Жуков Георгий Александрович

Один "МИГ" из тысячи

От издательства

Юрий Жуков — советский журналист, автор ряда статей и книг. В послевоенные годы работает в газете «Правда», обозревателем которой является в настоящее время. Участвовал в авторском коллективе, создавшем книгу «Лицом к лицу с Америкой», удостоенную в 1960 году Ленинской премии.

В годы Великой Отечественной войны Юрий Жуков в качестве корреспондента «Комсомольской правды» побывал на ряде фронтов.

В 1961 году в издательстве «Молодая гвардия» вышла его книга «Укрощение «тигров», посвященная решающему сражению Великой Отечественной войны — величайшей битве на Курской дуге и последовавшим за ней боям за Харьков летом 1943 года.

В 1962 году наше издательство издало его книгу «Путь к Карпатам». В этой книге Юрий Жуков рассказывает о боевых действиях советских танкистов в 1944 году на Западной Украине и на подступах к Карпатам.

Его новая книга «Один «МИГ» из тысячи» — документальная повесть о трижды Герое Советского Союза А.И. Покрышкине и его товарищах — летчиках-истребителях, о их героических боевых делах в первый период Великой Отечественной войны.

О КОМ ИДЕТ РЕЧЬ

«Пишем, что наблюдаем, а чего не наблюдаем, того не пишем».

(Из старинной русской лоции)

Они все начинали войну рядовыми летчиками. Кто знал в июне 1941 года их имена?

Никто из них не носил в петлицах больше трех скромных красных квадратиков — так в то время выглядел знак различия старшего лейтенанта. Трудна военная карьера в мирное время. И Александру Покрышкину, к примеру, пришлось девять лет проучиться и прослужить в Красной Армии, пока он получил это звание. Никто из них ни разу не воевал и не был награжден. Один лишь добродушный тридцатишестилетний комэск Пал Палыч Крюков, которого сержанты за глаза звали «папашей», успел понюхать пороха на Халхин-Голе и с 1940 носил орден Красного Знамени.

Короче говоря, это были самые обыкновенные советские люди, со всеми качествами, присущими простым смертным.

Но вот война приблизилась к концу. На плечах у них теперь были погоны с большими серебряными звездами; они стали майорами, подполковниками, полковниками. На груди блестели Золотые Звезды — у кого одна, у кого две, а у Покрышкина три. Во всех газетах мира печатались его портреты.

Как произошло это превращение? Что это — чудо, судьба, удача? Или осознанная необходимость, тяжелый труд, упорство людей, не желающих пойти на попятную перед сильным, умелым и неумолимым противником? Как эти люди сумели преодолеть естественное и понятное в условиях первых дней войны состояние ошеломленности, и не только не пасть духом, но, напротив, закалиться, выстоять, стать выдающимися военными летчиками?

Чтобы получить ответ на эти вопросы, «Комсомольская правда» и решила послать осенью 1944 года меня, своего военного корреспондента, в небольшую деревушку близ Вислы, где стояла тогда гвардейская дивизия летчиков-истребителей, которой командовал Александр Покрышкин. Но прежде чем поехать туда, мне предстояло совершить вместе с ним далекое по тем временам путешествие в прямо противоположном направлении.

С Александром Покрышкиным приключилось то, что бывало крайне редко в годы необычайно жестокой войны: за выдающиеся подвиги при захвате плацдарма за Вислой, у города Сандомир, ему была дана драгоценная для фронтовика награда: отпуск на пять дней. Командующий авиацией предоставил ему- свой самолет — «ЛИ-2-001», и вот он летел к себе на родину, в Новосибирск, где его ждали мать и жена...

Я познакомился с Покрышкиным в кабинете у секретаря ЦК комсомола Николая Михайлова в 3 часа ночи 21 сентября. В то время было принято работать чуть ли не до утра, и назначенный час ни Покрышкину, ни мне не показался необычным.

Одетый в генеральский мундир секретарь ЦК представил меня летчику:

— Вот, если не возражаете, полетит с вами... А потом пришлем его к вам в дивизию. Хотим рассказать молодежи, как воюют наши комсомольские орлы...

Я с интересом приглядывался к молодому полковнику, пока он вел деловую беседу с секретарем ЦК о том, как помогает комсомол подшефному Военно-Воздушному Флоту, что надо сделать, чтобы улучшить эту помощь, как ускорить подготовку пополнения, в чем нуждается дивизия. Время от времени упрямое, немного угловатое и, на первый взгляд, сумрачное лицо Покрышкина как-то вдруг неожиданно освещалось мягкой улыбкой. И я подумал, что у этого сурового солдата сохранилась нетронутой молодая душа.

Передо мной лежала копия наградного листа, которую успел сунуть мне расторопный помощник секретаря ЦК. Это было необычное, пока единственное в своем роде, представление летчика к званию трижды Героя Советского Союза. Лист был заполнен еще 22 декабря 1943 года и подписан тогдашним командиром дивизии гвардии полковником Дзусовым. Я потихоньку переписывал к себе в блокнот:

«Фамилия, имя и отчество: Покрышкин Александр Иванович.

Звание: дважды Герой Советского Союза, гвардии майор.

Должность: и о. командира 16-го гвардейского истребительного авиационного полка.

Представляется к званию: трижды Герой Советского Союза.

Год рождения: 1913.

Национальность: русский.

Партийность: член ВКП(б) с 1942 года.

Участие в войне: с 22 июня 1941 года. За период боев по 20 декабря 1943 года включительно совершил 550 боевых вылетов, провел 137 воздушных боев и сбил 50 вражеских самолетов.

Имеет ли ранения и контузии: не имеет.

Чем ранее награжден: орденом Ленина — 22 декабря 1941 года, Орденом Красного Знамени — 22 апреля 1943 года, получил звание Героя Советского Союза со вручением ордена Ленина и медали «Золотая Звезда» — 24 мая 1943 года, награжден медалью США «За заслуги» — в июне 1943 года, орденом Красного Знамени — 18 июля 1943 года, получил звание дважды Героя Советского Союза — 24 августа 1943 года.

Постоянный домашний адрес: Новосибирск, улица Лескова, дом 43-а».

Я снова взглянул на Покрышкина. Увлекшись, он рассказывал секретарю ЦК комсомола об одном из воздушных боев, показывая пластичными и точными движениями рук маневры самолетов. Он раскраснелся, глаза его блестели, и я невольно залюбовался этим человеком богатырского сложения, одним из тех удивительных людей, которых дарит России Сибирь. Ведь надо же: сбил полсотни вражеских самолетов, а у самого ни царапинки!

Что это — удача? Нет, выучка. Выучка и характер. Тот крепкий характер, который читается на открытом и волевом лице этого человека. Я уже слышал, что жизнь у него была нелегкой, что ему не так просто далась карьера летчика, если тут вообще применимо слово «карьера», что на его пути было всякое: и хорошее и плохое. Но вот сумел человек все преодолеть и стать летчиком №1 советского Военно-Воздушного Флота!

Тем интереснее было проследить этот долгий и сложный путь, встретиться сначала с семьей, с родными и близкими Покрышкина, а потом с его однополчанами и попытаться рассказать о нем читателям...

—  Так вот, товарищ Покрышкин, завтра утром в дорогу, и не забудьте нашего корреспондента. Теперь мы прикомандировываем его к вам: куда вы, туда и он, — сказал, улыбаясь, секретарь ЦК комсомола.

Покрышкин насупился.

—  Вот что, — глуховато сказал он, полуобернувшись ко мне. — Я все-таки не балерина и... Ну, в общем, ничего такого особенного, экзотического во мне пет. Конечно, я, как говорится, благодарен за внимание, но давайте договоримся сразу: писать не обо мне, а о дивизии. У нас с каждого хоть портрет пиши, хоть бюст лепи. Вот Клубов — тридцать девять самолетов сбил, Глинка Борис — двадцать девять, Труд — двадцать четыре, Трофимов — двадцать три, Федоров — двадцать два. Одних Героев Советского Союза в дивизии двадцать один, а которые с орденами и медалями ходят — семьсот двадцать шесть!..

—  Но за вами ведь самый большой результат. Говорят, вы сбили более полсотни, — сказал секретарь ЦК комсомола.

—  Ну и что же? Все сбивают, дело тут не в статистике. Я хочу заранее уговориться: если уж писать, так обо всех!

—  А как же иначе? Конечно, обо всех, — вставил, наконец, и я словечко.

Покрышкин недоверчиво покосился в мою сторону и вдруг как-то неожиданно и приятно улыбнулся, блеснув ослепительно белыми зубами.

—  Ну ладно, поедем.. Только вы должны меня понять. Я вот уже двое суток в Москве, а в гостиницу невозможно войти: и корреспонденты, и фотографы, и художники, и даже скульптор — говорит, приказано лепить. Надо ему позировать, а у меня часы считанные...

В общем наутро мы отправились в путь. Самолет был просторный, удобный, с салоном; мягкие кресла были одеты в белоснежные накрахмаленные чехлы. Бортпроводник в сержантских погонах с тихой укоризной глядел на неописуемый ералаш, который сразу же устроили, вскарабкавшиеся вслед за Покрышкиным кинооператоры, фоторепортеры, корреспонденты газет. Не хватало только скульптора, которого бросили на произвол судьбы в гостинице вместе с его глиной.

Покрышкин хмуро огляделся, пожал плечами, уселся поглубже в кресло, засунул руки в карманы своей кожаной куртки и сразу уснул. Уснули и его спутники, утомленные предотъездной суетой. И только мне все еще не спалось. Я впервые за всю войну летел не к фронту, а в далекий тыл — не терпелось увидеть эту вторую, оборотную сторону фронтовой жизни, которой вот уже четвертый год жил наш народ.

Под толстым крылом «ЛИ-2» медленно проплыла просыпающаяся Москва: троллейбусы и трамваи, обвешанные гроздьями пассажиров, густые толпы у заводских проходных, ниточки очередей, спозаранку собирающиеся у магазинов. И вот уже пошли подмосковные деревни, оранжевые и золотые березовые рощи, густая зелень ельника, грустные черные лесные озера, извилистые рыжие реки с песчаными плесами, ниточки железных дорог.

Мы летим навстречу солнцу. И я заметил, что оно поднимается быстрее обычного. Под нами Волга — такая же рыжая, как и другие реки, со многими мелями и рукавами. Буксирный пароход тянет куда-то плоты из бревен, похожих сверху на спички. Встречный пароход тащит три баржи, крытые брезентом,— небось везет что-то для фронта. И вот уже задымили трубы. Это Казань. Она узнается по своему старинному кремлю...

Погода начинает портиться, «ЛИ-2» болтает. Стало сумрачно. Начинаю дремать и я, но вот самолет идет на посадку: Свердловск, надо пополнить запасы горючего. На аэродроме стоят многие десятки бомбардировщиков и истребителей — их перегоняют на фронт.

Мы не рассчитывали задерживаться здесь. Но разве могли гостеприимные хозяева города пропустить такой исключительный случай: принять у себя первого в Советском Союзе трижды Героя? Как ни сопротивлялся Покрышкин, как ни доказывал, что его ждет семья, ждет родной город, свердловчане буквально захватили его в плен, а мы, корреспонденты, всей гурьбой помчались за ним.

И вот мы уже на Уралмаше. Я не был десять лет на этом гигантском заводе. В 1934 году он делал только первые мирные «пушки Брозиуса», которые стреляют глиной, забивая отверстие летки домны. Теперь мы увидели, как гигантские прессы деликатно обминают своими лапами чудовищные стволы сверхмощных пушек, которым предстояло через полгода добивать гитлеровцев на Зееловских высотах и в Берлине.

В необъятном механосборочном цехе нам доказали чудо из чудес: изготовление на конвейере могучих самоходных орудий и тяжелых танков. Здесь было царство молний — десятки сварщиков варили мощные корпуса боевых машин, и счет времени шел не на дни, а на часы и минуты. Сдвинув фуражку чуть-чуть на затылок, Покрышкин одобрительно читал сделанные на бронекорпусах мелом надписи: «Эту машину сдаем к 6 часам утра», «Этот танк будет сдан к 7 ч.», «Эту машину сдать к 8 ч.»...

Идя вдоль потока, он заговаривал с людьми, пожимал протянутые к нему руки, отвечал аплодисментами на аплодисменты.

У конвейера, где шла заключительная сборка танков, мы задержались. Нельзя было без волнения глядеть на длинную шеренгу только что родившихся великолепных боевых машин, вооруженных могучими 100-миллиметровыми орудиями. Надо было побывать здесь, чтобы представить себе, что такое Уральский арсенал Советской Армии!..

Затем, едва переспав пару часов в гостинице, мы продолжали путь. Погода окончательно испортилась: лил дождь, грязные облака закрывали небо.

Покрышкин не был дома с 1937 года, с того самого дня, когда уехал в летную школу. Без него достраивали заводы, без него заливали асфальтом проспекты, без него возводили театры и школы, без него город начал войну. И сейчас, когда за желтеющими лесами тускло блеснула свинцовая лента Оби, полковник заволновался, как школьник. Он прижался к стеклу, снял фуражку и пристально стал всматриваться в контуры огромного сибирского города.

Тучи, надоедливо тащившиеся над землей от самого Урала, раздались, мелькнула синева, золото солнечных лучей пролилось на мокрые проспекты, засверкали, засияли стекла, дымные метлы заводов обозначили дальние границы разросшегося Новосибирска, внизу замелькали какие-то красные искорки, и что-то черное, зыбкое и движущееся заполнило дорогу, ведущую к широкому полю, пересеченному крест-накрест серыми бетонными полосами, — это была толпа встречающих...

Через минуту вынырнувшая из-за облаков девятка истребителей — почетный эскорт — повела наш «ЛИ-2» к посадочной полосе. Вскоре гул моторов  стих. И когда воздушный лайнер плавно приземлился, до нас донесся приглушенный рокот тысячной толпы.

Покрышкин легко сбежал по алюминиевой лесенке и, сощурившись от яркого света, огляделся. Толпа быстро охватывала самолет. Лица сияли улыбками, руки тянулись к самолету с букетами георгин и астр. Но всех нужнее сейчас Покрышкину были двое: вот эта седая маленькая старушка и рядом с ней белокурая женщина.

— Мама! Мама!..

Толпа раздалась, гул на минуту смолк. Семь лет не виделся летчик с матерью. Полгода назад расстался с женой, делившей до этого с ним фронтовую жизнь.

Три дня мог провести Покрышкин дома. Как много это и как мало для солдата, приехавшего на побывку после более трех лет войны! Он заранее знал, что каждый из этих дней будет заполнен до отказа. И все-таки ему трудно было представить себе, какими волнующими они станут для него. И не только для него. Для города. Для области. Для людей, которые знали его раньше, и для тех, которые впервые познакомились с ним.

Покрышкина ждали в Новосибирске сотни неожиданностей, и начались они с первых же минут. Он жил когда-то с семьей в маленьком домишке на улице Лескова. Семья была большая, и Сашка-инженер, как звали его мальчишки за страсть к хитроумным изобретениям вроде самоповорачивающихся фар на автомобиле, рано начал зарабатывать свой хлеб. Покрышкин думал, что сейчас его повезут на улицу Лескова. Но автомобиль, в который его усадили с матерью и женой, свернул с Красного проспекта на улицу Державина и остановился у нарядного, украшенного затейливой резьбой нового дома. Здесь тоже собралась большая толпа.

— Приехали, Александр Иванович, — сказал секретарь областного комитета партии Кулагин, отвечая на недоуменный взгляд летчика. — Вот это и есть ваш дом. Подарок вам от земляков.

Покрышкин вышел из машины и поднялся на крыльцо. Люди зааплодировали. Полковник обернулся к народу.

— Спасибо! Большущее спасибо, земляки!..

А мать уже тормошила своего большого, плечистого сына, тянула его к двери, чтобы поскорее показать ему все-все: и комнаты, в которых еще пахнет краской, и портрет, написанный за глаза местным художником, — не похоже, но все ж таки подарок от сердца! Родные, друзья, товарищи по учебе в фабзавуче — теперь инженеры, начальники цехов — забрасывали его вопросами, говорили каждый о своем. Покрышкин волновался; казалось, он ничего не слышит: перед ним ярко горели глаза жены — скоро она должна была подарить ему первенца...

Но вот уже Покрышкин снова идет к машине, снова к нему тянутся руки с букетами цветов, люди кричат «ура», знакомые и незнакомые сердечно здороваются с ним. Он спешит на родной завод, где в 1932 году начал трудовую жизнь. Машина мчится через город, и Александр Иванович с трудом узнает памятные ему улицы. Незнакомый величественный театр. Незнакомый огромный вокзал. Незнакомые заводы, заводы, заводы...

Машина въезжает на длинный понтонный мост через Обь — она держит путь в Заречье, там дымят десятки новых труб. Вода в Оби угрюмая, стылая, навигация идет к концу. С причаливших к берегу пароходов катят бочки с рыбой. Свален грудами лес, высятся горы каких-то ящиков, огромных катушек, обвитых канатами. Видать, стройка продолжается полным ходом.

За рекой первозданный хаос деревянных домишек и бараков. И тут же, тесня их, выступают во всем своем величии заводы-гиганты. Покрышкин вдруг узнает зажатое в нагромождении новых цехов здание школы фабзавуча, где он учился в 1931 году. А вот и цех, в котором он потом работал. Каким маленьким теперь он кажется, а ведь тогда выглядел гигантом!

У проходной машина тормозит. Летчик хмуро косится на свой огромный портрет с надписью: «Трудиться для победы, как сражается Покрышкин!» — и торопится протиснуться в узкую дверь. В эту минуту ему, видимо, хочется почувствовать себя вот таким же рабочим парнишкой, какие сейчас восхищенно глазеют на него и каким сам он был двенадцать лет назад.

А вот и ровесники — широколобый Ломов, подтянутый, аккуратный в военной гимнастерке Бовстрочук. Эге, они стали, видать, важными птицами, времени зря не потеряли. А рядом с ними — молодежь. И кто знает, кому из них через десять лет быть инженером, кому — героем-летчиком, кому — ученым, кому — мастером своего ремесла?

Покрышкина подхватывают на руки и несут в цех. Он весело отбивается; его стискивают еще крепче и высоко поднимают, чтобы все видели знаменитого земляка. Потом бережно ставят на землю, толпа сбивается еще теснее и с этой минуты не отпускает его. Полковнику все интересно, все он хочет посмотреть: и новые станки, и те тиски, у которых он когда-то работал, и продукцию, что выпускает завод, и — главное! — его людей.

Видать, несладкая тут жизнь, в тылу: все отдано фронту. Люди изможденные, худые, одеты плохо, но глаза у них горят, их поддерживает вера в скорую победу. У станков бледные женщины, подростки. Многие не уходят отсюда по двенадцати часов, и работа очень тяжелая: всюду раскаленный металл, сизый едкий чад от печей, гарь, копоть. Здесь же, на остывающих болванках будущих снарядов, кипятят чаек, пекут картошку. Те, кто далеко живет от завода, норовят и переночевать в цехе, чтоб сэкономить силы.

Тяжко бремя войны!.. Глаза Покрышкина на минуту туманятся. Но люди забывают о многом, видя Героя. Ведь именно такие, как этот широкоплечий парень, разбили войска Гитлера, отогнали его от Волги до Вислы и теперь уж обязательно прогонят до самого Берлина!

Разные люди глядят на летчика по-разному: кто с поощрительной улыбкой, кто с нескрываемым восхищением, кто испытующе: «Не зазнается ли?» «Да нет, не должен — хороших сибирских кровей человек». Одна работница плачет навзрыд: недавно мужа убили. Покрышкин дружески утешает ее, обнимает. Эх, война, война, будь она трижды проклята!..

А завод все работает. Он звенит и гремит двадцать четыре часа в сутки, гонит снаряды всех типов и калибров — от самых маленьких до самых больших. Катятся они, ползут по рольгангам, по конвейерам, в подвесных тележках. Здесь все в движении: от первого, еще бесформенного комка раскаленного металла до сверкающего полировкой готового снаряда, который, густо смазав тавотом, укладывают в ящик, немедленно подхватываемый конвейером.

Старые друзья рассказывают, что завод достроили, а по сути, построили заново, во время войны. У многих рабочих на груди ордена. Сам искусный металлист, Покрышкин знает цену труду и с уважением глядит на лекальщиков, колдующих над тисками. Вдруг он подходит к молодому пареньку.

— Знаешь что? Пусти-ка меня на минутку...

И бережно взяв деталь, заученным движением аккуратно зажимает ее в тиски, берет напильник и начинает работать. Старый мастер придирчиво глядит сквозь очки: не угробит ли ненароком знатный гость деталь? Но вот пущены в ход контрольные приборы, и лицо мастера проясняется. Он первым порывисто жмет руку летчику, а все вокруг бурно рукоплещут.

В сопровождении своих старых друзей Покрышкин обходит цех за цехом, радуется встречам с людьми, которые так выросли за эти годы, а потом пересекает заводской двор и поднимается по каменным ступеням просторного здания ремесленного училища. Вот и знакомый класс на втором этаже. Волнуясь, полковник открывает дверь. Двадцать два юных лекальщика, как по команде, поворачивают головы и, оставив напильники, начинают аплодировать. Они знали, что Покрышкин на заводе, и были уверены, что он придет к ним. Завидная честь — учиться в том классе, где учился трижды Герой!

Покрышкин осматривает работы учеников, идет в другие классы. На стенах портреты Калинина, Дарвина, Пушкина. Аккуратно вычерчены учебные таблицы, графики. Бюллетень «Кто сегодня впереди». Чистота, образцовый порядок во всем. Ему приятно узнать, что училище стало передовым. И он подробно расспрашивает инструкторов и учеников, как они добились второго места во всесоюзном соревновании, как собирали деньги на покупку самолета для Красной Армии...

Время идет быстро. Успеть нужно так много!.. Надо побывать на заводе, завоевавшем знамя ЦК ВКП(б), — рабочие хотят видеть Покрышкина на своем торжестве, и ему доверяется вручение знамени; надо встретиться с молодежью города. И даже в те редкие часы, когда удается побыть дома, у двери не умолкает звонок, и люди, извиняясь за беспокойство, входят в тесный коридор и просят принять их хотя бы на минуту. Пришел двоюродный брат — рослый сибирский мастеровой, покрутил черный ус, сказал с напускной сердитостью: «Ну, ты, брат, не того... Мы тоже тут не лыком шиты!» Явились пионеры 18-й школы — принесли цветы. За ними— делегаты шоколадной фабрики с гостинцем на новоселье.

Вваливается группа корреспондентов — от газет, радио, кинохроники. Полковник поднимает руки: «Братцы, имейте совесть!.. Позвольте хоть час с семьей побыть». — «А мы на этот раз не к вам, Александр Иванович, мы к Ксении Степановне». Покрышкин с облегчением вздыхает и уже сам начинает упрашивать мать: «Мамаша, займись, пожалуйста, с ними, а я пока с Марией поговорю». Ксения Степановна соглашается, приглашает нежданных гостей к столу и размеренным, тихим голосом начинает долгий рассказ о детстве сына...

Не успели уйти корреспонденты, как в дверь снова стучат: пришла делегация от швейной фабрики. Тащат тяжелый чемодан. Навстречу делегации выходит полковник. Что еще такое? Девушки мнутся: «Мы, собственно, не к вам... Мы к Марии Кузьминичне, но это... и вас касается». И, открыв чемодан, начинают  выкладывать на стол распашонки, чепчики, ботиночки — полное приданое будущему сыну Героя. Смех, шутки... А в прихожей уже новая делегация: рабочие фабрики. Они тоже принесли подарки. Седой мастер с орденом Ленина на груди бережно развертывает их.

—  Полагаем так: пригодится вам, Александр Иванович!

Право, радостно сознавать, как вырос за эти годы родной город, как много самых различных, нужных для победы вещей делает он сегодня! И как ни загружен Покрышкин, как ни теребят его земляки, никому нет отказа в приеме.

Но вот и последний вечер. С Красного проспекта — гром оркестров. Холодные иглы прожекторов царапают черное сибирское небо. Ветер с Оби рвет знамена.

—  Счастливого пути до Берлина! — Секретарь областного комитета партии обнимает полковника. — До скорой встречи! Ждем тебя с победой...

Уже заведены моторы, и воздушный корабль на старте. Голубые прожекторы красят в неестественно яркий цвет мокрую траву, по которой Покрышкин идет к самолету, бережно ведя под руки плачущую мать и грустную жену. Впереди дальний путь, и вылететь надо до рассвета, чтобы успеть засветло сесть в Москве. Короткие волнующие секунды прощания, скупые слезы, теплые объятия.

Снят трап, щелкнула дверца, и самолет начинает разбег.

Полковник долго глядит в ночь на удаляющиеся огни Новосибирска. Позади уже скрылась тусклая лента Оби, уже гаснут звезды. На западе небосклон еще черен.

Впереди Урал, Москва, граница, фронт...

Так вот и началось наше знакомство с героем этой книги. А продолжилось оно месяц спустя в маленькой польской деревушке Мокшишув, возле города Тарнобжег. Это была первая в жизни корреспондента «Комсомольской правды» поездка за границу, и он немало гордился этим обстоятельством. Война уже ушла с советской земли, и ее огненный вал катился все дальше на запад.

Многое здесь было вчуже и внове: и пышный замок графа Тарновского, в котором теперь жили летчики соседней дивизии полковника Грисенко, и удивительные вывески частных магазинов, где по баснословным ценам предлагались никому не нужные соломенные шляпы и фарфоровые безделушки, и парикмахерская с ярко начищенным медным тазом вместо вывески и надписью: «Фризер для панов и пани», и удивительный костел с ярко разукрашенными веселыми деревянными святыми, с босых ног которых набожная клиентура давно уже сняла поцелуями краску.

Летчики, уже осмотревшись и пообвыкнув, жили обычной фронтовой жизнью. Фашисты были рядом, рукой подать —за Вислой, и шоссе, что вело на аэродром, где летчики осваивали только что полученный новый скоростной «Лавочкин-7», находилось в зоне артиллерийского обстрела — открытый участок проскакивали на автомашинах с бешеной скоростью, подчас лавируя между воронками, так как их не успевали засыпать. В ожидании нового наступления истребители дивизии Покрышкина вели воздушную разведку, прикрывали коммуникации, ходили парами в свободный охотничий полет...

Полковника я нашел в крестьянской хате с пожелтевшими фотографиями хозяев на стенах, с херувимами и зелеными бумажными розами над деревянной кроватью. Под потолком в хате висело какое-то хитроумное сооружение из затейливо вырезанной цветной бумаги. Как хороший постоялец, полковник ничего не трогал и не менял. Он хотел сдать хозяевам хату в полной сохранности.

Я бы покривил душой, если бы сказал, что Покрышкин встретил гостя с радостью; общение с представителями прессы утомило его и в Москве и в Новосибирске. Но, будучи человеком слова, он тут же собрал Своих командиров и объявил им, что вот комсомол прислал в дивизию журналиста. Зачем они ездят, сказал он, всем известно, и, стало быть, нужно ему всячески помочь: что надо — рассказать, что надо — показать; но только чтобы летчики говорили правду, не привирали, как иногда водится, а если окажется, что кто-либо это указание нарушит, то с него будет строго взыскано.

Через полчаса Покрышкин отвез меня на аэродром 16-го гвардейского истребительного полка, в котором еще недавно служил он сам. По краям летного поля в земляных капонирах стояли красноголовые самолеты, тщательно прикрытые свежесрубленными хвойными лапами. Под крыльями, как всегда, возились мотористы и техники. На командном пункте у репродуктора, стоявшего на сколоченном из неструганых досок столе, сидел плотный рыжеватый подполковник с Золотой Звездой на гимнастерке. Он внимательно слушал доносившиеся по радио отрывистые команды одного из офицеров, находившихся в воздухе. Рядом — другой Герой Советского Союза, капитан с обгорелым лицом; вся грудь его была в орденах.

Подполковник встал, чтобы отдать рапорт, но Покрышкин махнул рукой: сиди, мол, и делай свое дело — и коротко познакомил нас:

—  Это корреспондент. Будет с нами жить... А это мой заместитель, подполковник Крюков... И исполняющий обязанности командира полка капитан Клубов. Помните, я в Москве рассказывал про летчика, который сбил тридцать девять самолетов? Ну, так вот это он.

И сразу перешел к делу:

—  Кто там ведет группу?.. Труд?

—  Так точно. Повел шестерку, — ответил подполковник.

— Нормально?

—  Нормально. Немцев в воздухе нет. Вот только Еремин летал на охоту, сбил «хеншеля», а так ничего больше не нашли.

—  Еще что?

—  Ведем стрельбы на полигоне.

—  Поехали, Клубов, посмотрим. И вы с нами, если хотите...

Летчик с обгорелым лицом встал из-за стола, и мы втроем сели в машину. Полигон был недалеко. Мишени обозначены дерном и посыпаны песком. Рядом — белый квадрат. Летчики по очереди пикируют и бьют по мишеням из пулеметов и пушки. Покрышкин, засунув руки в карманы рыжей летной куртки, придирчиво следит за ними, делает какие-то пометки в блокноте. Потом мы возвращаемся к Крюкову.

Труд со своей шестеркой уже сел. Это долговязый, не очень складно скроенный смазливый паренек с хитрющими глазами. На груди у него тоже Золотая Звезда Героя. Он по всем правилам подходит к Покрышкину и докладывает, что водил шестерку молодых пилотов к Сандомиру и дальше к линии фронта, самолетов противника не встретил, полет прошел нормально.

— Ладно, — хмуро говорит Покрышкин. — Только болтаешь в воздухе многовато. — Потом, повернувшись к Крюкову, спрашивает: — Кто еще не летал? Березкин? Давай выпусти его. Но пусть горючее экономит. Минут на двадцать. Может, найдет поживу...

Вечером в полуразрушенном помещичьем доме, где живут летчики 16-го полка, мы смотрим ветхий, неимоверно изодранный фильм «В старом Чикаго» — приехала кинопередвижка. Летчики стоят и сидят на полу высокого зала с закопченными портретами каких-то вельмож на стенах. Из разбитых окон дует.

Это будни фронта в пору затишья. В тылу, с увлечением следя за сводками, где все чаще фигурируют сотни отбитых у врага населенных пунктов, тысячи взятых в плен солдат и огромное количество захваченных трофеев, мы плохо представляли себе вот такие томительные дни и ночи, когда люди не знают, как им убить неожиданно освободившееся время. Нет новых фильмов, почти нет книг, нет артистов. Тоска!..

Вдруг сзади слышится шум. Это энергичный комсомольский работник дивизии Ирина Дрягина геройски привела пешком по грязи из самого Тарнобжега небольшой духовой оркестр. Последним притащился,  отдуваясь и вздыхая, маленький взъерошенный паренек, изнемогавший под тяжестью огромного барабана. Услыхав, как музыканты начали настраивать свои инструменты, пришагал и Покрышкин, освещая себе путь карманным фонариком.

—  Хватит кино! «Сербияночку!» — крикнул Андрей Труд.

И вот уже зажжен тусклый свет, побрызган пол, запели медные трубы, и... пошла писать губерния!.. Кто пляшет с санитаркой из соседнего госпиталя, кто с официанткой из столовой, а кому не хватило дамы — со своим братом-истребителем. Звенят ордена и медали, слышится смех, шаркают грубые кирзовые сапоги, взвивается к потолку крепкий дым махорки, и строгим ястребиным оком глядит с порога начальник политотдела Мачнев — не перехватил ли кто, случаем, сегодня вечером лишних сто граммов?

Я внимательно приглядываюсь к людям, с которыми мне предстоит провести не одну неделю, — как- то сложатся у нас отношения, сумеем ли мы найти общий язык?.. И, словно угадывая мои мысли, трогает меня за рукав коренастый летчик с обожженным лицом, с ним встретились мы на аэродроме.

—  Что задумался? Думаешь небось, как с этим геройским народом жить будешь, как к ним ключи подбирать? Ничего, ты не смотри, что на них столько звезд: они только в первый день глаза слепят. Пойдем-ка ко мне наверх.

Клубов жил в необычайно неуютной, холодной комнатушке, в башне этого полуразбитого помещичьего дома. На колченогом столе отчаянно чадила «Катюша» — фитиль, вдетый в сплющенную медную гильзу от зенитного снаряда, наполненную бензином. Окно забито фанерой. Капитан налил в треснутые стаканчики розоватого спирта и, пожелав мне успеха в работе, заговорил о том, что, видимо, давно лежало у него на сердце:

—  Значит, хочешь писать о героях... Подожди, я понимаю, — всех вас сюда за этим и посылают. Конечно, дело нужное. В песне вот мы пели до войны: «Когда страна быть прикажет героем, у нас героем становится любой». Да, вроде было все очень просто. А потом оказалось совсем не просто. И вовсе не любой героем может стать. Верно? Только ты не подумай, будто я хочу сказать: вот мы какие, а больше никто так не может. Нет, может. Но что надо сделать, чтобы и он смог? Вот ты об этом и расскажи, если сумеешь.

Клубов замолчал и пристально посмотрел на меня своими красивыми, немного печальными светло-карими глазами. Когда он горел в самолете, очки и шлем спасли ему верхнюю часть лица, и теперь она резко контрастировала с изуродованными щеками и носом.

—  Вот, когда некоторые пишут, — продолжал он, — все вроде получается очень просто: взлетел, сбил, сел, опять взлетел. Даже красиво! Ас, мол, и тому подобное. Вот Покрышкин уже шестой десяток добивает — это верно. Ну, и у меня и у других немало есть на счету. А почему многие из наших, и даже очень хороших ребят, не только ни одного фашиста не сбили, но сами в первом же бою погибли? Выходит, не любой становится героем?.. Но я опять тебе говорю: это не для прославления избранных, нет! Я к тому, что история с асами не нами придумана. Она к нам с той стороны пришла, — Клубов махнул в сторону фронта. — Это они завели моду летать с чертями да с тузами пик на фюзеляже, и кое-кто из наших обезьянничать стал. А Саша Покрышкин — хоть он и полковник и комдив — для меня все равно Саша, потому что он настоящий боевой товарищ. Так вот, Покрышкин по-другому рассуждает: искусство истребителя — наука и труд. Конечно, тут и вдохновение требуется и интуиция, но это все-таки не стихи писать. Тут девять десятых учебы и труда и одна десятая вдохновения и интуиции — вот как Золотые Звезды зарабатываются...

Клубов на минуту задумался. Потом он потер шершавыми пальцами свой чистый юношеский, не тронутый ожогом лоб и сказал:

—  И еще. Помнишь, как Ленин писал... Были когда-то такие, как их звать, — не то пораженцы, не то ликвидаторы, — нет, путаю, я уже теперь забывать стал, а в школе хорошо помнил, — в общем были такие неправильные люди, которые говорили: герой все, а толпа ничто! Так вот Ленин этим неправильным людям давал тогда чертей. Он им отвечал: ерунду, мол, вы говорите, не герои историю делают, а история делает героев. Верно? Вот и Покрышкина история сделала, и Крюкова, ну и меня, и всех нас, а мы, конечно, всем народом делаем историю...

Я смотрел во все глаза на своего нового знакомого. Сказать по правде, я не ожидал такого интересного разговора, тем более что мне рассказывали о Клубове много такого, что не вязалось с этими его словами. Говорили, что он сорвиголова, отчаянной души человек, с трудной и не всегда прямолинейной биографией. А Клубов, еще раз строго взглянув на меня, продолжал:

—  Вот ваш брат все пишет о летчиках, о героях опять же. Знаем, что герои. Мне уже надоело корреспондентам рассказывать, как я горел. Ему интересно это расписывать, а мне вспоминать больно. И почему он не пойдет к техникам, не расспросит их, как они работают? Героев Советского Союза летчиков много. А почему не дают Золотые Звезды техникам? Я тебя спрашиваю! Вот, к примеру, приезжает фоторепортер из «Красной звезды»: «Желаю снять вас, товарищ Герой Клубов». А я ему говорю: «В одиночку сниматься не буду, сними меня с моим техником, с которым я всю войну прошел и который и в снег, и в дождь, и в пургу из любого летающего гроба за ночь самолет делал, чтобы я на нем утром фашиста сбил!»

—  Нет, — с силой сказал Клубов. — И если ты с честным намерением к нам приехал, учти все это. Нашему народу не нужно с нас, летчиков, иконы писать. Ты так о нас расскажи, чтобы любой школьник прочел и подумал: «Да, трудное это дело. Но если с душой взяться и поту не жалеть, ну, так не Покрышкиным, скажем, а таким, как Андрюшка Труд, стать можно. Но только не прячь, пожалуйста, трудностей, и всяких наших бед, и несчастий, и даже смертей. А то ведь, знаешь, сколько нам навредила довоенная кинокартина «Если завтра война»? Дескать, раз-два — и в дамки! А что вышло? Вот то-то!.. А сейчас иди. Я спать буду: завтра мне летать...

Этот памятный разговор состоялся у нас вечером 28 октября 1944 года, а два дня спустя Клубов, тренируясь на «Лавочкине-7», разбился насмерть. Человек, истребивший до полусотни гитлеровских самолетов в трудных воздушных боях, погиб, как это бывало, до обидного нелепо. При посадке закрылки оказались неисправными. Поэтому Клубов сел с большим перелетом и попал в болотный грунт. Колеса зарылись в грязь, полный капот — и смерть.

Вся дивизия оплакивала этого храброго и умного человека с чистой душой. И я посчитал своим долгом, прежде чем начать рассказ об Александре Покрышкине и его боевых друзьях, помянуть добрым словом этого человека, чьи советы, высказанные в осеннюю фронтовую ночь, прозвучали как завещание солдата молодому комсомольскому журналисту.

Работая над этой книгой, я старался следовать его советам, хотел показать, как рядовые советские молодые люди, начавшие войну безвестными и неопытными пилотами военно-воздушных сил, сумели пройти через все испытания тяжкого 1941 года и стать первоклассными мастерами своего дела, грозой авиации Геринга.

С ЧЕГО НАЧАЛОСЬ

Хорошо весной в Бельцах!

Сады, владеющие городом, окутаны бело-розовой дымкой. Ветвистые клены и каштаны, выстроившиеся шеренгами вдоль каменных тротуаров, машут прохожим своими пахучими ветвями. Усики виноградных лоз, устремленные к горячему белому солнцу, карабкаются по резным балясинам тенистых веранд...

И все в Бельцах весной такое яркое, ослепительно чистое, красочное, непривычное для северянина: и эти канареечные дома, и вот эта ярко-голубая церковь под цинковой крышей, и необыкновенные пестрые вывески, и мостовые из белого камня, и ленивый немноговодный Рэуц в зеленых камышах. Кажется, здесь словно огромную цыганскую шаль накинула на себя бессарабская земля!

И вот цокает копытами сытый конь; мягко катится на дутых шинах высокий фаэтон; загорелый бородатый возница, лениво щелкая длинным бичом, мурлыкает какую-то свою песенку, недопетую на вчерашней гулянке. Покачиваются на кожаных подушках юные пассажиры — зеленые гимнастерки, серебряные птицы на рукавах, малиновые кубики в голубых петлицах. До аэродрома несколько километров, почему и не отдать рубль извозчику?

Вот уже скоро год, как молодой 55-й истребительный авиаполк перекочевал из Кировограда в Бессарабию. Он был сформирован 15 сентября 1939 года. В нем собрались разные Люди: и бывалые летчики и зеленая молодежь, только что вышедшая из стен училища. Как часто бывает в таких случаях, полк долго жил шумным и беспокойным биваком.

Летчики гордились тем, что их 55-й одним из первых получил новые скоростные истребители «МИГ-1». Говорили, что в боях на большой высоте, до восьми тысяч метров, им нет равных во всем мире. До этого летали на старых машинах — сначала на «доисторических» «И-5» и «И-15-бис», потом получили курносые «И-16», прославившиеся в боях в Испании, но с тех пор уже устаревшие. «МИГи» были доставлены в полк совсем недавно, в апреле, но летчикам так не терпелось овладеть ими, что, работая с превеликим энтузиазмом, почти все уже не только изучили новый самолет, но и успели полетать на нем.

Работали в полку много, приходилось заниматься и не своим делом: в Бельцах раньше не было авиационной базы, поэтому летчикам пришлось помогать строителям. Они часто устраивали воскресники, субботники: надо было побыстрее забетонировать взлетно-посадочную полосу, построить бараки, вымостить шоссе к аэродрому.

Жили летчики пока что в юроде, на частных квартирах, столовались в веселых молдаванских ресторанах с шумливыми, темпераментными музыкантами и дешевым бессарабским вином.

Командир полка майор Иванов, лихой мастер воздушной акробатики и поэт в душе, по вечерам читал друзьям наизусть целые главы из пушкинских поэм, а иногда и собственные стихи. Втайне майор считал себя неудачником: сколько раз просился добровольцем на боевые дела — не пустили ни в Испанию, ни в Монголию, когда шли бои на Халхин-Голе. Это очень обижало его, но он старался не подавать виду и скрывал свою тоску под напускной веселостью.

Командир полка, конечно, отдавал себе отчет в том, что, в сущности говоря, уже пора было бы завести более жесткие порядки, подтянуть воинскую струнку. Но, видя, что летчики летают и учатся неплохо, не спешил, выжидал, пока люди еще ближе узнают друг друга, пока накрепко завяжутся узы воинского братства...

Фаэтон уже перекатился через мост, и теперь копыта коня глухо стучали по грунтовой дороге. В такое погожее утро не хотелось думать ни о чем серьезном. И вдруг широкоплечий старший лейтенант с волевым угловатым лицом, озаренным ясными серыми глазами, сказал, продолжая мысль, которая, видимо, не давала ему покоя:

—  А что, если он меня потащит вниз?

Летчики переглянулись.

—  Ты о ком, Саша?

—  О ком? Конечно, о противнике! Представьте себе: они завязывают бой и уводят нас на низкие высоты. На семи тысячах метров я на «МИГе» — бог. А если мне придется драться на двух тысячах? На тысяче? На бреющем? А? Ведь мотор у меня высотный!..

Он говорил глуховато, отрывисто. Его лицо горело румянцем. От этого на переносице заметнее выделялась белая отметинка — давний след удара, полученного на боксерском ринге.

Его спутники заулыбались.

—  И охота тебе, Покрышкин, в эту погоду о таких вещах думать! Пусть о них начальство беспокоится. Тебе же говорили, что «МИГи» будут применяться во взаимодействии с другими машинами. Те будут внизу, а ты, как бог Саваоф, — над облаками.

Но Покрышкина трудно было урезонить, он стоял на своем.

—  Где эти другие машины, не знаю. А вот представь себе, что мы сегодня начинаем бой. На нашем аэродроме одни «МИГи» да устарелые «ишаки» и «чайки». Так что же ты прикажешь делать, Соколов, а?

Соколов пожал плечами.

—  Если бы да кабы! Экий ты философ, Сашка! Прикажут — полетим! Полетим — будем драться! Будем драться — собьем! Ведь «МИГ» — зверь в сравнении с «ишаком». А было время, в Испании и на «ишаках» «мессершмиттов» били!

—  Так-то оно так... — буркнул старший лейтенант. — Ты думаешь я «МИГа» хуже твоего знаю?

И он опять замолчал, уйдя в себя.

Двадцатишестилетний летчик Александр Покрышкин пришел в полк в конце 1939 года. Одни относились к нему с уважением, другие, услышав его имя, пожимали плечами. Он был неразговорчив, резковат, с людьми сходился не сразу, как-то исподволь прощупывал их, прежде чем подружиться. Его можно было вдруг встретить в компании лихих, веселых ребят, которые не лезли в карман за словом и любили покуролесить. Но также внезапно он мог уйти, запереться в комнате и часами сидеть наедине с книгами.

Увлекался Покрышкин радио, возможностями его использования в бою. Некоторые ветераны истребительной авиации пренебрегали радиосвязью. «Только мешает этот лишний шум, — говорили они. — Летчик в полете должен прислушиваться к мотору. Мотор — это сердце, это все. А тут тебе на ухо кто-то бормочет, что-то подсказывает, что-то приказывает. Внимание раздваивается, летчик теряет решительность. Нет, эта штука хороша для воздушных извозчиков, а не для истребителей — королей воздуха». Покрышкин решительно возражал: «Это глупо! Вы хотите драться, как дрались средневековые рыцари, в одиночку. В будущей войне наверняка нам придется воевать в строю, может быть, целыми полками, как же тогда без радиосвязи?» И он с величайшей добросовестностью изучал радиоаппаратуру.

О себе Покрышкин рассказывать не любил. Только Соколов, Миронов да Фигичев — летчики, с которыми он сблизился, знали, что жизнь у него сложилась тяжело. Вырос в большой бедной семье, рано ушел из дому и начал самостоятельную жизнь. Мечтал стать летчиком.

В 1932 году, когда Покрышкину исполнилось девятнадцать, райком комсомола послал его в Пермскую авиационно-техническую школу. Он слабо разбирался в авиационных терминах, поэтому слово «техническая» скользнуло мимо его внимания. И когда в Перми узнал, что ему суждено не летать, а обслуживать самолеты на земле, то пережил это как большую трагедию. Но служба есть служба. По окончании школы Покрышкин был направлен в Краснодар техником звена авиасвязи 74-й стрелковой дивизии и долго тянул там свою солдатскую лямку, регулярно два раза в год подавая рапорт о зачислении в школу пилотов и так же регулярно получая отказ: говорили, что техники нужны так же, как летчики, а он — хороший техник.

Так уходили годы. Тоска глодала Покрышкина. Уже высоко взошла звезда Чкалова, уже прославились Громов и Байдуков, уже поразили мир своими полетами советские арктические летчики, а безвестный техник Саша Покрышкин в потрепанной, замасленной гимнастерке по-прежнему дежурил у своих немудреных «У-2» и «Р-5», каждый винтик которых знал наизусть.

С горечью он вспоминал день, когда таким окрыленным, полным радужных надежд покидал Новосибирск. Останься он тогда на заводе, наверняка бы уже закончил институт и стал бы инженером. А что теперь?

Друзья говорили ему: «Остепенись. Пора бы тебе жениться, обзавестись семьей, осесть прочно в Краснодаре!» Покрышкин не хотел и слушать об этом. Он знал, чувствовал, что еще не все потеряно, что он еще может стать летчиком. Летом 1936 года, отдыхая в Хосте, Покрышкин познакомился с Супруном, тогда еще молодым летчиком-испытателем. Они сошлись характерами и долго беседовали по душам, сидя на берегу моря или заплывая далеко-далеко от берега. Супрун хорошо понимал Покрышкина и советовал ему ни в коем случае не оставлять своей мечты.

—  Раз веришь в себя — значит дело будет! А ты ведь вон какой здоровяк. Мамонт сибирский! Из таких летчики и получаются.

Молодая кровь бурлила у обоих. В шторм они тайком уплывали на лодке далеко от берега, чтобы там помериться силами с волнами. Когда об этом узнавали, в санатории поднимался переполох. Снаряжали спасательную экспедицию, а друзья усталые и довольные выгребали к берегу и с виноватым видом выслушивали строгие нотации главного врача.

«Раз веришь в себя — значит дело будет!» Покрышкин потом часто вспоминал эти слова.

Он поступил в осоавиахимовский кружок планеристов и два года бегал в свободные от службы часы по летному полю, запуская веревкой неуклюжие самодельные планеры. Потом выпросил у летчиков «Курс летной подготовки», составленный Пестовым, тщательно разобрался в нем, вызубрил наизусть. Наконец упросил принять его в члены Краснодарского аэроклуба и пожертвовал учебе очередной отпуск.

Результаты оказались ошеломляющими: уже на третий день занятий, после двенадцати полетов по кругу, Покрышкину дали возможность летать самостоятельно, а на пятнадцатый день вручили свидетельство об окончании аэроклуба, и инструктор сказал ему:

—  Будете истребителем...

Однако лишь в 1938 году, когда Покрышкину исполнилось двадцать пять лет, ему разрешили, наконец, поступить в школу пилотов. Он окончил ее отлично и был направлен вот сюда, в этот молодой авиаполк. Саша привык уже к тому, что ему не везет, и его не удивило, что ему достался самый изношенный, видавший виды «ишачок». Безропотно приняв старую машину, он долго возился с нею, не отходил от своего «ишака» до тех пор, пока не удостоверился, что машина не подведет его в воздухе.

И все же первый полет принес огорчение. Когда командир увидел, что новичок уверенным жестом бросил свою ветхую машину в пике, а потом резко вывел ее «горкой», у него подкосились ноги. Он был почти уверен, что машина не выдержит перегрузки и грохнется на землю. И хотя Покрышкин приземлился нормально, командир строго сказал:

—  Отстраняю вас на три дня от полетов. Вот начнется война, тогда и будете головой рисковать. А сейчас я за вас отвечаю.

С тех пор прошло почти полтора года. Покрышкин многого добился. Он окончил курсы командиров звеньев, был назначен помощником командира эскадрильи; одним из первых в полку пересел на новейший скоростной высотный истребитель «МИГ»; получил звание старшего лейтенанта. Теперь все знали, что он умелый летчик. И все же Покрышкин нет-нет да и заставлял своих командиров поволноваться.

—  Какой-то анархист! Рано или поздно он сломит себе голову, — осуждающе говорил о нем сухой, подчеркнуто подтянутый заместитель командира полка капитан Жизневский.

В самом деле, никогда нельзя было поручиться, что Покрышкин не выкинет какой-нибудь номер, идущий вразрез с наставлениями. Он пилотировал резко, упрямо, с какой-то особенной страстью, которую перенял у своего друга—летчика Соколова. Покрышкин сознательно шел на большие перегрузки, которых другой пилот, пожалуй, не выдержал бы.

Много шуму в полку наделали стрельбы Покрышкина. Вначале у него дело не ладилось, хотя он как будто бы по всем правилам атаковал полотняный конус, который тянул за собой самолет-буксировщик. В эту движущуюся мишень попадали всего две-три пули. Не удавалось поразить мишень и многим другим пилотам. Покрышкин принял свою неудачу очень близко к сердцу.

—  Пойми же, Костя, — говорил он Миронову, который пробовал его утешить, — ведь мы с тобой только для того и существуем, чтобы убивать в воздухе врага. На черта нам и взлет, и посадка, и искусное хождение строем, если мы не сумеем, когда нужно будет, всадить очередь зажигательных пуль в хвост самолету врага?! Будь я командиром, я бы только стрельбам и учил молодежь...

Вечером он заперся в своей комнате, достал учебники, бумагу и стал вести сложные математические расчеты. Надо было найти наивыгоднейший угол подхода к мишени, при котором попадание было бы гарантировано, — и он его нашел. А чтобы избегнуть рассеивания пуль, Покрышкин решил бить по конусу с предельно короткой дистанции, нажимая на гашетку лишь в тот момент, когда по всем правилам учебных стрельб полагается отваливать в сторону.

Наутро снова были назначены стрельбы. Когда пришел черед Покрышкина, и он, набрав скорость, стал срезать угол, быстро сближаясь с мишенью, все на земле так и обмерли: самолет Покрышкина почти вплотную прижался к буксировщику.

—  Сейчас он врежется ему в хвост, — сказал со злостью Жизневский. — Хулиган!

Послышался треск, словно в воздухе рванули огромное полотно. Конус тряхнуло, а Покрышкин проскочил над буксировщиком, который резко спикировал.

—  Никак летчик буксировщика ранен, — в сердцах предположил заместитель командира полка. — Черт знает что!..

Но пилот буксировочного самолета, благополучно совершивший посадку, был невредим. Бледный как бумага, он возмущался и кричал срывающимся голосом:

—  Сумасшедший! Медведь! Чуть-чуть не убил...

Приземлившийся вслед за ним Покрышкин угрюмо косился на него из-под надвинутой на брови фуражки.

—  Чуть-чуть не считается. Ты лучше сочти пробоины в конусе.

Конус был весь изрешечен. И это радовало не только Покрышкина, но и его командира — опытного двадцатидевятилетнего комэска Атрашкевича. Защищая Покрышкина, он говорил Жизневскому:

—  Не всем же ходить по ниточке и быть паиньками! А как Чкалов начинал? Помните, как он под мостом летал?

—  Чкалов, Чкалов!.. — горячился заместитель командира полка. — Так ведь на то он и Чкалов! А кто такой Покрышкин? Ну? Кто он? Подумаешь! Только вчера выскочил из техников и думает, что он теперь бог! Один «МИГ» из тысячи!

Атрашкевич подхватил:

— В этом я с вами согласен. Вот именно: один «МИГ» из тысячи! Но ведь мы тем и сильны, что у нас сегодня тысячи таких, как он. Ни я, ни вы, ни сам дух святой не скажет, по каким аэродромам сейчас ходят будущие Чкаловы. А растить их мы с вами обязаны.

Жизневский поморщился.

— Ну, вы, батенька, кажется, начинаете мне проповедь читать, а я сам ученый, тоже на Халхин-Голе воевал... Давайте кончим на этом. Имейте в виду: если вы будете и впредь поощрять такое поведение летчиков в воздухе, то и вам не поздоровится...

Капитан Атрашкевич, сам старый служака, отлично знавший технику и умело владевший самолетом, прекрасно понимал, что Покрышкину еще надо пройти серьезную школу, прежде чем он станет настоящим военным летчиком. Упрямство, своеволие, порою совершенно непонятная смена настроений — все это мешало Покрышкину втянуться в размеренный воинский ритм.

В Качинской авиационной школе Покрышкин увлекся ранним Горьким, выучил наизусть «Песнь о Соколе», запоем прочел «Жана Кристофа» Ромена Роллана, «Войну и мир» Толстого. Его влекли романтические образы сильных людей, не боящихся одиночества. Он преклонялся перед Андреем Болконским, ему был близок и понятен мятущийся Кристоф. Ожесточившаяся от долгих неудач душа Покрышкина была закрыта на замок для всех посторонних. И нелегко теперь было доказать ему, что в наше время нужно жить иначе — открыто и широко.

Атрашкевич был уверен, что в случае войны Покрышкин станет хорошим солдатом. Но своевольные индивидуалистические черточки могли серьезно подвести его в бою, требующем прежде всего слаженности и безукоризненной четкости в действиях коллектива, совершенного взаимодействия всех винтиков военного механизма. А ну как ему взбредет на ум в разгаре боя сделать без предупреждения что-нибудь свое — может быть, умное и интересное, но идущее вразрез с общими планами?

И все-таки комэск не был согласен с заместителем командира полка, требовавшим зажать этого летчика в ежовые рукавицы. Хорошо зная характер Покрышкина, Атрашкевич понимал: этого человека нельзя заставить — его надо убедить. И он часто и подолгу разговаривал с Покрышкиным, стремясь вызвать его на откровенность.

Комэск чувствовал, что с подготовкой пилотов надо спешить: в воздухе пахло порохом, и здесь, на границе, о войне говорили как о чем-то близком и неизбежном, хотя страна в те дни еще жила привычной и шумной мирной жизнью. В Москву съезжались со всех концов колхозники, спешившие на открытие сельскохозяйственной выставки. Белорусы начинали осуществление большой программы осушения болот, рассчитанной на пятнадцать лет. В Ленинграде заканчивалось печатание очередного тома Собрания сочинений Ленина. Летчик Черевичный со своей гигантской «летающей лабораторией» совершал один за другим дерзкие прыжки в район «Великого белого пятна» — за 80-й параллелью. В Вильнюсе состоялось первое собрание литовской Академии наук. Москва тепло приветствовала участников декады таджикского искусства. Здесь же, где-то совсем рядом, уже накапливались армии врага, готовившиеся к внезапному удару. Они передвигались на восток тайно, по ночам. Немецкие дипломаты в Москве еще вежливо улыбались на официальных приемах, немецкие газеты благожелательно писали об успехах советского народного хозяйства, а тут, у Прута, пограничники задерживали шпионов и диверсантов, и немецкие самолеты, словно по ошибке, то и дело перелетали границу.

Авиаполк получил боевое распоряжение — выставить засады. При появлении немецких машин в воздухе «МИГи» стремительно взмывали в небо и, не открывая огня, — это было строжайше запрещено! — заставляли непрошеных гостей удаляться. На аэродроме ускоренным темпом заканчивали сборку последней партии только что полученных машин. Их тут же облетывали и перегоняли в летний лагерь, оборудованный близ уединенного хуторка Семеновка. Там самолеты искусно маскировали в небольшой рощице; и трудно было догадаться, что именно здесь находится крупная полевая авиабаза.

Туда, в лагерь, уже переселилась большая часть летчиков и техников. Атрашкевич, Покрышкин, Соколов и некоторые другие должны были присоединиться к ним, как только закончится сборка и облет самолетов. Покрышкин любил испытывать собранные машины; каждая из них имела свои особенности, свой характер, и ему доставляло удовольствие каждый раз распознавать новый характер самолета в полете.

Как-то после полетов летчики улеглись в траве, ожидая попутной машины в город. Разговор опять вертелся вокруг войны. Толковали о недавнем вторжении гитлеровцев в Грецию, о жестоких боях на острове Крит, где немцы впервые применили массовую высадку парашютистов.

—  Это репетиция. Уверяю вас, что это репетиция! — горячо говорил Соколов. — Только вот вопрос: на какой сцене разыграется спектакль? На английской или на нашей?

—  Ну, это не вопрос! — улыбнулся, сощурив глаза, Атрашкевич. — Во всяком случае, не на английской. Там уже высажен один десант: Гесс.

Летчики засмеялись. Атрашкевич добавил:

—  Помните, немцы сообщали: «Идеалист Гесс одержим роковой навязчивой идеей — ему хочется добиться соглашения с Англией». Кажется, вполне ясно, в чем тут дело.

— Да, — сказал Покрышкин, — все яснее ясного. Только одного хочется: поскорее бы, и чтобы не вслепую. Драться так драться!

Лежавший рядом с ним веснушчатый младший лейтенант горячо откликнулся:

—  И подеремся!

Это был совсем молодой пилот, недавно пришедший в полк из Пермской авиашколы, Женя Озеров. Атрашкевич глянул на него. Ему вспомнилась запись в аттестации младшего лейтенанта: «Курсант дисциплинирован, строевая подготовка хорошая. Усвоение летной подготовки хорошее. В воздухе смел, находчив и спокоен. Материальную часть знает хорошо. Однако над повышением своих знаний работает недостаточно. В работе находчив и работоспособен, но иногда ленив».

Атрашкевич хотел умерить пыл юноши, но его опередил сосед.

—  Ишь, какой петух! — сказал вдруг негромко загорелый круглолицый и сам как мячик старший лейтенант средних лет, с орденом Красного Знамени на груди. — Петух! — добродушно повторил он и продолжал: — А вот эту пословицу ты помнишь: «Не хвались, идучи на рать»?..

Озеров покраснел.

—  А что ж, Пал Палыч, разве я хвалюсь?

—  А я и не говорю, что ты хвастун. Я говорю: петух! Потому говорю, что сам таким был. А попал в первый бой: крутился, крутился — и ни черта не понял! Только потом на земле от других летчиков, которые раньше уже воевали, узнал, что происходило. Деликатная вещь — человеческие нервы, да-с... И с этим считаться надо.

Молодежь придвинулась к старшему лейтенанту, и даже Атрашкевич подсел к нему поближе.

Пал Палыч Крюков, один из старейших летчиков полка, пользовался большим авторитетом. Он начал свою летную карьеру еще тогда, когда пилоты летали на самолетах первых советских конструкций, служил семь лет на Дальнем Востоке, воевал на Халхин-Голе. Рассказы его все слушали с огромным вниманием.

—  Я к тому говорю, — продолжал он, — чтобы ты не думал, что это так же просто, как бить по конусу: попал — хорошо, не попал — можно второй заход сделать. А вот когда увидишь перед собой не мишень, а живого врага, который норовит первым в тебя очередь уложить, тут пойдет другой разговор!.. Ты уж к тому и готовься. И имей в виду: в первом бою попросту много не увидишь и не поймешь. А потом, конечно, постепенно как-то привыкнешь. Вот тогда и говори: «Подеремся!»

Покрышкин попросил:

— Пал Палыч, расскажите, как вы самураям давали прикурить...

Крюков привычным движением расправил складки гимнастерки, плотно облегавшей его округлую фигуру и улыбнулся. По правде сказать, он любил вспоминать о своих воздушных боях, и долго упрашивать его не приходилось. Да и командование поощряло такие беседы: они были очень полезны для летной молодежи.

Начинал Пал Палыч обычно издалека — с 1931 года, когда он учился в школе летать на древней машине «Р-1», ужасно любившей весьма некстати сваливаться в штопор. Сейчас ее можно увидеть только на картине.

Когда Крюков стал истребителем, он летал уже на «И-3» с мотором водяного охлаждения. Эту старинную машину тоже никто из молодых истребителей никогда не видал. Потом Пал Палыч был назначен в 51-ю истребительную эскадрилью в Читу. Там он уже летал на более или менее современной машине, «И-5». Правда, и это был самолет с коварным норовом — любил сваливаться в плоский «штопор», и однажды Крюков чуть было не угодил на нем в озеро.

Когда японские войска в районе озера Буир-Нур вдруг углубились на сорок пять километров на монгольскую территорию, отряд из двадцати истребителей, в который включили и Павла Крюкова, был переброшен туда, на помощь монгольским друзьям. Истребители помогли остановить захватчиков. В ожидании дальнейшего развития событий там пришлось временно и поселиться. Жили в юртах и землянках, было несладко, но что поделаешь — служба.

Японские милитаристы, как и следовало ожидать, не успокоились. В 1938 году они предприняли уже мощное военное вторжение в районе реки Халхин-Гол, и там закипела ожесточеннейшая битва. Советский Союз бросил в помощь Монголии танковые и авиационные части, и разгорелась самая настоящая война.

Павел Крюков и его друзья уже пересели на вполне современные для той поры самолеты «И-15-бис», и их эскадрилья была развернута в авиационный полк. Но и японцы ввели в действие отличные авиационные части. Их «И-97» по скорости даже превосходил «И-15-бис». Начались жестокие воздушные бои.

Вспоминая о том, что происходило три года назад, Пал Палыч был совершенно искренен, когда говорил, что в первом бою он ничего не увидел и ничего не понял. Заметил только, что чей-то самолет горит, подумал: «Черт возьми, так и сбить могут!» — начал крутиться, метаться, гоняясь за японскими хвостами, стрелял с дальних дистанций, хотя отлично знал, что надо подходить ближе, и сел совершенно расстроенный, думая, что никогда ему не стать настоящим истребителем.

На земле более опытные летчики рассказали: был острый бой, одного японца сбили, у нас потерь нет, Крюков серьезных ошибок не допустил, но надо учесть то-то и то-то.

Во втором бою все казалось яснее и понятнее. Атаковали японские «И-97», легкие и верткие. Вели их, видимо, опытные, лихие летчики; дрались японцы с шиком, перевертывая машину вверх колесами, атаковали в лоб и вели огонь, вися вниз головой. Подловив одного такого лихача, Крюков дал очередь из четырех своих пулеметов, и тот загорелся. За Крюковым увязался второй. Он от него увернулся, стал действовать увереннее, смелее.

Потом Крюков сбил еще одного японца. Ожесточение военных сражений нарастало. В иных боях с каждой стороны участвовало до сотни истребителей. В одной из таких схваток Пал Палыч погнался за японцем, как вдруг увидел, что рядом двое клюют его товарища. Бросил свою поживу, пришел на выручку другу, зажег японскую машину, — это была уже третья победа Крюкова на Халхин-Голе. Но тут же почувствовал удар, и пламя хлынуло в лицо...

Как на беду, Крюков в нарушение правил летал в этот день без кожаного пальто и даже без обмундирования — было очень жарко, и он надел только матерчатый комбинезон на голое тело. Теперь пламя жгло руки, грудь, затронуло волосы. В голове мелькнуло: «Ну, Пал Палыч, слезай, приехали...» Все же кое-как отстегнул лямки, последним усилием толкнул ногой ручку управления вперед и вылетел как пробка из летящего костра.

Комбинезон еще тлел. Никак не удавалось нащупать кольцо парашюта: А земля приближалась. Рванул шланг парашютной тяги — пришит крепко. Опять начал нащупывать кольцо. И когда земля уже была близко, нашел его, наконец, и изо всей силы рванул. В глазах потемнело от динамического удара. Приземлился почти в беспамятстве. Пришел в себя, огляделся — японцев нет, рядом река. Понял: Халхин-Гол. На руках волдыри от ожогов. Тихо. Напился из реки, перевел дух. Куда идти? На запад... Брел час. Боялся остановиться: сядешь на песок — уже не встанешь... Солнце пекло нестерпимо. Когда силы уже совсем кончались, наткнулся на советский патруль.

Потом был госпиталь. Потом двухмесячный отпуск, поездка в Москву, вручение ордена Красного Знамени в Кремле; орден вручил и руку жал сам Михаил Иванович Калинин — это даже в «Правде» и «Красной звезде» было напечатано, красивая такая фотография. Ну, а потом вот 55-й истребительный авиационный полк — Кировоград, а теперь Бельцы.

Молодые летчики не раз слышали этот рассказ, но им нравилось снова и снова расспрашивать о всех деталях военных действий, в которых участвовал Крюков; было и страшновато и малость завидно, а главное — каждому думалось: придет же, придет такое время, когда и тебе случится провести свой первый бой. Как же ты себя покажешь?

— Вот я вам и говорю, — снова сказал Крюков, оглядывая своих слушателей, — петухи вы пока в настоящем бою не побывали...

— Ну, а они? — запальчиво спросил Озеров, и все поняли, кого он имел в виду.

— И они из того же теста слеплены, — ответил Крюков. — Но учтите: они уже два года воюют, а большинство из нас пока только учится по полотняным конусам пулять. Это их козырь. Не решающий, конечно, козырь — у нас есть и поважнее. Но недооценивать их нам с вами не следует...

Летчики помолчали. На аэродроме было тихо, только где-то на другом конце поля возились техники, звякая железом. Солнце уже садилось, и небо на закате было густо залито малиновым светом. Казалось, где-то там, далеко-далеко занялся гигантский костер.

Никто не мог сказать, когда придет то, о чем они так много думали и говорили в эти дни, — завтра или через год. Но все понимали, что это страшное, неизбежное и злое настанет рано или поздно.

И скорее раньше, чем позже...

Обстоятельства сложились так, что в то утро они, как назло, оказались разбросанными по разным местам.

