани, ей показалось, что будто снова родилась. Все прошлые заботы и волнения, страхи и ужасы отошли куда-то вдаль, на душе оставались только покой и умиротворение. Она снова хотела жить!

Вечером во дворец Аврелия пришел Чех. Когда он взглянул на нее, в ней все затрепетало, она перестала замечать окружающее; перед собой она видела только его — сильного, спокойного и очень доброго человека, которого она горячо любила и которому могла вверить свою судьбу.

Целый вечер она незаметно, но постоянно следила за ним и ждала, когда он подойдет к ней. И он подошел. Помаргивая голубыми глазами с белесыми ресницами, он спросил, слегка смущаясь:

— Туснельда, не хотелось бы тебе прогуляться вокруг дворца?

О, как бы ей хотелось пройтись не только вокруг дворца, но и уйти далеко-далеко с этим обожаемым ею человеком! Но она ничего не сказала, а только кивнула головой и пошла следом за ним.

Едва они вышли из дверей и оказались в темноте ночи, как, не сговариваясь, повернулись друг к другу и поцеловались. Это был их первый поцелуй, нежный, долгий и сладкий…

А потом они ходили по улицам города до самого рассвета и говорили, не переставая, обо всем и ни о чем. Им все казалось легко и просто, они не представляли своей будущей жизни врозь, не собирались расставаться и не помышляли о разлуке.

Но наутро прискакал гонец, посланный Аврелием к вождю вандалов, и привез весть, что конунг дал согласие на обмен Тибула и Туснельды; обмен он предлагал провести на земле квадов; гарантом надежности сделки выступал вождь племени.

Эта весть моментально распространилась по Виндобоне. Чех, запыхавшись, прибежал во дворец Аврелия. Там уже были закончены сборы, всех торопил Аврелий, не чаявший скорого вызволения сына из неволи. Туснельда сидела в возке. К ней подскочил Чех.

— Туснельда, ты уезжаешь, — только и смог он сказать…

У нее по щекам побежали слезы.

— Чех, я должна… Я бессильна остаться, Чех.

— Я понимаю, я все понимаю, — бормотал он, как в бреду. — Тебе нельзя иначе…

Возок тронулся, он пошел рядом, неотрывно глядя ей в лицо.

— Ты дай мне весточку с каким-нибудь купцом, — попросил он наконец.

— Обязательно передам. Но и ты тоже…

— При первой возможности. Как только представится…

Кони перешли на быстрый шаг, Чех отстал. Туснельда продолжала смотреть на него, пока возок не завернул за угол…

Вот и всё, подумал он, тупо глядя на пустую улицу. Было и прошло. И ничего больше не будет. Не будет ни встреч, ни расставаний. А все эти приветы и ответы через купцов — как эхо большой любви. И останутся в памяти только сладостные воспоминания о том, как плыли на плоту по реке Мораве, как встречались влюбленными взглядами да вчерашняя ночная прогулка по сонному городу и долгие, сладостные поцелуи… И этому уже никогда не вернуться, как не вернется из родного племени к нему Туснельда…

V

По случаю возвращения сына из плена Аврелий закатил невиданный пир. Такого изобилия блюд и вин никогда не было на его столе. Кроме различного рода кушаний из мяса и рыбы были здесь и жареный лебедь, помещенный на большом золотом блюде с пирогами вокруг в виде домиков на зеленом лугу, и дрозды со спаржей, и кабанья голова, и павлиньи мозги, и молоки мурен, и искусно приготовленные язычки соловьев…

Во главе стола восседал Аврелий, по правую сторону от него находились Тибул и Луцилла, по левую — Чех, Лех и Русс. Тосты за них всех следовали один за другим. Гости были искренни в своих чувствах, освобождение Тибула наполнило радостью и гордостью сердце каждого горожанина: сильна Римская империя, грудью встает она на защиту своих граждан! Никого не дает в обиду!

Чех наклонился к Руссу и, преодолевая шум, спросил, лукаво блестя глазами:

— Ну как, поборол свою болезнь?

— Какую такую болезнь? — не понял Русс.

— А свое влечение к Луцилле!

— А ну ее! — отмахнулся брат. — Даже не думаю больше.

«Слава богам, перебесился наконец», — облегченно подумал Чех, принимаясь за новое блюдо.

Но Русс врал. Даже приключения во время бурного путешествия к вандалам не остудили его страсти. Он по-прежнему думал и мечтал о жене начальника гарнизона и ничего не мог с собой поделать. И сейчас, как бы ненароком, он нет-нет да бросал на нее короткие, восхищенные взгляды. Она не обращала на него внимания, но ему было достаточно того, что он видел ее, наслаждался ее красивым, свежим лицом, пышными черными волосами с завитушками возле ушей, короткими пухленькими пальчиками с нанизанными на них колечками и перстнями…

Когда пир был в полном разгаре, Луцилла встала и пошла к выходу. Русс, чуть помедлив, двинулся вслед за ней. В коридоре ее уже не было. Он направился в ее комнату. Она стояла перед зеркалом и пальчиками что-то поправляла на своем лице. Смелый от хмельного, он прислонился плечом к косяку и неотрывно смотрел на нее. Она скосила глаза и увидела его в зеркале, спросила с усмешкой:

— Пришел что-нибудь сказать?

— Что люблю тебя.

— Ишь ты, какой храбрый! А не боишься, что Аврелий проткнет тебя мечом из-за ревности?

— Нисколько.

Он шагнул к ней, намереваясь обнять за плечи. Но она в последний момент каким-то неуловимо ловким движением сумела увернуться из его объятий и, выставив перед его лицом тугие полуоткрытые груди, проговорила укоризненно:

— Нельзя покушаться на жену своего начальника. Это и совестно, и грешно.

Вид ее полуобнаженного тела был для него, как красная тряпка для быка. Он ринулся в новую атаку, надвинулся на нее всем корпусом и свалил на кровать. Но и тут она сумела сделать так, что они оказались сидящими рядом на пухлой перине. Оба тяжело дышали.

— С чего это ты вдруг стал таким настойчивым? — наконец спросила она.

— А ты разве не замечала, что нравишься мне?

— Видела, что глаз не спускаешь с меня.

— А я тебе нисколько не нравлюсь?

— Нравишься. Да только…

— Что — только?

— Молоденький ты очень…

И она вздохнула.

— Я повзрослею. И скоро, — пообещал он.

— Вот тогда и приходи, — ответила она и со смехом выбежала из комнаты.

Через неделю из Рима в Виндобону прибыл чиновник и долго беседовал о чем-то с Аврелием. После этого Аврелий собрал центурионов и стал говорить озабоченным голосом:

— Получено важное сообщение из Рима, от императора Проба. Правит он уже два года. Будем надеяться, что сможет удержаться у власти намного дольше своих предшественников…

Римская империя в описываемые годы переживала нестабильность центральной власти. За сто лет в государстве сменилось тридцать три императора, и тридцать из них заплатили за императорскую багряницу багрянцем крови; часто не только своей, но и всего потомства. Если восточные легионы провозглашали своего полководца императором, то западные немедленно выдвигали своего. Против того, кто был поднят на щит придунайскими солдатами, восставали африканские воины. А римский сенат покорно пресмыкался перед каждым, наступившим ему на горло.

Солдаты, поднявшие на щит нового императора, могли похоронить его под щитами через три месяца, через три недели, а то и через три дня, смотря по тому, когда объявится другой полководец, — может быть один из ближайших друзей императора, готовый заплатить солдатам побольше или выдать обувь подобротнее. А иной раз и этого не требовалось. Было совершенно достаточно, если гадальщики, всегда находившиеся при армии, получали от богов дурное предзнаменование, или какой-нибудь пустомеля-центурион рассказывал, что ему приснилось, как с древков боевых знамен улетали боевые орлы, а вскоре слетал с престола и сам император.

Именно поэтому известие об императоре не встретило особого волнения. Центурионы встретили его довольно спокойно. Только Лех спросил:

— Жалованье нам новый император прибавил или оставил прежним?

— Жалованье увеличено с 1700 до 1750 динариев в год, — ответил Аврелий. — во время походов эта сумма удваивается. По-прежнему солдатам разрешается вступать в законные браки и жить семьями вне лагерей. Но вот после выхода на пенсию нас ждут некоторые изменения.

Аврелий сделал паузу и внимательно оглядел центурионов. Те заметно посерьезнели и обострили свое внимание.

— Раньше вышедшим на отдых солдатам полагались участки земли, которые отбирались у прежних владельцев. Это вносило большое неудовольствие и повышало нестабильность в стране. Императором Пробом решено заранее определить своим воинам пустоши, которые уже с этого момента становятся их владениями. Таким образом, наемные воины приобретают свою землю, свою, так сказать, родину, родной край уже сейчас. Они будут знать, что станут защищать. А когда закончат свой срок службы, спокойно займут по закону принадлежащие им земли.

Это известие обрадовало центурионов. Они знали, что наемники с восторгом примут такое известие.

— Трем римским центуриям определены земли в Паннонии, а славянским центуриям — в округе Крапина, что в Иллирике. Уже на днях вы отправитесь в свои земли и приступите к их дележу и первичной обработке. Вас встретит римский чиновник, укажет границы. Там теперь будет ваш родной край, там вы поселитесь со своими семьями… Когда вернетесь, римские центурии так же отправятся получать свои земли.

Новая весть привела в восторг воинов центурий. Все с большим желанием и настроением стали собираться осваивать пустошь. Впрочем, долго ли собраться солдату? Он всегда готов выступить в поход. Поездка в Крапину сравнима в какой-то степени с небольшим военным походом.

Перед отправлением Русс забежал к Луцилле. Она сидела за столом, читала какой-то манускрипт.

— Благослови меня на новое дело, — сказал он, становясь перед ней на одно колено и прислоняя свою голову к ее ногам. — Я заслужил небольшой участок земли, построю там дом и приглашу тебя в него моей хозяйкой.

— Глупенький, — смеялась она, — но я ведь замужем!

— А ты разведешься, — не сдавался он. — Долго ли развестись в наше время?

Действительно, в Римской империи наблюдалось большое падение нравов. Легко заключались и расторгались законные браки, быстро сходились и расходились в гражданских браках. Немало было однополых браков. Большое число людей проповедовали свободный образ жизни, некоторые появлялись на людях в обнаженном виде…

— Ну ладно, ладно, поезжай и устраивайся на своей земле. И пусть она тебе будет твоей новой родиной. Тебе, твоим детям и внукам!

— Так я могу надеяться на твою взаимность?

— Влюбленный должен всегда надеяться. Иначе какая же это любовь?

Округ Крапина был расположен к западу от Виндобоны, на берегу Дуная. Это была обширная болотистая местность. Ее надо было осушить и освободить от большого числа кустарников и низкорослых деревьев. Воины собрались вокруг своих центурионов, глядели на них с недоумением, тревогой и надеждой. Чех взгромоздился на телегу, Лех и Русс стояли возле нее.

— Так что, братцы-воины, скажете мне? — вопрошал Чех. — Вы осмотрели будущие свои владения. Теперь надо решать, будем ли мы брать их для обработки или откажемся?

Воины зашевелились, задвигались, начали переговариваться между собой, потом послышались крики:

— Здесь на год работы!

— Неправда! Месяца за три-четыре управимся.

— Пусть освобождают на это время от службы, тогда мы согласны!

— И обеспечат орудиями труда и рабочей одеждой!

— Пропитание бы надо тоже!

Чех спросил римского чиновника:

— Как насчет рабочей одежды, топоров и лопат?

— Это дело не мое, — ответил тот. — Моя обязанность — нарезать вам землю и отбыть в столицу. А уж вы как хотите, так и поступайте.

— Ясно, — проговорил Чех и, подумав, вновь обратился к боевым соратникам:

— Значит, так. Нам прибавили жалованья на пятьдесят динариев. Вот на них мы закупим лопаты и топоры, а также одежду для работы. Остальное у нас есть — и палатки, и постели, и полевая кухня, и все необходимое для житья. А к труду мы привычны. Как говорят, глаза боятся, а руки делают. Пророем сначала большой канал из болота в Дунай, а потом малые каналы, чтобы стекла остальная вода. Земля здесь уже удобрена торфом, торфа в достатке хватит на удобрение и отопление и нам, и нашим детям и внукам. Так что мое предложение такое: время не терять, а браться за дело. Так я говорю, братцы-воины?

— Верна-а-а! — зашумели в ответ.

Сначала принялись за сооружение военного лагеря. Выбрали высокое место на берегу Дуная, прорыли ров, накидали высокий вал, огородились частоколом с въездными воротами, по углам поставили сторожевые башни. В общем сделали то, что делали всегда в военном походе, когда каждую минуту могли ждать нападения вражеских войск.

Работу начали с берега Дуная. Пробивали толщу земли, выбрасывали ее по обе стороны канала, дожидались, когда сойдет болотная вода и снова принимались за работу. Стояли прекрасные августовские дни с редкими дождями, поэтому работа шла споро. Никто не унывал: это будет их земля, которую никто никогда не отнимет!

Через месяц надо было ехать в Виндобону, чтобы прикупить лопат и черенков к ним, а также пополнить запасы продовольствия. К Чеху пристал Русс: возьми да возьми с собой, очень уж надо побывать в городе.

— Да какая у тебя там такая большая надобность? — допытывался старший брат.

— Ну надо. Мало ли чего бывает у человека!

— Глупости, наверно, какие-нибудь? — пытаясь притвориться непонимающим, гнул свое Чех. Он тогда на пиру все-таки нечаянно углядел, куда отлучался Русс, и поэтому догадывался, почему он сейчас так настойчиво у него просится в город.

— Да никакие не глупости. Побуду на рынке, друзей навещу…

Чех уже хотел отказать в просьбе (пусть не занимается глупостями!), но потом вспомнил про Туснельду и сразу почувствовал, как оборвалось у него внутри. Случись хоть малая возможность повидать ее, он бросил бы все и улетел на крыльях!

Поэтому ответил:

— Ладно, садись, только не вздумай надолго задерживаться. Чтобы обратно приехал со мной!

Выехали после обеда, в город прибыли затемно. Чех стал распрягать лошадей, а Русс тотчас ушмыгнул. Старший брат и не догадывался, что он задумал какую-то каверзу, и не остановил его. А Русс прямиком направился ко дворцу Аврелия. «Если сейчас не повидаю Луциллу, то завтра и подавно, Чех переговорит с Аврелием и поедет обратно. Что ему до моих дел?»

Сначала он обошел дворец со всех сторон. На нижнем этаже жила прислуга, там делать нечего. Часть верхних окон была освещена, значит, еще не спали. Кажется, вот это окно, за которым находится комната его возлюбленной. Рядом спальня Аврелия. Окно у него темное, наверно, спит, но, скорее всего, ушел к любовнице. Весь город знал, что на окраине выстроил он домик, куда и поселил свою пассию. Удивлялись жители, что за наложницу он себе выбрал. Как говорится, ни кожи, ни рожи. Высокая, сухая, с совиными глазами, глядеть не на что. И ради такой страхолюдины оставлял он красавицу жену. Видно, сильно тосковал он по первой жене, сбежавшей в Рим, и никак не мог забыть, коль полюбил женщину, в чем-то подобную ей…

Так что же делать? Стоит рискнуть и попытаться проникнуть в комнату Луциллы? Но как? Лестницы никакой нет. Можно по столбу влезть на балкон, он тянется вдоль всей стены. Но вдруг из окон слуги заметят, среди них есть такие бестии, что видят все и вся. Тогда, может, взобраться на дерево, с него спрыгнуть на крышу, а оттуда спуститься на балкон? Пожалуй, так будет лучше, лишь бы железная крыша не загремела.

Русс с детства умело лазил по деревьям, получилось у него и на этот раз. Осторожно шагнул на крышу, она чуть прогибалась, но звуков не издавала. Теперь надо спуститься на балкон. Рискованно, далеко выступает край крыши, надо так приноровиться, чтобы мимо балкона не пролететь…

Но все получилось удачно. И вот он стоит на деревянной площадке. Так, где окно Луциллы? Кажется, вот это. Он осторожно подошел к нему и заглянул. Сквозь цветное стекло с трудом различил ее силуэт. Сидит на кровати и склонилась над каким-то изделием. По всей видимости, одна. Как поступить дальше? Сразу открыть окно и показаться ей во всем своем виде, можно напугать; закричит, соберется народ, тогда ног не унесешь. Значит, надо как-то по-другому. Постучать? Тоже рискованно, не разберет, что к чему, позовет на помощь…

Русс стал легонько скрести по стеклу. Руки Луциллы прекратили двигаться, как видно, она начала прислушиваться. Тогда он легонько постучал и приблизил лицо к стеклу, надеясь, что она его узнает. И она, кажется, его узнала! Порывисто вскочила, подошла к окну и распахнула его.

— Ты чего заявился? — не очень дружелюбно спросила она его.

— К тебе, — глупо улыбаясь, ответил он.

— Так поздно?

— Я со строительства канала к тебе сбежал…

— Ишь ты… Ну, перешагивай через подоконник, коли так.

Она открыла окно, и он оказался в комнате. В ней ничего не изменилось с того времени, когда он был в последний раз, все тот же чудный запах тонких духов и еще чего-то нежного, чисто женского.

— Ты одна? — задал он нелепый вопрос, потому что совсем растерялся при виде ее; она своим видом сводила его с ума.

— Нет, не одна, — кинув насмешливый взгляд, ответила она.

— А с кем?

— С любовником.

— С каким любовником?

— С тобой.

— А, — облегченно вздохнул он и сел на краешек стула. Как себя вести дальше, он совершенно не знал.

— Ну, что скажешь? — спросила она, сложив руки на груди и глядя ему в глаза. От ее прямого взгляда он еще больше смутился и почувствовал себя совсем несмышленым, хотя они по возрасту были почти ровня.

— Влюбился… И не могу без тебя, — пролепетал он.

— А я вот никого не люблю, кроме своего мужа. И тебя тоже не люблю.

— А почему же тогда?..

Он сделал паузу, стараясь подобрать нужные слова, но она опередила его:

— Почему заигрываю с тобой? Да просто так, из любопытства.

Таких слов Русс не ожидал.

— Ну что… довольна теперь? — с обидой проговорил он.

— Не совсем. Хотела отомстить всем вам, мужчинам, да, видно, перестаралась.

— Это из-за мужа?

— Из-за него.

— Он гуляет от тебя в открытую, а ты по нему сохнешь…

— Это не твоего ума дело.

Он и сам понимал, что ляпнул не то, но его жгла обида: так стремился увидеть Луциллу, а она не оставила ему никакой надежды…

Она же, увидев его потерянное лицо, смягчилась и, немного помолчав, сказала как можно искренне, чтобы он понял ее:

— Знаю я все, но не могу поступить иначе. Пыталась увлечься другими мужчинами, но никто мне не нужен. Я одного Аврелия люблю. Пусть он хоть какой, но я останусь верной ему. Поманит меня одним пальчиком, и я побегу к нему без памяти. Вот такая я, непутевая… Знаю, что творится в Риме. Какой разврат и в Виндобоне. Как изменяют своим женам мужья, как жены обманывают мужей… Но это их дело, пусть каждый отвечает за себя. Я же буду жить так, как считаю нужным, и никто мне не указ, никто не свернет меня с моего пути…

Она подошла к Руссу, погладила его по волосам, словно мальчишку, проговорила ласково:

— Ты милый, ты славный, ты замечательный, Русс, я это вижу и знаю. Ты скоро забудешь меня и встретишь настоящую любовь. Ты достоин того, чтобы рядом с тобой была любящая жена и верный друг.

В это время внизу раздался шум, кто-то громыхнул дверью, послышался повелительный мужской голос.

— Аврелий! — невольно сжалась Луцилла. — Он сейчас будет здесь. Беги!

Оказаться перед очами своего грозного начальника Руссу никак не хотелось. Он мигом выскочил на балкон, подбежал к краю, глянул вниз. Никого. Тогда, не раздумывая, перелез через ограду. Уцепившись за край, он завис, а потом прыгнул. Прыжок оказался удачным. Недолго раздумывая, нырнул в кусты и пустился наутек.

Ночью, глядя воспаленными глазами в темный потолок, пытался привести в порядок взбаламученные мысли. Конечно, холодом окатило его, когда он услышал, что Луцилла не любит его, что она все время только играла с ним да забавлялась. Куда еще обидней! Но в то же время она не насмехалась, не унижала его. Наоборот, назвала милым и славным, и голос при этом у нее был такой ласковый, такой задушевный! Так что, может, еще не все потеряно, может она еще полюбит его!

С этой приятной мыслью он уснул и проспал ночь спокойно, без сновидений. А на другой день они с Чехом отправились в обратный путь. Мысли его вновь и вновь возвращались к вчерашнему свиданию, он видел перед собой милый образ Луциллы, в ушах звучал ее зачаровывающий голос, и в душе своей Русс не испытывал к ней ни обиды, ни даже досады. Позови она его, он тотчас бы сорвался с места и устремился навстречу…

Чех, глядя на задумчивый, рассеянный вид брата, хотел что-то спросить, но потом усмехнулся и подумал, что тот явно был где-то высоко в облаках и не стоит мешать его сладостным мыслям.

Работы в Крапине, между тем, шли успешно. В сентябре был прорыт основной канал, в ноябре намечали завершить остальные работы. Погода стояла ясной, с редкими грозовыми дождями, которые только освежали воздух, придавали бодрости воинам и почти не мешали выемке земли.

Как-то Чех шел вдоль основного канала, направляясь в лагерь. Впереди он заметил женщину. Наверно, одна из жен решила повидать супруга, подумал он. Часть их осталась в городе, другие разделяли все трудности лагерной жизни мужей. Он знал их всех наперечет и сейчас пытался определить, кому же не сидится в палатках. Вдруг женщина сорвалась с места и кинулась к нему. И тут он узнал в ней Туснельду! Он не верил своим глазам, но это была она! Он тоже не выдержал и побежал ей навстречу. Они встретились, он подхватил ее на руки и закружил на месте, целуя в шею, щеки, губы и бормоча что-то бессвязное:

— Туснельда, да как же так… Как ты оказалась здесь… Какими судьбами?

Она не ответила, а только теснее прижалась к нему, по лицу ее текли слезы, и он знал, что это были слезы радости.

Когда первый порыв страсти прошел, он опустил ее на землю, стал глядеть в ее сияющие глаза, не скрывая своего счастья.

Спросил:

— Тебя отец отпустил ко мне?

— Нет, я сбежала. Сбежала прямо со свадьбы!

— От лангобардского принца?

— От него самого!

— Но как отец не смог догнать и вернуть?

— А я тем же путем добиралась, что и с тобой — на плоту. Но только с верной охраной!

Прибытие Туснельды всколыхнуло центурии. Воины побросали работу и толпой явились в лагерь, приветствуя своего соратника и его девушку. Они хорошо знали историю с обменом пленниками и освобождением Тибула, а потому были поражены и восхищены мужеством Туснельды.

— Когда свадьба? — допытывались они у Чеха; среди скучной и однообразной жизни свадьба была, ко всему прочему, большим развлечением для людей.

Чех тотчас спохватился, спросил у Туснельды:

— Ты согласна выйти за меня замуж?

— Ну конечно, милый!

— Но как быть: у тебя германские боги, у меня — славянские…

— Чех, твои боги — это и мои боги.

Тогда он встал во весь рост и выкрикнул:

— Свадьбу играем через три дня!

Тотчас начались приготовления. Воины скинулись из своего жалованья, послали за продуктами и вином. Стали назначать дружку, посаженых отца и мать.

— Я буду посаженой матерью! — вызвался Балака, весельчак и балагур.

— Да какая из тебя посаженая мать, когда ты носишь бороду и усы?

— А я их платочком прикрою! — отшучивался он. — Дурак не заметит, а умный не скажет!

Посажеными матерями назначили двух женщин, живших со своими мужьями в лагере, но дружком стал Балака.

В день свадьбы Туснельда, одетая в свадебное платье (покупать ездили в Виндобону), и Чех в строгом одеянии воина направились к капищу. Оно было сооружено раньше в центре лагеря. Это был небольшой искусственный холмик, наверху его было поставлено изваяние Перуна — бога грозового неба, покровителя воинов. Их встретил жрец, который постоянно ходил в походы и осуществлял богослужение перед битвой и после нее, благословлял на сражения и хоронил убитых. Теперь ему предстояло соединить сердца двух любящих людей.

Это был мужчина лет пятидесяти, в темном одеянии, с длинными волосами и бородой. Он повел вокруг холмика, бормоча себе под нос молитвы и заклинания. Чех и Туснельда в это время бросали зерно, кусочки мяса и рыбы в костры, расположенные вокруг холмика. Это приносились жертвы богам, которые должны были обеспечить молодоженам долгую и счастливую жизнь.

Завершив круг, жрец прочитал молитву, а затем объявил их мужем и женой. Тотчас их бросились поздравлять воины и женщины, некоторые из них кидали в молодоженов зерна ржи и ячменя, желая им богатой жизни. После этого все в свои руки взял дружка. Он повел их к месту свадьбы, но не прямым путем, а сначала они вышли из лагеря, какими-то тропинками пробирались вдоль Дуная, завернули на поле, которое теперь стало их владением, а уж потом направились к свадебным столам.

— Я намеренно вел такой долгой дорогой, — говорил Балака, — потому как есть примета: чем дольше путь от капища до места проведения свадьбы, тем дольше будут жить молодожены.

Чеху и Туснельде определили место во главе стола. Скамейка, на которую их усадили, была накрыта шкурой медведя. Здесь тоже следовали примете: если молодые всю свадьбу просидят на медвежьей шкуре, то богато будут жить.

А потом началось веселье, которое возрастало по мере увеличения выпитого вина и пива. Но Чеху и Туснельде пить не разрешалось. Им приходилось только улыбаться всем и целоваться по требованию многочисленных гостей…

Свадьба продолжалась три дня, а потом потекли серые будни. Правда, серыми они были для большинства воинов, копавшихся в земле. Что касается Чеха и Тусельды, то у них начался медовый месяц. Решением жителей лагеря их освободили от всех работ, и они целыми днями пропадали то на Дунае, то в лесу, а то выезжали в Виндобону…

В начале ноября, когда завершались работы на отведенном участке, внезапно приехал Аврелий. Вид его был суровый и угрюмый. Наспех поздоровавшись, он приказал созвать центурионов. Встревоженные его видом, сидели Чех, Лех и Русс, ожидая каких-то неприятностей. И не ошиблись.

— Я только что из Рима, — сказал Аврелий глухим голосом, не глядя на военачальников. — Беседовал с императором Пробом. Так вот он дал указания по всем легионам, чтобы они часть сил бросили на освоение пустошей и создание новых земельных участков для выходящих в запас воинов…

— Но мы уже завершаем такие работы, так что решение императора для нас не новость, — прервал Аврелия Чех.

— Да, я знаю. Но раньше была установка на разработку пустошей только для себя, а теперь император требует это сделать и для других воинов. В связи с этим вашим центуриям придется остаться на неопределенное время, а точнее — пока не осушите все болота в округе Крапина.

Наступило тягостное молчание.

— Выходит, придется зимовать? — наконец спросил Чех.

— Не знаю, какая площадь еще осталась для осушения и вырубки деревьев и кустарников, но пока вы не закончите, никуда не уйдете. Таков приказ императора Проба! — жестко проговорил Аврелий.

— Тогда ты это сам скажи нашим воинам! — повысив голос, произнес Чех.

— Я донес распоряжение императора до центурионов, вы должны сообщить своим подчиненным. На то вы и военачальники и получаете за это соответствующее жалованье.

— Но они могут взбунтоваться! — не вытерпел Лех.

— Тогда проведете децимацию и наведете порядок.

Децимация в римской армии применялась к воинам, совершившим преступление. В строю проводился расчет на каждого десятого; десятые выводились из строя и предавались смертной казни перед лицом всего подразделения.

— У воинов износилось обмундирование, пришла в негодность обувь, — после долгого молчания проговорил Чех. — Купить не на что, потому что наступает конец года и жалованье солдата израсходовано почти полностью. Все ждут деньги из Рима. Неужели император не выделил на такие большие работы дополнительные суммы и все расходы приходится делать за счет воинов?

Чех ожидал, что Аврелий вновь вспылит, но он почти умоляюще посмотрел на центурионов и ответил негромко:

— А что я могу поделать? Поеду скоро снова в Рим, буду говорить с Пробом, может, удастся что-то выпросить. А теперь потерпите немного, я вас очень прошу. Пройдет какое-то время, решим мы назревшие вопросы, все уладим, утрясем.

Покоренные столь смиренным голосом Аврелия центурионы не стали больше настаивать на своих требованиях, и он уехал в Виндобону.

Новость вызвала глухой ропот среди воинов. Сразу резко упала выработка. Только и слышалось:

— Добиваем свой участок и — хватит!

— Не будем горбатиться на чужих дядей!

— В зиму оставаться, значит, живыми лечь в землю!

Подунавье — это не солнечная Италия с ее мягким климатом и теплой зимой. Со снежных вершин Альп часто дуют ледяные ветры, зеленую травку схватывает морозец, а зимой наметает такие сугробы, что ни пройти, ни проехать, поэтому-то так и забеспокоились и центурионы, и подчиненные им воины.

И, действительно, вскоре начались затяжные дожди, наступили холода. Палатки промокли, воздух в них стал влажным, а постель волглой, надо было долго лежать в ней, чтобы согреться. У многих вконец была разбита обувь, а купить было не на что. Носили к своим сапожникам, но порой и они были бессильны: износившаяся кожа не держала подошв, приходилось их привязывать или приматывать, что, конечно, не спасало от воды и грязи. Появились больные, их с наступлением холодов становилось все больше и больше. Держались только потому, что оставалось дорыть совсем немного на своих участках… Чех метался из одного конца в другой, чувствуя свое бессилие. Он осунулся, почернел лицом. По вечерам братья собирались у него в палатке, тихо говорили между собой:

— Закончим каналы на своей земле, не удержать воинов…

— Снимутся и уйдут, не поглядят на децимацию…

— Неужели Аврелий не понимает?

— Может, и понимает, да бессилен что-либо сделать.

— Против императора не попрешь…

Добили работы на отведенной центуриям земле, устроили шумное празднество по этому поводу и постановили: на копку земли выходить, но трудиться кое-как, а больше сидеть возле костров и греться в ожидании, когда снимут с объекта и позволят вернуться в казармы Виндобоны.

В начале декабря в лагерь приехал римский чиновник, привез жалованье. Тотчас все побросали работу, собрались возле палатки, где раздавались деньги. Несмотря на дождь со снегом, настроение было приподнятое: с годового жалованья можно было славно гульнуть! Воины весело переговаривались, решали, кто с кем будет выпивать, кого стоит брать в компанию, а без кого можно и обойтись.

Чех, Лех и Русс стояли в общей очереди, перекидывались ничего не значащими фразами, заговорили с соседями. Наконец оказались перед столом.

— Это чего же вы, центурионы, не подошли первыми? — удивился чиновник, он же и кассир. — Везде военачальники получают перед своими подчиненными.

— А они у нас такие, — раздался голос из очереди. — Уважают нас, рядовых воинов!

— А я бы не сказал, — покусывая тонкие губы, ответил чиновник. — Если бы уважали, то не заставили жить в таких условиях.

— Это ты к чему? — сразу становясь серьезным, спросил Чех.

