Кирилл Казанцев

Убийство по-министерски

Глава первая

Окно ординаторской было раскрыто настежь, однако воздух внутри все равно был спертым. Пахло табаком, спиртом и еще чем-то непонятным, кисловатым — то ли перекисью водорода, то ли квашеной капустой.

«Дежурные хирурги опять отдыхали, — подумала Наташа, проходя через квадратную комнатку прямо к окну. — Хотя бы одно радует: ночь была спокойная, безоперационная».

Высунувшись в окно, Наташа с удовольствием глубоко вдохнула. На улице ощущалось слабое дыхание осени: середина сентября, еще теплая, но уже немного грустная пора, которая словно неизбежно влечет за собой долгое прощание с чем-то очень-очень хорошим. Но было в этой поре нечто неуловимо притягательное, некое щемящее чувство, которое при всем желании нельзя было назвать неприятным.

Постояв немного у окна, Наташа присела на диван в углу ординаторской и оглядела комнату. Вспомнила, как пришла сюда, в Пятую Городскую больницу, впервые год назад, после окончания мединститута, на время интернатуры. Тогда она еще была восторженной выпускницей с красным дипломом и считала себя невероятно грамотной и все-все знающей и понимающей в медицине. Сейчас она понимала, что все ее знания были чисто теоретическими и к реальности имели мало отношения. Тогда она была восторженной девочкой, идеалисткой, которой и в голову не могло прийти, что бывалые хирурги могут по ночам пить разведенный спирт, откровенно кадрить молоденьких и не очень медсестер и весьма цинично отзываться о больных, находящихся на их попечении.

Наташа, впервые окунувшись в жесткую действительность, поначалу была шокирована. Ей хотелось самой изменить здесь все, навести порядок и сделать так, как должно быть в идеале. Это теперь она понимала, насколько была наивна, что во всем виноваты не отдельно взятые врачи, а система здравоохранения в целом, а тогда… Она вспомнила, как пришла в кабинет к заместителю главного врача Алексею Дмитриевичу Никанорову и с горящими глазами в течение получаса вдохновенно вещала о том, какие недопустимые, по ее мнению, вещи творятся в отделении, что врачи забывают о своем изначальном предназначении, о том, что избрали святую профессию, что дорогостоящие препараты уходят налево, что для нормальной работы не хватает элементарных материалов и инструментов, не говоря уж о современных аппаратах…

В кабинет незаметно проскользнул старший хирург Миющенко, и замглавврача, приняв чрезвычайно серьезный вид, откашлялся и, кивнув, деловито заявил о том, что Наталия Константиновна, безусловно, абсолютно права, что он очень благодарен ей за своевременное заявление, что он лично проведет проверку, разберется во всем, накажет виновных и наведет порядок.

— Спасибо, Алексей Дмитриевич! — проникновенно воскликнула Наташа.

— Хорошо, а теперь идите, — махнул рукой замглавврача, и Наташа, окрыленная, вышла из кабинета с гордо поднятой головой, бросив победный взгляд на Миющенко.

Именно с ним у нее состоялся неделю назад предварительный разговор на эту же тему. Точнее, не состоялся, а она лишь хотела его завести, но Миющенко резко прервал ее и сухо посоветовал заниматься своими прямыми обязанностями и не соваться в то, в чем она ничего не смыслит. Наташу тогда буквально потрясла его реакция, и она решила пойти выше.

«Не может же всем заправлять здесь Миющенко! — думала она, направляясь для начала к заведующей отделением Маргарите Федоровне Старыгиной. — Он всего лишь хирург, хоть и старший!»

Однако Маргарита Федоровна Наташу так и не приняла, сославшись на сильную занятость. У нее и впрямь было несколько тяжелых дней, операции шли одна за другой, и Маргарита Федоровна, завершив их уже поздно вечером, сразу направлялась домой. И тогда Наташа пошла, что называется, ва-банк — к заместителю главного врача. Она бы отправилась и к самому главврачу, но попасть на прием к Виктору Иннокентьевичу Новожилову было не так просто.

Тем же вечером, когда она осталась дежурной на ночь, в ординаторскую пришел Миющенко. Он смерил Наташу мрачным взглядом, потом молча достал флакончик со спиртом и разлил в два стакана, один из которых протянул Наташе.

— Что вы, я не буду! — воспротивилась та.

— Да пей ты давай! — досадливо произнес Миющенко, опрокидывая свой стакан и наполняя его снова.

Наташа в изумлении смотрела на него, потом слегка отпила. Поморщилась, отодвинула стакан. Миющенко посмотрел на нее красными, воспаленными глазами, а потом закурил и, стряхивая пепел в цветочный горшок, вдруг спросил:

— Наташка, тебе сколько лет?

— Двадцать четыре, — удивленно ответила Наташа.