Скучнее всех встретил выходной день один из самых молодых пилотов полка Коля Н. Ему чертовски не повезло: незадолго до этого он потерпел неожиданную аварию, посадил свою «чайку» на живот, и это так подействовало на его впечатлительную натуру, что врачи констатировали у бедного малого общее нервное расстройство. Он был командирован на медицинскую комиссию в Одессу. Его долго осматривали, задавали какие-то странные вопросы, стучали молоточками по суставам. И, наконец, добродушный председатель комиссии сказал Коле:

—  Придется тебе, сынок, вернуться, так сказать, в первобытное состояние. Ты кем работал-то до призыва?

—  Электромонтером, — растерянно сказал покрасневший Коля, и капельки пота выступили на его веснушчатом курносом лице.

—  Вот и отлично! Чудесная квалификация. Бог с ними, с самолетами. Беспокойное занятие!

—  Позвольте, но как же так...

Председатель поправил очки, укоризненно взглянул на Колю, задерживавшего комиссию, и строго сказал:

__ Следующий...

И вот теперь молодой пилот возвращался в полк с холодной казенной бумагой, в которой было сказано, что он подлежит демобилизации ввиду болезненного состояния. От волнения он спутал поезда и сел в скорый Одесса — Ленинград, который не остановился в Чубовке, откуда можно было добраться в Бельцы, и Коле пришлось ночью сойти в Котовске. Ждать до утра встречного поезда ему не хотелось, и он упросил главного кондуктора товарного поезда, уходившего в Чубовку в четыре часа утра, взять его на тормозную площадку. Могло ли прийти ему в голову, что ровно через двадцать минут после его отъезда на Котовск посыплются бомбы?

В безмятежной степной Чубовке пилот долго дожидался попутных машин, но дорога была пустынна, и он побрел пешком в Семеновку. Идти надо было километров около двадцати, и он шел неторопливым, размеренным шагом, любуясь густыми спеющими хлебами, перекликаясь с веселыми птицами, срывая васильки на обочине. И вдруг впереди увидел пыливший по дороге бензозаправщик, спешивший в Чубовку. Увидев знакомого летчика, водитель затормозил:

—  Откуда?

—  Из Одессы, с комиссии. Понимаешь, какое дело... Придется теперь перед Москвой хлопотать...

И, поставив ногу на крыло машины, Коля начал неторопливо рассказывать свою историю. Водитель с изумлением посмотрел на него.

—  Да ты что?.. Ничего не знаешь? Война началась!

—  Брось трепаться! Какая война?

—  Немцы напали! Бельцы сегодня бомбили.

—  Врешь! Не купишь!

Водитель пожал плечами и включил мотор. Коля отшатнулся, и бензозаправщик рванулся вперед, обдав его пылью и горячим бензинным перегаром. Пилот растерялся: неужели правда? Черт возьми, как все глупо выходит!.. В такой день получить белый билет! Нет, это немыслимо!

На счастье, его догнала попутная машина, и он часам к одиннадцати добрался-таки в Семеновну. Здесь уже все было каким-то новым, непривычным. Под плащ-палаткой, раскинутой у молодого тополя, связисты непрерывно перекликались с постами воздушного наблюдения. В бараке развернулся медицинский пункт первой помощи, и сестра трясущимися от волнения руками бинтовала руку только что прилетевшему из Бельц пилоту. Тот еще весь жил ощущениями только что пережитого боя: глаза его лихорадочно блестели, и он непрерывно повторял, обращаясь к каждому, кто заходил в палатку:

—  Нет, на «МИГе» воевать можно. Можно! Вот как немец от меня драпал...

Начальник штаба полка майор Матвеев, замещавший командира, который совершил вынужденную посадку, сидел над картой рядом с Пал Палычем, одетым в меховой комбинезон. Лицо у Пал Палыча было строгое, сосредоточенное. Сдвинув шлем на затылок и смахнув крупные капли пота со лба, он рассеянно поздоровался с летчиком и снова углубился в изучение карты.

Начальник связи полка капитан Масленников шепнул Коле:

—  Сейчас полетят в разведку. На предел дальности, в глубь Румынии. До самого Тыргу-Фрумоса.

Пал Палыч оторвался от-карты, аккуратно свернул ее, уложил под целлулоидный лист планшета, надел перчатки и, сказав как-то не по-военному, запросто: «Трудновато будет, но сделаем все, как надо»,— выпрямился и четко, по-военному отрапортовал:

—  Звено старшего лейтенанта Крюкова к выполнению боевой задачи готово. Разрешите идти?

—  Выполняйте, — с волнением сказал начальник штаба.

Он знал, что этот полет сопряжен со смертельным риском: идти днем трем самолетам в глубокий тыл к врагу, когда небо кишит «мессершмиттами»... Но нужно во что бы то ни стало получить сведения о передвижении войск противника к фронту.

Взревели моторы. Выскочив из-под ветвей молодых деревьев, три «МИГа» взмыли к небу и ушли на запад, не сделав традиционного круга над аэродромом: теперь следовало особенно тщательно его маскировать, и летчикам настрого запретили проводить над семеновским лугом хотя бы одну лишнюю секунду.

Только сейчас Коля осмелился подойти к начальнику штаба. Протянув ему злополучную бумажку, он растерянно сказал:

—  Так что же мне теперь делать? Неужели...

—  Что делать? — перебил его майор Матвеев и сердито скомкал заключение врачебной комиссии. — А вот что: видишь, вот там, под тополем, «чайка»? Садись в нее и лети в Бельцы. Будешь драться под командованием Атрашкевича.

Молодой пилот схватил начальника штаба за руку и потряс ее. Тот нахмурился:

—  Ну-ну, хватит. Некогда тут разводить телячьи нежности. Выполняйте!

Майор надел наушники, пытаясь настроиться на волну радиопередатчика Крюкова. Как на беду, связь была плохая, и сигналы Крюкова поймать не удавалось.

Коля побежал к самолету и через минуту уже был в воздухе. Он радовался, что все так быстро и хорошо устроилось. И пусть ему не доверили «МИГа», он и на этой вот старой «чайке» покажет фашистам, почем фунт лиха! Только бы встретиться с ними, а уж там...

В сущности, ему, конечно, очень повезло, что в это утро не пришлось встретиться с «мессершмиттами». Одинокая тихоходная «чайка», пилотируемая самоуверенным молодым пилотом, легко могла стать жертвой опытного воздушного охотника. Но, к счастью, полет прошел без приключений. И вскоре Коля увидел знакомую бетонированную полосу, бараки, коричневую извилину Рэуца и зеленый город за ней.

Уже издали он обнаружил страшные следы первых бомбардировок. Над аэродромом стоял густой черный столб дыма: горела цистерна с горючим. На поле чернели глубокие воронки от бомб. Посреди аэродрома распластался чей-то «МИГ», севший на фюзеляж. В стороне стояли две разбитые «чайки». Некоторые дома были без крыш. Там и сям взвивались языки пламени, пожиравшего кварталы мирного города. Сердце у Коли заныло. До сих пор он читал о таких вещах только в книгах и газетах. Теперь война пришла к нему в дом: здесь, в Бельцах, жила его жена с крохотным сынишкой. Что с ними? Где они сейчас?..

С трудом лавируя среди воронок, Коля кое- как посадил самолет. К нему уже бежали техники и летчики — закопченные, измазанные грязью, в изорванных гимнастерках.

—  Давай быстрей заруливай в укрытие! — хрипло крикнул Атрашкевич. — Сейчас они опять придут.

Пилот поспешно отвел «чайку» в земляной капонир, и летчики начали забрасывать ее свежесрубленными ветками. Коля работал с той же лихорадочной поспешностью, что и все, на бегу перебрасываясь с друзьями отрывистыми фразами. Как всегда в таких случаях, разговор шел вкривь и вкось, невпопад, и Коля сердился на себя за то, что не мог толком их расспросить о том, что здесь произошло.

—  Как же это они?

—  Да вот так, как видишь. Висят с утра!

—  А вы?

—  Деремся! Одного такого зубра сбили — будь здоров! Два железных креста. На кладбище приземлился, с парашютом. Говорит, Лондон бомбил!

—  А семьи-то, семьи как же? — отчаянно воскликнул молодой пилот.

Но Атрашкевич, непрерывно шаривший взором по горизонту, не слушая его, взмахнул рукой и с горечью пробормотал:

—  Идут! Эх, черт, заправиться не успели...

И всех словно ветром сдуло. Коля растерянно оглянулся по сторонам и, увидев, что Атрашкевич лежит в свежей воронке среди рыхлых и влажных комьев чернозема, скользнул к нему. Атрашкевич, чуть приподняв голову, глядел широко раскрытыми глазами в сторону города и почти беззвучно шевелил губами:

—  Десять... Одиннадцать... Двенадцать...

Коля скосил глаза в ту сторону, куда смотрел Атрашкевич, и холодная испарина покрыла его веснушчатый лоб: низко-низко с нарастающим ревом в четком строю шли к аэродрому восемнадцать ширококрылых «хейнкелей». По учебным описаниям он знал, что эти бомбардировщики поднимают весьма солидный бомбовый груз. Почему-то вспомнился кадр из испанской кинохроники: нестерпимый, скребущий сердце свист, разламывающийся шестиэтажный дом и мертвые дети в черной луже крови.

—  А семьи-то как? — снова спросил Коля.

Но тут послышался резкий свист, в сто крат более отвратительный и страшный, чем в кино, и он, втянув голову в плечи, еще плотнее прижался к земле, инстинктивно стремясь слиться с нею, и не было сейчас ничего дороже на свете, чем вот эта неглубокая яма в рыхлой, родной земле.

«Хейнкели» бросали некрупные бомбы, но зато сеяли их превеликое множество, норовя попасть в самолеты, бараки и перекопать весь аэродром. Последний «хейнкель», резко снизившись, прошелся над аэродромом, словно любуясь результатами проделанной работы. Впрочем, любоваться было нечем: бомбардировщикам не удалось поразить ни самолетов, ни летчиков. Но аэродром они исковыряли сильно. И как только восстановилась тишина, техники, бойцы и мобилизованные им в помощь горожане начали старательно орудовать лопатами.

—  В вашем распоряжении примерно полчаса, — сказал молодому летчику Атрашкевич, взглянув на часы. — Быстрее проверьте свой самолет!

Коля побежал к машине. Возле нее уже орудовали техник, моторист и оружейник. Работая, они коротко рассказали, что произошло в Бельцах с утра.

Первая партия немецких бомбардировщиков приблизилась к городу на рассвете. Впереди шел разведчик. По тревоге поднялось в воздух дежурное звено. Наши летчики еще не знали, что принесет этот неожиданный визит. Действуя по инструкции, они хотели попросту отогнать немецкий самолет, но он открыл огонь. Тогда они приняли бой и сбили разведчика. Но основная бомбардировочная группа прошла стороной и обрушила удар на аэродром. Так в Бельцах узнали о том, что началась война.

Налеты следовали один за другим в нарастающем темпе. Немцы не знали, что основные силы авиационного полка находятся в лагере у Семеновки, и стремились стереть с лица земли его основную базу. Капитан Атрашкевич, младшие лейтенанты Фигичев, Комлев, Семенов, Миронов, Суров упрямо поднимались в воздух, чтобы отразить атаки, но слишком неравны были силы атакующих и обороняющихся.

В этих первых боях погиб Суров. Это была первая жертва в полку, и все глубоко переживали смерть молодого скромного парня. Рассказывали, что он был ранен в воздушном бою после того, как сбил немецкий самолет. Рано выпустив шасси, Суров едва тянул к аэродрому. В это время откуда-то выскочили два «мессершмитта». Увидев их, Суров стал уходить со снижением и врезался в дом...

—  Ну, а семьи наши как? — в третий раз спросил Коля.

—  Семьи — что, — хмуро ответил техник. — Семьи чуть свет погрузили в эшелон и повезли на Кировоград. Только доедут ли? Говорят, он, злодей, здорово дорогу бомбит...

Молодой летчик тяжело вздохнул. Когда-то теперь он увидит родных? И увидит ли вообще?.. Каким-то странным, неправдоподобным, удивительным показался ему вдруг весь этот напряженный, полный страшных и роковых неожиданностей день. Трудно было сразу осознать, постигнуть все происшедшее, трудно было уяснить, что вот с этого самого утра начинается отсчет дней новой, незнакомой ему жизни, когда уже никто не может поручиться за следующую минуту, когда каждый бугорок, каждое облачко, быть может, таит смертельную опасность для тебя.

А между тем солнце светит так же ласково, как и вчера, и жаворонки поют так же звонко, и вот этот куст шиповника, чуть покачнувшийся на краю глубокой воронки, все так же охотно поит медом пчел из своих розовых чашечек. Но густой, удушливый чад от горящей цистерны все ниже расстилался над аэродромом, от него першило в горле, и мохнатые лапы дыма все теснее охватывали город, уснувший мирным сном и проснувшийся на войне.

— Летный состав, ко мне! — скомандовал Атрашкевич, выбегая из землянки командного пункта. В руках у него была карта. Командир эскадрильи указал летчикам на район Стефанешти и коротко сказал: — Сейчас дадим им прикурить! Задача — штурмовка колонны. Машины у всех готовы? За мной в воздух!

Летчики торопливо надели парашюты, запустили моторы и вырулили на старт, поминутно оглядываясь на горизонт: не настигли бы на земле немецкие самолеты, они вот-вот могли вернуться с новым грузом бомб. Розовощекий Костя Миронов, которого все в эскадрилье звали «сынком», положив на колени планшет, еще раз глянул на знакомый рельеф, вспомнил ориентиры на пути к Стефанешти: два ручья поперек большака, потом извилистый Прут, и за рекой, почти у самого берега, — румынский городок. Туда от Ботошани, видимо, и подходят резервы фашистов, чтобы штурмовать переправы.

Сердце колотилось учащенно. Костя знал: до Прута минут десять полета. Значит, через десять-двенадцать минут бой. Бой!.. Это короткое слово заслонило все, и как-то сразу голова стала ясной, и все дальнейшее отпечаталось в мозгу словно на кинематографической ленте — точно, во всех подробностях.

Атрашкевич повел машины на бреющем. Летчики шли звеньями, четко выдерживая строй, как учили их в мирное время. Холмистая бессарабская земля, виноградники, сады, хутора „стремительно проносились под крыльями, сливаясь в пестром мелькании. Потом внизу, под крутым берегом, мелькнул мутный широкий Прут, за ним встало высокое бурое облако пыли, и сразу же в небе замелькали огненные звезды, окутывавшиеся черными и белыми облачками: била немецкая зенитная артиллерия.

Коля еще не вполне сообразил, что же, собственно, происходит, а Атрашкевич, ловко сманеврировав, уже прижался к самой земле, и летчики змейкой устремились за ним, прорываясь к пыльной дороге, на которой кишели танки, автомашины и повозки. Нескончаемая колонна тянулась насколько хватал глаз. Машинам было тесно на дороге, и они сползали на обочины, катили по полю, ломая стебли Молодой кукурузы, распарывая аккуратные гряды огородов, подминая под себя еще не окрепшие саженцы фруктовых деревьев.

Все это огромное стальное стадо завыло, застонало, заревело, стало плеваться огнем и железом, завидев горсточку советских летчиков, отчаянно устремившихся в атаку. Теперь сплошная плотная стена разрывов встала на пути истребителей; и казалось, ни единой щелочки в ней не найти. Но Атрашкевич ухитрился-таки проскочить, и одна за другой четыре маленькие бомбы легли в самую гущу машин. Потом он стал строчить из всех пулеметов зажигательными пулями по автомашинам до тех пор, пока не вышли все патроны. А за ним уже мчался командир звена Валя Фигичев, друг Саши Покрышкина, за Фигичевым — сосредоточенный и злой Семенов, за Семеновым — Миронов.

Миронов испытывал странное ощущение. Ему почему-то было очень весело и хотелось все время смеяться, и в то же время ком поднимался в горле и нервная дрожь пробегала по телу. Работал он, как во сне, автоматически повторяя заученные движения. Вот сейчас надо чуть-чуть прижать машину... Теперь в прицеле должны появиться танки... Есть! Теперь можно бросать бомбы... Так! Теперь еще ниже. Еще! Пулеметы! Вверх — и разворот на сто восемьдесят градусов. Опять вниз... Опять пулеметы...

Густое черное облако висело над дорогой, когда Атрашкевич увел свою пятерку. В гуще остановившихся немецких машин что-то рвалось, что-то горело. На какую-то долю времени летчики задержали эту страшную ползущую колонну и дали передышку пограничникам, изнемогавшим в неравной борьбе у Прута.

Когда самолеты приземлились на изрытом бомбами аэродроме, Миронов почувствовал, как он сразу страшно устал, словно проработал без передышки несколько суток. Гимнастерка и комбинезон насквозь пропитались потом. Отдохнуть бы!.. Но Атрашкевич, определив по свежим воронкам, что немецкие бомбардировщики снова наведались на аэродром, собрал летчиков, техников и торопливо сказал:

— Быстрее заправляйте и подвешивайте бомбы! Может, сумеем еще раз взлететь.

Через час пятерка отчаянных «чаек» снова устремилась к Стефанешти.

Несколько раз поднималась в воздух в этот день эскадрилья Атрашкевича, отправляясь на штурмовку колонны, упрямо подползавшей к Пруту и растекавшейся на север и на юг в поисках переправ. У летчиков пересохло в горле, в глазах ходили темные круги, кружилась голова, но они, пересиливая себя, летали и летали...

Последний раз сели уже в сумерках. Над Бельцами стояло багровое зарево. Летчики угрюмо брели в столовую. Атрашкевич задумчиво оглядел своих пилотов зоркими, внимательными глазами. Люди, думал он, пережили сегодня страшный день. Теперь надо учиться жить по-новому. Пусть все личное, корыстное уйдет далеко. Настало время больших чувств и свершений. Ожесточатся сердца и души, люди научатся хладнокровно убивать врага. Впереди еще месяцы, а может быть и годы, изнурительной войны, кровь и пот, увечья, борьба не на жизнь, а на смерть. Сегодня погиб Суров. Кого лишится полк завтра?.. Никому не дано видеть завтрашний день, и в этом — солдатское утешение.

А Саше Покрышкину опять не повезло! 22 июня он оказался далеко от Бельц: со своим звеном перегонял машины в Кировоград, где предполагалось организовать курсы усовершенствования летного состава. Из-за дурной погоды летчики на целую неделю застряли на раскисшем аэродроме близ Тирасполя. Скука там была смертная. Покрышкин никого из местных летчиков не знал, отсиживался в общежитии и мечтал только о том, чтобы закончился этот затянувшийся извозчичий рейс.

В субботу вечером небо, наконец, прояснилось, порывистый сильный ветер стал быстро подсушивать почву. Саша повеселел: завтра можно лететь! На рассвете его разбудил знакомый сигнал тревоги. Люди вскакивали с коек, торопливо хватали гимнастерки, обувались и мчались к выходу, на бегу натягивая шлемы.

Покрышкин недовольно повернулся под одеялом: тревога его не касалась. Но сон прошел, и он ворчал про себя: «Ну и дотошный же здесь командир, даже выходные дни портит людям учебной тревогой! Не мог вчера ее провести...» Не хотелось вставать так рано, но было как-то неудобно валяться, когда все вокруг уже на ногах. Саша растолкал пилотов своего звена, медленно оделся и вышел. Небо было чистое. Приятно пахло свежей июньской степью. Было так хорошо, что Покрышкин примирился с воздушной тревогой, поднявшей и его чуть свет.

Мимо Покрышкина торопливо пробежал какой-то запыхавшийся летчик. Он озабоченно бросил:

— Бомбят Бельцы и Кишинев...

Покрышкин улыбнулся: здорово, однако, этот парень вошел в свою роль! Учебная игра, видимо, была в разгаре. Потянувшись, сорвал веточку спелой черешни и неторопливо зашагал к столовой — позавтракать, да можно и лететь в Кировоград. И вдруг, взглянув еще раз в чистое небо, Саша заметил нечто подозрительное: в стороне, курсом на Тирасполь, шла на повышенной скорости шестерка незнакомых бомбардировщиков. За ними вертелась сопровождавшие их истребители — конвой. Что это — новые типы машин? Но вот самолеты приблизились и стали разворачиваться. На солнце отчетливо блеснули черные кресты, и Покрышкин сразу вспомнил учебные таблицы с изображением «юнкерсов» и «мессершмиттов».

—  Война... — сдавленным голосом сказал он своим летчикам. — А ну, к самолетам!

Летчики помчались к машинам, сами подтащили баллоны с сжатым воздухом, запустили моторы и взвились в небо. Покрышкин повел звено обратно, в Семеновку, — ему стало ясно, что теперь уже незачем гнать самолеты в Кировоград.

В Семеновку они прилетели часов около десяти утра. На командном пункте царило тревожное настроение: уже прошли все сроки возвращения Крюкова, а его все не было, и куда ни обращался начальник штаба, никто не мог сообщить, перелетело ли звено «МИГов» обратно через линию фронта. Не верилось, что люди, которых вел опытный боевой командир, могли погибнуть все так вот, сразу. Но Крюкова не было...

Покрышкин доложил майору Матвееву о прибытии. Тот рассеянно скользнул по нему взглядом, думая о чем-то своем, и сказал:

—  Ага, очень кстати. Садись-ка на «У-2» и лети вот сюда. — Он ткнул пальцем в карту. — Здесь на вынужденной командир полка. Он вернется на «У-2», а ты посиди там, пока прибудут техники и потом прилетишь на его машине.

—  Но... — заикнулся Покрышкин, — я хотел бы...

Начальник штаба оборвал его:

—  Какие могут быть «но» в военное время? Выполняйте!

Закусив губу, Покрышкин пошел в дальний угол аэродрома, где стоял связной «У-2». Ему было очень больно: он так долго думал вот об этом именно дне, так явственно представлял себе, как одним из первых вступит в бой, как схватится не на жизнь, а на смерть с вражеским истребителем, — и вот, пожалуйста: будь в первый день войны воздушным извозчиком!..

Командир полка майор Иванов не находил себе места, расхаживая у самолета, стоявшего на пашне. И надо же было случиться: мотор отказал именно в первый день войны, и именно тогда, когда он возвращался в полк с облета пограничных засад! Пока он добрался до сельсовета и дозвонился в райисполком, пока оттуда сообщили в полк, прошло несколько часов. И кто знает, что случилось за эти часы в Бельцах и Семеновке?

Когда на горизонте показалась, наконец, черная точка и послышалось тарахтение стосильного мотора, он с облегчением вздохнул. «У-2» плюхнулся на пашню и подполз к совершившему вынужденную посадку самолету.

— Покрышкин?! Ну, как там дела?

Покрышкин коротко рассказал командиру полка все, что знал. Вести о том, что звено Крюкова пока не вернулось, что Суров погиб, что немцы сожгли цистерну с горючим и подбили несколько «чаек» на аэродроме в Бельцах, расстроили командира. Утешительным было только то, что врагу до сих пор не удалось нащупать главную базу полка, укрытую в Семеновке, а она теперь была большой силой. Обстоятельства сложились так, что истребители не успели сдать свои «чайки» и «И-16», которые они сменили на «МИГов». Поэтому полк располагал целой армадой самолетов: несколько десятков скоростных и высотных «МИГов» да еще тридцать-сорок истребителей старых марок — с таким парком можно воевать! Надо только с умом расходовать силы и ни в коем случае не выдавать свой полевой аэродром.

—  Хорошо. Я лечу, а вы оставайтесь здесь, у самолета.

—  Есть оставаться у самолета, — глухо повторил Покрышкин, помня о стычке с начальником штаба.

Майор Иванов уловил нотку горечи в его голосе.

—  Хочется подраться? Эх, молодежь!.. — Он называл молодежью всех, кто хоть на год был моложе его. — Думаешь, война всего один день продлится? Еще повоюете, поверьте мне, Покрышкин! Завтра гарантирую вам боевой вылет. А сегодня покараульте самолет. Ясно?

—  Ясно! Только обидно все ж таки. Будут потом люди вспоминать, кто как войну начал, а мне и сказать будет совестно: был караульщиком, как дед на баштане.

Майор рассмеялся, легко вскочил на крыло «У-2», уселся и привычно скомандовал:

—  К запуску!

Покрышкин провернул винт.

—  От винта! — сказал командир полка и быстро крутнул ручку магнето.

Мотор чихнул, неуверенно взмахнул лопастью пропеллера и потом вдруг зарокотал ровно и сильно. Майор Иванов приложил руку к шлему, кивнул Покрышкину и взлетел. Пожав плечами, Саша отошел к самолету командира, оглядел его со всех сторон и прилег в траву, мысленно чертыхаясь и проклиная свою незадачливую судьбу.

В полк Покрышкин вернулся только вечером.

День 23 июня начался трагическим эпизодом: погиб полковой инспектор по технике пилотирования, летчик отчаянной души и мастер пилотажа Курилов, молодой днепропетровец.

В первый же день войны он показал себя лихим и горячим мастером воздушного боя: сбил над Кишиневом фашистский самолет, а летчика, пытавшегося ускользнуть с парашютом, перерубил плоскостью своего «МИГа». А на второй день погиб сам.

Курилова похоронили у аэродрома. Печально играл оркестр, плакали колхозницы, пришедшие проститься со смелым, веселым летчиком, которого все успели полюбить; и друзья его, тесно сомкнув шеренгу, дали троекратный салют над гробом...

Через час Покрышкина вызвал командир полка.

—  Ну, пришел и ваш черед. Гляньте-ка сюда. — И он показал на карте изгиб синей нитки, обозначавший излучину Прута. — Тут переправа. Немцы уже форсировали реку и возятся вот здесь. Сегодня наша пехота должна отбросить их за Прут. Нужно разведать устройство переправы, численность переправившихся и их огневые средства. Пройти, посмотреть и вернуться! В бой не ввязываться. Ваших сведений ждут большие командиры.

—  Ясно!

—  Кого возьмете с собой?

Покрышкин подумал:

—  Семенова!

Семенов с группой летчиков уже перелетел сюда из Бельц. Он вчера понюхал пороху, и на него можно было рассчитывать, как на верного спутника в таком ответственном полете.

—  Отлично! Проложите маршрут — и в воздух!..

К переправе шли парой: Покрышкин — впереди, Семенов — сзади. На земле они договорились, что в случае вынужденного столкновения с противником бой примет Покрышкин, а Семенов будет прикрывать его сзади. Самолеты шли на большой скорости, и расстояние, отделявшее их от Прута, быстро сокращалось, но нетерпеливому Саше все казалось, что машина едва ползет.

Но вот внизу замигали выстрелы — била наша артиллерия. Потом мелькнули узкие ниточки окопов, бурые шапки разрывов над ними, и впереди блеснул Прут. Покрышкин едва успел отыскать похожую сверху на соломинку переправу и черные точки на берегу, как впереди и по бокам начали рваться десятки зенитных снарядов. Леденящий холодок стиснул на мгновение грудь, потом бросило в жар. Покрышкин почувствовал, что движения у него скованные, напряженные, но он взял себя в руки.

Вскоре самолет уже вилял над рекой, уходя от зениток, — Саша и не заметил, как его рука заученным жестом перекладывала рули. То забираясь повыше, то пикируя, Покрышкин внимательно рассматривал переправу. Семенов не отставал от него. Так прошло несколько минут. Можно было уже поворачивать домой. Вдруг Покрышкин увидел пятерку «мессершмиттов».

Немецкие истребители шли прямо в лоб — три внизу, два вверху. Покрышкин не забыл приказ командира — не ввязываться в драку, но уйти от встречи было невозможно. И он легким покачиванием крыльями дал знать Семенову, что принимает бой.

Сблизившись, противники торопливо нажали на гашетки, но пулеметные струи прошли мимо, и самолеты на бешеной скорости разминулись. Сделав резкий разворот, Покрышкин хотел было броситься в погоню за подвернувшимся «мессершмиттом», как вдруг заметил за спиной пару немецких истребителей, ловивших его в прицел. Резко взяв ручку на себя, он взмыл, развернулся вверху и огляделся.

Фашисты перестраивались для новой атаки. Семенов уходил со снижением. «Неужели подбит?» — внезапный приступ злобы удушьем подступил к горлу Покрышкина. Он на предельной скорости устремился к ближайшему «мессершмитту» и с огромным наслаждением выпустил в упор, как когда-то по полотняному конусу, очередь из крупнокалиберных пулеметов. Это был удар наверняка. «Мессершмитт» сразу же загорелся и начал падать. Забыв обо всем на свете, Покрышкин глядел на зловещие огненные языки, пожиравшие обшивку вражеского самолета. Казалось, самолет тает в воздухе — так быстро продвигалось жадное пламя.

И вдруг страшный удар потряс машину. «МИГ» сразу же перевернулся на спину. Резким движением рулей Покрышкин вернул самолет в нормальное положение, но он снова стал ложиться на крыло. Только потом Покрышкин понял, что, пока он смотрел на горящий «мессершмитт», второй фашист близко подошел к его машине и ударил по ней в упор, страшно изувечив оба крыла: из правой плоскости был вырван огромный кусок, в левой пробит бензиновый бак.

Подбитый «МИГ» плохо повиновался летчику, - продолжать бой теперь было бы равносильно самоубийству. Сделав переворот, Покрышкин прижался к земле и ускользнул от преследователя. Он шел теперь бреющим полетом над полями, по которым брели толпами понурые беженцы, уходившие от Прута. Машина качалась, клевала носом, и управлять ею становилось все тяжелее. Нестерпимая обида, боль, стыд жгли душу. Казалось, что сейчас все эти люди, бредущие на восток, тычут в него пальцами: «Смотрите, смотрите! Вот летчик, который бежит от немцев!»

С трудом дотянул Покрышкин до аэродрома, с трудом выпустил шасси, с трудом подвел искалеченную машину к посадочному знаку и посадил ее, безвольную, шатающуюся, с зияющими дырами в плоскостях, на зеленый семеновский луг. Зарулил под сень молодой рощи, выключил мотор и откинулся на бронированную спинку сиденья. Страшно захотелось пить, в горле ощущались нестерпимая сухость и горечь. Не было сил открыть фонарь и вылезти на крыло.

А к подбитому «МИГу» уже бежали летчики и техники. Среди них был Семенов. Он кричал:

— Саша, Саша! Тебя ведь зажгли...

В бою Семенов увидел падающий горящий самолет, и ему показалось, что это горит самолет Покрышкина. Самому Семенову пришлось выйти из боя: мотор начал капризничать. Немцы гнались за ним, но ему удалось ускользнуть от преследования. На душе у Покрышкина полегчало: его самолет можно было отремонтировать, а вот от «мессершмитта», которому он влепил порцию огня, осталась только горсточка пепла. Значит счет один — ноль, как говорят футболисты.

Доложив командиру о полете и составив разведывательное донесение, Саша лег в траву под крылом самолета и долго лежал, стараясь до мельчайших подробностей восстановить в памяти прошедший бой. Многие детали терялись, растворялись в туманной дымке. Покрышкин вспомнил слова Пал Палыча: «Имейте в виду, в первом бою вы попросту многого не увидите и не поймете».

Да, Крюков был прав. Где-то он сейчас? Покрышкина, как и всех летчиков, беспокоила судьба исчезнувшего звена.

«Не может быть! Вернутся... Ну, конечно же, вернутся!» — поспешил он успокоить себя и, отгоняя горькие мысли, снова стал анализировать только что пережитый бой. Цельной картины того, что произошло там, над Прутом, он так и не смог воссоздать. Но основные этапы боя и — главное — свои ошибки припомнил хорошо.

Конечно, он поступил непростительно глупо, по-мальчишески заглядевшись на горящего фашиста. И еще дешево отделался, мог поплатиться жизнью! Впредь — урок: никогда не отвлекаться от основного, главного в бою — глаза на противника! И еще урок: два раза бил по вражеским самолетам, а попал только один раз. Почему? Во-первых, рано открывал огонь. Во-вторых, небрежно целился. А еще гордился тем, что был первым на учебных стрельбах! Нет, надо стараться воевать смелее, хладнокровнее, расчетливее. И бить только наверняка!

Так начиналась война...

Германский генеральный штаб, опираясь на опыт войны в Западной Европе, планировал вторжение в Советский Союз в темпах уже привычного для немецких генералов «блиц-крига» — молниеносной войны. Сосредоточив на границе СССР сто девяносто полностью укомплектованных и отлично вооруженных дивизий и наделено прикрыв их авиацией, гитлеровское верховное командование полагало одним внезапным мощным ударом прорвать советскую оборону на всю глубину, сорвать развертывание Красной Армии, быстро занять Киев и Смоленск, выйти к Москве и парадом своих отборных дивизий на Красной площади закончить восточный поход.

Как стало известно много позднее, в войсках Гитлера, подготовленных к внезапному нападению на Советский Союз, было свыше 3 500 танков и более 50 тысяч орудий и минометов. На Восточный фронт Геринг перебросил около 3 900 самолетов — свыше шестидесяти процентов всего, что у него было. Кроме того, он использовал тысячу румынских и финских самолетов. Таким образом был создан подавляющий перевес в силах и технике.

Положение наших войск, прикрывавших границу, осложнилось тем, что в первый же день войны авиация Геринга нанесла тяжкий удар по шестидесяти пяти аэродромам приграничных советских округов. К полудню 22 июня 1941 года наша авиация потеряла 1 200 самолетов, в том числе свыше 800 были уничтожены на земле, а остальные погибли в первых воздушных боях.

Но уже первые часы войны показали, что расчеты гитлеровских генералов ошибочны: они недооценили силу сопротивления советского человека, силу его души и сердца. Несмотря на то что военные действия в соответствии с указанием фюрера были начаты без формального объявления войны и вторгшиеся на советскую землю внезапно немецкие отборные армии, вооруженные самой современной техникой, имели перед собой в первый день боев лишь пограничные войска, они натолкнулись на самое ожесточенное, упорное сопротивление и понесли большие потери. В течение первых семи-восьми суток гитлеровцы потеряли многие сотни танков, многие сотни самолетов, многие десятки тысяч солдат и офицеров.

И все-таки с каждым днем, с каждым часом становилось все яснее, что над страной нависает страшная угроза: гитлеровская армия располагала большим численным превосходством, особенно в танках и авиации; она была полностью отмобилизована, ее солдаты и офицеры обладали боевым опытом. Гитлеровцам удалось занять Белосток, Гродно, Вильнюс, Каунас и многие другие города; они наступали на Киев и Смоленск.

К концу июня обстановка на фронте рисовалась следующим образом. У берегов Баренцева моря наши войска вели ожесточенные бои с противником, преграждая ему путь к Мурманску. На Виленско-Двинском направлении немецкие мотомеханизированные части успешно продвигались на северо-восток, стараясь отрезать наши войска, оборонявшие Прибалтику, и выйти к Ленинграду. На Минском направлении части Красной Армии отходили к Смоленску. В районе Ровно уже несколько дней продолжалось невиданное по размаху танковое сражение, в котором с обеих сторон участвовало до четырех тысяч танков. Фашисты прорывались к Новоград-Волынскому и Шепетовке. И только на самом южном участке фронта, где сражался Саша Покрышкин со своими друзьями, гитлеровцы пока что не продвинулись так далеко, как на других участках, — там все еще шли упорные бои за переправы через реку Прут.

55-й истребительный авиаполк был крохотным винтиком в огромной военной машине фронта. И летчики, видевшие под собой лишь маленький участок родной земли, имевшие самое общее представление о том, что происходит сейчас дальше к северу, упрямо и стойко делали свое дело, сражаясь против сильнейшего врага.

В эти трудные дни многое приходилось делать совсем не так, как предполагалось в дни учебы. Внезапное нападение немцев помешало завершить перевооружение дивизии новой материальной частью. Случилось то, о чем толковал как-то Саша Покрышкин в один из безоблачных весенних дней со своими друзьями: новые истребители, предназначенные для боев на низких высотах, так и не прибыли, и «МИГам», сконструированным для воздушных боев на уровне семи-восьми тысяч метров над землей, подчас приходилось драться чуть ли не на бреющем полете; они не могли полностью использовать мощность своих моторов. Из-за недостатка штурмовиков, производство которых тогда только начали осваивать наши авиазаводы, истребителей все чаще использовали для штурмовки вражеских колонн и даже против танков.

Летчики понимали, что надо жертвовать всем ради общего дела и шли на такие действия, которые еще вчера показались бы им просто невероятными и даже безумными. Но на сердце было горько: почему все это происходит? Нарком обороны так часто говорил: «Будем бить врага малой кровью, будем бить его на чужой территории». А теперь вот приходится вести войну большой кровью и двигаться не на запад, а на восток...

На все эти и многие другие вопросы Александр Покрышкин получит исчерпывающий ответ только через пятнадцать-двадцать лет, когда XX и XXII съезды партии скажут свое мужественное слово о допущенных в прошлом тяжелых ошибках и о виновниках этих ошибок, чтобы не допустить никогда больше их повторения. И будет тогда Покрышкин уже генерал-лейтенантом, одним из признанных руководящих деятелей советской военной авиации и делегатом партийных съездов; ему будет тогда легче разобраться во многом. А пока что он лишь старший лейтенант, рядовой военный летчик, один «МИГ» из тысячи. И знает он только одно: как бы тяжело ни было, каким бы безвыходным положение ни казалось, надо драться — драться так, чтобы победить...

Еще не выработаны новые тактические приемы, отвечающие требованиям этой трудной войны, еще нет той слаженности, четкости и организованности, которые придут позднее, когда люди приобретут боевой опыт, но летчики знают, за что они сражаются, что защищают, и обжигающая душу ярость, беззаветная отвага искупают недостаток умения.

Истребители летают на боевые задания все до одного, летают непрерывно, с рассвета до темноты; и техники валятся с ног от усталости, едва успевая осматривать, ремонтировать и заправлять самолеты. Капитан Масленников, сообразительный начальник связи полка, объехал на мотоцикле ближайшие районные центры и объявил телефонную связь мобилизованной для нужд противовоздушной обороны. Включив свой провод в сеть, он рассадил по всем сельсоветам добровольцев-наблюдателей из колхозников, и теперь ему непрерывно звонят:

—  Штук двенадцать с крестами пошли на Кишинев...

—  Какой-то двухвостый вертится над станцией...

—  Бомбят Котовск...

Масленников докладывает командиру, и сразу же взлетают дежурные звенья...

Двадцать восьмого июня в полк позвонили из одного сельсовета:

—  Восемь немцев летят. Наверно, в Котовск — прямо по-над дорогой!

Оперативный дежурный выскочил из штаба и дал ракету. Посыльный и телефонист расстелили на траве огромную белую стрелу, сшитую из полотна, — ее острие указывало на Котовск. Это последнее изобретение начальника штаба: многие самолеты еще не имеют радиосвязи, и стрела наглядно поясняла летчикам, находящимся в воздухе, их задачу.

Во всех концах аэродрома взревели моторы, и сразу же отовсюду начали подниматься в воздух «чайки», «ишаки», «МИГи». Растянувшись в воздухе длинной чередой, девять самолетов устремились к Котовску, на ходу подстраиваясь друг к другу. Вел группу лейтенант Кузьма Егорович Селиверстов. Он был из старой школы летчиков-истребителей, ставивших выше всего индивидуальный бой. Горячий, лихой, бесшабашный, Селиверстов вступал в схватку с любым числом немецких летчиков и никогда не оглядывался на свою группу. Летчики шли за ним, не придерживаясь четкого строя, гурьбой, не думая о взаимопомощи и лишь выискивая в воздухе цель для ударов, — каждый для себя.

На подходе к Котовску Селиверстов обнаружил в воздухе восемь немецких бомбардировщиков «Ю-88». Они шли сомкнутым строем к станции, чтобы сбросить бомбы на железнодорожные эшелоны. Покачав крыльями, Селиверстов устремился вперед, рассчитывая лобовым ударом разбить вражеский строй. Но тут вырвался вперед летчик Николай Яковлев. Его самолет мчался сквозь огонь немецких стрелков, словно бронебойный снаряд. Опасаясь столкновения, бомбардировщики рассыпались и потеряли взаимодействие. И тут же совершенно неожиданно самолет Яковлева задрал нос, свалился на крыло и рухнул на землю. Потом, после боя, подобрав тело молодого пилота, товарищи установили, что пуля одного из немецких стрелков поразила его прямо в лоб...

Но Яковлев хорошо сделал свое дело. Теперь, когда немцы бросились врассыпную, стремясь уйти от яростной атаки советских истребителей, они стали легкой добычей. Каждый из летчиков Селиверстова облюбовал себе одного из бомбардировщиков и погнал его, расстреливая из пулеметов. Одна за другой упали на землю семь горящих машин. Дольше всех держался последний, восьмой «юнкере». Его вел, видимо, опытный пилот, умело уходивший из-под огня младшего лейтенанта Меметова.

Темпераментный Меметов, разгорячившись, забыл обо всем на свете, кроме виляющего хвоста хорошо защищенной от огня немецкой машины. Он много раз атаковал «юнкерса». Один крупнокалиберный пулемет, перегревшись, уже отказал, но Меметов продолжал преследование, хотя немец успел перетянуть через линию фронта. Здесь, над румынской землей, он все-таки добил немца. Сделав от радости «горку» над догоравшим в кукурузе самолетом врага, Меметов ушел к Семеновке.

Его товарищи уже приземлились. На командном пункте было шумно: наперебой рассказывали о пережитом. Уничтожить целиком бомбардировочную группу врага! Это был невиданный успех, и он окрылял людей.

Одно лишь было горько: среди победителей нет Яковлева, который, жертвуя собой, предрешил успех боя. Но за него хорошо отомстили: в этот же день летчики сбили еще три самолета, а всего, таким образом, 28 июня было уничтожено одиннадцать вражеских машин.

На утро следующего дня летчикам предстояло провести новую, дерзкую и трудную операцию: капитан Атрашкевич и два младших лейтенанта — Дьяченко и Макаров — должны были уйти на «МИГах» в глубь Румынии, чтобы среди бела дня как снег на голову обрушиться на аэродромы противника — сначала в городе Бырлад, а потом в городе Роман.

Гитлеровцы никак не могли рассчитывать, что советские летчики отважатся на такой шаг. У Атрашкевича и его ведомых были самые ничтожные шансы вернуться из такого рейда. И все-таки все трое добровольно вызвались выполнить это задание.

Саша Покрышкин тоже хотел лететь, но Атрашкевич отказал ему:

—  Не надо. Вы мой заместитель, и вам поручат выполнять другие задания.

Покрышкин вспыхнул и хотел что-то возразить, но Атрашкевич повторил:

—  Не надо...

Покрышкин резко перебил капитана:

—  Но ведь нельзя же подходить к людям, как к пешкам на шахматной доске! Вы же знаете: Дьяченко — мой друг, а вы... вы... — Он порывисто глотнул воздух, не находя нужного слова. — Вы думаете о том, как я буду смотреть в глаза товарищам, когда вы улетите?

Атрашкевич отвернулся. Потом осилил себя и медленно заговорил:

—  Послушайте, Саша. Вы не новичок в авиации и понимаете, на что мы идем. Мы до сих пор не знаем, что случилось с Крюковым, а у него было задание легче нашего. Допустим, что мы полетели бы вчетвером. Допустим, что вам удалось бы зажечь на аэродроме еще один немецкий самолет. Не в этом суть операции. Важен сам факт появления наших истребителей у Романа и Бырлада, важно, чтобы фашисты там попадали мордами вниз и почувствовали, что их аэродромы уязвимы. Важно сбить с них спесь. И мы сделаем это втроем. А вы... вы еще повоюете. У вас впереди еще много возможностей свернуть себе шею...

Атрашкевич хотел улыбнуться, но улыбка у него не получилась. Он порывисто пожал руку Покрышкину, коротко бросил «пока!» и зашагал в сторону.

Покрышкин плохо спал в эту ночь. Утром он вышел на старт проводить друзей. Атрашкевич, холодный, сосредоточенный, тщательно проверял свой самолет. Дьяченко и Макаров шутили, стараясь скрыть волнение. Вот они и взлетели.

Саша долго провожал их взором, пока три черные точки не растаяли в дымке, застилавшей горизонт.

К исходу расчетного времени в небе показались два самолета. У Покрышкина сильнее застучало сердце. Кто? Этот вопрос жег его. Наконец «МИГи» пошли на посадку, и он прочел их номера. Не вернулась машина Атрашкевича...

Дьяченко и Макаров были смертельно бледны. Они глядели отчужденно, словно все еще не верили, что пережитое осталось позади,

— Не спрашивай, — хрипло сказал Дьяченко, когда к нему подошел Покрышкин. — Когда-нибудь сам расскажу. Только не сейчас...

В историческом формуляре полка записано: «29.6.41 года штурмовым налетом на вражеские аэродромы сожжено на земле четыре самолета противника. При исполнении боевого задания погиб смертью храбрых командир эскадрильи капитан Атрашкевич. Капитан Атрашкевич посмертно награжден орденом Красного Знамени. Командование эскадрильей принял старший лейтенант Покрышкин».

На рассвете 3 июля Покрышкин, как обычно, вылетел на Прут — посмотреть, что делается у переправ. Теперь ему все чаще поручали вести разведку: командир полка высоко ценил его точные донесения. У Покрышкина было уже тридцать боевых вылетов, и он чувствовал себя над полем боя гораздо увереннее, чем в первые дни.

У реки шел жаркий бой: немцам после многодневных боев удалось форсировать Прут, и они изо всех сил рвались вперед, расширяя захваченный плацдарм. «Надо будет вызвать сюда бомбардировщиков», — мысленно отметил Покрышкин и вдруг, разглядывая переправу, он невольно зажмурился от яркого пламени, взметнувшегося прямо перед глазами, и почувствовал страшный удар: зенитный снаряд разорвался у самого мотора.

Покрышкин инстинктивно отдал ручку от себя. «Сейчас буду в реке, — пронеслось в мозгу. — Какая глупая смерть!» Но подбитый мотор еще чуть- чуть тарахтел — можно было перетянуть через линию фронта. Покрышкин развернулся на восток. Внизу мельтешили огоньки: гитлеровцы поняли, что советский самолет подбит, и теперь вели огонь по нему из всех видов оружия.

Добраться до аэродрома было немыслимо — самолет быстро терял высоту. Покрышкин снял очки, залитые маслом и бензином. Стрелки указателей давления и температуры масла и воды быстро обошли циферблаты и остановились на нуле. Винт отяжелел. Мотор стучал, скрежетал, трясся. Надо было немедленно садиться.

Перетянув через бугор, Покрышкин облюбовал полянку, на которой можно было сравнительно безнаказанно посадить самолет на фюзеляж, но, оглянувшись, обмер: метрах в трехстах по шоссе двигалась немецкая колонна. Увидев советский самолет, идущий на посадку, гитлеровцы побежали к нему, стреляя из автоматов. И вот в эту самую минуту мотор последний раз кашлянул и заглох.

Отчаянным движением Покрышкин сунул вперед ногу, поворачивая самолет от дороги. Под крылом мелькнул бугор, за ним речка, за речкой — лес. «МИГ» скользнул по макушкам деревьев. Покрышкин с силой уперся в приборную доску, зажмурился и втянул голову в плечи. Послышался треск, самолет мотнуло в сторону, он накренился и тяжело упал на землю. Оглушенный, ослепленный, задыхающийся от бензиновых и масляных паров, Покрышкин кое-как отстегнул ремни и выбрался на землю.

Прислушался. Издалека доносились крики немецких солдат. Протер глаза, осмотрелся. От самолета осталась груда лома: хвост от удара отлетел, центроплан изуродован, мотор разбит. Как быть? Стреляться? Рано! Надо попытаться уйти: гитлеровцам как-никак понадобится время, чтобы переправиться через реку, которую он так удачно проскочил. И Покрышкин, не задумываясь, бросился бежать на запад. Расчет был прост: фашисты обязательно будут искать его в восточном направлении, надо запутать следы.

Лес скоро кончился. От опушки начиналось широкое поле ржи. Вдали белел хуторок. Покрышкин нырнул в рожь и притаился. Вокруг было тихо. Только вдали гремела канонада. Фронт передвигался на восток, и надо было быстрее поворачивать туда — иначе застрянешь здесь, в тылу у немцев.

Лежа в траве, он нащупал в кармане пять ирисок «кола» и с благодарностью вспомнил заботливого Доктора, который чуть не насильно всунул их ему на старте. «Пригодятся!» — сказал доктор. И в самом Деле пригодились. Покрышкин осторожно отломил ириску и съел, а остальные разделил поровну — по паре на день.

Теперь надо было определить, где он находится. На горизонте зарево. Вынув часы, Покрышкин припомнил школьное правило восстановления ориентировки без компаса, произвел несложный расчет и пришел к заключению, что зарево на юго-востоке, километрах в семидесяти. Скорее всего, это горит Кишинев... Развернув карту, Покрышкин наметил примерный маршрут и пошел на восток, избегая дорог и тропинок.

Он шагал, не отдыхая, весь день и всю ночь, по оврагам, полям, виноградникам, обходя хутора и села. На душе было тяжело: судя по всему, немцы стремительно расширяли прорыв. Конечно, на рубеже Днестра их должны задержать. Но удастся ли опередить немцев?..

Зарево над Кишиневом разрасталось. Издалека слышался рев танковых моторов, фыркали автомобили, скрипели колеса повозок, ржали кони. Покрышкин все шел и шел на восток.

И тут случилась беда: задремав на ходу, Саша оступился, свалился в глубокий ров, и боль пронзила все тело: растянулся коленный сустав. Стиснув зубы, пересиливая себя, встал и начал карабкаться из рва. Испарина покрыла лоб, когда удалось, наконец, вылезти из западни. Шатаясь, Покрышкин сделал еще несколько шагов и тяжело рухнул в пыль, Кусая губы, чтоб не закричать от боли, отполз в сторону, лег среди лоз виноградника и... сразу же забылся тяжелым сном: нечеловеческая усталость сморила его.

Проснулся Покрышкин от чьего-то внимательного взгляда. Он схватился за пистолет, попытался вскочить на ноги, но не смог: колено распухло, и нога перестала повиноваться. Над Сашей стоял бедно одетый молдаванин и держал за повод коня.

—  Свой, свой! — сказал он успокаивающе.

Покрышкин опустил пистолет,

—  Где немцы?

—  Слыхать, близко. Разведка проскочила к железной дороге.

—  Подвези в сельсовет!

Крестьянин, подумав, вздохнул, кивнул головой и подсадил его. Морщась от боли, Саша уселся на неоседланного коня. Молдаванин, опасливо оглядываясь, повел лошадь под уздцы. Покрышкин держал в руке пистолет, приготовившись подороже продать свою жизнь, если попадется в западню.

Сельсовет был пуст. На полу валялись обрывки бумаг. Крестьяне, не успевшие покинуть село, сокрушенно глядели на изувеченного летчика. Принесли яиц, творогу, хлеба. Пока Саша ел, молдаване о чем-то совещались. Потом высокий старик подошел к Саше и сказал по-русски:

—  Останешься? Будем лечить.

Саша мотнул головой.

—  Дайте мне повозку.

Молдаване опять посовещались. Саша с тревогой прислушивался к незнакомой речи. Они о чем- то спорили. Старик снова подошел к Покрышкину:

—  Как хочешь. Твое слово — закон. Но имей в виду: рискуешь головой...

К хате подъехала, громыхая, телега. Крестьяне осторожно положили Покрышкина, укрыли его сеном, и старик, усевшись сбоку, хлестнул сытых коней.

—  Куда ехать? — спросил он вполголоса, выехав за село.

—  Давай к железной дороге! Только проселками.

Уже в сумерках старик остановил телегу у полустанка. Все здесь было мертво. Водокачка лежала в руинах. Скрученные взрывом рельсы спутались причудливыми узлами. Горький запах свежего пепла витал над остовом сгоревшего вокзала. Нигде ни души. С севера доносился грохот орудий. Над Кишиневом все еще стояло зарево.

—  Поедем на юг, — сказал Покрышкин, — там должно быть спокойнее...

На дороге старик окликнул прохожего — босой подросток в длинных белых штанах шел, волоча за собой длинный веревочный бич. Перебросившись с ним несколькими фразами, старик сказал Покрышкину:

—  Пастух... Угонял совхозное стадо... Говорит, слышал, как на Белградской ветке гудел паровоз.

—  А ну, давай туда во весь дух!

Возница хлестнул коней. Покрышкин, высвободившись из-под охапки сена, тревожно всматривался в ночь. Что там, впереди?.. Конечно, в Бессарабии нет сейчас сплошной линии фронта. Немцы движутся вдоль основных магистралей, стремясь быстрее выйти к Днестру. Самые жаркие бои сейчас на северном участке фронта. Конечно, и здесь можно наскочить на немецкие танки. Ну что же, кто не рискует, тот не выигрывает...

Была глубокая ночь, когда из мрака метнулись две фигуры в плащ-палатках, схватили лошадей под уздцы, и кто-то зло и ожесточенно выругался длинным витиеватым ругательством. И сразу у Покрышкина отлегло от сердца: свои! Это был отряд наших частей, прикрывавших подступы к переправе на Тираспольском направлении.

Накормив возницу, пехотинцы отпустили его домой, а Покрышкина отправили в Бендеры. Оттуда он добрался до Тирасполя. Опухоль на ноге немного спала, и Саша снова мог ходить, хотя и прихрамывал. После пережитого самые простые, вчера еще такие привычные вещи казались необыкновенными. Можно было зайти в парикмахерскую и побриться. Можно было просто пройтись по тихой чистой улице, посмотреть на мирных прохожих в штатской одежде, можно было купить конфет, поглядеть на воробьев, скачущих по мостовой.

Хотя война уже была близка к Тирасполю, дыхание ее в городе ощущалось еще слабо. Здесь можно было бы отдохнуть, но Саша торопился в полк. Только как туда добраться? Выручил случай: он встретил на улице знакомого летчика и узнал у него, что в Тирасполе находится командующий авиацией армии.

Явившись к командующему, Покрышкин рассказал свою историю. Настойчивый летчик приглянулся генералу, и он поощрительно сказал ему:

— Ничего, старший лейтенант, на войне всякое бывает. Самое важное, что вы живы и невредимы. А самолет мы для вас добудем. Злее будете драться!

Генерал распорядился немедленно доставить Покрышкина в полк.

В Семеновке Сашу ждала радостная весть: пока он странствовал по Бессарабии, в полк вернулся Пал Палыч Крюков. Оказывается, его звено, вылетевшее в первый день войны на разведку, выполнило задание, но на обратном пути летчиков перехватили гитлеровцы; уходя от преследования, звено рассыпалось, и летчики сели на разных аэродромах. Теперь они собрались, наконец, в Семеновке.

Возвращение Покрышкина еще больше подняло настроение в полку: счет потерь сокращался. Фигичев, Дьяченко, Соколов, Комлев и другие приятели Саши, обступив его тесной гурьбой, требовали все новых и новых подробностей, и он шутливо отбивался от них.

Как хорошо было вновь очутиться в большой и шумной полковой семье, с которой трудные фронтовые будни еще крепче спаяли Покрышкина! И все-таки на душе у него лежал камень: ни на минуту не забывалось виденное в Бессарабии. Разбитый самолет, зарево над Кишиневом, опустевшие деревни, растерявшиеся крестьяне, скорчившиеся от взрыва рельсы, темно-зеленые мундиры немцев, торопливо шагающих по шоссе на восток, — все это было словно чудовищный сон. И мучительно хотелось думать, что вот сейчас проснешься, откроешь глаза, и все эти призраки рассыплются.

Саша почувствовал вдруг, что за эти дни он стал старше, взрослее. Новое ощущение огромной, всепоглощающей ответственности заслонило все другие чувства и переживания.

ЧЕЛОВЕК СТАНОВИТСЯ СОЛДАТОМ

Дни казались бесконечными.

Каждый из них приносил известия, одно горше другого, и было горя так много, что порой казалось — не вместить его сердцу.

Умирали друзья. Разрушались города. Терялись семьи. Агонизировали срубленные снарядами рощи. Сама земля горела, и почерневшие, растрескавшиеся прогалины на полях были страшны, как язвы проказы. Тошнотворный чад бензина и горелого мяса стлался над мертвой степью, и некуда было от него уйти.

Надо было привыкнуть ко всему этому. Надо было ожесточиться, свыкнуться с беспощадной правдой войны, приучиться сносить то, что вчера еще показалось бы немыслимым вынести. Без этого не хватило бы ни сил, ни нервов, чтобы дойти до конца тяжкой военной дороги.

И летчики затерянного в приднестровской степи 55-го истребительного полка вместе со всем народом терпеливо проходили этот нечеловечески трудный путь.

Покрышкин жил как и другие летчики. Гнетущее неотвязное ощущение губительного, быть может, рокового бедствия, непоправимо спутавшего людские судьбы, так сильно глушившее мозг в первые дни, сейчас понемногу теряло свою остроту. Только где-то глубоко внутри оседал тяжеловесный, давящий на сердце осадок, и с ним уже ничего нельзя было поделать, — и с этим грузом надо было прожить всю войну.

Оглядываясь на своих товарищей, Покрышкин замечал, что война, невероятно обострившая черты характера людей, как-то сразу обнажила души. Подчас то, что вчера казалось случайным, второстепенным в человеке, оказывалось главным, и наоборот: то, что, как будто определяло его характер, слетало, словно мишура.

Кто мог думать, что лихой и бесшабашный парень, часто получавший взыскания за недисциплинированность, станет так быстро одним из ведущих летчиков полка? И кто бы поверил, что другой пилот, вчера еще считавшийся одним из солидных, авторитетных офицеров, начнет перед вылетом волноваться, как мальчик, оклеит кабину самолета портретами жены и детей, начнет собирать амулеты, якобы приносящие счастье, будет выпрашивать у друзей стаканчик водки перед боем? Война явилась жестоким экзаменом, и Покрышкин втайне радовался, что сам он не осрамился перед товарищами и перед самим собой.

Конечно, и он больно ощутил жестокие толчки войны. И ему становилось не по себе, когда перед ним вставала стена нервно вздрагивающих ослепительных оранжево-черных вспышек или когда, обернувшись, он видел позади своего самолета острый нос «мессершмитта», особенно после 3 июля, когда его сбили. Есть вещи, к которым никогда не привыкнешь, как бы ни вдалбливал себе в голову, что они неизбежны. Надо всякий раз перед вылетом подавлять в себе тайный подленький голосок, нашептывающий: «А если тебя опять собьют?..», «А если зажгут?..» И Саша злился на себя, спорил с собой, призывал все свое упорство, чтобы заставить этот тайный голос умолкнуть.

Атрашкевич незадолго перед гибелью как-то сказал ему в минуту откровенности: «Каждому страшно. И тебе, и мне. Но ты сумей голову холодной удержать. Сохранишь спокойствие — твое счастье. Потеряешь — конец...» Саша запомнил эти слова.

Постепенно он понял: спасительное равновесие в полете наступает тогда, когда забываешь обо всем, что не относится к бою, не отвлекаешься ни на миг от управления машиной и огнем. В воздухе думай не о том, что тебя могут сбить, а о том, как сбить противника. Воздушный бой, как и всякий бой, — труд, тяжелый, изнурительный, изматывающий, но необходимый и неизбежный. Чувствуй себя в кабине самолета чернорабочим войны! Удалось тебе сбить врага— значит, поработал хорошо. Сбили тебя — значит, ты работал небрежно, неумело, что-то где-то прозевал. Будешь работать хорошо — тебя никогда не убьют. И к черту пустые рассуждения об удаче, о судьбе, о том, везет или не везет тебе в воздухе!

Не сразу, далеко не сразу удалось Саше воспользоваться на практике этой несложной, но мудрой солдатской философией. Но все же с каждым новым полетом Саша чувствовал себя чуть-чуть спокойнее. А когда на счету у него появилось несколько сбитых самолетов, дышать стало легче: возникло ощущение превосходства над гитлеровскими пилотами.

Человек от природы аккуратный, любящий точность и порядок, Покрышкин после каждой воздушной схватки учинял самому себе допрос с пристрастием, стремясь возможно полнее восстановить только что пережитые события и разобраться, так сказать, в технологии боя. Он придирчиво проверял каждый свой ход: а не лучше ли было бы поступить в этом случае не так, а эдак? Может быть, следовало бы зайти не отсюда, а оттуда?

Как всегда на войне, практика боев заставляла критически пересматривать многое из того, что в мирное время, на ученьях и маневрах, казалось совершенным, законченным. И теперь летчики сами, каждый на свой страх и риск, вырабатывали собственные методы атак и ухода от огня противника, уловки, приемы, способы борьбы.

Опыт показал, например, что традиционный боевой порядок звена — клин, когда один самолет идет впереди, а два симметрично располагаются сзади — справа и слева, в бою себя не оправдывает. Внимание летчиков, вынужденных следить за своими машинами, неизбежно рассредоточивалось и отвлекалось от противника. Применение современных скоростных самолетов, располагающих большим радиусом разворота, усложняло маневр звена, делало громоздким и неудобным построение клином. Практически в ходе боя взаимодействовали только две машины, прикрывавшие друг друга, третья же «выходила из игры» и беспомощно носилась вокруг, предоставленная самой себе.

Летчики вспоминали, как в мирное время командиры уводили молодежь на контрольные учебные полеты неполным звеном — парой: один самолет впереди, а второй — чуть-чуть позади. Это был строй пеленга. Так командиру было удобнее следить за учеником. Почему бы не применить такой порядок в бою? Летая на разведку, Фигичев и Покрышкин попробовали брать с собой только по одному ведомому. И что же? Оказалось, что два самолета вполне заменяют в бою звено. Больше того, вдвоем работать было куда сподручнее. Когда же разведку приходилось вести в особенно сложной обстановке, Фигичев и Покрышкин вылетали двумя парами — вчетвером.

Тактика группового боя тогда еще не была разработана, и при встрече с противником летчики сразу же рассыпались и завязывали индивидуальные схватки. Однако они уже подметили, что дело идет гораздо лучше, если заранее распределить обязанности и обеспечить взаимодействие в воздухе.

Покрышкин, например, так договаривался с Комлевым, которого чаще других брал с собой в разведывательный полет: если путь преграждают «мессершмитты», Покрышкин атакует их первым, а Комлев отгоняет вражеские самолеты от хвоста машины командира, следит, чтобы ее не обстреляли сзади. В свою очередь, Покрышкин в полете внимательно наблюдает за своим ведомым и в случае необходимости приходит к нему на выручку. Результат оказался отличным.

Многие летчики, особенно молодые, часто ошибались, определяя расстояние до самолета противника. В мирное время их учили стрелять по полотняному конусу, который тащил за собой на длинном тросе самолет-буксировщик. Расстояние всегда определялось по конусу, но зрительная память подсознательно запечатлевала при этом и самолет, который тащил движущуюся мишень. И теперь, когда надо было бить по самолету, многие летчики невольно открывали огонь раньше времени: их подводил выработавшийся в дни учебы рефлекс.

Покрышкин, которому в дни учебы доставалось за то, что он слишком близко прижимался к самолету-буксировщику, расстреливая мишень, теперь оказался в более выгодном положении: ему было легче перестроиться. Но и он подчас ловил себя на том, что его пальцы машинально начинают нажимать на гашетки пулеметов, когда до немецкого самолета было еще далеко. Для успеха в бою мало было одной решимости, нужен был опыт и еще раз опыт, а он давался только ценой длительного и упорного труда. Собираясь после полетов, летчики много говорили о противнике. Они понимали, что перед ним опытные асы, уже два года бороздившие небо Европы. Как-то пара немецких летчиков, бравируя своей лихостью, долго кружила над аэродромом истребителей, гоняясь за устарелым советским самолетом «И-15-бис» из соседнего полка. Аэродром был хорошо замаскирован, и гитлеровские пилоты даже не подозревали, что под ними посреди голой степи у одного хуторка и находится гнездо так сильно докучавших им «МИГов». Взлететь на помощь товарищу было рискованно: немцы могли улизнуть и потом привести в Семеновку бомбардировщиков. Но и бездействовать, наблюдая, как два «мессершмитта» клюют наш бедный биплан, было бы грешно. И вот все, кто был на аэродроме, открыли бешеный огонь из ручных пулеметов, винтовок, автоматов, пистолетов по немецким самолетам, носившимся чуть ли не на бреющем полете над полем.

Массированный ружейный огонь по самолетам тогда был новинкой, и немцы с ним не считались. Это дорого обошлось им: один «мессершмитт» вдруг дернулся, накренился и рухнул в кукурузное поле. Другой, увидев это, резко повернул и ушел, бросив свою жертву.

Летчики побежали к обломкам «мессершмитта». На хвосте пестро размалеванной машины были аккуратно нарисованы двенадцать крестиков, силуэты корабля и английского самолета. На киль намотались стропы парашюта. Его владелец лежал чуть поодаль. Это был здоровенный рыжий детина с наглой мордой, одетый в щегольской гражданский костюм. В бумажнике у него были французские и греческие деньги и только что полученное, еще нераспечатанное письмо из Бельгии. На шее болтался золотой медальон с надписью по-немецки: «Бог тебя сохранит».

— Все ж таки подвел его бог, - мрачно сказал Кузьма Егорович Селиверстов, с ненавистью глядя на рыжего мертвеца, - отгулялся, разбойничек!

— Да, погулял он немало, - согласился начальник штаба, внимательно рассматривавший документы немца. - Важную птицу сняли с неба!

Таких опытных летчиков у немцев было тогда немало. Они нападали на наши самолеты умело, используя внезапность: заходили обязательно со стороны солнца, выскакивали из облаков, старались где-нибудь в стороне набрать высоту и потом сверху обрушивались на наш самолет. Взаимодействуя друг с другом, немецкие истребители всегда старались вести групповой бой, обеспечивая себе количественный перевес.

Наши истребители отважно противостояли немецким асам, искупая недостаток опыта безудержной смелостью. В то же время они стремились как можно быстрее овладеть новыми тактическими приемами, научиться внезапно подходить к противнику, искусно атаковывать его и бить наповал.

Покрышкин со своей эскадрильей в те дни все еще прикрывал Бельцы, хотя фашисты были рядом. Он перелетал на городской аэродром ранним утром, весь день работал там, а на ночь возвращался в Семеновку. И вот Саше пришла в голову такая мысль: а что, если на обратном пути заглянуть на территорию, занятую немцами, пройти над ней вот так просто, без всякого задания? Горючего в баках хватит, крюк придется сделать небольшой, а между тем, если повезет, можно сотворить кое-что любопытное.