— Да к тому, — резко ответил тот. — Я был в иных центуриях, которые, как и вы, копаются в земле. Так для них и бараки построены деревянные, и обуты и одеты они получше вашего.

— Я что, должен из своего кармана деньги на все это выкладывать?

— Почему — из своего? Император выделил для вас приличную сумму. Насколько помню, целых триста тысяч денариев.

— Врешь ты все! — возмутился Лех. — Таких денег мы сроду не видывали!

— Как это я вру? — теперь уже возмутился чиновник. — Я сам, своими руками выдавал их на ваши три центурии!

— Кому выдавал, мне, что ли? — видя, что к разговору прислушиваются рядом стоящие воины, напирал Чех.

— Не тебе, другому человеку. Но все равно выдавал, у меня память еще не отбило!

— Стойте, братцы, — подняв вверх руки, проговорил Чех. — Тут что-то не так. Никаких денег на наше обустройство на месте работы мы не получали. А ну-ка рассказывай, кому достались эти деньги?

— А чего мне скрывать? Я под защитой самого императора Проба нахожусь, он мне и охранников назначил в сопровождение. Я лицо неприкосновенное.

— Да знаем, знаем, никто на тебя нападать не собирается, — нетерпеливо говорил Чех. — Ты вот ответь нам честно, коли такой бесстрашный: кому выдал наши деньги?

— Кому, кому… Да Аврелию!

— Неужто правда? — ахнул Лех.

— В собственные руки.

— А ты ничего не путаешь, дядя?

— Как можно! Аврелия я хорошо знаю еще с прежних времен, когда он начинал военную службу в Риме. Ох, и пронырливый человек, своего не упустит! Так что, присвоил, что ли, он эти средства?

Но чиновника уже не слушали. Весть об обмане тотчас распространилась по лагерю. Еще продолжали воины получать жалованье, но многие столпились вокруг центурионов, ярости их не было предела.

— Мы здесь гнием заживо, а он жирует!

— Заставил ходить раздетыми-разутыми, а сам наши денежки пропивает и с бабами прогуливает!

— Послать за ним нарочных, пусть пригласят в лагерь для отчета!

Чиновник уехал, из близлежащих селений привезли вина, пива и много продуктов, началось повальное пьянство, но все разговоры шли только про разворованные деньги. Воины распалялись все больше и больше. Уже начали раздаваться призывы:

— На Виндобону!

— Тряхнем дворец Аврелия!

— Выпустим пух из его перин!

Братья пили мало, отходили в сторонку, советовались между собой, как сделать так, чтобы не пострадали воины их центурий. Наконец решили, что лучшим выходом из данной ситуации будет посылка человека к Аврелию, чтобы тот убедил его возвратить средства воинам; тогда они успокоятся, а потом можно будет вести речь о завершении работ в Крапине. Ехать вызвался Чех, как самый старший из братьев и находящийся в доверии у начальник гарнизона, особенно после того, как помог вызволить его сына из плена.

Аврелия он застал с глубокого похмелья. Волосы всклокочены, глаза безумные:

— Были старейшины племени квадов, навезли подарков, пришлось угощать. Заодно принимал сам, иначе обидишь, да вот не рассчитал…

Аврелий налил себе и Чеху по бокалу вина, выпил залпом, помотал головой, потом стал закусывать, беря по одной виноградинке и с брезгливой гримасой отправляя в рот.

— Говори, чего приехал, — наконец произнес он.

— Нам выдали жалованье за следующий год, — начал Чех…

— Рановато в этом году.

— Зато вдвойне приятно внимание императора. Говорят, это сделано только для тех центурий, которые задействованы на земляных работах.

— Императоры теперь заигрывают перед легионами.

— Может быть.

— Только почему чиновник не заехал ко мне?

— Говорил, будто тебя не было в Виндобоне.

— Ах да, я отъезжал ненадолго.

— Так вот он порассказал интересные вещи, Аврелий…

— И чего он наплел вам, эта денежная душонка?

— Поведал такое, что не знаю, как сказать…

— А как есть, так и говори.

— Утверждает он, что еще летом выдал тебе, Аврелий, триста тысяч денариев на земляные работы в Крапине, но ты присвоил их себе.

Аврелий тотчас протрезвел, внимательно рассматривал Чеха некоторое время, будто прицеливаясь, потом откинулся на спинку кресла, проговорил тихо и раздельно:

— Никаких денег я не получал. Тут какое-то недоразумение.

— Но чиновник из Рима высказал это при всех воинах центуриев. Солдаты настолько возмущены, что готовы пойти на Виндобону для выяснения истины. Ты понимаешь, чем это грозит тебе, Аврелий?

— Не брал я этих денег! — Аврелий вскочил, откинул в сторону кресло и широкими шагами зашагал по комнате. — Ваш чиновник напутал. Видно, он что-то имеет против меня! Ему надо было заехать в Виндобону, известить обо всем меня, а потом ехать в ваши центурии.

«Ага, ты бы его напоил, подкупил, и он ничего бы нам не сказал, — зло подумал Чех. — А теперь ты мечешься и не знаешь, что делать. И отдать деньги жаль, и не отдать нельзя, слух дойдет до Рима, до императора, и тебе несдобровать. И голова дурная после вчерашней пьянки, толком сообразить не можешь. Вот так вот, одно к одному».

— Что передать центуриям? — спросил он.

— А то, что слышал: не брал я никаких денег! И пусть не слушают всяких проходимцев, а верят своему командиру!

— Чиновник — не проходимец, а императорский слуга!

— Видно, имеет что-то против меня, вот и оклеветал!

— Тогда поедем к центуриям, там воинам и объясни.

— Никуда я не поеду!

— Тогда они сами явятся в Виндобону.

— Но это будет бунт, а ты знаешь, как Рим поступает с бунтовщиками!

На этом расстались.

«Кровь может пролиться, — думал Чех, возвращаясь в лагерь. — Воинов уже не удержать, они пойдут до конца, чтобы вернуть свои деньги. И Аврелий уперся, как назло. Нет отдать эти триста тысяч денариев, не обеднел бы вконец. Так нет, жадность не позволяет. А может, не жадность. Вернуть деньги значит признать себя вором, обокравшим своих солдат. А за это в Риме не погладят по головке, может и голова слететь с плеч. А пока упирается, надеется как-то выкрутиться. Поедет в Рим, найдет того чиновника, что выдавал нм жалованье, подкупит, запугает или через влиятельных лиц заставит отказаться от своих слов — вот и чист! Разве он один ворует? Вся верхушка в империи — это вор на воре, хватают все, что можно и где можно. И сенаторы постоянно ловят момент, чтобы урвать да увеличить свое состояние. А уж что творится при смене императоров! Как пауки в банке, поедают друг друга состоятельные и именитые люди. На что глухой угол этот город Виндобона, но и сюда доходят слухи о злоупотреблениях в столице и во всей державе. Поэтому-то едва ли воины согласятся писать жалобу на Аврелия в сенат или императору. Знают, что не добьются правды. Постараются сами разобраться с Аврелием. Хорошо, если все пройдет удачно. Но коли прольется кровь, тогда последствия будут непредсказуемы…»

Когда центурии собрались на площадке, расположенной посередине лагеря, Чех сказал заранее подготовленные слова:

— Братья, Аврелий утверждает, что никаких средств на обустройство земельных участков не поступало, и он денег не брал. Предлагаю сейчас же написать жалобу на имя императора и послать с ней делегацию в Рим. Пусть там разберутся. Если доверяете, во главе ее поеду я сам.

Толпа некоторое время молчала. Потом раздался неуверенный голос:

— А что, центурион верно говорит. Зачем ссориться с властью?

Люди задвигались, заговорили, потом раздались голоса:

— Чех, пиши жалобу!

— Мы доверяем тебе…

— И в поддержку людей выберем.

«Ну, вот и все, — облегченно подумал Чех, не ожидавший, что так легко и быстро удастся уговорить воинов. — Пару недель понадобится, чтобы делегация съездила в Рим. А за это время страсти улягутся, и все придет в норму».

— Тогда расходимся по палаткам, — сказал он. — Сегодня отдыхаем, а завтра снова за работу.

— Нет, постой! — вдруг выкрикнул один из воинов, и Чех узнал в нем Балаку. — Это что же ты, центурион, предлагаешь снова задарма горбатиться?

— Тогда давайте по палаткам сидеть…

— Нет, мы и по палаткам сидеть также не согласны! Пока ты ездил к Аврелию, мы между собой решили, что в связи с холодами снимаемся и уходим в Виндобону, в свои казармы. Сейчас уже треть больных лежит, через месяц все поляжем!

— Верна-а-а! — загремела толпа, и Чех понял, что на сей раз уговорить ее не удастся.

— Ладно, — согласился он. — Два дня на сборы, потом идем в город. Там и будем ожидать ответа из Рима.

Через два дня колонна воинов с телегами возвращалась в город. Шли радостные, полные надежд на будущее. Впереди их ждали теплые казармы, спокойная служба. Пока то да се, прояснится в Риме их дело со средствами на разработку земли, наверняка император встанет на их сторону, потому что ему нет смысла ссориться со своими воинами. Пусть с запозданием, но деньги они получат. Зимой отдохнут, отъедятся, и с новыми силами возвратятся в Крапину, ставший им родным краем, второй родиной!

После полудня подошли к стенам Виндобоны. Ворота оказались закрытыми. Стали стучать. В окошечко выглянул стражник.

— Что надо?

— Ты чего, дядя, не узнаешь нас? — спросил его насмешливо Чех. — Это славянские центурии возвратились из Крапины.

— Не велено пускать.

— Кем не велено?

— Аврелием.

— Позови его на переговоры.

Окошечко захлопнулось.

Долго никого не было. Воины стали волноваться. Послышались возгласы:

— Где там Аврелий?

— Долго нам стоять на холоде?

— В родные казармы не пускают…

Примерно через час на верху башни показался Аврелий. Толпа тотчас примолкла, смотрела на своего начальника. Тот, хмурый, недовольный, обвел взглядом центурии, капризным голосом спросил:

— Почему без приказа покинули Крапину?

— Наступили холода, и в палатках невозможно жить. По ночам волосы примерзают к подушке, — ответил Чех.

— Меня не интересуют мелочи вашей жизни. Вы мне ответьте на вопрос: почему вы нарушили приказание императора о проведении земляных работ и самовольно покинули лагерь?

— Ты лучше сам ответь, где наши деньги, выделенные на земляные работы? — выкрикнул кто-то из толпы.

— Так вот, в город я вас не пущу, даже не просите. Возвращайтесь в Крапину и приступайте к выполнению заданных вам императором работ.

— Никуда мы не пойдем! — выкрикнули в толпе. — Мы свою работу выполнили!

— Это что — бунт? — перегибаясь через край башни, рявкнул Аврелий. — Вы знаете, что за это бывает? Вас всех до одного прибьют гвоздями на крестах и выставят вдоль дороги на Крапину!

В ответ толпа взвыла надрывными голосами:

— Не запугаешь!

— Сотни раз пуганы!

— И не такое видали!

— Мы тебя самого на кресте распнем!

И тут кто-то из толпы воинов пустил стрелу. Она угодила в горло Аврелия. Тот схватился за нее, вгорячах пытаясь вытащить, но потом упал вперед и перевесился через край башни, бессильно опустив руки.

Все онемели. К Аврелию подбежали двое воинов, утащили в глубь башни. Толпа продолжала молчать, пораженная происшедшим. Лех выкрикнул:

— Кто это сделал? Я спрашиваю, кто выпустил стрелу без приказа?

В ответ — молчание.

— Не все ли равно, кто стрелял, — озабоченно произнес Чех и оглядел воинов. — Все равно придется отвечать всем.

Толпа подавленно молчала.

— За убийство военачальника, да еще такого высокого, как Аврелий, нам несдобровать, — продолжал Чех.

— Нам бунт припишут, — добавил Лех. — А за бунт…

— Так что делать? — спросил один из воинов.

Подумав, Чех ответил решительно:

— Уходить надо.

— Куда уходить?

— В родные края.

— В Крапину, что ли?

— Нет, Крапина не стала нам второй родиной. Уйдем к своим племенам.

— И уходить надо немедленно, — поддержал брата Лех. — А то, чего доброго, Тибул захочет отомстить за смерть отца и выведет римские центурии.

Чех вскочил на телегу, отдал команду:

— Разворачиваемся кругом! Направление — на переправу через Дунай! Походный строй: первой идет центурия Русса, второй — Леха, третьей — моя. Поспешаем, братья!

Вечером того же дня славянские центурии переправились через Дунай и углубились в лесные массивы.

Чехия, Польша, Руссиния

Даже в позднее время, в XII веке, страна поморских прибалтийских славян называлась «Руссиния (Рутения)». Об этом сообщает житие Оттона Бамбергского, первокрестителя поморских славян.

С. Лесной. Откуда ты, Русь?

I

Едва ступили на левый берег Дуная, как Чех подозвал к себе братьев.

— Надо решать, каким путем пойдем в славянские земли, — сказал он. — Хочу выслушать ваше мнение.

— А чего тут думать, — тотчас ответит Русс. — Лучшего отношения к нам, чем у квадов, ни у одного племени не было. Прямиком через их земли, а потом возьмем восточнее и выйдем к истокам Вислы и Одры. С них начинаются родные просторы.

— Были друзьями нам квады, — возразил ему Лех. — Были да сплыли. Не забывай, что это клиентское племя, послушное в руках всесильного Рима. Думаю, Тибул уже послал к старейшине своего гонца с приказом задержать нас. Ведь мы теперь бунтовщики, стало быть, являемся недругами и Рима, и квадов.

— И что ты предлагаешь? — спросил его старший брат.

— Надо идти вниз по течению Дуная и как можно быстрее выходить из земли квадов. Потом свернуть на север, в горы. Там обитает иллирийское племя карпов, попробуем договориться с ними. Будем надеяться, пропустят они нас через свои земли.

— Горцы — народ воинственный, всего можно ждать…

— Но у нас нет иного выхода.

— Тогда надо поспешать. Расходитесь по своим центуриям. Как переправится последний воин, тотчас выступаем!

Построиться в походную колонну для бывалых воинов дело не хитрое. Сначала шли по проторенной дороге, но она через час хода свернула в лес, а вдоль реки пошла тропинка, которая прихотливо извивалась то среди кустарников, то по прибрежным пескам, то ныряла в лес и вновь выходила на берег. Она чем-то напоминала их путь в первые дни бегства из столицы вандалов, когда удалось похитить Туснельду.

Воины тотчас потеряли строй, вытянулись в одну длинную линию. Это беспокоило Чеха: центурии были крайне уязвимы в случае нападения квадов. Вперед он послал разведку, сзади прикрывал арьергард, но со стороны леса противник мог напасть в любой момент, и обнаружить его заранее не представлялось никакой возможности. Квады хорошо знали свои леса и могли напасть там, где считали нужным. Оставалось надеяться, что они не успеют подтянуть свои силы и вынуждены будут выпустить их из своих пределов. Но до границы с племенем карпов было не менее четырех-пяти дневных переходов, и Чех не очень верил в счастливый исход.

Зима оказалась бесснежной и довольно теплой, лишь ночью прихватывал легкий морозец, а днем сияло солнце, идти было легко и даже приятно. Зачаровывали могучие воды Дуная, он был рядом, всегда разный и непредсказуемый в своей красоте и величии, приковывая, притягивая к себе взгляды воинов. Вечером сделали стоянку. Многие занялись рыбалкой, на кострах закипела уха. Она была хорошим приварком к копченому мясу и сухим фруктам.

Три дня поход проходил спокойно, на четвертый к обеду дорогу преградили войска квадов, вел их все тот же Турбид. Он развернул свои отряды на берегу небольшой речки, впадавшей в Дунай; по обоим берегам ее широко и просторно уходил вглубь лесов широкий луг, лучшего места для предстоящего боя не найдешь.

Когда Чеху сообщили о появлении квадов, у него холодок прошел по спине. Как видно, сражения не избежать, а силы были далеко не в пользу славян.

Однако Турбид не напал, а вызвал Чеха на переговоры. Встреча их напоминала не разговор военачальников двух враждебных отрядов, а скорее это была беседа друзей, нечаянно оказавшихся на одной дороге.

Турбид, увидев Чеха, поспешил ему навстречу, протянул руку:

— Рад приветствовать тебя, центурион, — улыбаясь, проговорил он. — Вот жизнь подбрасывает какие неожиданности: то в Виндобоне бок о бок сражались против вандалов, то я тебя из плена у бургундов вызволял, а теперь на берегах Дуная боги свели.

— Будь здоров, Турбид. Думаю, и на этот раз наша встреча не будет омрачена никакими происшествиями.

— Как Туснельда? Оправилась ли она от потрясения?

— Не скоро, но поборола в себе ужас, который пережила тогда.

— Тибул в Виндобоне. Стало быть, произошел обмен?

— Да. Но Туснельда со мной, она моя жена.

— Вот как? — Турбид не скрывал своего удивления. — И как же это случилось?

Чех кратко рассказал о бегстве Туснельды от своего жениха.

— Завидую тебе, Чех. Такую супругу отхватил. Я бы за подобную смелую девушку полжизни отдал!

— Как видишь, мне не пришлось отдавать полжизни, но она — моя!

Помолчали. Потом, взглянув исподлобья, Турбид спросил:

— Как же ты допустил убийство Аврелия? Ведь знал, что Рим тебе его никогда не простит.

— Знал, но ничего не мог поделать со своими воинами. Аврелий нагло обокрал их. Более того, он хотел заставить бесплатно трудиться на тяжелейшей работе зимой, не обеспечив ни одеждой, ни обувью.

— Все равно тебе не надо было допускать гибели столь важного военачальника.

— Я был бессилен. Ярость людей перехлестывала через край.

Турбид еще некоторое время помолчал, потом произнес отстраненным голосом:

— Мне доставлен приказ Тибула о задержании центурий. Вам надлежит вернуться в Виндобону и предстать перед римским судом.

— Это верная смерть. Ладно, от меча, но могут нас, бунтовщиков, казнить как рабов, прибив к крестам.

— Все может быть. Но я должен подчиниться приказу и доставить вас в распоряжение Тибула. У меня пять тысяч воинов против трехсот твоих. Думаю, тебе следует подчиниться.

Чех прищурил глаза, взгляд их стал колким и жестким:

— Ты знаешь меня, Турбид, видел моих воинов в бою. На позорную смерть мы не пойдем, нам лучше умереть в бою.

— Я сожалею, но, видно, так и будет.

Говорить стало не о чем. Но они не расходились. Чех понимал, что Турбиду нельзя было не выполнить приказа Тибула, потому что иначе нарушался клиентский договор с Римом, а это грозило неисчислимыми бедами всему племени квадов, оттого он не держал обиды на сына старейшины. Турбид, в свою очередь, давно прикипел сердцем к мужественному воину и умелому военачальнику, ему было искренне жаль славянских воинов, которые стали жертвой алчности правителя Иллирика. Ему хотелось помочь им, но он не знал, как это сделать. Он уже хотел встать и уйти, как в его голове родилась неожиданная мысль. Он улыбнулся и хитро поглядел на Чеха:

— Давай попробуем обмануть римлян.

— Каким образом?

— Если я тебя просто пропущу сквозь ряды своих войск, то найдется какая-нибудь продажная душонка, которая выдаст меня перед римлянами. Думаю, они своих агентов держат в моем племени. Деньги плодят предателей и изменников, а у Рима денег очень много, они грабят полмира.

— Ну и в чем твоя задумка?

— Представим дело так, что ты сумел обхитрить, обвести меня вокруг пальца. В военных действиях это бывает сплошь и рядом, римляне применяют это сами и признают это право за своими противниками, даже с уважением относятся к военной хитрости.

— Ну-ну, рассказывай…

— А что тут долго тянуть? Все легко и просто. Я приду в расположение своих войск, соберу десятских и сотских и объявлю им, что дал тебе срок до завтрашнего утра подумать. Вечером, как это принято, мы зажигаем костры, варим ужин, греемся от холодов. И так до утра. Но ты не ждешь восхода солнца, а с наступлением темноты снимаешься и идешь вдоль этой речушки на север, к границам племени карпов. Мои дозорные на берегах речушки внимательно следят за твоими кострами, докладывают мне, что центурии стоят на месте, а я им верю. Только поздним утром, когда вы будете далеко, я со свитой отправляюсь в твой стан, и тут мы обнаруживаем, что от твоих воинов и след простыл.

— Это ты здорово придумал, Турбид. Но все равно тебе попадет.

— Конечно, немного пожурят, но и все. Зато я спасу тебя и славянские центурии от жестокого наказания и смерти.

— Спасибо, Турбид. Я сделаю все так, как ты сказал.

— Прощай, друг. Не знаю, придется ли нам еще раз свидеться.

— Прощай, друг. Я всю жизнь буду помнить, как много ты сделал для меня.

Они пожали друг другу руки и расстались.

Вечером Чех приказал поставить вдоль речушки несколько шалашей, возле них суетились его воины, всем видом показывая, что готовятся к ночному сну. По всему лагерю зажглись костры, на них готовился ужин. С несколькими воинами он изготовил с десяток чучел, их с наступлением темноты пристроили возле костров, горевших на самой границе между вооруженными сторонами. Затем центурии неслышно снялись с места и, придерживаясь леса, двинулись на север. Ночь была безоблачной, лунной, направление движения легко угадывалось по звездам. Без остановок шли до самого восхода солнца, после чего сделали небольшой привал и снова продолжили свой путь. Хотя Чех знал, что Турбид не станет его преследовать, но не давал своим воинам отдыха и гнал и гнал вперед. Только поздним вечером, почти в полной темноте остановились они у лесного озера и остались на ночевку.

Чех подошел к Туснельде, помог ей слезть с коня. По всему видно было, что она устала, но ни взглядом, ни словом не показывала этого. Она мужественно переживала поход, даже иногда улыбалась ему, как видно, стараясь подбодрить и вселить в него новые силы. А ему было трудно. Тяжелая ответственность за жизнь людей невидимым грузом давила на него, женская поддержка облегчала эту ношу.

— Приляг на травку, — предложил он ей. — Сейчас воины поставят нам палатку, тогда можно отдохнуть в постели.

— Нет, я приготовлю тебе еду.

— Поужинаем из общего котла. А ты береги силы. Завтра такой тяжелый переход. Нам надо оторваться от квадов настолько, чтобы они не могли догнать нас.

— Общий котел — это общий котел, — не сдавалась она. — Мне хочется угостить тебя кашей, которую готовила моя мама в детстве. Думаю, тебе она тоже понравится.

— Ну, раз хочется, — сдался он…

Подошли Лех и Русс. Только им сообщил Чех о сговоре с Турбидом, чтобы не порождать лишних разговоров; как правило, слухи имеют способность распространяться среди людей самыми причудливыми, необъяснимыми путями, достигая ушей тех, кому бы о них знать не следовало.

— Как воины? — спросил он братьев. — Никто не отстал?

— Мои дошли в полном составе, — ответил Лех.

— И у меня потерь нет, — доложил Русс.

— Как с больными?

— Везем на конях, а некоторых приходится нести на носилках. К каждым носилкам приставлено по двенадцать человек, меняются в пути. Конечно, устали, но не до изнеможения.

— Завтра еще один напряженный переход, а потом можно будет идти не столь быстро, подольше отдыхать.

— Мы так и говорим своим воинам. Люди понимают, — заверил Лех.

— Через пару-тройку переходов вступим в предгорья, а потом начнутся сами горы. По моим сведениям, там живут карпы, почему и горы называются Карпатами. Придется проходить через их земли. Что за народ, к какому роду-племени относится? Иллирийцы или дакийцы?

— Я слышал, дакийцы, — ответил Лех.

— Надо поискать среди воинов, кто знает дакийский язык. За день поспрашивайте через своих десятников, может, найдется переводчик. Он облегчит общение с населением, мы сможем избежать недоразумений и стычек, очень нежелательных для нас.

Ночь прошла спокойно, а наутро, с рассветом снова в путь, с короткой остановкой на обед. Под конец дня стала заметно меняться местность. Появились длинные, пологие холмы, они встречались все чаще и чаще. Только поднимешься на одну возвышенность, а впереди виднеется новая. Идти становилось все труднее и труднее. По пути попадались небольшие селения, их жители разбегались, едва увидев вооруженных чужеземцев. За ужином к Чеху привели воина из центурии Леха. Это был сухощавый, широкоплечий, узкий в поясе мужчина лет тридцати, горбоносый, с живыми темно-коричневыми глазами.

— Я из этих мест, — сказал он. — Звать меня Радомилом. Могу рассказать, кто населяет горы.

Чех указал на место рядом с собой, приготовился слушать.

— В Карпатах издавна живут рядом славяне и карпы. Карпы принадлежат к дакийскому народу, но оторвались от своей родины — Дакии, их одежда и быт все больше становятся славянскими. Рядом с нашей деревней стоит селение карпов, жители совместно отмечают многие праздники, на берегу горной реки проходят молодежные игрища. Отец у меня славянин, а мать — из рода карпов.

«Вот откуда у него такие глаза — не славянские!» — подумал Чех и спросил:

— Если в горах живет так много славян, то можно надеяться, что нас пропустят беспрепятственно?

— Конечно! Только надо заранее предупредить о нашем появлении, а то по нашей одежде нас могут признать за римлян, а их не очень любят.

— Возьмешь на себя такую задачу?

— Разумеется. Выдели мне пару коней и двоих всадников, мы опередим центурии и известим горный народ.

Через два дня воинский отряд вошел в горную долину. Воины шли, дивясь скалистым, кое-где поросшим лесами, вершинам, пили ледяную кристально чистую воду, от которой ломило зубы. Стремительные потоки даже в неглубоких реках валили с ног, при переходе их приходилось от одного берега к другому протягивать веревки.

А потом подошли к перевалу. Это был длинный затяжной подъем по довольно крутой тропинке; справа и слева высились горы, между ними это был единственный путь. Люди карабкались, помогая друг другу, цепляясь за отдельные кустарники, каким-то чудом сумевшие прижиться на каменистой поверхности. Кони порой не могли удержаться на крутизне и сползали вниз; затем, понукаемые воинами, вставали и, часто перебирая ногами, вновь упрямо взбирались выше и выше. И ни одной ровной площадки, чтобы отдохнуть, можно было только, напрягая мышцы, встать возле дерева или кустика и, придерживаясь за них, отдышаться некоторое время, а потом снова вверх, к облакам…

Когда перевал был пройден, люди валились с ног там, где находили ровные места. Чех прошел некоторое расстояние, приятно ощущая под ногами заиндевевшую траву, встал, не веря, что закончился такой тяжелый подъем. Но ноги не держали. Тогда он сел. Но и сидеть было тяжело. Тогда, достав подстилку, он лег, ощущая страшную усталость. Казалось, земля притягивала его к себе, он не мог пошевелить ни рукой, ни ногой и тихонько постанывал от налитой во всем теле неимоверной тяжести.

Люди подходили, ложились на землю и замирали. Но потом, отдохнув, начинали потихоньку двигаться, раздались негромкие разговоры, послышался смех; скоро весь лагерь пришел в движение, люди вынимали из котомок еду, стали ужинать. Самые неутомимые и находчивые отыскали сухие ветки, зажгли костры, в котелках подвесили воду; с бокалами, кружками к ним потянулись воины за кипятком. Жизнь пошла своим чередом.

Наутро двинулись по широкой долине и почти тут же увидели селение. Это были невысокие мазанки с четырехскатными крышами. Навстречу им выходили жители, одетые в телогрейки из шкур, белые полотняные штаны и войлочные шляпы. Двое из них подняли к небу длинные трубы и затрубили; глухой и протяжный, сильный и властный звук потек по долине, возвращаясь от высоких гор многократным эхом. Толпа подошла к воинам, вел ее Радомил, возле него шагали двое пожилых мужчин, бритые, с вислыми усами, и три девушки, которые несли на расшитых полотенцах хлеб и соль. Они остановились перед Чехом, низко поклонились, старший из них сказал:

— Добро пожаловать в наше селение с миром. Мы рады видеть вас дорогими гостями у нас.

Чех подошел, отломил кусочек хлеба, макнул его в соль и съел. Селяне повеселели, заулыбались:

— Вот это добре. Вот это по-нашему!

Чех облегченно вздохнул: кажется, переход через Карпаты будет без каких-либо осложнений.

Так оно и получилось. Два дня они шли по широкой долине, встречаемые гостеприимными жителями. А потом перед ними встал новый, еще более крутой и длительный путь к перевалу. Заканчивался он высоко в небесах, окутанных туманами и облаками.

— Одолеем его, начнется спуск, который приведет нас в широкие долины, по которым в разные стороны текут две реки, — говорил Радомил. — Римляне их называют Вистулой и Виадуа, а мы, славяне, Вислой и Одрой. Там живут наши братья, славяне.

И снова карабкались по скалистой тропинке, выбиваясь из сил. Посредине пути встретилась просторная, ровная лужайка, на которой пообедали и отдохнули. Поднялись на самый перевал. Там их встречал Радомил.

— Вы посмотрите, какие виды вокруг, — весело говорил он, не в силах устоять на месте. — Нигде больше не встретите такого!

Перед воинами открывались величественные картины. Могучие горы увалами и островерхими вершинам громоздились повсюду, куда ни кинешь взгляд. На некоторых из них лежал вечный снег; большая масса чистейшего снега лежала рядом с ними; повсюду валялись камни и валуны, между ними виднелась посохшая травка; справа обрывалась отвесная пропасть такой глубины, что захватывало дух, на дне ее узкой ленточкой извивалась речушка; вдали кружились горные орлы, медленно и неторопливо выискивая себе добычу. Густой туман протекал мимо них, сырой и промозглый, был такой холод, что не спасала никакая одежда. Лица людей посинели, пальцы скрючились, они стали дрожать.

— Это облака плывут рядом с нами, — восторженно говорил Радомил. — Мы к самим богам забрались, они где-то рядом с нами!

— Мы здесь замерзнем, — отвечал ему Чех. — Нельзя задерживаться на перевале, всем немедленно спускаться!

Спуск оказался не легче, чем подъем. Такая же крутая тропинка, скользкие каменные плиты, чуть не удержался, поехал вниз, раздирая в кровь ягодицы… Но через полчаса уже было не так холодно, а через час и вовсе можно было скинуть что-то из верхней одежды. Сначала появились заросли кустарника, а потом и лесные массивы. Выйдя из одного из них, Чех увидел перед собой широкую равнину и извивающуюся речку со стальным блеском воды. Возле нее видно было большое скопление людей; приглядевшись, он узнал в них воинов.

— Кажется, два войска стоят друг против друга, — сказал он подошедшему Радомилу. — Ты не можешь сказать, кто это может быть?

Тот долго присматривался, ответил уверенно:

— Те, что ближе к нам, — это вандалы. А за ними стоят славяне, я узнаю их по одежде и вооружению.

Чех и сам их узнал, только ему хотелось, чтобы его вывод подтвердил другой человек.

— Готовятся к битве, — сказал Радомил. — Снова вандалы пошли грабежом, никак неймется им.

— Под Виндобоной получили, здесь тоже огребут.

Между тем оба войска начали сходиться. Славяне двигались сплошной толпой, а в порядке вандалов было заметно деление по родам: каждый род выстраивался клином, получалось что-то вроде пилы, которая дробила переднюю линию противника и облегчала достижение победы. «И нам бы такое перенять, — думал Чех, наблюдая за действиями противоборствующих сторон. — Но лучше внедрить в войско славян римский строй. Правда, ему надо долго и упорно учиться, но строй удесятеряет силу войска. Недаром римляне завоевали полмира!»