— А мне сорок восемь, — вздохнул Миющенко. — Стало быть, в два раза больше. И в медицине я уже четверть века. Ты что, думаешь, ты самая умная? Первая, кто все это заметил и решил устроить революционный переворот? Эх, дурочка!

Наташа вдруг почувствовала, что Миющенко, хоть и говорил грубовато, но все-таки без враждебности, а наоборот — с симпатией и словно бы жалея ее. А тот хлебнул еще спирта без закуски и, откинувшись на спинку дивана, заговорил… Он говорил несколько минут подряд, и она не перебивала его, а лишь слушала. А старший хирург говорил о том, что пришел в больницу таким же зеленым восторженным юнцом и никак не мог понять, почему на деле все оказывается совсем не так, как он предполагал… Что его тоже поражали и шокировали многие вещи, что он также радел всей душой за больных, за порядок в отделении и всей больнице, а теперь…

— Теперь, Наташка, я уже не горю желанием вылечить абсолютно всех больных, — с грустью поведал Миющенко. — И сделать все больницы полностью оборудованными, а всех врачей, берущих взятки, упрятать в тюрьму. Потому что это бред, Наташка. Это не врачи виноваты, а си-сте-ма! Понимаешь? Система! А я просто винтик в этой системе. А у меня жена и двое детей, старший женился два года назад, я уже дед! И до пенсии хочу доработать спокойно и с чистой совестью уйти на отдых. На заслуженный, поверь, отдых! — поднял он палец. — Я сделал многое. Даже несмотря на то, что ничего не смог изменить в целом, в частности сделал многое. Как для больницы, так и для самих больных. И тебе советую то же самое. Поверь, здесь вполне можно работать и делать то, чему тебя учили. Вот ты врач?

Наташа осторожно кивнула. Она уже не была в этом уверена до конца.

— Да врач, врач! Ну, будущий, — уточнил Миющенко. — Девчонка ты способная, я к тебе давно присматриваюсь. Так что делай свое дело, учись, оперируй и ни о чем больше не думай! Не вздумай ты гоняться с наказанием за медсестрами, которые кладут себе в карман стольники, или за санитарками, которым суют шоколадки…

— Я вовсе не… — попыталась было возразить Наташа, но Миющенко перебил ее:

— Молчи! Мы тоже берем. И я в том числе. И тебе могу сказать прямо, пока мы вдвоем: будут давать — не отказывайся! С какой стати? Поверь, есть люди, которые получают гора-аздо больше, чем мы с тобой. Гораздо. И нам до них, как до неба. Вот так.

Он поднялся с дивана, ободряюще хлопнул Наташу по плечу и вышел из ординаторской, чуть покачиваясь. А через десять минут его срочно вызвали в операционную, куда привезли из районного центра десятилетнего мальчика с перитонитом, у которого уже начался сепсис, и он был в таком плохом состоянии, что дежурный хирург не решился браться за операцию самостоятельно и пригласил старшего, который, по счастью, задержался в тот вечер в больнице только для разговора с Наташей. И Миющенко сделал операцию, и сделал настолько грамотно и виртуозно, что через три недели мальчик, уже окрепший и порозовевший, благополучно выписался вместе со счастливой мамой.

Наташа видела, с какими глазами благодарила та женщина старшего хирурга, как порывалась обнять его и торопливо совала в карман халата белый конверт. И еще видела, как Станислав Михайлович сунул ей этот конверт обратно и посмотрел так, что женщина смутилась и, послушно кивнув, пошла вместе с сыном к выходу, к ожидавшему их уазику…

Все это вспомнила сейчас Наташа Краснова, сидя на диване в ординаторской. Да, за это время очень многое изменилось в ней. И практически ничего — в больнице. Каждый день поступали новые больные, и она, уже не думая о спасении всего человечества, просто пыталась помочь им в сложившихся условиях. Она научилась обходиться иными средствами, когда в очередной раз ломался старенький томограф, научилась ставить диагноз, полагаясь не только на знания, а на внутреннее чутье, и набрала определенный опыт.

— Наталия Константиновна, вы уже на месте? — отвлек Наташу от дум голос медсестры Вики. — Девочка из пятой палаты жалуется на тошноту…

— Хорошо, Вика, я сейчас иду! — встрепенулась Наташа, поднимаясь с дивана и поспешно стягивая в хвост распущенные каштановые волосы и натягивая на них пилотку.

Двигаясь по коридору вслед за медсестрой к пятой палате, думала уже только о девочке Кате Синицыной, поступившей к ним в отделение три дня назад. У Кати было редкое заболевание — странное, до конца не изученное, к которому у медиков разных стран было неоднозначное отношение. В их больнице с таким диагнозом столкнулись впервые, и Наташа дома по ночам штудировала медицинские справочники, в которых сведений об этом заболевании было ничтожно мало, а также Интернет, где информации все же было существенно больше, но вся она была весьма пространной и расплывчатой и не давала ответа на самый главный вопрос — как, собственно говоря, это лечить.