Однажды вечером, уже в сумерках, когда эскадрилья возвращалась в Семеновку, он резко отклонился от маршрута, набрал высоту в две тысячи метров и направился к переднему краю. Немцы знали, что в такое позднее время советские самолеты в воздухе уже не появляются, и их летчики, поднявшиеся над полем боя, чтобы засечь цели для своей артиллерии, были настроены довольно беззаботно.

Покрышкин заметил на фоне светлого пшеничного поля характерный силуэт «хейншеля-126», прозванного пехотой «кривой ногой» за уродливо растопыренные шасси. Разведчик медленно кружил над полем боя. Саша снизился на тысячу метров, и стремительно зашел в хвост немцу почти вплотную. Даже самому страшно стало: «А ну как врежешься». Он с силой нажал на гашетки и едва успел отвернуть свою машину, как от «хейншеля» во все стороны полетели какие-то лохмотья. То были куски плоскостей и фюзеляжа.

«Хейншель» круто опустил нос. Покрышкин догнал его и добил. Только теперь он почувствовал, что по шее у него что-то течет. Тронув подбородок, он взглянул на пальцы: кровь. В плоскостях было несколько дырок. Внизу Саша увидел сотни мигающих огоньков — это немцы били по самолету. Он стал уходить вверх, лавируя, чтобы сбить противников с прицела. Подбородок саднило — пуля оставила довольно глубокую царапину. «Хорошо, что немец ошибся на сантиметр», — мелькнуло в голове.

Пора было бы уходить: сумерки сгущались. Но Саша заметил характерный силуэт польского истребителя «ПЗЛ-24». У немцев было много трофейных самолетов, и Покрышкин, впервые встретившись с незнакомой машиной, захотел помериться силами с летчиком, который ее вел. Он снова развернулся и устремился за гитлеровцем. «ПЗЛ-24» обладал заметно меньшей скоростью, чем «МИГ», но был верток и ловко ускользал из-под ударов. Все же Покрышкину удалось прострочить его, и он упал. Саша поспешил домой: уже наступила ночь, можно было заблудиться.

Командир похвалил Покрышкина за инициативу и приказал впредь при возвращении в Семеновку всей эскадрильей проходить над полем боя. Но это уже было совсем не то, что одиночный вольный полет: терялся элемент внезапности. Немцы быстро привыкли к тому, что в определенный час над ними проходила большая группа советских самолетов, и заблаговременно готовились встретить их. Поэтому такие налеты уже не давали эффекта, а однажды, после того как эскадрилья попала в грозу и самолеты разбрелись и сели в поле, «вольный поиск» отменили вовсе. Но Покрышкин часто вспоминал о своем удачном вечернем рейде. Опыт этот пригодился несколько лет спустя, когда Саша вместе с другими летчиками начал практиковать полеты, получившие название «воздушной охоты».

Месяц, целый месяц провоевал 55-й истребительный полк, не трогаясь со своего полевого аэродрома! Наши войска, сражавшиеся в Бессарабии, долго держали фронт, изматывая гитлеровцев; и только тогда, когда с севера над ними стала нависать несметная туча немецких танков, прорвавшихся от Ровно на Новоград-Волынский, Житомир и дальше на Белую Церковь и Умань, им был дан приказ начать отход на восток.

Двадцатого июля, за день до смены аэродрома, в полк прибыли семнадцать молоденьких сержантов, только что окончивших Качинскую авиационную школу. Они ходили по полю в новеньких, еще топорщившихся гимнастерках, и озорные мальчишеские глаза их горели любопытством.

Ветераны полка иронически улыбались, поглядывая на сержантов, державшихся обособленной стайкой. Покрышкин, сам сравнительно недавно окончивший ту же школу, был настроен снисходительно и с интересом присматривался к ним.

Как-то, возвращаясь с ужина, он натолкнулся на сержантов, усевшихся возле барака на бревнах. Яркие звезды дрожали в небе, сильнее пахли цветы на забытой клумбе. Сержанты покуривали, зажав папироски в кулак, чтобы не были видны огоньки. Один из них, долговязый и нескладный, что-то с увлечением декламировал. Время от времени раздавались веселые взрывы смеха.

Саша прислушался. Сержант читал какую-то длинную, не очень складную юмористическую поэму о приключениях зверей, бежавших из зоопарка:

Мишка молвил здесь с укором:

«Жизнь паршивая актерам:

В нос кольцо тебе воткнут,

А по ребрам ходит кнут!» —

«Это что! Не то бывает...

Например, слоны таскают

Бревна в Индии. В лесах!

Тяжела работа, страх!..»

Покрышкин улыбнулся. Было что-то детское, ученическое в невинной забаве сержантов, тем более трогательной, что в эти самые часы теперь совсем близко шла жаркая кровавая борьба, и в Семеновке отчетливо слышалась стрельба. Снаряды рвались уже недалеко отсюда. Подойдя поближе, Саша спросил, когда сержант кончил читать стихи:

—  Кто написал?

Сержант вскочил и ответил, немного замявшись:

—  Доморощенное, товарищ старший лейтенант.

Его приятели зашумели:

—  Это он, он сам сочинил! Андрей Труд!

—  Труд? Хорошая фамилия. Самая подходящая для летчика. Если будете трудиться над подготовкой к полетам так же, как над стихами, дело будет...

Саша давно приметил этого долговязого парня, похожего на складной перочинный ножик. Он целый день толкался возле летчиков, жадно слушал рассказы о воздушных боях, встревал с наивными вопросами. Лицо у него было открытое, с большими серыми глазами, на губах блуждала хитрая улыбка, словно он только что напроказил и хочет вывернуться из беды.

Сержанты засмеялись. Саша спросил вдруг Труда:

— Ну, как вас там, в Каче, с пляжа гоняли?

Тот испуганно встрепенулся:

—  А вы откуда знаете?

—  А как же! Это ведь исстари ведется. Мы, думаешь, не любили купаться? Возьмешь книги — и под обрыв. А там часовые. Верно?

—  Точно, — сказал с облегчением Труд.

—  Ну, вот... А на чем вы летали?

—  На «И-16».

—  Стреляли? Воздушные бои вели?

—  Немного.

Покрышкин усмехнулся:

—  Ну, братцы, вам еще придется подучиться, прежде чем воевать!

Сержанты запротестовали, доказывая, что они готовы к бою, что, во всяком случае, бить по наземным целям, штурмовать умеют отлично и что в случае чего каждый из них готов на все.

—  Это командир полка решит. Но я бы вас пока что к полю боя и не подпускал, — уже серьезно сказал Покрышкин. — Вот овладеете новой материальной частью, научитесь стрелять, драться, тогда вы — люди. А сейчас что? На один зуб «мессершмитту»!

Саша нарочно поддразнивал сержантов. Ему нравилась горячность молодых летчиков, их стремление как можно скорее начать драться с немцами. Но он понимал, что сержантов рано еще вводить в бой: им нужна была серьезная учеба. Понимал это и командир полка. И как ни сложна была обстановка, как ни нужны были люди, майор Иванов решил отвести пополнение на тыловой аэродром и там начать его боевую подготовку. Начальником группы он назначил своего заместителя капитана Жизневского, того самого, который в мирное время так безжалостно журил Покрышкина.

Жизневский, видно, понял теперь, что был неправ, когда пресекал любую попытку летчика нарушить букву устава, внести что-то свое, новое в тактику воздушного боя и рассматривал такие попытки чуть ли не как хулиганство. Но ему трудно было переломить себя, и он остался все тем же сухим педантом. Летчики недолюбливали его за придирчивость к мелочам. Но, может быть, для молодого пополнения нужен был именно такой придирчивый и жесткий наставник? Сержантам следовало сразу же показать силу воинской дисциплины, и командир, раздумывая и взвешивая все «за» и «против», окончательно утвердился в своем решении.

Сержанты перелетели на тыловой аэродром в Осиповку 21 июля. В тот же день немцы заняли Бельцы, и летчики 55-го полка получили задание штурмовать ту самую площадку, на которой еще совсем недавно дежурил с эскадрильей Покрышкин, а теперь расположились, как у себя дома, гитлеровцы. Было очень больно сознавать, что вот приходится бить по своему собственному аэродрому, где каждая землянка и каждый уголок стали родными. И летчики шли в атаку со страстью, со злобой, не щадя себя. Удар девяти «МИГов» был настолько ошеломляющим, что противник не успел ему ничего противопоставить. Бомбами и пулеметным огнем были уничтожены четыре «юнкерса-88» и восемь «мессершмиттов-109», стоявших на аэродроме.

Через день истребители повторили налет на аэродром в Бельцах. На этот раз гитлеровцы оказали ожесточенное сопротивление. Все же девятка «МИГов» сумела совершить три штурмовые атаки и уничтожить еще девять вражеских машин. Но и она понесла тяжелые потери: погиб Анатолий Соколов, учитель и друг Покрышкина, погибли Степан Назаров и Алексей Овсянников — храбрые летчики, смелые люди.

С каждым днем напряжение борьбы нарастало. 9-я армия, прикрывавшая правый фланг фронта, вела кровопролитные бои, преграждая путь фашистской группировке, продвигавшейся от Каменец-Подольска к Кодыме и важной узловой станции Слободка. Немцы наступали на Котовск и угрожали тылам наших войск, отходивших с боями из Бессарабии за Днестр. Части 9-й армии решительно контратаковали. Искусный маневр, быстрые фланговые марши, четкое взаимодействие, стальное упорство наших бойцов сорвали замысел гитлеровского командования. Тогда фашисты, стремясь любой ценой выйти на коммуникации наших войск, ввели в бой 16-ю танковую дивизию. Разгорелись ожесточенные танковые бои.

55-й истребительный полк в числе других авиачастей был переброшен на полевой аэродром для поддержки наших войск, оборонявшихся у Кодымы. Покрышкин вместе с другими летчиками штурмовал колонны наступающей вражеской мотопехоты. 25 июля девятка «МИГов» настигла у станции Слободка и сожгла много гигантских слоноподобных семитонных грузовиков с боеприпасами. И сразу же вражеская артиллерия резко ослабила огонь. Как сообщили потом пленные, она на протяжении трех дней оставалась без снарядов. Там же под Слободкой и Кодымой летчики сбили пять артиллерийских корректировщиков «хейншель-126», чем также помогли нашей пехоте: ослепленная фашистская артиллерия не могла вести прицельный огонь.

Отчаянным сопротивлением частей 9-й армии гитлеровские войска были остановлены, и угроза окружения наших армий, еще находившихся в Бессарабии, была снята. Но положение на Южном фронте продолжало оставаться очень напряженным. Войска отходили за Днестр, и часть самолетов 55-го полка, переброшенная в Осиповку, прикрывала переправы у Дубоссар и в Рыбнице.

Предприимчивый капитан Масленников, приторочив к мотоциклу походную радиостанцию, разъезжал вдоль Днестра, поддерживая связь с аэродромом. Когда гитлеровцы появлялись в воздухе, он вызывал по радио дежурное звено, и истребители набрасывались на фашистских бомбардировщиков. Такое оперативное использование радиосвязи тогда было новинкой. Другу Покрышкина Селиверстову, вызванному Масленниковым, удалось настигнуть под Рыбницей и вогнать в Днестр «юнкерс-88». Такие удачи бодрили летчиков. За этот месяц они накопили немалый опыт.

Горечь неудач, воспоминания о погибших и раненых друзьях, стремление отомстить за них сливались в один обжигающий сплав, и люди воевали с каким-то исступлением, пренебрегая жизнью. Неистовые, не укладывающиеся ни в какие уставные рамки действия советских летчиков пугали фашистов сильнее, чем самая грозная боевая техника...

В один из этих трудных дней над селом Фрунзовка, расположенном близ Осиповки, где стоял полк, шесть «мессершмиттов» настигли командира полка. Он маневрировал с артистическим блеском. Еще в мирное время Иванов славился как один из выдающихся мастеров высшего пилотажа. Но немцев было шестеро.

Увидев с аэродрома, что майор попал в беду, командир звена Дьяченко, приятель Саши, весельчак и любимец эскадрильи, молниеносно поднял свою машину в воздух. Вдвоем драться легче, чем в одиночку, но гитлеровцы все же были втрое сильнее, и вскоре Дьяченко ранили. Силы его слабели, сознание мутилось. Он резко спикировал и посадил самолет.

Задыхаясь от волнения, Дьяченко наспех перевязал рану и, откинувшись на бронированную спинку, поглядел в небо. Фашистские летчики зажали командира в клещи, не давали ему выйти из боя.

—  Собьют, сволочи, — прохрипел Дьяченко и оглянулся по сторонам.

Как на беду, аэродром был пуст; все самолеты ушли на задание.

— Гриша, тащи баллон! — приказал он топтавшемуся у самолета технику Чувашкину.

Гриша недоуменно уставился на Дьяченко.

— Куда?.. Добьют же вас.

— Молчать! — крикнул Дьяченко. — Устава не знаешь? Командира бьют... — Лицо его покрыла смертельная бледность. Кровь проступила сквозь марлю, и сил с каждой минутой становилось все меньше. — Прилетят Селиверстов, Фигичев... Скажи... Если не встретимся, — привет, мол, передавал. Понял? Ну, давай...

Зашипел воздух, мотор взревел, и ослабевший от потери крови Дьяченко, захлопнув фонарь, поднял машину в воздух. Порой она клевала носом, но потом, видимо, Дьяченко собирался с силами и снова бросал самолет вперед.

Майор Иванов уже изнемогал в неравной борьбе, когда в гущу фашистских самолетов, облепивших его со всех сторон, врезалась машина Дьяченко. Она шла, точно вслепую, напролом, и гитлеровцы стали шарахаться в стороны от страшного советского самолета. Приблизившись к командиру, Дьяченко прикрыл его и принял удар на себя. Разыгралась короткая ожесточенная схватка. Клещи разомкнулись. У гитлеровцев, видимо, запас горючего подошел к концу, и они круто повернули на запад. Командир полка и Дьяченко, прижавшись к земле, пошли на посадку. И в ту самую минуту, когда казалось, что все кончилось благополучно, самолет Дьяченко вдруг как-то вяло развернулся, накренился и упал...

Хоронили его во Фрунзовке под грохот разрывов: гитлеровцы яростно штурмовали переправы через Днестр. Повсюду в степи высаживались вражеские парашютные десанты. Отряды мотоциклистов, которым удавалось местами форсировать реку, тотчас же устремлялись на восток проселками и полями, стремясь внести панику стрельбой из автоматов и пулеметов. Фашистские самолеты, летая низко над землей, расстреливали машины, повозки, людей, шедших по дорогам.

Фрунзовку только что бомбили «юнкерсы». У разбитой церкви зияли свежие воронки. Остро пахло гарью, порохом и сухой пылью. Под ногами торопливых прохожих хрустело битое стекло. Доносился неутешный женский плач. Ржали раненые кони. И только глупые воробьи чирикали что-то бестолковое и веселое, раздражая своей суетой угрюмых летчиков, бережно несших на носилках изуродованное тело товарища. Было решено похоронить Дьяченко в центре деревни, над которой он провел свой последний бой.

Некогда было делать гроб, некогда было ставить памятник, говорить речи. Летчики молча положили тело товарища на край могилы, молча поцеловали его твердо сжатые, обескровленные губы, так же молча опустили его в яму и взялись за заступы. Когда вырос небольшой холмик, Селиверстов дрожащей рукой снял фуражку:

—  Прощай, друг... Отвоюемся, живы будем, вернемся, поставим памятник. А пока не взыщи...

—  Человек-то какой!.. — взволнованно проговорил Фигичев и закрыл глаза рукой.

Канонада за селом усилилась, и Селиверстов, прислушиваясь, мягко сказал, обняв друга:

—  Пора, Валя. Пора на аэродром!

Гитлеровцы уже прорвались через Днестр, их танки устремились к Фрунзовке. И как только летчики вернулись с похорон, Фигичеву было приказано немедленно подняться в воздух и просмотреть дорогу.

Почти сразу же за Фрунзовкой над дорогой вставала высокая желто-бурая стена пыли: шли немецкие танки. Фигичев отпустил ведомого, чтобы тот доложил командиру обстановку, а сам спикировал на село.

Во Фрунзовку уже входила головная застава немцев. Фигичев пронесся над нею, чуть не задев винтом за башню танка, взмыл, бросил бомбу и полоснул пулеметным огнем мотоциклистов. Ему ответили бешеным обстрелом, но он упрямо повторил заход, потом еще раз прошелся над колонной.

Среди гитлеровцев возникло замешательство. Подбитый танк загородил узкую улицу. Несколько машин загорелись, в них рвались боеприпасы. А Фигичев в неистовой ярости носился над селом. Казалось, он готов был сечь винтом проклятые фашистские танки, лишь бы не пропустить их к могиле друга. И только когда у него не осталось ни одного патрона, он отвалил от вражеской колонны, прошел бреющим полетом над могилой Дьяченко, вернулся и вдруг начал выделывать над нею фигуры высшего пилотажа.

Гитлеровцы, приподнявшись с земли, ошалело глядели на крутившийся над ними советский самолет, даже перестав стрелять от удивления. А Фигичев выписал в небе прощальный росчерк и ушел в Осиповку. Из кабины он вылез постаревшим на десяток лет. На энергичном лице его горели возбужденные глаза. Слезы прочертили борозды на запыленных щеках. Заикаясь от волнения, он повторял, словно в забытьи:

— Ну, это им дешево не пройдет!.. Это им дешево не пройдет!.. — И, склонившись на приборную доску, глухо зарыдал.

Так начинался отход полка на восток. Из Осиповки — в Ивановку, из Ивановки — в Чижовку, из Чижовки — в Тузлы. Засыпая тревожным сном у самолетов, люди не знали, что ждет их завтра. И нужно было много душевной силы, чтобы сохранять присутствие духа в эти черные дни и драться, да так, чтобы каждое село давалось фашистам самой дорогой ценой.

По ночам в небе вставали зарева пожарищ, и порой начинало казаться, что сам небосвод кровоточит. Горели города, горели села, горели необъятные поля неубранных хлебов, и в горле першило от неотступного запаха жженого зерна. Вязкий сок выступал на свежих пеньках погубленных садов. Шевеля усталыми ногами толстый слой жирной черноземной пыли, брели на восток с каменными лицами старики, женщины, дети, охрипшие от плача, цеплялись за их одежду. Интенданты с красными от бессонницы глазами останавливали смертельно усталых бойцов и говорили умоляющим голосом: «Возьмите! Возьмите хотя бы по ящику шоколада. Сейчас будем жечь».

Ничего нельзя было оставлять врагу, все надо было увезти на восток или уничтожить. Люди знали это. Но горько было видеть, как гибнет наше добро, и еще горше было его губить. Гитлеровцы, которым Удалось, наконец, прорваться под Белой Церковью, загибали фланг, устремляясь на Первомайск, Кривой Рог и дальше на юг.

Полк стоял у Тузлах, когда стало известно, что гитлеровские передовые отряды уже подходят к Николаеву и, таким образом, отсекают последний путь на восток. Правда, можно было, еще присоединиться к одесскому гарнизону, который выполнял трудную, но благородную задачу: оттянуть на себя и перемолоть как можно больше вражеских сил. Но место 55-го полка было на Днепре, где должны были развернуться еще более жаркие бои; и командир полка принял решение: летчикам лететь напрямик, а техникам отходить на Одессу и оттуда плыть морем на соединение с полком.

В час торопливого расставания никто не мог сказать, когда теперь доведется свидеться, и тем крепче были молчаливые прощальные объятия. Один за другим отрывались от земли самолеты и уходили в сторону моря, чтобы незаметно проскользнуть к Херсону. Проводив последний истребитель, техники погрузили свое хозяйство на семь грузовиков и укатили в Одессу.

После трудного и опасного пути самолеты полка совершили посадку на широком зеленом лугу у богатого таврического села Чаплинка. Их привел сюда Пал Палыч Крюков, исстрадавшийся в пути: ни у кого не было карт, и Пал Палыч летел по расчету времени, твердо придерживаясь курса, заданного в Херсоне. Его бросало то в жар, то в холод, когда он вспоминал, что за ним тянутся десятки самолетов. Если бы он ошибся, произошла бы непоправимая катастрофа.

К счастью, все обошлось благополучно, и летчики, выпрыгнув из кабин, бросились качать улыбающегося и счастливого Пал Палыча. Всеобщее уважение к его штурманским способностям еще более возросло.

Начиналась битва за Каховский плацдарм.

Фашисты стремились как можно быстрее форсировать Днепр, выйти к Перекопу и ворваться в Крым, чтобы затем проложить путь через Керченский пролив к распалявшим их воображение богатствам Кавказа. Еще перед войной их газеты и журналы вдруг наполнились подробнейшими описаниями тучных полей Кубани, благодатных садов Черно- морья, привольных высокогорных пастбищ, неистощимых нефтяных источников Грозного и Баку. И теперь вслед за танками, артиллерией и мотопехотой катили на мягких резиновых шинах походные консервные заводы, семитонные грузовики с пустыми мешками, клейменными знаком орла, комфортабельные легковые автомобили с экспертами по восстановлению нефтяных скважин, эксплуатации цитрусовых садов и разведению чая.

Путь к Крыму лежал через Каховку.

На рубеже Каховки оборонялись те же войска, которые преграждали путь врагу под Бельцами.

И здесь, на Днепре, гитлеровцам пришлось все начинать заново, с самого начала, как и на Пруте и на Днестре.

55-й истребительный авиаполк должен был штурмовыми ударами преграждать путь вражеским резервам, подходившим к Днепру. Работать было трудно: самолеты за этот месяц основательно износились, покалечились. Все чаще летчикам приходилось пересаживаться с «МИГов» на «чайки» и «И-16», которых пока еще хватало в полку.

Подвесив под плоскостями по четыре бомбы и зарядив пулеметы, летчики по шесть-семь раз в день уходили бреющим полетом за Днепр и группами по восемь-девять машин атаковали колонны противника. Пал Палыч Крюков приноровился летать в сумерках, когда было меньше шансов на встречу с вражескими истребителями. Он уводил свою эскадрилью за Херсон и просматривал дороги на Николаев. Шоссе тускло блестело во мраке, и гитлеровские танки резко выделялись на нем. Добродушный, неторопливый на земле, Пал Палыч в воздухе становился сущим чертом. Завидев вражеские самолеты или танки, он забывал обо всем на свете, не считаясь ни с чем, бросался на врага и бил его, клевал пока хватало патронов и бомб.

Теперь и ему приходилось летать на утлой «чайке», — его «МИГ» вышел из строя. Обнаружив в первом же полете фашистские танки у Херсона, он так разволновался, что спикировал на них, не считаясь с высотой, и сбросил бомбы чуть ли не с бреющего. Взрывной волной легкую «чайку» резко подбросило, и бедный Пал Палыч едва успел выровнять ее. Еще немного, и он врезался бы в землю. Зато два гитлеровских танка застыли на месте.

Фашисты отчаянно отбивались от наседавших на них в эти неурочные часы самолетов. В воздухе становилось светло от огненных трасс. Но Крюков, Фигичев, Селиверстов, Покрышкин и другие летчики совершали полет за полетом. Счет штурмовок у каждого уже перевалил за сотню. Досадовало летчиков только одно: ни «МИГи», ни «чайки», ни «И-16», в сущности говоря, не были приспособлены для штурмовых полетов и брали мало боеприпасов. Они были хороши против немецкой мотопехоты, но против танков надо было иметь более мощное вооружение. И какое поднялось ликование в полку, когда командиру удалось выхлопотать два новых штурмовика конструкции Ильюшина!

Все летчики сбежались глядеть на эти тяжелые, неуклюжие с виду, хорошо забронированные машины, вооруженные двумя скорострельными пушками, двумя пулеметами и способные поднять солидный бомбовый груз. Немцы, испытавшие уже на себе новое грозное оружие, успели прозвать его «черной смертью», и это прозвище льстило нашим летчикам. Однако этих отличных самолетов было еще до крайности мало.

— Хорош конь! Хорош!.. — говорил Фигичев, хлопая перчаткой по броне. — Теперь держись, немец!..

И пересев с «МИГа» на «ИЛ», он вылетал по восемь, а то и по девять раз в день, охотясь за гитлеровскими танками, скоплявшимися на подступах к Бериславу и Каховке. Второй «ИЛ» был передан младшему лейтенанту Петру Грачеву, только что прибывшему в часть из госпиталя: он был ранен в самые первые дни войны. Это был молодой старательный пилот, отлично зарекомендовавший себя, и командир полка не ошибся выбором...

В эти же дни майор Иванов распорядился вызвать из Геническа, где проходили дополнительное обучение молодые пилоты, прибывшие в полк 12 июля, троих сержантов. Жизневский прислал Андрея Труда, с которым Покрышкин познакомился еще в Семеновке, Данилу Никитина — плотного, светловолосого юношу, неисправимого фантазера, поэта и фанатичного энтузиаста стрельб из пистолета — и немного мечтательного Сташевского.

По правде сказать, за двадцать дней сержанты немногому успели научиться: частые переезды с места на место мешали учебе. Но опытных летчиков в полку оставалось все меньше, а тут еще пришлось отправить в Москву за новыми «МИГами» десять офицеров, в том числе и Покрышкина. Для сержантов пришел час доучиваться в бою.

Они были недовольны, что им придется летать не на «МИГах», а на тихоходных стареньких «чайках», которым острый на язык Труд дал язвительную кличку «уйди-уйди!», но понимали, что скоростных истребителей не хватает, знали, как остро складывается обстановка на фронте, и молча мирились со своей судьбой.

Лежа в траве в ожидании полета и глядя в высокое синее небо, Никитин мечтательно говорил Труду:

—  Вот если б выдумать самолет без плоскостей! Какая скорость была бы!..

Труд недоуменно возражал:

—  Тю на тебя! А как бы ты садился?

—  Как? Придумал бы какой-нибудь парашют. Выключи мотор, распусти парашют и спускайся, — невозмутимо отвечал Никитин.

Труд сплевывал и говорил:

—  Тоже мне, Циолковский!..

Никитин вскакивал, хватал своего жилистого, долговязого друга за шею, и они начинали барахтаться и возиться в траве, пыхтя и ругаясь до тех пор, пока у командного пункта не взвивалась ракета. Тогда они проворно надевали лежавшие наготове парашюты, прыгали в кабины своих «чаек» и взлетали...

Семнадцатого августа разведка донесла, что фашистам удалось навести переправу у Берислава. Надо было немедленно разбить ее. И тотчас поднялся на своем штурмовике Грачев, а за ним взлетели Труд, Никитин и другие — кто на «чайке», кто на «И-16».

Гитлеровцы придавали большое значение этой переправе и старательно прикрывали ее зенитным огнем и авиацией. Четыре «мессершмитта» сразу же обрушились на советский штурмовик, но Грачев, маневрируя, продолжал штурмовать автомобили и танки, сгрудившиеся на переправе. Труд, не совсем ясно представлявший себе, что происходит, понял только то, что Грачеву удалось уложить свои бомбы точно в цель: над переправой поднялись густые клубы дыма.

«Мессершмитты» продолжали атаковать советский штурмовик, но сбить эту хорошо бронированную машину было не так просто, и Грачев, сделав еще один заход на переправу, торжествующе покачал крыльями и ушел на свой аэродром. Только тут Труд вспомнил, что и ему надо бомбить и штурмовать. Старательно рассчитав курс, как учили в школе, он спикировал на вражеские машины и сбросил бомбы, припоминая советы инструктора: «Дождись, пока цель сравняется с изгибом верхних плоскостей, чуть-чуть закрой ее носом и отпускай бомбодержатель!» Потом стал стрелять по колонне из пулеметов. Закончив работу, Труд изрядно струхнул, обнаружив, что остался один над полем боя. Он дал полный газ и устремился к аэродрому, силясь догнать товарищей. Позади, у разбитой переправы горели двенадцать грузовиков, зажженных летчиками 55-го полка.

Несколько дней спустя гитлеровцы восстановили переправу. Надо было снова разрушить ее, и Грачев опять взял с собой Труда и Никитина, отругав их за некоторую нерешительность в прошлом бою. Андрей чувствовал себя виноватым и дал себе слово на этот раз отличиться. Когда восемь «чаек», следуя за штурмовиком, вышли к Днепру, внизу у переправы поднялась суматоха, — бросив машины, гитлеровцы разбегались, ползли по полю, прятались в канавах и воронках. Но летчикам было не до них — все внимание приковано к тоненькой ниточке понтонного моста, пересекавшей Днепр. Попасть в понтонный мост было нелегко, тем более что немцы усилили зенитное прикрытие и над мостом стояла сплошная завеса разрывов.

Первым проскочил к переправе Грачев. Он сбросил бомбы, но они прошли мимо моста, и только огромные всплески воды встали над рекой. За ним стали пикировать одна за другой «чайки». Несколько бомб упало у самой переправы, но она все еще была цела. Видя это, шедший последним Труд совсем пал духом: уж если Грачев не попал в понтоны, так где же ему, мальчишке? И он решил бить не по переправе, а по машинам, сгрудившимся у спуска к реке, — это мишень обширная, и в нее попасть легче.

Нацелившись на скопление автомобилей, он сбросил сразу все четыре бомбы, стал выводить самолет из пике и когда с надеждой оглянулся... не обнаружил никакого следа своего удара. Краска залила его лицо. И вдруг, задев взглядом переправу, Труд окаменел: мост тянулся с восточного берега только до середины реки! Невероятно, но факт: его бомбы попали не в колонну автомашин, в которую он целился, а в переправу!

С переднего края моментально сообщили, что последней из «чаек», пикировавших на мост, удалось разрушить понтонный мост. Командир вызвал Труда:

—  Вы пикировали последним?

—  Я, — ответил Андрей.

—  Молодец! — сказал майор. — Хвалю за меткость.

Андрей хотел было рассказать правду, но побоялся, что над ним станут смеяться. Только два года спустя, когда ему было присвоено звание Героя, он открыл друзьям тайну «сверхметкого удара», нанесенного им 20 августа 1941 года.

Около трех недель дрались за переправы через Днепр летчики пятьдесят пятого. Один лишь Грачев за это время сумел уничтожить ударами своего «илюшина» шесть танков, четыре бронемашины, восемьдесят автомобилей, девять орудий, шестнадцать мотоциклистов и перебил до батальона пехоты. Стойкое сопротивление советских войск в низовьях Днепра опять путало планы гитлеровского командования. Сломить это сопротивление фашистам было тем труднее, что в тылу у них стояла, ощетинившись пушками, Одесса, оттянувшая на себя почти всю румынскую армию, и немало немецких дивизий.

Одесса оборонялась мастерски. Об этом с восхищением рассказывал добравшийся, наконец, в полк капитан Масленников, отходивший к Одессе вместе с техниками, чтобы спасти имущество полка. Масленникову пришлось пережить много приключений на обратном пути. Он плыл на пароходе «Райкомвод», до отказа загруженном снарядами. Предполагалось, что пароход успеет проскользнуть в Херсон, чтобы сдать эвакуируемые из одесских складов боеприпасы нашей артиллерии, готовившейся оборонять днепровский рубеж. Но вечером в Очакове пароход остановили: в Херсоне уже были гитлеровцы.

Старинный город горел. Фашисты безжалостно бомбили его. На рейде медленно тонул охваченный пламенем теплоход «Полина Осипенко», на котором пытались эвакуировать женщин и детей из Николаева и Очакова. Завидев новое судно на рейде, вражеские пикирующие бомбардировщики обрушились на него, и Масленников почувствовал себя очень худо при мысли о том, что трюмы «Райкомвода» забиты снарядами. Но зенитчики корабля, лихие, отлично натренированные артиллеристы, так ловко поставили огневую завесу, что у него немного отлегло от сердца. Один за другим зенитчики сбили два гитлеровских самолета. Тем временем капитан «Райкомвода» приказал опустить шлюпки для оказания помощи горящему теплоходу. С борта «Полины Осипенко» доносились душераздирающие детские крики. Шлюпки, рыбачьи лодки, наспех сбитые плотики сновали между тонущим судном и берегом лимана, высаживая спасенных женщин и детей на пустынную Кинсбурскую косу. Эта страшная ночь, озаренная пожарами и наполненная грохотом орудий и свистом бомб, надолго запомнилась Масленникову...

Закончив спасение пассажиров погибающего теплохода, «Райкомвод» ушел на юг, чтобы разгрузиться в одном из крымских портов. Масленников же и его спутники остались на Кинсбурской косе, наняли у хуторян пару быков и потащились по зыбучим пескам искать свой полк, затерянный где-то на Левобережье. В Геническе они нашли Жизневского с его питомцами и оттуда уже добрались в Чаплинку.

Теперь Масленников работал с утроенной энергией, стараясь наверстать утерянное время. Он опять с помощью местных советов налаживал службу наблюдения и оповещения. Стремление вынести посты наблюдения как можно ближе к переднему краю привело его в один из самых критических дней обороны на Днепре в Каховку.

На улицах города было пусто. Гитлеровцы били из-за реки прямой наводкой по чистеньким уютным домикам, окруженным густыми садами. С бестолковым гоготаньем метались стада гусей, брошенных хозяевами. Кое-где к небу поднимались столбы дыма. В безветрии пожары разгорались медленно, но тушить их было некому.

Масленникову вспомнилась песня о горящей Каховке, которую перед войной часто певали в полку, вспомнилось, как он на баяне подыгрывал голосистому Дьяченко, и горький ком шевельнулся в горле: мог ли думать он когда-нибудь, что вот и ему придется очутиться в горящей Каховке?!

У кладбища его окликнули:

—  Григорий Тимофеевич, ты?..

Капитан обернулся и увидел начальника связи той самой пехотной дивизии, которая три недели подряд прикрывала Бельцы. Летчики тогда не раз выручали эту дивизию, и их принимали там, как родных. Друзья расцеловались. Потом начальник связи дивизии озабоченно спросил:

— Ты-то как сюда попал?

— Хочу ставить пост наблюдения.

— А ты знаешь, что фашисты уже на этом берегу? Постой, а где ваши самолеты? Может, еще раз выручите? Пойдем-ка, пойдем к командиру...

И в это мгновение они оба упали в пыль: где-то совсем рядом разорвались одна за другой три мины. Явственно послышался рокот пулемета. Приятели перебежали на кладбище, где помещался командный пункт штаба дивизии.

Черный от бессонницы, хмурый, с воспаленными глазами, командир дивизии сдвинул со лба каску и сердито сказал Масленникову, словно тот был виноват во всем:

—  Вот здесь. — Он показал пальцем на карте, лежавшей у него на коленях. — Вот здесь сейчас тридцать пять немецких катеров высаживают десант. Их прикрывают минометы, — это вы сами чувствуете. Пусть ваши бросят сюда все, что могут.

Масленников козырнул, вскочил на мотоцикл и умчался в полк. Через десять минут в воздух поднялось все, что могло летать. К счастью, в этот день из Москвы вернулись на новых «МИГах» Покрышкин, Фигичев, Селиверстов и еще семеро летчиков. Теперь на немецкие катера можно было обрушить мощный огонь. Полк честно сделал свое дело, и гитлеровцы дорого поплатились за форсирование Днепра у Каховки. Но полностью очистить захваченный ими плацдарм уже не удалось: немцы проникли в район каховского кладбища и после неравной жестокой рукопашной схватки закрепились там.

Вечером летчики сидели в вишневом саду у хаты, где помещался штаб. Порывы упругого теплого и влажного ветра трепали в темноте податливые ветви деревьев. В иссиня-черном небе вспыхивали и гасли зеленовато-желтые зарницы. Глухо перекатывался артиллерийский гром. И, словно спугнутые этим громом, с неба срывались падающие звезды.

—  Воробьиная ночь, — глухо вздохнул Селиверстов. — Не успеешь оглянуться — и осень подкатит. Грязь, слякоть. Паши ее носом в темноте. Эх!..

Кто-то вдруг возразил:

—  Это что — здешняя темень. Тут дело простое, деревенское. А вот в Москве небось... В Москве-то  горше!.. Она к свету привыкла. А сейчас что?.. Хоть бы ты, Покрышкин, рассказал, а то сидишь сова-совой!

Саша недовольно пошевелился: он не любил, когда над ним подтрунивали.

—  Что ж, Москва — всегда Москва! Конечно, трудно там... Ночью — бомбы, стрельба. Днем — работа. А все-таки заговорил я с одной девчонкой с завода, и хоть злая она, невыспавшаяся, усталая, а как гаркнет на меня: «Что вы там с фашистами чикаетесь? Небось до самой до Москвы доплететесь? Так мы здесь им сами холку наломаем, а вам — вот!» И язык показала. Вот как!

Кто-то засмеялся. Его не поддержали. Воцарилось тягостное молчание. Саша опять заговорил, медленно, отрывисто, взвешивая по своему обыкновению каждое слово. Он недолго пробыл в Москве, но столица произвела на него неотразимое впечатление, и встреча с нею ободрила его и душевно обогатила. Делясь впечатлениями с друзьями, он ясно видел перед собой неузнаваемую и неповторимую Москву 1941 года с кремлевскими звездами, одетыми в защитные чехлы, с витринами, заложенными мешками с песком, с военными плакатами на стенах домов, с серебристыми аэростатами, дремлющими на бульварах среди тяжелых зенитных орудий, увитых зеленой листвой.

Он рассказывал товарищам о памятнике Тимирязеву, обезглавленном фашистской бомбой, о родильном доме, разрушенном гитлеровскими летчиками, о храбрых саперах, которые у него на глазах вырыли из земли и увезли неразорвавшуюся бомбу, о мальчишках, коллекционирующих потушенные ими «зажигалки». Он говорил о том, что Москва эвакуирует свои учреждения и заводы на восток и устраивает спортивные состязания, что она готовит премьеры в театрах и учится стрелять и бросать гранаты, и о многом другом.

—  Москва — всегда Москва! — повторил он еще раз, и все молчаливо согласились с ним и от души позавидовали счастливцам, которым довелось побывать в столице.

Седьмого сентября полк вынужден был покинуть Чаплинку: гитлеровцы, форсировав Днепр, быстро двигались по степи, стремясь с ходу прорваться в Крым и к Донбассу. Но в тылу днепровского рубежа уже были подготовлены новые оборонительные позиции. К одной из них, под Мелитополь, и отходил с боями 55-й истребительный авиаполк.

Прикрывая наши войска, он в течение недели сменил три аэродрома. Шли жаркие воздушные бои. Капитан Жизневский, отправив из Геническа своих воспитанников морем на старой шаланде в Мариуполь, присоединился к полку, сел в штурмовик и дрался, как рядовой пилот, — самолетов по-прежнему было меньше, чем летчиков, и в воздух выпускали только самых искусных истребителей.

В одном из жестоких боев у большого приморского села Сивашское Жизневский был сбит. Тело его похоронили в жесткой, соленой земле. И летчики, вспоминая, как храбро дрался и умер этот сухой, педантичный человек, жалели, что при жизни часто спорили с ним по таким мелким и подчас вздорным поводам.

А назавтра полк снялся из Сивашского и приземлился на полевом аэродроме у села Астраханка, неподалеку от Мелитополя. Здесь командира полка вызвали в штаб дивизии, и он с изумлением узнал, что части 18-й и 9-й советских армий, находившиеся на рубеже речки Молочной, готовятся к наступлению. Весть эта была неожиданной после только что пережитых трагических дней; как-то даже не верилось, что вот, быть может, завтра же наши войска нанесут удар по врагу.

Тем не менее обстановка властно требовала нанести контрудар именно сейчас. Надо было во что бы то ни стало ошеломить гитлеровцев и заставить задержаться вот здесь, под Мелитополем, пока рабочие Донбасса демонтируют и вывезут на восток ценнейшее оборудование шахт и заводов. И 9-я армия генерала Харитонова, только что проделавшая мучительно-трудный путь от Прута до реки Молочной, получила приказ: наступать в направлении Каховки.

55-й истребительный полк, поддерживая это контрнаступление, базировался на аэродроме в Астраханке, находившейся в тридцати километрах восточнее Мелитополя. Ближайший аэродром был минирован, и пользоваться им летчикам не рекомендовали. Однако Покрышкин со своей эскадрильей перелетел на него и обосновался там: разница в расстоянии была для истребителей достаточно ощутительна, чтобы ею можно было пренебречь. Обозначив узкую полоску, свободную от мин, Покрышкин строго воспретил своим летчикам нарушать намеченные им пределы.

Семнадцатого сентября эскадрилья получила приказ: поддержать штурмовым ударом наши части, атакующие железнодорожную станцию Акимовка. Стояла сумрачная погода, которую до войны, пожалуй, сочли бы нелетной: по небу ползли низкие тяжелые облака, видимость по горизонту не превышала километра. Надо было идти на бреющем. Но положение у Акимовки складывалось тяжелое: гитлеровцы, засевшие в каменных постройках, преграждали путь нашей пехоте, атака могла вот-вот захлебнуться, и Покрышкин повел своих летчиков в бой.

Под крыльями мелькали, сливаясь в одно пестрое полотно, сады, пашни, селения. Дождь заливал козырек. Видимость все ухудшалась. Но Покрышкин точно вывел свои самолеты на цель и атаковал станционные постройки. Внизу расплылись тяжелые грязные волны дыма, и сразу же в разных концах станции зажглись нестерпимо яркие огни: сброшенные летчиками зажигательные бомбы начали делать свое дело.

У гитлеровцев поднялась паника. Огонь выгонял их из укрытий, а самолеты, развернувшись, уже били по станции из пулеметов. Наши пехотинцы вскочили с мокрой земли и устремились вперед. Станция была взята. Через час об этом знала вся армия. Первая победа над гитлеровцами радовала всех — от командира до ездовых обоза: фашисты, проклятые, высокомерные и наглые фашисты, повернулись спинами к нашим бойцам и бежали! Бежали, оставив окопы, которые они успели вырыть на железнодорожных путях! Бежали, бросив винтовки, пулеметы, пушки!

Долго в тот день бродили наши люди на путях разбитой станции, дивились на первые трофеи, глядели на пленных, понуро уходивших на восток, мечтали о том чудесном времени, когда вот так погоним гитлеровцев к самому Пруту и дальше, дальше, пока не прикончим всю их армию.

Дерзкая наступательная операция, предпринятая частями 18-й и 9-й армий, спутала планы гитлеровцев и не только нанесла серьезный урон престижу их командования, но и причинила большой ущерб немецко-румынским частям в живой силе и технике. В то же время наше командование отдавало себе отчет в том, что гитлеровцы, все еще располагавшие подавляющим численным превосходством, рано или поздно предпримут новую наступательную операцию. Правда, крупные силы гитлеровских войск в эти дни были отвлечены на Московское направление. Танковые и пехотные армии Гитлера рвались к столице, стремясь зажать ее в клещи. Но и здесь, на юге, немцы стремились во что бы то ни стало до зимы добиться решающих успехов. Мощная танковая группа генерала Клейста, «отличившегося» в недавних боях на Балканах, уже нацеливалась на Донбасс и Северный Кавказ.

Внезапный и сильный контрудар, нанесенный советскими войсками под Мелитополем, заставил гитлеровское командование произвести значительную перегруппировку и ввести в бой новые резервы. На это потребовалось около трех недель. И только в первых числах октября, когда уже начиналась осенняя распутица, гитлеровское командование получило возможность возобновить наступательные операции, на этот раз значительно севернее...

Уже перед вечером 5 октября командир вызвал Покрышкина:

— Слетай к Запорожью! Есть сведения, что там появились немецкие мотоциклисты. Надо проверить.

Через десять минут Покрышкин летел вдоль шоссе, внимательно просматривая местность. Степь уже оделась в унылый осенний наряд. Косматые грязные облака ползли низко, заставляя Покрышкина все время прижиматься к земле. Вокруг было пустынно. Села словно вымерли: все, что могло уйти, ушло на восток, все, что осталось, замерло в ожидании неминуемой беды.

Под крыльями «МИГа» пронеслись черепичные крыши Большого Токмака, потом самолет прошел над Ореховом. И тут Покрышкин заметил что-то неладное: на земле взметнулась пыль от разрыва; потом на шоссе промелькнул пустой грузовик с открытой настежь дверцей кабины. Не успел он сообразить, что происходит, как вокруг все почернело от разрывов зенитных снарядов.

Привычным движением он направил самолет в облако, отошел под его прикрытием в сторону и на мгновение вынырнул. Под ним было большое село. Улицы его были плотно забиты вражескими танками и автомобилями. С севера по дороге тучей ползла нескончаемая колонна — совсем, как в первые дни войны у Стефанешти.

Все стало понятно. Покрышкин снова ушел за облако. Раздосадованные тем, что советский разведчик их обнаружил, гитлеровцы били вслепую, и Покрышкин видел, как снаряды рвались над белоснежным пуховым покровам, застилавшим землю.

Донесение немедленно передали командованию. Замысел гитлеровцев был ясен: они опять пытались внезапным ударом выйти на тылы Южного фронта, окружить наши части, прорваться к морю, а затем беспрепятственно триумфальным маршем пройти через Донбасс к Ростову.

Выбросив к Орехову мощные заслоны, командование начало отводить основные силы на новые оборонительные позиции, чтобы там, на рубежах Донбасса, снова преградить путь врагу. И в тот же вечер, уже в сумерках, 55-й полк, выполняя этот приказ, перелетел на аэродром, наспех разбитый на косогоре у совхоза Володарка близ Мариуполя. В этом совхозе месяц тому назад были оборудованы полевые авиамастерские, и люди работали день и ночь, торопясь вернуть в строй подбитые «МИГи», «И-16» и «чайки».

На рассвете 6 октября командир вызвал Покрышкина и Комлева, постоянного его спутника в сложных, ответственных вылетах. Вышли они от командира озабоченные. На ходу сворачивая карту, Саша сказал поджидавшему его технику Чувашкину:

— Летим на полный радиус. Как у тебя — все в порядке?

Чувашкин утвердительно кивнул головой. Он тщательно ухаживал за «МИГом» № 4473, который Покрышкин пригнал из Москвы в Чаплинку. В этом месяце Саша летал много, но берег свой самолет, и он работал безотказно.

Покрышкин проверил управление, настройку радиоприемника, убедился, что баки залиты бензином полностью, и стал пробовать мотор: долго гонял его на разных оборотах, внимательно допытываясь, не подведет ли? Но мотор работал ровно, и стрелки указателей оборотов, температуры и давления масла и воды давали нормальные показания.

Захлопнув фонарь, Покрышкин положил поудобнее на коленях планшет с начерченным на карте маршрутом и дал полный газ. Следом за ним взлетел Комлев. Предстояло решить трудную задачу: уточнить, куда движутся вражеские мотомеханизированные колонны; выяснить, какие силы противник переправил на левый берег Днепра, определить, как далеко они успели распространиться. Связь с передовыми пехотными подразделениями была затруднена, и только воздушная разведка могла дать командованию необходимые сведения.

Было раннее утро. В балках и над реками колыхался легкий туман. Пара «МИГов» шла высоко над землей, от облака к облаку, прячась от гитлеровских наблюдателей. Время от времени они пикировали, чтобы повнимательнее разглядеть вражеские колонны, двигавшиеся по всем дорогам, ведущим на юг и юго-восток, и потом снова набирали высоту.

На Ореховском большаке Покрышкин заметил особенно мощную танковую колонну. Судя по направлению, она спешила к району расположения штаба нашей 9-й армии. Определив примерную скорость движения вражеских танков, он решил, что надо немедленно предупредить командование о грозящей опасности: танки, если их не остановить, могут выйти к штабу уже через несколько часов. Качнув крыльями, он приказал Комлеву немедленно уйти домой и доложить обстановку.

Но в это самое мгновение на Покрышкина и Комлева свалилась целая группа «мессершмиттов», охранявших танки. Гитлеровцы поняли, что перед ними разведчики, и решили во что бы то ни стало сбить их. Замкнув кольцо вокруг двух советских самолетов, они отрезали им путь к аэродрому. Но Покрышкин смело и дерзко нанес лобовой удар по ближайшей машине, и фашист, опасаясь столкновения, резко свернул в сторону. Комлев, точно повторивший маневр командира, вслед за ним выскользнул из западни.

Теперь Саша стремился оттянуть гитлеровцев на себя, чтобы дать возможность Комлеву уйти. Но тот упрямо ходил за ним, не желая оставить своего ведущего в беде. Завязывался трудный, неравный бой. Комлев был ранен. Волнуясь за ведомого и нещадно ругая его, Покрышкин ловким маневром ушел от насевших на него истребителей и бросился на выручку к Комлеву, за которым увязались три «мессершмитта».

Подоспел Саша вовремя. Еще несколько секунд — и фашисты заклевали бы Комлева. Покрышкин резко и дерзко обрушился на «мессершмиттов». Удар по ведущему! Мимо... Но Комлеву теперь легче: гитлеровцы разворачиваются на Покрышкина, и Комлев может ускользнуть. Вторая атака! Отлично, «мессершмитт» горит...

Вот уже против Саши только двое. Но они, видать, мастера своего дела: зажимают Покрышкина в клещи. Уже справа и слева повисли в воздухе дымные трассы. Немцы ближе и ближе... Как быть? Саша вырвался вверх, но в это время откуда-то сбоку появился еще один «мессершмитт». Пулеметная трасса рассекла целлулоидовый козырек «МИГа», пули просвистели над головой, и Покрышкин услышал, что мотор начал захлебываться, а потом сразу смолк. Наступила тишина. Только ветер свистел в разбитой кабине.

Увидев, что советский самолет подбит, гитлеровцы еще яростнее набросились на него. Покрышкин отчетливо слышал рев их моторов и треск пулеметных очередей. Земля с неимоверной быстротой надвинулась на него, и он ударился лицом о приборную доску и на мгновение потерял сознание.

Очнувшись, почувствовал, что глаза залиты чем-то липким. Один глаз не видел совсем. Кровь... Он вспомнил: очки не успел снять. «Все! Отлетался...» — хлестнуло по нервам. И сразу же вторая мысль: «Немедленно из кабины! Расстреляют с воздуха...»

Покрышкин выкарабкался из подбитого самолета. Прислушался: тихо! Наверное, гитлеровцы ушли, решив, что советский летчик разбился. Было сыро и холодно. Нестерпимо болел глаз. Что будет дальше?.. Покрышкин вспомнил, как в первые дни войны в далекой теперь Бессарабии он вот так же был сбит и прятался, и спасался, и пробивался к своим. Тогда ему повезло. Но теперь?.. У него защемило сердце, когда он вспомнил то, что видел с самолета. Сумел ли Комлев пробиться к своим? Успеют ли наши части перегруппироваться? Черт побери, как все-таки ему не повезло! Нет, он в самом деле неудачник! Саша болезненно усмехнулся: кажется, эта неудача будет последней — какой из него летчик без глаза?

Но тут же он мысленно обругал себя слюнтяем, — не в его обычаях было оставлять надежды, пока есть хоть один шанс из тысячи на благоприятный исход дела. Оглядевшись по сторонам, Саша, увидел поблизости железнодорожную будку. Какая-то старушка копалась у крыльца. В несколько прыжков Саша очутился возле нее и глухим от волнения голосом быстро спросил:

— Здесь немцы или наши?

Старушка обернулась, охнула и присела — этот залитый кровью коренастый детина в кожаном шлеме с разбитыми очками был страшен. Но тут она вспомнила только что закончившийся воздушный бой и поняла, кто перед ней. Глаза ее потеплели, и она сказала:

— Наши, сынку, пока наши.

Покрышкин с облегчением вздохнул и попросил ведро воды и чистое полотенце. Ахая и причитая, старушка помогла ему промыть глаз. К счастью, осколки стекла не повредили глазного яблока, только веки и висок были сильно изрезаны. Разорвав полотенце, старуха тщательно забинтовала Покрышкину голову.

Саша вернулся к самолету и осмотрел его. Он нашел, что после небольшого ремонта самолет можно было бы вернуть в строй. Но как эвакуировать машину? Мимо подбитого «МИГа» брели бойцы отходивших на юг пехотных частей. Они с тревогой говорили об окружении. Покрышкин знал, что слухи преувеличены, но обстановка действительно становилась очень серьезной, медлить было нельзя.

После полудня ему удалось найти командира стрелковой дивизии, готовившейся дать бой на промежуточном рубеже. Командир внимательно выслушал его, подумал и сказал:

— Даю вам двадцать человек и грузовик. Если сможете, погрузите самолет и уходите с ним. Не сможете — придется сжечь. Мы продержимся только до утра...

Немцы подходили все ближе. Теперь подобраться к самолету можно было только под покровом ночи. Когда стемнело, Покрышкин с пехотинцами подъехал на грузовике к беспомощно распластавшемуся на пашне «МИГу». Надо было поднять хотя бы метра на полтора его нос, чтобы выпустить шасси, а затем, прицепив за хвост, укатить в тыл.

Как ни бились бойцы, но оторвать от земли грузную, весившую более трех тонн машину не удавалось. А гул канонады нарастал, и все небо пестрело огнями разноцветных ракет.

— Придется, наверное, вам лишиться своей машины, товарищ летчик, — сочувственно сказал старшина, командовавший бойцами.

Покрышкина бросило в жар. Как же он посмотрит в глаза командиру, товарищам, Грише Чувашкину? Ведь сейчас каждая машина на счету. Тем более «МИГ»! И он снова и снова старался сдвинуть машину с места...

Уже поздней ночью, когда, казалось, все надежды на спасение самолета рухнули, Покрышкина осенила счастливая мысль: а что, если лопатами подкопать землю под плоскостями, выпустить в эту яму шасси и потом выкатить самолет? Бойцы взялись за лопаты. И через два часа, на рассвете, провожаемый хлопками рвущихся мин, грузовик покатил в тыл, таща за собой подпрыгивающий на кочках самолет.

Обстановка за ночь еще больше изменилась к худшему: гитлеровцы вышли в тыл дивизии. Собрав все силы в кулак, пехотинцы прорвали кольцо, но впереди снова были немцы. Надо было опять и опять с боями пробиваться на юго-восток, чтобы соединиться со своими.

Дивизия вела бои по ночам, отсиживаясь днями в балках, чтобы не навлечь на себя удары вражеской авиации. Эти ночные бои, когда вся степь впереди, сзади и по сторонам озарялась мертвым пламенем ракет и дрожащими трассами пуль, надолго запомнились Покрышкину. Думал ли он, что ему придется стать пехотным командиром? Но вот к нему подходили пехотинцы и полушутя-полусерьезно говорили: «Ну, авиатор, веди нас, прокладывай дорогу!» И он со своим грузовиком выезжал вперед, собирал бронемашины, ставил их в голову колонны и, взяв полуавтомат и гранаты, вел бойцов, и они сметали с дороги немецкие заслоны.

Так добрались до Володарки. Полевой аэродром, с которого Саша начинал полет, окончившийся так печально, лежал немного в стороне, за лесом. Он свернул туда. Там все было пусто. Ветер играл пеплом сожженных документов. Здание мастерских взорвано, самолетов не видать...

Горькое чувство охватило Покрышкина: где и когда теперь он свидится со своими друзьями? И удастся ли вообще выбраться из этого проклятого окружения?..

А полк в это время находился уже на Таганрогском аэродроме. Изрядно потрепанный в многодневных непрерывных боях, он, по приказу командования, отходил для отдыха и пополнения в Ростов. На его место выдвигались авиационные части, прикрывавшие до этого Ростов от налетов немецких бомбардировщиков.

В полку все были встревожены исчезновением Саши Покрышкина. И летчики и техники успели полюбить этого большого и сильного упрямца. Он снискал всеобщее уважение своей настойчивостью, стремлением довести до конца всякое начатое дело и неустанной изобретательностью. Правда, некоторым не по душе была его сухость, которую люди, плохо знавшие Покрышкина, могли принять за неуживчивость; он не сразу сходился с людьми — был самолюбив и не терпел, когда вдруг его похлопывали по плечу или начинали подробно разъяснять какие-нибудь популярные вещи, которые сам он хорошо знал.

Особенно много хлопот доставлял он некоторым политработникам, привыкшим работать по шаблону. Иногда, не зная о том, что Покрышкин много читает и постоянно следит за литературой, они вдруг начинали втолковывать ему популярным языком то, что сам он изучил уже несколько лет тому назад. Покрышкин в таких случаях обрывал разговор, не желая тратить время попусту, и дело иногда доходило до скандала.

Зато уж если он сближался с человеком, то дружба эта была крепче стали. Саша готов был всем пожертвовать для товарища. И теперь, когда он так внезапно исчез, летчики вспоминали, как Саша уступил свой теплый комбинезон захворавшему Селиверстову, а сам полетел в рваном, как он, еще в мирное время, поколотил хвастуна, презрительно отозвавшегося об Атрашкевиче, как выхлопотал у командира отпуск технику, у которого стряслась дома беда.

Теперь наиболее ответственные разведывательные полеты поручались Пал Палычу Крюкову. Он привозил неутешительные вести: немцы, уже захватившие Мариуполь, рвались к Таганрогу.

Это были критические дни кампании 1941 года. Гитлеровцы бросили на карту все, что имели, чтобы добиться решающего успеха до наступления морозов. На севере был блокирован Ленинград. Под Москвой опытнейшие полководцы германских танковых армий Гудериан, Гот и Хюпнер упрямо пробивались к советской столице, стремясь зажать ее защитников в клещи. На юге соперничавший в славе с Гудерианом Клейст стремился любой ценой проложить своими танками путь к нефтяным богатствам Майкопа. В предвидении жестоких боев в горах Кавказа гитлеровское командование направило на Южный фронт специально обученный 49-й горно-стрелковый корпус Кюблера.

Противостоявшие фашистам на юге части Красной Армии были измотаны трехмесячными непрерывными боями. Правда, в Донбассе они пополнились за счет шахтеров и металлистов. Они отчаянно дрались за свои заводы и шахты, и гитлеровцы понесли здесь огромные потери. Но все-таки фашисты продвигались вперед, и вот уже смертельная угроза нависла над Таганрогом и Ростовом. Теперь надо было мобилизовать все силы для того, чтобы задержать врага на подступах к Северному Кавказу.

На фронте еще никто точно не знал, что на востоке спешно формируются новые армии, которые через каких-нибудь полтора месяца потрясут мир своими успехами под Москвой. Никто не догадывался, что уже не за горами поворотный момент всей этой страшной войны. Люди не рассуждали: если командование требует, чтобы вот эти усталые, истрепанные боями полки держали фронт против вдесятеро сильнейшего врага — значит, так нужно. И они продолжали яростно обороняться, отвоевывая самые драгоценные рубежи войны — рубежи времени.

На Таганрогском аэродроме Крюков, Фигичев, Селиверстов познакомились с летчиками 73-й авиадивизии, прибывшими им на смену, хорошо обученными молодыми ребятами. Правда, на вооружении у них были устарелые самолеты, но они не роптали. В боях над Ростовом эти летчики уже не раз встречались с гитлеровскими пилотами и довольно успешно отражали их атаки. Молодые командиры из 73-й авиадивизии с интересом расспрашивали фронтовиков из 55-го полка:

—  А как вы радио пользуетесь? Удается держать связь между самолетами? А как сопровождаете бомбардировщиков? Где принимаете их и до какой точки потом доводите?

Чувствовалось, что эти люди основательно готовились к предстоящим операциям. Они пришлись по сердцу Крюкову и его друзьям. И как ни устали летчики 55-го полка, как ни нуждались хотя бы в кратковременном отдыхе, они чувствовали себя прескверно при одной мысли, что вот в такой напряженный момент им, обстрелянным, накопившим боевой опыт, приходится перелетать в тыл в то время, как молодые будут продолжать вести бой. Крюков даже попытался похлопотать: нельзя ли остаться в Таганроге с 73-й авиадивизией. Он подошел к командиру дивизии и немного неуклюже, но с чувством заговорил:

—  Извините, конечно, но, честное слово, как-то неудобно получается: вы вот — сюда, а мы — на восток... Прямо скандал! Может быть, вы там, вверху, за нас замолвите словечко: так, мол, и так — есть еще в 55-м полку люди, давайте и их на передний край. Вот бы и повоевали вместе?

—  Мир тесен, товарищ старший лейтенант, но, может быть, еще и встретимся, — ответил, улыбаясь, комдив. — А начальству, знаете, виднее. Это уж пусть оно само решает, кого куда!

Он откашлялся и протянул руку Пал Палычу. Самолеты 55-го полка потянулись на восток, а 73-я дивизия стала обживать аэродром. Теперь она была единственным полноправным его хозяином, основной военной силой Таганрога, — подступы к городу прикрывали жидкие, сильно поредевшие за последнюю неделю цепи пехоты.

Командир собрал летчиков и объяснил им всю сложность обстановки. Надо было обрушить на немцев серию внезапных массированных штурмовых ударов, чтобы создать у них представление, будто бы здесь они наткнулись на мощный, неприступный оборонительный рубеж, надежно прикрытый с воздуха. Тогда Клейст на три-четыре дня зароется в землю, а тем временем с востока могут подойти наши свежие части.

И в тот же день эскадрилья за эскадрильей, полк за полком пошли на взлет. На аэродроме непрерывно хлопотали потные, раскрасневшиеся техники и оружейники, едва успевавшие питать горючим и боеприпасами этот невероятный конвейер. Над дорогами, идущими к Таганрогу, над полями, над степью непрерывно кружили группы по двенадцать-восемнадцать самолетов, и не было часа, когда в воздухе не слышался бы свист бомб и треск авиапулеметов...

Уже встали до неба столбы дыма от горящих танков, уже расползлись по оврагам ищущие спасения от нежданной беды гитлеровские мотоколонны, уже сотни солдат в темно-зеленых пыльных мундирах замертво распластались на полях, а самолеты с красными звездами на плоскостях все шли и шли, и ошалевшим гитлеровцам казалось, что им нет конца.

Только ночью они несколько пришли в себя и начали осторожно выдвигать вперед разведывательные отряды. Все еще находясь под психологическим воздействием дневных налетов, разведчики вели себя пугливо и поворачивали назад при первых же встречах с нашим немногочисленным охранением.

На Таганрогском аэродроме никто не спал. Комдив нервно ходил по просторному блиндажу, прислушиваясь к ружейно-пулеметной перестрелке то нараставшей, то затихавшей. Кто-кто, а он-то уж наверняка знал, что стоит сейчас немцам сунуть к Таганрогу мощный танковый кулак — и через полчаса танки ворвутся на аэродром и подавят самолеты. Тогда — катастрофа...

Он поднялся из блиндажа и обошел летное поле. Повсюду, как и было приказано, сидели в наскоро отрытых окопах, бодрствуя всю ночь, техники и оружейники с противотанковыми гранатами и бутылками с горючей жидкостью. Спать разрешалось только летчикам.

После полуночи в блиндаже раздался тревожный телефонный звонок: на правом фланге послышался шум танков. Командир дивизии приказал усилить дозоры, внимательно наблюдать, огня не открывать, пока танки не подойдут вплотную. Когда же подойдут, забросать их гранатами.

Танки двигались медленно, неуклюже маневрируя в кромешной мгле. Время от времени они останавливались, и танкисты напряженно прислушивались. Мертвое молчание русских пугало их больше, чем самый сильный обстрел. Гитлеровцы не допускали и мысли о том, что Таганрог, который вчера днем так яростно обороняла авиация, сейчас почти без защиты. И вдруг из темноты донесся скрежет и скрип разворачивающихся танков — разведчики повернули на север.

Командир с облегчением вздохнул и вытер пот платком: это было спасение. Он взглянул на часы. Близился рассвет.

— Теперь мы живем! — сказал он, обращаясь к телефонисту, сидевшему у порога с трубкой у уха. — Теперь живем!..

И через полчаса, едва посерел горизонт, на аэродроме взревели десятки моторов. 73-я авиационная дивизия начала еще один боевой день...

Невероятным напряжением всех сил наши части задержали немцев на подступах к Ростову. Генерал Клейст вынужден был снова запросить у главной квартиры фюрера подкрепления и начал перегруппировку своих частей, готовясь к новому удару: Берлин категорически требовал от него ключей столицы тихого Дона.

Ростов, израненный бомбами немецкой авиации, опоясанный валами наскоро сооруженных укреплений, оклеенный плакатами и воззваниями, приобрел фронтовой вид. По улицам проходили грузовые трамваи с пушками и боеприпасами. Проносились забрызганные грязью мотоциклисты в мягких матерчатых шлемах, проходили нестройным шагом колонны ополченцев с винтовками через плечо. На перекрестках студенты и домохозяйки строили баррикады. С вокзала один за другим уходили в тыл эшелоны, груженные заводским оборудованием, и санитарные поезда.

С Дона, мутного и сердитого, дул пронизывающий ветер. Холодное, закрытое тучами небо роняло на город хлопья мокрого снега. Как-то сразу стало сыро, тоскливо и неуютно. Люди перестали улыбаться, перестали шутить и даже разговаривали теперь негромко, словно боясь пропустить что-то особенно важное и значительное.

В один из этих серых октябрьских дней сержант Андрей Труд, приехавший по служебным делам в Ростов из села Султан-Салы, где теперь стоял полк, медленно брел по проспекту Буденного, уныло поглядывая по сторонам. Ему не приходилось раньше бывать в этом большом южном городе, но от товарищей он знал, что прежде тут жили шумно и весело. Стало досадно, что вот и сюда докатилась война. Невольно вспомнился родной Кривой Рог. Как далеко теперь до него, и приведется ли еще побывать дома! Теперь там хозяйничают фашисты. И в Киеве фашисты, и в Одессе фашисты, и под Москвой фашисты...

Андрей вздохнул — будучи по натуре человеком веселым, он не любил утруждать себя длинными рассуждениями, но что плохо, то плохо... В глубине души Труд сожалел, что родился позже своих товарищей и потому не успел научиться так же хорошо летать и драться, как они: ведь он только в 1940 году, всего за год до войны, окончил десятилетку. Хорошо им, отслужившим по пять-шесть лет в кадрах авиации, воевать с немецкими асами! А вот попробовали бы они влезть в его, Труда, шкуру...

Так, погруженный в свои думы, он брел по проспекту, машинально отшвыривая сапогом куски штукатурки и битое стекло. И вдруг рядом раздался удивительно знакомый глуховатый голос:

— Сержант! Что же это вы зазнались? Старшим положено честь отдавать.

Труд замер и вытянулся в струнку. Подняв глаза, он широко раскрыл их, зажмурился и снова открыл: не сон ли это? Перед ним стоял Покрышкин. Кожаное пальто Саши было исцарапано и изодрано, лицо заросло бородой, грязная, заскорузлая тряпка закрывала глаз, но это был он, Покрышкин, — человек, которого зачислили в список пропавших без вести. Прищурив здоровый глаз и улыбаясь своей несмелой улыбкой, которая всегда так неожиданно освещала его грубоватое, резко очерченное лицо, он разглядывал сержанта, радуясь, что нашел своего человека: значит, и полк где-то здесь, поблизости.