Вот вандалы и славяне сошлись, началось ожесточенное сражение. Чех стоял и ждал подхода центурий. Идти на помощь было нельзя, не подтянув все силы. А его воины растянулись на горной тропинке, никуда не спешили, спускались не торопясь, потому что устали и до ужина было еще далеко.

Подошли Лех и Русс, стали наблюдать за ходом сражения. Оно было в самом разгаре. На большом расстоянии смешались германцы и славяне, доносились оттуда звон оружия, глухие удары палиц и боевых топоров о щиты и доспехи, крики людей, ржание коней, стайками в обе стороны летели стрелы.

— Кажется, вандалы начинают теснить, — проговорил сквозь зубы Лех.

Чех ничего не ответил. Вокруг стояли воины. Он на глазок определил, что собрались почти все, может, десятки где-то бредут по склону, но без них можно обойтись.

— Построились по центуриям! — приказал он. — В центре я веду своих воинов, справа пойдет центурия Леха, слева — Русса.

Воины построились в строй. Чех выхватил меч из ножен, поднял над собой, а затем указал им на вандалов:

— Вперед! Бегом, молча! Приближаемся и внезапно наносим удар!

До места битвы шагов пятьсот бежали что есть силы. Подгоняло то, что видно было, как вандалы все больше и больше теснили славянское войско, каждый хотел помочь соплеменникам.

Вот до вандалов осталась пара десятков шагов. Видны были в шкуры одетые воины, их рыжие космы, слышны их воинственные крики, заглушавшие голос противника.

— А-а-а! — закричал что есть силы Чех, и его голос тотчас подхватили воины центуриев:

— А-а-а!

Удар был стремительным и неожиданным. Вандалы даже не поняли, откуда пришла на них погибель; они начали беспомощно метаться из стороны в сторону, пытаясь уйти от уничтожения. Паника среди них была беспредельной, никто из них даже не пытался организовать какого-либо сопротивления; все помышляли только о бегстве. Славяне тотчас прекратили отступление, обернулись к врагам и тоже кинулись на них со всей яростью. Сдавленные с двух сторон и оказавшиеся в ловушке, германцы пытались найти прорехи в линиях славянских воинов, бросались в них большими кучами и гибли под мечами и пиками; избиение было беспощадным. Лишь немногие сумели вырваться из окружения, и еще меньшее их число успело добежать до ближайшего лесочка и скрыться в нем.

Усталые, но довольные, возвращались люди после погони за противником. К Чеху подошел пожилой воин, в руке окровавленный меч, лицо, не остывшее от боя, полыхало румянцем. На нем были металлические доспехи римского изготовления и короткий белый плащ с красной каймой, застегнутый у горла золотой бляхой.

— Я воевода Боеслав, — сказал он взволнованным, прерывающимся голосом. — А вы откуда явились в римских одеждах и вооружении?

— Я веду своих воинов из римских пределов, — ответил Чех, пожимая протянутую руку. — Случайно оказался на поле битвы.

— Пусть случайно, но, главное, вовремя. Вандалы застали нас врасплох. Это разбойничье племя сумело тайком подобраться к нашим жилищам, не дав времени собрать силы. Если бы не вы, гнили бы наши косточки под лучами Ярилы. Спасибо за помощь.

Воевода приказал собирать раненых и убитых. Вдруг в одном конце поля раздались плач и стенания. Чех и Боеслав направились туда. Толпа раздалась перед ними. На земле лежал старец с длинной седой бородой, в красивых доспехах и красном плаще.

— Князь Воисвит, — тихо произнес воевода и опустился перед ним на колени. — Прости нас, славный воин, что не сумели сберечь тебя в этой жестокой битве.

Князя бережно завернули в плащ, подняли на руки и понесли в направлении селения, видневшегося недалеко. Следом растянулась длинная процессия, в которой брели раненые, на носилках покоились убитые. Навстречу из селения высыпали жители, раздались крики радости, женский плач по убитым…

Начались приготовления к похоронам погибших. У бодричей было трупоположение, когда умерших закапывали в землю. Здешние славянские племена имели обычай сжигать их на кострах. Воины центурий с интересом и любопытством наблюдали за всеми действиями жителей и, по возможности, помогали им. Они пошли с мужчинами в лес за сухостоем для костров, целый день носили и рубили сухие деревья, таскали и складывали на небольшом холме, расположенном возле селения. В это время женщины вязали и шили одежду мертвецам, готовили для них пищу и складывали отдельно предметы, которые, как считалось, пригодятся им на том свете. Среди них были мечи и щиты, кружки и бокалы, кувшины с вином, ложки и чашки и прочие предметы обихода. Знатным воинам клали дорогие римские изделия: серебряные ножницы и ножи, золотые сосуды, складные бронзовые треножники для стульев, сосуды из керамики и стекла.

Чех зашел в терем князя. Там он увидел необычную картину: вдовы князя, а их было пять, спорили между собой: кого из них усопший муж любил больше других и которая из них должна последовать за ним, чтобы и на том свете он не оставался одиноким, а был согрет женской любовью и лаской. Спор был горячим, в нем принимали участие и родственники; две старухи вцепились друг другу в волосы, и их еле разняли; другие женщины припоминали случаи из прошлой жизни, стараясь опорочить соперниц и возвысить себя.

Удивленный такой настойчивостью умереть раньше времени, Чех спросил у пожилого воина, охранявшего терем:

— Почему они стремятся к преждевременной гибели? Может, жрецы им дали какое-нибудь снадобье и у них помутился разум?

— Нет, жрецы здесь ни при чем, — ответил тот. — Просто с детства их воспитывали в уважении к тем вдовам, которые вместе с мужьями в пламени возносились к небесам и попадали сразу в райские кущи. Те, которые остаются жить, лишаются уважения сородичей, их считают трусливыми и никому не нужными. Души трусливых превращаются в злых духов: вурдалаков, волкодавов, черную Кали и черного Ваку, которые живут в зловонных болотах и вечно копошатся глубоко под землей, стараясь выйти на свежий воздух, но это им никогда не удастся сделать. Души же смелых женщин превращаются в вилий — воздушных русалок, которые носятся в воздухе, свободные и одаренные небывалым могуществом.

На третий день состоялись похороны воинов. Их уложили на груду сухих бревен. Возле князя покоилась его первая жена, которая добровольно приняла яд. С некоторыми воинами решили отправиться на тот свет их жены, они теперь тоже бездыханные лежали рядом со своими мужьями. Женщины стенали и плакали, воздевая руки к небу, мужчины стояли при оружии, молчаливые и суровые. Трое жрецов ходили возле покойных и читали молитвы, попутно бросая зерно и выливая специальный кипяток — сурью в жертвенные костры. Потом жрецы одновременно взяли по факелу, зажгли их и поднесли с разных сторон к приготовленному костру. Сначала робкие языки пламени появились в нескольких местах, затем огонь стал быстро распространяться, и вот уже с гулом и ревом мощный огненный вихрь устремился в небо; взметнулись искры, полетели в разные стороны головешки, жар стал нестерпимым, люди отходили от разбушевавшегося пламени, которое поглотило и воинов, и их жен…

Когда костер прогорел, угли и пепел были положены в глиняные кувшины и выставлены на столбах на перекрестке дорог, чтобы каждый путник мог поклониться усопшим…

После этого началась тризна. Она продолжалась до позднего вечера.

Наутро все взрослые мужчины собрались на вече. Руководил им седовласый старик по имени Довбуш. Сначала он говорил о заслугах погибшего в битве с вандалами князя Воисвита, а потом сказал, что вместо него необходимо избрать нового князя.

— Есть у меня, как одного из старейшин нашего племени, соображение, — заключил он, — которое я хочу высказать перед достославными воинами. Мне кажется, нет более уважаемого человека среди нас, чем воевода Боеслав. Он умудрен летами, у него большие военные знания и умения, его уважают и почитают соплеменники. Пусть он выйдет ко мне на помост, а мы его попросим, чтобы он руководил и управлял нами.

Тяжело ступая, поднялся на помост Боеслав, хмуро окинул площадь, сказал неторопливо и важно:

— За доверие спасибо. Только немощен я стал. Съедает меня в последний год болезнь какая-то, и никакие лекари-травники, колдуны и кудесники помочь не могут. Так что извиняйте меня, братья, но вынужден я отказаться от высокой чести и выдвигайте на это высокое место другого человека.

Толпа долго молчала, явно огорошенная неожиданным заявлением, потом оцепенение прошло, люди зашевелились, задвигались, стали переговариваться между собой. Наконец на помост стал пробираться высокий парень с густой шевелюрой. Он легко взбежал по лесенке, лихо повернулся к народу, стал говорить звонким голосом:

— А вот я хочу, чтобы выбрали князем меня! А почему бы и нет? Я уже семь лет воюю в княжеской дружине, меня назначили сотником, у меня меньше всего потерь в сражениях. Значит, умею обучать воинов и руководить ими в бою. Разве не так?

Толпа одобрительно зашумела, но Довбуш тотчас возразил:

— Князем быть — это не только уметь мечом махать да воинов наставлять. Вокруг нас много враждебных племен, с ними надо уметь вести достойный и содержательный разговор. Кроме того, мы в последние годы терпим неудачи в сражениях, и если бы не помощь воинского отряда под руководством Чеха, мы и на этот раз были бы разбиты вандалами, и нам пришлось бы уйти из этих мест, потеряв и имущество, и скот. Надо нам научиться воевать по-новому. Да вот кто нас научит?

Наступило тягостное молчание. Наконец кто-то выкрикнул:

— А вот Чех и научит!

— Его надо на княжение просить! — поддержал другой.

— Верно… Дельное предложение, — тотчас заговорили между собой воины. — Он из римской армии, а там умеют воевать…

— Так что, позвать военачальника Чеха? — спросил Довбуш.

— Добро-о-о-о! — уже дружно подхватила площадь.

Разыскали Чеха, пригласили на вече. Он, смущенный, растерянный (ему поведали, зачем зовут), вышел на помост, встал у края.

— Желает наше племя видеть тебя своим князем, — проговорил Довбуш. — Потому как вырос ты в славянском роде, значит, знаешь наши законы и обычаи. Но вместе с тем известны тебе римские порядки, римский военный строй. Надеются наши воины, что сумеешь передать свое умение и поможешь в борьбе с врагами нашими.

— Приглашение ваше для меня неожиданное, и следует подумать, прежде чем что-то ответить, — сказал Чех. — Да и с братьями своими тоже следует посоветоваться, у воинов согласия попросить, как-никак, целых три года вместе службу военную ломали.

— Соглашайся! Всем миром тебя просим! — доносилось до него с площади.

— Давайте решим так, — выступив вперед, проговорил Довбуш. — Сейчас разойдемся, а продолжим работу завтра. К тому времени и Чех определится в своем решении — оставаться у нас или следовать к родному племени своему, да и нам нелишне будет еще раз подумать.

Чех собрал братьев, стал просить совета.

— Я бы не остался, — тотчас ответил Русс. — Я так по мамочке соскучился! Так бы на крыльях и улетел!

— Ишь, мамочкин сынок, — шутливо сказал Лех. — А что делать дома? Ну самое большое, что ждет нас — это возглавить войсковой отряд своего рода, значит стать воеводой. Место князя занято давно, да еще куча желающих найдется. А тут тебе предлагают самую высокую должность в племени… Нет, я бы согласился, не разговаривая!

— Трудно придется, — посочувствовал Русс. — Племя чужое, хотя и славянское. На кого опереться?

— Поговорю с воинами центурии, — сказал Чех, внимательно выслушав братьев. — Может, кто-нибудь из них останется. Все свои, можно будет в нужный момент опереться…

— Ну а самому-то тебе хочется остаться? — спросил напрямую Русс.

— Если честно, то да, манит меня высокий княжеский престол, хочется отдать свои силы и умение народу.

— А как Туснельда?

— Куда иголка, туда и нитка. Не возражает она против моего нового назначения и даже всячески поддерживает.

— Тогда соглашайся, если еще раз предложат, — проговорил Лех.

— Только жалко будет с тобой расстаться, — взгрустнул Русс. — Как жить без твоего совета?

— Может, еще передумают, — задумчиво промолвил Чех. — Найдут подходящего человека из своего племени, что у них — достойных нет?

Потом пошел он к воинам своей центурии. Там уже слышали о новости, обступили со всех сторон.

— Соглашайся, Чех, — говорили некоторые. — И нас с собой бери, верно служить будем.

— Сколько положишь жалованья? — спрашивали другие. — Бесплатно лямку военную тянуть мы не намерены!

— Насчет жалованья ничего не могу сказать, — отвечал Чех. — Но вот каждого военачальником сделаю, это обещаю точно. Кого сотским, кого десятским. Будете воинов обучать римскому строю, приемам рукопашной борьбы.

— Это мы сможем, это нам сподручно! — весело говорили сослуживцы. — Мы из парней сделаем таких бойцов, что любого германца или дакийца за пояс заткнут!

Чех ночь не спал, думал-передумывал свое решение, а утром разбитый, в смятенных чувствах явился на площадь. Там его уже ждали.

— Посоветовались мы без тебя еще раз, — сказал ему Довбуш в полной тишине. — И решили, что лучшего князя, чем ты, Чех, нам не найти. А потому просим тебя всем миром еще раз: стань нашим князем, а мы тебе будем служить верой и правдой!

И Чех почувствовал после этих слов, как будто какие новые неведомые силы влились в него, прочь ушли сомнения, он выпрямился во весь свой невысокий рост и ответил спокойно и уверенно:

— Спасибо за доверие, народ славянский. Живота не пожалею в честном служении вам!

Через неделю Лех и Русс во главе своих центуриев двинулись дальше на север. По совету местных жителей избрали они путь вдоль реки Вислы, вокруг которой жили славянские племена; дойдя до Балтийского моря, они намерены были повернуть на запад и прийти в земли, населенные родным племенем бодричей.

— Передавайте поклон отчему краю, — взволнованно произносил Чех, на глаза которого навертывались слезы. — Будет воля богов, может, удастся свидеться когда-нибудь…

— Ты мне был вместо отца, — жалостливо говорил Русс. — Я теперь буду чувствовать себя сиротой без тебя…

Как ни странно, но эти слова младшего брата несколько успокоили Чеха, он даже пошутил:

— Ничего, ты уже сосем взрослым стал. Это же надо, жену самого правителя провинции Иллирик сумел соблазнить!

— Если бы так, — смутился Русс… Луцилла продолжала занозой сидеть в его сердце…

Славяне встречали центурии Леха и Русса с большим радушием, гостеприимство не знало границ. Воинов зазывали в дома, угощали всем, что имелось, причем бедным людям разрешалось безнаказанно украсть у соседей, лишь бы гости ушли довольными. Но в тех краях воровства не было, двери не имели запоров и были всегда открыты.

Весна застала в дороге. Пришлось на время половодья остановиться в стольном городе полян Гридицы, расположенном на высоком берегу Вислы. Прошли дожди, начал ломаться лед. Ночами громовые раскаты поднимали жителей, люди сбегались посмотреть на величественную картину ледохода. Ноздрястые, грязные глыбы налезали друг на друга, создавали заторы, лед вставал, дыбился, стремительно поднималась вода, а потом вдруг прорывало, крутясь, уплывали льдины, обнажалась чистая, отдававшая холодным блеском вода с бурунами, над ней стремительно носились чайки, резким криком нарушая тишину.

Прошедшие дожди быстро согнали снег, появилась свежая изумрудная зелень. Жители Гридицы вышли на луга, чтобы отметить приход богини Лады, приносившей воскрешение природы, любовные утехи и новую жизнь на земле. Славяне верили, что она насылает первые молнии, которые своими ударами вызывают ко всходам первоцветы, что своими ключами — цветами она отмыкает земные недра для буйного роста трав, кустов и деревьев.

Русс со своими воинами отправился на луга. К нему подбежал возбужденный, взволнованный Лех, глаза его полыхали:

— Только что видел княжну Ядвигу. Умопомрачительная женщина!

— Я тоже ее встречал. По-моему, ничего красивого в ней нет, скорее наоборот.

— Много ты понимаешь! Женщина в самом соку. Я уже все про нее узнал. Она год назад потеряла мужа, сейчас одинока. Отец старик, дочь — наследница престола, — чем не выгодная партия?

— А как же любовь?

— Любовь? А я как узнал, что она — вдовушка, сразу влюбился! Страсть как люблю вдовушек! К ним не надо искать какого-то особого подхода, как к девушкам. У них в глазах написано, чего они хотят. Чуть шагнул ей навстречу — и она твоя!

— И правда, брат, сколько знаю, у тебя всегда были или замужние, или вдовы…

— Вот такой я человек! — не отпирался Лех. — И сейчас попытаюсь не упустить своего случая.

И Лех вприпрыжку побежал вперед, на ходу пытаясь прикинуть, как обратить на себя внимание княжны. Чтобы завоевать женщину, он никогда не разрабатывал ничего наперед, у него не было однообразных и однотипных действий. Он всегда действовал по обстановке, по наитию, как сложится. Он выдумывал и творил на ходу.

Сейчас ему надо было выяснить, где будет находиться Ядвига. В хоровод она, конечно, не пойдет, там царство девушек. Значит, надо искать в каких-то других местах. Вон там собирается народ, надо поглядеть, что там затевается.

Подойдя поближе, он увидел: люди стояли перед помостом, на котором восседали князь Сбыслав с княгиней и Ядвига. Перед ними на лужайке боролись двое парней. Толпа бурно переживала, хлопала в ладоши, кричала слова поддержки, смеялась, сокрушалась. Вот один из борцов был повержен наземь, победителя награждала княгиня, стройная пожилая женщина с некрасивым лицом, видно, Ядвига пошла в нее; парню был преподнесен нож с красивой рукояткой. На лужайку вышла вторая пара, скоро выявился победитель, его награждала уже Ядвига, она подарила изящной работы небольшой кувшинчик. «Нет, тут мне делать нечего, — думал про себя Лех. — Борец из меня никудышный. Может, состоятся другие соревнования?»

Они начались. Парни на конях проносились мимо помоста и из лука стремились поразить небольшой круг, подвешенный на столбе. И тут он не из лучших. Когда-то хорошо стрелял в детстве, но потом ушел в римскую армию, а там пришлось в руки взять арбалет. Из арбалета метко стрелять можно научиться за месяц, у него так и получилось, но за три года службы он во многом потерял навыки стрельбы из лука. Он хорошо знал, что в военном деле нужна постоянная, ежедневная тренировка, вот тогда цель можно поразить наверняка! Нет, лук и стрела не для него…

Потом начались сражения бойцов на деревянных мечах. Там были заранее намеченные пары, у них было все подготовлено для одиночного боя, так что пришлось ему отказаться от этой затеи.

Он уже стал прикидывать, как подойти к Ядвиге после окончания зрелища, выискивая в голове различные варианты, которые он применял раньше для знакомства с девушками и женщинами, как объявили состязание на меткий бросок дротиков. Вот это по нему! Правда, в римской армии они ежедневно упражнялись в бросках пелума — небольшого копья с железным наконечником, но это почти дротик! Так что стоит попробовать.

Он попросил у одного из парней его дротик. Тот охотно дал. Некоторое время Лех прикидывал, как подходит он к его руке, взвешивал, вертел, примеривался, а потом встал в очередь на бросание. Он видел, что особой меткостью соперники не обладали, чаще попадали в щит, но не в круг, нарисованный на нем. И ни один не поразил небольшой кружочек, замазанный краской в самом центре круга. Раньше ему удавалось это сделать довольно часто, но вот как выйдет на этот раз? Эх, был бы в его руках пелум, он бы показал этим неумехам!..

Подошла его очередь. Лех сделал пару шагов, взял на изготовку дротик, примерился и бросил. Сердце замерло в ожидании. Есть! В темный кружочек, в самую сердцевину! Ай да Лех, ай да молодец!

И тут же услышал, как восторженными криками взорвалась толпа. Он тотчас напустил на себя равнодушный вид, степенно отошел в сторону, стал наблюдать за бросками других парней. Но никто не сумел поразить цель так точно, как он. Значит, он — победитель! Хорошо бы подошла к нему Ядвига и подарила что-то, он успел бы в это время сказать ей несколько слов, которые она запомнила бы на всю жизнь…

Но она не подошла. К Леху подбежали две девушки и вручили подснежники, единственные цветы, которые появляются в эти ранние весенние дни. Подарок не столь ценный, как другие, но от души. А как Ядвига? Что с ней? Он краем глаза взглянул в сторону помоста, увидел ее: глядит на него и радостно смеется. И тут решение подошло само собой. Недолго думая, Лех быстро подошел к ней, встал на одно колено и протянул ей цветы:

— Княжна, в знак восхищения твоей красотой и благородством прими эти цветы, завоеванные мной в честном соревновании!

Ее щеки на продолговатом лице слегка порозовели, а глаза с явной доброжелательностью и поощрением смотрели на него. Да и как иначе? Красив, силен, ловок и, как видно, еще и находчив, чем не мечта любой женщины!

Лех не стал задерживаться возле нее, а тут же легко вскочил на ноги и отбежал в толпу. Взглянул на Ядвигу. Она не спускала с него глаз. Есть! Крючок заброшен, скоро в руках будет и золотая рыбка…

У него почти полностью сохранилось жалованье, полученное в римской армии. Он пошел на рынок и купил ожерелье. Лех не стал брать изделия итальянских мастеров или ценимых тогда византийских умельцев; он выбрал тончайшей и искусной работы восточное ожерелье с затейливой, ажурной вязью. В этом восточные ювелиры были непревзойденными мастерами. Любая женщина придет в восторг!

Теперь надо ждать удобного случая. И он терпеливо ждал.

Глядя на метания брата, Русс с улыбкой спросил:

— И ты думаешь, что князь отдаст за тебя свою дочь? Да кто ты такой, чтобы он захотел с тобой породниться? Ему выгодно установить родственные связи с соседними князьями, правителями государств, в крайнем случае воеводами, а не с таким бродягой, как ты.

— Ты забываешь, что я центурион!

— Ну и что? По славянским меркам это всего-навсего сотник, каких множество найдешь в любом захудалом месте полянского, или польского, княжества, как они себя называют.

— А я никому не скажу, что означает слово центурион. Центурион и центурион, громко звучит!

Потом взглянув на Русса, попросил:

— Ты тоже, пожалуйста, никому не открывай, что означает это слово. Не подведи меня ненароком.

— Ну что ты, брат, — улыбнулся Русс. — Я всегда за тебя!

Скоро князь Сбыслав в свой дворец пригласил знатных гостей, чтобы отметить день рождения своей жены. В их числе оказались Лех и Русс.

— А ты говоришь, что мы какие-то там сотники. Для местных жителей и для князя мы — римские военачальники, с громким именем центурионы! Так что выше нос, братишка!

Дворец князя был деревянным, в два этажа. На верхнем находилось большое помещение, предназначенное для проведения пиров. В два ряда были поставлены столы, возле них — скамейки. Делали их местные плотники, поэтому изделия особой красотой не отличались, но были крепки и надежны. Окна были небольшими, забраны частыми переплетами с цветными стеклами, поэтому в зале даже днем было сумрачно, на стенах горели факелы.

Гости собрались дружно. Конечно, им не предлагали снимать обувь при входе и мыть руки, как это принято было в римских дворцах перед трапезой; посуда преимущественно была глиняной, ложки деревянные да и пища не столь разнообразная: мясо вареное и жареное, рыба соленая и приготовленная в горшках с различной приправой, а также зайцы, птицы, кролики, гуси, утки, глухари, тетерева и прочая домашняя и лесная живность. Ну и, конечно, соленые огурчики, грибочки, капуста. Возле скамеек стояли открытые чаны с пивом, из них каждый желающий мог черпать пива сколько хотел. Кувшины с вином разносили слуги, они же убирали грязную посуду. Между столами бродили собаки, гости им бросали куски мяса.

Братья заняли место за вторым столом, чтобы не ущемить прав местной знати. Но Лех таким образом подгадал сесть, чтобы, если это захочется, Ядвига могла видеть его. Он решил не надоедать ей взглядами, но все же изредка посматривал в ее сторону; скоро с радостью заметил, что и она порой кидала на него свои взгляды.

Пир был шумным и разгульным. Подносили подарки имениннице, поздравляли, пили за ее здоровье. Никаких, конечно, поэтов и философов здесь не было, да и оркестришко состоял из каких-то дудочек, сопелок и барабанов, но все равно было весело, а после долгих недель странствий и подавно приятно было отдохнуть среди беспечных людей. Лех разговаривал с Руссом, порой отвечал на вопросы соседей, но сам чутко сторожил Ядвигу. Когда гости изрядно выпили и принялись распевать песни, а некоторые кинулись в пляс, она, бросив на Леха мимолетный взгляд, вышла из-за стола и направилась к выходу. Он последовал за ней.

Был хороший весенний день с ослепительным солнцем, свежим, прохладным воздухом и лужами талой воды. Ядвига сошла с крыльца и неторопливо пошла по улочке, замощенной жердями. Лех догнал ее и пошел рядом.

— Я не очень надоем, если пристроюсь сбоку? — спросил он вкрадчивым голосом.

Она взглянула на него синими глазами, улыбнулась краешком тонких губ и ничего не ответила.

— Что ж, будем считать, что молчание — это знак согласия.

— Мне тоже надоели шум и пьяные выкрики, — продолжал он, чтобы что-то говорить. — А тут так хорошо пройтись на свежем воздухе!

Она и на этот раз промолчала. Зато Лех болтал без умолку, сам удивляясь своему красноречию.

Вышли к крепостной башне, двинулись вдоль стены. По ней прохаживались воины, на деревьях дрались за свои гнезда грачи. Лех выждал удобный момент, повернулся к Ядвиге и ловко надел на ее шею ожерелье. Она взглянула на него, и на ее лице появилось такое непритворное восхищение, что он тотчас угадал, что не ошибся в своем выборе.

— Боги, какое чудо! — с придыханием произнесла она, не в силах оторвать от украшения своего взгляда. Потом она взяла его в руки и то подносила поближе к глазам, то начинала рассматривать издали; подняла увлажненный взор на Леха и спросила растроганно:

— И ты его покупал мне?

— Конечно.

— Но я, право, недостойна…

— Оно тебе к лицу, — как можно убедительным голосом говорил он. — Оно у тебя необыкновенное. Я был поражен, когда первый раз увидел его. Оно несет в себе столько благородства, столько великодушия и величавости, что покорило меня и сделало добровольным твоим пленником. Мне пришлось много видеть и стран и народов, я прошел всю славянскую землю, бывал в германских и дакийских краях, много лет жил в Римской империи, но только здесь я увидел девушку столь возвышенных чувств и благих намерений, что проникся любовью и доверием…

— Однако ты умеешь заговаривать зубы женщинам, — удивленно проговорила Ядвига, но по тону ее голоса он понял, что его слова восприняты весьма благожелательно. И, действительно, если бы он стал расписывать ее красоты, то, как бы ни было это ей приятно, вызвало подозрение. Но он ударился насчет прелестей ее внутреннего мира, а ведь каждый человек считает себя самым умным и порядочным и хотел бы, чтобы это кто-нибудь отметил.

Между Лехом и Ядвигой скоро установилось доверие и взаимопонимание, и разговор пошел легко и непринужденно. Они перескакивали с одной темы на другую, говорили о пустяках, не замечая этого, потому что для них важнее были взгляды, улыбки, которыми они обменивались, а потом и нечаянные прикосновения. Они несколько раз обошли город, потому что он был невелик, вернулись ко дворцу и только тут заметили, что уже темно.

— Пора расставаться, — сказала она расслабленным голосом. — А то родители будут беспокоиться.

— Во дворце сейчас пир горой, и им не до тебя.

— И то правда. Может, зайдем?

— Нет, я пойду отдыхать. И твой образ будет со мной всю ночь.

— А я не знаю, сумею ли уснуть…

— Мы встретимся завтра?

— А тебе очень хотелось бы?

— Я уже сейчас мечтаю о нашей новой встрече.

Русс был уже дома. Спросил с усмешкой:

— Ну, оболтал княжну?

— А как ты думаешь?

— Зная твои способности, наверняка справился.

— А то!

— Дело идет к свадьбе?

— Пора. Мне целых двадцать четыре года.

— Значит, останешься в здешних краях?

— Но кем! Через несколько лет стану князем полян!

— Н-да, братья мои размахнулись. Один стал князем, теперь второй нацеливается…

— Один ты всего-навсего центурион…

— Но ты сам говорил, что это — высокое звание!

— Куда еще выше! — пренебрежительно проговорил Лех, и Руссу почему-то стало обидно от этого. «Ничего, — подумал он, — зато буду жить в родных краях, а не прозябать среди чужого народа!»

Свадьбу Леха и Ядвиги сыграли через месяц. Целую неделю во дворце двери были настежь, на улицу выкатили бочки с вином и пивом, рядом поставлена закуска, пили и ели все желающие. А еще через неделю Русс со своими воинами уходил к Балтийским берегам.

— Там живут поморяне, — говорил ему Лех на прощание. — К ним отец направил гонца, так что встретят тебя и твоих воинов радушно, с истинно славянским гостеприимством. Авось там останешься и тоже в князья тебя возведут?

— Не стремлюсь, мне бы домой добраться. А тебе счастья семейного и любви взаимной, чтобы она согревала твою семью. И детей, разумеется, а главное, чтобы Ядвига родила тебе наследника престола…

— Спасибо.

— И еще взаимной верности.

Лех широко улыбнулся, хитро подмигнул:

— Ну, это как получится!

II

Едва ступили на родную землю, как были огорошены новостью: идет война бодричей с германским племенем саксов и англов. Воины заговорили между собой:

— Вот так, из огня да в полымя…

— Думали, отвоевались, а тут на тебе…

— Видно не скоро отчие дома увидим!

В какое селение ни заходили, всюду военные сборы, в дороге попадались вооруженные отряды — это каждый род направлял в распоряжение князя свое ополчение. Одеты воины были разномастно: редкие носили кольчугу, тем более панцирь, даже из военачальников; в основном были одеты в шкуры животных, перепоясаны кожаным ремнем, на котором висели длинные мечи. Деревянные щиты, пики, боевые топоры и различные припасы были положены на телеги, которые везли, как правило, два коня. Каждый род обязан был в случае войны поставить князю полностью вооруженных воинов и пропитания на две недели.

На стоянках воины центурии и ополченцы собирались вместе, зажигали костры, готовили пищу, делились впечатлениями. Ополченцы с большим интересом рассматривали римское вооружение, цокали языками, восхищались:

— Ишь ты, заковались в броню…

— А панцири, панцири какие надежные! Ни один меч не возьмет!

— И кольчуги добротные…

— Даже поножи и наручники…

— Нам бы такое вооружение против саксов!

В свое родовое поселение Русс въехал под вечер. Домики с двухскатными крышами и маленькими окошечками были расположены вокруг небольшой площади, которая служила местом проведения собраний. Отчий дом выделялся среди других и величиной, и красотой отделки — резные двери и наличники, фигурные столбы, поддерживавшие крышу над крыльцом, — как-никак отец его долгие годы был старейшиной рода. К дому шла девушка лет пятнадцати с до боли узнаваемым лицом и фигурой, на коромысле несла деревянные ведра с водой.

— Ивица, ты ли это? — спросил он ее.