Ради этой встречи стоило две недели месить грязь Приазовья, драться в рукопашном бою, брести ночами наугад, ориентируясь по вспышкам выстрелов, ползать днем под пулями, тащить по проселкам тяжелый грузовик с самолетом на буксире и рисковать жизнью, разведывая путь на восток для колонны.

— Что ж ты на меня уставился? — Покрышкин еще шире улыбнулся, показывая ровные крепкие зубы. — Живой! Ей-богу, живой!

Они сели на первую попавшуюся скамейку, — Покрышкин смертельно устал, и у него подкашивались ноги. Где-то у моста через Дон стреляли зенитки, отражая очередной налет гитлеровских бомбардировщиков.

Труд все еще не мог опомниться и как завороженный глядел на Покрышкина, приоткрыв широкий рот. А Покрышкин говорил и говорил... Чувствовалось, что груз пережитого давит на него и он испытывает непреодолимую потребность сейчас же, сию минуту выложить все.

— Ну, вот... Подходим к железной дороге, — говорил он, — темнота! Колонна растянулась, машины буксуют. А немцы где-то здесь, близко: в воздухе трассирующие. Как светляки! Только и слышно: «Жик! Жик!» Двигаем вперед броневик. Постреляли— стихло. Теперь веду колонну по компасу, по расчету времени...

— Вроде как слепым полетом, в общем, — не утерпел Труд.

— Вот именно... Припоминаю: сейчас будет ветрозащитная посадка, а за ней дорога. Наверняка сейчас нам преподнесут сюрприз... Шлю двух бойцов в разведку. Ползали они, ползали, возвращаются: «Все тихо». Поехали... А на сердце у меня все-таки кошки скребут. Не может быть, чтобы немцы не воспользовались таким удобным рубежом! Так и есть! Ка-ак полоснут из посадки, — ночь мне днем показалась... Смотрю, у нас уже три машины горят... Крики, стоны, стрельба. «Ну, ладно, — думаю, — сочтемся! Дайте только мне «МИГа» оседлать! Сворачиваем в сторону, кое-как по пашне, по проселку, по кочкам...

Лицо Покрышкина искривила судорога, и Андрею сразу бросилось в глаза: как он постарел за эти две недели! Саша положил голову на огрубевшие ладони и глухо продолжал:

— Пока жив буду, не смогу забыть... Ты пойми: я же летчик, — соколами нас называют, черт бы меня побрал, а тут... хуже зайца! Как крыса... Только бы в щель проскочить!

— Успокойся, Саша, — встревоженно сказал Труд. — Ну, ведь кончилось же все это, кончилось!

— Нет, не кончилось, — упрямо возразил Покрышкин, стукнул кулаком по скамейке. — Не кончилось, а только начинается! Вот — жжет мне душу, воротит. Стыд горит во мне, — пойми ты... Куда зашли! Ты только посмотри, куда зашли: к Дону, к Кавказу прижали нас... Вы ведь ни черта не видели из того, что мне пришлось повидать: с воздуха-то вся земля одинакова. А ты пройди-ка по ней пешком, отмерь-ка вот эти километры, да погляди то, что я повидал. Это не в газетах читать: там немцы сожгли деревню, там старика танками разорвали, там ребенка повесили. А я... я же все это своими глазами...

В его сухом, воспаленном глазу заиграл недобрый огонек, и Андрею на мгновение даже стало страшно, но Покрышкин вдруг улыбнулся и как-то буднично заметил:

— Ну ладно. Тебе же все равно пока этого не понять. Верно?

Он задумался, с минуту помолчал. Потом тихо сказал, как бы беседуя с самим собой:

— Вот здесь, пока брел от Запорожья, я и понял, что значит стать солдатом. Теперь я сам солдат, настоящий, не поддельный, девяносто шестой пробы. Ты говоришь, кончились мои мученья? Чепуха! Только начинаются. Я теперь все время это буду повторять... Пойми, победу мы выстрадаем, вымучим, она так просто нам не дастся, пойми это, дорогой Андрей! Мы трудные люди, — слишком добрые души у нас были до войны. Нас надо разозлить, распалить — вот тогда нам, как солдатам, цены не будет.

И, жестко улыбнувшись, он добавил:

— Ну, а гитлеровцы, кажется, все делают, чтобы мы были злы как дьяволы.

Он встал и медленно, вразвалку побрел дальше. Андрей молча поплелся за ним, обдумывая этот необычный долгий разговор. Да, эти две недели сильно изменили Покрышкина. К худшему или лучшему? Пожалуй, к лучшему. И Труд опять почувствовал себя несчастным: ведь вот везет же людям, попадают на самые горячие участки борьбы, видят самые яркие события войны! А он?... Мальчишка, щенок, которому нельзя доверить ни одного ответственного задания. Только один раз удачно попал бомбой по мосту, да и то случайно.

Андрей тихонько вздохнул, досадуя на свою молодость.

ТРУДНЫЕ ВРЕМЕНА

Покрышкину были очень рады в полку: все меньше оставалось в строю летчиков, сражавшихся с первого дня войны, и те, кто принял на себя первый вражеский удар, теперь были родные друг другу люди. Война длилась всего четыре месяца, но таких звали уже ветеранами: день шел за год в ту пору. Многие летчики были в госпиталях, другие сложили головы на дальнем пути от Прута к Дону. Вот и Сашу ждала еще одна горькая весть.

— А где же Кузьма Егорыч? — спросил он, когда кончились крепкие и грубоватые объятия, выкрики, похлопывание по плечам — все эти неуклюжие знаки внимания, которыми обычно знаменуется встреча людей, связанных хорошей мужской дружбой. — Кузьма Егорыч где?..

И сразу же люди насупились, примолкли, и Покрышкин все понял.

С того дня как Селиверстов похоронил в далекой теперь Фрунзовке их общего друга Дьяченко, он не находил себе места на земле; когда же Кузьма поднимался в воздух, его самолет сразу узнавали по стремительности и дерзости маневра. Он бросался без оглядки, на немецкие самолеты, не задумываясь о соотношении сил, и дрался со столь неистовой и ошеломляющей яростью, что даже Валя Фигичев, его ближайший друг и такой же бесстрашный летчик, недоуменно пожимал плечами.

Уже сто пятьдесят боевых вылетов провел Селиверстов и сбил одиннадцать самолетов — по тем временам это был огромный счет. Друзья говорили ему: «Не психуй! Побереги себя хоть немного». Кузьма Егорыч сухо отвечал: «А Дьяченко берегся?» И в очередном бою опять устремлялся в самую гущу немецких самолетов, не заботясь, прикрыт ли его самолет сзади.

И вот 15 октября Селиверстов вылетел в полет, которому суждено было стать последним; он искал старшего лейтенанта Ивачева и сержанта Деньгуба, которые накануне пропали без вести. Ивачев был другом Кузьмы Егорыча. Этот тридцатилетний летчик, спокойный и умный татарин, по праву считался одним из лучших истребителей. Особую популярность в полку он приобрел после памятного дня 23 июля, когда десятка «МИГов» трижды прорывалась сквозь ураганный зенитный огонь к аэродрому в Бельцах, расстреливая в упор немецкие самолеты, стоявшие на земле. Тогда, после гибели Соколова, учителя Покрышкина, он возглавил группу и блестяще завершил начатую операцию. Сержант Деньгуб, приятель Андрея Труда, еще совсем молодой пилот, шел ведомым у Ивачева. Они должны были произвести разведку и не вернулись.

— Найду, — хмуро сказал Кузьма Егорович. — Хоть след их разыщу!

И он ушел в полет. Ушел один, на стареньком курносом «ишаке», — все «МИГи» были в ремонте. Шел — и тоже не вернулся. Только на другой день 8 полк позвонили из пехотной части и рассказали, что произошло. Над передним краем большая группа «мессершмиттов» насела на два советских истребителя устарелой конструкции. В этот момент на горизонте появился «И-16». С ревом он пронесся над землей и стал набирать высоту, спеша на выручку товарищам.

Фашистов было много, и самолеты их по качеству превосходили советские. Геройская, но безнадежная схватка продолжалась долгих двадцать минут, и пехотинцы следили за ней, с болью сознавая свое бессилие чем-либо помочь своим истребителям. Сначала загорелся один советский самолет, потом второй, а на исходе двадцатой минуты упал «И-16», сопротивлявшийся дольше всех.

Бойцы бросились к нему. Летчик был мертв. Из документов пехотинцы узнали его имя. Это был Кузьма Егорович Селиверстов. Командир 55-го полка примчался в своей легковой машине на передний край, бережно положил на сиденье мертвого комэска и привез его в Султан-Салы.

— Мы похоронили его здесь, у церкви, — сказал Фигичев Саше, — ровно двести метров строго на северо-восток... Если немцы и сюда прорвутся, они сравняют могилу. А нам над нею после войны памятник ставить. Ну и вот... Засекли ориентир.

Покрышкин тяжелой, медленной походкой побрел к церкви. У невысокого свежего холмика, аккуратно обложенного порыжевшим дерном, стояла скамеечка, сколоченная из неструганых досок. Грузно опустившись на нее, Саша машинально поправил повязку на лбу и долго глядел сухим, воспаленным глазом на холмик.

Свистел холодный октябрьский ветер. Грязные, клочковатые космы облаков цеплялись за крест колокольни. Чешуйчатая рябь покрывала широкие мутные лужи, — опоенная дождями донская земля не принимала больше влаги, и люди, как благодеяния, ждали морозов, которые сковали бы, наконец, раскисшие дороги. Серо, холодно, мрачно...

Саша сидел, сгорбившись, сняв шлем, и ветер трепал его темно-русые мягкие волосы. У него не было своего постоянного угла, полк был его семьей, друзья — самыми близкими на свете людьми. За эти страшные четыре месяца они почти все погибли. Нет Атрашкевича, нет Соколова, нет Дьяченко, а теперь вот и Селиверстова. Только Фигичев один и остался из компании, которая так дружно жила в Бельцах...

Что же дальше? Ясно одно: эта война совсем не похожа на все то, что представляли, себе когда-то Саша и его друзья. Она будет еще долгой, очень долгой. Конечно, все кончится тем, что фашистов прогонят прочь, — в этом Саша был твердо убежден: иначе не стоило бы жить. Но впереди самое трудное: надо найти в себе силы и выдержку для долгой борьбы, выработать умение хладнокровно, без потери самообладания принимать вот такие утраты, как эта, может быть, даже иногда сохранять вид каменного, бесчувственного человека, что бы ни творилось у тебя на душе. Не давать себе никакой поблажки, не жалеть себя, всегда и везде держаться!

И еще: надо, чтобы молодежь быстрее входила в общую семью. Ведь именно ей придется вести решающие бои. И кому, как не Покрышкину, Фигичеву, учить, натаскивать эту молодежь? Разве каких-нибудь несколько лет назад сам Покрышкин не был таким же зеленым юнцом в авиации, хоть лет ему было больше? Сегодня это сержанты, а завтра, быть может, они обставят и тебя самого. Нельзя, ни в коем случае нельзя делить полковую семью на старых и молодых!

И долго еще сидел Саша над могилой друга, как бы советуясь с ним. А вечером пришел к командиру полка и попросил:

—  Пока нет активной боевой работы, прикрепите меня к сержантам, хочу кое-чему их еще подучить.

Майор Иванов охотно согласился.

—  Возьмите «Ути-4»[1] и перебирайтесь с молодежью в Зерноград, — сказал командир, — там в мастерских ремонтируют для нас одиннадцать «МИГов». Девять перегоните сюда, а пару оставьте себе — будете выпускать на них сержантов.

Лет за десять до начала войны Зерноград приобрел огромную славу не только в СССР, но и за границей. Здесь, в широких степях Задонья, была создана первая в мире гигантская «фабрика зерна». Советские люди на практике осуществляли идею создания мощных механизированных зерновых хозяйств. Тогда-то и вырос этот поселок — с мастерскими совхоза, с научно-исследовательскими лабораториями, с просторными общежитиями и клубами. Покрышкин не раз видел Зерноград на снимках в журналах, на экране кино, мечтал побывать там, но, конечно, ему и в голову не приходило, что когда-нибудь придется воевать в этих местах.

Теперь в Зернограде разместились работники полевых авиационных мастерских, перебравшиеся сюда из-под Мариуполя. На рыжем, щетинистом и колючем поле был разбит аэродром. Еще неделю назад им пользовалась авиационная школа; теперь он переходил в ведение Покрышкина. В поселке было пустынно и как-то неуютно — совхоз эвакуировался, многие дома были заброшены, и от этого запустения как-то нехорошо было на душе.

Стояла пасмурная, туманная погода. Но Покрышкин знал, что время не терпит, и потому, невзирая на плохую видимость, упрямо возил своих учеников на двухместном учебно-тренировочном истребителе, приучая к скоростной посадке. Он никогда не работал инструктором, и преподавательского опыта у него не было. Однако он так подробно и обстоятельно рассказывал сержантам об особенностях полета на скоростном истребителе, так наглядно показывал им, как надо управлять этой машиной, что Труд, Никитин и другие его ученики быстро осваивали ее, и уже через несколько дней Покрышкин рискнул доверить Труду «МИГ».

Андрей волновался перед первым вылетом, но делал беззаботный и даже несколько небрежный вид: всеми силами старался показать сверстникам, что после памятных вылетов у Днепра ему все нипочем. Это коробило Покрышкина, и он, отозвав Труда в сторонку, поругал его, хотя в глубине души верил, что из этого парня будет толк: он прекрасно видел землю, остро реагировал на каждое чуть заметное отклонение машины, управлял ею решительно, властно.

Выпуская Труда в самостоятельный полет, Покрышкин строго сказал:

— Взлет и посадка нормально, высота по кругу — сто пятьдесят метров. Выше не лезь — влипнешь в облака. Шасси не убирай. Ясно? И чтобы никаких фокусов... Пошел!

Андрей кивнул, закрыл фонарь и дал газ. «МИГ» побежал все быстрее, поднимая хвост. Ударившись раза два колесами о землю, что заставило Покрышкина поморщиться, Андрей оторвал самолет от земли и стал набирать высоту. Глядя опытным глазом на «МИГ», Покрышкин понимал, какая внутренняя борьба идет сейчас в душе Андрея: ему нестерпимо хочется уйти вверх «горкой», чтобы попробовать силу мотора, а заодно блеснуть перед приятелями техникой пилотирования. Вот уже нос машины чуть-чуть полез кверху. Но тут же Труд выравнивает ее. Он знает, что щегольство не приведет к добру: как бы этот строгий Покрышкин не отстранил от полетов.

Саша улыбается, представляет, какую горестную гримасу состроил сейчас Труд. Разворот... Самолет идет под самым облаком, сеющим унылый и холодный дождик. Саша мрачнеет: зальет козырек — плохо придется на посадке. А Труда, видимо, так и подмывает нырнуть в облако. Самолет чуть качнулся... Но нет, опять все нормально.

Близится посадка. Теперь Покрышкин — весь внимание. Тяжелый «МИГ» быстро проваливается к земле. «Подтяни, подтяни же!» — шепчет Саша, словно Труд может услышать. Андрей вовремя спохватывается и дает газ. Так... Покрышкин облегченно вздыхает, но тут же снова хмурится: Труд разогнал самолет, и теперь ему придется садиться на повышенной скорости. «МИГ» летит уже над самой землей, его несет, несет, словно он внезапно потерял вес. «Определенно промажет!» — ворчит Покрышкин. Хорошо еще, что впереди ни ям, ни канав.

Труду явно не хочется уйти на второй круг. Это сердит Покрышкина. Однако в последние мгновения Труд действует умело: он грамотно сажает самолет, терпеливо выждав, пока погаснет скорость, и вот «МИГ», чуть-чуть опустив хвост, чиркает сразу тремя точками о землю и катится по полю. Глаза у Покрышкина зажигаются, и Данила Никитин, неразлучный друг Андрея, украдкой наблюдавший за старшим лейтенантом, готов биться об заклад, что командир похвалит Труда. Но Покрышкин неторопливо, с каменным лицом подходит к подрулившему самолету, ждет, пока Труд доложит о полете, и строго говорит:

—  Слабак!

Эта уничтожающая оценка, произведенная Покрышкиным от слово «слабо», всегда приводит учеников в уныние: человек, получивший ее, обычно отстраняется от полетов.

—  Слабак! — повторяет он. — Разве так рассчитывают? Это ведь «МИГ», а не «чайка». Сколько раз надо повторять? И потом: для чего выкладывают «Т» на аэродроме? Специально для того, чтобы садиться в километре от него?

Весь красный Труд что-то бормочет, стараясь оправдаться. Ему уже ясно, что сегодня он позорно провалился и... Но тут Покрышкин вдруг приказывает:

—  Давай-ка еще раз...

И неожиданная улыбка появляется у него на губах. Не так-то легко войти в роль строгого инструктора, черт побери, а как истребителю ему все-таки понравилась смелая, уверенная и четкая посадка Труда, хотя и далеко от посадочного знака. Спохватившись, Покрышкин снова хмурится:

—  Только смотри — расчет...

Так в трудах, волнениях и хлопотах прошли две недели. Жизнь шла размеренно, буднично. И однажды, вдруг оглянувшись на прожитое, Покрышкин с едкой иронией заметил, что так, чего доброго, он может незаметно для самого себя войти в роль штатного инструктора летной школы. Но тут же, взглянув на себя со стороны, — он это обычно делал для самокритики, — Саша не без удовлетворения отметил: здоров, спокоен, в общем — опять можно воевать. Повязку он уже снял: глаз видел хорошо...

Покрышкин стал чаще летать в полк. Он прекрасно понимал, что затишье вот-вот кончится, немцы возобновят наступление. Полк стоял в эти дни в Новошахтинске, маленьком горняцком городке. Новых самолетов майор Иванов не получал, но зато удалось за это время починить, подлатать, привести в порядок старые. Люди были готовы к бою. Даже сержанты, которых Покрышкин с утра до вечера муштровал в Зернограде, чувствовали себя уверенно. Каждый из них совершил уже по двенадцати самостоятельных полетов на «МИГе», и командир полка был доволен расторопностью старшего лейтенанта: ведь в его распоряжении были всего две старенькие машины, и погода к тому же стояла нелетная.

Вечером 6 ноября молодежь по обыкновению собралась у Покрышкина; шел обычный долгий сумеречный разговор о полетах, о разных случаях из летной жизни, о смешных приключениях. Сержанты любили эти длинные вечера. Собравшись у печурки, они садились теснее и просили старшего лейтенанта рассказать что-нибудь интересное. Покрышкин — неважный рассказчик, но повидать и узнать он успел в жизни многое, рассказывать было о чем. Темы для бесед он выбирал самые неожиданные: то говорил о приемах бокса и о том, как ловко ему удалось девять лет назад нокаутировать одного навязчивого мальчишку в Новосибирске; то толковал, как в 1939 году ездил из Качи в Севастополь и осматривал панораму; то вдруг начинал рассказывать, какое удивительное и страшное ущелье имеется за Хостой, где когда-то довелось отдыхать...

И вдруг в разгаре беседы Никитин тяжело вздохнул и сказал:

—  А все-таки свинство, что у нас нет приемника. Живем, как в лесу: ни радио, ни газет. Вот бы сейчас Москву послушать, а?

Люди сразу притихли: как же можно было забыть, что сегодня 6 ноября? Хорошо тем, кто в полку: у них ведь мощный радиоприемник.

—  Наверное, сейчас бомбят, сволочи! — с сердцем высказал Труд.

И все поняли, о чем идет речь: конечно, немцы обязательно постараются испортить праздник москвичам бомбежкой.

—  Ну, положим, это не такое простое дело сейчас — бомбить Москву, — возразил Покрышкин. — Им дешевле обошлось бы прямо на земле, еще до взлета, жечь свои «юнкерсы»: летчики остались бы целыми. Но праздник Москве, конечно, не в праздник.

Он вспомнил затемненные улицы столицы, безлюдные тротуары, баррикады на перекрестках, вспышки зенитных разрывов в небе, и беспокойное чувство овладело им. Тяжко было вспоминать всякий раз, что немцы — у ворот Москвы. А тут еще загалдели сержанты, наперебой вспоминая, кто как встречал праздник в прошлом году, где какие были вечера, как прекрасно были иллюминованы города, какие балы устраивались на площадях, на каких пирушках кто гулял...

—  Хватит! — сказал вдруг резко Покрышкин. — С вами в самом деле в детство впадешь. Надо было хоть с мастерскими связаться, что ли? Наверняка у них праздничный вечер был. А мы тут... Как медвежата в берлоге, как дикари, честное слово! Объявляю на завтра торжественный вечер. Ясно?

И он приказал технику приготовить на утро «Ути-4» к полету, решил слетать с утра пораньше в полк посоветоваться. Ему приходилось многое делать в жизни, но в роли организатора торжественного вечера он выступал в первый раз.

Утром, как назло, сел промозглый туман. Его едкие, тяжелые белесые волны без конца плыли над летным полем, сырость пронизывала до костей, даже меховой комбинезон не спасал от холода. Лететь в такую погоду было неблагоразумно. Но упрямство Покрышкина взяло верх, и он взлетел. С трудом добравшись до Новошахтинска, Саша кое-как разыскал в густой мгле посадочную полосу и сел. Поеживаясь, отряхивая снятым шлемом осевшие на комбинезоне капли влаги и стуча бурками, Покрышкин вошел в помещение командного пункта. И сразу же к нему бросился с умоляющим лицом начальник связи.

—  Ради бога... тс-с-с!.. — прошептал он и указал пальцем на приемник.

Саша, подняв глаза, увидел, что в помещении полно людей, жадно прислушивавшихся к неровному, глухому шуму, напоминавшему рокот далекого прибоя, — этот шум доносился из репродуктора. Он присел рядом с Крюковым и тоже стал слушать.

Вдруг чей-то голос явственно сказал:

—  Торжественное заседание, посвященное двадцать четвертой годовщине Великой Октябрьской социалистической революции, объявляется открытым...

Крюков жарко зашептал на ухо Саше:

—  Это запись на пленке... Заседание, оказывается, вчера вечером было... А сегодня на Красной площади был парад.

—  Парад? На Красной площади? — изумился Покрышкин.

—  Ну да. Парад!..

Все зашикали на Крюкова и Покрышкина. Пал Палыч осекся.

Покрышкин даже покраснел от волнения и весь взъерошился. Все это было так неожиданно и так радостно: и то, что состоялось торжественное заседание в честь годовщины Октября в Москве, хотя фронт у самых ее стен, и то, что даже традиционный парад на Красной площади тоже состоялся назло всем чертям! На душе стало теплее: Москва держится, Москва борется! Значит, все будет в порядке, как бы тяжело ни приходилось теперь.

Девятого ноября полк перелетел в станицу Ново-Золотовскую, широко раскинувшуюся на берегу Дона, там, где в него впадает Северный Донец: затишье кончилось, битва за Ростов и Дон возобновилась с новой силой. В этот же день в Ново-Золотовскую перебрались и сержанты. Один «МИГ» Покрышкин привел сам, второй доверил Труду. Андрей был очень польщен этим, но вскоре опять приуныл: машин становилось все меньше, и на-боевые задания летали лишь самые опытные летчики.

Работу истребителей сильно затрудняли морозы и вьюги. Особенно тяжело доставалось техникам: изношенные, много раз бывавшие в боях самолеты часто выходили из строя, их приходилось без конца чинить на ветру, под открытым небом. Летать же надо было каждый день: полк нес разведывательную службу.

Чаще всего на старт выруливал бурый, весь заплатанный «МИГ» с большой единицей на хвосте. Его обслуживал техник Вахненко — усталый, измученный бессонницей человек, про которого говорили, что по упорству он ровня Покрышкину. «Единицу», как звали в просторечии этот «МИГ», Вахненко принял еще тогда, когда Саша и его друзья пригнали из Москвы новые самолеты. В те дни на «единице» летал Морозов. Потом, в разгаре битвы за Таврию, сломалась в моторе шестеренка. Немцы стремительно продвигались вперед. Полк отходил на восток. Как быть с самолетом? Вахненко прицепил его к грузовику и повез в Геническ, рассчитывая там найти запасную деталь. В Геническе поиски его не увенчались успехом. Немцы были близко. Ходили слухи, что пути на восток уже перерезаны. Вахненко все же потащил самолет дальше — в Володарку. Здесь ему удалось, наконец, разыскать шестеренку. «МИГ» ожил, и Покрышкин перегнал его в Астраханку. Это было как нельзя более кстати: машин в полку не хватало, и теперь на «единице» летали по очереди Фигичев, Барышников и Паскеев.

Вскоре мотор опять сдал. Упрямый Вахненко снова стал искать, где бы отремонтировать его. Так со своим самолетом он протащился через все Приазовье, терпя всяческие мытарства и не раз подвергаясь опасности быть отрезанным от своих. Он побывал в Обрыве, в Таганроге, в Ростове, в Злодейской и, наконец, в Аксае разыскал-таки новый мотор. Сейчас самолет снова был в строю, и летчики готовы были на руках носить вечно замасленного, обмороженного техника.

Оставался в строю и «МИГ» с голубой цифрой «5» на хвосте. «Голубую пятерку» обслуживал Гриша Чувашкин — тот самый техник, который когда-то провожал Покрышкина в полет к Запорожью. Этот «МИГ» был из той же партии, что и «единица». Он так же часто требовал ремонта, и Гриша после каждого полета долго возился у машины, проклиная войну и стылый металл, прихватывавший пальцы.

Летать приходилось в любую погоду. В снегопаде и тумане исчезал горизонт, занесенная снегом земля казалась мертвой белой пустыней, ориентироваться на местности было чрезвычайно трудно. К тому же машины обледеневали. И все-таки Крюков, Фигичев, Покрышкин продолжали делать свое дело. Воздушная разведка учила их точности, настойчивости и терпению. Летчики знали, что сведения, которые они доставляют, необычайно важны командованию.

Обстановка на фронте оставалась сложной. Перегруппировавшись и пополнившись, армии генералов Шведлера и Клейста яростно штурмовали нашу оборону, силясь завершить завоевание Донецкого угольного бассейна и завладеть Ростовом, — Шведлер и Клейст рассчитывали разместить там свои войска на зимние квартиры.

Все атаки противника с запада и со стороны Новошахтинска потерпели неудачу. Тогда Клейст, выбрав новое, более удобное по условиям местности направление, бросил на Ростов свою 1-ю танковую армию. Танки прорвались к городу. Защитники Ростова упорно продолжали борьбу на улицах, встречая атакующие танки огнем пушек и противотанковых ружей. Но войска Клейста располагали огромным численным перевесом, и им удалось, потеряв пятьдесят пять танков и несколько тысяч солдат и офицеров, овладеть Ростовом. Это произошло 21 ноября.

Гитлеровцы поспешили широко разрекламировать свой успех. Однако очень скоро им пришлось пожалеть об этом: общая обстановка на Южном фронте складывалась уже не в пользу Клейста и Шведлера.

Еще до того, как фашистские танки ворвались в Ростов, советские войска, совершив перегруппировку, предприняли контрнаступление, нанося удары во фланги и в тыл гитлеровцам. Правда, техники и людской силы все еще не хватало и наступление развивалось медленно, поэтому предотвратить захват Ростова не удалось. Но разведчики, постоянно летавшие над полем боя, отчетливо видели, что происходит что-то необычное. Покрышкин вспоминал контрудар, нанесенный летом под Мелитополем. Тогда наши войска тоже наступали, тоже громили фашистов и отбирали у них обратно деревни и железнодорожные станции, но силенок у нас совсем было мало, и успех не мог быть прочным. А сейчас... Сейчас развертывалась операция крупного масштаба, в которой участвовало несколько армий: 37-я, сформированная из дивизий, выведенных в резерв с Юго-Западного и Южного фронтов, 9-я, прошедшая долгий и трудный путь от Прута до Дона, 18-я и 56-я отдельная.

Это крупное наступление было начато 17 ноября — одновременно с наступлением гитлеровцев на Ростов. Вначале удар был нанесен по группировке генерала Шведлера, занявшей наспех подготовленную оборону в Донбассе. Здесь советским войскам противостояли 49-й горнострелковый корпус Кюблера и итальянский экспедиционный корпус, поддержанные дивизией СС «Викинг» и 16-й танковой дивизией из состава группы Клейста.

За четыре дня наши части продвинулись на шестьдесят километров. Промерзшая донецкая земля была усеяна трупами немцев и итальянцев, обгоревшими танками и разбитыми орудиями. Горьковатый запах пороха витал над полями сражений, и раскормленные, сытые вороны лениво перелетали от одной линии брошенных врагом траншей к другой. И хотя тем временем гитлеровцы ворвались в Ростов, настроение в их штабах было отнюдь не веселым.

Свыше десяти тысяч солдат и офицеров потерял Шведлер в эти дни. Наши войска захватили десятки танков, сотни автомобилей и орудий. Ошеломленные, ослепленные, обмороженные гитлеровцы попятились на запад и юго-запад, обнажая фланг группировки Клейста, цепко державшейся за Ростов.

Начинался второй этап операции. Части 37-й и 9-й армий поворачивали на юг, угрожая ударом в тыл Клейсту. Надо было ожидать, что старая хитрая лиса Клейст, шестидесятилетний генерал-полковник, награжденный железным крестом за успешные операции в Польше, Франции и на Балканах, попытается парировать этот удар. Но что именно он предпримет? Чтобы разгадать замысел гитлеровского генерала, требовалось узнать, где находится его основная танковая группировка, которую он держал в кулаке. К сожалению, обнаружить ее нашим разведчикам не удавалось: гитлеровцы искусно прятали свои танки, а погода, как назло, им благоприятствовала: стояли вьюжные туманные дни, которые в мирное время считались бы абсолютно нелетными. А ведь у гитлеровцев здесь двойное превосходство в танках, и если они удачно сманеврируют, вся наша операция будет поставлена под удар...

Покрышкина вдруг вызвали к генералу. Что это могло означать? Саша понял, что речь пойдет о каком-то особо ответственном задании, и он захватил с собой планшет с навигационным снаряжением.

—  Здравствуйте, капитан, — сказал генерал. — Поздравляю вас с новым званием.

Покрышкин выпрямился.

—  Служу Советскому Союзу!

Это было первое повышение в звании с самого начала войны.

—  И неплохо как будто бы служите! — заметил генерал, улыбнувшись и подумав, что пора бы, в сущности, и наградить этого летчика. — А сейчас вам предоставляется возможность еще раз доказать это. Подойдите-ка сюда поближе.

Глядя на карту, испещренную красными и синими стрелами, генерал задумался. Потом, помолчав, сказал:

—  Нам до зарезу нужно установить, наконец, куда же Клейст упрятал свои тринадцатую и четырнадцатую танковые дивизии. Они где-то здесь, близко. Пока игра идет втемную, мы можем ждать самых неожиданных сюрпризов. Вы должны помочь нам. Поищите танки вот здесь... здесь... и, пожалуй, еще вот здесь. Только хорошо ищите!

Покрышкин молча прикинул маршрут, подсчитал в уме расход горючего и сказал:

—  К полету готов, товарищ генерал. Вот только погода...

Генерал молча подал Покрышкину синоптический бюллетень? Синоптики не обещали улучшения. Проследив за разочарованным взглядом Покрышкина, генерал подошел к окну. На улице все было бело от снега, смешанного с туманом.

—  Ни черта не видать! — отрывисто сказал он. — Ни черта!.. А время не ждет. Ведь так, капитан?

Покрышкин отрапортовал:

—  Будет сделано, товарищ генерал! Разрешите исполнять?

—  Счастливый путь!

Взлетел Покрышкин на бурой «единице» техника Вахненко. Мотор работал ровно. Но погода ухудшалась с каждой минутой, и Покрышкин с трудом выдерживал маршрут, напрягая зрение, чтобы различить ориентиры. На крыльях оседал ледок. Саша низко вел «МИГ», вглядываясь в каждый предмет, выступавший над белой гладью.

Танков нигде не было. Земля молчала. Но именно это мертвое молчание вызывало у Покрышкина подозрение: фашисты не стреляли неспроста. Они наверняка притаились, чтобы не обнаружить себя! Но где танки, где?..

Время шло. Усталый, продрогший летчик упрямо кружил над степью, над деревнями, над лесными посадками, и нигде — ни следа крупных военных частей. Только однажды он увидел полузаметенный метелью след гусеницы, да одиночная машина мелькнула на дороге.

И в ту минуту, когда Покрышкин уже готов был отчаяться, он внезапно нашел то, что искал: в лощине у стогов сена и среди кустарников вырисовывались немецкие танки. И в то же мгновение грянули десятки пушечных выстрелов, огненные трассы потянулись к самолету: гитлеровцы поняли, что их обнаружили. Покрышкин, резко сманеврировав, ушел из-под огня, и через полчаса в штабе было принято его донесение. Наземные войска быстро совершили контрманевр и обрушились на танковые дивизии Клейста.

Теперь операция развертывалась стремительно. 27 ноября части 56-й отдельной армии, находившиеся за Доном, форсировали реку в таком месте, откуда Клейст никак не ждал удара. Выйдя на правый берег, они решительной атакой заняли станицу Аксайскую и, не давая противнику передышки, устремились к Ростову, достигли его окраин и завязали уличные бои.

Тем временем 37-я и 9-я армии, громя отборные эсэсовские части, подходили к Ростову с севера и северо-запада, угрожая армии Клейста полным окружением. Оставив в городе две дивизии и несколько пехотных полков, Клейст начал отводить часть своих сил к Таганрогу. Умелыми и дерзкими маневрами наши части обходили узлы сопротивления, внезапно преграждали путь отступавшим фашистам, атаковывали и били их на дорогах.

Гитлеровские части, оставшиеся в Ростове, оборонялись с неистовым остервенением — ведь это был первый за всю войну, начиная с 1939 года, случай, когда их гнали из крупного европейского города. На карту был поставлен престиж германского оружия. Понимая это, они цеплялись за каждую улицу. И все-таки им удалось продержаться в городе всего два дня.

В этих боях было нанесено поражение 14-й и 16-й немецким танковым дивизиям, 60-й мотодивизии, дивизии СС «Викинг». Кроме того, потерпели поражение 13-я танковая дивизия, дивизия СС «Адольф Гитлер», 76, 94 и 97-я пехотные дивизии группы генерала Шведлера.

Утром 29 ноября 1941 года Ростов был очищен от фашистских войск, и весть об этом разнеслась по всему миру. Через день 55-й истребительный полк перелетел в город Шахты — наши армии уходили вперед, и, чтобы быть ближе к переднему краю, надо было сменить аэродром. Впервые за всю войну самолеты перелетали не на восток, а на запад.

— Теперь не стыдно людям в глаза посмотреть! — говорил Покрышкину Фигичев. — А то прощаешься с хозяевами — не знаешь куда глаза девать. Хоть сквозь землю провались со стыда...

Все были рады первой большой победе над гитлеровцами. И все же не только Саша Покрышкин и его друзья, но и самые старшие из их начальников даже не подозревали, какую бурю вызвали в ставке Гитлера известия об этих успехах Советской Армии. Только два десятилетия спустя, когда он станет уже генерал-лейтенантом, Александр Иванович Покрышкин с интересом прочтет выдержки из дневника начальника генерального штаба сухопутных войск фашистской Германии генерала Гальдера, который будет к тому времени найден в гитлеровских архивах и опубликован в Москве.

Разумеется, Гальдер в то время делал эти записи тайно, только для себя, не подозревая, что они когда-нибудь станут достоянием его заклятых врагов — советских офицеров.

«Большое беспокойство, — озабоченно писал генерал Гальдер 30 ноября, на следующий день после освобождения Ростова советскими войсками, — вызвала сегодня обстановка на фронте группы армий «Юг»... Беспокойство касается 1-й танковой армии. Превосходящие силы противника атаковали ее новые оборонительные позиции, пытаясь охватить армию с флангов, и вынудили ее уже днем ввести в бой свой армейский резерв (14-ю танковую дивизию). Несмотря на это, нашим войскам не удалось избежать новых вклинений противника... Войска оказались вынуждены отойти еще дальше в тыл.

Это вызвало большое возбуждение (!) у фюрера. Он запретил отход армии на рубеж Таганрог — река Миус— река Бахмутовка и потребовал не допускать отхода западнее этого рубежа. При этом была высказана мысль о наступлении 17-й армии на Ворошиловград. Люди, — осторожно писал Гальдер, намекая на Гитлера, — не имеют никакого представления о состоянии наших войск и носятся со своими идеями в безвоздушном пространстве.

Главнокомандующий сухопутными войсками (генерал Браухич) был вызван к фюреру на 13.00. По-видимому, произошел более чем неприятный разговор, в течение которого говорил один фюрер. — Забыв об осторожности, Гальдер, обидевшийся за своего главнокомандующего, теперь уже открыто писал: — Он (Гитлер) осыпал главнокомандующего упреками и бранью и давал необдуманные (!) приказы.

Главнокомандующий, следуя желанию фюрера, к сожалению, отдал приказ не отходить одним скачком на вышеупомянутый рубеж. Фельдмаршал фон Рундштедт (командующий группой армий «Юг») ответил, что он не может выполнить этот приказ, и просил изменить приказ или освободить его от командования. Ввиду того, что фюрер оставил за собой право окончательного решения по этому вопросу, ответ Рундштедта был передан ему дословно...

Полковник Хойзингер (тот самый Хойзингер, который два десятилетия спустя будет пригрет американским военным командованием и сделан одной из самых главных фигур в антисоветском военном блоке НАТО. — Ю. Ж.) доложил об обстановке на фронте и положении группы армий «Юг». Происходили неоднократные переговоры по телефону с верховным главнокомандованием вооруженных сил...

В 2.00 1 декабря фюрер приказал фон Рундштедту сдать командование группой армий «Юг» и передать командование Рейхенау, который должен выполнить данный им (фюрером) приказ».

Гитлер бушевал, и послушные ему генералы не осмеливались перечить ему. Тот же Гальдер, прекрасно понимал, что разработанный Хойзингером «план Барбаросса», предусматривавший молниеносный захват Москвы и покорение Советского Союза, трещит по всем швам. В своем дневнике он еще 24 ноября, до ростовской катастрофы, коротко записал, что генерал-полковник Фромм в беседе с ним с глазу на глаз охарактеризовал общее военно-экономическое положение Германии как «падающую кривую» и что он «думает о необходимости мира». И все же Гальдер даже 1 декабря снова и снова требовал от фельдмаршала фон Бока, возглавлявшего группу «Центр», которая шла на Москву:

«Нужно попытаться разбить противника, бросив в бой все силы до последнего».

Свежеиспеченный командующий группой армий «Юг» генерал фон Рейхенау, также выслуживаясь перед Гитлером, заявил 1 декабря Гальдеру, что «возможный риск в операции он берет на себя» и «считает правильным приказ об удержании промежуточной позиции обороны, несмотря на то, что Клейст доложил мне, что его войска будут разбиты на этой промежуточной позиции».

Это было в 11 часов утра. А четыре с половиной часа спустя тот же фон Рейхенау позвонил по телефону Гальдеру и доложил, что позиции на участке, занимаемом отборной эсэсовской дивизией «Адольф Гитлер», уже прорваны советскими войсками, и попросил «дать ему разрешение на отход сегодня в ночь на рубеж по реке Миус». И Гальдер с горечью записал:

«Ему был разрешен такой отход. Итак, мы находимся там, где мы должны были находиться вчера. В жертву были принесены время и силы, и, кроме того, потерян фон Рундштедт. Состояние здоровья главнокомандующего сухопутными войсками из-за постоянных нервных переживаний и волнений опять пошатнулось».

Узнав о том, что и Рейхенау не удалось удержать указанную им линию обороны, Гитлер окончательно взбесился. Даже не известив главнокомандующего сухопутными войсками Браухича о своем решении, он тут же сел в самолет и полетел под Ростов, в 1-ю танковую армию Клейста, наводить порядок в войсках. Но там, где были бессильны его лучшие генералы, фюрер, конечно, не мог ничего поделать, и Гальдер не без скрытого ехидства отметил в своем дневнике 3-го декабря:

«Фюрер, находясь в группе армий «Юг», заявил командующему группой армий, что он и командование танковой армией невиновны в том, как развернулись события. Войска сражались исключительно упорно и смело. Он отдал целый ряд указаний в отношении проведения отдельных мероприятий».

Эх, если б знали наши летчики в те дни, что где-то здесь, рядом, в неописуемом хаосе отступления армии Клейста суетится осатанелый от горечи поражения Гитлер! С каким удовольствием они припечатали бы его своими бомбами к донской земле! Но об этом, повторяю, они узнают лишь много лет спустя, пока же Покрышкин и его друзья, охваченные великолепным настроением по поводу первого в их жизни большого наступления, успешно воюют в Донбассе.

А над Гитлером и его вооруженными силами нависает тень еще более грозной катастрофы. Командующие группами армий «Север» фон Лееб и «Центр» фон Бок шлют в ставку верховного главнокомандования все более панические донесения. Пока Гитлер, находящийся под Ростовом, требует от Браухича «возможно скорее» перебросить по железной дороге в армию Клейста сто пятьдесят шесть танков и приказывает «возможно скорее перейти в наступление» в Донбассе, советские войска наносят один за другим удары под Тихвином, потом под Ельцом и, наконец, под Москвой.

Гальдер едва успевает записывать в своем секретном дневнике новости —одну тревожнее другой:

«2 декабря. На фронте группы армий «Север»... противник готовится предпринять большое наступление... Создается впечатление, что командование группы армий не полностью осознает возможность такой угрозы в настоящее время.

3 декабря. В районе южнее Тима и Ельца обстановка обостряется. Нажим, оказываемый противником с направления Каширы, вынуждает 17-ю танковую дивизию к отходу. Противник атакует с востока, севера и запада... Окружение отдельных немецких частей.

4 декабря. Противник усилил сопротивление... В районе Ельца контратаки противника.

5 декабря. Гудериан решился на отвод своих войск от Тулы. Намеченное наступление 3-й и 4-й танковых групп должно быть отменено. Противник прорвал наш фронт в районе восточнее Калинина... Фон Бок сообщает: силы иссякли».

Советские войска уже начали свое мощное наступление под Москвой. Но Гитлер, вернувшийся из-под Ростова, все еще пребывает в упоении своими мнимыми подвигами. Он снова и снова требует послать Клейсту танки и начать наступление в Донбассе; пресмыкающиеся перед ним генералы вермахта поддакивают ему: «Все идет отлично!»

В дневнике Гальдер 6 декабря коротко записывает:

«Во второй половине дня был доклад фюрера. Он остановился на анализе соотношения сил. Превосходство над противником. Ближайшей задачей признается пополнение войск. В силе остаются ранее поставленные задачи. На фронте группы армий «Юг» — захват района излучины реки Донец как подготовительное мероприятие для захвата Майкопа. На фронте группы армий «Север» — ликвидация противника в районе Ладожского озера. Соединение с финнами — это задача, которая должна быть выполнена в течение этой зимы».

И здесь же рядом:

«Вечерние данные об обстановке: в результате наступления противника на северный фланг 3-й танковой группы создалась необходимость отвода наших войск, находящихся южнее Волжского водохранилища... Положение У Тихвина заслуживает самого серьезного внимания. Командиры корпусов считают, что обстановка очень серьезная».

Назавтра Гальдер записывает еще более горькие слова:

«События этого дня ужасающи и постыдны».

И, наконец, 8 декабря он признается наедине с собой, что планы вермахта потерпели крах и что отныне гитлеровская Германия стоит перед страшной перспективой:

«Если мы примем решение на отход, то мы потеряем при этом большое количество вооружения и материальной части. Но если противник начнет большое наступление, то последствия этого даже трудно сейчас предусмотреть. Следовательно, если мы не сможем создать резервы, то нам грозит опасность быть разбитыми...»

Пять дней спустя, 13 декабря, Покрышкин, Фигичев, Труд и другие летчики, собравшись тесным кружком на командном пункте у радиоприемника, внимательно слушали подробное сообщение Советского Информбюро о провале гитлеровского плана окружения и взятия Москвы. 13 танковых, 33 пехотных и 5 мотопехотных дивизий бросил Гитлер в бой, начав 16 ноября свое второе генеральное наступление на столицу. Потеряв свыше 85 тысяч солдат и офицеров, 1434 танка, 5 416 автомашин, сотни орудий, армии Гудериана, Гота и Хюпнера покатились на запад.

И хотя путь к победе оставался еще очень долгим, но отдаленный ее отблеск уже осенил подернутые изморозью знамена советских войск. У людей начало пробуждаться бодрящее сознание превосходства над противником, и сам ход мышления стал иным: теперь они думали о наступлении...

Девять дней спустя в полк пришел приказ о награждении отличившихся летчиков. Иванов, Лукашевич, Покрышкин и Карпович получили ордена Ленина, а Крюков — орден Красного Знамени. Говорили, что полк представляется к гвардейскому званию — в те дни уже создавалась советская гвардия. Год заканчивался хорошо. Вспоминая пережитое, Покрышкин признавался себе, что в июне и в июле трудно было даже мечтать о таких успехах: фашисты остановлены, фашисты пятятся, полк идет вперед!

В штабе Саша видел любопытную табличку, составленную командиром, — итог работы полка. С 22 июня летчики сделали 3 583 самолетовылетов и провели 40 воздушных боев. Они израсходовали 595290 патронов и 20 150 килограммов бомб. Полк уничтожил 82 немецких самолета, 33 танка, 379 автомобилей, 56 орудий, более 2 200 солдат и офицеров. За отличное ведение разведки в ходе ростовской операции полк получил благодарность Военного совета 9-й армии.

Покрышкину было приятно чувствовать, что и он сделал немало: на его личном счету записано 316 боевых вылетов, 26 воздушных боев, сбито 4 самолета. И все-таки Саша испытывал некоторую неудовлетворенность: желал чаще драться в воздухе. Хоть он и понимал, как важна воздушная разведка, хотелось самому каждый день настигать самолеты противника, и трудно было всякий раз заставлять себя уходить от встречи с «мессершмиттами», соблюдая инструкцию: разведчикам в бой не вступать.

— Неисправимый истребитель! — говорил, подшучивая над Сашей, Фигичев. Но тому было не до шуток...

Маленький шахтерский поселок Дарьевка жил в ту морозную зиму суровой жизнью. Все вокруг было мертво. Еще в августе остановили свой бег гигантские шкивы шахтных копров, погасли огни в кочегарках, застыли насосы, день и ночь гнавшие раньше на поверхность потоки рыжей подземной воды, остро пахнущей серой и колчеданом. Под эстакадами валялись измятые, ржавые вагонетки. Мрачные серые пирамиды отработанной породы высились, как надгробные памятники, над умершими шахтами.

Горняки ушли в армию, и теперь, когда немцев прогнали отсюда, восстанавливать шахты было трудно. Лишь старики, еще помнившие немецкого барона, которому в старину принадлежал этот рудник, да шахтерские жены с малыми детьми копались в неглубоких шурфах, которые раньше презрительно звали «мышеловками». Теперь «мышеловки» стали основным источником топлива. Люди работали молча, с натугой, зло, без звонких песен и соленых шуток, которыми славились когда-то острые на язык шахтеры. Недолго побыли фашисты в этих местах, но успели и здесь оставить свой страшный след...

Полк вел разведку на широком фронте. Он держал под контролем Таганрогское направление, просматривал с воздуха дороги, ведущие в район Донецка. Штаб помещался на шахте № 6, близ города Шахты, а подразделения были разбросаны по полевым аэродромам, довольно далеко одно от другого.

Эскадрилья, где была собрана молодежь, разместилась в Дарьевке, на ее окраине. Здесь были Андрей Труд и Даня Никитин, получившие, наконец, свое первое офицерское звание и необычайно гордившиеся малиновыми кубиками и золотыми кантами на петлицах, их ровесник Степан Супрун, черноволосый, плотный тавричанин, который до сих пор не мог забыть, как ему под Мелитополем довелось штурмовать свою родную Громовку, занятую немцами, и другие. Их водили обычно на разведку опытные истребители Лукашевич и Шульга.

Молодые разведчики летали все на тех же старых «И-16». Техники, среди которых был и Гриша Чувашкин, каждый вечер молча утаскивали израненные самолеты в мастерские, принадлежавшие раньше совхозу, раскрывали капоты, зажигали факелы и до утра возились, стараясь как можно дольше продлить век машин. Летчики знали, чего стоит техникам подготовка каждого боевого вылета, видели, с каким волнением и надеждой всякий раз провожают их взглядами одетые в грязное, замасленное тряпье шахтерские жены, и старались вкладывать всю душу в каждый полет.

Летать было нелегко. Приходилось уходить далеко в тыл врага, пробиваться сквозь густую завесу заградительного огня, ускользать от «мессершмиттов», которые стаями вились над железнодорожными узлами, прикрывая их от советских самолетов. Подвесив под плоскостями бомбы, Труд и Никитин забирались повыше, уходя от разрывов зенитной артиллерии, и пересекали фронт. Идя заданным маршрутом, они время от времени снижались, присматриваясь к тому, что делается на земле, и снова набирали высоту.

Когда рейс подходил к концу, разведчики заглядывали на гитлеровский аэродром близ Донецка, пересчитывали стоявшие там самолеты, пикировали, сбрасывали бомбы и, набрав на пикировании бешеную скорость, уходили на бреющем. Выскакивая, наконец, за свой передний край, Андрей вытирал перчаткой лоб: было жарко, словно после бани.

Пока что разведчикам везло. Ни один самолет ни разу не был подбит, хотя каждый полет был связан со смертельным риском: фашисты старались наглухо закрыть свои тылы от советских разведчиков и с каждым днем усиливали противовоздушную оборону. Но 13 марта приключилось несчастье: немецкий зенитный снаряд пробил мотор «МИГа», на котором летел Лукашевич, и разведчику пришлось совершить вынужденную посадку. Теперь в распоряжении отряда осталось всего три машины.

Больше всех был удручен Гриша Чувашкин, обслуживающий этот злосчастный самолет: мотор ведь был совсем новый, его достали с таким трудом только накануне. Грише удалось установить своеобразный рекорд: работая на морозе, он сменил мотор за десять часов. И вот все пошло прахом!

Поохав, он зацепил грузовиком подбитую машину за хвост, утянул ее в мастерские и снова начал колдовать над мотором — авось удастся его оживить. Дыша на красные, иззябшие руки, он в десятый раз осматривал перебитые, изломанные части, думая о том, как и чем их заменить.

Раздумья Гриши были прерваны каким-то шумом и криком. Он обернулся и увидел у входа молоденького оружейника.

— Да ты что, оглох, что ли? Зову, зову — молчит! Гвардейцы! Понимаешь, мы — гвардейцы... — И оружейник, перепрыгивая через груды деталей, ящиков и бидонов, подбежал к Грише и стал трясти его за плечи. — Гвардейцы, говорю! Ну... Прилетел Покрышкин, привез телеграмму Вершинина... Гвардейское звание! Пойдем, пойдем, сейчас читать будут!

Чувашкин понял. Они оба помчались в хату, где помещалась столовая разведчиков. За столом, накрытым старенькой клеенкой, сидел Покрышкин в меховой куртке, в унтах и шлеме с задранным ухом. Его окружали летчики, техники, мотористы. Положив на стол телеграмму текстом вниз, он говорил Лукашевичу:

—  А где же яства? Не вижу гвардейского шика! Ну-ка, живее, чтобы все было, как в лучших домах.

Сердитая повариха, стуча коваными сапогами, уже тащила чугун с вареной картошкой, миску с крупнонарезанным хлебом, моченые яблоки, связку тарани. Труд бережно поставил на стол заветную бутылку с разведенным спиртом, припасенную втайне для торжественного случая.

—  Банкет по всем правилам военно-полевого этикета, согласно традициям БАО[2], — сказал он, скорчив серьезную мину, и все дружно засмеялись.

Покрышкин вдруг встал и официальным тоном проговорил:

—  Попрошу всех товарищей пройти на командный пункт.

В просторной избе все выстроились и замерли по команде «смирно». Покрышкин оглядел знакомые лица.

—  Командир приказал мне сообщить, что с сегодняшнего дня наш полк гвардейский. Вот... — Саша не умел и не любил говорить речи и теперь решительно не знал, как быть дальше. — Вот... — повторил он. — Так что я думаю, всем понятно, что это значит и как теперь надо воевать... А самое главное написано вот здесь, в телеграмме командующего. — Он бережно развернул телеграфный бланк и стал медленно, с выражением читать:

«В соответствии с постановлением Президиума Верховного Совета Союза ССР Ставка Верховного Главного Командования приказывает: за проявленную отвагу в боях за Отечество с немецкими захватчиками, за стойкость, мужество, дисциплину и организованность, за героизм личного состава преобразовать 55-й истребительный авиационный полк в 16-й гвардейский истребительный полк.

Сердечно поздравляю весь личный состав полка с этой высокой честью. Уверен, что в дальнейшей борьбе с фашизмом ваш полк так же беспощадно, по-гвардейски будет громить врага до полного его уничтожения.

Быть гвардейцем — великая честь. Держите свою славу высоко. Пусть боевое гвардейское знамя вдохновляет вас на новые подвиги. Вперед, дорогие соколы!

Командующий Военно-Воздушными Силами Южного фронта генерал-майор авиации Вершинин».

—  Ясно? — неожиданно сурово спросил Покрышкин, сворачивая телеграмму. — Ну, вот... В общем командующий тут так говорит: если вы там, в Дарьевке, проморгаете хоть один немецкий эшелон, с вас три шкуры будет спущено. Ясно? Чтобы ни одна мышь к переднему краю без вашего ведома не проскочила! Вот какой теперь будет гвардейский разговор.

Ему льстила доверенная командиром полка роль вестника столь знаменательной новости, и он старался держаться возможно солиднее. Конечно, не мешало бы по такому случаю сказать настоящую громкую речь, — вот покойный Дьяченко, тот наверняка сумел бы блеснуть. Но ведь не каждому суждено быть оратором. И Саша, вздохнув, сказал вдруг сердито Лукашевичу:

—  Ну, что ж ты? Зови гостей к столу...

Обедали шумно, весело. Были тосты, песни. Труд осторожно обогнул стол, вышел на середину и отбил такую звонкую чечетку, что в окнах стекла задребезжали. Покрышкин сидел молча, думая о своем. И вдруг сказал Грише Чувашкину:

—  Выпьем-ка за руки техника!

Чувашкин конфузливо отдернул со стола свои распухшие, растрескавшиеся, пропитанные маслом и грязью руки.

—  Да, да, вот за эти самые, сто раз обмороженные и двести раз обожженные, дубленные бензином лапы! Думаешь, я забыл, как ты летом по всем совхозам возил бак от моего «МИГа» варить? Тут уже немцы на подходе, а ты с этим дырявым баком по дорогам колесишь!..

Гриша покраснел. Он и в самом деле тогда чуть не попал в окружение из-за этого бака. Заварить пробоину не удалось, но техники ухитрились накрепко залатать бак перкалем и эмалитом. С этой латкой «МИГ» и дожил до конца своих дней.

— Так вот, товарищи, — сказал, повысив голос Покрышкин, — я пью за руки техника, без которых не получили бы мы гвардейского знамени. Ясно? А тебя, Чувашкин, как только получим новые машины, я заберу в свой экипаж. Идет?

Гриша хотел было что-то ответить, но тут на противоположном конце стола опять затянули песню, и Покрышкин с досадой отмахнулся, — случайно ли, нет ли, но Даня Никитин завел любимую Сашину песню:

Коли, жить да любить.

Все печали растают,

Как тают весною снега...

Цвети, золотая,

Звени, золотая,

Моя дорогая тайга...

Саша погрустнел. Вспомнилась Сибирь, вспомнился Краснодар, где до войны молодые техники певали эту песню, усевшись на сочной зеленой траве у реки Кубани. И как-то обидно стало, что вот ему уже скоро тридцать лет, а за хлопотами и трудами своими он так и не успел устроить свою личную жизнь, и только мать в далеком Новосибирске помнит и поджидает его. А Никитин снова запевал:

И пусть не меня, а его за рекою

Любая минует гроза,

За то, что нигде не дают мне покоя

Его голубые глаза...

Песня плыла, звенела... И Саша, глядя на распевшуюся молодежь, немного ревниво и, пожалуй, даже завистливо думал о том, что вот они, Труд, Никитин, Супрун, кончат войну еще совсем молодыми и жизнь у них будет иная...

В конце апреля в Дарьевке собрался весь полк. Прибыло пополнение. Гвардейцы получили бесценный по тем временам дар: целую эскадрилью новеньких истребителей «Яковлев». Эти самолеты обладали более мощным мотором, чем «МИГи», меньшим весом, они могли развивать большую скорость на низких высотах и гораздо легче маневрировали.

Освоение «Яковлевых» было поручено Крюкову. Под его руководством группа пилотов на небольшом, но удобном аэродроме в тихом шахтерском поселке близ Ворошиловграда, училась летать и драться на новых машинах. Остальные летчики продолжали вести усиленную разведывательную службу и прикрывали свои войска от немецких разведчиков.

Скупая донецкая земля уже надела недолговечный праздничный наряд. Пока не вошло в силу злое летнее солнце, буйно зеленели травы, поспешно выгнал метелки пырей, потянулся к небу лисий хвост, медоносный донник спорил за место с клевером, а над всеми торжествовал колючий татарник, уверенно выбрасывавший свои большие жесткие листья. Засуетилась в траве живучая степная мелкота, засвистали суслики, запели жаворонки. На пригорках расцвели неяркие степные цветы, и тонкий медоносный аромат витал над степью.

Теперь летчики с утра до вечера дежурили у своих машин, замаскированных соломой и сеном. Утром 5 мая в ожидании полета Труд и Никитин, лежа на скирде, сочиняли новую песенку: Даня вспомнил лихой цыганский мотив, и им захотелось подготовить новый юмористический номер для самодеятельности. Песенка посвящалась описанию одной из встреч Никитина с немецкими истребителями. Два куплета уже были готовы, и Труд мурлыкал:

Как-то раз я над Харцызском

«Мессеров» двух повстречал...

Даня вмешивался и низким тоном выпевал припев:

Пушечный взгляд,

Желтый наряд!

Труд делал встревоженное лицо и продолжал:

«М-35»[3], тебя я умоляю, —

Подтяни хоть пять минут...

Авторитетно заявляю —

Сейчас я в хвост ему зайду...

—  Пойдет! — солидно сказал Даня. — Теперь надо сказать, как я делаю «горку», потом «иммельман» и с разворота...

—  Никитин, — послышалось вдруг снизу, — к командиру!

Даня кубарем скатился со скирды, бросив на ходу:

—  В общем ты там подумай...

«МИГ» Никитина взвился в воздух. Проводив его взглядом, Андрей стал думать над рифмой к слову «иммельман». Кроме слова «ранверсман», он ничего подобрать не мог, а «ранверсман» тут явно было ни при чем. Ему стало скучно, и вся затея потеряла интерес: мыслимое ли дело — описать воздушный бой в стихах? Хорошо было Пушкину: ни «мессершмиттов», ни автоматических пушек. Знай пиши про ядра да картечь!

Андрей вздохнул и поглядел на горизонт — пора бы уже Дане возвращаться. И вдруг он заметил нечто такое, что заставило его забыть обо всем на свете, кроме того, что в эту минуту происходило там, в небе. Со стороны переднего края летел, растопырив голенастые ноги, немецкий самолет «хейншель-126». Он шел со снижением, и за ним стлалась густая черная струйка дыма — гитлеровец перегрузил мотор, стремясь уйти от преследования. На него наседал «МИГ», не давая свернуть с прямой. Это был самолет Никитина. Видимо, он хотел заставить немецкого разведчика сесть на нашем аэродроме.

Летчики и техники, задрав головы, следили за маневрами товарища, восторженно приветствовали его криками и швыряли кверху шлемы. Но тут из облака вывалились три «мессершмитта», спеша на выручку своему разведчику.

—  Данька!.. «Мессы»! — завопил Труд, словно Никитин мог услышать его.

Но Никитин заметил опасность. Подойдя ближе к «хейншелю», он в упор прострочил его длинной очередью и круто развернулся навстречу «мессершмиттам», применяя свой любимый прием — лобовой удар. Это, видимо, удивило гитлеровцев. Они наверняка думали, что советский летчик постарается уйти от неравного боя. Развернувшись в стороны, «мессершмитты» снова нырнули в облака и, перегруппировавшись, выскочили сразу с трех направлений, стремясь зажать Никитина в клещи.

Но сделать это было не так просто: девять месяцев пребывания в полку не прошли для Никитина даром, и теперь он стал зрелым истребителем. Резко сманеврировав, он опять загнал двух немцев в облака, а третьего отколол и стал яростно клевать короткими, точными очередями. «Мессершмитт» задымился, окутался пламенем и огненным клубком свалился на землю.

Летчики зааплодировали, но тут же притихли: теперь Никитину приходилось туго: двум уцелевшим немецким истребителям удалось, наконец, подбить его машину. «МИГ» резко накренился и как-то неуверенно закачался.

—  Собьют, сволочи!.. — прошептал Труд, не отрывавший глаз от самолета своего товарища.

Никитину все же удалось развернуть свой самолет. Теперь он шел прямо в лоб на один из «мессершмиттов», не ведя огня: видимо, у него кончились боеприпасы. «Мессершмитт» не сворачивал; разгоряченный и злой от неудач, немецкий летчик не хотел уступить дорогу русскому.

—  Таран!.. Таран!.. — закричали летчики. И впрямь «МИГ», стремительно сблизившись с «мессершмиттом», ударил его плоскостью. Посыпались щепки, лохмотья перкаля, куски изуродованного металла. «Мессершмитт» падал отвесно — видимо, летчик потерял сознание. Никитин еще пытался выровнять свою искалеченную машину, — изуродованный, полуразбитый «МИГ» судорожно дергался в воздухе.

—  Прыгай! Горит! Прыгай же!.. — кричал Труд.

Мотор «МИГа» еще работал, и его рев, приближаясь и нарастая, заглушил все звуки. Еще рывок... Еще... Труд закрыл глаза. В ту же секунду послышались два взрыва, и сразу же все смолкло.

Летчики и техники, не разбирая дороги, прыгая через какие-то канавы и рытвины, бежали туда, где только что упал «МИГ». Ни у кого не было надежды, что Никитин останется жив: слишком силен был удар. Но все же люди безотчетно торопились, как это бывает всегда в таких случаях, — трудно разобраться в сумятице ощущений и трудно повиноваться голосу рассудка, когда у всех в представлении он, Данька, еще живой, подвижной, с хитроватой смешинкой в глазах, с недопетой песенкой. И вот...

Труд, задыхаясь от бега, чувствовал, что по щекам его катятся слезы. Размазывая их, он шмыгал носом, совсем как мальчишка, и, быть может, было что-то именно мальчишечье, детское в том остром отчаянии, которое охватило его. Андрей уже не был новичком на войне, он многое видел и пережил. Иногда он даже бравировал некоторой показной лихостью и равнодушием. Но сейчас все это куда-то ушло, и все увидели настоящего Труда — вчерашнего десятиклассника, парнишку из Криворожья.

У края неглубокой ямы, от которой шел острый запах гари, все остановились. Нигде не было видно ни щепы, ни куска металла — трехтонный «МИГ», врезавшись в рыхлую землю на полном газу, ушел на несколько метров вглубь, похоронив Никитина.

Сбегали за лопатами, начали рыть землю. Но Труд вдруг сказал:

— Не надо, ребята, его тревожить. Зачем? Пусть это и будет его могила...

Друзья оглянулись по сторонам. Широко расстилалась степь. В небе звенели жаворонки. Медвяный запах цветов настойчиво пробивался сквозь бензинный чад. И все молчаливо согласились с тем, что именно здесь и надо оставить навек Никитина.

А чтобы надолго сохранилась память о нем, чтобы знали люди, кто лежит здесь, в степи, техники придумали поставить ему самый лучший памятник: отгородили широкий участок степи вокруг могилы и ровными рядами посадили молодые деревья, да так, что с воздуха можно было прочесть «Н-и-к-и-т-и-н».

Покрышкина в эти дни в полку не было: командующий военно-воздушными силами поручил ему провести в Новочеркасске испытания трофейных «мессершмиттов». Там, на полевом аэродроме, он спокойно занялся новым для него, любопытным, но небезопасным делом.

Покрышкин на трофейной машине работал как бы за двоих: ставя себя на место советского летчика, мысленно атаковал немца и тут же требовал ответа от пилота «мессершмитта»: как тот будет реагировать на эту атаку? Потом Покрышкин заставлял воображаемых летчиков меняться местами. «Мессершмитт» нападал, а советский самолет оборонялся. Он вел этот допрос с пристрастием целыми часами, перекладывая машину из одного виража в другой, разгоняя ее и делая «горки» и боевые развороты, круто пикируя, выполняя фигуры вертикального маневра.

Постепенно Покрышкин распознавал все стороны поведения немецкого истребителя. Он видел, что перед ним хорошая, современная, сильная машина, но при всем том не столь всемогущая, как казалось некоторым летчикам в первые дни войны. И уж во всяком случае Саша не променял бы на нее новый советский скоростной самолет, который теперь был в его распоряжении. Он видел все слабые стороны «мессершмитта» и рвался в бой, чтобы снова помериться с ним силами.

Говоря по правде, у него был и гораздо более важный стимул, толкавший его побыстрее сразиться с противником: летом 1942 года ему предстояло сражаться уже коммунистом. Этой весной его приняли, наконец, в партию; и произошло это событие в небольшом шахтерском поселке Краснодон, который впоследствии вошел в историю: там разыгралась героическая трагедия «Молодой гвардии».

В своих записках «Крылья истребителя», которые выйдут в свет после войны, Покрышкин, вспоминая об этом, напишет:

«Кто знает, может быть, проходя по Краснодону, я не раз встречал и Олега Кошевого и всех его друзей — комсомольцев, не зная еше, какая непреодолимая сила была заключена в этих вихрастых пареньках и девушках с косичками, перевязанными ленточкой. Сколько раз потом, когда мы на фронте узнали о славных делах комсомольцев-краснодонцев, вспоминал я дни, проведенные в Краснодоне, стараясь воспроизвести в памяти все детали, которые могли бы дополнить, дорисовать образы героев-ребят, близких сердцу каждого советского человека.

Мне, может быть, особенно близки они еще и потому, что Краснодон для меня явился тем местом, где началась моя новая жизнь — жизнь члена Коммунистической партии. Партийный билет, врученный мне возле боевого самолета, — был документом, звавшим на новые боевые дела, документом, требовавшим новых, еще более целеустремленных усилий в борьбе за свободу и независимость нашей Родины. Это чувствовал я сам, эту мысль в теплых, проникновенных словах выразил и член нашего партийного бюро летчик Крюков, поздравивший меня с таким серьезным событием.

— Помни, Саша, — сказал он, — теперь ты не просто летчик. Теперь ты летчик-коммунист...

Свою роль коммуниста я понимал так: быть во всем впереди — в боях и в учебе. Моя преданность партии и советскому народу должна выражаться не только в личной отваге. Без этого, конечно, я бы не мог считать себя коммунистом. Мой партийный долг — не только быть храбрым и умелым, не только показывать личный пример в бою, но и вести за собой других-, воспитывать в них то боевое мастерство, которое в сочетании с жгучей ненавистью к врагу в конечном счете должно было принести победу»...

Но время для решающих воздушных сражений еще не пришло. Лишь в мае начали формироваться заново авиационные дивизии, призванные стать основными боевыми единицами.

22 мая 1942 года 16-й гвардейский полк включили в состав вновь созданной 216-й истребительной дивизии, командование которой принял Герой Советского Союза генерал-майор Владимир Илларионович Шевченко. Гвардейцы должны были стать ударной огневой силой дивизии: в подчинении у подполковника Иванова было двадцать восемь обстрелянных в боях летчиков. А всего в дивизии — шестьдесят четыре пилота. Не богато, но воевать все же можно.

После некоторого затишья бои разыгрались с новой силой. Уже 11 мая гитлеровцы перешли в наступление на Керченском полуострове. 12 мая начались кровопролитные бои на Харьковском направлении.

Саша Покрышкин часто склонялся над картой, задумываясь, как сложится новая военная кампания и какое место в ней будет отведено Южному фронту. Хотелось думать, что лето 1942 года будет совсем не таким, как лето прошлого года, и что линия фронта начнет, наконец, быстро передвигаться на запад. Хотелось бы!.. Но сводки с фронта, которые вначале порадовали Сашу и его друзей, снова становились тревожными.

После того как наши армии, начав наступление на Харьковском направлении, прорвали фронт гитлеровцев и ушли вперед, сжимая клещи вокруг Харькова, начались новые неудачи, и это были тяжкие неудачи: гитлеровцы, также готовившие большое наступление в районе Харькова и сосредоточившие там для удара мощные силы, быстро провели перегруппировку, отсекли ушедшие на запад советские войска и начали контрнаступление.

Второй фронт, обещанный союзниками, так и не был открыт. Гитлеровцы все еще располагали огромной военно-технической мощью и хорошо обученными резервами; летом 1942 года они смогли сосредоточить на Восточном фронте до двухсот тридцати дивизий. Притом около сорока процентов пехоты и более половины всех танковых и моторизованных соединений они направили на южное крыло фронта: Гитлер решил нанести главный удар не в районе Москвы, где советское главнокомандование создало мощную оборону, а на юге. В ставшей известной гораздо позднее гитлеровской директиве № 41 говорилось: «Первоначально необходимо сосредоточить все имеющиеся силы для проведения главной операции на южном участке фронта с целью уничтожить противника западнее реки Дон и в последующем захватить нефтяные районы Кавказа и перевалы через Кавказский хребет».

Немецкий генерал К. Цейцлер впоследствии так охарактеризовал далеко идущие замыслы своего командования на лето 1942 года: «Планируя летнее наступление 1942 года, Гитлер намеревался прежде всего захватить Сталинград и Кавказ. Осуществление этих намерений, безусловно, имело бы огромное значение. Если бы немецкая армия смогла форсировать Волгу в районе Сталинграда и таким образом перерезать основную коммуникационную линию, идущую с севера на юг, и если бы кавказская нефть пошла на удовлетворение военных потребностей Германии, то обстановка на Востоке была бы кардинальным образом изменена и наши надежды на благополучный исход войны намного возросли бы».

Всего этого, конечно, не знал и не мог знать рядовой истребитель Советских Военно-Воздушных Сил, молодой коммунист Саша Покрышкин. Не знали этого и его самые большие начальники. Но это не мешало ему сердцем, душою, умом своим чувствовать приближение новых испытаний. Покрышкин и его друзья прекрасно понимали, что вот-вот возобновится ожесточенная борьба с превосходящими силами противника, накопление которых они видели своими глазами во время дерзких разведывательных полетов в тылы гитлеровских армий.

За себя и за своих боевых друзей Покрышкин был спокоен: они встречали второе военное лето во всеоружии боевого опыта, да и молодежь уже понюхала пороху и была готова к боям. Тревожило другое: все еще не хватало боевой техники. 216-я истребительная авиадивизия пока что располагала лишь тридцатью семью самолетами: три «МИГ-3», семь скоростных «Яковлевых-1», восемнадцать неуклюжих «лаггов» и девять стареньких «И-16» — вот и все, чем владел генерал Шевченко. Между тем на долю дивизии выпали большие и сложные задачи. Истребители обеспечивали разведкой весь правый фланг Южного фронта, контролируя площадь около пяти тысяч квадратных километров. Каждый летчик теперь летал в разведку по четыре-пять раз в день, прорываясь с боями к Артемовску, Краматорску, Константиновке, Дебальцеву, Славянску, Красному Лиману и другим донецким городам. Часто приходилось сопровождать штурмовиков и бомбардировщиков, прикрывать пехоту на переднем крае обороны, штурмовать атакующие немецкие войска. Основную тяжесть боевой работы дивизии выносили на себе гвардейцы.

События развертывались в нарастающем темпе. Немцы, стянув на восток мощные резервы, сильными таранными ударами прощупывали советскую оборону на разных участках, готовясь к новому большому наступлению.

В один из этих дней Пал Палыч Крюков, теперь тоже капитан, вылетел, как обычно, в разведку в район Изюма. Немцы преградили ему путь более сильным, чем накануне, зенитным огнем, и выслали на перехват группу «мессершмиттов». Крюкову удалось перехитрить гитлеровцев: прячась за облаками, он все-таки сумел пробраться к Изюму. Здесь он спикировал на Славянское шоссе — и обмер от неожиданности: от Изюма через Каменку и Голую Долину на Славянск и дальше — на Краматорск тянулась сплошная колонна немецких автомобилей, танков, артиллерии.

Фашистские истребители, патрулировавшие над колонной, устремились наперерез Крюкову, но он все-таки ушел. Приземлившись на своем аэродроме, он трясущимися от волнения руками расстегнул пояс, сбросил парашют и со всех ног устремился на командный пункт.

Узнав, что гитлеровцы перебрасывают в Донбасс крупные силы, командование выслало в район Славянска новую, усиленную разведку; колонну сфотографировали, и вся бомбардировочная и штурмовая авиация фронта в течение двух суток непрерывно обрабатывала ее. И все же гитлеровцам удалось сосредоточить в районе Лисичанска большое количество войск. Надо было ждать, что они в ближайшие дни предпримут новую наступательную операцию.

Советское командование произвело некоторую перегруппировку. 16-й гвардейский полк был переброшен в маленький пыльный поселок, носивший громкое имя Смелый, — летчики невесело острили, что теперь под таким прикрытием им не страшны никакие опасности. И как только завязались бои под Лисичанском, гвардейцы снова приняли на себя всю тяжесть боевой работы на направлении главного фашистского удара.

В эти жаркие дни Покрышкин, как и все «старички», летал на «Яковлеве». Эскадрилья почти непрерывно с утра до позднего вечера находилась в воздухе: самолеты садились только для заправки горючим и пополнения боеприпасов.

Начала выдвигаться молодежь. Андрей Труд, который совершил уже семьдесят девять боевых вылетов и провел восемь воздушных боев, был награжден орденом Красной Звезды. Неплохо дрался Супрун. Командование поставило всем в пример его благородный поступок: в неравной схватке с группой «мессершмиттов» Супрун заслонил своим самолетом подбитую машину Труда и дал ему возможность выйти из боя...

Полтора месяца держали наши войска оборону на Северном Донце. 2 796 боевых вылетов сделали за это время летчики 216-й истребительной дивизии, хотя у них были считанные самолеты, да и те постоянно нуждались в ремонте. Истребители вели разведку на широком фронте, штурмовали войска противника, сбивали гитлеровские самолеты. Фашисты, наступавшие по широкой дуге — от Волчанска через Россошь и Кантемировку на Богучар и Миллерово — уже нависли над тылами частей, оборонявшихся на берегу Донца под Лисичанском, и летчикам часто приходилось теперь летать на восток, чтобы штурмовать вражеские колонны.

В своей записной книжке командир дивизии для памяти записал табличку:

«22.5—10.7

Уничтожено: автомобилей — 570, танков — 6, зенитных точек — 110, пехоты — 3000.

Совершено 49 возд. боев, сбито 39 самолетов. Подбито — 7 самолетов, на аэродромах разбито — 14.

Итого уничтожено 53 самолета.

Потеряли — 16 своих самолетов (9 летчиков)».

Баланс был удовлетворителен, и командир внутренне гордился тем, что молодая, еще не окрепшая дивизия сумела выдержать свое первое и притом такое жестокое испытание.

Одиннадцатого июля дивизия получила приказ отойти в район рудничных поселков Шмидт, Буденновка и Краснодон. Теперь она должна вести разведку на всем протяжении фронта — от Старобельска до Морозовского. Только за четыре дня летчики 353 раза вылетали на разведку и штурмовку.

Но гитлеровцы быстро продвигались вперед, и уже 16 июля 1942 года дивизия была вынуждена снова отойти к Ростову. Обстановка на фронте непрерывно менялась. Все находилось в движении. Надо было неослабно, час за часом, следить за положением войск противника и своих частей. Гитлеровцы заполонили небо, бросив в бой многие сотни самолетов. И все-таки гвардейцы мужественно делали свое дело. Только за один день 19 июля Крюков, Фигичев, Покрышкин, Труд и другие летчики провели разведку на площади свыше шестидесяти тысяч квадратных километров!

В районе Ростова гвардейцы пробыли неделю, но неделя эта показалась им годом. Когда потом Покрышкин вспоминал о ней, перед его глазами вставали пылающие здания, черные, зловеще искривленные крылья немецких пикировщиков, сбрасывающих бомбы на аэродром, пламя взрывов, кровь на траве, Дымящиеся воронки...

Гитлеровцы блокировали наши аэродромы. Но наперекор всему истребители ухитрялись взлетать, вести разведку и бить фашистов.

В записной книжке командира дивизии появилась после этих дней новая лаконичная запись:

«15.7—21.7.

Уничтожено:

переправ — 6, авто — 200, танков — 30, батарей ЗА — 4, пехоты — 800

570 вылетов, из них на штурмовку — 392. Сбито 5 немецких самолетов.

Потеряли — 24 своих самолета (14 летчиков)».

Двадцать первого июля летчики отошли за Дон. Полк, беспрерывно участвовавший в боях, таял на глазах. Пополнений взять было неоткуда. Вскоре ранили командира полка. Подполковника Иванова заменил штурман полка, бывший политработник Исаев. Он так и не успел получить строевого звания и принял остатки полка как батальонный комиссар...

То была, пожалуй, самая трудная, критическая пора войны. Забыть ли пыльные кубанские дороги, забитые уходящими на юг и на восток людьми, охваченные пламенем неубранные поля пшеницы, расстрелянные сады с ветвями, никнущими к земле под тяжестью спелых плодов? Забыть ли отчаяние седобородых казаков, отстаивающих свои станицы от фашистских танков? Забыть ли гибель нефтяных промыслов Майкопа и пожары Армавира?

Снова, как в прошлом году, мчались по русским степям гитлеровские мотоциклисты, снова ревели танки. Правда, на этот раз фашисты уже не были в силах наступать одновременно по всему фронту — от Баренцева до Черного моря. Но их натиск все еще был силен. Им удалось-таки завладеть Доном, прорваться к самой Волге, раскинуть походные палатки на северных склонах Кавказских гор.

Казалось, надо иметь железное сердце и нечеловеческие нервы, чтобы выдержать это второе гитлеровское нашествие. Но где набраться железных сердец? И вот рядовые советские люди, со всеми своими обыденными чертами — хорошими и плохими — сделали то, что, казалось бы, не под силу и могучим былинным богатырям.

Люди 16-го гвардейского авиаполка, как и тысячи их собратьев по оружию, меньше всего рассуждали в те дни о том, по силам им или не по силам задача, выпавшая на их долю. Не мудрствуя, они летали по четыре-пять раз за день в бой; горько сетовали на военные неудачи, воспринимая потерю Кантемировки или Богучара, как собственное поражение, хотя стояли далеко от этих мест; люто ругали проклятого Гитлера; тужили, что в полку маловато самолетов; ворчали на нерасторопных интендантов, а в час удачи шутили и рассказывали анекдоты.

Сосредоточенный и упорный Покрышкин, лихой и бесшабашный Фигичев, аккуратный и деловитый Крюков, бойкий и порывистый Труд — они все были разными, совсем не похожими друг на друга людьми, каждый со своими достоинствами и слабостями. Но они стояли в строю локоть к локтю и сообща делали одно дело. Это был боевой коллектив, крепкий и сильный, уверенный в себе, обладающий теперь уже солидным военным опытом. Да и не только военным — они приобрели за эти четырнадцать месяцев большой жизненный опыт. Война заострила черты человеческих характеров. Она безжалостно сломала и раздавила все слабое, безвольное, но зато сильным дала закалку.

И теперь, вспоминая в редкие свободные минуты пережитое, Саша Покрышкин отмечал, что боль утрат начинает притупляться; душа его ожесточилась, холоднее стала голова, тверже рука.

Конечно, было больно, мучительно думать и помнить, что фашисты снова идут вперед, что они теснят нас к Волге, к астраханским пескам, к ущельям Кавказа. Но спасала упрямая, неистребимая вера в то, что все это временное, что фашистам недолго, осталось радоваться и что где-то там, в таинственных, сокровенных далях Урала и Сибири, снова формируется несметное советское войско, которое в назначенный час — вернее всего, зимою — опять погонит гитлеровцев на запад. И в ожидании этого часа гвардейцы дрались люто и необыкновенно упорно.

КТО ИЩЕТ, ТОТ НАХОДИТ!

Где-то под обрывом вздыхает море, лениво пережевывая гальку. По стене перебегают круглые светлые зайчики — теплый южный ветер ерошит листву старого сада. Через открытое окно льются острые, терпкие запахи: морская соль, рыбная чешуя, спелые яблоки, цветущий табак. Тихий рыбацкий поселок, прилепившийся над берегом Каспия, дремлет в лучах ласкового сентябрьского солнца.

Можно сойти вниз, к морю, на пляж, где лежат забытые рыбаками старые сети, переплетенные рыжими волосатыми водорослями. Можно посидеть на камнях увитой зеленым плющом полуразвалившейся романтичной крепости. По преданию, здесь когда-то жили солдаты Петра I, раскинувшего свой лагерь у Каспия. Можно полежать на берегу ледяной горной речки, орошающей виноградники, — согретые солнцем гроздья матово-сизых ягод сами просятся в руки. Мир, тишина, спокойствие, довольство разлиты в воздухе.

Но нет, не хочется к морю, не тянет в старую крепость, не радуется душа говорливой речке и богатому, нетронутому винограднику. Тонкая рука девушки с точеным профилем и копной золотых волос лежит на смятом газетном листе с кричащими тревожными заголовками. Задумчиво перечитывает она проникнутое страстью и болью солдатское письмо, напечатанное в «Комсомольской правде»:

«Девушки! Хорошие, чудесные, милые наши девушки! Мы знаем: трудно вам сейчас, очень трудно... Какими словами выразить боль расставания? Как рассказать о дружбе, нити которой растянуты на тысячи километров? Если бы не фашисты, вы учились бы в школах и вузах, а после учебы ходили бы в парки и на каток. Мы не простили бы вам ни одной пропущенной лекции. Мы не позволили бы вам работать, по двое суток не выходя из цехов. Но сейчас нам не обойтись без ваших рук. Руки ваши, заботу, ласку мы чувствуем везде: в письме, в противотанковом патроне, в банке консервов, в моторе танка, в славном полушубке. Красноармейское спасибо вам! После войны вернемся, погладим ваши маленькие руки. После войны долюбим, допоем, догуляем. А теперь надо работать, работать и воевать...»

Девушка вздохнула, подняла голову, прислушалась. Все было тихо, только назойливые цикады звенели в саду. Ветер лениво шевелил белый флажок с красным крестом. Никто не шел сегодня на прием, и дежурной сестре нечего было делать. Она снова склонилась над этим, не раз уже читанным письмом:

«Мы все свои, мы все советские по крови и убеждениям. Но есть еще среди нас люди, которым легко живется, которые хотят уйти от войны и порхают, как мотыльки, приговаривая: «Война все спишет». Нет, война ничего не спишет, запомните это, пожалуйста. Война только припишет: одним — славу и бессмертие, другим — позор. После войны мы рассчитаемся на первый и второй. Мы укажем, кто должен пройти первым перед Мавзолеем Ленина в Праздник Победы и кто в этот день останется в тени...»

Девушка задумчиво сложила газету, встала, расправив складки своего аккуратного черного платья, сшитого из двух перекрашенных солдатских гимнастерок, и прошлась по комнате маленького домика санчасти БАО. Двое выздоравливающих техников, накинув халаты и свесив с коек ноги, играли в шахматы. Сияли белизной свободные койки. Нигде ни пылинки. Цветы на подоконниках политы, стекла в шкафу с инструментами протерты до блеска. Нет, поистине невыносима эта спокойная, размеренная жизнь в такое трагическое время!

Где-то далеко-далеко остался родной Харьков, разбрелись, растерялись друзья, погибли в огне любимые книги, потускнела мечта об институте. Там, в Харькове, теперь немцы. Через линию фронта просачиваются лишь редкие, скупые весточки о том, что там творится. И так они невероятны, страшны и дики, что мозг отказывается понять и поверить, хоть и многое уже теперь известно о фашистах.

Здесь, у Каспия, пока тихо, — война гремит по ту сторону гор, где-то там, у стен безвестного городка, который раньше и знали-то лишь по одной строке поэта: «В Моздок я больше не ездок». А теперь этот Моздок каждый день фигурирует в сводках, и имя его печатают все газеты мира. Вот бы попасть туда, а не в этот злосчастный рыбацкий поселок! У, как все-таки не повезло Марии!..

Конечно, и в этой глуши нужны люди. Здесь, на узкой полоске земли, между скалами и водой растянулся аэродром. Выскакивая из самого пекла битвы, измотанные авиационные полки садились тут, чтобы переформироваться, принять пополнение, отремонтировать старые и получить новые самолеты, наконец просто немного перевести дух. Тишина, солнце, море ошеломляли фронтовиков. Запах цветов, пение птиц, блестки луны на морской воде — все это доходило до сознания, как далекое, неясное и дорогое воспоминание. Люди успокаивались, начинали ровнее дышать, веселее глядеть.

Надо было создать все условия, чтобы летчики, попадающие сюда с фронта, не только успешно сделали свои дела, но и хорошо отдохнули. И работники БАО старались держать свое хозяйство в образцовом порядке. Марии доставляло истинное удовольствие глядеть, как посвежевшие, окрепшие люди с шутками, с песнями улетали обратно на фронт. И все-таки это было совсем, совсем не то, на что она рассчитывала, добровольно вступая на службу в БАО...

Мария еще раз горько вздохнула, достала из шкафчика томик Гюго и села дочитывать «Отверженные».

— Опять читаешь? — Мария оглянулась и увидела Нину — хохотушку и певунью, всегда старавшуюся шутками отгонять мрачные мысли.

Скорчив гримасу, Нина подошла к зеркалу и начала сосредоточенно пудрить нос.

—  Да, ты знаешь, Маша, — вдруг деловито сказала она, — сегодня новенькие прибыли. Шестнадцатый гвардейский полк! — И, зажмурившись, она потянулась. — Гвардейцы! Ты представляешь?..

Мария с досадой пожала плечами.

—  Не все ли равно мне, какой полк прилетел.

Нина обернулась.

—  Ну, как знаешь! — сказала она с оттенком жалости и выбежала из санчасти.

Опустив книгу, Мария опять задумалась. Как забыться, как отвлечься от мысли о том, что сейчас происходит там, откуда прилетели эти гвардейцы? И как смириться с тем, что ты живешь сейчас спокойной, монотонной жизнью — совсем не так, как твои подруги, которым удалось попасть на передний край?

В соседней палате завели патефон. Высокий и сильный голос пел:

Коли жить да любить,

Все печали растают,

Как тают весною снега...

Цвети, золотая,

Звени, золотая,

Моя дорогая тайга...

Послышались шаги, с шумом открылась дверь, и на пороге встали двое летчиков: широкоплечий, лет под тридцать, с упрямым, резко очерченным лицом напитан и долговязый, совсем еще молоденький лейтенант с большими серыми глазами и мягким широким ртом. На груди у капитана был орден Ленина, а у лейтенанта — Красная Звезда.

—  Ого! — сказал хрипловатым, простуженным голосом капитан. — Здесь мою любимую песню слушают. — И с любопытством посмотрел на Марию.

—  Вы что, на прием?

—  Никак нет, сестрица, — ответил за капитана лейтенант, видимо не привыкший лезть за словом в карман. — Обозреваем незнакомые местности.

—  Тогда пройдите к морю или в сад, — холодно сказала Мария, — а здесь — санчасть.

—  Зачем же так строго? — спросил капитан и, подойдя поближе, взял со столика книгу и начал перелистывать ее. — Может, дадите почитать?

Мария ответила, что книга не ее, но капитан просил так настойчиво, обещая завтра вернуть, что она уступила.

—  Ну ладно, — вздохнул капитан, — раз нас встречают так сурово, пойдем отсюда.

Лейтенант снял фуражку, галантно раскланялся, и они удалились. Мария проводила их взглядом и вдруг поймала себя на мысли, что ей стало жалко, почему они так скоро ушли. В сущности, они даже не успели познакомиться. Ей не нравилось, как разглядывал ее капитан, но было в нем что-то такое, что заставило ее встрепенуться: наверное, это был человек большой силы воли.

Назавтра капитан не пришел, и Мария пожалела, что дала книгу незнакомому человеку: где теперь ее искать? Не пришел он и на третий день. И вдруг некоторое время спустя, регистрируя больных, пришедших к врачу, Мария увидела капитана. По лицу она заметила, что у него жар. Рука у Марии почему-то дрогнула. Не желая показать, что встреча эта чем-то ее тронула, она холодным тоном спросила, записывая его на прием:

—  Фамилия?

—  Покрышкин. — Капитан сказал это быстро, словно чего-то стесняясь, и Мария не разобрала окончания.

—  Простите, я не поняла.

— Пок-рыш-кин, — обиженно протянул он по слогам.

У капитана оказалась температура около сорока градусов, и его уложили в малую палату, в которой лежал уже один летчик, страдавший жестоким приступом малярии. Доктор сказал, что у капитана острая форма гриппа.

Покрышкин лежал неподвижно на спине, вперив взгляд в потолок. В ушах не стихал тихий, настойчивый звон. Толчки пульсирующей крови болезненно отдавались в висках. Во рту высохло. Он терпеть не мог болеть и за всю войну ни разу не прибегал к помощи врачей. Надо же было случиться такой неприятности именно здесь, в теплом, солнечном крае!

Саша не хотел признаться себе, что эта белокурая сестра в черном платье чем-то задела его, вывела из состояния привычного душевного равновесия. Он уже свыкся с мыслью о том, что ему, так сказать, на роду написано остаться бобылем, и подобные встречи обычно нисколько не трогали его, а тут вдруг как мальчишка расчувствовался. И он, стараясь отвлечься от этих непривычных и стеснительных ощущений, в сотый раз ворошил в памяти пережитое за этот трудный месяц.

Какой, в сущности, страшный путь пройден гвардейцами! В разгоряченном мозгу Саши мелькали с лихорадочной быстротой обрывки воспоминаний. Горестный отход из горящего Батайска. Отчаянный бой над станцией Гетмановская, когда Покрышкин с пятеркой истребителей атаковал группу из восемнадцати «мессершмиттов-110», которые шли на бомбежку соседнего аэродрома, — тогда на глазах у всего полка пятерка Покрышкина сбила пять «мессершмиттов-110». Ранение командира полка. Бесконечные переброски с одного аэродрома на другой. Горящие города и села. Угрюмый Хасав-Юрт. Тщетные попытки продлить жизнь окончательно отказывающихся служить самолетов. Гибель Супруна: в Беслане на взлете обрезал мотор...

Дивизия осталась там, среди скал на Тереке. Сдав последнюю девятку самолетов подошедшему на смену 45-му истребительному авиационному полку подполковника Дзусова, гвардейцы 9 августа отбыли сюда, на берег Каспия, на переформирование — им предстояло освоить новый скоростной истребитель, появление которого на фронте должно было явиться большим и неприятным сюрпризом для гитлеровских летчиков.

Сколько продлится переучивание? Не меньше полугода: ведь надо не только освоить новую материальную часть, не только в совершенстве овладеть новым самолетом, но и найти принципиально новые методы применения его в бою. Новый самолет — новая тактика!

Для Покрышкина, как и для всех, было большой неожиданностью, что командование снимает с фронта гвардейский полк в такое критическое время. Казалось, теперь, когда там, на Тереке, все поставлено на карту, каждый летчик, тем более опытный, на счету. Садиться за книги и чертежи в такой момент как-то стыдно. Так прямо, начистоту, гвардейцы все и выложили провожавшему их командиру дивизии.

Командир поглядел на возбужденных летчиков, устало усмехнулся и сказал:

—  Сверху все-таки виднее, товарищи!. Мне говорили, что прошлый год, когда вас отводили в тыл из Таганрога, Крюков тоже развивал такие мысли. На что уж Пал Палыч спокойный человек, а и он тогда думал, что на Таганроге свет клином сошелся. А что получилось? Конечно, там трудновато тогда пришлось, но выдержали. Выдержим и теперь. Вас сменяет полк Дзусова, подойдут и другие. А потом, кто знает, — может быть, и встретимся. Война-то, ведь она долгая...

Покрышкин заворочался на койке. Он почувствовал, что щеки горят еще сильнее: наверное, температура опять поднялась.

—  Сестра! — хрипло позвал он. — Сестра...

В палату вошла Нина. Увидев ее фарфоровое личико, Саша нахмурился.

—  А где та?.. Ну, которая писала?

Сестра немного обиженно сказала:

—  Мария? Она окончила дежурство...

Саша закрыл глаза. Мария... Какое хорошее русское имя! Ему почему-то захотелось сейчас увидеть эту девушку, и он, приподняв голову, упрямо сказал:

— Все равно... Позовите Марию.

Нина пожала плечами и вышла. Через несколько минут она вернулась.

— Она говорит: «Я не дежурю, и нечего мне там делать». И не пошла...

Саша молча отвернулся к стене и натянул одеяло на голову.

Мария приняла дежурство утром. Она взяла градусник, часы, блокнот и начала обход палаты. Капитан Покрышкин спал. Ей не хотелось его будить, и она, осторожно приподняв руку, поставила термометр под мышку спящему. Капитан открыл глаза. Взор его на мгновение блеснул, но тут же он потушил его и с деланной сердитостью сказал:

— Что вы мне спать не даете?..

Мария молча подождала, пока термометр нагреется, записала его показания и ушла.

После завтрака она села что-то писать. Через открытую дверь увидела, что сердитый капитан сел бриться. Он перехватил ее взгляд и покраснел. Мария склонилась над письмом. Покрышкин порезался и проворчал:

— Сестра! Вы зачем на меня смотрите? Мешаете бриться...

Мария вздохнула и перешла на другое место. Ей казалось, что этот фронтовик смеется над ней. Она была бы рада вовсе не разговаривать с ним, но Нина оставила незаполненным бланк истории болезни, и надо было идти к капитану.

Увидев в руках Марии казенный бланк, Покрышкин вздохнул.

— Опять будете писать?

— Имя, отчество? — спросила Мария.

— Александр Иванович...

— Год рождения?

— Девятьсот тринадцатый.

— Ваш домашний адрес?

— Новосибирск, улица Лескова, 43-а...

Покрышкин усмехнулся самому себе: сколько лет прошло с тех пор, как он в последний раз прошел по улице Лескова? А Мария почувствовала вдруг, что у нее часто-часто заколотилось сердце: у него есть домашний адрес — значит, он, наверное, женат. И дети, может быть, есть. Кто же в двадцать восемь лет живет без семьи?.. Она чувствовала, что капитан неотрывно смотрит на нее, и это волновало ее еще больше: много их, таких, — домой небось нежные письма пишет, а здесь на чужих девушек засматривается. И книгу взял. Небось и читать не будет, только ради знакомства унес Гюго...

День прошел скверно, тоскливо. Вечером доктор назначил капитану банки. Эту процедуру поручили Марии.

Пока нагретые банки оттягивали кровь, Мария молча сидела рядом с койкой больного. Капитан, повернув к ней лицо, разглядывал тонкий строгий профиль, озаренный коптилкой, стоявшей на столе. В полумраке тонкие светлые волосы сестры, красиво обрамлявшие голову, светились, словно пух, и вся она казалась Саше удивительной, необычайной, словно привидевшейся во сне.

Он задал ей несколько неуклюжих вопросов, потом вдруг стал рассказывать о себе, о Сибири, о широкой Оби, о Краснодаре, о Бессарабии, о том, как дрался в воздухе. Вначале Мария слушала его рассеянно, пропуская слова мимо ушей, но потом заинтересовалась. Капитан говорил неуклюже, скороговоркой, подчас теряя слова, но было в его рассказах что-то неотразимо привлекательное — они были правдивы и насыщены живыми, полнокровными деталями.

Когда Мария собрала банки, капитан, взяв ее за руку, осторожно и настойчиво посадив на стул, попросил:

— Посидите еще. Ведь у вас сейчас совсем немного работы.

Мария хотела встать со стула, но не смогла. Так она и просидела возле капитана до ночи, слушая его рассказы. Когда же прозвучал отбой. пожелала ему спокойной ночи, взяла коптилку и ушла в комнату дежурного врача. Щеки горели, и ей трудно было сосредоточиться...

29 сентября 1942 года Покрышкин выписался из санчасти и вернулся в полк. Уже начиналась углубленная, серьезная учеба. Пока не были получены новые самолеты, люди вспоминали теорию полета, изучали и продумывали накопленный опыт, решали тактические задачи.

Товарищи сразу заметили, что Покрышкин как-то изменился, вернувшись из санчасти. Он стал приветливее, веселее, общительнее, словно помолодел. Андрей по секрету рассказал кое-кому об очаровательной сестрице из санчасти БАО, но никто не смел обидеть Сашу намеком: все знали, как остро он воспринимает шутки на свой счет. И только Андрей позволил себе сказать:

—  А здорово тебя вылечили в санчасти! Вот бы мне к этой кудеснице!..

Против обыкновения Саша не насупился, а весело улыбнулся.

—  Да, брат, лечение мировое!

И в самом деле, Покрышкин чувствовал себя необыкновенно хорошо. Пожалуй, именно теперь он впервые почувствовал, как много сил, знаний, умения накопилось в нем за эти годы. До сих пор Саша жадно впитывал наблюдения, опыт, знания. Теперь пришло время этот опыт реализовать.

Особенно остро запоминает летчик неудачи. На всю жизнь останется в памяти приглушенный ревом мотора треск рвущихся над ухом снарядов, зловещая струя пламени, облизывающая внезапно обнажившийся призрачный скелет крыла. Война есть война, и даже самому искусному летчику не избежать этих неприятностей.

Покрышкину, как и любому, такие воспоминания причиняли досаду и боль. Но уйти от них невозможно они становятся частью человеческого существования. И Саша с присущим ему упрямством заставлял себя мужественно признаваться: вот здесь он был не прав, вот тут его машину подбили потому, что он совершил такую-то ошибку, вот там можно было бы сманеврировать удачнее, и результат был бы совсем иным.

Он припоминал не только свои неудачи. В памяти его жили последние атаки Атрашкевича и Соколова, Дьяченко и Селиверстова, Никитина и Жизневского. Потери на войне неизбежны — это старая-престарая истина. Но разве Соколов был менее искусным летчиком, чем Покрышкин, а Никитин слабее Труда? Что же, им просто не повезло? Бывает и так. Но объяснять все неудачи одними случайностями наивно.. Гитлеровских самолетов больше в воздухе, чем наших? Да, пока что, к сожалению, это верно. Но все-таки сколько раз наши летчики выходили победителями из неравного боя! Может быть, причина неудач в том, что летчики отдавали предпочтение индивидуальному бою, не заботясь о взаимодействии? Бесспорно, и это вредило делу. Однако нельзя же все объяснять только так!..

Было что-то такое, что перекрывало все эти причины, представлявшие собою лишь частные детали общего явления, и Покрышкин снова и снова искал подступы к нему. Теперь он старался переходить от воспоминаний об отдельных боях к общему представлению, от множества картин, ярких и пестрых, к сухой и жесткой схеме, свободной от подробностей, мешающих обобщать и делать выводы.

Недавние испытательные полеты на трофейных «мессершмиттах» дали ему не только уверенность в своей силе — теперь он отлично знал уязвимые места немецкой машины и ощущал превосходство новой советской техники. Но, стараясь разобраться в том, что больше всего поразило его в этих полетах, он испытал странное удивление, смешанное с досадой: ему казалось раньше, что «мессершмитт» гораздо сильнее.

Это старое, укоренившееся в первые месяцы войны представление не было только психологической реакцией на пережитое. Покрышкин отлично помнил, с какой стремительностью, с каким ревом и свистом проходили над нашей территорией «мессершмитты», с какой бешеной скоростью они начинали атаку.

Именно это постоянно повторявшееся зрительное ощущение невольно оставляло впечатление о «мессершмитте» как о первоклассной скоростной машине. И вот оказалось, что технические возможности немецкого истребителя довольно ограничены — наш «Яковлев-1» по скорости был равен «мессершмитту-109».

В чем же было дело? В том, что немецкие истребители с первых дней войны эксплуатировали над полем боя свои самолеты на предельном режиме, заботясь о том, чтобы к началу схватки обладать превосходством в скорости. Скорость — сила истребителя! Скорость и только скорость дает возможность уверенно встретить противника и не только удачно ответить на любой его маневр, но перехватить инициативу и прочно ее удержать.

И еще: надо уметь не только набрать, но и сохранить высоту! Хозяин неба тот, кто выше всех. Но для того, чтобы свободно применять вертикальный маневр, надо опять-таки владеть скоростью.

К сожалению, до той поры в частях еще не придавали решающего значения скорости. Считалось, что летчик вправе использовать полную мощность мотора только в момент атаки. Но опыт учил, что воздушные бои разыгрываются внезапно и скоротечно, а на разгон нужно время. И некоторые летчики погибали лишь потому, что не успевали заблаговременно набрать максимальную скорость.

Нет, надо отказаться от крейсерских скоростей, надо во что бы то ни стало переходить — над полем боя — на скорости, близкие к максимальной, когда самолет в любую секунду готов совершить боевой разворот, «горку», «иммельман», самую трудную фигуру. Вот самолет идет на предельной скорости, врезаясь в упругую массу воздуха. Именно теперь летчик оправдывает чаяния конструктора, который напрягал все свои творческие силы, чтобы заставить холодный, неподатливый металл выжать, вытолкнуть еще тридцать, еще сорок километров в час сверх того, что было ранее достигнуто. Каждый винтик, каждая часть машины напряжены. Она в полной боевой форме. Достаточно легкого, едва ощутимого давления на ручку, чтобы самолет взвился на дыбы и сделал все, чего требует от него летчик. Сравнить ли этот грозный, стремительный полет с той расслабленной походкой, которой бродит над полем боя самолет, мотор которого загружен полезной работой лишь на три четверти своей мощности?

У Покрышкина всегда захватывало дух от волнения, когда он вспоминал полеты на повышенных скоростях, которые он несколько раз пытался применить при патрулировании с полгода тому назад. Но... Тут возникало несколько проклятых «но», которые всякий раз выдвигали противники повышенных скоростей. Во-первых, при полете на таких скоростях уходило больше горючего, — следовательно, время пребывания самолета над полем боя сокращалось, а это всегда вызывало недовольство общевойсковых командиров: с передовой звонили в штаб, требовали объяснений, почему истребитель ушел раньше срока. Во-вторых, такие полеты требовали высокой культуры пилотажа: когда самолеты мчатся столь стремительно и притом выполняют сложные маневры, трудно выдерживать заданное построение, и молодые летчики могут отстать, сбиться, пристроиться к чужой машине. В-третьих, быстрее изнашивается мотор, а моторов у нас мало...

И все-таки навязчивая мысль о переходе на режим повышенных скоростей не давала покоя Покрышкину. Не может быть, чтобы нельзя было преодолеть эти противоречия! Сама по себе практика использования самолета на три четверти его возможностей казалась ему настолько отсталой и реакционной, что мириться с нею он не мог: бунтовала душа истребителя. Вновь и вновь возвращаясь к тем огорчительным «но», которые останавливали летчиков, пытавшихся перейти на повышенные скорости, он отбрасывал второе и третье возражения как непринципиальные: сегодня летчики еще не освоились с повышенным режимом эксплуатации самолета — завтра освоятся; что же касается быстрого износа мотора, то ведь опять-таки война есть война, и редкий самолет выживает в боях теоретически положенный ему срок; больше того — тот, кто, стремясь продлить жизнь мотора, будет летать не на максимальной, а на крейсерской скорости, имеет еще больше шансов быть сбитым. А вот первое возражение оставалось существенным.

Как же добиться, чтобы и самолеты ходили на той скорости, для которой они созданы, и чтобы поле боя было прикрыто как можно дольше? Ответ на этот сложный и трудный вопрос, как это часто бывает, пришел случайно. Покрышкин вдруг вспомнил аварию на горном шоссе, когда гвардейцы ехали на грузовиках с фронта к берегам Каспия. Разогнавшись под уклон, грузовик, на котором он ехал, легко взлетел на пригорок, вильнул задом на повороте и едва не скатился в пропасть. Покрышкин и Труд отделались легкими ушибами. Сейчас, когда Саша вспомнил эту историю, его внимание остановила не сама авария — она была случайностью. Его заинтересовало другое — с какой легкостью набравший скорость на спуске грузовик преодолел крутой подъем и взлетел на гору.

Самолет с боевым снаряжением весит три-четыре тонны. Не только на пикировании, но даже на планировании с газом он моментально набирает определенную скорость. Значит... Черт возьми, это значит, что если пустить его не по прямой, а вот по этакой волнообразной линии, как по горному шоссе, он даже на среднем режиме мотора сможет держаться больших скоростей! Конечно, известная доля скорости будет теряться из-за лобового сопротивления воздуха. И все-таки... все-таки мощная сила инерции самолета даст возможность гораздо лучше использовать возможности машины!

При первом же удобном случае Покрышкин, вылетев в тренировочный полет, попробовал поводить самолет в новой манере. Летчики с земли с любопытством глядели, как ушедшая в зону машина Покрышкина с глухим ревом описывала в небе кривые, то опускаясь, то взвиваясь. Это было похоже на размеренные качания маятника. В совершенстве владея искусством пилотажа, Покрышкин ухитрялся, не теряя высоты, выводить машину в верхнюю точку подъема с таким запасом скорости, что мог тут же перейти в любой боевой маневр.

Результаты проверки одновременно и удовлетворили его и озаботили: он увидел, что расчеты его целиком оправдываются, но в то же время убедился, как трудно будет на первых порах ведомому приноравливаться к ведущему. Надо было добиваться той высшей степени слетанности, когда летчики угадывают замысел друг друга по каким-то совершенно неуловимым признакам и моментально на них реагируют. Иначе все пошло бы прахом — самолеты, непрерывно маневрируя по вертикали, могли бы разбрестись, растерять друг друга.

Добиться такой слетанности трудно, но не невозможно. Убедившись в этом после нескольких полетов в зону с лучшими летчиками эскадрильи, Саша немного успокоился и начал думать, как применить на практике новые возможности. Было совершенно ясно, что новая скоростная машина, которую вот-вот получит на вооружение полк, потребует и новых методов боевого применения. Стало быть, необходимо, чтобы люди отрешились от устарелых, консервативных, раз и навсегда заученных приемов.

Военная наука, как и любая другая, не терпит застоя творческой мысли. Действительность всегда опережает инструкции, и самое лучшее наставление не поможет, если слепо следовать букве, вместо того чтобы истолковывать его творчески, в соответствии с требованиями сегодняшнего дня. Надо было критически разобраться в жадно нахватанном за этот год богатстве опыта, разложить его по полочкам, отбросить ненужное, устаревшее, выудить из хаотической груды впечатлений самые важные, основные и привести в строгую систему. Именно теперь, перед решающими боями, надо было сделать это, чтобы потом, когда полк получит новые самолеты, вступить в бой с врагом во всеоружии новых тактических приемов.

И где бы ни бродил Покрышкин, чем бы ни занимался, голова его была занята одним: он продумывал день за днем, шаг за шагом все эти пятнадцать месяцев каждый полет, каждый бой. Он обладал чудесной памятью, специфической памятью летчика, способной хранить трудно выразимые словами представления, ощущения и еле уловимые движения, из которых складывается маневр самолета. Вспоминая и сопоставляя их> Саша постепенно отбирал то, что следовало закрепить и отшлифовать.

Говорили, что новая машина, которую предстояло освоить гвардейцам, хорошо набирает высоту. Эта особенность ее живо интересовала Покрышкина: опыт подсказывал, что в современном воздушном бою особенно большую роль должен играть именно вертикальный маневр. Еще в мирное время на истребителе «И-16» он много и упорно тренировался в исполнении восходящей «бочки». Она пригодилась ему в памятном бою б октября 1941 года у Запорожья: тогда он, резко перевернув машину, ушел из-под вертикального удара восходящей спиралью.

В дальнейшем Покрышкин и его товарищи, которым он рассказал об этом маневре, не раз пользовались им в воздушных боях. Особенно удачно он получался на «Яковлеве»: улучшенные летно-тактические данные этой машины открыли новые возможности вертикального маневра.

До войны истребители учились драться главным образом на виражах, в горизонтальной плоскости. Но при современном уровне авиационной техники такой бой неминуемо приобретает характер пассивной обороны. А советские летчики хотели не обороняться, а наступать; и для этого необходим был вертикальный маневр — боевой разворот, вертикальная спираль «горка» с переходом в вираж.

Однажды летчики соседней части получили партию новых «Яковлевых». На радостях, проходя над аэродромом гвардейцев, они приветствовали их головокружительным каскадом фигур высшего пилотажа. Один из пилотов пошел на «горку» и крутанул «бочку». Скорость была маловата, самолет зарылся носом и пошел вниз, теряя высоту. Второй «Яковлев» проскочил над ним.

Фигичев сказал пару резких и обидных слов по адресу неопытного пилота.

Покрышкин промолчал. Он был захвачен мыслью, вдруг осенившей его: второй самолет проскочил! А что, если?.. Что, если в бою, когда противник у тебя в хвосте, нарочно сделать вот такую неправильную фигуру — ну, назовем ее хотя бы так: «бочка с зарыванием и потерей высоты»? Гитлеровец обалдеет от неожиданности: только что советский самолет был перед самым носом у него и вдруг исчез, уходя из поля зрения под его мотор. Пока он соображает, что случилось, ты даешь газ, ручку чуть- чуть на себя — и вот уже не он у тебя, а ты у него в хвосте! Получается, что ты как будто бы слетка притормозил свой самолет.

Саша «заболел» этой фигурой. Иногда он ловил себя на том, что ладонями машинально делал такую «бочку», разыгрывая воздушный бой. Он вычертил схему нового маневра и показал ее Фигичеву. Тот поглядел и пожал плечами.

Все же Покрышкин решил испытать этот маневр. Вначале он тренировался в зоне. Непосвященные летчики смеялись, думая, что в небе неопытный пилот, которому никак не удается сделать «бочку». По радио с КП Саша услышал озабоченный голос, советовавший ему: «Скорость! Следи за скоростью!»

В ближайшем бою Покрышкин вспомнил о «бочке с зарыванием». Драться пришлось с тремя «мессершмиттами». Методичными, последовательными ударами они прижимали его к земле. Покрышкин яростно огрызался, но немцы наседали все нахальнее. И тут по радио он услышал: «Покрышкин! «Месс» сзади... Сейчас...» Саша не дослушал. Почти инстинктивно он сделал движения, отработанные во время тренировочного полета, и в ту же секунду его самолет, зарывшись носом и теряя высоту, оказался сзади, внизу немецкой машины, которая пулей пронеслась вперед, стреляя из пушек.

«В белый свет, как в копеечку!» — мелькнуло в голове у Покрышкина, и радость охватила его: маневр удался!

В другом бою Саша упростил маневр. Когда немецкие истребители насели на него, он вдруг резко свалил машину в скольжение, убрав газ, и получил тот же результат: его самолет оказался в хвосте у немецкой машины. Теперь можно было бить «мессершмитт» сзади, пока тот не опомнился.

Сколько таких находок было сделано летчиками за пятнадцать месяцев войны! И теперь, вспоминая их и критически разбирая, Саша вновь и вновь убеждался в том, что, освоив новые скоростные и маневренные самолеты, гвардейцы сумеют стать настоящими хозяевами воздуха. Надо было только добиться, чтобы каждый летчик усвоил новейшие, проверенные на практике приемы.

Забота об этом, конечно, не входила в обязанности рядового командира эскадрильи, а именно эту скромную должность все еще занимал капитан Покрышкин. Но потребность работать творчески, не успокаиваться вечно жила в нем. И Саша, оклеив стены своей комнаты схемами маневров, применявшихся уже в боях, с увлечением принялся за работу.

Ему хотелось создать наглядный альбом тактических приемов истребителя, которым каждый летчик мог бы пользоваться как справочником и учебным пособием. Он сшил из плотной бумаги большую тетрадь и стал заполнять ее рисунками и чертежами, используя каждый свободный час.

На обложке Покрышкин нарисовал свой самолет и написал крупными буквами: «Истребитель! Ищи встречи с противником! Очищай воздух от фашистской мрази!» Дальше лист за листом в строгом порядке развертывался показ боевых построений истребителей и индивидуальных маневров, выработанных практикой. Здесь были показаны строи звена, приемы перестроения и группового маневра, боевые порядки.

Основой боевого порядка теперь была общепризнана пара самолетов. И Покрышкин особенно подробно разрабатывал приемы применения пары в бою, наглядно показывая на схемах, как должны действовать ведущий и ведомый.

Кое-где Саша для большей наглядности разбросал забавные рисунки. Выполненные неумелой рукой, они выглядели, быть может, наивно, но зато были очень наглядны. Так лучи, расходящиеся от самолета, означали наиболее опасные секторы, за которыми должны взаимно следить ведомый и ведущий. Это, так сказать, учебный материал. Но тут же к лучам Саша пририсовал черепа со скрещенными костями и написал сбоку: «Истребитель! Чтобы тебя не сбили, как куропатку, чаще смотри назад, назад-вверх и назад-вниз! Маневрируй так, чтобы хорошо просматривалась задне-верхняя полусфера!» Это сделано для наглядности. Рядом были еще две назидательные картинки. На одной из них изображен горящий самолет и надпись: «Он проявил беспечность в воздухе и плохо осматривался. В особенности — назад-вверх!» На другой красовалась пара самолетов, в которых сидели смеющиеся летчики. Надпись поясняла: «Нас не купишь! Мы смотрим за хвостом друг друга!»

Дальше опять шли строгие, деловые схемы: свободный поиск группой; прикрытие и поиск в условиях облачности; разведка пикированием; боевые порядки при штурмовке; сопровождение бомбардировщиков...

Наиболее обстоятельно Покрышкин работал над разделом «Индивидуальный маневр в бою с истребителями противника». Идея повышенных скоростей и вертикального маневра безраздельно владела им. Он твердо знал, что на большой скорости его машина сделает все, что от нее потребуют, и смело вычерчивал схемы труднейших эволюций.

Одно время многие летчики считали, что в современном воздушном бою, когда самолеты сближаются с головокружительной скоростью, в общей сложности далеко переваливающей за тысячу километров в час, не до эволюций. Они полагали, что маневр в таком скоротечном бою должен стать примитивным и однообразным: боевой разворот, «горка», разворот. Но опыт показал, что повышенные скорости не только не отрицают маневра, но, наоборот, требуют самых сложных боевых фигур.

Высота — скорость — маневр — огонь! Так складывалась формула современного воздушного боя. И Покрышкин чертил все новые и новые схемы, продиктованные этой формулой. Надо было драться так, чтобы всегда и всюду, при любых обстоятельствах оказываться выше противника, сохранять скорость большую, чем у противника, иметь возможность открыть огонь с минимальной дистанции и притом по наиболее уязвимым местам вражеского самолета.

На самом видном месте в альбоме красовался рисунок, изображавший излюбленный маневр Покрышкина — «соколиный удар»: пунктирная линия, круто опускающаяся вниз и выходящая в хвост силуэту «мессершмитта», показывала, как истребитель должен атаковать врага сверху сзади. Были показаны развороты на противника, полуперевороты, лобовые атаки, различные способы ухода из-под огня.

И, конечно же, несколько страниц он отвел вертикальным маневрам. Чего только здесь не было! Тщательно вычерченная схема показала уход из-под огня «горкой» с переходом в вираж; красноречивое примечание, помещенное рядом, гласило: «Резкое переламывание с потемнением в глазах». Наглядно были изображены уход с последующей атакой с разворота, выход в атаку управляемой восходящей «бочкой», выход с «горки» в атаку разворотом и полупереворотом, атака с восходящей спирали и много, много других, таких же сложных и интересных фигур.

Покрышкин понимал, что далеко не каждому под силу такие маневры. Но он хотел показать всем летчикам своей эскадрильи, какие великолепные возможности заложены в современном скоростном самолете. И всякий раз, вылетая в зону, старался продемонстрировать эти возможности. В его умелых руках истребитель становился сущим чертом и выделывал такие фигуры, что даже Фигичев восхищенно восклицал: «Вот это да!..»

Иногда Покрышкин объединял несколько фигур в один комплекс. Так, одним из любимых приемов его была редкая комбинация полупереворота с выходом в боевой разворот. Когда самолет противника атаковал его сзади, а большой разницы в скоростях не было, Покрышкин уходил от огня полупереворотом, оказывался в хвосте у немца, тут же за счет сохранившегося запаса скорости закладывал машину в боевой разворот и набрасывался на врага. Получалось нечто вроде обратной петли Шевиара — начало ее выполнялось вниз, а не вверх. Покрышкин предпочитал эту комбинацию маневров другим, потому что она давала возможность сохранить высоту.

Саша все время помнил, что гитлеровцы пока еще располагают количественным превосходством в воздухе. Поэтому он старательно коллекционировал в памяти случаи, когда наши летчики в групповом бою побеждали противника, располагая меньшими силами. И свой раздел «Групповой воздушный бой» он открыл суворовским лозунгом, осовременив его: «Истребитель! Спрашивай — не сколько противника, а где он! Побеждают не числом, а уменьем!»

Опыт показал, что групповой бой проходит удачно тогда, когда ведущий и ведомый, четко соблюдая строй пары, взаимно выручают друг друга. Воздушный бой следовало всегда вести активно, парализуя волю врага и не давая ему возможности перехватить инициативу. Перебирая в памяти проведенные за эти пятнадцать месяцев бои, Покрышкин все больше и больше склонялся к мысли, что надо прежде всего стремиться зажать противника в клещи. «Клещи вызывают у противника неуверенность в бою, что обеспечивает нападающим победу. Истребители! Чаще применяйте клещи в бою!» — записал он в своем альбоме.

Покрышкин вычертил схемы клещей при разных вариантах боя: когда пара атакует одиночный самолет, когда пара дерется против пары. А рядом опять нарисовал карикатуру: два очеловеченных советских самолета держат рукоятки огромных столярных клещей, зубьями которых зажат «мессершмитт» с вытаращенными от страха глазами.

Немцы также широко использовали метод клещей в групповом бою. Поэтому Покрышкин предусмотрел в своем альбоме и способы ухода из клещей противника и тут же показал, как при этом сразу же перейти в атаку.

Большое преимущество в бою давали различные уловки, которые сам Покрышкин и его товарищи теперь применяли все чаще. Хорошо, например, выйти в атаку со стороны солнца, внезапно вывалиться из облака и спланировать на колонну противника с приглушенным мотором. С умом следовало и выходить из боя — оторваться от противника на большой скорости, нырнуть в облако, сманеврировать ножницами и уйти на бреющем полете, маскируясь под цвет земли. Если у противника подавляющее превосходство в силах, стоит применить старый прием, которым пользовались Покрышкин и его друзья еще там, за Днестром: стать в круг и так, цепко связанным клубком, постепенно оттягивать немцев на свою территорию, в зону сильного зенитного огня...

Уже многие десятки схем, чертежей, рисунков, записей были внесены в альбом, а в памяти всплывали все новые и новые бои, интересные и изумительные случаи. В каждой из этих аккуратных схем жила грубая и суровая правда войны. Саше явственно представлялись хищные контуры немецких самолетов, стремящихся прижать его к земле и убить, надрывный рев перегруженного мотора, резкие удары пушки, навязчивый запах бензина и масла, осушающая мозг и выворачивающая душу сила перегрузки при крутом маневре, и острое, ни с чем не сравнимое ощущение победы, когда ты видишь в ста пятидесяти метрах от себя клубок пламени и космы белого и черного дыма, охватывающего пятнистые плоскости вражеского самолета. Стихия боя не оставляла его!

Но было еще нечто не совсем осознанное и не до конца понятное, что заставляло Покрышкина работать так напряженно. Из самолюбия он не хотел признаваться себе в этом, но определенно с тех пор, как он побывал в санчасти тихого, захолустного БАО, У него появилось горячее стремление сделать что-то необычное и большое, как-то блеснуть. И, черт возьми, теперь ему определенно было бы приятно, если бы вот та сестра улыбнулась ему не из любезности, а от души, сказав что-нибудь такое теплое и уважительное.

Эти переживания были новы и непривычны для Саши, и он сердился на себя, ругаясь втихомолку и ворча: что за мальчишество! В конце концов это совсем несолидно: серьезный летчик, командир эскадрильи, человек с устоявшейся репутацией вдруг начинает вздыхать на луну, словно еще не совсем оперившийся Андрей Труд. Но вот оказалось, что в жизни не всегда можно руководствоваться только голосом рассудка, и Саша все чаше ловил себя на том, что в разгаре работы перед ним вставало знакомое улыбающееся девичье лицо.

Саша сердился, чертыхался, потом звал Труда и угрюмо говорил ему:

—  Живем, как медведи! Хоть бы ты подумал насчет досуга летчиков. Танцы организовали бы, что ли. А то ведь молодежь наша скучает...

Труд, изображая на лице высшую степень исполнительности, вкрадчивым голосом отвечал:

—  Конечно, хорошо было бы потанцевать. Но где найдешь партнерш?

—  Вот еще! — недовольно ворчал Покрышкин. — Разучился искать? Ну, хоть в санчасть сходил бы.

—  А ты бы сам сходил, Саша, — возражал Труд. — У тебя внешность авторитетнее...

И вот однажды теплым лунным вечером к Марии, освободившейся от дежурства, подошла Нина и сказала:

—  Там тебя твой капитан спрашивает. Такой важный, сердитый...

Она усмехнулась.

—  Понимаешь, я иду сегодня с пляжа, а он ко мне. И так это неловко заговаривает, — все на тебя, все на тебя поворачивает: кто, мол, такая эта Мария, откуда она, и все такое прочее... Такой смешной! А сейчас торчит там на лестнице и ждет. Не хочет, чтобы кто-нибудь здесь его видел.

Мария вспыхнула и быстро сбежала по лестнице, ведущей к морю.

Внизу на ступеньке, ссутулившись, сидел Покрышкин. Он рассеянно швырял камешки в черную, усыпанную лунными блестками воду и то и дело поглядывал вверх. Услышав легкий стук каблучков, Саша порывисто встал и сделал несколько шагов навстречу Марии.

—  Ну вот, — сказал он грубовато, — я пришел, а ты даже выйти не хочешь?

Мария протянула ему руку.

—  Здравствуйте, товарищ капитан.

—  Здравствуйте, — ответил он, смутившись. Ведь в самом деле полагается сначала здороваться, а потом уже вести разговор, да тем более на «ты»...

Возникла неловкая пауза. Мария с интересом глядела на широкоплечего, сильного и неловкого летчика. Ей было очень приятно и то, что вот, наконец, он пришел, и то, что он так ревниво расспрашивал о ней Нину. Только одно по-прежнему коробило и как-то нехорошо волновало ее: ведь там, в Новосибирске, на улице Лескова, у него наверняка осталась семья. И какое право имеет она, девчонка, нарушать чье-то устоявшееся, привычное счастье?

На языке у нее вертелся вопрос: «Что пишут вам дети?» Но она боялась показаться бесцеремонной и потому молчала. Молчал и Покрышкин, почувствовавший вдруг себя безнадежным увальнем. Наконец он заговорил, путая «ты» и «вы»:

—  Тут наши ребята танцевальную площадку организовали... Недалеко... Ну, знаете, скучно же так, без дела вечером... Ну вот, пойдешь?.. У нас ведь какие парни! Помните, со мной один лейтенант заходил? Ты небось хорошо танцуешь?..

При свете луны Мария увидела, что капитан улыбнулся: брови приподнялись, глаза потеплели, блеснули ровные белые зубы, и все лицо его стало другим — ласковым, приветливым. Это было настолько неожиданно, что Мария даже растерялась немного и, запинаясь, ответила:

—  Немного танцую... В Харькове училась. Но это, кажется, было давно-давно...

Они зашагали вдоль берега. Под ногами похрустывала галька, ритмично плескалось море, с обрыва доносился надоедливый звон цикад. Сильнее пахли отцветавшие табаки. Где-то поблизости вздохнул и запел баян.

—  Это наши, — сказал Покрышкин, — Григорий Тимофеевич Масленников, есть у нас такой начальник связи... Тут и танцевальная площадка будет...

Труд и его приятели поработали на славу. Облюбовав уголок на самом берегу моря, под сенью старых деревьев, они расчистили и выровняли отличную площадку, и теперь здесь можно было задавать балы. Григорий Тимофеевич, поставив баян на колени, играл старинные вальсы. Труд, сдвинув фуражку на затылок, распоряжался.

—  Кавалеры выбирают дам! — кричал он. — Раз, два, три...

—  Пойдемте? — немного застенчиво спросил Покрышкин.

Мария кивнула, и они вступили в круг. Покрышкин танцевал легко и точно, но в движениях его чувствовалась напряженная подтянутость, словно он делал работу, сложную и ответственную. Длинный, нескладный Труд, неуклюже шаркая ногами, лавировал, согнувшись под прямым углом над маленькой смущающейся официанткой. Успешнее шло дело у Озерова: он до войны был завсегдатаем танцевальных площадок. Но больше всех, пожалуй, веселился Пал Палыч Крюков. Он плясал по-старинному, с приседаниями, с прищелкиванием каблуков на поворотах, вертясь юлой вокруг своей дамы, солидной, неразговорчивой связистки, и вытирая платком лоб.

Мария невольно улыбалась, присматриваясь к этой пестрой компании. Она давно уже не ходила на танцы; ей как-то казалось даже неудобным развлекаться в такое трудное время. Но теперь, когда она увидела, какое искреннее наслаждение доставляют танцы летчикам, ей показалось, что она была не совсем права. А Масленников снова и снова начинал играть, склонясь головой к мехам баяна...

Расходились с площадки поздно. Покрышкин опять шел рядом с Марией, стесняясь взять ее под руку. И снова они молчали. Так дошли до лестницы, ведущей к санчасти. Саша хотел подняться вслед за Марией, но она погрозила ему.

—  Ни в коем случае! Только на три ступеньки...

И добавила:

—  У нас врач строгий.

Кивнув головой, Мария взбежала по лестнице.

—  Послезавтра придете? — крикнул ей вслед Покрышкин.

—  Приду, — послышалось сверху, и все стихло...

Теперь они встречались регулярно. Мария стала постепенно привыкать к тому, что по вечерам там, внизу, у моря, всегда можно найти капитана. Он сидел на камне или лежал, растянувшись на теплой гальке. Встречаясь, они шли либо на танцевальную площадку, либо просто усаживались на берегу и начинали разговаривать.

Покрышкин всегда терялся, когда требовалось поддержать разговор, но зато уж если он сам начинал рассказывать, то слушать его было очень интересно. Мария почувствовала это уже в первый вечер их знакомства. Но еще больше он любил слушать: в нем жила неистребимая потребность постоянно узнавать что-нибудь новое. И теперь, сидя у моря, они часами рассказывали друг другу разные истории из жизни, вспоминали прочитанное — Мария тоже была большим книголюбом, — говорили о своих планах.

Покрышкину было приятно узнать, что она не белоручка, не маменькина дочка. Жизнь ее сложилась сурово; ей приходилось и учиться и работать, чтобы помогать семье. Саша по себе знал, как трудно с юношеских лет самостоятельно пробивать себе дорогу в жизни, и теперь он проникался еще большим уважением к знаниям, накопленным Марией, — она многое успела.

Мария мечтала стать хирургом. Саша был далек от таких интересов, но, здраво рассудив, решил, что для женщины это вполне подходящее дело. Не всем же быть летчиками! В свою очередь, Мария втихомолку признавалась себе, что ей трудно понять, как можно увлекаться авиацией до такой степени, что все остальное в жизни отходит на второй план. Но ей нравилась целеустремленность Саши, и внутренне она даже гордилась тем, что с нею дружит человек, столь фанатически преданный своему делу. Не всем же в конце концов быть медиками!

И Мария не уставала слушать рассказы Саши. Она обладала трезвым, способным к обобщениям рассудком. Со студенческой скамьи у нее выработалась привычка быстро схватывать основную нить чужих рассуждений. Может быть, именно потому ей удавалось разбираться даже в иных профессионально-летных проблемах, которые иногда вдруг начинал выкладывать перед ней Саша. Конечно, ей оставались неясны детали, подробности, но она понимала, к чему стремится, чего добивается этот сильный, упрямый человек. И, видя это, Покрышкин еще крепче привязывался к Марии.

Убедив себя, что у капитана в Новосибирске осталась семья, она твердо решила держаться на определенной дистанции. Но в то же время Мария чувствовала, что капитан чем-то дорог и близок ей. «Мы товарищи, мы просто хорошие товарищи», — повторяла она про себя, слушая рассказы Саши о том, как давно ищет он новых, непроторенных путей и как трудно эти пути прокладывать. А он, увлекаясь, начинал сыпать сложными летными терминами, пока, наконец, не спохватывался:

— Ну вот. Совсем заморочил вам голову... Трудное у нас ремесло! Вот пишут: «Орлы, короли воздуха!» Какие, к дьяволу, короли? Мастеровые мы — вот кто. Или еще точнее: ломовые лошади... Говорят, летное искусство рождено вдохновением. Кое-кто из нашего брата даже щеголяет: взлетел, мол, увидел фашистов, закипела душа, ринулся и сбил! Черта с два, тут одной кипящей душой не возьмешь! Сначала пуд соли съешь за учебой, потом второй пуд соли — за работой, а тогда уж иди сбивай.

Учеба в полку шла своим чередом. Покрышкин, увлеченный своими идеями, ревностно старался вооружить ими всех летчиков эскадрильи. Ветхий рыбацкий барак был превращен в настоящий учебный класс. На стенах Покрышкин развесил чертежи маневров, силуэты немецких самолетов с указанием их наиболее уязвимых мест, таблицы наивыгоднейших дистанций стрельбы. Раздобыли столы, скамьи и даже школьную доску, на ней Покрышкин во время занятий чертил мелом свои схемы.

Занятия он проводил в виде острых полемических бесед. Когда все рассаживались за столами и раскладывали перед собой карты, капитан вдруг отрывисто говорил:

—  Ну вот вы, Голубев и Степанов, сейчас патрулируете вот здесь, — он тыкал пальцем в карту. — Голубев — ведущий. Задача: прикрытие наземных войск. Ясно? Учтите: облачность — шесть-семь баллов, высота ее — две тысячи метров. Видимость... ну, что-нибудь около шести километров. Время — часов около двенадцати. В общем неплохая видимость. Что вы делаете?

Голубев, удивительно хладнокровный парень богатырского сложения, отвечал медленно, поглаживая ладонью шершавый воротник своего свитера:

—  Хожу курсами девяносто — двести семьдесят... Солнце у меня сбоку... Высота — тысяча пятьсот... В среднем, конечно; я — маятником: то вниз, то вверх.

—  Так, — жестко говорил Покрышкин. — Значит, высота тысяча пятьсот? Ладно! — И быстро добавлял: — Слева между облаками блеснула пара «мессов»! Что вы делаете?

Голубев без запинки отвечал:

—  Разворот, перехожу в атаку.

Покрышкин медленно спрашивал:

—  Степанов, а вы что?

—  Я — под него, перехожу и перестраиваюсь.

—  А команду он вам дал?

Степанов смущался:

—  Ну, дал...

Голубев медленно начинал краснеть.

— Конечно, дал, товарищ капитан. Я ему по радио сказал: «Слева — «мессы», разворачиваемся, атакуем».

—  Это вы только сейчас сообразили, а тогда вы забыли о ведомом. Ясно? Забыли и потеряли его! Всем понятно? Ведущий Голубев, увидев, что в разрыве облаков блеснули два «месса», растерялся и повернул в атаку, забыв предупредить ведомого. Результат: ведомый оторвался и погиб. «Мессы» его съели.

В классе воцарялась напряженная тишина. А Покрышкин безжалостно, со всеми подробностями рассказывал о том, как в одном из прошлогодних боев покойный Жизневский вот так же потерял ведомого, и немцы не только сожгли отставший самолет, но и подбили машину ведущего. Голубев стоял красный как мак. Теперь Покрышкин не сомневался, что впредь он уже не забудет дать команду ведомому. Но этого было мало. И он продолжал:

—  Это — урок номер один. А теперь самое главное. Вы говорите, атаковали?

—  Да, — тихо отвечал Голубев.

—  Не слышу! Атаковал?

—  Атаковал.