Девушка повернулась к нему, лицо ее озарилось бурной радостью.

— Русс, братец!

Ивица сбросила с плеч коромысло, ведра, расплескивая воду, покатились по лужайке, она кинулась к нему на грудь и замерла. Он осторожно гладил ее по спине, чувствуя, как комочек подступает к горлу.

— Как дома? Все в порядке? — наконец спросил он, отстраняя ее от себя.

— Все живы! — тотчас ответила она, увлажненными глазами глядя на него. — И папа приехал с полей, и мама только что загнала стадо. Так-то будут рады!

А вот и знакомое крыльцо со стертыми ступенями, из которых выступают выглаженные постоянными мойками сучки, и ручка двери, потемневшая от постоянного прикосновения рук, а вот и родная изба с запахом хлеба и еще чего-то особенного, знакомого с детства.

В избе полутемно, только в печке горит огонь, бросая на стены расплывчатые тени. За столом сидит отец, возле печки, процеживая молоко, склонилась над ведром мать.

— Мама, папа, Русс вернулся! — крикнула от порога Ивица.

Мать вскрикнула, отец грохнул стулом. Они оба обняли сына, долго стояли так, потом повели к столу. Ивица в это время зажгла лучину.

— А почему один? — спросила мать, радостно и тревожно вглядываясь в лицо Русса. — Где Чех с Лехом?

— Братья задержались в пути. Встретились нам славянские племена. Одно из них избрало Чеха своим воеводой, но потом, я думаю, он будет князем, а во втором Лех женился на дочери князя и тоже, по-видимому, скоро станет князем.

— Мать, слышишь, как высоко залетели наши сыновья! — с гордостью проговорил отец. — В князья их народ избрал!

— Лех пока не князь, — осторожно поправил его Русс.

— Все равно скоро будет!..

Стараниями матери и Ивицы на столе появились угощение и питье, и начался долгий разговор про житье-бытье на римской границе и дела в родном племени.

— Война, говорят, надвигается? — спросил Русс.

— А когда проходило мирно хоть одно десятилетие? — вопросом на вопрос ответил отец. — Наше племя проживает на границе. В войнах и походах закалялся его характер. Бодричи — это племя соколов! Постоянно воюем если не с германскими племенами, так с иллирийцами. Не они, так мы нападаем, и так из века в век! Наверно, и ты пойдешь против саксов и англов?

— Неужто нисколько не отдохнет с дороги? — всплеснула руками мать.

— Потом отдохнет. Наше дело мужское — отчизну защищать, а не на печи разваливаться!

…Воинские отряды стекались в Вышковец — племенной центр бодричей. Это был крупный город, окруженный деревянной стеной, с пятью башнями, одними въездными воротами. Возле княжеского дворца толпились вооруженные люди, у крыльца на высоком шесте развевался княжеский стяг с изображением стремительно летящего сокола[1].

Князь Воимир, лет пятидесяти, высокий, широкоплечий, с бритой головой и вислыми усами, озабоченно ткнул Руссу руку, кивком головы указал на скамейку возле стола, спросил хрипловатым голосом:

— Говорят, из римских пределов явился?

— Кто успел доложить?

— Земля слухами полнится.

— Служили с братьями на римской границе, да не поладили; пришлось уйти.

— Не сладка служба у римлян?

— Служба шла нормально, но порой начальство своевольничает.

— Понятно… А у нас серьезные дела затеваются. Пошли на нас саксы, да не одни, а ведут с собой на этот раз англов. Огромная сила напирает!

— Надо просить помощи у соседних племен — лютичей, словен и гаволян, как это раньше делалось.

— Какое там! Лютичей только что мы изгнали из своей земли, теперь они сцепились с гаволянами. Князь у них задиристый объявился, сам в мире жить не хочет, другим не дает.

— Одним бодричам придется туго.

— Не спорю. Но надо врагу заступить дорогу в глубь нашей территории. Ты, конечно, поведешь свой центурий под моим началом?

— Конечно, за тем и пришел. Но что значит сотня воинов?

— Иногда много. Особенно когда сражаются храбро и умело.

В это время в горницу вошли парень с девушкой. Русс тотчас радостно воскликнул:

— Скрынь! Ты ли это?

— Русс! Сколько лет, сколько зим!

Они обнялись. Скрынь был из соседнего рода, но все детство они провели вместе, участвовали в играх и забавах, и только уход на римскую границу Русса разлучил их. Был он худощав, жилист, с покатым лбом и глубоко посаженными глазками, хитроватыми и пронырливыми.

— Вернулся насовсем? — спросил Скрынь, любовно глядя на друга.

— Подчистую. Рассорились с римлянами, еле ноги унесли.

— А тут такое затевается!..

— Мне князь уже порассказал. А кто это?

— Ты что, не узнал? Велина, дочь князя.

— Ого, как выросла!

Велина была в том цветущем возрасте, когда все черты в ней были милы и привлекательны: и румяные щечки, и вздернутый носик, и сочные губы; русые волосы у нее были густыми и заплетены в одну косу — символ девичества. На ней было голубое — под цвет глаз — платье из дорогой материи, на ногах желтые полуботинки из мягкой козьей кожи.

Велина между тем с любопытством смотрела на Русса, произнесла:

— А я тебя, Русс, сразу признала. Такой же добрый и наивный, как был. Только возмужал немного, взгляд стал построже.

— Повидались? — вмешался в их разговор князь. — А теперь разошлись по своим местам. Завтра выступаем, дел невпроворот.

Наутро войско двинулось на запад в походной колонне. Поднялись рано, Русс толком не выспался, сказывалась долгая дорога, ломило в ягодицах, от долгого напряжения побаливала спина. Но он крепился, зная, что на него смотрят его воины и наблюдают ополченцы. Коленями толкнул коня, поскакал вдоль колонны. Впереди увидел знакомую фигуру — Скрынь! Поравнялся, погладил коня по холке, успокаивая, спросил, хитровато улыбаясь:

— Небось, не выспался?

— С чего ты взял?

— С Велиной до утра просидел…

— Да ты что? Она вовсе не моя девушка.

— А чья тогда?

— Влюбился, что ли?

— Сразу и влюбился… Понравилась, девка видная.

— Я бы тебе не советовал с ней связываться.

— Почему?

— Княжеская дочка. Избалованная, капризная. Всего можно ожидать.

Русс почему-то вспомнил Луциллу, ответил отстраненно:

— Главное, верной подругой была бы, а остальное…

— От нее хочешь дождаться верности? Напрасные надежды…

Помолчали.

Русс спросил:

— Что известно от разведчиков? Далеко противник?

— Пока неизвестно.

— Скорее бы встретиться, неизвестность изматывает.

— Не спеши, навоюешься.

Высоко в небе поднялось солнце, стало припекать. Русс сбросил лишнюю одежду, перекинул через круп коня. В полдень сделали привал, пообедали, отдохнули с часок. Потом снова двинулись дальше.

Заночевали в лесу. Комары еще не появились, поэтому разлеглись прямо под открытым небом, где кто хотел. Русс глядел в небо, где светились звездочки. Они были маленькими и не такими яркими, как на берегах Дуная, он на них насмотрелся в свое время, стоя долгими ночами на крепостной стене. Странно кажется все это: недавно был далеко на юге, жил совсем другой жизнью, спал в добротно устроенной казарме, выполнял строгий военный порядок, заведенный в римской армии, видел людей, одетых в туники, пеплумы, мантии… А теперь вернулся в мир, знакомый с детства, вроде бы и не было трех лет службы или приснилось в каком-то необычном, дивном сне…

Утром поднялись с восходом солнца, скоро вышли на широкий луг. Прискакали разведчики: неприятель недалеко. Стали развертываться в широкую линию; князь поставил центурий Русса в центре:

— Саксы воюют клином. Ударом клина они стараются прорвать центр противника, а потом бить по частям. Ты должен выстоять, а мы уж попытаемся удержать крылья войска.

Только заняли указанные места, как из леса вывалились пешие и конные массы противника, стали растекаться по фронту. Русс пристально наблюдал за их построением. Саксы и англы строились по родам. Каждый род создавал клин, поэтому вся боевая линия их напоминала пилу, где зубьями были отряды родственников. В свою очередь центр у них выдвигался вперед, теперь он, действительно, нацеливался на его центурию.

Князь с поднятым мечом на белом жеребце промчался перед боевой линией, выкрикивая слова, которые должны были вдохновить воинов на предстоящую битву:

— Братцы! Защитим родную землю от вражеского нашествия! Не дадим в обиду наших матерей, жен и сестер!

— А-а-а! — ревом ответили бойцы и медленно двинулись вперед. Колыхнулся и строй противника. Оба войска начали сходиться.

Русс уже мог различить лица врагов, их рыжие волосы, насупленные взгляды, разноцветные щиты, шкуры животных, служившие одеждой и защитным снаряжением…

Русс выждал момент, подал короткую команду:

— Пилум!

Тотчас передовые линии метнули в противника тяжелые дротики — пилумы, они вонзились в щиты противника. Выдернуть их не хватало сил, потому что они глубоко входили в дерево, и обрубить их тоже было невозможно, так как на две трети они были железными. Сражаться с таким щитом было невозможно, и неприятельские воины побросали их, кидаясь в бой почти не защищенными.

Но и враг применил свой прием. Немного не добежав до строя славян, германцы бросили в них тяжелые боевые топоры, которые разбили много щитов, поранили и убили некоторых воинов. Топоры были привязаны за веревки, после броска с их помощью оружие возвращалось к хозяевам. А затем началась рукопашная.

В близком бою воины Русса имели преимущество, потому что пользовались короткими римскими мечами, причем ими они не рубили, а наносили колющие удары, на какие-то мгновения опережая действия противника: пока враг взмахивал зажатым в руке мечом и опускал его на головы или плечи неприятеля, они успевали ткнуть его в уязвимые места несколько раз.

Бойцы Русса работали привычно и слаженно. Когда минут через пять они стали уставать, он дал команду, передний строй отступил, а на его место вышел полный сил второй строй; еще через пять минут — третий, а потом отдохнувший первый, второй, третий… Таким образом, бой вели всегда полные сил воины, тогда как противник уставал, слабел и не мог уже оказать настоящего сопротивления. Перед строем центурии росла гора убитых, по их телам она медленно двигалась вперед, словно дровосек, прорубаясь сквозь поросль молодых деревьев.

Центурий Русса сломал привычный метод ведения боя германцами: вместо ожидаемого успешного продвижения вперед центр был вырублен и выгнулся в обратную сторону. Видя это, дрогнули соседние отряды, затем неуверенность и колебания охватили все войско, оно стало медленно, но неуклонно отступать, а вскоре это отступление превратилось в паническое бегство. До самой темноты продолжалось преследование противника.

Ликованию победителей не было предела. На поле боя были разожжены костры, готовилась пища, прикатили бочки с вином и пивом; большое количество еды и питья досталось и от брошенного врагом обоза. Русс оказался в центре внимания. Все хотели выпить с ним и сказать несколько лестных слов. Слова эти были искренни, потому что очевидно было: победа бодричам досталась во многом благодаря воинам центурии; не сумела она устоять в центре, не смогли бы устоять остальные отряды.

Радостно встретили победителей жители Вышковца. Русс ехал среди ликующей толпы, стараясь сохранить на лице суровую невозмутимость бывалого воина, но ему это плохо удавалось; его грудь распирал восторг от одержанной победы и тех восхвалений, которые достались на его счет. Ему захотелось поделиться всем этим с братьями, но они были далеко. И тут он вспомнил Велину. Где-то она, наверно, здесь, в этой толчее. Он стал оглядываться, надеясь увидеть ее, но так и не отыскал. А потом, когда подъехали ко княжескому дворцу, он и вовсе забыл про нее.

Пир князь устроил на славу. Он посадил рядом с собой Русса, несколько раз поднимал кубок в его честь. С другой стороны от Русса сидел Скрынь. Он тоже говорил восторженные слова Руссу, всячески возносил его:

— Я горжусь, что у меня такой друг детства! Держи меня, Русс, рядом с собой. Я буду твоим верным помощником, твоей правой рукой. Не пожалеешь!

Ударили в инструменты музыканты, все бросились в пляс. Молодая кровь толкнула Русса в самую гущу плясунов, бродившие в нем силы искали выхода, и он от души выделывал всякие коленца. Вдруг заметил, что рядом с ним павой ходит какая-то девушка. Вгляделся: Велина! Лицо строгое, взор опущен вниз, руками еле шевелит, зато туфельками перебирает часто-часто, отчего кажется со стороны, что не идет она, а плывет, словно лебедушка. Русс не устоял, чертом закрутился вокруг нее…

Когда закончился танец, Русс взял ее под руку и повел на выход; она не сопротивлялась. На крыльце он повернул ее к себе и хотел поцеловать, но она уперлась ему руками в грудь и проговорила насмешливо:

— Это что, ты у римлян научился такому вольному обращению с девушками? Говорят, у них царит разврат. Но мы в своем племени соблюдаем строгие нравы, которые пришли к нам от наших предков.

Русс тотчас остыл. Он думал, что, обиженная его вольным поведением, Велина покинет его, но она продолжала стоять рядом и с улыбкой наблюдала за ним; в этой улыбке не было ни насмешки, ни издевки; скорее, наоборот, смотрела она на него ласково и доброжелательно. И он решился пригласить ее пройтись по городу. Она не отказалась.

Они долго кружили по коротким улицам племенного центра, разговор как-то легко и непринужденно перескакивал с жизни в римском городе и на римской границе на события, которые происходили в эти годы в племени бодричей.

Увиделись они на другой день, а потом стали встречаться все чаще и чаще. Сначала Русс с некоторым недоверием относился к девушке. У него еще цепко держалось в памяти, как Луцилла водила его за нос, делала вид, будто влюблена в него, а сама в душе смеялась и издевалась над ним. Может, и Велина держит его около себя ради забавы? К тому же Скрынь так говорил о ней… Однако день проходил за днем, он чувствовал, что она все больше и больше привязывается к нему, сама ищет встреч. И он поверил ей. Как-то сказал:

— А ты вовсе не такая, как говорят о тебе.

Она тотчас спросила:

— А кто говорил?

Он промолчал, но она тотчас угадала:

— Наверно, этот Скрынь про меня наплел. Он так долго и упорно приставал ко мне, так домогался моей любви, что надоел хуже горькой редьки.

А подумав, добавила:

— Гадкий он человек. Жестокий и мстительный. Умеет подольститься к человеку, никого, кроме себя, не любит.

— Я этого не заметил. Бывает, что настаивает на своем, но с кем такое не случается?

— Просто ты ему нужен. У него нет друзей, у него только нужные люди. И ты один из них. А когда будешь не нужен, он уйдет от тебя, не оглянувшись.

Как-то они шли по улице и увидели, как в одном из домов играют свадьбу. Дудочники, сопельники и барабанщики наяривали какую-то разудалую мелодию, пьяненькие мужики и бабы шпарили залихватскую пляску, бегали, стремясь рассмешить народ, ряженые, вокруг дома собралась большая толпа зевак. Было забавно смотреть на это представление.

Когда им это надоело и они отошли, Русс спросил Велину полушутливо:

— Скажи, ты выйдешь за меня замуж?

Она ответила тут же, не раздумывая:

— А ты посватайся, тогда узнаешь.

— А вдруг откажешь?

— А вдруг не откажу?

Несмотря на шутливый разговор, Русс с этого момента стал всерьез задумываться о свадьбе. Однако неожиданно на него навалились новые заботы. Его вызвал князь и сказал:

— Я долго размышлял и решил вот что. Битва с германцами показала, что твоя центурия стоит половины моего ополчения. У племени скопилось достаточно средств, чтобы вооружить крепкую дружину. Но этого мало. Надо ее обучить римскому строю. Кроме тебя, этого сделать никто не сможет. Готов ли ты взяться за подготовку тысячи моих дружинников в ближайшие дни?

Русс немного подумал, ответил:

— Один не справлюсь. Надо к этому делу привлечь воинов моей центурии. Я дам каждому из них по десять человек. Они хорошо знают военное дело, под моим наблюдением передадут эти знания и умения дружинникам. Только давай, князь, сразу договоримся: внуши своим воинам подчиняться нам во всем. Без строгой дисциплины и порядка мы ничего не добьемся. Занятия будем проводить ежедневно, разве что устроим выходные по праздникам. А это не каждому понравится, будет и недовольство, будут и протесты…

— Ничего. Я сам буду часто присутствовать на военных упражнениях, чуть что, приструню лодырей, а то и просто выгоню из отряда.

Тысяча дружинников была поселена в палатках, которые раскинули на лугах возле крепостных стен; в городе по настоянию Русса стали строить для них деревянные казармы. Занятия начались с общего построения на лугу. Перед дружинниками прохаживался Русс и наставительно говорил:

— Начнем мы наши занятия со скучного дела: умения ходить и воевать строем. Почему такое внимание уделяется, кажется, никчемному делу? Запомните одну важную вещь, братцы: строй делает из мужика воина. Настоящего воина. Такого, который умеет слушать приказы своего военачальника и стоит на поле боя до конца, пока не будет отдан приказ на отступление. Это раз. А еще имейте в виду, что строй удесятеряет силу войска. Толпа противника будет бессильна против нас, если мы будем воевать строем, он разобьется о нас, как о каменную стену. Именно благодаря боевой выучке и строю римская армия одержала столь много блистательных побед и завоевала полмира.

И началась шагистика. Тысяча была разбита на десятки, во главе их встали воины центурии. Строевые учения продолжались до полудня. После обеда приступали к учебным боям на мечах, в деревянные кружки, подвешенные на шестах, бросали пилумы. И так изо дня в день, из недели в неделю… Русс бегал по лугу, вмешиваясь в подготовку и учебу дружинников, наводил порядок. Подсказывал, распекал, поправлял и подсказывал. После таких занятий приходил он домой усталый и расслабленный, как моченое яблоко. А потом, чуть отдохнув — много ли надо для восстановления сил молодому! — бежал на свидание к Велине.

Как-то на луга напросился Скрынь, посмотреть, чем занимаются дружинники. Побыл день, пришел на второй, а потом стал посещать ежедневно, находясь возле Русса. То по его просьбе оружие принесет или какое-нибудь снаряжение для отряда добудет, то о пище воинов позаботится, а то о самом Руссе побеспокоится. Скоро почувствовал Русс, что стал очень нужен ему его друг Скрынь, что без него он не может обойтись, и стал просить приходить к нему на учения. Постепенно и дружинники привыкли к этому шустрому и пронырливому парню, что он всегда с Руссом, что можно кое-какие вопросы решить, если Русс где-то отсутствует; в общем, стал Скрынь вторым человеком в дружине.

Как-то на лугу, когда дружинники были заняты учебой и все шло по заведенному порядку, Русс спросил князя (они сидели в тенечке дерева, отдыхали):

— Нашему племени трудно одному справиться с германскими племенами. В этот раз саксы привели с собой англов, потом могут прихватить и данов. Тогда нам точно не устоять, они просто задавят нас численностью. Почему бы нам не начать переговоры с лютичами и словенами, или теми же гаволянами? Мы все славянские племена, у нас единый язык, боги. Почему же не можем договориться?

— Слишком много обид накопилось друг против друга. Много раз мы вторгались в земли соседей и разоряли их. Совсем недавно лютичский князь Лютобор огнем и мечом прошел наши пограничные края, пожег селения и посевы, оставил совсем пустынные места. Разве я мог пройти мимо такого преступления и простить? Я тоже внезапно напал на его владения и оставил после себя пепелища… Вот сейчас воюют словене и лютичи. Думаю, немало слез льется у людей этих племен. И немало еще прольется, потому что не вижу конца межплеменным спорам и раздорам…

— А что, если я поеду к лютичам и попытаюсь уговорить их князя заключить с нами мир?

— Поезжай, — пожал плечами князь. — Но толку что? Поговорите, может, даже договор подпишете, а через год-два он будет нарушен, и снова начнется междоусобная война. Так было не раз, то же повторится сегодня.

— Но как заставить славян соединиться против общего врага? Ведь можно довоеваться до того, что германцы захватят наши земли, а нас сделают своими подданными.

— Не знаю. Но нет сил таких у нашего племени бодричей, чтобы заставить другие племена слушать нас. Как и у других племен нет такой возможности.

Несколько дней раздумывал Русс над этим разговором, а потом решил посоветоваться с Велиной. Она тотчас поддержала его:

— Думаю, если ты подробно обоснуешь необходимость союза славянских племен, поймет не только лютичский князь, но и другие правители. Мне кажется, эта поездка твоя будет только началом. Потом следует посоветоваться с вождем словен, увлечь замыслом гаволян…

— Я так и сделаю, — обрадованный поддержкой девушки, загорелся он. — Завтра же отправлюсь!

— Обязательно поезжай. Князья между собой перессорились за последние годы, а ты человек новый. К тому же слава о твоей центурии дошла до всех соседей, с тобой говорить будут охотно.

— Если переговоры пройдут успешно, я сразу проеду к гаволянам и словенам.

— Это так надолго уезжаешь? — сразу поскучнела она. — А как же я без тебя?

— Удел женщины — ждать своего любимого! — с шутливой напыщенностью ответил он.

Взяв с собой двух воинов, Русс отправился к лютичскому князю. Тот встретил его на крыльце своего дворца. Высоченный, с плотным брюшком и круглой, на короткой толстой шее, головой, он широко раскрыл свои здоровенные руки и проговорил громовым голосом:

— Рад видеть тебя, Русс! Наслышан, наслышан о твоих воинах, как вы сумели, точно капусту, изрубить саксов и англов. Добро пожаловать в мой дворец!

Оказывается, князь говорил так громко не только на улице, но и в помещении, и скоро от его громоподобного голоса Русс не знал куда деваться. Но приходилось терпеть.

Русс выслушал его рассказы о военных походах, об удачных охотах, о детях, которые скоро займут его место в управлении племенем, и, воспользовавшись тем, что он ненадолго отвлекся на поедание лососины, проговорил торопливо:

— Мне бы хотелось рассказать, по какой надобности я приехал к тебе.

— Ну-ну, и что нового скажешь? — промычал он, расправляясь с едой.

— Да вот думаю, что надо бы установить согласие между племенами в борьбе с германцами…

— А чего с ними бороться? Они сами между собой постоянно воюют, так что нам не страшны. Полезут — побьем!

— Но объединились саксы и англы и напали на бодричей…

— Э-э-э бодричи! Так где они живут? На самой границе, вот им и попадает в первую очередь. А мы живем далеко от германцев, они до наших краев никогда не доходили.

— Не поможешь бодричам — дойдут.

— Вот если дойдут, тогда и мы ударим по ним. Знаешь наше прозвание? Лютые люди, лютые воины! Мы страха в бою не имеем, мы бьемся до последнего!

Он еще долго говорил что-то, но Русс уже не слушал. Он понял, что зря потерял время, приехав сюда. Князь видел только себя, любовался только собой и был настолько уверен в своей силе и своих воинах, что никогда на серьезный договор и сотрудничество не пойдет и говорить с ним об этом бесполезно. Что об стенку горох. С тем он и уехал.

Наведываться в другие племена ему сразу расхотелось. Что толку? Найдут какие-нибудь другие причины, чтобы не поступиться властью, припомнят старые обиды. Он, Русс, просто наивный человек, считая, что раз он так думает, то и все другие должны придерживаться тех же убеждений.

В расстроенных чувствах подъезжал он к Микилину. Единственно, что тешило его, это предстоящая встреча с Велиной. Она его ждет, считает, что по-прежнему разъезжает по племенам, ведет переговоры, а он заявится внезапно, обнимет ее и поцелует. Вот будет радости у обоих!

Русс миновал крепостные ворота, направился ко дворцу. И тут, не дойдя до него пару десятков шагов, увидел Велину. Она была не одна. С ней стоял парень, они оживленно и весело о чем-то разговаривали, а потом пошли по улице. Он его узнал. Это был сын купца Евона, высокий, белобрысый, с волнистыми волосами и добродушным лицом. С ним он был знаком давно, у них были хорошие дружеские отношения, но теперь он стал для него самым ненавистным человеком.

Какая-то сила толкнула его вслед за ними. Он понимал, что поступает некрасиво, нехорошо, что неприлично подглядывать за другими людьми, но ничего не мог с собой поделать.

Велина и Евона шли и продолжали оживленно беседовать. Путь был коротким, от терема купца до княжеского дворца, в котором она жила, но он показался ему вечным. Встречались ли они раньше, до того, как он стал дружить с Велиной, или все началось в его кратковременное отсутствие? Возродилась у них старая любовь или возникла новая? И который раз они встречаются?

Наконец Велина и Евона остановились у дворца, он что-то сказал, и они весело посмеялись. Может, над ним?.. Наконец она кивнула ему и ушла внутрь помещения, ни разу не оглянувшись, а Евона зашагал в противоположную от Русса сторону.

С Евоной все ясно. Но вот как могла так поступить Велина? Не успел он отъехать из города, как она уже начала встречаться с другим. Ожидала, что он вернется не раньше, чем через неделю, и решила использовать это время для встреч с другим парнем? Недаром Скрынь говорил о ней, что она ветреная и ненадежная девица, и предупреждал насчет дружбы с ней. А он, дурак, не послушал совета друга. Вот теперь и расхлебывай из-за своей доверчивости. Во второй раз. Луцилла его обманывала, заманила в любовные сети, а потом отчитала, как несмышленого мальчишку. А теперь эта тоже, видно, намерена сделать то же самое. И он уже представил, как это будет: попадется навстречу с этим Евоной и будет смеяться в лицо: «А ты и вправду поверил в мою любовь? А ты забыл, кто я такая? Я — княжеская дочь и полюблю принца заморской крови, а не тебя, какого-то сотника…»

Долго в этот вечер измывался над собой Русс, казнил себя, пока не уснул тяжелым сном. Утром ныло сердце, но мысли выстраивались ровным порядком: больше смеяться над собой он не позволит никому, к Велине не подойдет ни на шаг, а в отместку заведет себе другую девушку. Пусть тогда попробует унизить его.

Вечером зашел к Скрыню. Тот спросил озабоченно:

— Чего такой хмурый?

— Велина изменила.

— Уже? И с кем же?

— С Евоной.

— А я тебе что говорил? — почему-то обрадовался Скрынь. — И чего ты к ней привязался? Тоже мне цаца нашлась. Есть девчонки лучше. Хочешь познакомлю?

Вечером они пошли на луга. Там уже водили хороводы. В одном из них он увидел Велину. Сердце его дрогнуло, но он пересилил себя и старался не думать о ней и не глядеть в ее сторону. Это сделать было трудно, но он сумел.

Скрынь подвел его к группе девушек, заговорил весело, полушутливо-полусерьезно:

— Что, девушки, скучаем? А я вам друга своего хочу представить. Прибыл он из далеких римских краев, видел чудесные страны, которые вам и во сне не снились. Пришли с ним чудо-богатыри, с которыми он одолел в недавней битве наших противников — саксов и англов. Да, это тот самый Русс, о котором теперь знают в каждом доме!

— Мы тоже его знаем… Видели на коне, когда с битвы возвращался, — загомонили девушки…

А одна из них, невысокая, крепко сбитая, с веснушчатым вздернутым носиком смело подошла к Руссу и спросила:

— А правда, что один обученный воин десятерых необученных стоит?

— Так оно и есть, — ответил Русс, глядя в ее бедовые глаза. — Это одна из причин, почему римские войска завоевали половину мира. Их воины ежедневно обучаются военному делу с утра до вечера. Такой порядок я завел и в дружине князя Воимира.

— А ты мог бы взять меня на эти занятия?

— Зарена, что ты такой скучный разговор завела? — прервал ее Скрынь. — Девушки, давайте попросим Русса угостить нас медовыми пряниками. Он много заработал у римлян. Пусть не скупится!

— Просим! Просим! — тотчас отозвались девушки.

На лугу ходили лотошники, торговали разным товаром, у них можно было купить лакомства. Русс в мешочке, подвешенном на ремне (карманов тогда не шили), всегда носил мелочь — римские серебряные унции.

— Не хочу в хороводы, — сказал Скрынь, когда Русс раздал пряники. — Пойдемте посидим на берегу речки.

Они выбрали зеленую лужайку, присели. Как-то так получилось, что Русс и Зарена оказались рядом.

— Я видела, как на лугу наши воины сражаются на деревянных мечах и стреляют в круг, — сказала Зарена. — Мне так интересно было смотреть! Так и хотелось присоединиться!

— Не женское это дело, — сухо ответил Русс. — Военный труд — тяжкий труд. Ваше дело — домашние заботы и дети.

— А я с детства в мальчишечьи игры играла. Меня куклы не тянули. Мы с ребятами крепости брали, стенка на стенку с деревянными мечами и пиками ходили.

— Доставалось, небось?

— Всякое бывало! — беспечно ответила она, крутя вздернутым носом. — Но у меня синяки быстро проходили. Возьми меня как-нибудь с собой на военные учения дружинников, я хочу с ними посоревноваться.

— Ты что, серьезно? — искренне удивился он. — Разве может девушка с парнями тягаться?

— А что такого? Я на коне лихо скакать умею. Так что если будем стрелять из лука по кругу, неизвестно, кто кого одолеет — парни или я!

Русс сокрушенно покачал головой, ничего не ответил. Видел он и раньше, как женщины и девушки участвовали в обороне городов, но это жизнь заставляла их так поступать, и выполняли они в основном подсобную работу, но чтобы в мирное время стрелять из лука да еще соперничать с мужчинами, с этим он встретился впервые.

Через некоторое время она поднялась, отряхнула простенькое платье, спросила:

— Проводишь? А то что-то надоело сидеть.

Русс бросил взгляд на хоровод, в котором была Велина, но стало уже совсем темно, и он не разглядел ее среди других девушек.

— Пошли. Хватит на сегодня.

По дороге разговор все о том же: разреши да разреши поучаствовать на учениях дружинников. Он сначала отнекивался, но потом подумал: а почему бы и нет? Повеселятся воины над ее попытками стать наравне с ними, посмеются над ее неловкостями и промахами, наверно, ее это расстроит и даже обидит. Но кто виноват? Сама напросилась. Впрочем, может, еще передумает до утра.

Но она не передумала и явилась на луг верхом на белом коне. Это был славный конь. Длинноногий и длинноволосый, он выгибал шею, кося злым глазом, показывая дикий нрав. Но Зарена сидела на нем спокойно, в ее руках он был смирным и послушным. За спиной висел лук, сбоку — колчан со стрелами и меч.

— Ну, с чего начнем? — задорно спросила она.

Князя на лугу не было, Русс был полным хозяином, чем и решил воспользоваться.

— А давай для начала проскачем мимо деревянного круга и постреляем в него из лука, — предложил он.

Русс взял десяток воинов, приказал подготовиться к стрельбе. Воины на конях выстроились в цепочку и по команде один за другим мчались мимо деревянного круга и выпускали в него стрелы.

Когда они отстрелялись, поскакал Русс, за ним — Зарена.

Каждая стрела имела метку своего хозяина, поэтому легко определяли, кто как стрелял. Одних хвалили, над другими смеялись. Стрела Зарены торчала не в самом центре, но недалеко от него. Сразу смолк шум, все с уважением смотрели на нее.

— Может, это случайно! — неожиданно высказался один из дружинников. — У новичков такое бывает.

— А можно попробовать еще раз, — тотчас ответил Русс. — Зарена, как ты, не против?

— Конечно, нет, — спокойно ответила она.

Еще дважды скакали дружинники и Зарена мимо круга, выпуская по нему стрелы, и все время ее стрелы были недалеко от центра.

— Молодец девка, — наконец похвалил ее тот воин, который высказал свое мнение относительно ее первого успеха. — Кое-кого за пояс заткнула!

Зарена вынула меч из ножен, выступила вперед:

— Ну, кто хочет со мной сразиться?

— На настоящих мечах мы не бьемся, — сказал Русс. — У нас только деревянные.

— Можно и на деревянных.

Русс подошел к одному из воинов по имени Всеслав, прошептал на ухо:

— Покажи мастерство, только чтобы ни одного сильного удара!

Всеслав был невысокий, примерно одного роста с девушкой, но ловкий во владении мечом. Руссу надо было прекратить это забавное зрелище и заодно поучить Зарену, показав ее истинные возможности. Перед этим он и его воины передали дружинникам умение владеть приемами оружия, которое получили в римском войске. Теперь Русс надеялся, что воин их применит против Зарены.

Так и получилось. Едва Зарена начала наступать, размахивая мечом, как дружинник произвел едва видимое движение, и меч вылетел из ее рук. Она на некоторое время растерялась, но подобрала оружие и продолжила бой. Но и на этот раз меч несильным движением был выбит и упал к ее ногам.

— Хватит, — вмешался Русс. — Тебе, Зарена, надо учиться по-настоящему. А на это требуется много времени.

— Я буду заниматься вместе со всеми и научусь! — внезапно заявила она. — Русс, определи меня в какую-нибудь десятку, я не пропущу ни одного занятия!

— Отдавай ее, Русс, нам, мы поможем! — заговорили дружинники. — Девка по нраву пришлась, не забидим!

— Но зачем тебе это надо? — пытался отговорить ее Русс. — Все равно в бой никто тебя не выпустит. Достаточно того, что умеешь стрелять хорошо.

— Хочу овладеть приемами обращения с мечом, — упрямо настаивала она. — Согласись, Русс, ну что тебе стоит?

— Ладно, — махнул он рукой. — Если князь не выгонит.

Весь день она упражнялась с дружинниками, а вечером они возвращались в город вместе.

— Рассказывали нам в Виндобоне про женщин, которые воевали с врагами, а мужья у них занимались домашними делами и воспитывали детей, — рассказывал Русс. — Звали таких женщин амазонками, а жили они где-то в северных степях. Амазонки были такими отчаянными в бою, что опрокидывали войска врагов и истребляли их в ходе преследований, а сами никогда не трогали и не вторгались в их пределы. Я не очень верил в эту легенду, но вот посмотрел на тебя сегодня и подумал, что, наверно, такие амазонки существовали когда-то.

Утром он вышел из дома, на ходу пристегивая к ремню меч, как из-за дерева появилась Велина и шагнула ему навстречу. Лицо ее было бледное, под глазами темные круги. Она неотрывно смотрела на него, она хотела что-то сказать, но губы ее мелко дрожали.

— Ты почему не приходишь? — наконец выговорила она.

При виде ее в груди у Русса прокатилась сладкая волна, его вновь потянуло к ней, но он тотчас вспомнил, как обманула его Луцилла, и ему не хотелось повторения прошлого; он насупился, ответил:

— Значит, так надо.

— Что произошло? Может, Скрынь что-то наговорил?

— При чем тут Скрынь?

— При том. Ты его еще не знаешь, что он за человек.

— Да ни при чем тут Скрынь.

— Тогда скажи, почему ты меня избегаешь?

Русс вначале хотел сказать, что видел ее с Евоной, но потом подумал, что она отговорится, выдвинет множество причин, что-нибудь придумает, насочинит и снова будет обманывать его, поэтому ответил решительно:

— Не хочу встречаться — и все тут!

Он прошел мимо и, не оглядываясь, направился на военные учения. Там в постоянных хлопотах, разговорах с воинами, общении с Зареной пытался забыться, но перед глазами постоянно стояло лицо Велины, особенно ее полные недоумения, испуганные глаза, когда она глядела на него в момент их расставания. «Коварная и двуличная, — повторял он про себя. — но меня не проведешь. Я стреляный воробей. Луцилла многому меня научила!»

В Вышковец неожиданно прибыл князь Могута, вождь племени гаволян. Это был старый, умудренный жизнью человек. Воимир встретил его при въезде в городские ворота, проводил во дворец, в честь его устроил торжественный обед. Было сказано много теплых слов, произнесено немало теплых пожеланий. И неудивительно! Оба племени — и бодричей, и гаволяне — были расположены на границе с германскими племенами, часто выступали воедино против общих врагов, хотя и были времена охлаждения, порой открытой вражды. А между какими племенами такого не случалось?..

На другой день они встретились с глазу на глаз, повели неторопливые разговоры.

— Одолевают в последнее время нас германцы, — говорил Могута, поглаживая седые пряди волос, ниспадавшие на плечи. — Кто-то из их конунгов умеет объединить вокруг себя племена. В прошлый раз совместно напали на нас саксы и даны, а в этот раз саксы и англы. Того и гляди, что явятся все три племени вместе, да еще варангов прихватят.

Племя варангов было иллирийского происхождения. Неизвестно, в какое время поселившись на берегу Балтийского моря, оно оказалось как бы между молотом и наковальней — между германскими и славянскими племенами. В описываемые годы оно мужественно отстаивало свою независимость. Но в последующие века, ослабев от изнурительной и неравной борьбы, часть варангов германизировалась, другая ославянилась, а большинство ушло в чужие края. Именно тогда выходцы из этого племени во Франции основали город Варангевилл, в Англии воздвигли Вэрингвик, в Скандинавии поселились вдоль залива, который местные жители назвали Варенгерфьорд. Многие, сорганизовавшись в отряды, поступали на службу к правителям многих стран, охраняли крепости и города, сопровождали купеческие караваны. В Византии их так и звали — варанги, на Руси — варягами; постепенно название варяги стало относиться ко всем наемникам, а потом только к выходцам из Скандинавии и Дании.

— А славянские племена воюют поодиночке, и поэтому часто бьют нас вороги, — поддержал князя Воимир. — Сколько усилий мы с тобой предпринимали соединить их воедино, но все бесполезно.

— Да и сами не всегда выступали совместно, — усмехнувшись, проговорил Могута. — То меня гордость одолеет, то тебя, а порой обоих вместе.

— Только под старость и понимаешь свою глупость…

— Начать бы жить сызнова…

— Вот то-то и оно…

— Самое обидное, что ошибки наши дети повторяют.

Они надолго замолчали, каждый думая свою думу.

Наконец Воимир произнес:

— А что, если нам поженить моего сына Сивояра на твоей дочери Велине и сделать князем обоих наших племен?

— А почему бы не сделать наоборот — моего сына поженить на твоей дочери? — ревниво прищурившись, спросил Воимир.

— Я так и знал, что ты не примешь моего предложения.

— А почему ты не согласен?

— Дело тут даже не в нас, а в наших старейшинах родов — воеводах, — рассудительно стал говорить Могута. — В их руках все наше войско, именно они собирают воинов и приводят к нам в племенные центры. Без воевод мы — ничто. Вот они-то и могут не принять наших сыновей: моего сына не примут твои воеводы, и твоего сына — мои воеводы. Вот в чем загвоздка!

— Да, нет такого среди наших сыновей военачальника, который бы объединил своим авторитетом.

— Среди наших сыновей нет, а в твоем племени есть.

— Кого ты имеешь ввиду?

— Русса! Благодаря победе над саксами и англами стал он известен во всех славянских племенах. Да к тому же хорошо знает римский военный строй и военную технику, может всех многому научить. А что если мы с тобой провозгласим его великим князем двух наших племен? Своих престолов мы не оставим, власть останется в наших руках, но при случае можем ему подсказать, поправить, наставить, приструнить, а также и убрать, коли будет негоден.

— И долго думал?

— Что, не нравится?

— Нет, как раз по душе. Я приглядывался к этому парню. Вроде на первый взгляд ничего в нем особенного нет, а вот, ведет он военные занятия с тысячью моих дружинников, слушаются его беспрекословно. И молодежь к нему тянется, около сотни пришло добровольно заниматься на луга. А это очень много значит!

— Выходит, я правильно думаю?

— По-моему, верно, Могута.

— И никто не сможет обвинить нас, что мы пытаемся возвыситься и стать над другими славянскими племенами.

Они долго еще беседовали, подходя к этому вопросу с той и другой стороны, потом продолжили разговор в последующие дни и, наконец, решили потолковать со своими воеводами и старцами и убедить их в необходимости объединения сил двух племен в борьбе с врагами, а потом на вече каждого племени поставить вопрос об избрании великим князем Русса.

Но сначала пригласили Русса. Тот решил, что его спросят, как идет обучение дружинников, приготовился подробно рассказать об этом, заодно хотел попросить, чтобы Скрыня утвердили его заместителем. В последнее время он очень помог ему в обеспечении занятий всем необходимым, бегал по городу, доставлял то одно, то другое. Без него, как без рук.

Но когда Воимир поведал ему о решении двух князей, Русс долго не мог ничего ответить. Он был ошарашен такой новостью. Конечно, он много думал о единстве славянских племен, постоянно слышал об этом разговоры среди дружинников, военачальников и простых людей, это желанье, эта мечта висели в воздухе, он чуть ли не физически ощущал их. Но чтобы пришлось возглавить объединенные силы племен, ему и в голову не приходило. Он в первое время даже подумал, что уж не смеются ли князья над ним. Но нет, и Воимир, и Могута были серьезны, даже слишком озабоченны и никак не походили на шутников.

— Но я слишком молод, — наконец неуверенно произнес он…

— Ничего, где-то поможем. Но верим в тебя, потому что ты много знаешь такого, о чем среди нас никто понятия не имеет: как надо по-настоящему организовать войско, как построить его перед сражением, как руководить им в бою. У тебя есть знание тайн римской армии. Вот поэтому мы и подумали, что ты справишься, поэтому мы и решили тебя выдвинуть на этот высокий пост. Вожди племен останутся на своих местах, их власть мы не затронем, но тебе будет принадлежать высшее руководство объединенным войском славян.

— Но как быть с Лютобором? Он никогда не поступится даже частицей своей власти. Я был у него, разговаривал с ним, я хорошо знаю его настроение…

— Ничего, заставим, — уверенно проговорил Могута. — Двинем против него наши войска. Возможно, к нам присоединится князь словен Добран. Куда будет деваться? Не воевать же против всех племен?

Русс по-прежнему находился в состоянии крайней растерянности. Хотя новость на него обрушилась внезапно и времени на размышления не было, но он хорошо понимал трудности своей будущей работы. И он сказал:

— Мне надо подумать.

— Думай, но не долго, — ответил Могута. — Имей в виду, что если ты откажешься, мы на твое место найдем другого человека, хотя делать этого не хотелось бы.

Русс от князей сразу отправился к Скрыню. А к кому еще больше идти? Родители далеко, Зарена в таких вопросах не разбирается. Могла бы посоветовать Велина, но о ней он старался даже не вспоминать.

— И ты еще сомневаешься? — накинулся на него Скрынь. — Тебе князья вверяют такую должность — командовать войском, а ты тянешь время!

— Но взять на себя ответственность по руководству в бою такими большими силами? Это тебе не центурия, в которой сотня человек. За десятки тысяч жизней придется нести ответственность!

— Я несколько раз участвовал в сражениях и видел, что вокруг князя всегда стоят воеводы, умудренные опытом военачальники, которые советуют, подсказывают. Ты тоже не останешься в одиночестве, особенно на первых порах… Трудно придется, но зато какой почет!

— Очень мне нужен этот почет! К седлу его не пристегнешь.

— Еще как пристегнешь. Об этом многие мечтают!

— Не о том надо думать. Как разумно распорядиться властью, вот главное.

Через день Русс пришел к Воимиру и дал свое согласие. Тотчас были собраны воеводы и старейшины племени бодричей, после недолгого совещания они одобрили решение князей и постановили вынести этот вопрос на обсуждение племенного вече.

Кажется, стар и млад пришли на народное собрание. Князь Воимир прохаживался по помосту, глядел себе под ноги, почему-то тянул время. Ему кричали:

— Пора начинать!

— Кого ждешь, князь?

Воимир вроде бы очнулся от своих дум, поднял руку. Шум стих.

— Собрал я вас, братья, по весьма важному делу, — негромко сказал он, но на площади была такая тишина, что все услышали его. — Большие беды обрушились в последние годы на наше племя. Германцы соединяют свои силы и все чаще одерживают победы над нами, разрушают наши жилища, захватывают наши земли. А мы по старинке действуем разрозненно, каждый своим племенем и несем большие потери. Пора, наконец, соединиться! Мы с князем гаволян Могутой, старейшинами и воеводами нашими так решили: соединяем наши силы, а во главе их ставим соплеменника нашего, сына воеводы Борислава — Русса!

Толпа ответила на эти слова ревом:

— Добро-о-о-о!

На помост выскочил худенький, юркий мужичишка, замахал руками, закричал:

— Давно надо было так решить! О чем вы, князья и воеводы, думали? Враг топчет наши земли, а племена славянские между собой резню устроили! А с Руссом вместе били и саксов, и англов, мы его знаем и за него стоим горой!

— О-о-о-о-о! — громом пронеслось над площадью.

— Так что, избираем Русса великим князем?

— Добро-о-о-о!

Через неделю Русс поехал в племя гаволян, где на вече также был избран великим князем.

Славяне тогда переживали период военной демократии, когда часто народные собрания избирали себе вожаков на военные походы, князей для правления; так что случай избрания Русса великим князем не был каким-то исключением из правил. Правда, уж тогда постепенно стал утверждаться обычай передачи княжеской власти по наследству, появились княжеские династии. Эти процессы — и избрание народными собраниями князей, и переход престола от отца к сыну — шли одновременно, в зависимости от сложившихся обстоятельств; государства складывались не сразу, а постепенно, в течение десятилетий и веков, преодолевая племенную рознь. Были еще эти государственные объединения рыхлыми, неустойчивыми, порой распадались, чтобы потом снова сплотиться воедино.

III

— Кто он такой, этот Русс, чтобы я ему подчинялся? — бушевал Лютобор, получив известие о решении вече бодричей и гаволян. — Пусть только сунется ко мне, я его войско распущу в пух и прах!

— Вот что с ним поделаешь, упрямым бугаем? — при очередной встрече сказал Могута. — Не воевать же с ним?

— Может, Русса поженить на одной из его дочерей? — предложил Воимир. — Тогда против зятя он не посмеет поднять оружие.

— А у него их нет. Пять детей у него и все сыновья!

— Можно похитрей поступить, — немного подумав, продолжал Могута. — Кто на сегодня князь у словен?

— У них правит династия Словенов почти сто лет, пять лет назад я встречался с Драгомиром. Но ему тогда шел восьмой десяток. Помер Драгомир прошлым годом. Его сын Добран на престоле.

— Женат?

— Кажется, нет. Его бы на твоей дочери Велине поженить. Тогда мы приобретем надежного союзника, а против трех племен и Лютобор будет бессильным.

— А что, неплохая мысль.

— Твоя дочь согласится выйти за Добрана?

— Заставим.

— Тогда поеду к словенам говорить на этот счет.

К своей поездке Могута подготовился серьезно. Продумал подарки матери Добрана, старой княгине Чеславе, с которой вел дружбу с ранних лет, снарядил нарядный возок, запряг в него тройку лучших коней, а за неделю до отъезда послал гонца, чтобы предупредить о своем прибытии.

Встречен он был со всем радушием и добросердечностью. Сама княгиня, которой было за шестьдесят, вышла на красное крыльцо. Они трижды расцеловались, а потом она повела его во дворец. В большой трапезной были выставлены столы, которые ломились от разных яств. Могута был усажен на почетное место, в золотой кубок ему наливали заморского вина, Чеслава подавала ему блюда с едой собственноручно. Гости поочередно, вставая, произносили здравицы в честь княгини словен и князя гаволян.

На другой день, хорошо отоспавшись, Могута снова встретился с Чеславой. Разговор происходил в светлице князя с глазу на глаз.

После взаимных приветствий Могута сказал:

— Прибыл я к тебе, пресветлая княгиня, по важному государственному делу. Все труднее и труднее стало жить нам, гаволянам и бодричам, на границе и защищать свои и ваши земли от ворога. Истощили мы свои силы и стали сдавать шаг за шагом наши отчие земли. А происходит это потому, что порознь ведем борьбу, нет среди нас, славян, единства. Но договорились мы с бордичским князем Воимиром, что станем теперь заступать пути врагу сообща. Хотелось, чтобы и ваше племя поддержало нас.

— Славное дело вы начали с Воимиром, — степенно ответила Чеслава. — А потому будет с моей стороны вам всяческое содействие и помощь.

— Не сомневался в твоей поддержке, Чеслава, потому и приехал. Но хотелось бы наш уговор подкрепить чем-то более важным и значимым.

— Что может быть более значимым, чем наши обещания сотрудничать и помогать друг другу, Могута?

— Брачный союз любящих сердец!

— Уж не предлагаешь ли ты мне выйти замуж за тебя? — рассмеялась Чеслава.

— Избави богиня Лада от такого! — в тон ее шутки ответил Могута. — Немало есть людей помоложе нас.

— Наверно, имеешь в виду моего сына Добрана? — посерьезнев, спросила Чеслава.

— Именно о нем и хочу повести разговор.

— И кого же ты намерен ему сосватать?

— Дочь бодричского князя Велину. Красавица редкая и умница, каких не часто сыщешь в окрестных землях. Поверь мне, она будет достойной княгиней племени словен.

Чеслава долго молчала, видно, обдумывая предложение Могуты, потом произнесла:

— Сын мой Добран вырос мужественным воином, вместе с отцом прошел не одно сражение. Сейчас он скитается где-то в лесах, страстно любит охоту. На девушек не смотрит, хотя пора бы уж ему заводить свою семью и заботиться о наследнике. Давай мы с тобой договоримся, Могута: сына неволить не стану, приедет он в Микилин, посмотрит на свою суженую. Понравятся они друг другу, не буду ему перечить.

— И на том спасибо, пресветлая княгиня. Ты, как всегда, приняла мудрое решение.

— Сама бы поехала на смотрины невесты, сама бы стала сватать, да здоровье не позволяет, видно кого-то просить придется.

— Хочешь, стану сватом? Уж так расстараюсь, так расстараюсь, останешься довольной, и сын твой будет не в обиде.

— Так и поступим. Жди в гости Добрана, сама его снаряжу в дорогу.

Добран приехал через десять дней. Встречал его Могута. Он удивился красоте юноши, видно мать передала ему все свои прелести: и высокий рост, и гордую осанку головы, и нежные очертания лица. Только поражала в нем какая-то женственность, особенно она была заметна в больших синих глазах, которые смотрели с добротой и немного наивно, и постоянной улыбке, которая не сходила с его по-девичьи пухлых губ.

С дороги Добран был отведен в баню, потом немного отдохнул, а вечером вместе с Могутой и своею свитой отправился в княжеский дворец. В трапезной по одну сторону стола сидели Воимир и его ближайшие родственники, по другую усадили гостей. Воимир поднял бокал с вином, провозгласил:

— За князя словенского Добрана и дорогих гостей!

Выпили, закусили. Потом он хлопнул в ладоши, крикнул громко:

— Пригласите Велину!

Велина вошла в сопровождении двух девушек. Она была одета в роскошное голубое платье, отороченное золотой каймой и расшитым золотым поясом, в косу была вплетена голубая лента. Лицо ее было бледно, глаза полузакрыты. Казалось, она не дышала от волнения.

— Вот моя дочь! — с гордостью произнес Воимир и, обращаясь к Добрану, добавил:

— Настоящая красавица, не так ли?

Добран не удержался, вскочил с места и подбежал к Велине, некоторое время восторженно смотрел в ее лицо, а потом осторожно взял за локоть, подвел к столу и усадил в кресло, сам сел рядом. Он по-прежнему не мог оторвать от нее своего взгляда.

Добран поступил не по обычаю. Надо было сидеть за столом и ждать, когда отец подведет к нему свою дочь. Но у него получилось так искренне и естественно, что все заулыбались, заговорили, дружно одобряя его действия, а Воимир снова поднял бокал и сказал:

— Давайте выпьем за процветающую молодость!

За столом стало оживленно, все начали пить и есть, искоса наблюдая за Добраном и Велиной. А они вроде и не замечали никого, настолько были заняты друг другом. Добран пододвигал к ней все новые и новые блюда, она что-то брала из них, иные отстраняла; он что-то говорил, наклонившись к ней, она отвечала, коротко взглядывая на него, на ее щеках заиграл яркий румянец.

— Ах, хороша пара! — крякнул Могута, протягивая бокал к Воимиру. — Думаю, скоро мы сыграем свадебку!

Воимир горделиво расправил усы, ответил:

— Закатим пир на весь мир!

На другой день Добран и Велина встретились вновь. Велина была очарована красотой князя, правда, не все ей нравилось в его поведении. Какая-то суетливость была в движениях, что-то надоедливое проскальзывало в услужении, слишком постоянным и неотступным было ухаживание. Он, что называется, не давал ей передохнуть, лез с советами, вопросами, о чем-то просил, что-то подсказывал, что-то говорил. Она чувствовала, что шло это у него от души, от всего сердца, и все равно раздражало ее.

— Мне бы хотелось посмотреть окрестности Микилина, — сказал он ей после завтрака. — Не желаешь ли, княжна, прокатиться со мной?

— С удовольствием, — ответила она. — Я сейчас прикажу, чтобы нам оседлали коней из нашей конюшни.

Себе она выбрала красивую кобылу, игривую, но послушную, а ему подвели белого жеребца, норовистого и озорного.

Добран сначала подсадил на коня Велину. Сделал это так, будто была она какой-то драгоценной вазой, осторожно, мягко, и ей это не понравилось. То ли дело Русс, который брал ее сильными руками за пояс и вскидывал вверх одним рывком. Но Добран показал себя отличным наездником. Когда жеребец, вздрагивая всем телом, стал копытом скрести землю, он погладил его по шее и легко вскочил в седло. Жеребец потряс головой, выгнул спину, заржал и вдруг встал на дыбы. Однако Добран резко натянул поводок уздечки и привел его к повиновению.

— Князь, ты так умело управляешься с конем! — не удержалась Велина. — Он с самого начала почувствовал в тебе настоящего мужчину. Наверно, и в своем княжестве ты правишь так же решительно и властно!

— Ты тоже, княжна, прекрасная наездница, — не замедлил похвалить и он ее. — Редко увидишь девушку, чтобы так ловко сидела в седле!

Когда проезжали по лугу, Добран соскочил с лошади, набрал цветов и протянул ей, чем растрогал ее до слез. Какой внимательный и чуткий ухажер!

За ужином он вновь был внимательным и заботливым, она не знала, как отбиться от его предложений поесть то-то, выпить это; он постоянно что-то ей говорил, что-то подсказывал, что-то советовал, поминутно заглядывал ей в глаза, справлялся о здоровье и самочувствии, и под конец она так устала, что сказалась больной и ушла в свою светелку.

На третий день они гуляли возле крепостных стен. Там было прекрасное место: протекала небольшая тихая речка с зелеными берегами и склоненными к воде ивами. Самое место для влюбленных. Они присели на высокую траву, стали смотреть на медленные воды. И тут он решился ее поцеловать. Она заметила еще раньше его желание и не собиралась противиться; ей было интересно проследить, как он это сделает.

Добран долго не решался, сидел рядом, маялся, потом чуть придвинулся к ней, легонько прикоснулся пальцами к ее плечу, притянул к себе и чмокнул в щеку, а потом отпрянул, будто обжегся, замер, тяжело дыша. Ей стало смешно, но она сдержалась. Боги, он совсем дитя! Как видно, еще ни разу не целовался с девушками. Да и сам он своими повадками больше похож на девушку, движения плавные, прикосновения мягкие, а характер уступчивый, покладистый…

Видно было, что он влюбился в нее, и ей тоже было хорошо с ним, хотя порой и надоедали настойчивые ухаживания. «У меня будет добрый и заботливый муж, — думала она, видя, как обстоятельства клонятся к свадьбе. — Он будет верен мне всю жизнь, и мне не придется испытывать горького чувства ревности».

Перед отъездом состоялось совещание. В нем приняли участие Воимир, Могута, Добран и Русс.

— Ну что ж, будущий зятек, до этого мы говорили о свадьбе, а теперь остановимся на более серьезных делах, — сказал Воимир, ласково поглядывая на Добрана. — Замыслили мы с Могутой важное и ответственное дело и хотели, чтобы и ты присоединился к нам.

— Я всегда буду рядом с вами, — охотно согласился Добран.

— А дело заключается в следующем, — продолжал Воимир уже более строгим голосом. — Хватит нам, славянским племенам, жить порознь и терпеть неудачи от своих противников. Пора объединиться и создать единое войско. Мы в своих племенах провели вече и выбрали великим князем Русса, который и объединит наши рати. А мы, князья, сохраним свою власть в неизменном виде. Вот мы с Могутой приглашаем тебя, князь словен, поддержать нас и на своем вече избрать великим князем Русса.

— Я согласен, — тотчас ответил Добран. — Я всегда возмущался, когда славянские племена воевали между собой, тогда как надо отбивать многочисленных врагов. Так что считайте, что с этого дня мое войско в вашем распоряжении.

— Очень хорошо, — Воимир помолчал, собираясь с мыслями, затем стал говорить все требовательнее и настойчивей. — Встал на пути к единству князь лютичей Лютобор. Не хочет он поступиться ни единой частицей своей власти, застил ему свет княжеский престол. И надумали мы с Могутой принудить его к подписанию договора о единстве действий. А путь один к этому: военная сила.

— Снова воевать? — испуганно проговорил Добран. — Но это братоубийственная война!

— Думаю, до войны дело не дойдет, — успокоил его Могута. — Родился у нас у троих хитроумный замысел. И состоит он в следующем. Двинем мы рати трех племен — бодричей, гаволян и словен — против Лютобора. Мы уверены, что не решится он вступить в сражение с нами, пойдет на мировую, а нам больше ничего не надо. Он подпишет с нами договор о совместных действиях, и мы покинем его землю.

— Ну коли так… Тогда я согласен.

— Вот и хорошо. А потом, когда в славянском мире установится единство и дружба, сыграем вашу с Велиной свадьбу! — заключил Воимир.

На другой день состоялись проводы Добрана. До выхода из крепостных ворот рядом с ним шла Велина. На прощание он ткнулся ей в щеку пухлыми губами, проговорил поспешно:

— Я люблю тебя. Встретимся на свадьбе!

Затем метнулся к коню, легко вскочил в седло и тронулся в путь, часто оглядываясь и посылая ей влюбленные взгляды. Она махала рукой и улыбалась в ответ, чувствуя прилив нежности к этому славному человеку…

Начались сборы в военный поход, а во дворце приступили к подготовке свадьбы. Велина ходила сама не своя, на нее нашло какое-то наваждение. Ей казалось, что вовсе не о ней ведутся разговоры, не для нее шьются платья и наряды, закупаются вина, варится пиво… Она ходила, как во сне, с трудом воспринимая действительность. Порой ей хотелось, чтобы свадьба состоялась быстрее и началась бы новая, еще более интересная жизнь, а иногда наваливалось тяжелое настроение, когда свадьба была не нужна, и все бы осталось без изменения, по-прежнему. И ее тянуло забиться куда-нибудь в угол и заплакать, заплакать горько и безутешно…

Как-то прогуливалась она по улице и вдруг вдали увидела Русса. Рядом с ним шла невысокая, стройная девушка, они о чем-то оживленно разговаривали.

Велину будто жаром обдало с головы до ног, она ничего не видела, кроме этих двух человек, они притягивали ее к себе какой-то необычной силой. Она взгляда не могла оторвать от того, как Русс наклоняется к своей спутнице и что-то говорит, а она, чуть приподняв личико с маленьким вздернутым носиком, слушает его, жадно и послушно, как может внимать только влюбленная девушка.

Они завернули за угол, а ей вдруг стало так горестно, так тошно, что не знала куда деть себя. Она сначала пошла вслед за ними, но потом спохватилась, что Русс может увидеть ее и бог знает что подумать, поэтому развернулась обратно и долго шла бесцельно, сама не зная куда, пока не оказалась на рынке. Там она пошла по торговым рядам, внимательно смотря на разложенные товары, но ничего не видя: у нее по-прежнему перед глазами стояла одна и та же картина, как Русс увлеченно что-то рассказывает девушке, а та неотрывно смотрит ему в лицо…

«Неужели я влюблена в него?» — спрашивала она себя. После их ссоры ей казалось, что забыла его. А когда повстречала Добрана, то и думать о нем перестала, красивый князь отодвинул образ Русса куда-то вдаль, он уже не беспокоил ее. И вдруг эта короткая встреча все перевернула в ней, и мысли о Руссе заполнили все ее существо.

Остаток дня она провела в каком-то горячечном возбуждении, а ложась в постель, вдруг с ужасающей отчетливостью поняла, что не любит и никогда не полюбит Добрана. «Но я все равно выйду за него замуж, — сказала она себе. — Сколько раз приходилось слышать, как женятся и выходят замуж без любви, а потом в семейной жизни обретают и любовь, и счастье. Так поступлю и я. Я сдержу свое слово Добрану, он недостоин того, чтобы его обманули».

Утром Велина вышла из дворца и стала ходить по улицам города. Она не сразу поняла, что хочет увидеть Русса, а потом, когда ей стало ясно свое желание, то стала успокаивать себя: просто мне хочется еще раз напоследок увидеть его, попрощаться с ним — и не больше. Я останусь верной Добрану, мы обязательно с ним поженимся и станем жить дружно, в согласии, потому что с таким замечательным человеком жить по-иному невозможно.

Русса она не встретила ни в этот, ни в последующие дни. Он в это время пропадал на лугах, где проходили последние приготовления к походу. Дел было невпроворот, он крутился, как белка в колесе, а по вечерам они гуляли с Зареной. С ней ему было легко и просто, не то что с Луциллой или Велиной, когда надо было придумывать разговор и постоянно опасаться, что скажешь что-нибудь не так. С Зареной они болтали обо всем и ни о чем, встречи их были дружескими, в крайнем случае, Русс не придавал им особого значения.

— Тебе, наверно, мои парни проходу не дают, — сказал он ей однажды шутливо. — Как же, одна среди тысячи здоровенных молодцев!

— Больно они мне нужны! — отмахнулась она. — Мне и одной хорошо!

— И никто замуж не зовет? — не сдавался Русс.

— Зовет, — усмехнулась она. — Даже очень настойчиво приглашает.

— И кто же?

— Помнишь, который на деревянных мечах меня победил?

— А, Всеслав!

— Вот он. Только не очень-то он мне нужен. Сегодня снова лез, прогнала я его.

— Ишь ты, какая гордая!

— Да вот такая!

Так шли они однажды вечером по улице, как обычно разговаривали. И вдруг впереди он увидел Велину. У него будто оборвалось все внутри. Он не видел ее с того дня, как поссорились, думал, забыл, а тут не мог оторвать от нее взгляда. Она тоже увидела его, кровь бросилась ей в лицо, но она пересилила себя, наклонила голову и быстро прошла мимо. Русс стоял на месте, будто остолбенел. Его о чем-то спрашивала Зарена, но он не понимал вопросов.

Наконец очнулся, непонимающе взглянул на нее. На глазах Зарены были слезы.