— Куда атаковал? Где «мессы»?

— Так «мессы» же блеснули слева, товарищ капитан. Значит, я сейчас же на них, чтобы не дать им уйти. Я в облако выскакиваю — и прямо в хвост...

—  Ну, ну! В облако и потом в хвост? Все слышали? Теперь разберемся, Голубев, что у нас получилось. Во-первых, если Степанов после вашего внезапного разворота еще и не оторвался каким-то чудом от вас, то на этот раз он наверняка потеряется. Во-вторых, вы вслепую ходить не умеете, а толщина облака вам не известна. Вот вам шанс угробиться самому. В-третьих, пока вы облако пробивали, у вас скорость погасла, — вы еле-еле трепыхаетесь. А выскочили из облака — прямо на вас двенадцать «мессов». Ведь вы только одну пару заметили, как она между облаками блеснула, а всего их там, за облаками, дюжина. Ясно?

—  Ясно, — смущенно отвечал Голубев.

—  Ну вот... А я бы на вашем месте поступил иначе. Во-первых, с самого начала я ходил бы не на полутора тысячах метрах, а на двух тысячах — когда головой цепляешься за облако, всегда безопаснее и удобнее: и вверх быстрее проскочишь, если понадобится, и внизу все видно. Во-вторых, я все время оглядывался бы на ведомого и сообщал бы ему о каждом своем маневре. Это, конечно, не значит, что сам Степанов может ворон ловить, — он тоже должен за мной все время следить. В-третьих, увидев, что между облаками блеснуло что-то подозрительное, я с ведомым тут же отошел бы в сторону солнца, выскочил за облака и посмотрел бы, что там делается. Увидел, где «мессы», и сверху нанес бы удар, да так, чтобы они на сближении меня не увидели. Вот это атака! Ясно? Вот, помню, над Кировском...

У Покрышкина был неисчерпаемый запас примеров к любому тактическому положению, и летчики слушали эти поучительные истории с особым удовольствием. Наконец, убедившись, что все поняли, как должен был поступить Голубев, увидев, что в просвете между облаками блеснули два «мессершмитта», он переходил к наиболее сложной и важной части урока — к разбору самого воздушного боя.

—  Итак, — говорил Покрышкин, вооружаясь мелом. — Продолжаем. Поднявшись за облака, Голубев и Степанов увидели шестерку немецких пикировщиков, которые быстро приближаются к окопам нашей пехоты в сопровождении четырех «мессеров»: одна пара вьется вокруг своей шестерки, вторая идет сверху...

Он рисовал силуэты самолетов на доске и указывал:

—  Вот здесь пикировщики, здесь «мессы», а вот Голубев и Степанов. Через минуту немцы лягут на боевой курс. Что вы делаете?

Голубев мнется. На языке у него слово «атакуем», но он боится, как бы опять не попасть впросак. Покрышкин, держа на ладони часы, говорит:

—  Осталось пятьдесят пять секунд. Сейчас бомбы начнут падать...

—  Атакую! — решительно говорит Голубев. — Атакую сверху головную машину шестерки. Передаю по радио Степанову: «Бей по левому ведомому!» Сообщаю на КП: «Веду бой против шести «лаптежников»[4]  и двух «худых»[5], прошу помощи».

—  Так. Хорошо, — одобрительно говорит Покрышкин. — Только решение надо принимать мгновенно. Пока есть снаряды, патроны, пока палка вертится, дерись — и все тут. И прежде всего бей по бомбардировщикам. Ясно? В лоб или в хвост — все равно, бей по ведущему! Убьешь вожака — вся стая разбежится.

Он стер на доске силуэт немецкого ведущего, быстро нарисовал его чуть пониже с язычком пламени у хвоста и продолжал:

—  Ладно... Голубев ведущего сбил. Степанов пока промазал. Бой продолжается. Голубеву повезло: передовой пост наблюдения своевременно известил наш КП о приближении немецкой бомбардировочной группы, и командир, зная, что Голубев и Степанов еще не асы, поднял в воздух четверку...

Летчики облегченно вздохнули, но Покрышкин скомандовал:

—  Мочалов! Вы ведете четверку. Ведущий второй пары — Науменко. Подходя к полю боя, вы видите: на землю падает горящий «Ю-87», один «лаптежник» повернул на запад, а четверо, вытягиваясь в кильватер, ложатся на боевой курс. Один наш истребитель атакует их с хвоста, а второй зажат в клещи четырьмя «мессами». Ваше решение?

Саша Мочалов, маленький черноглазый паренек из Симферополя, неразлучный друг Андрея Труда, встал и растерянно заморгал. Такую задачу и бывалому летчику нелегко решить. Но постепенно с помощью командира он выкарабкивался и вдруг обнаруживал, что, в сущности говоря, безвыходных положений нет: если действуешь смело, напористо и решаешь быстро, всегда сумеешь перехитрить противника.

Так занимались изо дня в день. Покрышкин добивался, чтобы каждый летчик быстро находил решение и чтобы оно было не шаблонным, а свежим, оригинальным, творческим. Ради этого он готов был часами возиться с людьми, приводя примеры из своей практики, рассказывая поучительные истории из опыта товарищей. Эти занятия были как бы логическим продолжением того, что делал он с молодыми пилотами в памятные ноябрьские дни 1941 года в Зернограде. Труд, Голубев, Мочалов и другие многое успели за этот год, и все-таки он всё еще не был удовлетворен достигнутым: техника быстро шагала вперед, и летчикам надо было постоянно и много учиться.

Еще год назад, например, многие самолеты не были оборудованы радио, а качество передатчиков заставляло желать лучшего. Теперь же радио стало таким же непременным и обычным спутником летчика, как и пушка. И Покрышкин выпросил у Масленникова аппаратуру для практических занятий по радиотехнике и уговорил его в свободные часы провести с летчиками несколько бесед о том, как пользоваться передатчиком и приемником, как быстро настраиваться в полете, как устранять помехи.

Завсегдатаями в эскадрилье стали и инженеры. Покрышкин требовал, чтобы каждый летчик в совершенстве изучил мотор нового скоростного самолета. Сам в прошлом техник, он всегда с большим уважением и интересом относился к мотору — совершенство техники, созданной человеческим разумом, вызывало у него неизменное восхищение. Уважения к технике Покрышкин требовал и от своих подчиненных.

Люди понимали, что впереди еще долгая, упорная борьба, и занимались сосредоточенно, серьезно. Понуканий не требовалось. С фронта по-прежнему шли безрадостные вести: северо-восточнее Туапсе и под Владикавказом шли затяжные кровопролитные бои. Но было что-то заставлявшее людей с надеждой глядеть вперед: недаром в приказе Верховного Главнокомандования от 7 ноября 1942 года как бы ненароком была обронена фраза, которая тронула сердца всех, словно искра электрического тока: «Будет и на нашей улице праздник!»

Эти слова повторяли теперь повсюду. И как ни тяжело было здесь, в прикаспийском районе Кавказа, почти отрезанном от центра, люди напряженно ждали каких-то новых, больших и ярких вестей с фронта. Ждали, что примерно в декабре, как и год назад, Советская Армия снова перейдет в наступление. Летчики надеялись даже принять участие в этом наступлении: они думали, что полк к нему и готовится.

Но праздник наступил гораздо раньше, чем его ждали. Уже вечером 19 ноября начальник связи полка принял по радио сенсационное известие. «В последний час!» — громко и ликующе сказал диктор и прочел заголовок экстренного сообщения Совинформбюро: «Удар по группе немецко-фашистских войск в районе Владикавказа». Летчики, сбежавшись к Масленникову, читали и перечитывали это сообщение, досадуя, что в то время, как другие наступают, их полк все еще стоит здесь и ждет у моря погоды.

Командиры урезонивали молодежь: «всякому овощу — свое время», придет и очередь гвардейцев. Сначала надо как следует овладеть новой материальной частью, а потом уже идти в бой. Но эти уговоры слабо действовали на Андрея Труда и его приятелей: они хандрили и жаловались на свою судьбу.

А еще через несколько дней — 23 ноября — было передано по радио новое экстренное сообщение Совинформбюро: «Успешное наступление наших войск в районе Сталинграда».

—  «На днях наши войска, расположенные на подступах Сталинграда, — читал ликующим голосом Масленников, — перешли в наступление против немецко-фашистских войск. Наступление началось в двух направлениях: с северо-запада и с юга от Сталинграда. Прорвав оборонительную линию противника протяжением 30 километров на северо-западе (в районе Серафимович) и на юге от Сталинграда — протяжением 20 километров, наши войска за три дня напряженных боев, преодолевая сопротивление противника, продвинулись на 60-70 километров. Нашими войсками заняты город Калач на восточном берегу Дона, станция Кривомузгинская (Советск), станция и город Абганерово. Таким образом, обе железные дороги, сообщающие войска противника, расположенные восточнее Дона, оказались прерванными...»

—  Вот это да!.. — тихо сказал кто-то. — За три дня — на семьдесят километров!

—  Постой, постой, — вмешался Покрышкин. — Припомни-ка карту! Калач, Кривая Музга, Абганерово... Ты понимаешь, что выходит? Выходит, что немцев там окружили. Ну да, окружили! Ты понимаешь, что это значит?..

—  Обе железные дороги перерезаны! — крикнул вдруг Труд, до сознания которого тоже дошло, что совершилось нечто еще небывалое. — Обе дороги! А сколько фашистов осталось в кольце!.. — И он снова заныл: — Ну вот, а нам опять здесь сидеть...

—  И посидишь! — неожиданно сурово перебил его Покрышкин. — И посидишь, ясно? Пока не станешь настоящим истребителем, пока не изучишь новую машину на все сто, кому ты на фронте нужен? Имей в виду: теперь летчиков хватает. Раз такое дело началось — тут уж все!.. Тут таких, которые только на «ишаках» да на «чайках» летать могут, — побоку!.. Нет, ты сиди и учись. Теперь, брат, другая война пойдет, попомнишь мое слово!..

И он тут же объявил летчикам своей эскадрильи, что с завтрашнего дня за счет свободного от занятий времени набавляет лишний час на учебу.

В самом разгаре этих хлопотливых дел в полку появилась новая, несколько необычная фигура, которую заметили сразу все: это был старший лейтенант Вадим Фадеев, по кличке Борода. Сама внешность его была поразительной: высоченный, плечистый — о таких людях в старину говорили, что у них в плечах косая сажень, — с густой русой шевелюрой и бородой, отпущенной из озорства, Фадеев невольно обращал на себя всеобщее внимание, тем более что следом за ним ходили двое маленьких ростом, щуплых пилотов — словно они были подобраны специально для того, чтобы подчеркивать колоссальные объемы их предводителя. На груди у Фадеева был орден Красного Знамени.

Явившись к командиру полка, Борода отрапортовал густым, рокочущим баритоном, которому позавидовали бы многие певцы:

—  Разрешите представиться — звено робких пилотов ищет пристанища: Фадеев, Соловьев, Чесноков. — Он галантным движением руки указал на себя и своих спутников. — По причине кризиса тягловой силы низвергнуты, так сказать, из райских кущ в горестное чистилище.

—  Говорите по-русски! — холодно сказал командир. — И покажите ваши документы...

Документы были в полном порядке. Командира поразила лишь одна справка, подписанная самим командующим воздушной армии: в ней было сказано, что старшему лейтенанту Фадееву Вадиму Ивановичу предоставляется право питаться по двум аттестатам. Еще раз взглянув на него, командир с удивлением подумал: «Эк его вымахало!»

—  Из-за недостатка материальной части откомандированы на переформирование, — сдерживая раскаты своего баритона, сообщил, теперь уже по всей форме, Фадеев.

—  Ну то-то же! — сказал командир. — И впредь прошу обращаться согласно установленной воинской терминологии.

—  Есть обращаться согласно установленной воинской терминологии! — серьезно пророкотал Фадеев, поднял руку к козырьку, но в глазах его, спрятанных под дремучими светлыми бровями, мелькнул такой шальной огонек, что командир только головой покрутил. Но справки, наведенные им в запасном авиационном полку, где находился Фадеев со своими спутниками, характеризовали его с деловой стороны хорошо, и после некоторого раздумья командир решил принять в полк всех троих.

Фадеев воевал с 1941 года. Он бывал во многих переделках и рассказывал о них так искусно, что самая печальная история могла превратиться в его изложении в увлекательный юмористический рассказ. Казалось, он был начинен всякими анекдотами. И стоило ему появиться среди летчиков, как поднимался хохот.

Покрышкин долго присматривался к Фадееву со стороны, — он не любил вертопрахов и несерьезных людей. Но после нескольких тренировочных полетов Саша убедился, что в полк прибыл незаурядный летчик, — он маневрировал напористо, дерзко, с той изобретательной тонкостью и легкостью, по которой сразу угадывается мастер пилотажа. Это несколько примирило его с эксцентричными манерами нового пилота.

Еще более благожелательно стал он относиться к Фадееву, когда узнал историю его ордена. Не будучи от природы хвастуном, Фадеев сам умалчивал о ней, но история эта была настолько необычна, что, как только личное дело попало в строевую часть полка, писаря сразу разнесли ее по всем эскадрильям.

Мне рассказали эту историю осенью 1944 года, когда я встретился с ветеранами полка в польской деревушке близ Вислы. За два с половиной года она обросла множеством легендарных деталей, и трудно поручиться сейчас за точность каждого слова. Но я уверен, что она абсолютно правильно передает дух, настроение, которыми жили летчики тех лет, — и потому воспроизведу здесь историю фадеевского ордена такой, какой я записал ее на фронте, хотя А. И. Покрышкин, прочитав в 1962 году рукопись этой книги, сделал своим генеральским карандашом осторожную пометку на полях: «История была несколько другая».

Так вот, рассказывали мне, дело было глубокой осенью 1941 года, когда шли бои за Ростов. Фадеев, служивший разведчиком в корпусной авиации, был подбит над передним краем и приземлился за бугорком у самых окопов. Поломка была пустяковая, и он сам быстро справился с ремонтом. Теперь оставалось достать бензин и перелететь на аэродром. В поисках горючего Фадеев забрел в расположение пехотной роты. Летчика встретили приветливо.

—  Что ж вы тут сидите, как кроты? — спросил, разгорячившись, Фадеев. — Фашисты небось в хатах греются, а вы тут мерзнете.

—  У него сила, — возразил молоденький лейтенант. — Там и артиллерия и минометы...

—  А у нас что — огня нет? — разгорячился еще больше Фадеев. — У меня вон какая пушка! А у вас пулеметы...

Отойдя за бугорок, к самолету, он дал очередь из авиапушки, потом прибежал обратно. И не успели пехотинцы опомниться от неожиданности, как этот верзила в зеленом комбинезоне, в шлеме с поднятыми на лоб очками, с планшетом, болтавшимся у бедра, выскочил на бруствер окопа и закричал во все свое богатырское горло:

— За мной! Бей фашистов!..

Потрясая пистолетом, он вдруг запел залихватскую песенку:

Как по нашей речке

Плыли три дошечки!..

Всем стало смешно, и чувство страха как-то отодвинулось. Карабкаясь по мерзлому откосу, бойцы восхищенно ругались. Этот гость, свалившийся с неба, был так удивителен, что они теперь пошли бы за ним в самое пекло. И хотя вокруг них сразу же начали рваться мины, они бежали и бежали вперед, прямо к деревне, где было тепло, где можно было хорошо отдохнуть, — вот только выбить бы оттуда фашистов!

Командир дивизии, стоявшей в обороне, ничего не понимал: что происходило на переднем крае? Кто подал сигнал атаки? В бинокль с наблюдательного пункта он видел, что небольшая группа пехоты стремительно продвигалась вперед. Ее возглавлял какой-то чужой командир, не то танкист, не то летчик — пожалуй, скорее летчик: у него, кажется, подвешен сбоку планшет.

Атака, предпринятая так внезапно, имела неожиданный успех: немецкие офицеры никак не ожидали, что русские попытаются их выбить из деревни, и оставили в окопах лишь небольшую группу наблюдателей, отпустив остальных солдат греться в избах. Пока они пришли в себя, русские, миновав траншеи, уже ворвались в село и начали глушить гитлеровцев гранатами. После короткой рукопашной схватки рота закрепилась в деревне, представлявшей собой немаловажный узелок дорог.

Только тут Фадеев вспомнил, что ему давно пора было бы возвратиться в часть и что он, в сущности, занялся вовсе не своим делом. Ему могло еще влететь за самовольство. И он, никому не сказавшись, потихоньку убрался из роты, где-то раздобыл бензин и взлетел.

К вечеру начались розыски: кто из летчиков совершил днем вынужденную посадку у переднего края? Фадеев погрустнел: кажется, он попал в нехорошую историю. Но делать было нечего — приходилось признаваться, и он пришел в штаб с повинной головой. Каково же было его удивление, когда командир полка сообщил ему, что по представлению пехотинцев летчик, возглавивший атаку при захвате деревни, награждается орденом Красного Знамени...

Покрышкин по собственному опыту знал, что ходить в атаку на земле вовсе не простое дело, — в его памяти были еще свежи воспоминания о тех боях, которые ему самому приходилось вести в пешем строю по пути от Запорожья к Ростову. Может быть, именно поэтому он сблизился с Фадеевым, хотя ему далеко не все нравилось в этом человеке.

Очень быстро Вадим со всеми в полку сошелся на короткую ногу, стал разговаривать на «ты». Как и следовало ожидать, он оказался незаменимым человеком на всех вечеринках. Сын интеллигентных родителей, Вадим прошел долгий и извилистый путь, пока стал летчиком. В детстве у него обнаружили прекрасный слух, и мать хотела сделать его музыкантом. Она купила ему скрипку и наняла учителя. Но Вадиму быстро надоели гаммы. Гораздо больше интересовали его книги и спорт. Уединяясь в комнате, он клал перед собой книгу и, глядя в нее, машинально пиликал что-то невообразимое, лишь бы родители думали, что он готовится к музыкальному уроку.

Книг прочел он множество, и Покрышкин отмечал про себя, что Вадим знает очень много. А так как Фадеев к тому же был изумительным рассказчиком, то своим слушателям заменял библиотеку. Мог соревноваться он с Покрышкиным и в спорте — говорили, что до войны он был чемпионом Перми по борьбе.

Одним словом, это был разносторонне одаренный юноша. И если бы родители сумели совладать с его своенравным буйным характером, из него, быть может, действительно вышел бы незаурядный музыкант, писатель или ученый. Но мир семьи ему казался тесен, и подростком он бежал из дому, стал грузчиком на Волге, бродяжничал, пел песни и плясал с такими же отчаянными беспризорными ребятами, как он сам, и немного утихомирился только тогда, когда ему посчастливилось попасть в летную школу.

Воинская дисциплина пошла Фадееву впрок: он привык к порядку, научился доводить начатое дело до конца. Но нет-нет да и прорывалось в нем старое буйное озорство, и тогда уже ничто не могло заставить его смириться. Многим нравилось это своеобразие натуры Фадеева — в нем видели лихого, компанейского парня. Еще больше располагал он к себе людей неистощимой изобретательностью на самые смешные выдумки.

В полку вдруг начали увлекаться организацией вечеров самодеятельности. Вадим был неизменным режиссером и конферансье на этих вечерах. Люди покатывались со смеху, когда на самодельных подмостках вдруг появлялась его долговязая фигура и он начинал сыпать шутками и прибаутками. И вдруг, церемонно раскланявшись, Фадеев объявлял:

—  А сейчас перед вами выступит лауреат международных и межпланетных конкурсов чечеточников, всемирно знаменитый танцовщик Андрей Труд.

И, хитро подмигивая косматой бровью, он доверительно сообщал:

—  Труд — это псевдоним. Специально для начальства! Но никто все равно не верит.

Под гром аплодисментов на подмостки поднимался Андрей и лихо откалывал «Сербиянку». Потом выходил сам Пал Палыч Крюков и, немного конфузясь оттого, что ему приходится выступать в роли чтеца-декламатора, читал длинную поэму собственного сочинения под названием «Отомстим!». Вечера проходили шумно и заканчивались обычно танцами под музыку неизменного баяниста — начальника связи полка.

Дни летели быстро: учеба, формирование, повседневные заботы воинской жизни. В конце декабря командир полка объявил: уезжаем дальше на юг, будем принимать новые самолеты. Освоим их — и на фронт!

Саша Покрышкин снял в летной столовой свой фотопортрет — там были вывешены фотографии лучших истребителей с надписью: «Воздушные следопыты» — и отнес его Марии. Она вспыхнула от радости, но тут же сникла: догадалась, что это неспроста — наверное, скоро разлука. А Саша потоптался на месте и хмуро, скрывая свое волнение, сказал:

—  Вот улетаем... Война! Если будешь любить — береги этот портрет, а если забудешь — не бросай, пошли его лучше матери. Адрес-то не забыла? Новосибирск, Лескова, 43-а.

Глаза Марии наполнились слезами.

—  Как тебе не стыдно? Разве...

—  Ну ладно. — Покрышкин по-медвежьи сгреб хрупкую подругу и крепко обнял ее. — Знаю, все знаю. Это я так...

Утирая слезы и улыбаясь, Мария сказала:

—  Не буду говорить красивых слов, а подойдет время, приедешь, сам увидишь, и люди скажут, какая я была без тебя...

На следующий день они съездили за четырнадцать километров в город, разыскали фотографа и снялись у него вдвоем.

Когда летчики уже уезжали на вокзал, Покрышкин снова забежал к Марии. Запыхавшись, протянул ей томик «Отверженных» Виктора Гюго, с которого когда-то началось их знакомство. Внизу уже гудела машина. Сашу торопили. Он обнял и поцеловал Марию, хотел что-то сказать. Но снизу снова раздался гудок, и он, отчаянно махнув рукой, сбежал вниз по лестнице. Мария начала лихорадочно листать книгу — может быть, Саша догадался вложить записочку, но и записочки не было. Тогда она села на табуретку и зарыдала навзрыд, размазывая слезы по щекам. «И так больно мне стало, — рассказывала она мне несколько лет спустя, вспоминая эту тяжелую минуту. — Думаю: «Неужели не увижу его больше? Ведь у истребителя жизнь так коротка». Но судьба оказалась милостива к этим двум хорошим молодым людям и не далее как через пять месяцев снова свела их, на этот раз на Кубани...

Однако не будем забегать вперед. Вернемся к текущим делам 16-го гвардейского истребительного авиационного полка, летчики которого уже передвигаются к месту назначения, самым банальным образом— по железной дороге, в пассажирских вагонах, словно и войны-то никакой нет и едут они куда-нибудь на курорт или в командировку.

Настроение у них хорошее, приподнятое, немного возбужденное: ведь скоро снова в бой. Но до этого предстоит освоить новый скоростной и маневренный самолет, на котором еще никто из них не летал.

А эшелон, как назло, двигался медленно. Так в вагонах и пришлось встретить новый, 1943 год. Выпили за победу, за то, чтобы дожить до встречи с родными. Масленников сыграл на баяне, Крюков опять прочел стихи. Фадеев изо всех сил старался поднять настроение. Но в общем-то большого веселья не получилось: люди мысленно уже жили будущим — войной...

Новые самолеты пришлись всем по душе. На всех дали семь машин — их было пока еще мало, и летали на них по очереди, но командиру обещали к тому времени, когда полк освоит новую технику, дать достаточно самолетов. Чаще всего летали на машине с № 13 — она досталась Чувашкину, который, как обычно, ухаживал за самолетом, словно за малым ребенком, и можно было не сомневаться, что № 13 взлетит в любую минуту. Молодежь шутила: цифра «13» стала приносить счастье.

Покрышкина теперь все реже называли на службе Сашей. Полагалось подойти к нему и сказать: «Разрешите обратиться». Но сам он субординации не любил и даже сердился, когда вдруг между ним и летчиками эскадрильи возникали какие-то официальные отношения.

Летчики 1-й эскадрильи поселились в общежитии, наскоро оборудованном в двухэтажном домике. Покрышкин устроился на частной квартире. На столике у его кровати стояла фотография, на которой он снялся с Марией. Но бывал он дома редко: почти круглые сутки пропадал на аэродроме, где тренировал летчиков.

Место это показалось на первый взгляд довольно привлекательным: аэродром находился на берегу большого озера, поблизости — быстрая Кура, обильная рыбой; зима совсем не чувствовалась. Но травы не было: голый, твердый суглинок, солончаки. Люди начали страдать от малярии. Кое-кто жаловался. Покрышкин резко обрывал: «Не на курорт приехали!..»

На своем 13-м номере он выпустил в самостоятельный полет почти всех летчиков. Хозяйственный Чувашкин подсчитал, что его машина налетала тридцать часов. Покрышкин еще раз придирчиво проверил каждого, учинил экзамен и по технике и по тактике воздушного боя. Приезжала комиссия. Сочли, что люди готовы к бою. Каждому дали по новому самолету. Полк снова становился грозной боевой единицей.

Покрышкин после раздумья оставил за собой машину № 13 — она ему определенно нравилась, хотя друзья, посмеиваясь, советовали ему: «Ты поручил бы Чувашкину номер перекрасить», «Добавь на всякий случай нолик».

Покрышкин отшучивался: «Тринадцать — число счастливое!» Так он и вылетел на фронт на машине № 13.

НАД КУБАНЬЮ

8 апреля 1943 года, после полудня, капитан Покрышкин привел свою эскадрилью на Краснодарский аэродром.

Город, с которым столько было связано в его жизни, лежал перед ним все такой же, каким он запомнил его, — просторный, по-весеннему яркий. Сады уже оделись легким зеленым пухом. Коричневая лента своевольной быстрой реки огибала город. На полях, хранивших свежие следы боев, работали казачки, и жирные ленты кубанского чернозема лоснились на солнце.

Пять лет прошло с тех пор, как упрямый техник звена связи 74-й стрелковой дивизии добился, наконец, разрешения поступить в школу летчиков и уехал из Краснодара в Крым, в Качу, чтобы стать истребителем. Мог ли думать тогда Покрышкин, что ему придется воевать над этими улицами, дома- щи, над этими парками, над этим аэродромом, где стояли в 1937 году тяжеловесные, неуклюжие бипланы!

Из газет он знал, как страшно разрушили фашисты Краснодар. Подолгу всматривался в снимки знакомых домов, изуродованных и разбитых, глядел на фотографии расстрелянных. За годы войны многое стало привычным, многое примелькалось. И все же теперь, взглянув на проносившиеся под крылом дома без крыш, фасады, облизанные языками пламени, перекрестки, заваленные битым кирпичом, Покрышкин почувствовал, как что-то заныло в груди. Но уже пора было делать четвертый разворот, и Покрышкин сосредоточил все внимание на посадке.

Знакомый аэродром был уже приведен в порядок: бойцы заровняли воронки, восстановили землянки. Летчики, спрыгивая с плоскостей своих новеньких самолетов и расстегивая шлемы, с наслаждением вдыхали влажный весенний воздух, настоянный на молодых апрельских травах.

Андрей Труд и трое других молодых ребят, не успевших побриться в Кутаиси, заторопились в землянку, чтобы привести себя в порядок. Покрышкин по-хозяйски, не спеша обошел стоянку эскадрильи, дал указания о маскировке машин и тоже спустился в землянку, чтобы посмотреть, как размещаются пилоты.

Вдруг снаружи затарахтел и тут же смолк мотоцикл. Послышалась команда: «Смирно!» — и летчики вскочили. По ступенькам в землянку спустился седой военный в фуфайке, закрывавшей знаки различия. Из-за его плеча командир полка делал отчаянные знаки не успевшему побриться Труду. Андрей, выхватив платок, хотел стереть мыльную пену, но человек в фуфайке жестом остановил его:

— Ничего, заканчивайте.

И, присев на табуретку, он как-то сразу начал непринужденный разговор с летчиками, словно был уже давно знаком с ними. Его быстрые, острые глаза замечали всё: и складки на неглаженой гимнастерке молодого пилота, и орден Красной Звезды на груди у покрасневшего, смутившегося летчика чуть-чуть постарше, и стопку книг, которую Покрышкин только что вынул из чемодана.

—  Ну, как долетели? Чудесно! А что же это вы, товарищи офицеры, все еще кубики и шпалы носите? Вот вы, товарищ командир, и вовсе без петлиц, это уж совсем нехорошо! Вам еще погон не вручали? Ну, мы это быстро поправим... А вы, молодой человек, почему прихрамываете? Небось раньше срока из госпиталя удрали? Чувствую, чувствую...

Это был генерал-майор Борман, новый командир 216-й истребительной дивизии, старый опытный летчик и тонкий знаток людей. Он успел по документам познакомиться с историей гвардейцев и был доволен, что этот обстрелянный в боях полк, получивший только что двадцать семь новейших скоростных самолетов, возвращается в дивизию в разгар битвы за Кубань. Сейчас ему хотелось получше узнать людей полка. Вот этот плечистый, немного неуклюжий, неразговорчивый командир первой эскадрильи производит впечатление волевого человека. Орден Ленина он, видать, заслужил упорным трудом. Немного прихрамывающий старший лейтенант с орденом Красного Знамени, наверное, лих в бою. Повадка у него бойкая. Но надо будет сказать командиру полка, чтобы присматривал за ним, — нет ничего опасней для летчика, чем самоуверенность. А вот тот, что не успел побриться, пока еще зелен, но при случае не растеряется. На язык боек. Это хорошо. В каждой эскадрилье нужен вот такой вострый парнишка, чтобы людям не давал скучать.

Так, незаметно прощупывая их и делая заметки в памяти, генерал толковал с летчиками о том, о сем минут пятнадцать. Потом резко переменил тон и командным, властным голосом заговорил:

— Итак, в бой вступаете с завтрашнего дня. Наша задача: прикрытие наземных войск в наступательных операциях. Учтите: противник перебросил сюда мощные авиационные силы, лучших своих летчиков. Он пытается любой ценой удержать Таманский плацдарм и Новороссийский порт. Идет упорная борьба. В прошлом месяце только одна наша дивизия провела пятьдесят один воздушный бой и сбила шестьдесят пять самолетов. В апреле я жду еще более напряженных боев. Новые машины, которыми вооружили и вас, прекрасно зарекомендовали себя. Стало быть теперь все зависит от вас: от того, насколько умело вы примените технику. Традиции у вашего полка неплохие, опыт есть. Поэтому я не сомневаюсь, что вы и теперь поработаете хорошо.

Он сделал небольшую паузу и добавил:

— Прошу учесть: с послезавтрашнего дня я — на переднем крае, на станции радионаведения, и оттуда буду наблюдать каждый вылет. Помните об этом и знайте: колебаний, нерешительности не терплю. Увидел противника — атакуй немедля! Атаковал — бей наверняка! Сбил — донеси по совести и чести. Не сбил — доложи так же откровенно. Понятно? Ну, а практические указания получите от командира полка. Желаю удачи, товарищи летчики!

Генерал встал, поднес руку к козырьку выгоревшей на солнце фуражки и вышел. Тотчас же затарахтел мотоцикл: Борман укатил во вторую эскадрилью.

Полк действительно прибыл на Кубань в разгаре событий. Именно теперь, когда начали немного подсыхать дороги и аэродромы, борьба за Таманский плацдарм стала особенно ожесточенной. Пока гвардейцы переформировывались и осваивали новые самолеты, наши войска, сломив оборону гитлеровцев на Тереке, двинулись вперед, освободили Северный Кавказ и большую часть Кубани и вышли к Тамани. В то же время завязались упорные бои и у стен Новороссийска.

В первых числах марта на узком участке фронта, правый фланг которого упирался в разлившуюся Кубань и ее притоки, а левый — в северо-западные отроги Большого Кавказского хребта, заняла оборону потрепанная в предыдущих боях, но все еще сохранявшая боеспособность 17-я армия гитлеровцев. Фашистское командование отдало приказ любой ценой сохранить этот плацдарм на Таманском полуострове как возможную исходную базу для нового наступления на Кавказ. На плацдарме были сосредоточены пятьсот тысяч солдат и офицеров противника!

Гитлеровские войска находились в трудном положении: их коммуникации, проходившие через Керченский пролив, были весьма уязвимы. В этих условиях спасти Таманский плацдарм могло только полное господство в воздухе. Авиация Геринга должна была прикрыть своими крыльями лихорадочно зарывавшиеся в раскисшую от весенних дождей землю дивизии 17-й немецкой армии.

С этой целью сюда были переброшены основные части 4-го воздушного флота гитлеровских вооруженных сил, насчитывавшего около полутора тысяч самолетов — больше половины всей немецкой авиации, действовавшей в то время на Восточном фронте. Все аэродромы Тамани, Крыма, Приазовья и Донбасса, находившиеся в руках гитлеровцев, были заполнены немецкими бомбардировщиками, истребителями и штурмовиками.

На Кубань Геринг послал свои лучшие авиационные части, в том числе 3-ю истребительную эскадру «Удет» и 51-ю истребительную эскадру «Мельдерс». Наконец он направил сюда особую группу отличных мастеров воздушного боя, которые летали на лучших самолетах-истребителях, какие только были тогда у немцев, — «фокке-вульф-190».

Но и советская военная авиация к этому времени окрепла и закалилась. Правда, командование Северо-Кавказского фронта все еще имело в своем распоряжении меньше самолетов, чем противник. Но, во-первых, в значительной части это были уже современные, скоростные, хорошо вооруженные самолеты, и, во-вторых, — самое главное! — их водили в бой замечательные летчики, вооруженные большим боевым опытом.

Здесь действовали 4-я воздушная армия генерал-майора Науменко и 5-я воздушная армия генерал-майора Горюнова. Кроме того, на этом участке работали группа авиации дальнего действия генерал-лейтенанта Скрипко и авиация Черноморского флота под командованием генерала Ермаченкова.

Всего к тому моменту, когда на фронт прилетели Покрышкин и его друзья, Советские Военно-Воздушные Силы имели здесь пятьсот пятьдесят — шестьсот самолетов — правда, пятая часть их нуждалась в ремонте. Но сюда уже спешили пополнения из резерва Ставки — свежие дивизии и корпуса истребителей, штурмовиков и бомбардировщиков. Таким образом, соотношение сил в воздухе быстро уравнивалось. И хотя нам все еще не хватало бомбардировщиков, по штурмовикам наша авиация уже имела абсолютное превосходство, а по истребителям — двукратное. Это предвещало острые воздушные бои; причем следовало ожидать небывалых еще по своей массовости сражений в воздухе — ведь военные действия велись на небольшом плацдарме.

Летчики соседнего истребительного полка, которым командовал старый знакомый Покрышкина и его друзей подполковник Дзусов, рассказывали, как начиналась битва за Тамань. Вначале казалось, что наши войска, развивавшие свое наступление, быстро сбросят гитлеровцев в море. Но ранняя южная весна усложнила задачу. Невероятная, ни с чем не сравнимая кубанская распутица сковывала маневр сухопутных войск. Раскисший чернозем засасывал пушки по ступицу. Сотни грузовиков, зарывшихся в грязь, жалобно выли на разбитых дорогах. Тогда на выручку машинам приходили люди. Тысячи бойцов брали на руки ящики с боеприпасами и, тяжело переступая по грязи, брели за десятки километров к переднему краю. В пути к солдатам присоединялись черноокие кубанские девчата, вихрастые хлопцы, седые старики. Они молча брали из рук утомленных бойцов тяжелые снаряды, взваливали на плечи и шли, шли, не останавливаясь, туда, где день и ночь гремела канонада. И часто, подойдя к огневой позиции, на которой орудовали сердитые, закопченные, пропахшие порохом и дымом артиллеристы, усталая босоногая казачка любопытным и восхищенным взором глядела, как снаряд, натрудивший ей плечи, исчезает в пасти орудия. Звучала резкая команда, орудие рявкало, подпрыгивая на колесах, лязгал замок — и гильза, дымясь, падала на землю. Столько трудов, столько мучений — и все это лишь ради вот этой одной секунды!..

Тогда-то над Кубанью и появились в большом количестве новые скоростные советские истребители. Они ошеломили своими ударами гитлеровских летчиков. В первых же схватках с немецкой авиацией отличилась и дивизия генерала Бормана, в том числе полк командира Гарбарца, сражавшийся на новых самолетах конструкции Яковлева.

Скромный, простой в быту летчик Горбунов, темпераментный кавказец Конкошев, деловитый, вечно озабоченный Наумчик сбивали один за другим немецкие истребители самого последнего выпуска — «мессершмитты» серии «Г». В один из дней Горбунов, вызванный по радио станцией наведения в район, где ходил немецкий разведчик, прикрытый двумя истребителями, сбил последовательными точными ударами сначала разведчика, а затем обоих «мессершмиттов». В другом бою он шестеркой «Яковлевых» атаковал в лоб большую группу в составе ста немецких бомбардировщиков, сбил несколько самолетов и заставил остальных сбросить бомбы на свои собственные войска, что вызвало бурное восхищение нашей пехоты.

— Я — Горбунов. Иду я, Горбунов! — передавал он иногда по радио, вылетая на патрулирование.

И немецкие летчики, услышав страшное для них имя, уступали ему дорогу, опасаясь встречи с истребителем, не знающий промаха.

Полк Дзусова воевал рядом с полком Гарбарца. Он тоже показал себя в этих боях с наилучшей стороны, и генерал Борман был доволен его успехами. Генерал знавал Дзусова еще по мирным временам: когда он служил в Баку заместителем командира бригады, Дзусов уже командовал истребительным полком. Теперь в его полку зарекомендовали себя с наилучшей стороны летчики Лавицкий и братья Глинка. Они уже в марте приобрели широкую популярность как смелые и дерзкие истребители.

Гитлеровцы в те дни еще обладали двойным превосходством в воздухе. Однако наши летчики не только не давали гитлеровцам возможности использовать это численное превосходство, но сами крепко удерживали инициативу и наносили удар за ударом, надежно прикрывая с воздуха части 56, 37 и 9-й армий.

В первой декаде апреля упорные бои шли на левом фланге фронта, под Новороссийском. К тому моменту, когда 16-й гвардейский истребительный авиаполк прибыл на фронт, гитлеровцы отошли на мощный оборонительный рубеж, построенный по берегам рек Курка—Кубань—Адагум—Вторая Псиж и далее — через Балку Адамовича к Станичке и западным скатам Мысхако.

В этой обстановке все возрастало значение авиации. И естественно, что прибытие еще одного гвардейского полка, вооруженного истребителями последнего образца, было как нельзя более кстати.

— Мы вас хорошо помним, товарищи, по прошлогодним делам и рады, что вы вернулись в дивизию,— сказал гвардейцам начальник политотдела полковник Мачнев. — Традиции вы наши помните хорошо, и агитировать вас я не буду. Скажу только, что у нас теперь боевая задача: добиться, чтобы вся дивизия стала гвардейской. И я думаю, что вы нам в этом крепко поможете.

После обеда Покрышкин попросил у командира полка автомобиль и уехал в город. Ему не терпелось поближе увидать Краснодар. Сидя за рулем, он медленно вел машину, лавируя среди завалов камня, срубленных деревьев, воронок, зиявших посреди знакомых улиц. Непередаваемое острое чувство возвращения в разоренное гнездо томило душу. Вот здесь была библиотека; сколько раз он брал тут книги! Здесь — кино. Помнится, молодые техники с волнением глядели специальные выпуски кинохроники о боях в Испании. Какой далекой казалась тогда война и как близко все же принимала ее к сердцу молодежь! А вон там за углом, в парке, танцевали...

Покрышкин с трудом узнавал улицы: полуразбитые, обожженные дома все были на одно лицо — несчастье равняет дома, как и людей. На улице Красной Покрышкин остановил машину у дома, на фасаде которого уцелела вывеска: «Парикмахерская».

Вспомнив, что пять лет назад был здесь частым гостем, он сошел с машины и отворил дверь. У разбитого зеркала дежурил знакомый парикмахер. Он похудел, постарел, сгорбился. Увидев посетителя, равнодушно скользнул по нему потускневшим взором и заученным тоном спросил:

—  Постричь? Побрить?

—  Нет, поговорить, — лукаво сказал Покрышкин.

И в глазах у парикмахера проснулось изумление. Он внимательно посмотрел на летчика и в замешательстве вымолвил:

—  Как вы сказали?.. Постойте, постойте... Поговорить?..

И, узнав, наконец, посетителя, всплеснул руками:

—  Боже мой! Бывают же такие встречи!.. Так вы теперь летчик? Ну, садитесь же, садитесь!

Покрышкин сел в кресло и приготовился слушать. Он помнил, что парикмахер всегда был словоохотливым человеком и все городские новости узнавал первым. Но пережитое сильно изменило «хозяина» этого чудом сохранившегося заведения. Вспышки возбуждения от неожиданной встречи ему хватило ненадолго, и он как-то сразу сник, угас, замолчал и потом глухо сказал:

—  Боюсь, что у вас будет не много встреч со знакомыми. В Краснодаре все еще больше мертвых, чем живых...

И он медленно начал рассказывать о тех страшных и диких вещах, которые некоторое время спустя стали известны всему миру из отчетов о краснодарском процессе — о виселицах в парке, о трупах в противотанковом рву, о страшных автобусах, в которых людей душили окисью углерода, — народ назвал их «душегубками». Он говорил хрипловатым, надтреснутым голосом, как-то отчужденно. Кругом было непривычно, до жути тихо. Покрышкину стало не по себе. Проведя рукой по лицу, словно силясь отогнать от себя дурной сон, он оборвал парикмахера на полуслове, сказал: «Да, да, до свидания», — повернулся и выскочил на улицу. Мастер растерянно глянул ему вслед и снова прислонился к косяку разбитого зеркала в ожидании посетителя.

Покрышкин погнал свою машину к большому стоквартирному дому, составлявшему некогда гордость краснодарцев. Там, на пятом этаже, он жил в тридцать восьмом году; и ему захотелось взбежать, как бывало, по крутой лестнице, распахнуть двери широкой солнечной комнаты, выйти на балкон и подставить лицо весеннему свежему ветру. Как хорошо думалось и мечталось на том балконе!

На перекрестке он резко затормозил. Стоквартирный дом-гигант, как и большинство крупных зданий Краснодара, был разбит. Мощная немецкая бомба сбрила фасад здания. Вверху, на пятом этаже, Покрышкин увидел половину своей комнаты; знакомая стена, часть потолка, чья-то кровать, повисшая над бездной, стол, все еще держащийся на краешке, полка у стены и огромная груда битого кирпича, извести, обломков мебели внизу.

У Покрышкина заныло сердце. Развернув машину, он медленно поехал вдоль улицы. Время от времени тормозил, вглядывался в изможденные, незнакомые лица прохожих, потом снова трогал дальше. Так проехал через весь город, потом повернул и на полной скорости укатил к аэродрому. На душе лежала гнетущая тяжесть, и чувствовалось, что только в бою удастся от нее избавиться.

Весь вечер Покрышкин беседовал с летчиками соседнего полка, самолеты которых также пока стояли на Краснодарском аэродроме. Они рассказывали, что появление скоростных советских машин заставило гитлеровцев пойти на новые ухищрения, изменить тактику. В единоборство с советскими истребителями они теперь не вступали, а старались повести бой так, чтобы добиться подавляющего количественного превосходства в воздухе. Фашистские летчики стремились завлекать наших истребителей в глубь своей территории, пробовали затягивать наших пилотов на высоты до семи тысяч метров; применяли массированные налеты своей бомбардировочной авиации, прикрывая ее усиленными нарядами истребителей сопровождения.

Все это было не ново Покрышкину: за два года войны он изучил повадки гитлеровских летчиков и отлично знал качества их машин. Новейшие «мессершмитты» лучше прежних — их скорость высока, и огонь у них силен. «Фокке-вульфы» изворотливы. И все-таки Покрышкин был глубоко убежден: ни одна из этих машин не страшна советскому истребителю, если он хорошо владеет своим самолетом. Уж если наши летчики били гитлеровцев на «И-16» и «чайках», то что говорить теперь!

Ночью Покрышкин раскрыл при свете мигающего светильника свой самодельный альбом и в тысячный раз углубился в него. Конечно, многое здесь противоречит общепринятым взглядам. Как воспримут его предложения в дивизии? Он готов поклясться, что каждый штрих в этих схемах — истина. Но что скажет командование? В конце концов что он за птица? Подумаешь, никому не известный капитан, каких тысячи, берется перестраивать тактику истребительной авиации!

Может быть, его поддержит генерал? Кто знает!.. Борман пришелся ему по сердцу: видно, что он знает и ценит летчиков. Но поймет ли он Покрышкина? Ему хотелось подойти к нему и вот так, просто, по душам рассказать и выложить все, что так долго мучило и тяготило его. Но он боялся показаться навязчивым и смешным со своими самодельными чертежами. А времени для разговоров больше нет, завтра утром бой. Нет, будь что будет, а драться он будет по-своему!..

В 8 часов 40 минут утра капитан Покрышкин повел шестерку самолетов на прикрытие наземных частей в район станции Абинская. В паре с ним шел старшина Голубев. Второй и третьей парой летели тоже бывалые летчики, на которых можно положиться. И все же перед полетом Покрышкин долго разъяснял, как надо патрулировать, как поступать при встрече с противником, как осуществлять взаимодействие.

Наконец он повел свою машину на взлет. Техник Чувашкин с волнением проводил взглядом стремительно оторвавшуюся от земли красивую красноголовую птицу своего командира с крупным № 13 на хвосте. За Покрышкиным поднялись в воздух остальные летчики его группы. Построившись в боевой порядок, они шли парами, развернутым фронтом, располагаясь лесенкой над полем боя.

На станции наведения заметили, что истребители против обыкновения ходят на повышенной скорости. Они раскачивались в воздухе, словно острие гигантского маятника: на скорости вниз, потом «горкой» вверх, потом разворот и снова вниз. Солнце оставалось у них все время сбоку.

—  Здорово задумано! — сказал, обращаясь к пехотному командиру, майор авиации, дежуривший на станции наведения. — Это кто-то из новеньких. Хитрый! Во-первых, у них большой запас скорости за счет вот этого движения маятника. А во-вторых, они отлично видят в сторону солнца, и их трудно поймать на внезапность.

Над полем боя мелькнули четыре точки. Майор в бинокль разглядел тонкие хвосты «мессершмиттов» и поднес к губам микрофон, чтобы предупредить патруль. Но в этот миг ведущий уже резко развернул всю шестерку, и майор услышал по радио короткую команду:

—  Четверка, за мной! Паскеев, прикрывайте!

Четверка истребителей, используя запас скорости, обрушилась на «мессершмитты». Те метнулись на запад, но Покрышкин, совершив резкий вертикальный маневр, повторил атаку, и в воздухе вспыхнуло сразу два факела: один самолет сбил Покрышкин, второй — Степанов. Два других «мессершмитта» успели ускользнуть.

—  Вот это да!.. — сказал майор, опустив микрофон. — Хватка! От такого не уйдешь!

А четверка истребителей уже вернулась в свой квадрат, и снова шесть машин, соединившись в единый патруль, стали мерно раскачиваться над полем боя, словно гигантский маятник...

После обеда Покрышкин со своей шестеркой опять летал прикрывать войска и опять действовал по-своему. Но на этот раз он не встретил противника и вернулся с полным боекомплектом. На разборе Покрышкин объяснил летчикам эскадрильи, что впредь все должны патрулировать только так, как он учил, а бой вести преимущественно на вертикалях.

Первый успех вселял уверенность.

Как-то вечером к Покрышкину вдруг подошел командующий воздушной армией, приехавший из штаба фронта в недавно прибывший полк.

—  Мне доложили о вашем недавнем бое, когда ваш патруль сбил два самолета. Хвалю. Но вы увеличиваете скорость патрулирования за счет сокращения срока прикрытия поля боя. Не так ли?

Его ясные глаза с лучиками мелких морщин строго и испытующе глядели на капитана. Покрышкин упрямо нагнул голову,

—  Да. Но зато мы сбили двух «мессеров»!

—  В старину действительно говорили, что победителей не судят. Но времена меняются, и некоторые традиции стареют... План есть план. Патрулирование на больших скоростях влечет за собой увеличение количества самолетовылетов. Так?.. Стало быть, нужны расчеты, нужна перестройка графика. Выходит, начинать следовало бы не с сюрпризов командованию...

Генерал видел, что Покрышкин начинает сердиться, и это ему нравилось: значит, человек глубоко уверен в своей правоте. Командующий уже слыхал, что этот летчик давно мудрит над тактическими приемами и даже завел какой-то альбом схем и чертежей. Он узнал, что на счету у Покрышкина свыше трехсот боевых вылетов. Стало быть, этот капитан располагает солидным опытом.

—  Приезжайте ко мне завтра, — неожиданно закончил разговор генерал. — Побеседуем...

И вот они вдвоем. Генерал понимал капитана с полуслова и многое, над чем тот бился месяцами, решал тут же, на ходу, несколькими точными и логичными ходами мысли. Это внушало Покрышкину глубокое уважение к генералу, как к знатоку авиации.

Генерал тем временем по своему обыкновению исподволь изучал собеседника, все ближе и ближе присматриваясь к нему. Конечно, Покрышкин предполагает много такого, что уже давно известно. Но виноват ли капитан, что ему приходилось порой ломать голову над тем, что уже решено другими? Работая на крайнем левом фланге огромного фронта, который в силу сложившейся обстановки был надолго отрезан и жил своей, можно сказать, обособленной жизнью, Покрышкин не мог знать, что там, на севере, одновременно с ним другие, такие же ищущие, творчески мыслящие летчики думали над теми же острыми тактическими проблемами.

И, слушая Покрышкина, генерал вспоминал, как в трудные дни лета сорок второго года на Юго-Западном фронте некоторые летчики, летавшие на самолетах «Лаг-3», уже пытались применять построение парами, выравнивали их фронтом над полем боя, эшелонировали патрули на высоте; как уже тогда, пользуясь еще несовершенной техникой, они удачно применяли вертикальный маневр. Сама жизнь учила летчиков, и часто они, работая порознь, на разных фронтах, одновременно приходили к тому же выводу.

Теперь настала пора собрать отдельные, разрозненные крупицы опыта и объединить их в стройную систему тактических приемов. Обдумывая планы предстоящих сражений, генерал с интересом слушал тридцатилетнего капитана Он чувствовал, что этот летчик не привык бросать слова на ветер. И, задумчиво перелистывая самодельный альбом Покрышкина, генерал всматривался в схемы и говорил:

— Вот эта этажерочка нам пригодится. Только превышение я бы дал поменьше. Представьте себе: если нижней паре потребуется прийти на помощь верхней, она потеряет слишком много скорости при наборе высоты. Треугольник хорош... Но вот здесь, на третьем развороте, я ставлю пока вопросительный знак: хвостик вы здесь все-таки подставили солнцу, а?..

Подробно поговорили они о применении радио в бою. Генерал узнал, что Покрышкин пользовался с радио с первых дней войны, хотя аппаратура тогда была еще несовершенна, и некоторые летчики обрезали шнур от шлема к приемнику, полагая, что радио только мешает своим треском и шумом.

Генерал сам был энтузиастом радио. Он ценил комдива Бормана за то, что тот еще за несколько лет до войны, работая командиром истребительной авиабригады в одном тихом украинском городке, настойчиво проводил опыты управления самолетами по радио. Борману доставляло тогда огромное удовольствие видеть, как самолет, принявший его команду, меняет курс, ложится в вираж, делает переворот. Проницательный командир, он уже в то время видел, что эти опыты сулят огромное будущее авиации.

Теперь в голове у командующего зрели планы широкого применения радионаведения в бою, и он советовался о деталях с опытным командиром эскадрильи: генерал не только учил подчиненных, но и учился у них.

Время уже перевалило за полночь, когда он встал из-за стола и сказал, улыбнувшись, Покрышкину:

— Ну, кажется, я окончательно замучил вас, а вам завтра летать. Всего хорошего!

Он пожал руку капитану, и Покрышкин вышел из избы...

С переднего края отчетливо доносилась гулкая канонада, и в хатах позвякивали уцелевшие кое-где стекла. Ночной небосвод лизало пламя пожаров. Где-то совсем близко шел упорный бой, и Покрышкину не терпелось дождаться рассвета, чтобы подняться в воздух.

Ему вспомнилась почему-то большая карта, висевшая на стене хаты, в которой принимал его командарм. Во время беседы ему было не до нее, но теперь он совершенно отчетливо увидел перед собой красный изгиб линии фронта у Крымской и то неимоверно далекое расстояние, которое отделяло его от синеватой черты пограничной реки Прут.

Гитлеровцев далеко отогнали этой зимой. Но ведь это лишь начало! И потом — ведь до сих пор мы наступали только в зимние месяцы. А что будет этим летом? Какая судьба ждет полк?..

Покрышкин долго еще мерял шагами грязную станичную улицу, гадая о будущем. Туман, словно марля, бинтовал сады, израненные снарядами. Шумели камыши над рекой, галки, вспугнутые разрывом, бестолково галдя, метались над пашней, облитой малиновым светом ближнего пожара. С аэродрома доносился сердитый рев моторов: бессонные техники готовили машины к полету.

Воздушные бои разгорались. Летать приходилось три-пять раз в день, и редкий вылет проходил без встречи с противником. 10 апреля шестерка Покрышкина дралась с десятью «мессершмиттами» и сбила один из них, не понеся потерь, 11-го вела бой с восемью самолетами и опять сбила «мессершмитт». В этот же день Пал Палыч Крюков — теперь уже майор и штурман полка! — вступил в единоборство с четырьмя немецкими истребителями и сбил три из них. За этот бой он был представлен к званию Героя Советского Союза. 12 апреля Покрышкин с восьмеркой самолетов провел в течение часа два крупных групповых боя: один против десяти, другой против восьми «мессершмиттов». В этих двух схватках группа Покрышкина сбила восемь немецких самолетов, в том числе сам он — три «мессершмитта».

Дрался Покрышкин жадно, с каким-то остервенением, нетерпеливо выискивая в небе самолеты противника. Люди на переднем крае начали узнавать его в воздухе. Он со своей группой всегда внезапно сваливался на немецкие самолеты, заходя со стороны солнца и атакуя на повышенной скорости. Его любимыми приемами стали «соколиный удар» и «клещи»— их он разработал еще у берегов Каспия.

— Скорость плюс высота — вот что нужно для Успеха. Ясно? — твердил он летчикам.

Осуществляя групповой маневр в воздушном бою, он строго соблюдал единство пар. Когда приходилось атаковать бомбардировщиков, выстраивал всю группу во фронт и наносил врагу лобовой удар, стараясь разбить его строй. После первой атаки, проскочив строй вражеских бомбардировщиков, истребители либо все разворачивались в одну сторону, либо расходились парами, если было решено брать бомбардировщики в клеши.

Встречаясь же с группой истребителей, Покрышкин перестраивал боевой порядок так, чтобы гитлеровцы, уходя от атаки одной пары, попадали под огонь второй. Этого он добивался правильным эшелонированием пар по высоте. В индивидуальном воздушном бою он все чаще применял вертикальный маневр, заботясь о том, чтобы после атаки непременно выйти сзади и выше противника. И каждый бой приносил теперь победы. За одну лишь неделю капитан сбил шесть «мессершмиттов», а вся группа, которую он водил в бой, — двадцать девять! Теперь весь полк говорил о Покрышкине, и генерал Борман, вручая погоны гвардейцам, поставил его всем в пример.

Семнадцатого апреля 56-я армия, несколько продвинувшись вперед и отбив все контратаки, закрепилась на достигнутых рубежах. Началась подготовка к трудной и сложной операции: предстояло штурмовать станицу Крымскую, превращенную врагом в важнейший узел обороны. На этом участке фронта установилось кажущееся затишье. Но битва в воздухе не ослабла. Наоборот, напряжение ее еще больше усилилось. Дело в том, что гитлеровцы, пользуясь временной передышкой на центральном участке фронта, решили подправить свои дела на южном фланге — у Новороссийска.

Там, у самого города, уже длительное время на крохотном клочке земли — Мысхако — держался, слоено вросший в землю, десант советской морской пехоты. Для гитлеровцев он был словно нож, приставленный к горлу; и теперь они обрушились на него, чтобы сбросить моряков в воду. Одновременно фашисты перешли в наступление и на других участках фронта под Новороссийском, силясь оттеснить части 18-й армии, полукольцом охватившей город и порт.

С обеих сторон в действие были введены крупные воздушные силы.

Вначале численным перевесом на этом участке располагали в небе гитлеровцы. К тому же их истребители базировались в пятнадцати — двадцати пяти километрах от переднего края, а нашим летчикам приходилось летать издалека. Наша пехота оказалась в тяжелом положении: на нее сыпался град бомб, немецкие летчики расстреливали ее из пушек и пулеметов. Тогда Советское Главнокомандование бросило сюда основные силы 4-й и 5-й воздушных армий. И сразу же на крохотном участке фронта протяжением в несколько десятков километров закипели самые ожесточенные воздушные бои, продолжавшиеся с утра до вечера.

Только 20 апреля здесь было сбито свыше 50 немецких самолетов, а всего с 17 по 24 апреля советские летчики уничтожили в районе Новороссийска 152 самолета, да еще 30 было сбито зенитчиками. Наши потери были вдвое меньше.

В первый же день этой большой воздушной битвы у Новороссийска разыгрался бой, который надолго запомнили все летчики полка. Покрышкин особенно гордился им потому, что в схватке победили его ученики, и среди них Андрей Труд.

Дело было после обеда. Командир эскадрильи Вадим Фадеев повел восьмерку истребителей в район Мысхако. Его ведомым был Труд. Надо было ожидать ожесточенной схватки: немцы непрерывно массировали бомбовые удары, и теперь над Новороссийском надо было ждать ожесточенного боя.

Перевалив через горы, патруль набрал высоту около пяти тысяч метров. Впереди насколько хватал глаз стлалось безмятежное синее небо. Тонкая желтая нить пляжей уходила далеко на юг и на север. Новороссийск, угрюмый, страшный, в дымах пожаров, был распластан на склонах гор, круто спускавшихся к бухте. Над Станичкой, где стойко держались советские моряки, висела сплошная черно-желтая пелена разрывов. Бесчисленные огненные искры пушечных залпов мигали с обеих сторон — пушки били почти в упор.

Со стороны Геленджика появились три «юнкерса- 88». Они шли беспечно на небольшой высоте, без всякого прикрытия. Труду это показалось подозрительным. Одинокая тройка «юнкерсов» в разгаре битвы?

Тут какой-то подвох! Но Фадеев сгоряча ринулся на легкую добычу. Андрей услышал в наушниках его могучий рев:

—  За мной, браточки!

Как дисциплинированный ведомый, Труд последовал за Фадеевым. Но в ту же секунду, оглянувшись в сторону Анапы, он увидел, что с моря, со стороны солнца, несколькими волнами шли немецкие пикирующие бомбардировщики, а над ними комариной стаей вились «мессершмитты». Звено «юнкерсов» явно было выпущено для того, чтобы отвлечь истребителей от этой армады.

—  Фадеев, Фадеев! — закричал Труд, нажав кнопку радиопередатчика. — Смотри вправо, смотри вправо...

В наушниках раздалось в ответ:

—  Понял, Труд, понял. Все за мной!

Фадеев круто развернул шестерку истребителей и увел ее в сторону, набирая высоту. Озеров также пошел со своим напарником вверх, чтобы в решающую минуту боя поддержать ударную группу.

Первым к району Мысхако подошли десять пикирующих бомбардировщиков и девять «мессершмиттов». Они еще набирали высоту и потому шли на минимальной скорости: немецкие летчики были уверены, что трем «юнкерсам» удалось отвлечь советских истребителей. Но тут со стороны солнца сверху на них свалилось шесть скоростных машин с красными носами и красной чертой на руле поворота. Эти знаки гвардейцев были хорошо знакомы гитлеровским летчикам...

Патруль Фадеева действовал по плану, разработанному перед вылетом: четверка истребителей атаковала «лаптежников», еще одна пара истребителей смело врезалась в гущу «мессершмиттов» и связала их боем, не давая вступиться за бомбардировщиков. С первой же атаки Фадеев зажег один бомбардировщик, остальные начали рассыпаться в стороны, наспех освобождаясь от бомб, чтобы побыстрее уйти.

Разбившись на пары, истребители Фадеева стремительно атаковали гитлеровцев, не давая им опомниться. Бой шел с явным преимуществом гвардейцев. Один за другим упали в воду два горящих «мессершмитта».

Но вот подошла вторая волна фашистских самолетов — еще восемь «мессершмиттов» вступили в бой, спустившись с высоты в шесть тысяч метров. Фадеев подал команду: «Сомкнуть строй!» — и все пары вновь соединились. Став в кольцо, они продолжали бой, оберегая хвост друг друга.

Гитлеровцы все больше наращивали силы. Теперь против каждого советского самолета были два-три фашистских. У Андрея пересохло в горле и все чаще темнело в глазах при выполнении резких маневров, но он старался не отстать от ведущего и непрестанно отгонял от него гитлеровцев. На двадцатой минуте боя с моря подошла группа каких-то новых фашистских самолетов, гораздо более маневренных, нежели «мессершмитты». Андрей догадался: «фокке-вульф-190»! С описанием этого нового немецкого истребителя летчики знакомились у Каспия.

Опытный летчик Искрин развернул свою пару самолетов против новых пришельцев. «Фокке-вульфы» вели огонь из пушек, и их снаряды оставляли густой дымчатый след. Искрин и шедший с ним в паре Сутырин держались стойко, и вскоре Труд услышал по радио радостный возглас Сутырина: «Есть почин!» Тотчас же он увидел, как в море падает горящий «фокке-вульф».

Но численное превосходство гитлеровцев сказывалось, и нашим летчикам пришлось бы туго, если бы Фадеев не приберег в резерве до последней минуты прикрывающую пару. Когда фашисты, добившись превышения по высоте, начали атаками сверху прижимать к воде группу Фадеева, на них из поднебесья ринулась пара прикрытия, находившаяся в верхнем эшелоне. Теперь бой шел как бы в два этажа.

Уже девять немецких самолетов упали в воду Цемесской бухты. Горючее в баках подходило к концу. Труд условным словечком напомнил об этом:

— Фадеев, Фадеев! Я голодный! Я голодный...

И Фадеев скомандовал:

— Домой!

Он резко сделал поворот, прижался к воде и перешел на бреющий полет. Повторяя маневр, Труд неожиданно заметил прямо над собой пятнистое брюхо «мессершмитта». Он, не рассуждая, нажал гашетки; огненное полотно семи трасс мгновенно протянулось к немецкому самолету; и когда Труд закончил фигуру, еще один «мессершмитт» уже падал в воду. Выровняв самолет, Андрей пристроился к Фадееву. Следом за ними шли остальные летчики. Не хватало только одного: в разгаре боя молоденький сержант Сапуров оторвался от ведущего, и его расстреляли гитлеровцы.

Андрей оглянулся.

Влажное темнеющее небо над Новороссийском было исчерчено белыми полосами — следами самолетов. С профессиональным удовлетворением он отметил про себя, что многие следы повторяются дважды — параллелями. Это значило, что летчики вели бой строго попарно.

Сражение на подступах к Новороссийску продолжалось.

Гвардейцы очень уставали. Спать приходилось мало: на аэродром приезжали в три часа утра и летали до темноты. Это был тяжелый и напряженный труд, лишь Вадим Фадеев со своим богатырским здоровьем неизменно сохранял бодрость духа. Как только сонные, плохо выспавшиеся летчики усаживались в автобус, тотчас же раздавался его могучий бас. Он объявлял «Утро самодеятельности» открытым и всю дорогу до самого аэродрома чудил: то рассказывал анекдоты, то пел волжские песни, то со всеми подробностями излагал какую-нибудь невероятную историю из собственной биографии, пересыпая ее такими красочными деталями, что все хватались за животы от смеха. Сон как рукой снимало, и люди прибывали на аэродром в веселом настроении.

Но к вечеру усталость давала о себе знать, и, вернувшись из последнего полета, некоторые засыпали прямо под плоскостями своих самолетов, едва успев зарулить в капониры.

Покрышкин похудел, под глазами у него легли тени, резкая морщина прорезала лоб, но усталость не угнетала его. В нем жила какая-то упрямая уверенность, что в критическую минуту он всегда сумеет на полмгновения опередить гитлеровца. А в авиации решают именно эти неуловимые доли мгновения. Он еще раз доказал это в бою у того же злополучного Мысхако 21 апреля.

Восьмерка истребителей под командованием Покрышкина сопровождала наших штурмовиков. Неожиданно справа от себя Саша заметил воздушный бой: кто-то из его летчиков, не дождавшись приказа, уже ввязался в бой с неизвестно откуда свалившимся немецким истребителем. Раздосадованный, он хотел было ругнуть ведомого за то, что тот не предупредил его по радио, как вдруг, оглянувшись назад, увидел в тридцати-сорока метрах от себя рыло трехпушечного немецкого истребителя.

Он резко дал ручку влево и до отказа сунул левую же ногу, убрав газ. В то же мгновение он услышал сильный грохот за спиной. В голове мелькнуло: «Все!..» Но самолет остался послушным. Теперь Покрышкин видел гитлеровца прямо перед собой. Он тут же дал полный газ и устремился за ним.

Гитлеровец был уверен, что советский самолет сбит, и с ходу увязался за другим истребителем, как вдруг увидел у себя в хвосте «воскресшего» Покрышкина. Немец бросил машину в переворот — Покрышкин в точности повторил его маневр. Фашист вывел свой самолет в горизонтальный полет у самой воды — Покрышкин с огромным наслаждением влепил ему в хвост три очереди из крупнокалиберных пулеметов и пушки.

Только потом, уже на земле, внимательно анализируя полет, Покрышкин детально разобрался в том, что произошло. Оказывается, у него в полете отказал приемник, — вот почему он не услышал сигнала ведомого. Затем, заметив гитлеровца в хвосте у себя, он тут же свалил свой самолет в скольжение и вышел из него полупереворотом, опередив на какую-то неуловимую долю секунды рефлекс противника.

Грохот, который он услышал, не был грохотом разрыва — «мессершмитт» подошел так близко, что до Покрышкина донесся звук выстрела его пушек, что, вообще говоря, в авиации бывает крайне редко. Снаряды же прошли мимо. Покрышкин привез только одну пулевую пробоину в крыле. Опоздай он хоть на миг, и очередь из трех пушек «мессершмитта» уничтожила бы его. Но уход из-под огня противника скольжением и полупереворотом был излюбленным маневром Покрышкина, и он отработал его настолько совершенно, что выполнял, не думая, молниеносно. Бот что спасло его!

Назавтра после этой встречи с «мессершмиттом» Покрышкина наградили орденом Красного Знамени. Теперь о нем стали писать даже в армейской газете. Но сам он, поглощенный расчетами и планами, казалось, не замечал ничего вокруг себя. Чувствовал только, как большой, сильный поток подхватил его и несет, несет все быстрее куда-то вперед. И он заботился теперь только о том, как бы не забыть, не упустить чего-то и полностью использовать все возможности истребления вражеских самолетов, открывшиеся перед ним.

Покрышкин не любил копаться в своих переживаниях и всегда старался думать только о реальных, деловых предметах. В былые дни, когда ему приходилось туго, он всегда силился отвлечься от будничных дрязг и садился с карандашом за лист бумаги. Рисуя в сотый раз схему какой-нибудь новой, сложной фигуры, постепенно восстанавливал душевное равновесие. Теперь, когда он начинал ощущать, что вот эта приятно щекочущая сознание атмосфера почета начинает действовать на него усыпляюще, старался загрузить себя до предела работой, чтобы не дать мозгу успокоиться.

Покрышкин все еще был недоволен своими воздушными боями. Хоть они, как правило, и заканчивались успешно, ему казалось, что в них нет той отработанной законченности, когда буквально каждая секунда заполнена полезной работой, когда всё идет последовательно и четко и весь механизм боя отлично слажен. Война представлялась ему именно механизмом, большим и сложным. И сам он на войне именно работал — так же обстоятельно, солидно и серьезно, как когда-то на заводе, где изучал лекальное дело.

И теперь, когда выношенные им замыслы и планы стали реальностью, его раздражали неполадки, недоделки. Все еще не было законченной четкости во взаимодействии внутри пар и между парами. Ведомые нередко теряли ведущих, а ведущие, завидев противника, часто забывали о ведомых. Все еще хромало взаимодействие групп: появится вражеский самолет, и все скопом бросаются за ним, нарушая порядок, строго обусловленный разработанным на земле планом боя. Многие стремились прежде всего атаковать истребителей, вместо того чтобы обрушиться всей мощью огня на бомбардировщиков. В эфире подчас царил полный хаос: все разом кричали, вместо того чтобы молча выслушивать приказания ведущего и коротко докладывать о противнике.

Командование с удовлетворением следило за ростом Покрышкина. Командующий воздушной армией, много внимания уделявший воспитанию летчиков, все чаще встречался и подолгу беседовал с ним. Ему нравилось упрямое стремление этого командира эскадрильи внести железную систему в стихию воздушного боя, подчинить ее нерушимым законам. Нравилось ему и то, что капитан так требователен к людям и к себе. Командир дивизии рассказал командующему, что Покрышкин еще ни разу не перехвалил никого из своих подчиненных. Напротив, выслушав рапорт об удачно проведенной схватке, он мог вдруг строго сказать:

— Нормально. Только вот на развороте зря высоту теряешь. Думаешь, я не видел? И за скоростью не всегда следишь. Понятно?

Летчик безропотно принимал замечание и впредь не забывал чуть-чуть опустить нос машины при развороте. Он знал: стоит повторить хоть маленькую погрешность, и Покрышкин взыщет еще строже. Но летчик знал и то, что в любых условиях командир не даст своих людей в обиду и во что бы то ни стало добьется и своевременного ремонта самолетов, и хорошего снабжения, и нормального размещения на отдых.

Беседы с генералом окрыляли Покрышкина, но он не задирал нос. Наоборот, возвращаясь от командующего, еще требовательнее относился к себе и к подчиненным.

Ничего не понимая, Андрей Труд сочувственно спрашивал:

—  Неужели опять стружку с тебя снимал?

И Покрышкин серьезно отвечал:

—  А ты думал?!

И Труд тяжело вздыхал: трудно угодить начальству!

В конце апреля сорок третьего года на фронтах наступило затишье, которое обычно предвещает начало новых больших событий. Гитлеровское командование не отказалось от наступательных замыслов. Оно готовило мощный удар из района Курской дуги, а затем рассчитывало взять реванш и на Кавказе, опираясь на вот этот клочок кубанской земли.

Замыслам гитлеровцев советское командование противопоставило план большого летнего наступления, которое должно было обеспечить освобождение огромных территорий Советской страны. Тысячи танков и тысячи самолетов, десятки тысяч орудий подтягивались к районам будущих сражений. Где-то там, далеко от Кубани, — под многострадальным Орлом, у тихой, изувеченной снарядами Обояни, в Курске, превращенном руками горожан в крепость, — по ночам бесшумно разгружались эшелоны, и полки, дивизии исчезали, растекаясь по лесам, оврагам и деревням. Они ждали своего дня и часа.

Тем временем здесь, на дальних подступах к Керченскому проливу, продолжались упорные сражения. Узкая полоска земли, в которую фашисты въелись, как черви, была перепахана снарядами и бомбами. Наше командование отдавало себе отчет в том, что в своеобразных условиях этого крохотного театра военных действий одного удара будет мало. Надо было постепенно, шаг за шагом, в трудной борьбе отнимать у противника одну позицию за другой.

В непроходимых плавнях, над которыми уже начали виться тучи комаров, блуждали невидимые разведчики в непромокаемых костюмах, с плавучими резиновыми кругами на бедрах. Среди скал и лесов на южном крыле фронта непрерывно длилась тяжелая борьба за командные высоты. Воздушные разведчики, ходившие под прикрытием десяти-двенадцати истребителей, фотографировали укрепления противника, чтобы дать артиллеристам и пехоте точные данные для предстоящей операции.

Истребители Бормана уже приобрели солидный боевой опыт. Дивизия, проведя в апреле 71 воздушный бой, уничтожила 118 вражеских самолетов. И 70 из них сбили летчики полка, в котором служил Покрышкин. Майор Крюков за эти 22 дня сбил 5 самолетов, лейтенант Труд — 7. Но всех опередил Фадеев: он успел уничтожить 14 гитлеровских машин!

Фадеев был охвачен каким-то острым порывом, будоражившим его мятежную, беспокойную душу. Он искал встреч с противником настойчиво, жадно, не признавая никаких правил и расчетов.

— Война в воздухе — это особая воина, — горячо говорил Вадим, когда друзья упрекали его в безрассудстве. — Нас потому и зовут соколами, что мы воюем, как птицы. Инстинктом! Математику и физику я оставляю пешеходам, а себе беру стихию чувства.

Увидев в небе вражеский самолет, он бросался на него и бил, терзал до тех пор, пока тот не падал горящим на землю. И до этого мгновения ему не было никакого дела до того, что творится вокруг. Труду часто приходилось вертеться волчком, изнемогая в неравной борьбе, пока Фадеев прикончит свою жертву, — Вадим думал только о том, как уничтожить врага. Но летчики многое прощали этому веселому компанейскому парню, который даже в воздухе сыпал остротами и горланил песни, включив свой радиопередатчик, чтобы его слышали друзья.

А когда Фадеев возвращался из удачного полета, начиналось целое представление. О том, что он вернулся с добычей, узнавали сразу: невзирая на категорические запреты и взыскания, он неизменно отклонялся от аэродрома, снижался до бреющего полета над станицей Поповической и делал умопомрачительную «горку» над хатой, где жила его жена, сопутствовавшая ему в боевом походе. Потом заходил на посадку, плавно, аккуратно, словно извиняясь за нарушение наставления о полетной службе, приземлял самолет и, выскочив на крыло, сигналил взмахами шлема.

Все сбегались к нему, и он сразу же начинал рассказывать о бое, густо уснащая рассказ едкими прибаутками и яростно жестикулируя. На весь аэродром разносились раскаты его бархатистого, могучего голоса. Летчики гурьбой валили за ним до самого командного пункта. И солидный начальник штаба полка, покусывая губы, чтобы не рассмеяться, строго говорил:

—  Ну, докладывайте, товарищ старший лейтенант!

Отрапортовав, Фадеев шаркал ногой, отдавал честь и уходил, окруженный толпой поклонников.

—  «И будешь ты цар-рр-рицей мир-рра!..» — прокатывалось по аэродрому.

И майор, махнув рукой, только вздыхал:

—  Ну что ты с него возьмешь?!..

Один Покрышкин неодобрительно отзывался об этих «вольностях», как он их именовал. Капитан привык во всем, даже в мелочах, действовать строго по уставу, и малейшее отступление от привычных строгих норм поведения на службе коробило его.

Некоторые воспринимали это как ревность: старший лейтенант опережал капитана, причем оба они командиры эскадрилий. Но Покрышкина трудно было смутить этим, и он стоял на своем, доказывая, что пример Фадеева может дурно повлиять на молодежь, которая начинала слепо следовать своему любимцу.

Однажды, вернувшись из полета, Труд со смехом рассказал, как они вдвоем с другим летчиком затеяли охоту на «мессершмитта». Тот гонял гитлеровца, как зайца, одиночными снарядами, а Труд, поднявшись под облако, ждал, пока тот с перепугу выскочит на него. «Сейчас он пойдет к тебе. Лови!» — передал ведущий по радио. И точке, «мессершмитт» сделал «горку», уходя от снарядов. Труд подошел к нему вплотную и раскрошил вдребезги.

— Нехорошо, — резко сказал Покрышкин Труду. — Это баловство, а не война. Понял? Такое ухарство может недешево вам обойтись. Представь себе, пока вы балуетесь с ним, к вам подходит пара «охотников». Ты смеешься над бестолковым «мессершмиттом», который мечется между вами, как заяц, а в это время из облака вываливается опытный немецкий «охотник». Одна очередь — и нет Труда. Ясно?

Он круто повернулся и в этот вечер больше не разговаривал с Трудом. Зато на конференции летного состава, проведенной 24 апреля, он, не называя имен летчиков, строго раскритиковал эту мальчишескую забаву. На конференции были подробно и обстоятельно разобраны вопросы методики и тактики воздушного боя при сопровождении бомбардировщиков и способы построения боевого порядка при сопровождении. На следующий день состоялись занятия с летчиками по технике воздушного боя.

Короткая передышка оборвалась так же внезапно, как и началась. 29 апреля части 56-й армии возобновили наступление, сосредоточив главный удар в направлении станицы Крымская. Наступление предварили мощные удары советской авиации по аэродромам противника. К участию в них были привлечены, кроме 4-й воздушной армии, соединения 8-й воздушной армии Южного фронта, 17-й воздушной армии Юго-Западного фронта, авиация Черноморского флота и авиация дальнего действия. Так было сразу же уничтожено около 260 гитлеровских самолетов. Фашистские военно-воздушные силы были оглушены и растрепаны; тем самым задача советских войск была облегчена. Но при всем том враг был еще очень силен, и наших летчиков ждали новые испытания.

Против советских гвардейцев-истребителей, летавших на новейших самолетах, гитлеровское командование бросило отборную эскадру истребителей «Удет». Каждый из летчиков этой эскадры имел на личном боевом счету не менее 300—400 боевых вылетов. Над передним краем шли непрерывные воздушные бои, длившиеся подчас часами при участии с каждой стороны по 30—50 и более самолетов.

Молодчики из эскадры «Удет» вели себя очень нахально. Они лезли в лобовые атаки, рассчитывая на то, что нервы советских летчиков окажутся слабее.

Пришлось столкнуться с немецким асом и Андрею Труду. Гитлеровец шел прямо в лоб на него, ведя огонь из всех пушек. Труд не сворачивал. Когда казалось, что столкновение неизбежно, немец резко рванул машину вверх, и Труд заученным жестом повторил этот маневр. В глазах у него потемнело, но усилием воли он сохранил сознание и сквозь дымчатую пелену увидел прямо перед собой в нескольких метрах задранный в вертикальном маневре самолет с черными крестами на крыльях и отлично нарисованной кистью винограда на хвосте.

— Чертов пьянчуга! — выругался Андрей и в верхней точке «горки» четким движением перевел машину в разворот, помня наставления Покрышкина: «мессершмитт» не любит «иммельмана». И точно, сделав «ранверсман», немецкий самолет камнем упал вниз, а у Труда осталось преимущество в высоте. Он хотел было спикировать вслед за владельцем кисти винограда, но тот уже скрылся из виду. Вечером на разборе полетов Труд узнал, что не ему одному довелось встретиться с фашистским асом: вся эскадра «Удет» участвовала в бою с гвардейцами.

Методично прогрызая оборону противника, части Советской Армии продвигались вперед. Счет шел на сотни и десятки метров. 3 мая острота битвы достигла наивысшей точки, и авиация работала особенно напряженно. Вновь отличился в этот день старший лейтенант Горбунов из полка Гарбарца: с шестеркой своих «Яковлевых» он атаковал целую армаду немецких бомбардировщиков, прикрытых истребителями. Дерзко набросившись на врага, «Яковлевы» сбили гитлеровцев с боевого курса, заставили их сбросить бомбы в стороне от дели и сожгли в воздухе два «юнкерса-88» и один «мессершмитт», не понеся при этом никаких потерь. Вскоре после этого боя Горбунов был представлен к званию Героя Советского Союза.

Так как наши истребители прочно удерживали господство в воздухе, советская бомбардировочная и штурмовая авиация работала в этот день почти без потерь. Моральное состояние гитлеровских летчиков было подавлено, и командир дивизии с удовлетворением слушал по радио на станции наведения тревожные выкрики командиров вражеских авиасоединений, находившихся в воздухе:

—  В районе Крымской бьют наших бомбардировщиков... Шлите помощь!.. Кругом русские самолеты!..

—  Выполнить задание не можем!.. Русские истребители преследуют нас всюду!..

И комдив весело кричал своим летчикам, управляя боем с земли:

—  Так, ребята, так их!.. Идите на солнышко, идите на солнышко! Там тепло, там тепло... Видите впереди слева четверку «худых»? Тяпните их! Ну, ну!.. Быстрее, быстрее!.. Левый разворот! Бей... Бей, бей!.. Молодец!.. А ты что зеваешь?..

Вечером командир полка Исаев прочитал летчикам телеграмму командующего Военно-Воздушными Силами Советской Армии маршала авиации Новикова:

«Герои летчики! Сегодня наши наземные войска и танки успешно прорвали оборону противника и развивают успех. Ваша задача — меткими ударами по противнику и прикрытием наступающих наших войск с воздуха обеспечить победу над врагом. Сегодня с утра вы действовали хорошо. Уверены в ваших силах и победе. Помните: кто дерзок в бою, тот побеждает!»

Утро 4 мая выдалось сумрачное. Тяжелые тучи нависли над Крымской, опустившись до 600 метров, моросил дождь. Кубанский чернозем снова раскис, и танки с гневным рычанием буксовали. По дорогам с трудом продвигались бесчисленные вереницы грузовиков. Усталая, промокшая пехота, то ложась в грязь под пулями, то снова устремляясь вперед, упрямо штурмовала укрепления, воздвигнутые гитлеровцами на перекрестках станицы. В Крымской не осталось уже ни одного целого дома. Но значение ее, как ключевого пункта фашистской линии обороны, от этого не уменьшилось, и борьба становилась все более упорной.

В этой обстановке роль авиации еще больше возросла, и хотя погода с утра, строго говоря, была нелетной, военно-воздушные силы обеих сторон работали с большим напряжением. С трудом взлетая с размокших аэродромов, группы по десять-двадцать самолетов по-прежнему бомбили и штурмовали. А высоко над облаками шли беспрерывные бои истребителей, стремившихся обеспечить свободу действий своим бомбардировщикам,

Первый раз в этот день Покрышкин поднялся в воздух в 7 часов 50 минут утра. Он повел к Крымской группу отборных летчиков полка. Среди них были Фадеев и Труд. Пробив облака, его шестерка стала патрулировать над их волнистой белоснежной гладью. Со стороны воровато метнулись четыре длиннотелых «мессершмитта». Покрышкин не свернул с курса: сейчас придут немецкие бомбардировщики... И шестерка советских истребителей продолжала мерно раскачиваться над облаками параллельно солнцу, вычерчивая в небе змейку: это был новый вариант патрулирования, предложенный Покрышкиным. Оба разворота истребители делали против солнца, и теперь возможность внезапного нападения вражеских охотников была сведена до минимума.

Прошло несколько минут. Как и ожидал Покрышкин, с юго-запада появились четыре тяжело нагруженных «юнкерса-87» под прикрытием четырех истребителей.

— Фадеев, отгоните «мессов»! — сказал он и вместе со своим ведомым обрушился на бомбардировщиков, атакуя их спереди, сверху и перенося огонь последовательно с одной машины на другую.

Удар был точен: у одного «юнкерса» загорелась правая плоскость, у другого — левая. Они медленно опустили носы и рухнули в пух облаков. Как впоследствии донесли командиры наземных частей, оба бомбардировщика упали в районе станицы Нижне-Баканской. А Покрышкин и его ведомый молниеносно развернулись и атаковали уцелевшую пару «юнкерсов» — на этот раз сзади. Бомбардировщики круто повернули и удрали под прикрытием облаков, не сбросив бомб.

Тем временем четверка Фадеева атаковала четверку «мессершмиттов» и первыми же очередями сбила два из них.

Вторая пара немецких истребителей поспешила скрыться вслед за «юнкерсами».

Когда Покрышкин увел свою группу на аэродром, на смену ему поднялась шестерка майора Крюкова. Погода начала понемногу улучшаться: облака поднялись до 2 500 метров. В просветы глянуло голубое небо. Немцы, пользуясь улучшением погоды, немедленно начали массировать бомбовые удары. Подходя к району патрулирования, Крюков встретил группу в составе двенадцати «дорнье-217», которых сопровождали восемь трехпушечных «мессершмиттов».

Еще несколько секунд, и десятки тонн бомб обрушились бы на нашу пехоту. Но Крюков подоспел вовремя. Умело маневрируя самолетами, он расстроил боевой порядок противника. Летчики сбили два фашистских истребителя, подбили два бомбардировщика и прогнали с поля боя остальных.

Еще не кончил бой Крюков, а группа Покрышкина, заправив машины горючим и пополнив боеприпасы, снова направилась к Крымской. Облака быстро таяли под жарким майским солнцем. Внизу, окутанные дымом, стояли печальные обожженные сады. Тускло сверкали на солнце орудийные вспышки танков, маневрировавших на улицах станицы. Покрышкин поднял свою шестерку на высоту 4 тысячи метров и оглядел горизонт. В воздухе мелькнула пара юрких «фокке-вульфов»: «охотники»! Не успел Покрышкин предупредить своих, чтобы держались дружнее и не разбивали строй, как Фадеев отвалил в сторону и бросился к немцам. Труд последовал за ним.

Схватка разыгралась молниеносно: немцы, пользуясь преимуществом в высоте, стремительно атаковали Фадеева и, прострочив ему хвост, ушли на солнце и скрылись. Фадееву пришлось возвращаться на аэродром, чтобы пересесть на другой самолет.

— Послушай, — дружески сказал Покрышкин Вадиму после посадки на аэродроме. — Ты сломишь когда-нибудь на этом себе шею. Сколько людей вот так погибло! Пойми: у тебя большое будущее. Фашистов бьешь, как куропаток, вон к званию Героя представили, а горячность свою одолеть никак не можешь...

Покрышкин расхаживал по молодой траве своей неторопливой медвежьей походкой, заложив руки за спину и надвинув низко на нос козырек потрепанной, смятой блином фуражки. Фадеев, который был выше его на целую голову, как-то смущенно сутулился. Он понимал, что поступил необдуманно, вырвавшись из строя и нарушив боевой порядок. Но ведь «фокке-вульфы» были рядом, и так хотелось сбить их...

После обеда шестерка Покрышкина в третий раз взлетела на прикрытие наземных войск. Небо над Крымской по-прежнему кишело самолетами. Покрышкин, сцепившись с двумя «мессершмиттами», сбил одного из них. Озеров в паре с младшим лейтенантом Табаченко зажег второй немецкий истребитель, Фадеев — третий. На этот раз Вадим вел себя в воздухе безукоризненно, но Покрышкин опасался, что выдержки ему хватит ненадолго.

Вечером на командный пункт поступило сообщение, что Крымская полностью очищена от гитлеровских войск. Тяжелая борьба, длившаяся в течение недели, закончилась нашей победой. Но гитлеровцы тут же начали контратаковать. И назавтра с раннего утра Покрышкин со своей шестеркой снова был в воздухе.

Первый боевой вылет прошел мирно, без встреч с противником, но второй полет кончился одной из самых жарких схваток за все это время.

Покрышкин вел свою шестерку, прижимаясь вплотную к тяжелым низким облакам — они ползли над Крымской на высоте 600 метров. Эшелонировать патруль по высоте было невозможно, и Фадеев с Трудом, получившие задачу прикрывать ударную четверку, шли сзади. Подходя к Крымской, Покрышкин заметил, что Фадеев отстал.

— Фадеев, Фадеев, подойди ближе! — скомандовал он. Но следить за Фадеевым дальше было некогда — Борман со станции наведения уже передавал: «Над Крымской бомбардировщики! Сбейте их с курса...»

Как нарочно, над Крымской открывалось широкое голубое окно, и солнечные лучи потоком лились в глубокий облачный колодезь. Бойцов, упрямо державшихся за камни сожженной станицы, солнце на этот раз не радовало: фашистские бомбардировщики, приходившие стаями в район боя, ныряли один за другим в окно и сбрасывали свой груз.

Покрышкин с ударной четверкой ринулся навстречу бомбардировщикам. Мгновение — и все смешалось. Тяжелые немецкие самолеты, отвесно пикируя, бросали бомбы; истребители Покрышкина, лавируя среди бомб, били из пулеметов и пушек, и дымчатые трассы пуль и снарядов рассекали воздух.

Бомбардировщики шли волна за волной. Вокруг них, словно осы, вились «мессершмитты». Покрышкину и его четверке, начавшим бой на низкой высоте, приходилось туго. Однако им удалось все же расстроить боевые порядки бомбардировщиков. Видя, что воздушная атака расстраивается, гитлеровские истребители яростно набросились на четверку Покрышкина. Но гвардейцы стойко приняли их натиск. На землю упали три «мессершмитта». Один из них сбил Покрышкин.

Немецкие истребители отскочили. Пользуясь короткой передышкой, Покрышкин собрал свою группу. Их оказалось только пять. Не хватало машины Фадеева...

Четверть часа спустя на земле Труд рассказал, что произошло. Отстав от ударной четверки, Фадеев по своему обыкновению начал жадно искать встречи с противником и напоролся на группу фашистских истребителей, пришедших в район Крымской, чтобы расчистить воздух над станицей. Вначале он заметил только пару «мессершмиттов». Решив, что вдвоем с Трудом он легко одолеет их, Фадеев, не раздумывая, атаковал гитлеровцев и... окончательно потерял из виду Покрышкина. А тут сверху свалилась вторая пара «мессершмиттов», за ней третья... Фадеев и Труд попали в ловушку.

В разгаре схватки Труд увидел, что «мессершмитт» зашел в хвост Фадееву. Андрей дал мотору предельную нагрузку, догнал гитлеровца и, в свою очередь, пристроился к нему в хвост. В воздухе на мгновение образовалась невероятная карусель: гитлеровец бил по Фадееву, Андрей — по гитлеровцу... Труд подошел совсем близко к «мессершмитту» и отчетливо увидел, как огненные шары его трассирующих снарядов входят в металлическое тело немецкого самолета. «Мессершмитт» уже горел, но упрямый немец продолжал бить по Фадееву,

Сколько времени прошло? Вероятно, доли секунды, но Труду они показались вечностью. Наконец горящий «мессершмитт» свалился в штопор. Но и самолет Фадеева странно накренился и стал беспомощно разворачиваться. По радио раздался глухой, изменившийся голос Вадима:

— Иду домой... Я Фадеев... Прием...

Андрей хотел прикрыть Фадеева, но тройка «мессершмиттов» разом накинулась на него, и он завертелся, отбивая атаки. Остальные фашистские истребители добили Вадима...

А несколько дней спустя пришел Указ Верховного Совета СССР: гвардии капитану Фадееву было присвоено звание Героя Советского Союза.

После долгих и кровопролитных контратак гитлеровцы отошли на вторую линию обороны: Горно—Веселый—Молдаванская—Киевская. Всего с 29 апреля по 10 мая, пока шли бои в районе Крымской, советские летчики произвели на этом участке около 10 тысяч самолетовылетов и уничтожили в воздушных боях 368 фашистских самолетов — более трети всего, чем располагали здесь гитлеровцы! Наша авиация потеряла 70 самолетов.

На новом рубеже гитлеровцы решили обосноваться всерьез и надолго. Его на протяжении нескольких недель строили фашистские саперы под руководством лучших инженеров Германии. Для черных работ они использовали сорок тысяч женщин и детей, пригнанных ими сюда, на край кубанской земли, в дни отступления. Фашисты заставляли женщин и детей под дулами пулеметов копать вязкую глину, дробить щебень, мешать бетон. Когда же работы заканчивались, гитлеровские пулеметчики методичным, точным огнем истребляли людей. Этот новый укрепленный рубеж, построенный на крови и костях, фашисты назвали сентиментальным именем «Голубая линия».

Когда войска 56-й армии подошли вплотную к «Голубой линии», им была дана некоторая передышка для подготовки к новым боям. В штабах подводили итоги боевых действий, ставили новые задачи. 11 мая 1943 года в станице Пашковской, близ Краснодара, было созвано совещание командиров авиационных дивизий и корпусов — надо было подвести итоги большого воздушного сражения, развернувшегося над Кубанью.

В тесном помещении, прижавшись друг к другу, сидели генералы, полковники, испытанные командиры воздушных соединений. 216-ю дивизию представлял подполковник Дзусов, наиболее вероятный кандидат на пост комдива, — генералу Борману теперь было доверено оперативное руководство по радио воздушными боями всей истребительной авиации над «Голубой линией», и он с рассвета до заката солнца дежурил на переднем крае у своей походной радиостанции, не выпуская микрофона из рук.

С разбором итогов проведенной операции на совещании выступил командующий Военно-Воздушными Силами Советской Армии маршал авиации Новиков. Вглядевшись в обветренные, загорелые лица командиров, которые не раз видели смерть своими глазами и побеждали ее, он убежденно сказал:

— Четвертая воздушная армия имеет все данные, чтобы удержать за собой завоеванное ею господство в воздухе и организовать в дальнейших боях авиационное наступление. Залог этому — большой опыт проведенных вами двадцатидневных воздушных боев, залог этому — хорошие, обстрелянные и испытанные в боях кадры летчиков и накопленное руководящим составом умение управлять авиацией на поле боя.

Маршал на мгновение задумался и продолжал, развивая свою мысль:

— Господство в воздухе... Авиационное наступление... Но как понимать эти определения? Я должен сказать, что у нас очень часто их употребляют к месту и не к месту. Мы должны исходить из того, что завоевать в данное время абсолютное господство в воздухе на всем фронте пока невозможно: для этого у нас еще нет сил. Но завоевать господство в воздухе на одном из участков фронта, и притом на важнейшем участке, можно и должно, и вы это доказали. На каком же участке необходимо завоевать и удерживать господство в воздухе? Безусловно, на том, где сосредоточиваются главные силы наземных войск и где они готовятся нанести главный удар. Мы должны: во-первых, не позволить противнику организованно бомбить боевые порядки наших войск, а во-вторых, обеспечить выполнение боевых заданий нашими бомбардировщиками и штурмовиками так, чтобы они не несли потерь от истребителей противника.

Совсем запретить бомбардировщикам противника появляться над полем боя невозможно, но заставить их сбрасывать бомбы неприцельно и не там, где это наиболее опасно для наших войск, мы уже в состоянии. Больше того, если мы работаем в воздухе хорошо, мы оказываемся в состоянии вынудить бомбардировщиков противника разгружаться от бомб над собственными боевыми порядками. Я знаю уже четыре таких случая, из которых три наблюдал лично в районе Крымской, когда немецкие бомбардировщики, атакованные нашими истребителями, были вынуждены поспешно сбрасывать бомбы в расположении своих собственных войск.

В этой связи мы должны критически подходить к цифровым показателям нашей работы. Что толку, если, к примеру, наши самолеты, особенно истребители, много раз поднимались в воздух, а авиация противника в это время организованно бомбила боевые порядки наших войск и притом не несла больших потерь? Это означает, что хотя за день наших самолетов побывало в небе больше, чем немецких, господство в воздухе находилось не в наших руках, а в руках противника...

Маршал авиации снова пытливо вгляделся в лица командиров соединений. Они были сумрачны. Видимо, кое-кто вспоминал неудачные дни вроде того, на какой он сослался. И хотя в глубине души маршал радовался блестящим итогам этих двадцати дней напряженных боев, прославивших 4-ю воздушную армию на весь фронт, он считал своим долгом снова и снова возвращаться к недостаткам, преодоление которых дало бы возможность быстрее разгромить авиацию Геринга.

Много говорил маршал и о новых тактических приемах, открытых наиболее опытными летчиками вроде Александра Покрышкина и проверенных в бою.

— В своей практической работе, — жестко сказал он, — командиры дивизий и корпусов еще мало внимания уделяют лучшим летчикам, мало помогают им совершенствоваться. Почему-то считают, что хорошему летчику нечего помогать: он, мол, и без помощи старшего командира сделает свое дело. Это неверно. За совершенствование лучших летчиков, летчиков — мастеров воздушного боя, или, как принято у нас негласно называть их, асов, должны немедленно взяться сами командиры соединений. Летчик-ас пока что рождается у нас сам, в боевой работе, его никто не готовит. Кто воспитал Покрышкина, братьев Глинка, Семенишина? Они сами выдвинулись! Кое-кому из них даже мешали, их не понимали, одергивали. Генерал Науменко мне рассказывал, что Покрышкина за его трудный, строптивый характер одно время кое-кто хотел даже из авиации отчислить. Хороши бы мы были, если бы потеряли такого орла! Нет, вы, товарищи командиры, должны особое внимание обратить на работу с лучшими, подающими надежды пилотами. Своевременно ободрить человека, вселить в него уверенность, передать ему опыт и знания, накопленные другими. Все это поможет способному, одаренному от природы пилоту еще лучше проявить свои способности и действительно стать асом...

Бои на Кубани дали много новых данных для разработки тактики войны в воздухе, и участники совещания обстоятельно обсудили их.

Маршал авиации Новиков особенно подчеркивал, как важно обеспечить управление воздушным боем по радио и уверенную радиосвязь между передним краем и командными пунктами авиационных соединений и частей.

— Радио, — говорил он, — основное средство управления авиацией в современной войне. Командир, который до сих пор строит управление авиацией только на телефоне, — устаревший вояка. Он губит порученное ему дело и объективно помогает врагу. Такому командиру нельзя давать в подчинение авиачасти! Я уже не говорю о связи между самолетами в воздухе — современная война требует, чтобы каждый летчик в совершенстве владел радио и умело его применял.

Слушая все это, подполковник Дзусов радовался про себя — 216-я истребительная дивизия шла в ногу со временем. В сущности, многое из того, что рекомендовал командующий, уже применялось Борманом и командирами полков. Многое из того, что родилось вот тут, на Кубани, в пекле ожесточенной битвы, ляжет в основу будущих уставных положений, и на протяжении долгих лет в аудиториях академии к этим операциям будут обращаться, как к классическим примерам оперативного новаторства. Но Дзусов принимал как нечто само собой разумеющееся и необходимое то, что командующий так настойчиво обращался к недостаткам, к тому, что еще не доделано, не доработано.

А Новиков опять и опять требовал, чтобы истребители работали в четком строю, чтобы ведомые не устраивали на хвосте у ведущего «качели», болтаясь то вправо, то влево, чтобы они ни при каких обстоятельствах не теряли своих ведущих. Маршал резко критиковал те патрулирующие группы, которые ходят кучей, не эшелонируясь ни по фронту, ни по высоте, настаивал на том, чтобы командиры частей приучали истребителей подходить ближе к противнику, открывать огонь с коротких дистанций, уничтожать врага с первой атаки.

И снова Дзусов с удовлетворением отмечал, что эти требования в его дивизии уже осуществляются. Он часто вспоминал при этом Покрышкина.

В дивизию Дзусов вернулся радостный и возбужденный, полный новых планов и замыслов. Сразу же закипела работа: во всех эскадрильях твердо закрепляли пары, подобранные по принципу боевой дружбы, еще шире распространялись разработанные Покрышкиным приемы патрулирования, нашедшие теперь всеобщее признание. Лучшие летчики делились с молодежью своим опытом.

Передышка затягивалась.

Летчики летали на разведку, перехватывали фашистские самолеты, прикрывали «Петляковых» и «Ильюшиных», которые мешали немцам совершенствовать свои укрепления. Техники ремонтировали машины, готовя их к новым боям.

Гриша Чувашкин в эти дни получил приятный сюрприз. К нему подошел Покрышкин и сказал:

— Видал, новые машины пригнали? Будь здоров! Одну из них мы с тобой заработали...

Знаменитый самолет № 13, на котором Покрышкин начинал бои на Кубани, был еще цел. На нем Гриша аккуратно нарисовал семнадцать звезд в память о сбитых командиром гитлеровских самолетах. Машина еще ни разу не была подбита и не терпела аварий. Но теперь прибыли еще лучшие самолеты, и один из них командование по справедливости передавало лучшему истребителю в полку.

Своего старого, заслуженного «боевого коня» Покрышкин передал летчику Самсонову, и тот еще долго воевал на нем. Только на рубеже реки Молочной, под Мелитополем, когда машина полностью израсходовала свои ресурсы, ее с почетом проводили в мастерские на капитальный ремонт. Так в полку уверовали, что цифра «13» действительно счастливая.

Новый мощный самолет понравился Покрышкину, и он, облетав его над аэродромом, решил дать ему боевое крещение в ближайшем воздушном сражении.

—  А какой номер напишем на хвосте? — спросил Чувашкин.

Покрышкин задумался и сказал:

—  Напиши «100». Хорошая, круглая цифра, а?..

В эти дни Борман вернулся с переднего края. Нервы его были сильно измотаны, но он был требователен к себе еще больше, чем к подчиненным, и не показывал усталости.

Он предложил провести собрание партийного актива дивизии, посвященное итогам наступательной операции и задачам партийной организации. Доклад на эту тему он делал сам. Немного погодя генерал вместе с начальником политотдела провел совещание командиров полков и их заместителей по политической части — о состоянии массовой воспитательной работы. Но он придавал огромное значение идейной закалке летчиков и непрестанно теребил командиров, заставляя их много работать над собой и воспитывать подчиненных.

Партийная комиссия дивизии в эти дни рассматривала десятки заявлений о приеме в партию, поданных в разгаре боев. 156 летчиков и техников стали коммунистами за время воздушного сражения на Кубани, и начальник политотдела радовался, что и теперь, как в 1942 году, люди идут в партию тем решительнее, чем сложнее и труднее боевая обстановка.

В один из этих дней Покрышкин вдруг пришел к генералу и попросил у него разрешения слетать к Марии, батальон которой стоял в трехстах километрах от Поповической.

Эта просьба была неожиданной для комдива. Покрышкин никогда не разговаривал с ним о личных своих делах и сам не терпел, когда кто-нибудь заводил с ним разговоры на такую тему. И уж если капитан решил обратиться к начальству по такому вопросу, то ему действительно очень нужно лететь.

—  Хорошо, — сказал Борман. — Даю вам пять дней. Хватит?

—  Вполне, — отрывисто сказал Покрышкин. — Разрешите идти?

—  Счастливый путь!

Через четверть часа Покрышкин поднялся в воздух на связном самолете и ушел на север бреющим полетом.

В Н-ском батальоне аэродромного обслуживания были очень удивлены, когда над селом, где он располагался, прошел, чуть ли не касаясь колесами крыш, незнакомый самолет. Он сделал «горку», потом вернулся и снова прошел над селом, словно вызывая кого-то. Пожилая сестра сказала в шутку Марии:

—  Наверно, твой Сашка пожаловал!

Мария зарделась и вдруг, накинув косынку, со всех ног пустилась к аэродрому. Сердце подсказывало ей, что так и есть, хотя Саша писал, что у них идут жаркие бои, что он в самом пекле и что работе его конца-краю не видно. Она почему-то была спокойна за него: ей верилось, что с этим большим и сильным упрямцем никогда ничего не стрясется. Недаром там, у Каспия, Труд острил, что у Саши такой огромный запас воли, что ему в полете не нужно генератора: аккумуляторы могут заряжаться от него самого. Но ей было очень тоскливо без Саши, без его улыбки, без его глаз, внимательных и острых, без его шуток, немного неуклюжих и грубоватых, но душевных. Она всегда мечтала, что Саша явится именно так — нежданно-негаданно. И вот — незнакомый самолет...

—  Куда ты, Маша? Сапоги обуй, грязно! — кричала ей вслед сестра.

А она, ничего не видя и не слыша, не разбирая дороги, по грязи и лужам, через выгон, через болото мчалась, как была, в легких тапочках и платьице, к посадочной полосе аэродрома.

А самолет все кружил и кружил, то снижаясь до бреющего полета, то вновь взвиваясь к небу. Наконец он приземлился, резко развернулся и побежал по полю, смешно подпрыгивая и размахивая широкими крыльями, прямо к Марии. Потом самолет остановился, винт перестал вращаться, и из кабины вылез Саша — самый дорогой на свете человек. Сбив на затылок шлем с задранным вверх ухом, он шел к ней навстречу, широко раскрыв руки. Мария бросилась к нему. Они обнялись. Потом Саша взял ее своими сильными руками за плечи, оглядел и тихо сказал:

—  Все такая же... Мария?..

И вдруг испуганно спросил, глядя на ее ноги:

—  Ты что? Ранена?

Она посмотрела вниз и сконфузилась: ноги были исхлестаны в кровь жесткой травой, когда она бежала через болото.

—  Это... осока. Ну, вон там, видишь?..

Мария показала рукой. Он понял и вдруг расхохотался.

—  Сумасшедшая!..

И, став на колено, начал вытирать ей ноги платком...

Покрышкин прожил в деревне три дня — и не заметил их. Судьба порадовала его здесь еще одним событием: по радио был передан Указ о присвоении звания Героя Советского Союза летчикам, отличившимся в боях на Кубани. В этом списке были Крюков и Покрышкин.

Тем временем на Кубани назрели новые события. Подготовка к прорыву «Голубой линии» была завершена, и 26 мая наши войска обрушили на нее свой удар в районе станиц Киевская и Молдаванская. Когда наши части, прорвав первую полосу обороны гитлеровцев, продвинулись на три-пять километров и уже вырисовывалась перспектива развития наступления, немецкое командование пустило в ход последнее средство, которым оно располагало: со всех аэродромов Крыма и Южной Украины были подняты бомбардировщики 4-го германского воздушного флота, и все они устремились сюда, на крошечный участок фронта, где кипела горячая битва.

Только за три часа во второй половине дня 26 мая здесь было отмечено свыше полутора тысяч самолетов противника! Истребители 4-й советской воздушной армии и зенитчики яростно отбивали небывалые по силе атаки, но полностью отразить наступление гитлеровского воздушного флота им не удалось. Наступление наземных войск замедлилось. Немецкие самолеты прорвались к нашим аэродромам. Они нанесли удар и по аэродрому гвардейцев.

Для участия в этой операции были выделены наиболее опытные летчики германской истребительной авиации. Они подкрались к Поповической на бреющем полете и с ревом обрушились на самолеты, расставленные в капонирах. Навстречу им бесстрашно взлетел молодой летчик Виктор Чесноков, но было уже поздно: немецкие самолеты начали штурмовку.

Почти сразу же загорелся самолет Труда — новая боевая машина из восьмерки Покрышкина. Увидев это, техник Кожевников, забыв обо всем на свете, выскочил из щели и бросился к пылающей машине. Зажигательные пули ложились вокруг, и трава мгновенно вспыхивала и обугливалась. Но Кожевников все бежал и бежал напрямик, видя перед собой только красный кок самолета и жадные языки пламени на плоскостях. Вскочив с разбегу в кабину, он запустил мотор, вырулил из капонира и зигзагами погнал горящий самолет по полю, силясь сбить пламя. Это не помогло, и, задыхающийся в дыму, опаленный, техник со слезами бессилия вынужден был оставить машину. Тотчас над ней встал столб пламени, начали рваться баки с горючим. Все было кончено...

Когда Труд прибежал к своей машине, от нее осталась лишь груда пепла и искалеченных огнем кусков металла.

— Дурной знак... — сказал он угрюмо.

Друзья промолчали: суеверие Андрея всегда служило объектом шуток, но на этот раз было не до смеха. И вот поди ж ты, случилось так, что хозяину погибшей машины назавтра же и впрямь серьезно не повезло! Кто знает, быть может, не повезло именно потому, что он этого сильно опасался.

Подлетая к своему аэродрому, Покрышкин сразу заметил, что передышка кончилась. Многих самолетов не было. Группа машин дежурила на взлетной полосе. В стороне суетились механики. У командного пункта, за столиком, на котором стоял репродуктор, дежурил бессменный слушатель всех воздушных боев, начальник связи Масленников.

Покрышкин поспешил к командиру полка. Тот обрадованно сказал ему:

—  Как раз вовремя! Сегодня с рассвета воюем. На участке Киевская-Молдаванская наши пробивают «Голубую линию». Поставлена задача: прикрыть их с воздуха. Там сейчас такая мясорубка, какой еще никогда не было.

—  А где моя восьмерка? — быстро спросил Покрышкин.

—  Часть летчиков в воздухе. Крюков повел четверть часа тому назад шестерку.

—  В воздухе? Без меня?..

—  Обстоятельства так сложились, — пожал плечами Исаев. — Держать людей в резерве мы не могли. А тут еще. Труд остался вчера без машины: ее «мессершмитты» сожгли. Пошел в воздух на другой...

Покрышкин поспешил к Масленникову.

—  Ну, что там?

—  Дерутся, — негромко ответил тот. — Слушай!

Из репродуктора доносились отрывистые слова команд, выкрики, проклятия, слова одобрения. Покрышкин узнавал голоса Крюкова, Труда, Табаченко. Нелегко было разобраться, что происходит, но чувствовалось, что над полем боя идет жестокая борьба.

—  Уже несколько «худых» сбили, — сказал Масленников. — Кажется, Труд одному хвост обрубил. В общем, дела...

Никогда еще Покрышкин не испытывал такого нетерпения, как в этот раз. Он никак не мог дождаться возвращения своих товарищей, чтобы расспросить их, как прошел бой, и затем вместе с ними уйти в воздух. Наконец на горизонте появились две точки, потом еще две и... одна. Кто же отстал? Машины сели. Не хватало истребителя №38 — машины Труда. Неужели вынужденная посадка? Оказалось худшее, что можно было предположить: Труда сбили.

Кровь бросилась в лицо Покрышкину, и он резко сказал:

— Эх, не могли уберечь!..

Но уберечь Труда было нелегко.

Когда Крюков привел свою шестерку в район боя, над «Голубой линией» было уже много самолетов. На протяжении всего срока патрулирования шестерка гвардейцев непрерывно вела воздушные бои, разгоняя «мессершмиттов» и «фокке-вульфов». В разгаре боя, когда один «мессершмитт» подкрался сзади к Крюкову, Труд стремительно атаковал его и очередью из пушки отбил ему хвост. Самолет стал беспорядочно падать. Но в ту же минуту и сам Труд почувствовал резкий удар. Сразу же его машина перешла в пике.

Андрей взял ручку на себя. Самолет не слушался. Оказывается, «фокке-вульф», находившийся в восьмистах метрах от него, пустил очередь и случайным попаданием перебил тросы управления. Теперь самолет Труда, набирая скорость, шел к земле. Андрей попробовал управление триммером, покачал элеронами. Самолет чуть-чуть поднял нос. У Труда немного отлегло от сердца: авось удастся дотянуть до дому!

Но «мессершмитты», почуяв добычу, навалились на раненый самолет. Степанов с Чистовым, двадцатилетним юношей, только что пришедшим в полк, и ведомый Труда молодой летчик Тищенко по-братски прикрыли подбитую машину, отвлекая гитлеровцев на себя. Однако «мессершмиттов» было много, и один из них увязался все же за Трудом. Уравновесив скорость с подбитым советским самолетом, он хладнокровно расстреливал его в упор: даст очередь, отойдет, посмотрит, снова подойдет и опять бьет.

Больше всего бесило Андрея сознание беспомощности. Пригнувшись за бронированной спинкой, он все внимание сосредоточил на управлении полуразбитым самолетом, но тот с каждой минутой все хуже и хуже повиновался ему: сначала «мессершмитт» искалечил плоскости, потом окончательно разбил руль поворота, пробил брешь в фюзеляже... Осколки влетели в кабину, и со звоном посыпались стекла приборов. Потянуло тошнотворной гарью, языки пламени забегали по плоскости...

Андрей глянул вниз. Самолет все еще находился над территорией, занятой гитлеровцами, и он твердо решил: «Лучше сгорю, но прыгать не буду». А «мессершмитт» снова начинал атаку. Раздосадованный тем, что русский так долго не падает, фашист хотел дать еще одну очередь по горящей машине, как вдруг его собственный самолет окутался клубами дыма. Это Валя Степанов еще раз пришел на помощь горящему другу и расстрелял гитлеровца в упор.

На мгновение Степанов пристроился к Труду. Полуразбитый, охваченный огнем, с развевающимися лохмотьями обшивки, самолет Андрея качался и терял высоту. Только мотор оставался в полной исправности и гневно трубил над Кубанью.

Наконец внизу мелькнула линия окопов, вторая, третья...

Наша территория! Труд отстегнул ремни и машинально схватился за кольцо парашюта, но прыгать было уже поздно: земля — в тридцати метрах. Пламя душило и жгло. Андрей закрыл глаза рукой, инстинктивно дернул ручку на себя, хотя управление уже совсем не повиновалось, и пылающая машина врезалась в землю.

Начальник штаба полка, выслушав рассказы летчиков, участвовавших в бою, дрогнувшей рукой записал в журнале боевых действий: «Смертью храбрых погиб лейтенант А. Труд». Но история Андрея на этом далеко не кончилась, хотя по всем законам логики он должен был погибнуть.

Очнулся Андрей в каком-то просторном помещении, среди людей в белых халатах. Хотя он и был суеверным, но в загробный мир не верил и сообразил, что находится в госпитале. Но как и откуда он сюда попал, не помнил.

Он всегда смертельно боялся тяжелых ранений, и теперь первой мыслью было: целы ли руки и ноги? Совсем недавно летчику Искрину после ранения ампутировали ступню. Когда Андрей пришел его проведать, Искрин сказал: «Понимаешь, все время чувствую, будто болят отрезанные пальцы. И такое ощущение, что нога цела». Андрей вспомнил эти слова: «Значит, нельзя верить себе! Надо поднять руку и посмотреть». Поднять? А если вместо руки обрубок? Андрея прошибла дрожь. «Нет, лучше подождать. А чего ждать? Уж лучше сразу». И, стиснув зубы, он резко выхватил из-под простыни правую руку. Рука была как рука — крепкая, мускулистая. От напряжения Андрей ослабел и снова потерял сознание. Потом опять пришел в себя, вспомнил о своих сомнениях и быстрым движением поднял левую руку. Но тут послышался чей-то ворчливый голос:

—  Осторожнее, молодой человек, это вам не танцевальная площадка...

Только теперь Андрей почувствовал, что лежит не на кровати, а на каком-то жестком столе. Он хотел было запротестовать, потребовать, чтобы его положили на мягкую постель, как вдруг услышал странное поскрипывание у себя на голове и очень удивился этому. Что бы там могло быть? Только потом он узнал, что ему в это время зашивали разорванный лоскут кожи на лбу.

Сознание прояснялось постепенно. Андрей почувствовал, что глаза все время слипаются и что очень больно размыкать ресницы. Он потянулся к ним рукой, но стоявшая рядом какая-то женщина отдернула ее.

—  Не сходите с ума, товарищ! У вас ожог первой степени. Хотите внести инфекцию?

Андрей покорно опустил руку.

Операция уже заканчивалась. Ловкие, искусные руки бинтовали голову. Тугая холодная ткань стянула свежие швы, и Андрей почувствовал облегчение. Только теперь он вспомнил, что находился в кабине падающего на землю горящего самолета. Почему же он не погиб? Что произошло?..

Хирург вышел. Андрея отнесли в просторную палату, где лежали раненые, и он забылся тревожным сном. Сколько он спал, не помнит. А проснувшись, увидел: в углу сидит на корточках пожилой пехотинец с рыжеватыми, прокуренными усами, в испачканной глиной шинели и грубых, покоробившихся от болотной воды башмаках с обмотками. Он клюет носом, на лице у него написана смертельная усталость, и видно по всему, что он давно уже кого-то здесь дожидается.

—  Браток, — сказал Андрей, с трудом шевеля губами. — Браток, ты откуда?

—  Слава богу, товарищ командир! Очнулись! — оживился боец. — А я вас дожидаю...

Андрей недоуменно уставился на него своими большими серыми глазами, резко выделявшимися среди белых бинтов.

—  Я же вас сюда препроводил! Когда вы были сгоревши, то есть не вы, конечно, а машина ваша, то вас, извиняюсь, шарахнуло из машины и прямо в плавни. Ну, мы как тут рядом были — за вами в воду. А самолет тут же рвануло. Вытащили мы вас, на полуторку — и сюда... Дозвольте вам награды ваши передать, а то как бы не затеряли тут. Я уж сколько раз приходил, все ждал, когда вы, значит, себя припомните.

И он вынул из кармана аккуратно завернутые в газетку ордена, снятые бойцами с полусгоревшей гимнастерки Труда. Глаза Андрея увлажнились. А боец все топтался возле него, смущенно расправляя прокуренные усы. Улучив минутку, когда сестра отошла в дальний угол, он нагнулся к Андрею и, обдавая его жарким дыханием, прошептал:

—  Может, не побрезгуете, товарищ офицер? Тут у нас старшину сегодня убило, а у него в баклажке спирту немного было. Ну, ребята и сказали: «Захвати для товарища летчика. Может, жив останется, пусть за наше здоровье хлебнет».

Андрей протянул руку. Боец сунул ему флягу и, с наивной мужичьей хитростью заслоняя его от сестры, громко заговорил о чем-то постороннем. Андрей глотнул обжигающей губы жидкости, и сразу тепло побежало по жилам. Улыбнувшись бойцу, он откинул голову на жесткую подушку и забылся. Боец растерянно глянул на него, потом, увидев, что Андрей дышит, хитро подмигнул, завинтил флягу и, высоко поднимая одеревеневшие ноги, чтобы не стучать башмаками, зашагал на цыпочках к выходу.

А в районе Киевская — Молдаванская все кипело, бурлило, громыхало и сотрясалось. Казалось, все стихии земли вырвались на свободу, чтобы разгуляться на этом маленьком клочке земли.

Советская авиация прилагала все усилия, чтобы сорвать воздушное наступление противника. Наши штурмовики и бомбардировщики атаковали аэродромы гитлеровцев. Истребители перехватывали немецкую авиацию, атакующую наземные войска, еще до подхода к линии фронта. Для этого они уходили патрулировать в тыл к гитлеровцам, на довольно значительную глубину.

Гвардейцы вместе со всеми истребителями 4-й воздушной армии, которой теперь командовал генерал-лейтенант Вершинин, работали напряженно, делая по нескольку боевых вылетов в день. Многие воздушные бои приходилось проводить в условиях огромного неравенства сил. Особенно разительным, поистине невероятным был бой, проведенный 29 мая Покрышкиным. Когда ветераны полка рассказывали мне о нем осенью 1944 года, я не поверил, что такое возможно. Однако документы, с которыми меня познакомили в штабе дивизии, рассеяли сомнения. Невероятное оказалось реальностью: патруль Покрышкина принял и выиграл бой с тремя группами гитлеровской бомбардировочной авиации!

В этот день он вылетел на прикрытие своих войск в районе Киевской с четверкой самолетов. В паре с ним шел молодой, еще недостаточно опытный пилот Малин. Во второй паре были Торбеев и Старичков. Над полем боя лежали два яруса облаков, нижний стлался почти у земли, второй поднимался высоко. Покрышкин повел четверку между ними, зная, что немцы любят скрытно подходить к цели, пользуясь именно такими облачными коридорами.

Во время патрулирования Малин оторвался и потерял Покрышкина. Теперь в распоряжении капитана оставалось всего три машины. И вдруг по радио капитан услышал взволнованный голос дежурного с поста радионаведения:

—  Северо-западнее — две группы «юнкерсов-88». Интервал между группами — одна минута. Юго-западнее — отряд «хейнкелей-111». Верхний ярус — возможны «мессершмитты»...

Как и предполагал Покрышкин, немецкие бомбардировщики направлялись к полю боя, прячась между двумя слоями облаков. Их было около тридцати. Гитлеровцы явно замышляли звездный налет: группы сходились с разных направлений.

Капитан слышал, как с пункта радионаведения срочно вызывали дежурные подразделения истребителей, находившихся на аэродроме. Но пока они подоспеют, бомбардировщики уже сбросят свой смертоносный груз. Значит, надо во что бы то ни стало если не предотвратить бомбовый налет, то, по крайней мере, сбить фашистов с боевого курса и нанести им максимальный ущерб...

Что мог сделать Покрышкин, имея в своем распоряжении лишь три самолета против тридцати? Но он и мысли не допускал, что фашисты у него на глазах сбросят бомбы на нашу пехоту. Он скомандовал Старичкову:

—  Прикройте! Иду в атаку...

Фашистские летчики были ошеломлены, увидев одинокий советский самолет, устремившийся им навстречу. Его вытянутый вперед алый кок был угрожающе нацелен на ведущего ближней группы — тяжеловесного бомбардировщика типа «Ю-88». У немецкого штурмана, сидевшего в широкой остекленной кабине, не выдержали нервы, и он нажал бомбосбрасыватель, хотя до цели было еще далеко. Летчик начал делать крутой разворот, но было уже поздно: одинокий советский истребитель как молния сверкнул над ним и дал в упор короткую очередь. «Юнкере» рухнул на землю. Тут же Покрышкин, скосив глаза влево, увидел совсем рядом тупой нос второго бомбардировщика, ощеренный пулеметами. Отвалив в сторону и пропустив его вперед, он развернулся и ударил сзади. «Юнкерсы» рассыпались, потеряли строй и, торопливо сбросив бомбы, начали нырять в облака. Их смертоносный удар пришелся по гитлеровской пехоте.

Теперь капитан сходу врезался в строй второй волны бомбардировщиков. Немецкие летчики видели, что произошло с первой их группой, и теперь само по себе приближение странной советской машины, которая под прикрытием двух истребителей нападает на целые отряды самолетов, ошеломило их. Возможно, они предположили, что советский летчик вооружен каким-то новым секретным оружием и потому никого и ничего не боится. Во всяком случае, вторая бомбардировочная группа проявила еще меньше выдержки, чем первая, и начала рассыпаться до того, как Покрышкин полоснул огнем ведущего.

В это время третья группа бомбардировщиков вышла на боевой курс, и бомбы уже посыпались на наши войска. Капитан, рискуя столкнуться, влетел в самую гущу вражеского строя.

Привязавшись к одной паре «хейнкелей», Покрышкин упрямо и дерзко клевал правый самолет. Почему-то он долго не загорался, пришлось сделать три атаки, пока, наконец, за мотором немецкого бомбардировщика потянулся дымный хвост. Покрышкин тут же обрушился на второй бомбардировщик. Первой очередью он расстрелял стрелка, второй пробил крыло. Но тут у него кончились боеприпасы.

Покрышкин осмотрелся. Поспешно уходивших гитлеровцев уже брали в клещи подоспевшие дежурные подразделения наших истребителей. Патруль выполнил свою обязанность. Но где Торбеев и Старичков? Их нигде не было видно. Только потом Покрышкин узнал, что они, прикрывая его, завязали бой, в ходе которого сбили один гитлеровский самолет, но и машина Старичкова была подбита, и потому им пришлось вернуться.

Покрышкин повернул к аэродрому.

Такие неистовые, поистине невероятные атаки советских летчиков угнетающе действовали на психику гитлеровцев. Авиация Геринга несла всё возрастающие потери. 3 июня, например, была брошена в атаку крупная группа в составе 125 фашистских бомбардировщиков под прикрытием более десятка истребителей. Их встретили 26 советских истребителей. И что же? Неравный бой кончился тем, что 18 гитлеровских самолетов были сбиты, а еще 4 повреждено. Остальные бомбардировщики рассеялись, беспорядочно сбрасывая бомбы. Еще один налет был сорван.

Даже хваленая эскадра Геринга «Удет» оказалась бессильной против советских гвардейцев. Что же говорить о рядовых пилотах-бомбардировщиках?

Три месяца спустя, когда наши войска, продвинувшись далеко вперед, освободили Мариуполь, Покрышкину случилось остановиться в том самом доме, где квартировали раньше гитлеровские летчики, летавшие весной оттуда бомбить Кубань. Словоохотливая хозяйка рассказывала:

— Ну и били же их, видать, наши! Встанут утром, хмурые, злые: то им не так, это не так. Лают, как собаки, переругаются, пока соберутся. А потом нахлебаются винища и идут. Морды кислые, ровно им на виселицу. Улетит-то их много, а прилетает чуть не вдвое меньше. Тут уж санитары бегать начинают, машины заводят. А те, кому посчастливилось, соберутся и опять пьют. И как бы это узнать, кто их так хорошо крестил на Кубани? Век бы господа-бога молила!..

Покрышкин слушал, посмеивался и уклончиво говорил:

— Да, видать, там, на Кубани, толковые летчики были!

Это новое, пожалуй, самое ожесточенное воздушное сражение продолжалось примерно десять дней: с 26 мая по 7 июня было уничтожено 315 фашистских самолетов — половина того, чем располагало командование германских военно-воздушных сил на Кубани перед началом операции. Наша авиация потеряла 150 самолетов. Прочно удержав господство в воздухе, советские летчики надежно прикрыли наземные войска, дав им возможность улучшить свои позиции и создать плацдарм для решающих операций по очищению Тамани.

Военный совет Северо-Кавказского фронта так оценил итоги этой большой воздушной битвы:

«В результате воздушных сражений победа бесспорно осталась на нашей стороне. Противник не добился своей цели. Наша авиация не только успешно противодействовала врагу, но одновременно вынудила немцев прекратить воздушные бои и убрать свою авиацию».

В разгаре этого сражения в гвардейский полк прибыло новое пополнение — штурман полка майор Крюков привел из Тихорецкой целую эскадрилью только что изучивших новую материальную часть молодых пилотов. Это были бравые ребята из 84-го истребительного полка, имевшего короткую, но славную биографию: он был сформирован в трудные дни 1942 года из летчиков, еще не бывавших на войне. У них тогда отсутствовал боевой опыт, но то были дружные, воинственно настроенные, смелые, неунывающие люди. И они с воодушевлением ринулись в самое пекло битвы, развернувшейся на берегах Терека.

О нечеловечески трудной битве на Тереке можно написать отдельную книгу, и она, наверное, будет написана. Те, кому довелось провести сентябрь и октябрь на этом рубеже, до конца своих дней сберегут память о суровых днях, когда густая, тяжелая пелена пыли и порохового дыма затягивала солнце, когда скалы крошились под ударами снарядов и бомб, когда все вокруг гудело, тряслось, рассыпалось и гибло, и только упрямые, закопченные, полузасыпанные землей, оглохшие люди в выгоревших гимнастерках и пилотках с зелеными звездочками, прижавшись к горячим камням, вели упорный, многодневный бой.

Так же как на севере, у берегов Волги, здесь, на Тереке, мерили расстояние на метры, вели многодневные жестокие бои за какой-нибудь отдельный полуразбитый дом, за холм, изрытый снарядами, за усеянный крупным булыжником мертвый островок на бурной реке. Отсюда пошла слава братьев Остапенко, уничтоживших вдвоем из противотанкового ружья за два дня несколько танков. Тут наводила на фашистов ужас морская пехота, дравшаяся среди скал и лесов с таким упорством и умением, словно под нею была стальная палуба родного корабля, а не предательски осыпавшийся щебень. И подразделения пограничников, брошенные на защиту Кавказа, сражались с тем невероятным упорством, которое неизменно пугало гитлеровцев.

В тесных ущельях, на узких горных тропах воевали плечом к плечу седобородые кубанские казаки с георгиевскими крестами, полученными еще за японскую войну, и смуглолицые юноши с бакинских нефтепромыслов, лезгины из горных аулов и шахтеры Зангезура, и газеты повторяли в эти дни слова клятвы, принесенной старейшими представителями народов Кавказа: «Как горные реки не потекут вспять, как прекрасное солнце не перестанет светить над нашей землей, так и черные тучи фашизма никогда не покроют наши Кавказские горы. Не бывать собаке Гитлеру хозяином над нашим Кавказом, над нашей Советской страной!..»

Когда горсточка молодых пилотов 84-го полка влилась в лагерь защитников Кавказа, она очень быстро прониклась строгим сознанием ответственности за судьбу своей земли.

Летала молодежь все на тех же устарелых «чайках», на которых многие летчики начинали войну. В блиндажах, вырытых на берегу Терека, они сложили грустную песенку:

«Чайка» смело пролетела

Над седой волной.

Перевернулась... и не вернулась...

Вечный ей покой!..

В то время «чайки» были уже сняты с производства, и на заводах строились сотни и тысячи новейших летательных аппаратов, которые в будущих сражениях должны были разгромить немецкую авиацию. Уже тогда над седыми волнами бурного Терека все чаще появлялись эскадрильи быстрых «Яковлевых», которых «мессершмитты» сторонились. Но «чайки» все еще оставались в строю, и летчики навсегда сохранили трогательную привязанность к ним: все-таки целых два года вились «чайки» над полями битв, и тысячи подвигов совершили наши пилоты на них, проходя трудный путь войны.

Молодежь 84-го полка на «чайках» по нескольку раз в день штурмовала войска противника. Подвесив под хрупкими крыльями по четыре маленькие бомбы и зарядив пулеметы, летчики уходили в бой, пробивая стену ураганного зенитного огня. Верткие, маневренные машины чутко повиновались управлению, и летчики упрямо лавировали среди разрывов до тех пор, пока не заканчивали выполнение боевой задачи. Пехота с замиранием сердца наблюдала за ними.

— «Веселые ребята» пришли! — кричали в окопах.

И на обветренных, воспаленных лицах бойцов появлялись улыбки, когда безвестному водителю «чайки» удавалось хитрым маневром обмануть немецких зенитчиков, донести и сбросить свой груз на позиции противника. Когда же над полем боя появлялись «мессершмитты», со свистом рассекавшие воздух, «Веселые ребята» становились в круг и яростно, неистово оборонялись. Тогда еще не была разработана тактика действий парами, не соблюдались нынешние боевые порядки, и «Веселые ребята», крутясь густым клубком, подчас так и шли до самого аэродрома. А «мессершмитты» выли над ними, норовя клюнуть отставшего.

Когда наши войска, накопив силы, перешли в наступление и отбросили гитлеровцев к устью Кубани, «Веселые ребята» простились с «чайками». Их вывели из боя, и на широком зеленом поле у Тихорецкой они начали учиться летать на таких же скоростных самолетах, на каких уже воевали Покрышкин и его друзья. Учителем «Веселых ребят» был Борис Глинка, искусный летчик из полка Дзусова, степенный украинец. Молодежь училась жадно и нетерпеливо, выпрашивая дополнительные учебные полеты.

И вот Пал Палыч Крюков привел в Поповическую эскадрилью молодежь, закончившую переучивание. Эту группу летчиков передали в гвардейский полк, и Покрышкину было поручено ввести их в бой.

Поставив свои машины в капониры, новички пришли на командный пункт. Сразу узнав Покрышкина по портрету, опубликованному в армейской газете, они глядели на него во все глаза, вспоминая многие невероятные истории, связанные с именем этого человека. Они знали, что ему приходилось драться одному против нескольких десятков самолетов, что на Кубани гитлеровцам еще ни разу не удалось не только сбить, но даже подбить его машину, хотя он летал в бой по нескольку раз в день. Говорили, что за всю войну он ни разу не был ранен, хотя ему случалось бывать в самых страшных передрягах.

Крюков доложил командиру полка о прибытии пополнения, тот поздоровался и сказал:

—  Знакомьтесь, — мой заместитель по воздушнострелковой службе Герой Советского Союза капитан Покрышкин. Будете учиться летать по его системе.

Покрышкин внимательно оглядел летчиков. Он уже знал, что эти ребята бывали в боях и храбро дрались. У некоторых на груди красовались ордена, золотые и красные ленточки — память о ранениях. Взяв список, он начал читать:

—  Голубев Георгий Гордеевич!

—  Я, — ответил худощавый голубоглазый юноша с вьющимися каштановыми волосами, в гимнастерке с погонами старшего сержанта и орденом Красной Звезды.

—  Где учился?

—  В Ачинском аэроклубе и Ульяновской школе.

—  А потом?

—  Работал в летной школе Цнорис-Цхали инструктором.

—  Давно на войне?

—  С тридцатого ноября 1941 года.

Покрышкин внимательно поглядел на Голубева и потом вызвал следующего:

—  Цветков!

—  Я, — отозвался молоденький лейтенант с легким, полудетским пушком на подбородке.

—  Давно в армии?

—  С 1932 года.

— Ого!.. недоуменно улыбнулся Покрышкин. — С пеленок?

—  Воспитанник части, — пояснил лейтенант.

—  А на войне?

—  С двадцать второго июня 1941 года. Начал со Львова, и вот...

—  Так, — сказал Покрышкин, поставил карандашом птичку в записной книжечке и продолжал: — Сухов Константин Васильевич!

—  Здесь! — солидно ответил невысокий, смуглый юноша в солдатской гимнастерке с полевыми погонами без знаков различия.

—  Красноармеец? — удивленно поднял брови Покрышкин. — Как вы сюда попали?

Сухов начал объяснять. У него была длинная и сложная история. Еще мальчиком он, работая подручным в артели «Красный фотограф» в Новочеркасске, стал мечтать об авиации. Ему казалось неимоверно тоскливой и никому не нужной эта возня с полотняными декорациями, изображавшими лубочные дворцы, на фоне которых важный и надутый мастер усаживал людей, целясь в них широким глазом большой деревянной камеры, это бесконечное полоскание стеклянных пластинок в растворах, пахнущих кислятиной, и он считал себя самым большим неудачником на свете.

Как завидовал Сухов молоденьким курсантам в синих френчах с серебряной птицей на рукаве, которые снимались в фотографии, подбоченившись и положив руку на пустую кобуру!