— Ты любишь ее? — спрашивала она. — Отвечай, ты любишь ее?

— Не знаю, — наконец разлепил он губы.

Она сжала кулачки и отчаянно, ненавистно выпалила ему в лицо:

— Презираю! Еще раз встречу, убью и тебя, и ее!

И убежала за угол.

Больше она на военные учения не являлась, будто пропала. Русс о ней ни разу не вспомнил. Мысли его были заняты Велиной, он понял, что не забыл ее, что по-прежнему любит и был несправедлив к ней. Он решил встретить ее и поговорить, чем бы ни закончился их разговор.

Подготовка к походу была закончена, Воимир пригласил Русса и его сотских к себе во дворец для беседы. Собрались в трапезной, на столе стояли еда и квас.

— Выступаем через три дня, — сказал Воимир, когда все расселись. — Я получил сообщения от князей Могуты и Добрана, их войска выдвинутся на днях с таким расчетом, чтобы вам всем вместе соединиться у Радигоша, племенного центра Лютичей. Там общее руководство передается в руки Русса, он отвечает за действия объединенной рати.

Он оглядел всех долгим взглядом, остановился на Руссе:

— Русс, еще раз тебе наказ: сделать все, чтобы не было кровопролития. Кровь порушит все дело объединения славян. Если Лютобор запрется в крепости, на приступ не идти, а брать измором. В столице не столь большие запасы продуктов, у них плохо с водой, потому что берут они ее из речки, а пути к ней легко перерезать. Так что вы должны проявить выдержку и терпение, и победа будет в ваших руках.

Они еще поговорили о некоторых вопросах, которые возникли при подготовке похода, а потом принялись за ужин. Первым из-за стола вышел князь, потом стали расходиться остальные.

Русс покинул трапезную в числе последних, и тут же в коридоре увидел Велину. Может, ему показалось, что она ждала его и, увидев, пошла навстречу. А может, она только что вышла из своей светлицы и встреча была случайной. Да ему и неважно было, как это произошло на самом деле. В коридоре горел лишь один факел, и в свете его глаза Велины показались ему огромными и страшными своей притягательной силой. Он видел только их, они влекли его к себе, и он шел к ним в сладостной покорности. Пока он подходил к ней, время показалось ему вечностью.

Приблизившись, они бросились в объятия друг к другу и так долго стояли, не сказав ни слова. Потом она легонько освободилась и, взяв его за руку, завела в свою светлицу. Здесь они сели на скамейку и снова отдались объятиям и поцелуям.

Когда сумасшествие стало проходить, она прошептала:

— Как ты мог подумать про меня…

— Да, я дурак, совершенный балбес…

— Мне Евона только друг. Друг детства…

— Я это потом понял…

— Но разве можно так ревновать безо всякой причины?

Можно, хотел он сказать, потому что в моей жизни была Луцилла. Но я тебе о ней никогда не расскажу, потому что и сам хочу забыть о ней раз и навсегда.

И он ответил:

— Видно, я сильно тебя люблю.

— Я тебя тоже сильно люблю, но ведь не ревную?

— Любишь, а собираешься выйти за другого…

— Ты знаешь об этом?

— Весь город говорит.

— Я никогда за Добрана не выйду.

— Это правда?

— Да. Свадьбе не быть.

— Так, значит, мы…

— Да, да, поженимся. Если отец будет против, ты умыкнешь меня, но мы будем вместе, обязательно вместе всю нашу жизнь!

Русс ушел от нее, когда пропели первые петухи. Потом они встречались урывками, потому что много времени уходило у него на подготовку к походу. Провожая его, Велина вновь сказала:

— Береги себя, возвращайся живым. Когда все уладится, я буду говорить с отцом о нашей свадьбе.

Войска ушли, а Велина осталась со своими мыслями и воспоминаниями. Сначала она думала о Руссе, об их совместном будущем. Потом ее думы перекинулись на Добрана. И чем больше она думала о нем, тем больше ею овладевало беспокойство, чувство неловкости, что она так жестоко и несправедливо поступила. Она вспомнила его по-детски наивное выражение лица, доверчивый взгляд, робкие поцелуи, несмелые признания в любви, и ей становилось стыдно, что она увлекла совсем неопытного юношу, смутила его душу и подала напрасные надежды. «Надо, надо это исправить, — твердила она себе. — Надо быть честной с ним до конца, чтобы он не надеялся на меня, не рассчитывал на брак со мной. Поэтому единственным правильным шагом будет, если я извещу его о том, что отказываюсь от своего обещания выйти за него замуж».

Велина вызвала к себе одного из своих слуг, Дубыню, отличавшегося хорошей памятью и исполнительностью, и сказала:

— Поедешь с моим заданием к князю словен Добрану, разыщешь его, где бы он ни был, и передашь ему слово в слово следующее: «Княжна Велина очень сожалеет, но вынуждена взять свое слово выйти за тебя замуж обратно, потому что намерена соединить свою судьбу с Руссом». Повтори.

Дубыня повторил слово в слово, и она отпустила его. Он быстро собрался и отправился в путь.

Первым к Радигошу подошли войска под командованием Русса; в них входила бодричская дружина и рать племени гаволян. На другой день явились полки Добрана. Обложив город, Русс вызвал на переговоры Лютобора. Тот прислал вместо себя воеводу Ратшу, подчеркнув тем самым пренебрежение к своему противнику. Русс не показал вида, что задет таким отношением к себе, принял воеводу в своем шатре и велел передать князю, что объединенные войска пришли под его столицу с одной целью: пригласить его присоединиться к союзу всех славянских племен. Ратша, крепыш с умным, вдумчивым взглядом, молча кивнул головой и отбыл в крепость.

— Согласится Лютобор, некуда ему деваться, — сказал Добран, который присутствовал при встрече. — Раза в три превосходят наши силы. Надо совсем не иметь разума, чтобы решиться на противостояние. А, главное, ради чего? Не отнимают же у него независимость и самостоятельность, а лишь предлагают присоединиться к договору о соблюдении мира между славянскими племенами.

Добран вернулся к своим войскам, некоторое время прохаживался по лагерю, делал замечания десятским за непорядок, а потом вошел в свой шатер, прилег отдохнуть. Он уже стал дремать, когда к нему заглянул один из охранников, сказал:

— Князь, к тебе посланник от бодричской княжны Велины.

Добран вскочил с лежанки, обрадованный известием.

Вошел Дубыня, поклонился князю. Добран спросил в нетерпении:

— Как она там? Здорова ли? Что за важное известие передает?

Дубыня откашлялся, ответил:

— Велела моя княжна передать тебе, князь, такие слова: «Княжна Велина очень сожалеет, но вынуждена взять свое слово выйти за тебя замуж обратно, потому что намерена соединить свою судьбу с Руссом».

— Что, что? — меняясь в лице, переспросил Добран. — Ты ничего не напутал?

— Нет, князь, все сказал верно. Княжна и выбрала меня посланником потому, что обладаю крепкой памятью и хорошо запоминаю те слова, которые велят передать.

— И она так прямо и сказала, что соединит свою судьбу с Руссом?

— Да, князь. Именно с Руссом.

Добран чуть помолчал, буркнул:

— Хорошо, иди.

Оставшись один, князь долго ходил из одного угла шатра в другой. Он никак не мог понять причину такого коварства княжны. Ведь только что они вместе гуляли по окрестностям Вышковца, она ласково и влюбленно смотрела на него, он целовал ее, была намечена свадьба… И вдруг — он отвергнут! Отвергнут нагло, без объяснений, в нарушение всех обычаев и приличия. Тем самым нанесено оскорбление ему, его роду, всему племени. Простить такую обиду нельзя! Он не какой-нибудь там селянин или горожанин. Он — князь, и он на деле докажет, что может постоять за свою честь!

Через час его гонец мчался в Радигош к князю Лютобору.

Утром другого дня Русса разбудил дружинник:

— Князь, вставай. Из Радигоша выходят войска!

Русс быстро вскочил, вышел из шатра, увидел: из раскрытых крепостных ворот в боевом порядке, с развернутыми знаменами и трубными звуками в полном вооружении выходила рать. Что задумал Лютобор? Вступить в бой с противником, втрое превосходящим его силами, было бы безумием, а Лютобор был разумный человек, хотя и вспыльчивый и горячий. Показать свои рати, их боеспособность и выторговать на переговорах какие-то особые условия для себя? Так можно бы и без этого попытаться, а уж потом выводить из крепости свои войска… Впрочем, что гадать, скоро будет все известно.

Между тем войско Лютобора стало развертываться в боевые линии. Э, да он готовится к сражению! Русс приказал трубить военный сбор и стал выстраивать рати, в душе продолжая считать, что Лютобор не пойдет на такой безрассудный поступок, остановится на полпути и начнет переговоры.

Русс обернулся и посмотрел на войска князя Добрана. Там тоже зашевелились, забегали, стало быть, Добран понял намерение лютичского князя и готовится дать ему отпор.

Русс наблюдал за действиями своих войск. Особенно ему нравилась быстрота, с которой построилась его дружина. Месяцы ежедневных учений не прошли даром. Ровный строй по десяткам, сотням, без лишней беготни и суеты. Не то что рать гаволян: стоят толпой, кому где вздумается, будто пришли на вече поговорить о текущих делах, а не на битву.

Оба войска выстроились друг перед другом, готовые к смертельной схватке. Но, может, Лютобор еще передумает?

Вдруг к Руссу подскакал один из сотников, крикнул поспешно:

— Великий князь, смотри, что творит Добран!

Русс оглянулся, и у него мороз пошел по спине. Словенское войско выстроилось у него в тылу и начало медленное движение, нацеливаясь ударить ему в спину.

— Он что, с ума сошел? — вне себя вскричал Русс, вскочил на коня и понесся навстречу вооруженной лавине.

Оттуда выскочил всадник, кинулся ему наперерез. В нем он узнал Добрана. Князь, немного не доскакав до него, поднял своего коня на дыбы и прокричал:

— Остановись, Русс, если голову не хочешь потерять!

— Что случилось? Почему ты стал изменником? — в негодовании спросил Русс.

— Это плата за оскорбление, которое ты нанес мне и моему роду! Оно должно быть смыто кровью!

— Какое оскорбление? Мы только вчера мирно беседовали с тобой у меня в шатре!

— Забыл про бодричскую княжну? Забыл про Велину?

И тогда Русс понял все. Он молча развернул коня и поскакал обратно, на ходу пытаясь найти выход из той ловушки, в которую попало его войско. Спасти его могло только быстрое перестроение и немедленное, решительное наступление. Надо развернуть дружину навстречу Добрану, а рать гаволян бросить на Лютобора. И наступать, наступать первому, наступать смело, отчаянно, всеми силами, чтобы сокрушить противника, не дать ему сдавить его войска! Только в этом спасение, только так можно вырваться из железных объятий противника!

Дружина быстро выполнила его приказ и быстрым шагом направилась навстречу словенам; воевода гаволян повел свои отряды на лютичей. Началось ожесточенное сражение.

Русс метался между своей дружиной и отрядом гаволян. Он видел, как умело сражаются его дружинники. Они надежно держали строй; на место погибшего из глубины построения тотчас заступал другой воин; действовали они короткими римскими мечами, которые в тесноте были более эффективны, чем длинные; по команде десятников первая линия бойцов уходила назад, и тотчас на ее место заступала вторая, потом третья, четвертая, а потом снова первая, вторая, третья, четвертая… Русс видел, как перемалывали его воины силы противника, прокладывая себе дорогу. Еще немного, и враг не выдержит удара, дрогнет и побежит… Как там назади, у гаволян?

Гаволяне пока держались, Русс видел, как на белом коне метался Лютобор, подбадривая своих соплеменников, однако все усилия его были напрасны. Еще чуть-чуть, еще немного, еще чуть попридержать его, не дать ударить в спину дружины!..

Наконец дружина прорвала центр обороны словен, разорвала их линию надвое и погнала перед собой. Русс облегченно вздохнул. Угроза полного окружения и уничтожения его войска миновала, можно было пару сотен дружинников перекинуть против Лютобора. Он повел их обходным путем и ударил вбок войску лютичей, стремясь отрезать их от города. Лютичи стали пятиться, а затем начали втягиваться в крепостные ворота.

Русс не стал преследовать противника. Ему было не до этого. Воины были измучены до предела. Положив погибших на телеги и захватив раненых, он двинулся в сторону Вышковца.

Русс шел пешком, ведя за собой коня. Так легче думалось. А размышлять было о чем. Все было продумано, просчитано. Ничто, кажется, не мешало созданию единства славянских племен. И вдруг одним разом все рухнуло. Из-за простой случайности. Из-за того, что встреча его с Велиной произошла три-четыре дня назад, а не неделей позже. Нет, он не кается и никогда не будет сожалеть о том, что произошло тогда, в светлице Велины, это останется в его сердце навсегда, он будет верен этой встрече, он никогда не откажется от Велины, их пути соединились, и теперь навечно. Но кто бы мог подумать, что любовная встреча может повлиять на жизнь племен, что развернет их судьбу в совершенно другую сторону, нежели намечали их правители?..

Как обернется сражение у Радигоша для него, Русса? С одной стороны, он не выполнил указания Воимира добиться победы бескровным путем, но это произошло не по его вине. Кто мог предполагать, что Добран перейдет на сторону Лютобора?.. К тому же, несмотря на то, что противники заманили его в ловушку, он, благодаря выучке дружины, сумел предотвратить разгром войск и вывести их с наименьшими потерями. Должны же в конце концов оценить его полководческие способности!..

А что оценка его действий будет неоднозначной, он не сомневался, потому что и сам не знал точно: добился он победы или потерпел поражение? Вроде бы разогнал войска словен и вогнал в крепость рать лютичей. Но поставленной цели — добиться единства славянских племен — он не достиг, стало быть, все потери прошли впустую…

Жители города встретили возвращение войска глубоким молчанием. Только изредка раздавался женский плач и причитания, это жены и матери оплакивали убитых или сокрушались при виде раненых.

Воимир встретил Русса на крыльце своего дворца, долго молча смотрел на него, затем произнес глухим голосом:

— Пойдем в горницу, расскажешь, как было.

Круто повернулся и ушел в дверь. Русс двинулся вслед за ним.

В горнице сели за стол друг против друга. Воимир, не глядя ему в лицо:

— Слушаю.

Русс рассказал все как было.

Воимир выслушал не перебивая, спросил отрывисто:

— И почему же Добран изменил?

Русс отвел глаза в сторону, ответил:

— Не ведаю о том.

— А я знаю! — хлопнул по столу Воимир. — Добрана мы встретили честь по чести, ожидалась свадьба, а ты тут шашни устроил с моей дочерью! Мне только что доложили, как вы миловались! И чем обернулись ваши шуры-муры? Сотнями раненых и убитых, раздраем между племенами! И ты ни о чем не ведаешь? Ее я уже запер в светлице, пусть посидит с полгодика, подумает, как хвостом вертеть. А тебе я так скажу: скатертью дорога! Вон из стольного города на все четыре стороны!

Вид Воимира был страшен. Если бы Русс что-то ему возразил, он, возможно, бросился на него с мечом. Но Русс покинул горницу, а выйдя на улицу, взял под уздцы коня и побрел к крепостным воротам. Он знал, что теперь ему путь один — в родовое селение к отцу и матери, что будет он призван к князю только во главе родового воинского отряда в случае какой-нибудь войны, а что касается Велины, то о ней он боялся думать…

— Ну что, великий князь, свергли тебя с престола? — раздался рядом шутливый голос, и Русс увидел Могуту. — Долго бушевал Воимир?

— Нет. Просто выгнал — и все.

— И того достаточно. Так куда теперь лыжи направил?

Русс неопределенно махнул рукой.

— Красноречивый ответ.

Могута пошел рядом с ним. Изредка поглядывал на него веселыми глазками.

— Значит, между двух огней попал?

— Было такое.

— Как же удалось вырваться?

— Дружина спасла. Недаром месяцы траву на лугу топтали.

Могута крякнул, долго молчал.

Наконец сказал:

— Пойдешь ко мне. Дам я тебе для начала тысячу воинов, будешь с ними заниматься. А потом, как средства накоплю, работы прибавится. Согласен?

— Конечно.

— Ну вот и хорошо. Прямо сейчас и отправимся. Хорошее дело следует продолжить.

IV

Хотя войскам лютичей и пришлось отступить в город, хотя Русс и сумел выскользнуть из ловушки, Лютобор чувствовал себя победителем. Не удалось заставить его встать в подчинение к другим князьям, связать себя договором. По-прежнему оставался он вольным и свободным вождем своего племени, мог поступать так, как хотел, как указывали ему вековые обычаи.

Согласно своей широкой натуре, приказал он выкатить на улицы бочки с пивом, вынести закуски, а сам отправился в свой дворец. На крыльце его встретила княгиня Херта, маленькое, хрупкое существо. Происходила она из племени лангобардов. Удивительной была ее судьба. Много лет назад отправился он в набег на германские земли. Это был один из многих разбойничьих набегов, которыми изобиловала жизнь того времени: то германцы нападут на славянские поселения и пограбят, то славяне пройдут огнем и мечом по территории германских племен, возвратясь с награбленным имуществом, скотом и рабами. Почетное дело тогда было — грабеж! Так случилось и на этот раз. Избрали лютичи обходной путь по труднопроходимым лесам и дебрям и вырвались на простор, где среди лугов и пашен стояли дома лангобардов. Жители в панике бросились в разные стороны, некоторых рубили без жалости, иных захватывали в плен и уводили, из помещений вытаскивали что можно.

Дома лангобардов были длинные, наполовину зарытые в землю, на крышах иных росла трава и по ним гуляли козы и овцы. Они не интересовали Лютобора. Он выбрал высокое строение, которое говорило о богатстве хозяина. В длинном помещении, с подпиравшими крышу столбами, стояли резной стол, укрытые коврами скамейки и лавки, на стенах висело дорогое оружие, нарядная одежда. Он уже кинулся подбирать, что подвернется под руку, но тут заметил забившуюся в угол девушку. Она большими глазами со страхом смотрела на него. Сначала он не обратил на нее внимания, но потом вдруг подумал, что здание могут поджечь и она погибнет в пламени. Бросив вещи, Лютобор подскочил к ней, поднял на руки. Она была легкой, как пушинка. Девушка слабо пискнула и сжалась, в глазах ее застыл ужас. А у него почему-то сердце зашлось от жалости.

— Не трону тебя, глупышка, — пробормотал он ласково и вынес ее наружу. Там при солнечном свете хорошо разглядел ее лицо. Оно было маленькое, почти детское, с огромными голубыми глазами, очень милое. И вновь волна нежности затопила его грудь.

Не выпуская ее из рук, он прошел к своим коням, усадил на одного из них. И не тянуло уже идти в селение заниматься грабежом, а хотелось стоять рядом с этим дивным, робким, беззащитным существом и охранять ее от напастей.

По возвращении поселил он ее в одной из светлиц своего дворца, приставил служанок и строго-настрого приказал заботиться и ухаживать за ней и беречь пуще глаза. Сам он часто забегал к ней, носил подарки, дарил драгоценности, но она дичилась и не отвечала на вопросы, не хотела вступать в разговор. Только через полгода своим участием и вниманием сумел он растопить ее сердце, потеплели ее глаза, приветливым стало лицо.

Ему было тогда двадцать лет, он не был женат, родители прочили ему невесту из семьи вождя какого-нибудь племени. Теперь подобные разговоры он не хотел слушать. Через полгода они поженились, и Херта стала княжной племени лютичей.

Он души в ней не чаял. Маленькая, хрупкая, она вызывала в нем необыкновенную нежность, он любил ее до самозабвения, а, оставшись наедине, брал на свои могучие руки и носил по спальне, находя в этой забаве истинное наслаждение.

К удивлению всех, после свадьбы она взяла над ним большую власть. Если раньше он не терпел советов, а тем более противоречий, то теперь прислушивался к ее словам и часто поступал так, как она хотела. Правда, и Херта проявляла сдержанность и не лезла постоянно со своим мнением. Она долго приглядывалась к его поступкам, прислушивалась к тому, что он говорит, а потом, улучив удобный момент, высказывала свое суждение, и, как правило, он с ней соглашался. С людьми он стал более сдержанным, реже взрывался в гневе, и окружающие прониклись к ней большим уважением.

И теперь она стояла на крыльце и ждала его. Увидев супругу, Лютобор соскочил с коня, быстрым шагом подошел к ней, поднял и закружил на месте:

— С победой поздравляй мужа, Херта! Отстояли мы свою самостоятельность!

Потом поставил на площадку и повел во дворец, где слуги сбивались с ног, накрывая на стол питье и яства.

Не успели как следует отметить победу, как с юга пришло известие о вторжении лангобардов. Лютобор сразу разослал гонцов по родам, чтобы старейшины снаряжали своих воинов и направляли в Радигош. По привычке ни к кому за помощью обращаться не стал, надеясь только на свои силы.

Понял свою ошибку, когда на подступах к стольному городу увидел войско лангобардов. К Лютобору подъехали озабоченные сотники. Один из них, старый и опытный Дорож, высказал их общее мнение:

— Отступать надо, князь, и просить поддержки других племен.

— Это что, сдавать без боя Радигош? — тотчас вспылил Лютобор.

— Другого выхода не видим.

Лютобор приподнялся на стременах, огляделся вокруг и твердо заявил:

— Дадим бой здесь!

Войско выстроилось в боевую линию. На белом коне Лютобор поскакал перед бойцами, выкрикивая:

— Лютичи! Недаром мы зовемся лютыми воинами! Одним напором сметем врагов с нашей земли!

— А-а-а-а-! — гремело в ответ.

Лютичи славились среди других племен своей воинственностью. Их удар был страшен, воины бились яростно и неистово. Среди них из одного края в другой на белом коне, в белом плаще метался Лютобор, вдохновляя и подбадривая бойцов, и они творили чудеса. Центр лангобардов дрогнул и подался назад, следом был сломлен их левый край. Только удар запасных войск сумел восстановить положение, а затем лангобарды стали наращивать силы и медленно, но неуклонно теснить лютичей. Не помогали ни геройство сотников и десятских, бросавшихся в самое пекло сражения, ни брошенная в последний момент личная дружина князя. Сказывалось огромное численное превосходство противника, который стал охватывать оба крыла лютичей свежими отрядами.

Когда стало ясно, что больше не устоять, Лютобор приказал отступать. Лютичи пятились медленно, отражая нападения неприятеля, иногда сами устремлялись вперед и наносили урон, держа врага в постоянном напряжении. Поняв, что не удастся обратить противника в бегство, лангобарды постепенно ослабили напор, а потом и вовсе остановились. Это произошло еще и потому, что на поле боя пала темнота.

Всю ночь войско брело по бездорожью, чтобы уйти от неприятеля. Направление определяли по звездам. Воины чуть не падали от усталости, но все знали, что необходимо оторваться от противника и укрыться за стенами Радигоша — только в этом их спасение.

Жители стольного города мужественно встретили известие о неудаче войска. Тотчас воины были разобраны по домам, накормлены и уложены на отдых. Без понуканий люди пошли к крепостным стенам и стали готовиться к обороне: выносили котлы для кипячения воды и смолы, рубили и таскали хворост и дрова для костров, укладывались камни для бросания в неприятеля… Лютобор ходил среди них, заговаривал, отвечал на вопросы, поддерживал воинственный дух. Сам он чувствовал себя бодро, будто и не было ожесточенного сражения и тяжелого ночного перехода; откуда брались силы, он и сам не знал да и не задумывался над этим, столько сразу навалилось на него забот, и он повсюду поспевал, всюду оказывался вовремя.

Лангобарды подошли к вечеру, не спеша расположились недалеко от города, поставили палатки и шалаши, зажгли костры и стали готовить ужин. Конечно, их воины сейчас рыщут по окрестным селениям, угоняют скот, грабят и убивают жителей, забирают в плен, чтобы продать римским купцам в рабство… Лютобор скрипел зубам в бессильном бешенстве, когда думал об этом, и старался отвлечь себя от горестных дум напряженной работой.

Наутро группа нарядно одетых всадников стала объезжать крепостные стены. Они ехали не спеша, останавливались и о чем-то совещались. Люди на стенах внимательно наблюдали за ними. Это военачальники лангобардов во главе со своим конунгом оценивали достоинства и недостатки крепостных стен и башен и намечали, по каким направлениям бросить воинов на приступ.

Однако, вопреки ожиданиям, лангобарды на приступ не пошли. Они плотно окружили город, а, главное, возвели на отмели двойную стену из врытых в песок заостренных бревен и посадили за ними крупный отряд своих воинов. Тем самым они отрезали город от реки. Может, конунгу было известно раньше или кто-то из предателей сообщил, что в колодцах недостаточно воды и жители берут ее в основном из реки. Но то, что враги действовали целенаправленно, со знанием дела, не вызывало у него никаких сомнений. Тотчас ввели строгий учет за потреблением воды, поставив возле колодцев воинов; жители вынуждены были забить почти весь скот; правда, это дало много мяса, тем более что наступали холода и его можно было хранить длительное время.

Наступила зима, порой шел снег, его собирали, расходовали на питье. Но потом установились ясные дни, а колодцы пустели, воды постоянно не хватало, люди страдали от жажды.

Дорож как-то сказал Лютобору:

— Надо пробиваться к реке, иначе без воды не выстоим.

Лютобор и сам понимал, что без реки оборонять город невозможно. И как предков угораздило возвести столицу так неудачно? Но теперь положение не исправить, город не перенесешь на новое место, надо исходить из того, что есть.

Стали готовиться к вылазке. На телеги погрузили бочки, создали группу, которая должна была выкопать бревна и выбросить их в реку. Основные силы направлялись на уничтожение лангобардов, засевших за бревенчатой оградой. Стали ждать лунной ночи. Наконец она настала. Лютобор с вечера предупредил всех участников вылазки, усилили охрану крепостной стены на случай, если враги попытаются воспользоваться моментом и прорваться в город с другой стороны. Когда наступила полночь, дал команду начать боевые действия.

Неслышно открылись крепостные ворота, и из них молча вышли первые отряды бойцов; со стен были сброшены лестницы и веревки, по ним быстро спускались вооруженные люди и бегом направлялись к вражеским укреплениям… И вот уже частокол, на него полезли напористо, с ожесточением.

То ли часовые проспали, то ли поздно были предупреждены лангобарды о нападении, но сопротивление отряда было быстро сломлено, немногим удалось спастись бегством. Заработали ведра, бочки были наполнены, их повезли в крепость; легко вырыли бревна, их бросили в воду, они медленно потекли по течению.

Едва управились, как явились лангобарды. Завязалась ожесточенная схватка. В азарте враг полез вслед за лютичами на стены, кое-где взобрался на площадку, силы прибывали. Может, и удалось бы лангобардам закрепиться и прорваться в город, но не хватало лестниц, поэтому приступ захлебнулся.

Лютобор и его военачальники рассчитывали, что напуганный разгромом конунг не решится поставить новый частокол из бревен, но укрепление на берегу реки было восстановлено, за ним засел еще более крупный отряд, а к нему с той и с другой сторон были ближе подвинуты основные силы, которым вменялось пресекать попытки лютичей прорваться к реке.

Через месяц колодцы опустели, положение стало безнадежным. В самом начале осады Лютобор послал за помощью к Добрану, но гонец вернулся ни с чем. Ему сообщили, что князь уехал на охоту в дальние леса и отыскать его нет возможности. Больше помощи ждать было неоткуда.

На Лютобора жалко было смотреть. Он не спал ночами, пытаясь найти какой-нибудь выход из положения, потерял аппетит и страшно похудел, из темных глазниц отчужденно смотрели на мир воспаленные, лихорадочно блестевшие глаза; окружающие боялись подходить к нему.

Только Херта оставалась возле него.

Как-то, улучив момент, она сказала:

— Тебе надо повидаться с великим князем Руссом.

Он ничего не ответил, но она по его настороженному виду поняла, что он ее слова услышал и запомнил.

Наконец, видя, что люди от жажды начинают умирать, Лютобор приказал начать переговоры. Сам в стан лангобардов не поехал; за него условия мира обговаривал Дорож. А они были жестоки: лютичи вынуждены были платить с каждого двора по десять унций серебра, держать у себя в столице лангобардского наместника и не вступать ни с кем в союзные отношения, не воевать, не заключать мира без разрешения конунга. Такого унижения гордое и воинственное племя в своей истории не знало никогда.

V

— Ну, невольница, можешь выходить на свободу! — весело проговорил Воимир, открывая дверь светлицы. — Хватит с тебя, насиделась в одиночестве!

Неделю продержал он Велину взаперти, лишь служанка приходила к ней, приносила еду и питье и убиралась. Думал, месяцы протомит, так осерчал на нее за своевольство. Однако был князь горяч, но отходчив. Жаль стало родное дитя. И когда во дворце начался очередной пир, не выдержал, взял ключ и отомкнул замок.

Велина сидела у окна и вышивала. Воимир подошел к ней, рассмотрел рисунок.

— Ишь ты, красные розы — цветы любви! — проговорил он снисходительно. — Уж не Руссу ли предназначены?

— Может, и ему! — непримиримо ответила она.

— О Руссе забудь, — строго сказал он. — Я его изгнал из столицы, думаю, к отцу с матерью подался, больше некуда. Отвоевался. Теперь ему за сохой и плугом ходить да по лесам за зверьем скитаться. Ни на что другое не годится.

Воимир прошелся по светлице, продолжал:

— Любовь — явление временное. Приходит — уходит. Я за свою жизнь сколько раз влюблялся — и не упомню. Думаешь, все, лучше и краше не найду. А проходит какое-то время, другая встречается. И снова охи-вздохи, без любимой свет не мил, она одна во всем мире… Так и с тобой, скоро сама над собой смеяться будешь, поверь мне…

Спохватился:

— Да что я, старый дурак, рассусоливаю перед тобой? Вставай, собирайся и на пир. Подруги там заждались тебя, парни, думаю, соскучились!

На пир она не пошла, а на другой день отправилась гулять по городу, потому что действительно соскучилась по людям, по вольному воздуху, по тому, что всегда окружало ее раньше. Навстречу Скрынь, все тот же замкнутый, с испытующим взглядом из темных глазниц. Она тотчас решила узнать от него что-то про Русса.

— И почему ты ходишь по городу без своего начальника, где ты его бросил? — шутливо спросила она его.

— Ты говоришь про Русса?

— А кто еще тобой верховодит?

— Скажи, верховодил. Нет Русса и не знаю, где.

— Даже тебе не сказал, куда уехал?

— Как в воду канул.

— И тебе не хочется его сыскать?

— Для чего?

— Ну да, я забыла. Друзей у тебя нет. У тебя только нужные люди.

Скрынь пропустил ее слова мимо ушей, задал вопрос:

— Куда собралась? Может, по пути?

Велине надоело одиночество, хотелось общения, поэтому ответила:

— По пути, если хочешь прогуляться.

— Посмотреть людей?

— И себя показать.

Они засмеялись, пошли рядом.

— Помнишь, возле этого дома мы играли в дочки-матери? — обратился он к ней. — Мне так не хотелось, было так скучно, но я все равно не уходил.

— Почему скучно? По-моему, была интересная игра.

— Для девчонок. А нам подавай что-нибудь про войну.

— И почему не сбежал?

— Из-за тебя. С тобой хотелось побыть. Мне ты уже тогда очень нравилась.

— Глупенькие еще были. Ничего не понимали.

— Неправда! Я на тебя уже тогда заглядывался.

— А я даже не замечала.

— Тогда — ладно. Но сегодня чем я для тебя плох?

— Я Русса люблю.

— Русс далеко.

— А разве нельзя любить на расстоянии?

— Что толку? Наверно, уехал в свое селение и забыл про тебя.

— Может быть. Но я о нем постоянно думаю.

— Не понимаю людей, которые занимаются пустым делом. По-моему, в каждом случае надо добиваться результата.

— Я для тебя тоже — результат? — сощурив глаза, глянула она на него.

— Ну не надо так упрощать. Только думаю, мы с тобой были бы стоящая пара.

— Может быть. Но я тебя не люблю.

— Полюбишь. Не явится годок-второй в столицу Русс, поскучаешь одна и придешь ко мне.

— Однако ты очень самоуверенный!

— Иначе ничего не добиться.

Снова они встретились примерно через неделю. Скрынь был явно чем-то озабочен, но взгляд у него был загадочный и довольный.

— И чего цветешь, как майская роза? — спросила она его.

— Завтра уезжаю.

— Далеко?

— Князь Могута приглашает.

— С чего бы это?

— Воинов его обучать. Хорошую плату назначает.

— И чему ты их научишь?

— Как чему? Римскому строю.

— Сам-то хоть его знаешь?

— У Русса научился.

— У Русса… Кстати, так и не слышно, где он?

Глаза Скрыня метнулись в сторону, чуть помедлив, он ответил:

— Пока нет.

— Ну счастливо тебе.

— И тебе тоже.

Как-то заявился Могута. Сразу дворец наполнился шумом, весельем, всюду слышался его громоподобный голос. Люди заулыбались, повеселели. За обеденным столом он упрекнул Воимира:

— Проезжал я мимо лугов, где шли военные учения твоих дружинников. Ни палаток, ни людей. Только круги для стрельбы да чучела одиноко стоят. Ты что, отказался от боевой выучки своих воинов?

— Сколько можно одним и тем же делом заниматься? Усвоили основное и хватит. Я даже Русса прогнал.

— А я вот, наоборот, своих дармоедов заставляю учиться. Правда, сейчас холодно, в палатки селить не стал, они из дома ходят на луга. Занимаются строевой подготовкой и изучают приемы боя. Потому что такой боец десяти необученных стоит.

— И занятия ведет Скрынь? — встряла в разговор Велина.

— С какой стати? Он в римской армии не служил. Тот же Русс и руководит.

— Значит, я Русса выгнал, а ты подобрал? — недовольно проговорил Воимир.

— Почему — подобрал? Его вече избрало великим князем, он и до сих пор у нас величается великим князем.

А Велина подумала: «С какой стати надо было врать Скрыню? Почему он умолчал, что знает, где Русс?»

Несколько дней она ходила задумчивой, а потом пошла к Евоне. Евона был другом детства. Всегда на улыбочке, всегда приветлив. Ни разу не видела Велина, чтобы он с кем-то поругался, повздорил. Охотно откликался на просьбу, старался всем услужить. Редкостным характером обладал Евона. Зря тогда Русс приревновал его к ней. С малолетства дружил Евона с соседкой Надеждой, и, кажется, в последнее время у них дело шло к свадьбе.

Евона оказался дома.

— Евона, миленький, как я рада, что тебя застала. Ты куда-то пропал, я тебя столько дней не видела!

— Что-то ты сегодня очень ласковая, настоящая лиса, — ответил он, как всегда улыбаясь. — В любовных делах, наверно, увязла, помочь надо?

— Ой, как надо! Выручай, иначе пропаду!

— Так я и поверил. С твоей-то находчивостью и решительностью — и пропасть!

— Не знаю, не знаю… Но у меня маленькая просьбочка к тебе.

— Говори, что делать.

— В племя гаволян надо съездить.

— Ого! Ничего себе — маленькая…

— Всего-навсего пару слов на ушко шепнуть одному человеку.

— Нетрудно догадаться — кому. А что, Русс уже у гаволян?

— Его Могута к себе пригласил.

— И что ему передать?

— Чтобы на праздник Святовита умыкнул меня.

Умыкание, или похищение невесты, было одним из брачных обрядов у древних славян. Совершалось оно на игрищах нескольких селений и обязательно по согласию девушки. Происходило это в тех случаях, когда родители почему-либо были против брака. Это не приводило к враждебности родов. Наоборот, на другой день жених семье невесты преподносил вено — какой-то ценный подарок, чаще всего корову или несколько овец, после чего игралась свадьба по обычаям предков.

— Отец против вашей свадьбы?

— Он выгнал Русса из столицы.

— Дела-а-а… Была бы жива мать, она наверняка заступилась.

— Что поделаешь, уже пять лет как ее нет…

— Хорошо, я согласен.

— Праздник на носу. Надо срочно ехать.

— Завтра и поеду.

— Только захвати с собой друзей. Дорога опасна. Разбойники и лихие люди балуют по лесам, шайки германцев прорываются…

— Ничего со мной не случится.

— И все же. Я не прощу себе, если ты пострадаешь из-за меня.

— Ладно. У меня есть верные друзья.

И потянулись томительные дни ожиданий. Она чувствовала себя как натянутая тетива лука. Ей порой казалось, что все выйдет, как она задумала, что Руссу удастся ее умыкнуть и тогда они заживут счастливой семейной жизнью… Тогда она ходила веселая, будто светилась изнутри, и отец подозрительно спрашивал:

— И чего ты сияешь, как блин на сковородке?

А порой на нее находила тоска и она места себе не находила. Вдруг Евона где-нибудь сгинул в пути? Или Русс разлюбил ее и встречается с какой-нибудь красавицей из соседнего племени?.. Да мало ли что может случиться, в голову порой не приходит, и не подумаешь на такое… И она забивалась в угол и замирала, сдерживая рыдания…

Наконец явился Евона, подмигнул:

— Готовься. Русс в моем доме остановился.

У Велины вдруг ослабли ноги, она побледнела и жалко взглянула на Евону. Тот заметил ее волнение, усмехнулся:

— До вечера доживешь?

Четырехликого Бога Богов Святовита западные славяне почитали наряду с Перуном, Даждьбогом, Стрибогом, Макошью и Ладой, праздник его отмечали 14 вересеня (14 сентября), когда ушедшее лето еще дарило солнечные теплые денечки, когда завершался сбор урожая, игрались первые свадьбы… День на этот раз выдался на славу. К обеду горожане и жители окрестных поселений потянулись на луг, что возле речки Песочной, семьями устраивались в кружок, расстилали льняные полотна, выкладывали яства и питье, и начиналось празднество. В разных местах зазвучали свирели, сурны, рожки, сопели и бубны, послышались песни, кое-кто кинулся в пляс. Молодежь завела хороводы.

Велина ходила между гуляющих, с кем-то заговаривала, отвечала на вопросы, несколько раз вставала в хороводы, но это делала как-то между прочим, будто во сне; мысли ее упорно вертелись вокруг одного: где Русс и что он сейчас делает? А его нигде не было. Даже Евону она не видела. Запропастились куда-то. Нарочно, что ли, ее изводят?

А вдруг их не будет? Ходит-ходит она по лугу, надеется, мучается, страдает, а все зря, просто решили они подшутить над ней, посмеяться. Может, кто-то уже знает и сейчас насмехается над ней?..

Она пригляделась к людям, нет, никто на нее не обращал внимания, все гуляли и веселились.

Время клонилось к вечеру. Она измучилась ожиданием, устала от хождения, ей вдруг все надоело и захотелось вернуться домой, лечь горячей щекой на мягкую подушку и заснуть спокойным сном, ни о чем не думая. А может, и правда уйти? Сразу станет спокойно на душе, не будет она терзаться неизвестностью…

И вдруг она увидела его, Русса. Он стоял недалеко и смотрел на нее. Глаза его лучились каким-то необыкновенным светом, от него будто исходило сияние. Все куда-то отдвинулось вдаль, ушли и звуки, будто растворились; перед собой она видела только его, высокого, красивого, мужественного. Она вдруг почувствовала в себе необыкновенный прилив сил и, не задумываясь, пошла к нему, все более и более убыстряя шаги, пока, наконец, не побежала. Он шагнул ей навстречу, подхватил на руки, закружил. Потом поставил на землю, спросил, не скрывая своей радости:

— Не передумала?

Она усиленно замотала головой.

— Тогда — побежали!

Они взялись за руки и кинулись в сторону леса. Когда поравнялись с хороводом, Велина не удержалась, крикнула:

— Прощайте, подруженьки!

Хоровод ахнул, некоторое время постоял в оцепенении, а потом парни и девушки кинулись вслед за ними. Так было положено: гнаться за беглецами — чтобы не догнать!

Возле кромки леса с двумя конями стоял Евона. Русс подсадил в седло Велину, сам одним махом вскочил на своего коня, крикнул Евоне:

— Спасибо, друг!

И они по тропинке помчались в лес.

Сначала скакали галопом, потом убавили бег, поехали рядом.

— Мне Евона сказал, что у тебя убежище, — сказал Русс, наклоняясь и целуя ее в щеку.

— Да, я договорилась с лесником, он подготовил для нас охотничью избушку.

— Дорогу к ней хорошо знаешь?

— А как же! Несколько раз ездила, все высмотрела.

— Ишь какая ты у меня предусмотрительная!

— Вот такая!

Они смеялись, радостные, счастливые.

Подъехали к избушке. Она была ничем не примечательна: бревенчатая, с маленьким окошечком, закрытым бычьим пузырем, с двухскатной крышей и тяжелой дубовой дверью, которую можно было накрепко закрыть от крупного зверя. Внутри небольшой столик из неотесанных досок, два чурбака, а возле стены — просторная лежанка из жердей, на которую были брошены звериные шкуры.

— А поужинать у нас что-нибудь имеется? — спросил Русс.

— О, мужикам лишь бы пожрать! — смеялась она. — Конечно, завезено. Чего тебе хочется: мяса копченого или рыбы соленой или пирогов?

— А вином запаслась?

— Какое вино? Ты забыл, что у нас с тобой первая брачная ночь? Ешь, а я, согласно обычаю, пока тебя разую. Ты мне в правый сапог какую драгоценность положил?

VI

— А, зятек, входи, входи, — весело приветствовал Русса Воимир утром следующего дня. — Ну и какое же ты мне вено приготовил — коров или овец?

— Нет, князь, я принес другой подарок.

— Теперь ты должен звать меня папой, как велят заветы предков.

— Хорошо, папа. Я дарю тебе меч работы римских мастеров.

И Русс положил к его ногам меч. Князь взял его в руки, и глаза его восхищенно заблестели. И было от чего! Это был поистине княжеский меч, с позолоченной рукояткой, инкрустированной драгоценными камнями, по лезвию его извивалась змея, из открытого рта которой к самому острию меча устремлялось ее жало.

— Угодил, угодил, зятек, — удовлетворенно говорил Воимир, не отрывая взгляда от подарка. — Эй, кто там есть? — крикнул он.

Вошел слуга, поклонился.

— Зови Велину!

Та мышкой скользнула в дверь, припала спиной к косяку, затаилась, тихая, покорная. Воимир крякнул, глянув на нее, хотел что-то сказать, но потом махнул рукой, проговорил:

— Ладно. На дворе стоит возок и рядом оседланный конь. Ты, дочь, садись в возок, а ты, зятек, на коня и — к святилищу! А потом будем играть свадьбу.

Храм Святовита стоял посредине города, на небольшом возвышении. Сложен он был из дубовых бревен, большая входная дверь и наличники были изукрашены искусной резьбой с изображением домашних животных: тучных коров, резвых коней, рогатых коз, смирненьких овечек.

По широким стертым ступеням Русс и Велина поднялись на площадку, постояли перед раскрытыми дверями, сотворив про себя молитву могучему богу.

Затем вошли в храм.

Храм внутри был высоким и просторным. Из расположенных почти под самым потолком небольших продолговатых окон лился ровный свет. На стенах видны были фигурки Даждьбога, Перуна, Стрибога, Макоши. Посредине храма стояло большое, в два человеческих роста изваяние четырехликого Святовита.

Храм был заполнен молча стоящими людьми. Русса и Велину встретил жрец, прочитал молитвы, провел вокруг изваяния бога Святовита, при этом они бросали семена и лили священную воду — сурью в небольшие костры, разложенные у основания божества. По завершении трех кругов жрец прочитал им последнюю молитву и объявил мужем и женой.

А потом играли свадьбу. На ней больше всех горячился Воимир.

— Вы посмотрите, за кого я отдаю свою дочь! — восклицал он в большом подпитии. — Не какой-нибудь там сотский, воевода или сын вождя какого-нибудь племени. Перед вами сидит сам великий князь славянских племен!

— Но ты лишил его звания, — возражал кто-то.

— Не имел права я этого делать, потому что Русса народ избрал. Только народное вече полномочно отнять у него это высокое звание!

— А почему так поступил?

— Потому что я — князь!

На третий день он приказал вывести коней, часть их запрячь в возки и катать гостей по городу, а сам со своими соратниками уселись на скакунов; они стали носиться, оглашая окрестность пьяными криками, гоготанием и посвистом. Все бы ничего, только при въезде в селение под коня князя метнулась свинья, скакун испугался, рванулся в сторону, Воимир вылетел из седла и упал на плетень. Острый кол пронзил его насквозь, и он скончался на месте.

Буйное веселье сменилось глубокой скорбью. Ко дворцу пришло много народу, чтобы отдать последнюю почесть своему правителю. Воимира любили и искренне выражали печаль. Велина была вне себя. С детства она привязалась к отцу, она обожала его больше, чем мать, и теперь потеря была такой горькой, невосполнимой.

Началась подготовка к похоронам. Воины вырыли глубокую широкую могилу, устелили ее еловыми лапами и можжевельником. Пока они этим занимались, во дворце многочисленные слуги собирали для князя вещи, которые должны были пригодиться на том свете: одежду, обувь, домашнюю утварь, оружие… По обычаю, вместе с покойным должна была отправиться жена, да князь был вдовцом, а потому решено было похоронить с ним одну из рабынь, которую выбрали по красоте и кроткому нраву; она будет услаждать его в том миру.

На третий день в гроб уложили прах князя и рабыни, опустили в могилу, рядом разместили приготовленные вещи и положенную пищу, а потом под плач и стенания женщин могилу закопали, а над ней воины наносили высокий курган. После этого началась тризна.

Десять дней поминали князя, а потом собралось вече. Без лишних слов народ проголосовал за Русса, и он стал князем бодричей, сохранив за собой звание великого князя славянских племен.

— Везет Руссу, — говорил Скрынь, когда вместе с Евоной возвращались они с народного собрания. — Не успел вернуться в родной дом, как был избран великим князем; только женился, стал князем бодричей…

— Тебе-то чего обижаться? Русс ведет тебя за собой. Ты у него в заместителях. Он выше, и ты следом.

— Да я не в обиде. Просто отмечаю то, что происходит.

— Человеку всегда мало. Вечно он чем-то недоволен. Особенно когда во власти. Так и хочется все больше и больше захватить.

— Ты о ком — о Руссе или обо мне?

— Обо всех сразу, — ответил Евона и свернул к своему дому. Он никогда не любил Скрыня и удивлялся, что Русс так приблизил его к себе. Есть люди более умные и более достойные, почему же он их не замечает? Что-то, видно, есть такое в каждом человеке, что заставляет его выбирать себе в друзья и помощники только определенных, но порой не лучших людей…

Зима уже клонилась к концу, когда в Вышковец приехал Лютобор. Русс еле узнал его, так он изменился. Ткнув ладонь для пожатия, князь проговорил глухо:

— Надо переговорить. Я прошу поддержки в войне с лангобардами.

Русс понял его состояние. Лютобор был предельно унижен и оскорблен, поэтому не стал поминать их прежний разговор, а внимательно выслушал его и сразу перешел к делу:

— Я немедленно свяжусь с Могутой. Но лангобарды — это сильное племя, у них большое количество бойцов. Надо поговорить с Добраном, чтобы он к нам присоединился. Я бы попросил взять разговор с ним на себя, князь.

— Добран не вылезает из лесов, но я попытаюсь его разыскать.

Могуту не надо было уговаривать. Он понимал, что это был прекрасный случай для совместного выступления славянских племен, который еще больше объединит их.

Через месяц прискакал гонец от Добрана. Князь словен давал согласие выставить свои войска против лангобардов. Местом сбора сил он предлагал избрать Радигош — столицу лютичей.

И зачастили от одного князя к другому гонцы. Наконец был определен день соединения дружин. Это был 1 березеня (1 марта), когда бог Солнца — Даждьбог наполняется большой мощью и прокладывает дороги для войска, когда Бел-горюч камень Алатырь и молочная река Сурья вливают в души воинов новые силы.

Появление дружин у стен Радигоша вызвало восстание жителей, руководил восстанием князь Лютобор. Лангобарды были вырезаны, чтобы показать всему племени лютичей: назад дороги нет и не будет, или победа, или смерть. Лютичи повсеместно вооружались и были полны желания отомстить врагу за унижение. Огромное войско вторглось в пределы владений племени лангобардов.

Так совпало, что лангобарды в это время вступили в войну с франками и не могли выделить больших сил против славян. Они запросили мира. Лютобор самолично повел переговоры. Он добился того, что германское племя вернуло ему всю дань, которую лютичи уплатили, да вдобавок вынуждены были привезти десять телег звериных шкур и пять подвод льняных тканей.

Встречаемое ликованием жителей, вернулось войско в родные края. Русса вышковцы у ворот сняли с коня и понесли на руках, возле дворца не дали ему возможности уйти, кричали приветствия и хвалебные слова в его честь.

Воодушевленный победой Русс задумал большую войну против саксов и англов, чтобы вернуть земли, когда-то отвоеванные этими племенами у славян. Но он не сразу решился на активные действия, а сначала обдумывал, прикидывал, советовался со старыми воинами, военачальниками. Как-то шел от старого воеводы, с ним он разговаривал про войны с саксами. Был поздний вечер, улицы были пустынны. Вдруг из-за дома наперерез ему шагнул невысокий, стройный воин, в нем он признал Зарену.

— Здравствуй, князь, — сказала она напряженным голосом. — Ничего, если пройдусь с тобой?

— Конечно, Зарена.

Она некоторое время шла молча, упорно глядя в землю, потом подняла измученные глаза, спросила:

— Как живешь, князь?

— Спасибо, хорошо живу. Вот лангобардов побили. Коли будут милостивы боги, достанется скоро и саксам с англами.

— И про то слышала.

— Откуда? Я вроде на вече не говорил, широко не распространялся.

— Мир слухами полнится.

— Ты-то как? Что-то на лугах не появляешься.

— Некогда. Замуж собираюсь.

— Поздравляю.

— Рано поздравлять. День свадьбы еще не намечен.

— Кто он?

— Из твоих дружинников. Всеслав. Помнишь такого?

— У меня ребята хорошие.

— Это верно. Только ты не очень.

— Это почему? — удивленно спросил он.

— Забыть тебя не могу. Стараюсь, а не получается. Порой думается, что лучше бы тебя не встречала. Или вообще чтобы не было на свете.

Русс ничего не ответил, Зарена тоже молчала.

Прошли довольно большое расстояние. Безмолвие угнетало Русса, он не выдержал:

— А от меня-то тебе что надо?

— Да ничего. Повидать тебя захотелось. Может, в последний раз.

— Зачем же так мрачно?

— Как получается. Не взыщи.

Миновали пару домов. Она остановилась, сказала:

— Прощай, князь.

— Прощай, Зарена.

В начале июня по приглашению Русса в Вышковец приехали князья всех племен. Он устроил им пышную встречу. Во дворец были приглашены музыканты, скоморохи, девушки пели хороводные песни. Потом состоялось совещание. Русс сказал:

— Десятилетиями саксы и англы оттесняли нас, славян, с исконных земель. Когда-то наши предки рыбачили на Одре, ставили капканы в дремучих лесах по ее берегам, имели две пристани на Балтийском море. Теперь мы все потеряли. И только по одной причине: мы были разобщены, каждое племя оборонялось в одиночку, поэтому нас и сломали. Теперь мы едины. Не пора ли вернуть наши исконные земли? Что на это скажете, князья?

Князья долго молчали, потом слово взял Могута:

— Земли завоевать — это не набег совершить, напал, пограбил и скоренько вернулся. Тут надо большую силу иметь. Легко землю завоевать, да очень трудно удержать. Вот я и думаю: силы наши надо взвесить хорошенько, чтобы еще большие беды на свою голову не накликать. Не одолеем, покажем свою слабость, германцы в наши пределы войдут, наши земли повоюют. Как бы не получилось, что пойдем за овцами, а вернемся стрижеными.

— Тронем саксов, англы не останутся в стороне, — высказался Лютобор. — Не исключено, даны могут вмешаться, да и лангобарды обиду на нас имеют…

— Не будем забывать про варангов, — вмешался Добран. — Племя небольшое, но чрезвычайно воинственное. Может нам помочь, а может, наоборот, крепко напакостить.

В прошлых войнах варанги воевали на стороне германцев, захватили славянский город Старград и сделали его своей столицей.

— Не так давно видел я их князя Карна, — сказал Русс. — Он обещал не вступать ни на ту, ни на другую сторону, но взамен потребовал сохранить за ним Старград.

— Придется уступить, — проговорил Лютобор. — Пусть пока владеют, а потом посмотрим.

— Большую войну можем получить, — подытожил Могута. — Стало быть, надо к ней и по-серьезному готовиться. Германцы воюют клином, воюют умело. Надо им противопоставить римский строй. Выходит, Русс, следует продолжить обучение. И не только в наших с тобой племенах, но у лютичей и словен. А на это время значительное уйдет. Так что на это лето войну не замышлять. Что будет через год.

— Согласен с вами, — ответил Русс. — Я разговаривал с нашими купцами, они ездили по землям германцев, кое-что видели. Они говорят, что понастроили наши соседи много крепостей, укрепили портовые города. Взять крепость не так легко, а если их с десяток, то застрянем не на один год. Поэтому решил я основать мастерскую по производству метательных орудий по образцу римских. Такие машины были в моей центурии, устройство их хорошо помню. Незаменимы при штурме крепостей.

— Это дело стоящее, — встрял в разговор Добран. — Видел я как-то такую машину у наших соседей, ляхов. Где они ее достали, не знаю, но много страха она на нас навела.

Они еще долго сидели, обсуждая различные вопросы будущей войны. Прощаясь, Добран весело проговорил:

— День Купалы скоро. Хоть повеселиться от души, с девками поиграть!

— Твое дело молодое, князь, — тотчас отозвался Могута. — А нам, старикам, на печке сидеть да тараканов ловить.

— Знаем, как ты их ловишь, — засмеялся Лютобор. — Только не тараканов, а вдовушек. Слух до Радигоша дошел!

Все развеселились, потому что знали, как был охоч князь до женского рода, как западал на смазливое личико и как получал нагоняй от своей супруги.

На другой день перед дворцом встретила Русса Зарена.

— Князь, поговорить надо о серьезных делах.

— Некогда, спешу.

Он никуда не спешил, но ему не хотелось слушать излияние ее чувств.

— Тогда завтра.

— Я целый день занят.

— Тогда завтра вечером.

— Накануне праздника Купалы? Все гуляют, какие могут быть дела?

— Я тебя очень прошу. Долго не задержу.

Он подумал: не отвяжется, не завтра, так послезавтра придется прийти. Ответил:

— Хорошо. Выйду, как стемнеет.

— Я буду ждать, князь.

Во дворце его ждали Скрынь и Евона. Они что-то стали говорить, он раздраженно ответил:

— Ладно, мне не до этого…

— Ты вроде не в себе?

— Да Зарена пристала, что-то у нее случилось, на разговор завтра вечером вызывает.

— К себе домой? — спросил Скрынь.

— Ко дворцу придет.

— Возьми да не выйди.

— Нельзя. Обещал, а обратно брать слово не в моих правилах.

Назавтра, как белка в колесе: то одно, то другое. Вернулся во дворец затемно, а там Евона встречает, на ногах не стоит да предлагает еще выпить:

— За мою Наденьку-Надежду! Сочетаемся с ней скоро…

— Ты вроде не любитель пить? — удивленно спросил его Русс.

— По случаю… по такому важному случаю! Сочетаюсь… Поддержи меня, князь!

Еле выпроводил, хотя, наверно, надо было оставить ночевать. Не давала покоя тревога: вдруг свалится и не дойдет до дома? Ночами и разбойники шалят, и воры промышляют, да и иные лихие люди своего не упустят.

И, уже готовясь ко сну, вдруг вспомнил: Зарена! Как же он забыл про нее! Наверно, давно ждет возле дворца! Как неловко, как нехорошо получилось! Надо поспешить и извиниться.

Русс вышел на крыльцо, огляделся. Ночь была тихая, лунная, от домов падали плотные тени. Может, где-то рядом затаилась и, обиженная, ждет, когда он подойдет?

Русс спустился на землю, прошелся. Никого. Под ногами что-то валялось. Он наклонился, чтобы рассмотреть. В это время послышался какой-то шум, потом топот, и не успел он разогнуться, как что-то тяжелое, мощное ударило его в бок, и он, оторвавшись от земли, пролетел некоторое расстояние, упал и потерял сознание.

VII

Когда очнулся, увидел: лежит он в своей горнице, возле него Велина, Евона и какой-то бородатый мужчина, по виду лекарь. Они озабоченно смотрели на него.

— Что со мной? — спросил он.

— Не знаем, — ответила Велина. — А сам ничего не помнишь?

Русс напряг память, но в голове были только шум и пустота.

— Все забыл, — виновато сказал он. — Где меня нашли?

— Возле крыльца, — ответил Евона. — Помнишь, я у тебя сильно напился? Ты еще укорил, что со мной такого не бывало. Так вот, как прощался с тобой, как вышел — помню. А потом как застило, как в яму ухнул. Очнулся, валяюсь на земле. Светает. Поднялся, голова трещит неимоверно, прямо вижу, как косточки от черепа в разные стороны разлетаются, — пошутил он. — Сделал несколько шагов и тебя увидел. Лежишь весь в крови, без движения. Ну я шум поднял, слуги сбежались, унесли. Вот все.

— Ты зачем в полночь на улицу выходил? Кто тебя ждал? — задала вопрос Велина.

Русс стал вспоминать: Зарена… Лунная ночь… Шум и топот где-то в стороне и сзади… А потом удар, короткий полет и темнота…

— Меня Зарена конем сбила, — медленно проговорил он. — Больше некому.

— Зарена? У тебя с ней было свидание?

— Да нет, какое свидание, — поморщился Русс. Нашла когда ревновать! — Просто ей надо было что-то от меня выведать или посоветоваться. Не знаю. Но она очень просила выйти.

— Значит, так, она вызвала, чтобы убить тебя? А до этого угрожала?

Русс вспомнил, как Зарена однажды сказала ему: «Еще раз встречу с Велиной, убью и тебя, и ее!» А в другой раз добавила: «Лучше бы тебя не встречала. Или вообще чтобы не было на свете».

Произнес:

— Вроде того.

— Тогда надо ее допросить, — решительно сказал Евона. — А коли признается, примерно наказать.

— Не надо. Может, не она.

— Тогда кто же? Полночь, улицы пустынны. Кто мог тебя подкараулить?

— Никто не подстерегал. Просто кто-то мчался на лошади, в темноте наскочил на меня.

— Что-то не верится… А ты слышал топот до того, как тебя ударило?

Русс напрягся, стараясь вспомнить. Нет, приближения лошади он не слышал. Шум возник внезапно, будто кто-то сорвался с места и налетел на него.

— Скорее, меня ждали.

— Вот то-то и оно! — Евона поднялся со стула. — Я иду за Зареной. Если даже не она на тебя покушалась, то все равно должна что-то знать.

— Ты там… поаккуратней с ней, — наставлял его Русс. — Как говорят, не пойман — не вор.

— Еще как пойман! — не соглашался Евона. — Кроме нее, больше некому!

После его ухода Русс подозвал к себе лекаря:

— Сильно меня покалечило?

— Счастливо отделался, князь, — ответил тот. — Сломана левая рука и два ребра. А мог отправиться на тот свет, удар был очень сильный. Так думаю, грудью и передними ногами лошадь тебя ударила. Давай сделаем перевязку.

Зарена, ах Зарена, что же ты наделала, Зарена? Что подвигнуло тебя на такой поступок? Любовь? Но разве можно быть таким жестоким, когда любишь? А почему бы и нет? Ведь недаром говорят, что любовь и ненависть всегда рядом. Но ведь я так много сделал для тебя, Зарена, всегда относился со вниманием и заботой. Полюбить не удалось, но тут я бессилен, сердцу не прикажешь…

Евона пришел на другой день, развел руками:

— Весь город обыскал, нигде нет Зарены. Как в воду канула.

— И не зря, — тотчас отозвалась Велина. — Покушение на тебя — это дело ее рук.

— Видно, сбежала, когда стало известно, что ты остался жив и можешь все рассказать.

— Ладно, это не столь важно. Надо быстрее подняться на ноги да за дела приниматься.

Приехал озабоченный Могута, справился о здоровье, выслушал, что случилось, сказал:

— Зарену не нашли?

— Куда-то скрылась.

— Думаю, ее и в живых нет.

— Что так?

— Не сама она, а по чьему-то наущению пыталась тебя убить. А им небезопасно в живых ее оставлять, может выдать.

— Оказалась игрушкой в руках заговорщиков?

— Почти уверен. Среди воевод твоих никто в последнее время не косился на тебя?

— Вроде не замечал.

— Народ пошел хитрый. Особенно те, кто к власти рвется.

— Ты думаешь, есть вокруг меня такие?

— Они кругом есть. Власть сводит людей с ума, и коли кто решил захватить ее, то и разум может потерять. На все пойдут такие люди.

— Наговариваешь, князь.

— Нисколько. И еще вот что.

Могута прошелся по горнице, снова присел перед Руссом, стул под его тяжестью заскрипел.

— Не забывай про соседей — германцев. В городе немало купцов из саксов, англов и других племен. Шнырят они, вынюхивают, выведывают про наши замыслы. Думаешь, не знают, что ты затеял большой поход? Знают. Точно так же, как нам все известно про них через наших купцов. А в их руках деньги, и большие деньги. Могут и подкупить, и подпоить, и подговорить на преступление.

— Зарена не из таких.

— Может быть. Но влюбленная женщина легко может стать игрушкой в руках врагов и таких бед натворить! Так что ни от чего не зарекайся. И — поостеречься надо. Ты на виду, ты — великий князь! Не забывай про это. Что значит убрать тебя с дороги? Значит разрушить все наше племенное единство, сорвать планы войны с врагами, а может, даже внести раздоры между славянскими народами. Поэтому просьба у меня к тебе большая: поправишься — из дома без охраны не выходи. Чтобы два-три воина сопровождали тебя повсюду.

А потом вдруг без перехода задал вопрос:

— Что это за Евона крутится во дворце? Кто он такой?

— Друг детства Велины. А что?

— Друг, говоришь. Ты присмотрись-ка к нему. Друзей возле правителей не бывает. Всем чего-то надо, все что-то просят, чего-то добиваются. Так и твой Евона. Ты знаешь, что у него на уме?

— Как-то не задумывался.

— А ты поразмышляй на досуге. Времени у тебя на это более чем достаточно. Валялся ли он пьяным в ту ночь или с конем поджидал у крыльца?