Когда ему исполнилось семнадцать лет, он, набравшись смелости, пошел в горком комсомола и там рассказал о своей незадачливой судьбе. Комсомольцы отнеслись к нему участливо и выхлопотали путевку в авиационную школу первоначального обучения. Оттуда, уже во время войны, его послали в Ейское училище морской авиации. Но не успел он окончить учебу, как фашисты приблизились к Кавказу, и училище пришлось эвакуировать. Часть курсантов добровольно вступила в Советскую Армию. Их приняли в свою семью кубанские казаки, которыми командовал генерал Кириченко. Летчикам пришлось пересесть с самолетов на коней, и Сухов стал автоматчиком ударного штурмового отряда.

Вместе с казаками он провоевал несколько месяцев в самую трудную пору обороны Кавказа, а потом его отпустили доучиться. В запасном авиаполку Сухов в течение трех месяцев овладел «чайкой» и в марте 1943 года вступил в бой, так и не получив воинского звания.

—  Гм... — неуверенно промычал Покрышкин, выслушав эту историю. — Имейте в виду, что вы попали не в обычный полк, а в гвардию. Мы вас проверим, а потом решим, как с вами поступить...

Сухов негромко, но убежденно сказал:

—  Я именно об этом и прошу: проверьте меня!

Покрышкин промолчал, потом вызвал следующего:

—  Клубов Александр Федорович!

—  Я, — четко откликнулся подтянутый старший лейтенант лет двадцати пяти с орденами Красного Знамени и Отечественной войны.

На лице у него Покрышкин увидел хорошо знакомую летчикам отметину — подобие белой маски, охватывающей щеки, губы, кончик носа. Загар тронул лишь часть лица, не задетую давним ожогом, и потому казалось, будто этот бледнолицый летчик только что снял шлем и очки, разгорячившие кожу.

—  Сколько вылетов? — спросил Покрышкин.

—  Двести сорок, — отчеканил старший лейтенант, подняв на него глубоко сидящие под бровями зоркие глаза.

—  Результат?

—  Сто пятьдесят успешных штурмовок, четыре сбитых самолета.

—  Когда горел?

—  Второго ноября над Владикавказом.

—  Теперь здоров?

—  Хоть сегодня в бой!

Покрышкин поставил птичку в своей записной книжке и перешел к следующему летчику.

Так он поговорил со всеми. Беседа в общем удовлетворила его. Из этих молодых ребят можно было сделать хороших истребителей. Вот только один вызвал опасение у Покрышкина — щуплый, маленький, с цыплячьей грудью сержант Березкин. В 84-м полку он летал лишь на связном самолете «У-2» и в боях не участвовал. Летчики звали его Славиком. И Покрышкин едко сказал Крюкову, зачем-то взявшему Березкина в полк:

—  Придется, видно, нам, товарищ майор, открыть школу для несовершеннолетних...

Все эти дни Покрышкин много летал и дрался, сильно уставал, но занятия с молодыми летчиками вел регулярно. Начал он с того, что слетал с каждым по кругу и в зону пилотажа на двухместном учебнотренировочном истребителе. Потом попробовал их с собой в паре, приказывая выполнять роль то ведомого, то ведущего. В воздухе он показывал изобретенные им приемы воздушного боя, заставлял новичков четко повторять все свои эволюции. Лучше всего, конечно, дело шло у Клубова. Он управлял самолетом уверенно и сильно. Это понравилось Покрышкину, но он по своему обыкновению не высказал одобрения вслух и только отрезал:

—  Летать можешь. Скоро пойдешь со мной в бой ведомым...

Остался довольным Покрышкин и младшим лейтенантом Трофимовым, который до прихода в гвардейский полк провел семьдесят две штурмовки и тридцать два воздушных боя, сбил при этом один самолет в индивидуальном бою, девять — в групповых, а тринадцать сжег на аэродромах противника, за что был награжден орденом Красного Знамени.

Неплохо работали в воздухе лейтенант Цветков и старший сержант Голубев. Они в точности, не запаздывая ни на мгновение, повторяли все маневры Покрышкина, нисколько не отрываясь от него. Правда, Голубев был, пожалуй, излишне педантичен. Сказывалось, что он долго работал инструктором и привык строго выполнять все, что положено по инструкции, а в бою подчас многое приходится делать совсем не так, как в школе. Но Покрышкину нравились острота рефлексов и внимательность старшего сержанта, и он решил, что и из Голубева выйдет хороший ведомый.

А вот Березкин все-таки не нравился Покрышкину, хотя летал он очень старательно. Когда Покрышкин сел в заднюю кабину тренировочного истребителя, Славик повел самолет по всем правилам учебного полета — плавно, размеренно. Шарик уровня все время стоял в центре, скорость выдерживалась безукоризненно, взлет и посадка были мягкие. Казалось, не к чему придраться. Но Покрышкин резко сказал Березкину, когда тот приземлился:

— Слезайте! Вы что — кислое молоко возить собрались или воевать? Летаете как школьник, а не как истребитель! Поняли? Походите пока по аэродрому, присмотритесь, как другие летают, а потом посмотрим.

Березкин чуть не заплакал от обиды. Лежа в траве рядом с Суховым, он долго рассказывал ему, как еще в восьмом классе мечтал стать летчиком, как завидовал другу, поступившему в аэроклуб, как стал заниматься спортом, чтобы укрепить мускулы, как, наконец, добился, чтобы и его приняли в аэроклуб, как стал пилотом. Славик был счастлив, когда после долгих мытарств самостоятельно вылетел на скоростном истребителе, получил отличную оценку и попал в гвардейский полк. И вот теперь...

Сухов грубовато, по-мужски утешал Славика, доказывал ему, что еще не все потеряно. Ведь Покрышкин не говорил об откомандировании Березкина из полка. Значит, у него есть на Славика какие-то виды. Так? Значит, незачем падать духом, а надо налечь на учебу и отрешиться от этой дамской манеры плавного пилотирования. Ведь истребитель в самом деле должен управлять машиной по-мужски! Березкин охотно соглашался, но все-таки очень трудно было свыкнуться с мыслью, что вот завтра-послезавтра все ребята уйдут в бой, а он будет слоняться, как гимназист, с книжкой по аэродрому и глазеть на поднимающиеся в воздух самолеты.

Конечно, Покрышкин мог обойтись с Березкиным не так строго. Но у него была своя точка зрения на воспитание людей; он сам вырос и пробил себе дорогу без посторонней помощи и считал, что каждый человек должен идти вперед вот так же самостоятельно и что чем злей он будет, тем скорее добьется своего. Потому-то он так и обошелся с Березкиным. Зато теперь со стороны все время наблюдал за ним, чтобы вовремя подать ему руку помощи, если это потребуется.

Вводить в бой своих новых учеников Покрышкин не спешил. Он хотел всесторонне подготовить их к этому важному моменту в жизни летчика, и теперь, когда знал уже, как каждый из них ведет себя в воздухе, старался вооружить их знанием всех тех приемов, которые обычно приносили ему успех в бою.

Улетая на задание, он оставлял молодым пилотам свой уже порядком поистрепавшийся альбом и приказывал:

—  Разберите вот эти фигуры и подготовьте вопросы. Через час двадцать минут продолжим занятия...

И точно, через час двадцать минут красноносая машина с цифрой «100» на хвосте приземлялась у посадочного знака «Т». Гриша Чувашкин бежал ей навстречу, за ним спешили оружейники и мотористы.

Покрышкин вылезал на крыло, сдвигал фуражку на затылок, вытирал лоб и говорил Грише:

— Нормально. Тяпнул «месса»... Ты на всякий случай посмотри мотор. Понимаешь, во время атаки пришлось дать перенаддув. И свечи глянь.

Доложив на командном пункте о результатах воздушного боя, он возвращался к своим ученикам, лежавшим в душистой траве над раскрытым альбомом. Пока Чувашкин осматривал и готовил самолет к новому бою, Покрышкин, сидя среди молодых летчиков и покусывая стебелек пырея, подробно и обстоятельно рассказывал о том, как надо воевать на скоростном истребителе. Приводил бесчисленные примеры из своей практики, показывал отточенными плавными жестами, как хитрил и обманывал фашистских летчиков, как терроризовал их внезапными ударами, как изматывал их и подавлял.

Он знал, что молодой летчик в первых схватках часто теряется, иногда становится жертвой противника, и потому настойчиво разъяснял оборонительные приемы воздушного боя — полупереворот, скольжение под трассу, «горку» с выходом на вираж, восходящую «бочку», «горку с полуиммельманом», постоянно напоминал, что гитлеровец в воздухе, как и на земле, коварный, жестокий, сильный противник и что ни при каких обстоятельствах не следует его недооценивать.

—  Хочешь жить, — резко рубил он, — надо толково летать. Иначе убьют!

Часто, заслышав отдаленный гул моторов, он внезапно обрывал беседу:

—  Голубев! Где самолет? Березкин! Какой тип? Сухов! На какой высоте самолет?..

И плохо приходилось тому, кто хоть на секунду задерживался с ответом! Покрышкин учил молодежь постоянно, исподволь наблюдать за воздухом и видеть все, что происходит в небе, даже тогда, когда голова занята совсем другим. Сам он в совершенстве владел этим необходимым свойством истребителя и жестко требовал того же от всех.

Наконец Покрышкин решил, что настало время испробовать силы молодых летчиков над полем боя. Это было 6 июня, когда в районе Киевская — Молдаванская еще продолжалось жаркое сражение. Выбор он остановил на Клубове и Трофимове. Кроме них, в шестерку он включил Николая Чистова, уже зарекомендовавшего себя завзятым воздушным бойцом.

Вылет был назначен на 5 часов утра. За час до старта Покрышкин собрал шестерку на инструктаж. Он был сосредоточен, как-то особенно подтянут. Еще раз объяснил каждому боевую задачу, напомнил, как пары должны держать строй, как группа будет действовать при встрече с бомбардировщиками, если они придут без истребителей, как она будет вести бой, если бомбардировщиков будут прикрывать «мессершмитты» или «фокке-вульфы», как сложится бой при встрече с одними истребителями.

Он еще раз потребовал, чтобы летчики точно соблюдали все правила, категорически запретил болтать лишнее по радио, а закончил так:

— Трофимов и Клубов, вы первыми из всей вашей группы включаетесь сегодня в боевую группу. Смотрите же, не подведите товарищей...

Солнце стояло еще совсем невысоко над горизонтом, когда шестерка советских истребителей поднялась в воздух. Сквозь бронированное стекло кабины Клубов отлично видел зеленые поля и луга, горы, вставшие синей стеной на юге, бесконечные плавни в низовьях Кубани и широкое розовое море впереди, за которым в дымке рисовались контуры крымских берегов. Он невольно залюбовался этой картиной, но тут же мысленно ругнул себя: законы воздушного боя строго запрещают отвлекаться от того, что непосредственно связано с выполнением задачи.

В районе Киевской шел бой. Бурные всплески пыли шапками закрывали изорванные обстрелом траншеи. Струи трассирующих пуль перекрещивались в воздухе. Вдруг снизу потянулись цепочки малиновых шариков: это била трассирующими снарядами мелкокалиберная зенитная артиллерия. Снаряды не доставали до самолетов — Покрышкин увел их на большую высоту и теперь маневрировал над полем боя.

Клубов был обстрелянным летчиком, но теперь, когда в его руках находилась мощная скоростная машина и он парил над землей с необыкновенной легкостью, его охватывало какое-то новое чувство. Не терпелось встретиться с «мессершмиттом», чтобы побыстрее испробовать эту машину в бою, но противник, как назло, не появлялся в воздухе. Покрышкин же, осторожный и неторопливый учитель, был доволен тем, что в воздухе нет вражеских самолетов — для первого раза неплохо, если молодые летчики осмотрятся в районе боевых действий, освоятся с непривычной обстановкой. Конечно, Клубов и Трофимов — бывалые истребители, и все-таки даже им очень нужен вот такой «холостой вылет», чтобы они увереннее себя чувствовали на новой машине.

Оба молодых пилота вели самолеты хорошо. Только Клубов — видимо от непривычки к скоростной машине — несколько раз то выскакивал вперед, то отставал, часто передвигая сектор газа. Когда срок патрулирования истек и самолеты приземлились, Покрышкин собрал летчиков и не преминул заметить:

— Летали нормально. Только вот вы, Клубов, чего ради болтаетесь взад-вперед? Чтобы этого больше не было. Самолет в паре должен идти, как влитый. Понятно?..

В один из этих дней Покрышкин полетел на связном самолете в 219-ю бомбардировочную авиационную дивизию, которая базировалась неподалеку. Надо было сверить данные донесений. Перед обратным полетом он зашел в столовую перекусить. Офицер, сидевший за столом напротив, показался ему знакомым, да и тот уж больно внимательно поглядывал на Покрышкина. И вдруг вспомнилось: черт возьми, да ведь это же Пижиков из Новосибирска, соученик по фабзавучу!

—  Чижик-пыжик!.. Ты-то как же, чертушка, попал в авиацию? — удивился Покрышкин. — Ведь ты больше насчет теории интересовался!

—  А я здесь помощником начальника политотдела по комсомолу.

—  Ну, тогда понятно...

Старые друзья вышли из столовой, улеглись под широким крылом бомбардировщика и долго толковали, вспоминая далекие времена. Им было по пятнадцать лет, когда они поступили в фабзавуч будущего Сибсельмаша. Завода еще не было, да не было, строго говоря, и самого фабзавуча. Все еще только строилось. Был пустырь возле станции Кривощеково, в семи километрах от города, были бараки, котлованы. Фабзайчат было много, около двух тысяч.

В классе Пижиков и Покрышкин сидели рядом. Обоих определили в группу слесарей. Первые работы: пластинки, угольники, плоскогубцы. Покрышкин быстро выдвинулся: его изделия сразу показали на выставке. У Пижикова дела шли хуже, но он тянулся за приятелем. Тринадцать наиболее способных парней перевели в группу будущих лекальщиков, туда попали оба друга, но Пижиков сразу понял, что ему за Покрышкиным не угнаться, — он начал заниматься изобретательством. Мастер говорил, что у худенького паренька золотые руки.

Приятели вместе ходили в библиотеку, но книги брали разные: Покрышкин все больше — технические, а Пижиков — политические. Уроки готовили вместе, Покрышкин помогал другу по математике, а Пижиков ему — по политграмоте. Начали издавать ежедневную стенную газету «За кадры». Пижикова вскоре избрали членом комсомольского комитета. Потом он учился на рабфаке без отрыва от производства, затем определился в институт, и вот теперь — политработник.

Глядя на бравого широкоплечего капитана с Золотой Звездой и орденами на выгоревшей гимнастерке, Пижиков с радостью отмечал про себя, как далеко вперед ушел его друг. Он уже не раз читал о храбром истребителе Покрышкине и часто думал: «А вдруг это Сашка-инженер?..» Так оно и оказалось. Это был тот самый пытливый паренек из Новосибирска, ходивший когда-то в заштопанной косоворотке с вечно засученными рукавами, в стареньких брюках и сбитых ботинках; семья Покрышкиных была большая, и жилось, ой, как трудно!

Так вот и встретились неожиданно старые друзья. Каких только встреч на войне не бывает! А несколько месяцев спустя Пижикова направили на политработу в 16-й истребительный полк, и с тех пор до самого конца войны он с Покрышкиным воевал вместе.

Во второй декаде июня напряжение воздушной обстановки на Кубани резко снизилось. Гитлеровцы начали понемногу оттягивать, переформировывать и приводить в порядок свои разбитые и потрепанные авиационные части, готовя их к новому сражению в районе Курской дуги. Здесь, на Кубани, авиация Геринга потеряла более 1100 самолетов; причем погибли лучшие, наиболее опытные летчики. Только в апреле и мае над Кубанью прошло более половины воздушных боев, какие только были на всем советско-германском фронте. Общие потери гитлеровской авиации на советско-германском фронте с апреля по июнь исчислялись огромной цифрой в 3700 самолетов.

Отказавшись от попыток завоевать господство в воздухе над Кубанью, гитлеровцы делали теперь ставку на крепость своих отлитых из бетона дотов. В район «Голубой линии» подошли две гвардейские пехотные немецкие дивизии, одна танковая и еще одна пехотная дивизия.

Семнадцатого июня у летчиков 216-й истребительной авиадивизии был торжественный день: их дивизия была преобразована в гвардейскую. К этому почетному званию она была представлена еще 1 Мая, и в реляции уже тогда значились полные глубокого значения цифры:

«С 22 мая 1942 года (дата организации дивизии) по 1 мая 1943 года летчики дивизии сделали 12 880 боевых вылетов, провели 13 222 часа в воздухе. Ударами с воздуха уничтожено и повреждено 206 танков и бронемашин, 3 798 автомобилей, 60 бензоцистерн, 78 орудий и минометов, 19 складов с боеприпасами, 1 392 зенитные точки. Разбиты 7 переправ. Уничтожено свыше 15 тысяч фашистских солдат и офицеров. Проведено 366 воздушных боев, в ходе которых сбито 325 самолетов противника. На аэродромах уничтожено 58 вражеских самолетов».

В мае эти цифры значительно возросли: было уничтожено еще 145 гитлеровских самолетов и подбито 60.

Летчики дивизии приобрели широкую известность, и вся центральная печать писала о них. Особенно широкую популярность приобрели Борис и Дмитрий Глинка, Приказчиков, Покрышкин. Стал выдвигаться и Андрей Труд, который сбил за это время одиннадцать немецких самолетов.

Андрей вернулся в строй в июне. Лечение прошло удачно — на лице у него почти не осталось следов от ожогов. Он был все такой же — веселый, неугомонный. Рассказывал новые анекдоты, слышанные в Ессентуках, поддразнивал приятелей. И, глядя на него, трудно было представить себе, что совсем недавно он пережил трагедию. Молодым летчикам он пришелся сразу по сердцу...

Дивизией теперь командовал Дзусов; Бормана, как и предполагалось, перевели на другую работу. С нового места службы генерал прислал своим бывшим подчиненным коротенькую, но выразительную телеграмму: «Браво, гвардейцы! Теперь заработайте орден на знамя части».

Пользуясь новой передышкой, Дзусов организовал упорную, кропотливую учебу. Покрышкин, которому 8 июня присвоили звание майора, был занят обобщением опыта, накопленного полком. На боевые задания ему приходилось летать реже. Но всякий раз он брал с собою в воздух то одного, то другого из своих молодых воспитанников.

Четырнадцатого июня пришел черед Цветкова, Трофимова и Голубева. Ранним утром Покрышкин повел их в составе своей восьмерки в район Темрюка, чтобы прикрыть наших штурмовиков, атаковавших вражеские позиции. В таких случаях встречи с истребителями противника почти гарантированы, и потому Покрышкин тщательно проинструктировал своих учеников. Он категорически запретил им отрываться и приказал внимательно следить за каждым его маневром, чтобы на практике учиться атаковывать врага. Своим ведомым Покрышкин избрал Николая Чистова.

Над Темрюком восьмерка набрала высоту в 4 тысячи метров. День был ясный, и летчики отчетливо видели не только весь Таманский полуостров, но и Новороссийск, и Керчь, и юго-восточный берег Крыма. Противника на этой высоте Покрышкин не обнаружил и, приказав капитану Лукьянову, который вел пару прикрытия, остаться на высоте, сам с молодыми спикировал на 2 тысячи метров.

Внимательно глядя в сторону солнца, он заметил отдаленные зенитные разрывы. Значит, где-то близко враг! Майор удвоил внимание и вскоре различил пару «мессершмиттов». Гитлеровцы искали советских штурмовиков и не заметили истребителей. Отлично! Такая ситуация вполне устраивала майора: можно было дать урок ученикам.

Пропустив «мессершмиттов» ниже себя в стороне, он предупредил по радио: «Внимание!» — и бросился на врага сверху сзади. Молодые летчики не отставали. Покрышкин вплотную подошел к гитлеровцам и в упор расстрелял ведомого. Ведущий немецкий истребитель рванулся в сторону и сделал переворот. Чистов погнался за ним, но от сильного волнения не смог как следует прицелиться, и гитлеровец ушел из-под удара. Сконфуженный, Чистов вернулся в строй ни с чем.

Собрав восьмерку, Покрышкин продолжал ходить над полем боя, выискивая новую добычу. Противник не заставил себя долго ждать: вскоре летчики увидели на высоте 2 тысяч метров четверку «мессершмиттов», стремительно шедших курсом 90 севернее станицы Анастасиевка. За ними прошмыгнула пара «фокке-вульфов». Куда они?..

Голубев пригляделся и обнаружил внизу группу советских штурмовиков «ИЛ-2», которых наши летчики в просторечии звали «горбатыми». Восьмерка для того и вылетела, чтобы прикрыть их. Значит, надо немедленно доложить майору, что фашисты атакуют «горбатых» и... Но пока Голубев рассуждал, Покрышкин уже приказал по радио: «Следите. Атакую!» — и развернул свой самолет в хвост немецкому ведущему. Чистов четко повторил маневр. Цветков и Голубев ринулись за ними. Гитлеровцы тут же повернули на запад. Покрышкин устремился за ними. Расстояние быстро сокращалось: советские истребители обладали преимуществом в высоте и теперь, постепенно снижаясь, набирали скорость.

Один из гитлеровцев пытался отразить атаку на ведущего. Тогда Покрышкин круто развернулся на него. Тот, увидев прямо перед собою острый нос советской машины, бросился вправо, невольно подставляя под обстрел всю несущую площадь. Покрышкин неторопливо прицелился и дал очередь со ста метров. «Мессершмитт» клюнул носом, задымился и врезался в землю.

Ведущий самолет, который тщетно пытался спасти сбитый Покрышкиным гитлеровец, тоже не ушел. Ведь на тысячу метров выше, немного в стороне, бодрствовала пара Лукьянова, и оба летчика оттуда отлично видели весь ход боя. Как только Покрышкин начал бой с ведомым истребителем, Лукьянов спикировал на ведущего. Тот ринулся вниз, прижимаясь к самой земле. Лукьянов последовал за ним и уже на бреющем расстрелял в упор. Немецкий истребитель воткнулся в землю.

Голубев от восхищения чуть не подпрыгнул в кабине. Он чувствовал себя счастливым человеком: велика честь попасть в полк, где летчики дерутся так артистически. На мгновение у него мелькнула мысль: а может быть, этот бой не обычный, а нечто из ряда вон выходящее? Могло же ему попросту повезти! Вот, наверное, на земле будет торжество!

Но когда самолеты сели, Покрышкин обратился к летчикам самым обычным тоном, словно они вернулись с заурядного тренировочного полета:

—  Голубев, расскажите по порядку все, что видели.

И начался подробнейший разбор полета. Покрышкину важно было установить, как молодые летчики восприняли бой, насколько остра их реакция, как они поняли его маневры. Результатами он остался доволен, а когда летчики уже расходились, вдруг сказал Голубеву:

—  Вот что. Будете летать со мной ведомым. Понятно? — И, помедлив, добавил: — Имейте в виду, раньше со мной летал тоже Голубев. Старшина. Расспросите летчиков. Они вам расскажут, что это был за человек. Замечательный человек и превосходный летчик... Но летать со мной трудно. И опасно. Того Голубева немцы сбили. Понятно? Так что подумайте. Неволить не буду.

Он говорил, как всегда, отрывисто, грубоватым баском, искоса наблюдая за старшим сержантом: не струсит ли? Голубев тряхнул курчавой головой.

—  Волков бояться — в лес не ходить!

Покрышкин протянул ему руку.

—  Сразу видно сибирского охотника! Мы ведь, кажется, земляки?

—  Так точно, я из Ачинска.

—  Ив Новосибирске бывали?

—  В тридцать четвертом году ездил на слет авиамоделистов.

—  Вот как! И что же?

—  Третье место по фюзеляжным моделям.

—  Неплохо, — одобрительно сказал Покрышкин. — Когда-то и я этим занимался. Там же, в Новосибирске. Только было это года на три-четыре раньше...

Майор на мгновение задумался. Но время было дорого, и он оборвал разговор:

—  В общем ясно. Доложите комэску, что я беру вас ведомым.

Голубев поделился новостью с друзьями. Они поздравили его, и только Березкин хмурился: его все еще не пускали в бой. Покрышкин поручил ему перегонять новые самолеты с тыловых баз на аэродром полка, и Славик с горечью говорил, что, видно, такова уж его судьба — быть «воздушным извозчиком» на войне.

Все же Березкин продолжал добиваться своего. Он постоянно толкался среди опытных летчиков, надоедал им своими вопросами, внимательно слушал рассказы пилотов, только что вернувшихся с задания, что-то записывал при этом, часами сидел над учебниками, часто ходил к техникам, ремонтировавшим самолеты, и подолгу глядел, как они копаются в моторах.

А Покрышкин не выпускал Славика из поля зрения. «Он еще будет истребителем, только не надо торопиться», — сказал Саша однажды начальнику штаба полка, когда тот, просматривая списки личного состава, спросил, стоит ли держать на аэродроме человека, который не летает в бой.

Теперь, когда воздушные схватки над Кубанью завязывались все реже, у летчиков было больше свободного времени. И Покрышкин каждый день заставлял своих учеников проводить воображаемые воздушные бои. С моделями самолетов в руках они то кружились на месте, то поднимались, то приседали, стараясь перехитрить друг друга и словчить так, чтобы вывести свою модель в хвост модели «противника». Увлекаясь, они порой горячились, спорили. И тогда Покрышкин сам брал модель и красивым, почти неуловимым движением выводил ее в самое выгодное положение. Крохотный самолетик словно парил в воздухе, как хозяин воображаемого поля боя.

Потом Покрышкин заставлял учеников в сотый раз чертить схемы воздушных маневров и требовал, чтобы каждый умел толково, точно и кратко их объяснить. Некоторые летчики еще не владели лаконичной и четкой военной речью, и это сердило Покрышкина: он не терпел штатской рыхлости.

—  Учитесь говорить, — требовал он. — Развивайте дар речи. Понятно? Я не требую, чтобы вы были краснобаями и говорили цветисто. Но летчик обязан толково, четко и ясно излагать свои мысли. Кто мямлит, заикается на земле, тот и в воздухе будет мешкать. А замешкаешься в воздухе, и через три секунды ты — мешок мяса с костями.

Майор настаивал, чтобы летчики больше читали. Сам он с детства сберег привычку в любой обстановке хоть час, хоть полчаса в день побыть с книгой. Некоторых удивляло, когда они заставали Покрышкина после третьего или четвертого боевого вылета где-нибудь в укромном уголке аэродрома над томиком Толстого или Бальзака.

Книги он ухитрялся добывать всюду — в любом полуразрушенном селе отыскивал остатки какой-нибудь библиотеки, либо чудом сохранившуюся этажерку с книгами в доме неведомого книголюба, либо груду старых журналов на чердаке школы.

—  У Саши нюх на книги, — добродушно говорил Труд, не питавший к чтению особого пристрастия, но уважавший привычки своего учителя и друга. — Он идет по улице и чует, где литература лежит.

Однажды Покрышкин принес молодым летчикам изодранный томик стихов Есенина и сказал;

— Стихи тоже нужны летчику. Советскому летчику, — подчеркнул он. — Есенина в свое время ругали. И правильно, по-моему, ругали: у него много заупокойного. Но как любил он Россию!.. Вот почитайте... Стихи помогают драться. И вовсе не обязательно, чтобы они были про то, как пушки стреляют и как самолеты пикируют. А вот вы прочтете про березки, про солнце, про русскую деревню — и сразу злее станете... Это и надо нам сейчас. Правильно?..

Чем ближе знакомились молодые летчики с Покрышкиным, тем больше привязывались к нему. На первый взгляд как-то не вязались суровость и нетерпимость этого майора в выгоревшей солдатской гимнастерке и в потрепанной фуражке, смятой блином, с любовью к книгам, к стихам, с пристрастием к простонародным забавам, когда он вдруг начинал возиться и бороться с кем-либо из летчиков. Но такая кажущаяся противоречивость только подчеркивала цельность и широту его натуры.

Покрышкин рисковал многим, вылетая на задания с молодыми летчиками. Но он понимал, что временное затишье скоро кончится, и тогда от полка потребуется напряжение всех сил, и молодым пилотам придется драться наравне со всеми, без всяких скидок на недостаток опыта. Следовательно, их надо было ввести в строй как можно быстрее. И Покрышкин все чаще комплектовал свои четверки, шестерки и восьмерки из новичков, заявляя недовольным ветеранам:

— Обождите! Дайте молодым подраться.

В эти дни он ввел в строй даже Сухова и Березкина. Юные друзья пока ничем особенным себя не проявили, но и не оскандалились, и Покрышкин остался доволен.

На Кубани стояла жаркая, безветренная погода. По вечерам в небе играли долгие золотые зори. Крупные капли росы садились на твердых, как камень, завязях груш и яблок в осиротевших садах, укрывших густой темно-зеленой листвой свои раны. На заброшенных, дичающих полях Тамани тянулись к небу, споря с сорняками, наливающиеся соками колосья — истомившаяся по хозяину земля дала жизнь опавшим зернам неубранного прошлогоднего урожая. Из плавней по ночам доносился извечный нестройный гомон: самозабвенно верещали лягушки, испуганно бормотали что-то тревожное и жалобное дикие утки, забравшиеся в самую глушь, чтобы укрыть своих птенцов. Кто-то большой и тяжелый брел напрямик, ломая камыш, — то ли зверь, то ли бессонный разведчик.

Тучи злых мошек и комаров с тонким звоном вились над неглубокими мокрыми окопами, вырытыми в топкой земле. И загорелые бойцы последними словами ругали Гитлера, по вине которого им приходится в такое прекрасное время лежать вот здесь, в грязи. Единственным утешением было то, что немцев, судя по всему, комары донимали еще сильнее: фашистские части теперь были сброшены в низины, лишь небольшой кусок Тамани оставался у них в руках. Как дикие кабаны, гитлеровцы возились в зарослях камыша, заросшие, грязные, распухшие от комариных укусов.

Война здесь все чаще стала приобретать характер охоты. Воевали на лодках с пулеметами и гранатами, воевали, путешествуя вброд, по пояс в воде и иле. Каждый островок, каждая коса, каждая полоска сухой земли были взяты на учет, пронумерованы и записаны, и за них дрались не на жизнь, а на смерть.

А боевая работа авиации на Кубани все сокращалась: в июне вся дивизия провела лишь тридцать два воздушных боя, в июле — тридцать. Самолеты гвардейцев стояли на широком зеленом поле у станицы с длинным старинным именем Старонижнестеблиевская, раскинувшейся у самых ворот Тамани. Покрышкин понимал, что затишье закономерно: центр тяжести военных событий неизбежно должен был переместиться на другие фронты, имеющие больше возможностей для маневра крупных сил танков и пехоты. Но эта затянувшаяся передышка была ему не по душе, он чувствовал себя выбитым из колеи. Трудно было жить спокойной жизнью, летать лишь раз в неделю. Воздушный противник в небе почти не показывался. За целых два месяца Покрышкин сбил только четыре самолета, и то его называли счастливцем: Крюкову и Труду за это время и вовсе не досталось ни одного.

В один из этих дней Покрышкин прочел в газете тревожную сводку:

«С утра 5 июля наши войска на Орловско-Курском и Белгородском направлениях вели упорные бои с перешедшими в наступление крупными силами пехоты и танков противника, поддержанных большим количеством авиации. Все атаки противника отбиты с большими для него потерями, и лишь в отдельных местах небольшим отрядам немцев удалось незначительно вклиниться в нашу оборону.

По предварительным данным, наши войска на Орловско-Курском и Белгородском направлениях за день боев подбили и уничтожили 586 немецких танков, в воздушных боях и зенитной артиллерией сбито 203 самолета противника.

Бои продолжаются».

«Бои продолжаются»...

Покрышкин задумался. Ему вспомнились жаркие дни прошлогоднего лета. Шахтерские поселки Варваровка, Смелый, Шмидт... Бесконечные колонны запыленных танков с крестами на башнях, которые ползли по степи, подминая пшеницу... Горящие заводы Донбасса...

Что же будет сейчас? Покрышкин понимал, чувствовал, знал, что лето сорок второго года не повторится: соотношение сил стало иным. Теперь даже такие молодые пилоты, как этот чудной Березкин, отлично разбираются и в аэронавигации и в тактике, умеют пользоваться радио, хорошо стреляют. И самолеты такие, о каких не мечталось год назад. Да и количество техники небывалое. Это показали бои на Кубани. Гитлеровцы же определенно стали трусливее, слабее.

И все-таки сводка опять сулила очень трудные и долгие бои. Судя по количеству уничтоженных немецких танков и самолетов, на Курской дуге началось сражение небывалого размаха. Вот туда бы! Но вместо этого сиди здесь и карауль каких-то паршивых болотных фашистов.

Вести из-под Белгорода и Орла будоражили не только Покрышкина, но и других летчиков: там сошлись вплотную, сцепились и гнули, ломали друг друга две гигантские военные машины, до предела напрягавшие свои силы. В газетах замелькали новые слова: «тигр», «пантера», «фердинанд». Чувствовалось, что гитлеровцы долго и основательно готовились к этой операции, придумав всякие технические и психологические новинки, чтобы еще раз попытать счастье в наступлении. Но с каждым днем росла уверенность, что на этот раз они сломают себе шею. Прошла уже неделя, — а летчики хорошо знали, что самое страшное в таких боях именно первая неделя! — но Курская дуга, туго натянутая, как лук, сохраняла на картах свои очертания. Стало ясно: наступление противника проваливается, хотя там, под Обоянью, еще идут бои и сотни танков коверкают землю огнем и гусеницами.

И сразу по всему огромному фронту, от моря и до моря, словно ветром, пронесло солдатские словечки: «Теперь наш черед!» Никто не объявлял, что Советская Армия начнет свое большое наступление летом, никто не говорил о том, как сложатся военные действия в августе, но всеобщая уверенность в том, что фашистов вот-вот погонят, и притом на широком фронте, крепла час от часу,

Покрышкин как-то поздно вечером подслушал разговор мотористов, возившихся у самолетов. Один из них, степенный, неторопливый мастеровой лет сорока пяти, начавший военную карьеру еще под Бельцами, серьезно и убежденно доказывал приятелю, недавно пришедшему в часть, что уже вышел приказ идти в наступление и брать Донбасс, Киев и Одессу, что только по соображениям военной тайны об этом приказе не пишут в газетах, но что верным людям из старослужащих эта тайна доверена.

Молодой сомневался: виданное ли это дело — наступать летом? Летом положено гитлеровцам наступать, а наше дело зимнее, когда фашист становится хлипким и дух его убывает. Пожилой моторист горячился и стоял на своем, объясняя, что командование не может больше терпеть, чтобы фашисты жрали украинское сало и убивали наших людей. Вот командование и постановило: душа, мол, народная горит, и стыд великий будет всем нам, если мы не погоним фашистов; вот, мол, вам приказ, передайте его нашим верным солдатам — и в добрый час, ни пуха ни пера!

Подумав, молодой моторист сказал:

— Ну, раз такое дело, давай я факел свяжу. Придется нам до утра поработать.

— А ты думал как? — с оттенком превосходства сказал пожилой. — Так бы я и дал тебе, сопляку, на перине нежиться, когда мы в наступление идем!..

Покрышкин невольно улыбнулся и тихонько отошел, чтобы не смутить собеседников. Он думал о том, какую великую силу имеет человеческая душа и какое огромное дело делают вот такие безыскусные солдатские сказы, в которых желанное воплощается в реальное и которые вот так, передаваясь из уст в уста, лучше всяких официальных лекций и докладов воодушевляют бойцов!..

Тридцать первого июля дивизия получила боевой приказ — перебазироваться в Донбасс. И все сразу поняли: это и есть начало того большого наступления — до самого Берлина, — о котором не переставали мечтать летчики все эти годы, как тяжко им ни приходилось на долгом пути от Днестра до Кубани.

В их жизни открывалась новая глава.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

— Как? И это все? — разочарованно и, быть может, даже разгневанно спросит кто-нибудь из ветеранов 9-й гвардейской Мариупольской истребительной авиационной дивизии, если ему попадет в руки эта книга. — Ведь, в сущности, все это было только началом нашего пути! А участие дивизии в прорыве Миусфронта, в сражениях за Таганрог и Мариуполь? А прорыв укрепленной линии «Вотан» на реке Молочной и взятие Мелитополя? А битва за переправы через Сиваш и участие в блокаде гитлеровцев, отрезанных в Крыму? А воздушное наступление в районе Ясс? А бои над Сандомирским плацдармом? А участие дивизии в овладении Краковом? А бои в Германии? В районе Бреслау, например? И, наконец, битва за Берлин? Как же не описать ее?

Все это, конечно, правильно. Обо всем надо написать, и, быть может, даже не в одной книге.

Но ведь все это уже совсем другие темы, другие сюжеты. Конечно, такие повествования не менее важны и не менее нужны, особенно молодому читателю, которого, быть может, еще и на свете не было, когда разыгрывались описанные тут события. Перед автором этих строк стояла иная задача: ему хотелось показать на примере одного «МИГа» из тысячи, на примере одного рядового пилота, начавшего войну простым летчиком, как созревал в бою советский истребитель, как, почему и в каких условиях он становился героем.

Мы расстаемся с Александром Покрышкиным в тот момент, когда он уже получил звание майора и стал Героем Советского Союза, мы покидаем его дивизию, когда она уже стала гвардейской. Пройдет немного времени, и Покрышкин станет подполковником, потом полковником, дважды Героем, наконец трижды Героем, командиром полка, а затем и командиром дивизии. Так же быстро будут расти и его питомцы. И даже из Березкина, с которым мы расстаемся в ту пору, когда он не совершил еще ни единого подвига, выйдет лихой истребитель, герой и любимец полка, и неширокая грудь его будет усыпана орденами. Это он отличится в безумно смелом воздушном бою над Берлином — один против целой группы гитлеровских пилотов: в этом бою Березкин собьет три немецких самолета! Отличится и молодой сибиряк Голубев, верный напарник и друг Покрышкина: на его долю придется нанести завершающий удар в воздухе по врагу: это он собьет над Прагой последний фашистский самолет. А когда кончится война, полковнику Покрышкину выпадет самая великая честь, о которой только может мечтать солдат: на историческом параде по случаю разгрома гитлеровской Германии он пройдет по брусчатке Красной площади перед Ленинским мавзолеем с боевым штандартом войск своего фронта.

Круты ступени, по которым будут шагать эти люди, и немало пота и крови они прольют, пока поднимутся к вершине. Но как бы высоко ни поднялись, они всегда будут помнить о самом трудном, о самом тяжком и, быть может, именно поэтому о самом дорогом для них периоде воинской жизни. Это период становления, жесточайших, подчас страшнейших испытаний, суровой закалки души и сердца. Об этом и написано в книге.

Путь от берегов Прута до Терека был трагическим, и, скажем начистоту, не каждому было под силу сохранить на этом пути ясность духа и веру в то, что выстоим, выдюжим, наберемся сил и по гоним фашистов, погоним их до самого Берлина. Александр Покрышкин и его друзья, начавшие войну в Бельцах и кончившие ее в Берлине, сумели сохранить боевой дух в эти тяжкие месяцы. И не только сберечь способность драться — иногда ведь бывает так, что человек держится только мужеством отчаяния, — но сохранить способность работать и учиться в этом аду.

Ведь иначе не было бы ни знаменитого альбома маневров истребителя, который сочинил Покрышкин в самые трудные дни, ни его школы, и не свершилось бы того удивительного чуда, которое произошло летом 1943 года над полями Кубани, когда вдруг никому не известные до этого летчики оказались знаменитейшими на весь мир мастерами воздушного боя и только щепки полетели во все стороны, когда путь им пытались преградить увешанные железными крестами асы из эскадры Геринга «Удет».

Именно там, в небе Кубани, завершилось формирование душ и сердец этих скромных советских людей, которым на роду было написано стать лучшими истребителями нашей военной авиации, грозой военного неба. И именно поэтому автор ставит здесь точку, хотя, по правде сказать, его так и подмывает рассказать еще о многих и многих событиях из жизни героев, с которыми он успел сжиться и которых он искренне полюбил.

Много, очень много было интересного, волнующего и трогательного на их дальнейшем пути. Чего стоят хотя бы опаснейшие и волнующие полеты на свободную охоту в тыл противника. Только о них одних, наверное, можно было бы написать целую книгу. Это были соколиные полеты самых опытных истребителей, которые искали и настигали в воздухе и на земле свою добычу.

Работу над книгой автор начал еще во время войны. Хотелось, чтобы те, о ком будет рассказано на ее страницах, познакомились с рукописью посвященных им глав, помогли устранить неизбежные в таком деле ошибки, внесли добавления. Так завязалась переписка с гвардейцами, и сейчас, семнадцать лет спустя, перечитывая пожелтевшие, выцветшие страницы писем, полученных из дивизии, я вновь остро ощущал тот замечательный дух воинского братства, сплоченности и непоколебимого чувства превосходства над врагом, которым жили эти хорошие люди.

И я решил в заключение этого разговора с читателем предоставить слово моим собеседникам 1944—1945 годов — пусть их молодые, не тронутые временем голоса дойдут до вас сквозь толщу лет. Вы, быть может, яснее ощутите тот непередаваемый аромат грозной и великой эпохи, в какую жили, боролись и, если надо было, не дрогнув, умирали люди, которым посвящена книга.

Вот вырванный из тетради листок, исписанный беглым, торопливым женским почерком. Это пишет помощник начальника политотдела дивизии по комсомолу Ирина Дрягина, вечно озабоченная, вечно в хлопотах, вечно на бегу, — такой я запомнил ее по встречам в польской деревушке Мокшишув, где стоял осенью 1944 года штаб дивизии. Дата — 2 февраля 1945 года.

«Не ругайтесь, пожалуйста, что так долго не писали вам. В условиях перебазировки на запад и воздушных боев не так легко было заниматься делами, связанными с литературой. Все же ваши главы читали. Труд, Голубев, Табаченко говорят, что все отмечено правильно.

Работаем мы сейчас — вам известно где. Народ трудится хорошо. Вот, например, вчера вылетала группа известного вам Трофимова — восемь самолетов, встретили шесть «фокке-вульфов». Трофимов подал команду: «Идем в лобовую атаку». Самолеты противника боя не приняли, развернулись и — бежать. Наши их преследовали. Навязали фашистам бой. Вернувшись, Трофимов доложил: «Сбили три самолета». Но вечером в штаб дивизии прибыл из пехотной части пакет — пехота заявила, что сбито пять самолетов. Значит, только один стервятник удрал. Трофимов у нас всегда такой: пока не увидит сам, что самолет противника врезался в землю, не доложит, что он сбит. Трех он на земле увидел, а про двух подумал, что они ушли на бреющем. Но пехота его поправила. В этом бою отличились коммунисты Трофимов, Чертов и комсомолец Кириллов.

В этот же день вылетела на боевое задание четверка под командованием гвардии лейтенанта Дольникова (член ВКП(б)). Тоже встретили шестерку «фокке-вульфов». На этот раз «фоккеры» попались сильные, вели бой очень активно. Все же победили наши. Дольников сбил двух, и еще один был сбит группой.

Погода у нас сейчас плохая: снегопад и дымка. Но наши летают, и, как видите, с пользой. Молодцы народ, большие молодцы! Всего за январь дивизия сбила 31 самолет противника, и на все получены подтверждения от наземных войск. Отличились Трофимов, Бабак, Гучек, молодой летчик, комсомолец Брюханов, комэск Вильямсон, Закалюк, Комельков и другие — всех не перечислишь.

Очень горюем мы, что в первый же день наступления погиб от фашистской зенитки известный вам Виктор Жердев, его отвезли и похоронили в Тарнобжеге. А дело было так. Стояла очень низкая облачность — до облаков всего 75—100 метров, но началось наступление. У нас задача: прикрывать пехоту. И вот наши ребята вылетели, глядя в глаза смерти, шли над самой землей. Жердева тут зенитка и сбила.

Комсомольцы в наступлении работали очень хорошо: сбили десять самолетов и помогли ведущим сбить еще двенадцать. В общем сейчас некогда, людей нет, приходится даже мне нести караульную службу. Поэтому пишу мало».

А вот обстоятельное послание, написанное на широких глянцевых листах, вырванных из какой-то трофейной учетной книги. Пишет ветеран 16-го гвардейского истребительного полка, бессменный начальник связи капитан Григорий Масленников. Письмо деловое: капитан в тактичной и дружеской форме делает автору справедливые критические замечания:

«Тов. Жуков! В первых своих главах вы совсем не указали фамилий командира полка майора Иванова и начальника штаба майора Матвеева, которые были организаторами нашей части и вывели полк на первое место в составе Южного фронта. Под их командованием полк сбил 120 самолетов противника, за что получил гвардейское звание.

Прочитав вашу главу «На Кубани», прошу дополнить следующее:

26.5.43 г. в 14.05 был налет на полевой аэродром, где мы стояли, — вы это пишете правильно, но вы не все сказали. Налет произвели восемь самолетов «мессершмитт-109» и четыре «фокке-вульфа-190», которые зашли со стороны Азовского моря на бреющем полете и атаковали нас внезапно. С первого захода был убит инженер-капитан Урванцев, любимец полка, накануне получивший второй орден Красной Звезды. Одновременно был тяжело ранен в ногу летчик младший лейтенант Моисеенко, дежуривший на старте в готовности № 1. Урванцев был похоронен на площади в Поповической; на похоронах было много гражданского населения и военных. Были соблюдены все почести.

Очень мало вы написали о старшем лейтенанте Николае Искрине. А ведь он был любимцем Покрышкина и всех летчиков и грозой для немцев! Свой последний бой Искрин провел так. Вылетел он в паре с Моисеенко по тревоге для отражения налета бомбардировщиков противника на аэродром. В 16.10 на высоте 3 тысячи метров севернее Красноармейская Искрин и Моисеенко встретили четыре «мессершмитта-109». Один из них оторвался от своей группы и стал удирать. Искрин приказал Моисеенко догнать его и сбить, а сам стал прикрывать его от трех остальных фашистов. Моисеенко преследовал того «мессершмитта» до бреющего полета, пока у фашиста остановился винт и он с высоты 5—10 метров упал в плавни. Тем временем Искрин, ведя бой с тремя «мессершмиттами», тоже сбил одного, и он упал в пяти километрах юго-восточнее Славянска, причем фашистский летчик выбросился с парашютом и был взят в плен; он оказался помощником командира группы, асом. Но оставшиеся два «мессершмитта» зажали Искрина, и он был ранен в ногу, а его самолет загорелся. Искрин выбросился с парашютом, но при приземлении сломал свою раненую ногу. В госпитале нога была ампутирована вследствие гангрены выше ступни, — вы про это лишь коротко упомянули, когда рассказывали, что переживал Андрей Труд, когда после ранения очнулся на операционном столе... Добавьте, пожалуйста, что в своем последнем полете Искрин сбил десятый по счету гитлеровский самолет и что он, лежа в госпитале, услышал по радио, что ему присвоено звание Героя Советского Союза. Все это чистая правда. И он считает все-таки, что еще не отвоевался. Сейчас ходит на протезе и собирается опять летать. Покрышкин обещал ему после отпуска дать должность начальника воздушно-стрелковой службы полка.

Еще я хочу сказать, что вы хорошо описали природу Кубани, но очень мало написали о досуге летчиков после полетов и особенно, как проводил свой досуг Покрышкин.

Все вечера у нас проходили весело и культурно. В здании кинотеатра демонстрировались фильмы, проходила самодеятельность и были выступления артистов фронтовых бригад. На аэродроме в течение дня мною по нескольку раз транслировались в землянку, где отдыхали летчики, последние известия радио, а также музыка, особенно к концу дня, перед отъездом на ужин.

За ужином тоже всегда была хорошая атмосфера. За стол всегда ведомые садились со своими ведущими. Почти всегда играл баян, летчики пели свои любимые песни. Но тут же Покрышкин проводил обсуждение ошибок, допущенных днем в бою, и летчики договаривались, как летать и драться завтра. А после ужина организовывались танцы, на которые приглашались военные и гражданские девушки. На большинстве вечеров выступал лучший исполнитель «Сербияночки» Андрей Труд.

Любимыми песнями Покрышкина в это время были «В землянке» и «Тихий день угасал». Кроме того, сам он, как и его боевые друзья, был большим охотником до танцев.

Прошу вас также добавить характерную особенность Покрышкина: на протяжении всей войны он ежедневно занимался гимнастическими упражнениями — утром и в свободное время днем. И по его примеру летный состав в свободное от полетов время, особенно летом, тоже занимался разнообразными видами спорта, как-то: городки, волейбол, плавание, «чиж» и футбол.

Прошу принять мои замечания и дополнения».

Еще письмо, написанное быстрым мужским почерком. Это — от гвардейца Пижикова, земляка Покрышкина, встретившегося с ним, как помнит читатель, на Кубани и вместе с ним кончавшего войну. Письмо с гордостью датировано так: «Германия, близ Бреслау, 12 февраля 1945 года». Автор пишет немного восторженно, но чувствуется, от души:

«Давно собирался написать вам, но вы знаете, какая сейчас обстановка — постоянные перебазирования, боевая работа. Ваши главы читали коллективно. Слушали с интересом — ведь это про нашу жизнь, про нас самих. Никогда не забуду картину чтения в столовой у техников. Было это в часы затишья на фронте. Люди помнили, что в полку работал какой-то журналист в черном пальто и в кепке и что он собирал материал. Поэтому, когда узнали, что получена рукопись про нас, то попросили меня достать ее и прочитать вслух.

Собралось очень много народу, сидели и на скамьях, и на столах, и на коленях друг у друга. За одним из столов, где поставлены две коптилки, ваш покорный слуга, парторг полка, с рукописью. Чтение продолжалось без перерыва четыре часа, было это после ужина. Народ — а здесь главным образом старики, как мы их называли, в общем ветераны, с основания полка, — переживал и заново вспоминал каждое событие. Существенных критических замечаний не было, а то, что надо было бы еще дописать, вам сообщил, наверное, Масленников, он обещал написать.

Теперь о наших текущих делах. Как видите, воюем мы уже на территории врага, о чем мечтали всю войну. Отличаются по-прежнему Трофимов — краса и гордость нашего полка, Вахненко, Старчиков, Сухов. Недавно послали материалы на присвоение Трофимову, Голубеву, Старичкову и Сухову звания Героя Советского Союза.

Настроение у всех очень хорошее. Приятно чувствовать, что ты идешь уже по земле противника и завершаешь; его разгром. Победа уже близка».

И еще одно, последнее, письмо — самое объемистое и как бы подводящее итог всему. Оно написано уже после окончания войны. Старательная Ирина Дрягина сочла своим долгом подробно рассказать о том, как гвардейцы завершили свой ратный труд. Вот это письмо — к нему нечего добавить, и в нем нечего убавить.

«Здравствуйте, тов. Жуков! Прежде всего извините, что до сих пор ни о чем не писала вам. Я понимаю, что это нехорошо. Много больших событий в нашей жизни произошло за это время, о многом уж давно я обязана была бы рассказать вам, но повседневные дела все не давали возможности описать подробности нашей жизни.

Воевал наш народ в этих решающих операциях с большим энтузиазмом, с большой храбростью, не жалея своих сил и жизни. За это время мы потеряли хороших ребят.

Вы, возможно, знали Иосифа Графина — очень простой, славный паренек, рыжий-рыжий такой русский парень. И очень храбрый и дерзкий в бою. Прибыл он к нам из пехоты, куда попал из авиашколы в тяжелые для Родины дни, когда самолетов не хватало и летчикам приходилось становиться в строй наземных войск.

Пришел Графин в полк загорелым, наголо остриженным сержантом. Сначала некоторые смотрели на этого паренька как на птенца, но он быстро превратился в настоящего сокола. Это ведь про него и про его приятеля пели в полку:

Фрицы в небе закружились,

Жмут домой на всех газах, —

Это в небе появились

Пара асов: Рум и Граф.

Он был бесстрашным разведчиком, много принес ценнейших сведений.

И вот 28 апреля полку было присвоено наименование Краковский. С утра был митинг. На митинге выступил Графин. Сказал горячую речь, призвал больше уничтожать фашистских гадов в воздухе.

А через час была дана задача: выслать пару на разведку. Графин попросил дать это задание ему — и полетел. Встретил шестерку «фоккеров». Вступил с ними в бой, сбил двух, но и сам был сбит. Это были 18-й и 19-й сбитые им самолеты.

Самолет с тяжело раненным Иосифом Графиным упал у передовой. Через час он умер. На траурном митинге даже закаленные летчики, привыкшие к потерям товарищей своих, плакали. Уж слишком жалко было Иосифа Графина, такого молодого, мало еще взявшего у жизни! Ведь он был 1922 года рождения. Похоронили его в городе Волау.

Командиром эскадрильи вместо Графина стал Вена Цветков, вы его помните, он из 16-го гвардейского полка. Но через неделю налетели на наш аэродром «фоккеры» и стали штурмовать, и вот при этой штурмовке был убит и Цветков. А я только накануне написала ему рекомендацию в партию. Принесли мне ее обратно. Похоронили его в городе Лигнице.

Был еще у нас один комсомолец, Николай Климов. Со шрамом на левой щеке — след ранения. Очень смело он воевал, но был скромный — никогда не кичился тем, что он хороший летчик. По вечерам любил собрать ребят в кружок и петь с ними русские песни. Так и накануне его последнего полета было. Я пришла к ним в тот вечер в общежитие; пели песни, шутили... Николай Климов шутки ради оделся во фрак, штиблеты, цилиндр — раздобыл их невесть где. А песни пели русские, народные.

Потом разговор зашел о том, что фашисты сейчас уже не ведут массированных налетов, — мало осталось у них самолетов, но летчики у них еще есть, и сильные; действуют они теперь по-другому: норовят перехватить нашего летчика исподтишка, нанести ему удар в спину — так сказать, из-за угла. Пользуются тем, что некоторые наши ребята, не встречая в воздухе вражеских самолетов, расхолодились, летают неосторожно — и кое-кто попадается. Климов сказал по этому поводу, что, возвращаясь из разведки, нельзя расходовать все боеприпасы, надо немного на всякий случай оставлять: вдруг налетит разбойник? Кто-то сказал, что если и не будет боеприпасов, то все равно сейчас легко удрать от немецкого «охотника»: самолеты у нас скоростные, моторы надежные.

Николай стал возражать. Он с возмущением даже сказал: «Сейчас удирать от фашистов — это позор! Нет, я не буду уходить, а если придется схватиться и снарядов не останется, пойду даже на таран». Ребята начали спорить, доказывать ему, что теперь уже нет смысла идти на таран, — из-за одного фашиста губить машину и самому погибать. Какая сейчас выгода — вести счет один на один? Лучше сохранить себя да потом больше фашистских самолетов сбить.

Но Климов упорно стоял на своем, говорил, что готов идти на таран. Кто-то сказал ему: «А Любочка, а будущий сын?» Он, не задумываясь, ответил: «Что ж, они не помешают быть мне честным до конца». Его опять стали отговаривать, как будто он сию минуту собирался таранить.

Потом посмеялись и разошлись.

А утром вылетел Климов с нашей четверкой самолетов на «охоту», и встретили ребята восьмерку «фокке-вульфов-190». Стали драться. Николай сбил одного, затем стал атаковать второго. А это был командир группы, опытный волк.

Атаки Климова были очень смелы — мы все наблюдали этот воздушный бой со своего аэродрома.

Но немец увертывался, пытаясь уйти. Вдруг, смотрим, Климов пошел в лобовую атаку, немец не сворачивает, только в последнюю секунду свернул. Николай не стрелял — значит, у него уже не было боеприпасов, — но бой продолжал. В следующую атаку он протаранил вражеский самолет. И сам погиб при этом.

Упали оба самолета около речки, но по разные стороны ее. Похоронили мы и его в городе Волау, отвезли туда же, где и Графин.

А Любочке написали о героической смерти друга ее.

Я хочу послать на выставку «Комсомол в Отечественной войне» комсомольский билет Николая Климова, помятый обломками самолета, вдавившимися в его грудь.

Я вам все пишу о потерях наших — уж очень горьки они: ведь это были самые последние дни войны, и в это время было особенно больно терять людей. Поэтому хочется рассказать о каждом, может быть, вы всех их помянете в своей книге.

Но вы не подумайте, что мы только жертвы несли в этих боях. Нет, мы сравнительно хорошо воевали это время, и у нас были просто замечательные примеры воздушных боев.

Так, например, 19 апреля в последнюю решающую операцию вылетела группа Сухова в составе восьми самолетов, там были знакомые вам Березкин, Голубев, Бондаренко, Руденко и другие. Они встретили группу в восемнадцать самолетов «фокке-вульф-190». Благодаря тому, что перед вылетом Сухов тщательно разбирал, как проводились предыдущие вылеты, говорил, как надо себя вести во всех случаях при встрече с противником, что кто должен делать, благодаря хорошей слетанности группы и взаимной выручке, — этот неравный бой был проведен блестяще. Наши ребята сбили девять самолетов противника, никого при этом не потеряв, никто даже не был подбит! Сухов сбил два самолета, Голубев — два, Бондаренко — два, Березкин — один, и другие тоже сбили.

В этот же день опять отличился наш дважды Герой Дмитрий Глинка. Он вылетал с четверкой, за один вылет участвовал в двух воздушных боях. Сбил лично за этот вылет три самолета, да еще два сбила его группа.

Хорошо в эти дни воевал Вася Бондаренко, который работает в эскадрилье у Сухова. У него даже был такой замечательный, необычайный случай.

Двадцать второго апреля он с четверкой вылетел на прикрытие наших войск, которые уже подходили к Берлину. По дороге домой увидел двух «фокке-вульфов-190» и атаковал их, но они, не приняв боя, на бреющем ушли на свою территорию. Потом Бондаренко встретил еще одного «фокке-вульфа» и опять атаковал его. Этот гитлеровец тоже хотел уйти. Василий очень рассердился и решил посадить его на землю. Приказал ему: «Садись!» Немец удирал, но наша четверка наседала на него, не стреляя. Ну, в общем поставили его в такие условия, что фашисту пришлось сесть на автостраду, и наши пехотинцы взяли его в плен.

Интересный случай был еще, когда так же на глазах у нас капитаны Луканцев и Гольдберг проводили воздушный бой с четырьмя «фокке-вульфами-190». Одного сбили и одного подбили. Летчик со сбитого «фоккера» выпрыгнул с парашютом и через двадцать минут был приведен регулировщиками к нам на аэродром.

Как раз в это время у нас работал знакомый вам кинооператор, который вместе с вами сопровождал Покрышкина, когда он летал к матери и к жене в Новосибирск. Вот уж он был рад такому случаю, но страшно жалел, что не смог заснять воздушный бой, — у него не было телеобъектива.

А в самых последних боях за Берлин погиб наш лучший комсомолец Петя Гучек. Может быть, вы помните, когда мы в Мокшишуве проводили собрание комсомольского актива, где Покрышкин рассказывал о своих впечатлениях от поездки в Москву и Новосибирск, Петя читал проект постановления собрания. Славный был такой парень, белорус... Так вот, он был подбит гитлеровской зениткой и не хотел прыгать с горящего самолета — хотел дотянуть до нашей территории. Но не дотянул. Все же тело его не досталось на поругание фашистам. Наши пехотные части быстро перешли в наступление и заняли тот участок, где упал сержант Гучек.

Похоронили и его. У гроба ребята тоже плакали. Да и не стыдно, товарищ Жуков, заплакать у праха такого человека, каким был Петро Гучек. А ведь на него только что послали представление к званию Героя Советского Союза. Ведь к этому моменту он имел на своем счету двадцать лично им сбитых самолетов!

Не осуществил он свою мечту быть архитектором — все говорил, бывало: «Кончится война, пойду учиться, стану строить хорошие дома, чтобы людям было в них удобно, приятно и весело жить».

Какой он был замечательный человек, если бы вы знали, товарищ Жуков! Таких все-таки мало встречается, хотя много хороших людей у нас...

Потом не писала я вам еще о другом большом несчастье, которое было у нас.

Шестнадцатым гвардейским полком в недавних боях командовал Иван Бабак — это наш комсомольский активист, которого вы тоже, наверно, помните. Хорошо он взялся за дело, и народ сразу полюбил его, хоть он и был еще очень молод. Но человек он горячий, пыл у него молодой, задор комсомольский. Когда объяснял, как надо драться, то не на чужой опыт опирался, а на свой собственный. И все сам летал, сам группы в бой водил.

И вот как-то в один из почти «нерабочих» дней все-таки пришла на полк задача: выслать пару на свободную «охоту». Так что же вы думаете? Он сам полетел, а ведомым взял совсем неопытного летчика Козлова.

Отштурмовали они один перехваченный ими эшелон очень отчаянно, пошли домой. И вдруг у Бабака загорелся мотор, а высота была совсем маленькая. Ну, выскочил на парашюте и попал к немцам, а Козлов добрался домой. Рассказал обо всем. Полетели наши искать, но не нашли. Жалко было Бабака!

А теперь вот, как кончилась война, привез от союзников Александр Иванович Покрышкин нам Бабака — они освободили его из гитлеровского концлагеря. Ох, как он похудел, весь черный прямо! И лицо и руки у него обгорелые. Ребята от радости плакали при встрече с Бабаком. Тяжело ему пришлось в плену... Власовцы пытались его завербовать, но Бабак дерзко себя вел, бил в морду предателей. Его пытали, избивали, а он в протест на это объявлял голодовки. Сейчас хотим его отправить на курорт, но он ни за что не соглашается.

Труда тоже сбивали в начале операции, но он спрыгнул удачно, хоть ранен был немного, и к вечеру привезли его к нам танкисты.

Сбивали и Торбеева Саню, он с парашютом приземлился в лесу, через три дня перешел линию фронта и тоже был дома.

А помните, был такой в 16-м гвардейском блондин Пищальников, что самолет-то на живот посадил на аэродроме, когда у нас комсомольский актив проходил? Так он тоже погиб как герой во время воздушного боя с неравной группой противника (наших было четыре, а их до двенадцати самолетов).

Березкин Славик — молодец! В начале берлинской операции он в первый же день сбил три самолета противника. Теперь он ушел из кадров комсомольского актива, но — приятно для меня — стал парторгом эскадрильи.

Голубев теперь у нас работает инспектором дивизии по технике пилотирования. Живет так же, и характер не изменился.

Пал Палыч командует 23-й дивизией, как-то видела его — приезжал к нам по случаю награждения нашей части орденом Красного Знамени, а теперь ведь нас наградили еще и орденом Ленина. А сандомирцев наградили орденом Александра Невского за Берлин. За Берлин!

Борис Глинка еще не прибыл, пока командует 16-м полком Федоров.

Сейчас все учимся, учитывая опыт боев минувшей войны.

Хотелось бы поскорее вернуться на Родину, но пока приказ — быть тут. Поэтому, если выберете время, то насчет литературы дайте кому-нибудь команду — прислать нам. Пишите, что вам надо конкретно для книги. Да, еще Мачневу напишите, а то он часто дает мне тысячу самых ненужных заданий по политотделу, чтоб, как он говорит, занять мое время, а комсомольской работой заниматься совершенно некогда, хоть веди её подпольно.

Все же не так давно мы провели собрание актива, посвященное итогам боевой работы комсомольцев за Отечественную войну. Александр Иванович Покрышкин хотел сам сделать доклад, но был вызван в Москву на парад Победы. Актив был солидно подготовлен и прошел интересно. Сейчас настраиваем молодежь на хорошее выполнение решений XIII пленума ЦК ВЛКСМ: на учебу, на энергичную культурно-массовую жизнь.

Привет всем товарищам из «Комсомольской правды»...»

Вот так, товарищ читатель, и закончили войну герои прочитанной тобою книги.

С тех пор прошло уже много лет. И если в 1945 году комсомольцы 9-й гвардейской истребительной дивизии не могли без смеха слышать, как их называли ветеранами, ибо с этим словом непременно связывалось представление о солидном, пожилом человеке с сединой в волосах, то сейчас это слово вполне подходит к каждому из тех, о ком шла речь в этой книге.

И удачно сочиненная в те дни песня «Где же вы, друзья-однополчане» звучит сегодня еще душевнее и теплее, чем тогда. Те из гвардейцев, кому было суждено дожить до победы, продолжают свой трудовой путь. Александр Покрышкин ныне уже генерал-лейтенант, он на большой командной работе. Трофимов, окончивший после войны военную академию с золотой медалью, стал генерал-майором, сейчас тоже занимает крупный пост в военной авиации. Успешно продолжают военную службу Андрей Труд, Сухов, Березкин и многие другие.

Пал Палыч Крюков, дослужившись до большой должности, — он уже командовал корпусом! — ушел за выслугой лет на пенсию. Говорят, живет сейчас в Москве. Ушли на пенсию Мачнев и Озеров, А неутомимый комсомольский работник дивизии Ирина Дрягина, как мне рассказывал недавно Покрышкин, осуществила-таки свою мечту: демобилизовавшись из армии, закончила университет и стала солидным преподавателем.

У многих уже выросли дети, кое у кого пошли внуки. Жизнь идет своим чередом, и комсомольцы шестидесятых годов, встречаясь с комсомольцами сороковых годов, глядят на них уже как на представителей далекой героической эпохи — точно так же, как Труд и Березкин глядели в свое время на ветеранов гражданской войны.

Пусть же эта книга поможет молодому читателю увидеть гвардейцев 9-й истребительной дивизии такими, какими они были в дни войны, — своими ровесниками, молодыми и горячими людьми, без всяких прикрас, с присущими молодости достоинствами и недостатками, поисками и находками.

1944-1962 гг.

Примечания

1

«Ути-4» - учебно-тренировочный истребитель.

2

БАО - батальон аэродромного обслуживания, в обязанности которого входит и обеспечение питания лётчиков.

3

«М-35» - марка мотора, которым был оснащён «МИГ».

4

«Лаптежники» — так называли наши летчики немецкие пикировщики, колеса которых были покрыты обтекателями, похожими на лапти.

5

«Худые» — немецкие истребители-«мессершмитты».

Content

Жуков Георгий Александрович Один "МИГ" из тысячи

От издательства

О КОМ ИДЕТ РЕЧЬ

С ЧЕГО НАЧАЛОСЬ

ЧЕЛОВЕК СТАНОВИТСЯ СОЛДАТОМ

ТРУДНЫЕ ВРЕМЕНА

КТО ИЩЕТ, ТОТ НАХОДИТ!

НАД КУБАНЬЮ

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Примечания