Встав на ноги, Русс занялся строительством мастерской по изготовлению метательных машин. На окраине города, на пустыре было построено длинное бревенчатое здание, поставлены верстаки, закуплен инструмент, приглашены плотники из числа умельцев. Русс просиживал с ними целыми днями, разъяснял, рассказывал, как мог, рисовал отдельные части и всю машину, которую римляне называли онагр (то есть дикий осел). Потом стали изготавливать отдельные части, подгонять друг к другу. Прочная четырехугольная станина была сбита довольно скоро. Потом в середине ее были натянуты тетивы, образующие пучок упругих веревок. В этот пучок приладили прочный рычаг. Для оттягивания рычага назад изготовили особый ворот.

Приспособление вытащили наружу, рычаг оттянули вниз и задвинули на засов. Наверху к рычагу привесили пращу с увесистым камнем. Русс взял в руки деревянный молоток, оглядел окружающих. Все напряженно смотрели на него.

Он произнес:

— Ну что, с почином?

Размахнулся молотком и ударил по засову. Засов вылетел, мелькнул перед глазами рычаг, раздался глухой удар, станина подпрыгнула, а камень стремительно полетел вверх и вдаль.

Крик восторга раздался у плотников. Да и Русс не ожидал, что сразу удастся создать метательную машину. Получилось! Все кинулись к месту падения камня, а он пошел не спеша, измеряя шагами расстояние. Насчитал без малого триста шагов. Это почти как у римского орудия!

С этого дня началось изготовление онагров. Одновременно Русс дал задание добывать камни подходящего размера. Таких нашлось немного, пришлось ставить людей, которые молотами разбивали большие валуны на части, обрабатывали и доставляли на специальный склад, который был построен возле казармы дружинников.

Освоив производство онагров, приступили к палинтонам. У палинтона не один, а два пучка переплетенных веревок, расположенных справа и слева от боевого желоба, на который клалось каменное ядро. Это орудие стреляло и ядрами тяжелее, и на большее расстояние, чем онагр. Кроме того, им можно было метать тяжелые стрелы и дротики.

Орудия поставили на колеса, приладили упряжь, в которую запрягали коней. Их он разделил на три отряда и поставил под свое личное командование.

Как-то Русс вернулся к себе во дворец, усталый, недовольный, поужинал и собирался уже ко сну, как в его горницу ворвалась Зарена. Русс изумленно уставился на нее. Он уже смирился с мыслью, что она или скрылась где-то в глухих лесах, или погибла от рук убийц. И вот на тебе, явилась прямо к нему во дворец, жива и здорова.

— Русс, — накинулась она на него, едва переступив порог, — это что же такое говорят обо мне в столице? Откуда такие слухи, кто их придумал?

И тут он заметил, что была она в сильном волнении, на глаза ее навертывались слезы, а губы дрожали; слова она не говорила, а выкрикивала.

— А что говорят о тебе в Микилине? — стараясь быть спокойным, спросил он, хотя и знал, о чем она спрашивала, и заранее чувствовал себя виноватым.

— Что я покушалась на тебя и хотела убить!

— Но все так совпало… И к тому же ты внезапно исчезла, мы не знали, что думать…

— Как будто ты не знал меня, что я не способна на такие поступки!..

— Ладно, ладно, Зарена, недоразумение вышло. Но ты где пропадала?

— Нигде не пропадала, — вдруг смутившись, ответила она, на щеках ее заиграл румянец. — Я тогда не дождалась тебя у дворца, обиделась и ушла к Всеславу. На другой день мы уехали в его родовое селение, где и сыграли свадьбу…

— Так у тебя был медовый месяц…

— Ну конечно! А вы такое подумали…

VIII

Два года шло обучение и подготовка к походу. Весной 282 года в Вышковец стали стекаться полки от племен. Гаволян привел Могута, лютичей — Лютобор, словен — Добран, во главе бодричского войска Русс поставил Скрыня, а сам взял на себя руководство всеми вооруженными силами. Как установились дороги, войско двинулось на запад.

В разгаре была весна. Стояли солнечные дни, воздух был чист и прозрачен, как хрусталь. Русс ехал среди бодричских отрядов, справа от него восседал на коне Скрынь, слева — Евона.

— Какие последние данные о силах противника? — спросил Скрынь.

— Славянские купцы сообщали, что объединились саксы, англы и даны, — ответил Русс. — Но разведчики принесли весть только о выдвижении саксов и англов.

— Хорошо бы их настичь и разгромить до подхода данов.

— Попробуем, попробуем, — задумчиво проговорил Русс, а потом оживился:

— Давно не видала наша земля такой силищи! Предания говорят, что славяне пришли в эти края как единое племя, а потом разделились.

— Теперь мы снова вместе, — тотчас отозвался Скрынь. — И все благодаря тебе, Русс.

— Да нет, — возразил ему Евона. — Скорее, сами племена поняли, что в одиночку их ждут поражения и изгнание с родной земли.

— Не будем выяснять, почему и как мы соединились, — вмешался Русс. — Главное для нас — это одолеть врага и вернуть утерянное.

Раздробить силы противника не удалось, разведчики сообщили, что подошли даны; теперь славянам противостояли войска трех германских племен. Они встали в двух переходах и ждали на обширном поле. Русс двинул войска навстречу.

На исходные позиции подтянулись к полудню. Русс внимательно наблюдал, не собирается ли противник напасть на него во время развертывания сил. Но нет, кажется, такого намерения у него нет, воины прогуливались, отдыхали, и не чувствовалось никакого стремления навязать битву. Тем лучше.

Поле битвы враг избрал не зря. Оно было выгодно ему. Германцы находились на невысокой возвышенности, стало быть, славянам надо идти вверх, на подъем, что требовало дополнительных усилий. Кажется, пустяк, но в большой и продолжительной битве, которая предстоит, это обстоятельство могло сыграть решающую роль.

С того и другого края поле замыкали дремучие леса, стало быть, обходов ждать не следует, как и самому планировать их нечего, только лоб в лоб, кто кого пересилит, кто кого одолеет.

Едва спустилась ночная темнота, как Русс выделил десять тысяч воинов и приказал им рыть ямы на левом крыле войска. Ямы рылись в шахматном порядке (игра тогда эта захватила всю Европу, Русс о ней знал хорошо), глубиной в человеческий рост, после чего в землю вставлялись заостренные бревна толщиной в бедро человека, а сверху все это засыпалось хворостом, ветками и другим подобным материалом. Так делали римляне, Русс это видел неоднократно.

В центре своих войск он приказал возвести несколько высоких строений из бревен, на которые поставил метательные машины. Воины выбивались из сил, но за ночь успели сделать все, что было приказано.

День начался короткими стычками легкой конницы. По каким-то причинам противник не начинал битвы, а Русс тоже не намерен был завязывать ее, давая возможность воинам передохнуть после перехода и ночных работ.

На другой день германцы тоже не проявляли желания ввязываться в сражение. Стало быть, решил Русс, ожидают подкреплений. Нельзя противнику давать возможность усилиться. И он приказал наступать.

Легкая конница славян понеслась по зеленому лугу, только из-под копыт полетели грязные ошметки. Подскакали на близкое расстояние, выпустили стрелы и повернули назад. Затем новая лавина помчалась на врага, засыпала стрелами. Вернулась первая, затем снова вторая…

Но вот и враг выпустил свою кавалерию. Сшиблись посредине, закрутились в смертельном вихре… Когда разъехались, на лугу остались трупы, бегали кони без седоков…

Наступила тишина. Воины были напряжены до предела, ожидая приказа военачальников. И в этот момент Русс выскочил перед строем на своем рыжем коне, поднял его на дыбы, выкрикнул, вскинув над собой блестевший на солнце меч:

— Вперед, славяне!

И первым двинулся на врага.

Он ехал медленно, потому что знал: за его спиной воины не кинутся орущей толпой на неприятеля, а будут наступать ровной линией, соблюдая построение по десяткам, сотням, тысячам. Этому они учились последние три года, в этом их сила, только так можно победить.

В рядах германцев некоторое время наблюдалось торопливое оживление, а потом они вдруг сорвались с места и с громким криком бросились вперед. Когда пробежали некоторое расстояние, над головами раздалось напряженное гудение — то метательные орудия послали навстречу противнику сотни метательных ядер. Били по центру неприятельских войск.

Русс увидел, как многие сотни вражеских воинов, будто споткнувшись, падали на землю, на их место набегали другие; снова летел град камней и снова падали люди…

Стычка была короткой и ожесточенной. Ослабленные потерей от удара метательных орудий, германцы не смогли организовать сильного натиска в центре; наоборот, их нападение было разрозненным и недружным, воины действовали больше по зову первого порыва, чем в стремлении победить; они уже видели и чувствовали себя ослабленными и неспособными к сокрушению врага. Поэтому мощный напор стройных колонн славян сначала остановил их натиск, а потом заставил отступать. Русс ликовал: разорвав середину построения неприятеля, можно было затем громить его по частям.

Однако он скоро заметил, что германские военачальники бросили большие подкрепления, которые быстро закрыли прорыв и остановили продвижение его отрядов. Завязалась тягучая, напряженная, кровопролитная схватка.

Телохранители и воины оттеснили Русса, закрыли собой его от неприятеля, он отъехал за порядки войск. Глупо было бы ему сражаться в передовых рядах; дело военачальника — руководить боем.

А впереди шла жестокая, кровавая мужская работа. Звуки боя слились в один непрерывный ужасающий гул, в котором различались удары металла, ржание лошадей, крики людей. Там проверялось на деле, у кого крепче нервы, лучше выучка, сильнее братство, смелость и решительность.

Русс подъехал к метательным орудиям, поднялся на построенное для них крепостное сооружение. Отсюда хорошо была видна битва. Он понаблюдал, как действовали воины, поражавшие врага каменными ядрами. Теперь они направляли свои удары против отрядов, которые находились в запасе. Вынужденные придвинуться к передовым отрядам, они оказались в зоне обстрела и несли большие потери, не в состоянии найти какую-либо защиту.

Русс указал на группу воинов, во главе которых находились изящно одетые всадники: наверняка конунги племен! В них полетел град камней. Некоторые были сбиты с коней, другие поспешно разъехались в разные стороны. А орудия били и били по скоплениям вражеских войск, нанося невосполнимые потери.

Солнце перевалило за полдень, а ожесточенное сражение не только не утихало, а, наоборот, набирало все большую силу. Обе стороны напрягали последние усилия, чтобы сокрушить противника.

Ряды славянского войска сменялись через короткое время, давая отдохнуть усталым воинам. Германцев выручала солидарность кровных родственников, построенных клиньями. Однако Русс видел, как его воины все глубже и глубже вгрызались в массу вражеского войска, все больше и больше теснили его то в одном, то в другом месте. И когда германцы стали медленно отступать и Русс уже собирался торжествовать победу, из недалеко стоящего обоза кинулись к воинам женщины с мечами, секирами и пиками. Они со страшным яростным криком набросились на своих мужчин, обвиняя их в трусости; смешавшись со сражавшимися, женщины нападали на славян, бились, как неистовые валькирии.

Появление женщин на некоторое время смутило славян. К тому же напор германцев, подстегиваемых криками женщин, неизмеримо вырос, и они двинулись вперед. Особенно сильный удар они нанесли по центру. Славяне стали отступать.

Дело приобретало опасный оборот. Тогда Русс снял большие силы со своего левого крыла и направил в центр. Враг был остановлен. Однако перемещение войск заметил германский полководец. Против ослабленного левого крыла славян он бросил большие силы конницы. Она быстро набрала скорость и мощным потоком понеслась на тонкий строй пешцев. Славяне, видя перед собой столь многочисленного противника, стали разбегаться в разные стороны. Левый фланг рухнул. Германцы торжествовали победу.

Но тут всадники влетели в заранее подготовленную яму с заостренными столбами. На то, что произошло далее, страшно было смотреть. Кони ломали себе ноги, распарывали брюха, всадники перелетали через головы лошадей и, оглушенные падением, с трудом поднимались и брели обратно; но на них налетали все новые и новые волны конников, которые не были в силах остановиться; получилось месиво тел — людских и конских. Лучшая часть германской конницы за короткое время погибла самым бесславным образом.

Пользуясь сумятицей, Русс подтянул силы и восстановил свое левое крыло. Несмотря на неудачу, враг продолжал яростно сопротивляться. Битва достигла верха ожесточения. Любая случайность могла склонить победу в ту или в другую сторону.

И тут Русс заметил, что несколько богато одетых всадников соединились в группу и, судя по жестам, что-то горячо стали обсуждать. Наверняка тут были ведущие военачальники, может быть даже конунги. Метательные орудия в это время бездействовали, потому что израсходовали запас каменных ядер, противник это заметил и вел себя смело и безнаказанно. Но оставался небольшой запас снарядов. Русс подозвал к себе командира отряда:

— Видишь этих людей?

— Да, великий князь.

— Залпом из всех орудий поразить! Немедленно!

— Будет исполнено, князь!

Воины засуетились, исполняя приказ своего командира. Русс наблюдал за военачальниками противника. Те продолжали совещаться, не подозревая о нависшей угрозе.

Орудия были заряжены, воины стали с деревянными молотами на изготовку. Командир отряда взглянул на Русса. Тот кивнул головой. Последовала команда, град каменных ядер устремился к цели.

Били десятки орудий одновременно. Камни с ноющим звуком обрушились на небольшую группу людей. Русс видел, как попадали всадники и кони, как спасшиеся от налета несколько человек разбежались в разные стороны, по полю метались лошади.

Гибель военачальников какими-то неведомыми путями быстро распространяется среди войска и, как правило, сеет панику и смятение среди воинов. Так случилось и на этот раз. Сначала в центре, а потом и на обоих крыльях германцы стали отступать, а потом бросились врассыпную…

Преследование противника продолжалось до темноты, а потом над полем боя начался пир победителей. Три дня воины снимали с себя страшную нагрузку боя безмерным употреблением вина и пива, обильной едой, громкими разговорами, песнями и плясками.

На четвертый день войска выдвинулись к крепости Мариенбург. Стены и башни в ней были выложены из бревен, стояли на валу, перед ними был выкопан широкий ров. По стенам, прикрываемые заборалами, прохаживались защитники. Заборалы (позже — каменные зубцы с бойницами, когда стали возводиться кирпичные стены и башни) надежно прикрывали их от стрел и дротиков, тогда как штурмующие должны были идти открытыми.

Когда город был обложен со всех сторон, Русс приказал поставить метательные орудия и начал обстрел заборал. Камни, посланные с огромной скоростью, крошили деревянные доски, калечили воинов, стоявших за ними, заставляли оставшихся в живых уходить со стены. Через два дня обстрела наверху стен не осталось ни одного защитника, они все попрятались в укромные места.

И тогда Русс бросил войска на приступ. Воины по лестницам стали взбираться на стены, их поддерживали отряды стрелков, поражавших врагов; лишенные заборалов, они представляли собой прекрасные мишени для поражения.

До обеда шли ожесточенные сражения по всей линии стен, а затем то в одном, то в другом месте штурмующие стали прорываться в город и завязывать бои на улицах. К вечеру город был взят.

Другие крепости оказались более слабыми по оборонительным сооружениям и с малочисленными защитниками; некоторые из них сдались на милость победителя.

На третий месяц наступления войска вышли к широкой, полноводной реке. Русс сошел с коня и встал на колени; ему последовали остальные воины.

— Лаба! — молитвенно произнес Русс. — Когда-то на ее берегах проживали наши предки, но потом были оттеснены германцами. Теперь мы вновь вернулись на свои родные берега! Пусть так и будет: с этой стороны река будет называться Лабой, а с германской — Эльбой!

— Римляне называют ее Альбисом, — подсказал Евона.

— Альбис, так Альбис, — беспечно проговорил Русс. — А для нас она — матушка-Лаба, кормилица наша. В ней столько рыбы, а в лесах вокруг нее столько зверя, что славяне не будут терпеть нужды.

— Будем считать, что поход закончен, — сказал Евона. — Начнем строить крепости, возводить оборонительные сооружения по реке, придет население, станет обживать край…

— Нет, поход еще не завершен, — возразил Русс. — Отсюда мы последуем на север, выйдем к Балтийскому морю и только тогда остановимся.

— У нас мало войск, надо подождать, пока не подойдут. Отряды рассеяны по многим крепостям, многие полки в походе…

— Ждать я не намерен. Я возьму с собой две сотни всадников и поскачу к морю. Надо наседать на противника, не давать ему опомниться, собраться с силами и организовать оборону. А тебе, Скрынь, поручаю дождаться подхода основных сил и не позднее, чем через день, самое большое через два, следовать за мной.

— Рискованное ты дело затеял, Русс, — предостерег его Евона. — Враг озлоблен поражениями, может подстроить ловушку, завести в засаду. Да мало ли бед может подстерегать малочисленный отряд!

— Ничего, смелость города берет! Сегодня отдыхаю, а завтра поутру выступим в новый поход.

Два дневных похода потребовалось Руссу, чтобы достичь берега Балтийского моря. Мирные жители ушли за Лабу, военные отряды противника, завидев славян, разбегались, хотя порой и превосходили силами: велик страх перед победителями!

Но вот и Балтика! Стоял яркий солнечный день, и море развернулось перед ними неожиданно и как-то враз, едва они выехали на вершину холма; оно раскинулось перед ними необъятное, голубое, переливающееся мириадами блесток под куполом бездонного голубого неба; только белые чайки метались над простором, оглашая тишину резкими горластыми криками.

— Какая величественная красота! — в восторге проговорил Русс. — Ступив здесь, я не уйду никуда. Вот в этом заливчике я построю крепость и пристань и назову Рериком, что означает по-старинному «сокол». Пусть Вышковец останется столичным центром племени бодричей, а Рерик станет столицей нового государства, которое объединяет славянские племена бодричей, лютичей, гаволян и словен.

— И будет названо это государство в честь нашего великого князя Руссинией, — сказал сотский Оляпко.

Русс что-то хотел ответить на это, но вдруг один из воинов закричал:

— Князь! Из долины выезжает большое число воинов! Кто бы это мог быть?

— Наверно, Скрынь с основным войском догнал, — предположил Русс.

— Навряд ли. Мы шли довольно ходко, — возразил Оляпко.

— В любом случае надо поостеречься.

Русс огляделся. Недалеко виднелись развалины старой славянской крепостицы, как видно давно заброшенной. Приказал:

— Расположимся за этим укрытием. Как раз по нашим силам.

Отряд быстро доскакал до крепостных развалин, въехали вовнутрь.

Крепость заросла кустарником и бурьяном. Воины мечами расчистили себе место, повыкидывали гнилье, рассредоточились по всему прямоугольнику, стали ждать приближения неизвестных воинских сил.

И они не замедлили явиться. По первому виду стало ясно, что это были саксы — рыжеволосые, на невысоких длинногривых лошадях, с длинными мечами и секирами, к рукоятям которых были привязаны веревки. Их было много, они молча, но методично окружали славян со всех сторон, и было ясно, что, имея такие большие силы, они не выпустят отряд из западни, в которую из-за горячности князя он угодил.

Русс прикинул: если саксы начнут нападение, то в полуразрушенной крепости они смогут продержаться некоторое время, но недолго, не более одного-двух дней. Поспеет ли Скрынь им на помощь?..

IX

Через день после ухода отряда Русса подошло основное войско. Скрынь приказал разжечь костры, выкатить из обоза бочки с вином и пивом, зарезать овец и коров из стада, которое отбили у саксов, и начать пиршество. Евона сначала его приказы принял как должное, но когда гуляние продолжилось на следующий день, забеспокоился. Решил поговорить со Скрынем.

Тот сидел на небольшом походном стулике, в окружении сотских и десятских, перед ними было в изобилии хмельное и яства, сам Скрынь был пьян и весел.

— А, Евона! — приветствовал он товарища по оружию поднятым бокалом с вином. — Садись рядом, сегодня я только с тобой еще не пил.

Евона из вежливости принял бокал, отпил немного.

— Пей до дна! — настаивал Скрынь с настойчивостью крепко выпившего человека. — Ты меня уважаешь?

— Уважаю, уважаю, — поспешил заверить его Евона. — Но не пора ли выступать?

— К чему спешить? Бывают случаи, когда большую выгоду получаешь, не сходя с места, и, наоборот, можно все потерять, коли начнешь торопиться.

— Но Русс приказал следовать за ним немедленно. А пошел уже второй день.

— Ты так думаешь? А я вот так не считаю. Пойдем потолкуем.

Они вышли из круга и направились к реке, присели на берегу. Вокруг никого не было, перед ними текли могучие воды, поверхность их казалась стальной из-за отраженного серого неба, только кое-где возникали буруны, вырывая из глубины бурлящие массы; кидались в реку какие-то мелкие птички, схватывали трепещущих серебристых рыбок и уносились ввысь.

Скрынь, прищурившись, некоторое время наблюдал за птичками, потом произнес:

— Вот так всюду в жизни: все зависит от случайности: повезет — не повезет. Вот если бы сейчас эти мелкие рыбешки не попались в клювы хищниц, то могли прожить долгие годы и вырасти в огромных рыбин, которым никакие пернатые не были бы страшны. Нашей жизнью тоже правят случайности, и если человек ухватит судьбу за хвост, то в дальнейшем ему уже ничего не надо.

— Это ты к чему?

— А ты не догадываешься? Вот Русс заявился на родину, не имея ничего, кроме кое-какого заработка, полученного от римлян. А сейчас? Он становится главой большого государства, властителем огромной державы! Что ты в этом находишь, кроме череды чистых случайностей?

— Не только одни случайности сыграли в этом роль, — возразил Евона, еще не понимая, в какую сторону клонит свой разговор Скрынь. — А опыт службы в римской армии? А знание римского строя, которое он так умело передал славянским воинам? А какую большую роль сыграли метательные орудия, под его руководством построенные? Ну и командование боем в большом сражении, разве это не его заслуга?

— Может, ты и прав, но согласись, все началось с пустяка: его заметил князь Могута и стал помогать. Не случись этого, прозябал бы он сейчас в своем родовом селении и никто бы не знал о нем.

Сказанное Скрынем вызывало раздражение у Евоны, и он произнес, не скрывая этого:

— Кабы да бы, росли во рту грибы, то не то бы было бы…

— И я про то же говорю! — оживился Скрынь, почему-то принявший слова Евоны как одобрение. — Вот и у меня сейчас такой момент наступает, может быть, единственный в жизни!

— Ты о чем?

— Все о том же! Ушел Русс к балтийским берегам и не вернется. Кто встанет на его место?

— Уж не ты ли?

— А почему бы и нет? Я стою во главе бодричского войска. Все последнее время Русс держал меня в своих заместителях. Я второй человек в государстве, а скоро стану первым!

— А почему это ты его хоронишь?

— Случайность! Чистая случайность! Я перед уходом Русса получил известие от своих разведчиков, что на берегах Балтики действует войско сына конунга саксов — принца Евтариха. Его отец погиб в недавнем сражении, сын постарается отомстить за своего отца. А они наверняка встретятся, Русс и Евтарих, у них дорожка очень узкая, не разойтись!

— Ну и гад же ты, Скрынь!

— А кто ангел? Разве твой Русс мало положил людей, когда карабкался на престол великого князя? Если погибнет две сотни во главе с Руссом, это будет капля в море по сравнению с теми людьми, которых загубил Русс!

— Он уничтожил германцев — врагов славян. А ты подставил своих братьев-славян!

— Всюду люди! Но если всех жалеть, то в жизни ничего не добиться. Ты тоже лови свой миг удачи, Евона. Он у тебя сейчас в руках.

— Я-то зачем тебе нужен? У меня только сотня. С ней я ни Руссу помочь не могу, ни тебе помешать не в состоянии.

— Ты друг Велины. Уговори ее после гибели Русса выйти замуж за меня. Вы — друзья, тебя она послушается. И тогда я тебя возведу в свои заместители. Ты станешь вторым человеком в стране после великого князя. А мне она нужна, очень нужна. Никого в своей жизни я не любил, только ее. Я ради нее готов на все. Помнишь, как-то ночью кто-то сбил лошадью Русса? Так вот, это был я. Я не в силах был больше терпеть, что Велина достается этому человек, все продумал, все просчитал, да не получилось, чуть-чуть промахнулся…

— Ты чудовище, Скрынь…

— Когда сильно любишь и желаешь любимую, этого не замечаешь. Все средства хороши, чтобы она оказалась в твоих руках. А заодно и власть великого князя. Так ты пойдешь в услужение ко мне? Соглашайся, иначе будет поздно, потом я тебя и в подметалы не возьму.

— Я отказываюсь идти к тебе в услужение. Мне не нужна такая власть!

— Что? Тебе не нужна власть? Никогда не поверю. Ради власти люди идут на все, готовы совершить любое преступление, вплоть до убийства. Нет большего желания у человека, как стремление к власти. Оно сильнее, чем чувство любви, оно сильнее всего другого!

— Может быть. Но я не из таких.

— Значит, отказываешься мне помочь? В последний раз спрашиваю.

— Нет, и закончили на этом разговор.

— Что ж, дело твое. Но скоро ты горько раскаешься. Такое выпадает раз в жизни, может больше не повториться.

«Надо уходить из лагеря, пока не поздно, — думал Евона. — Иначе он убьет меня, потому что я слишком много знаю. Сейчас он меня не трогает, потому что находится в подпитии и не дает отчета в том, что наговорил. Завтра проснется и поймет, что меня оставлять в живых нельзя. Но куда идти? Если Скрынь не соврал, то Русс сейчас разбит и погиб в схватке. Едва ли кто из его бойцов остался жив. Но все равно я пойду к нему. Если миром правит случайность, будем надеяться на нее!»

А Русс между тем с тревогой наблюдал за тем, как новые и новые силы саксов прибывают и обкладывают его со всех сторон. Здесь были и воины, и женщины, и дети, и старики, и стада скота. В походе шло целое племя. В голове Русса метались две мысли: с какими намерениями пришли саксы и как долго ждать войско Скрыня?

Саксы расположились на берегу моря. От них выехала группа воинов, направилась в сторону крепости. Славяне замерли в ожидании.

Саксы остановились, вперед вышел один, с виду военачальник, громко крикнул на родном языке:

— Приглашаю славянского предводителя на переговоры!

Русс некоторое врем помедлил, потом вылез на стену, не спеша направился к саксам; его сопровождали пять воинов, по числу сакских. Не доходя нескольких шагов, остановился.

— С кем имею честь говорить? — спросил он на германском языке.

— Я конунг племени саксов Евтарих, — ответил молодой человек.

Был он красив собою. На юношеском лице со свежим румянцем пробивался пушок бородки и усов. Одет он был в серебряную кольчугу, на широком кожаном ремне, украшенном золотыми бляхами, висели меч в красивых ножнах и сумка. На ногах его были башмаки из мягкой козьей кожи, выкрашенные в красный цвет. На плечи был накинут короткий плащ белого цвета, обрамленный красной каймой.

— Я Русс, великий князь славянских племен.

— А, Русс, наслышан, — проговорил юноша и тотчас продолжил без какого-либо перехода:

— Я веду часть нашего племени на Эльбу. Большинство переправилось, эти не успели. Тут много пожилых людей и детей. Нам надо спокойно уйти на новые земли. Но я знаю, что на берегах Эльбы стоят большие силы славян. Они подчиняются твоему командованию. Так вот я хочу договориться: ты позволяешь нам, великий князь, уйти на тот берег без помех, а мы обещаем жизнь тебе и твоему отряду.

— Нам тоже не нужны новые схватки и сражения, — ответил Русс. — Поэтому я отдам приказ своему войску не чинить препятствий вашей переправе на тот берег Лабы. Тотчас же будут посланы гонцы, они предупредят моих воинов.

Русс и Евтарих кивнули друг другу и разошлись.

Племя саксов переночевало на берегу моря и двинулось дальше, в сторону пограничной реки. Русс во главе двух сотен своих войск возвращался той же дорогой.

Вот, кажется, и все. Закончилась большая война, остатки вражеского племени уходят на запад. И последняя встреча закончилась на удивление мирно, без кровопролития, хотя все могло завершиться иначе. Кажется, надо бы радоваться, но на душе Русса было почему-то муторно и неспокойно. Что случилось, что произошло? Или не произошло? Не надо было торопиться с завершением разговора с молодым конунгом. Повести беседу о будущем, постараться наладить отношения согласия и мира. Ведь, в сущности, саксы когда-то отняли эти земли у славян, теперь они возвращены обратно. Никакой несправедливости нет. Вот это и надо было сказать Евтариху. А потом предложить заключить мир, как говорят, «на вечные времена». А он, Русс, этого не сделал, вот поэтому его мучает неудовлетворенность.

Ну хорошо, предложил бы он ему «Вечный мир», но согласился бы Евтарих? Русс вспомнил каменное лицо конунга, его горевшие ненавистью глаза и понял, что мира между германцами и славянами ждать нечего, а впереди ждет большая и длительная борьба за просторные земли, которые расстилаются по обе стороны от дороги и уходящие куда-то вдаль, за синеватую линию, где сходятся край неба и край земли.

Ближе к вечеру встретился отряд Евоны.

— Русс, ты жив! — искренне обрадовался Евона. — Разве тебе не попадалось войско Евтариха?

— Оно недавно ушло в сторону Лабы. А что такое?

— Мы думали, что ты со своими воинами погиб!

— С чего бы это? Мы мирно разминулись с саксами. Я думаю даже, что на первое время эта встреча принесет мир на наши границы.

— Ну, кому-то такой поворот очень не понравится!

И Евона поведал про замыслы Скрыня.

Русс выслушал молча, не перебивая. Потом сказал:

— Недаром говорят: на час ума не хватит, всю жизнь будешь каяться. Так случилось с Аврелием, правителем Иллирика. Ему надо было уступить воинам, вернуть деньги и закончить противостояние миром. А он уперся на своем, не смог победить жадность свою и потерял жизнь. Подобное произошло и со Скрынем. Не устоял он перед соблазном большой власти, овладела она им и толкнула на свершение глупости. Что поделаешь? Конь о четырех ногах, и то спотыкается.

— Ты думаешь, это случайность?

— Конечно, кто избавлен от ошибок?

— А как с покушением на тебя накануне праздника Купалы? Ведь это он поджидал тебя около дворца, это он направил на тебя коня. Скрынь сам в этом признался. Неужели ты его не накажешь?

— А зачем мне его наказывать? Он сам себя покарал. Как только соплеменники узнают, что он из-за своих шкурных интересов хотел погубить князя и воинов, своих братьев по оружию, от него отвернутся все, думаю, даже его родственники, и жить ему до конца дней своих в одиночестве. Какое еще более тяжкое наказание можно придумать?

Русс некоторое время молчал, потом продолжил, задумчиво глядя перед собой:

— Что Скрынь? Щепочка в бурном потоке, который вынес нас к берегам Лабы и Балтийского моря… У нас на глазах возникло мощное славянское государство, которому народ уже дает название Руссиния. Вот, друг Евона, что самое главное на сегодняшний день, а не какие-то там обиды и огорчения…

Примечания

1

Позднее, уже в IX веке, геральдический знак своего племени бодричей князь Рюрик перенес на Русь. В стилизованном виде пикирующий сокол — «тризуб» присутствует и сейчас в украинской символике.

Content

Василий Седугин
Князья Русс, Чех и Лех. Славянское братство

От автора

Римская Империя

I

II

III

IV

V

Чехия, Польша, Руссиния

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

Примечания