Наташа несколько раз видела маму девочки — очень худую, несколько нервную особу лет двадцати восьми, которая часто выходила курить на крыльцо больницы, делала длинные, быстрые затяжки и швыряла недокуренную сигарету в урну, а через пять минут возвращалась и закуривала снова. Она приезжала на черном джипе «Инфинити» с коренастым, краснолицым типом, который никогда не проходил в помещение больницы, а сразу же уезжал, но потом возвращался и с недовольным видом звонил ей по новенькому «Vertu Ascent», лениво поглядывая на проходящих мимо врачей и медсестер и при этом словно не видя их в упор. Он ни разу не разговаривал ни с кем из них, и Наташе это было странно. Это потом она случайно узнала, что он не родной отец Кати, и даже порадовалась в душе — слишком неприятным был этот тип, наглым и самоуверенным.

Родной же отец девочки оказался совсем другим — довольно простым, русоволосым и худощавым, одетым в обычную джинсовую рубашку и неумело, наспех отглаженные брюки. Когда он входил в помещение больницы, мать девочки тут же бросалась к нему и тихим, злым голосом начинала что-то выговаривать, требовать, иногда даже повышая голос и притопывая ногой. Тот же, с усталым, каким-то измученным лицом, слушал ее рассеянно и лишь болезненно морщился, когда женщина начинала переходить на крик. Он пытался успокоить ее и взять за руки, но та резко их выдергивала, и глаза ее загорались совсем уже злым огоньком.

Наташа плохо разбиралась в отношениях этого квартета, да ей это было и не нужно. Это уже потом, как-то вечером, когда она дежурила и во время обхода подошла к Кате, увидела, что девочка плачет. Тогда Наташа подумала, что она плохо себя чувствует, и спросила, так ли это. Катя некоторое время молчала, а потом сказала, что очень хочет вернуться домой. Наташа, вложив в голос как можно больше уверенности и убедительности, проговорила, что так непременно и будет, причем очень скоро, но Катя покачала головой и сказала, что хочет вернуться не туда, где живет сейчас, а в свой прежний дом, где она жила с мамой и папой.

— А сейчас я живу с мамой и дядей Эдиком. А он мне совсем чужой. И он не любит меня. И маму тоже не любит, — совсем тихо, словно стыдясь за маму, добавила Катя, и Наташа тогда удивилась прозорливости, так свойственной порой детям.

* * *

Новый рабочий день неожиданно выпал на субботу. Хотя это, по идее, был законный выходной, но наш непосредственный начальник, подполковник Герасимов, почему-то решил, что мы в последнее время работаем мало, и обязал выйти весь отдел. Все, конечно, повозмущались, но возразить подполковнику никто не посмел. Честно говоря, я был расстроен больше остальных, поскольку собирался провести этот день в больнице у Катюхи. Ольга уже несколько раз звонила мне вчера вечером и обвиняла в пренебрежении отцовскими обязанностями.

— Я навещаю ее каждый день! — резко звучал голос супруги, ставший за последние месяцы совершенно чужим и холодным. — В отличие от тебя! И Эдик тоже!

— Слушай, вот только не надо приплетать сюда своего Эдика, а? — досадливо поморщившись, попросил я. — Он вообще не имеет отношения ко всему этому!

— Не имеет? — в голосе Ольги послышались ехидные нотки. — А между прочим, ее содержание там оплачивает полностью он! Так что уж постеснялся бы только за это трогать человека!

— Его никто не трогает! — Я невольно повысил голос. — Но и ты, будь добра, не трогай моих отношений с дочерью! Катя все-таки моя дочь!

— Странно, что ты об этом помнишь! — уколола меня в очередной раз Ольга. — Иначе сидел бы у больного ребенка день и ночь!

Я сдержался. Не стал напоминать Ольге о том, что вообще-то работаю, каждый день с восьми утра и порой до поздней ночи, в отличие от нее, которая, с тех пор как ушла к своему Эдику, находится на полном его обеспечении. И что навещаю Катюху при первой же возможности.

— В общем, завтра с утра чтобы был в больнице! — пригвоздила меня Ольга, а следом в трубке послышалось ее недовольное «На!»

Затем я услышал голосок Катюхи и понял, что Ольга находится сейчас в ее палате и намеренно сунула трубку дочери.

— Папа! — голос дочери звучал радостно.

У меня, признаться, екнуло и больно защемило сердце, хотя вроде никогда я не был особенно сентиментальным.

— Папа, ты придешь завтра?

— Приду, солнце! — твердо ответил я, так как еще не знал о том, что подполковник Герасимов решил подложить нам такую свинью.

— Я тебя очень буду ждать, папочка! Я тебя люблю!

— Я тебя тоже, — проговорил я, и следом зазвучали гудки — Ольга выдернула телефон у дочери.

Я отодвинул стакан с успевшим остыть чаем, откинулся на спинку стула и вытер лоб рукой. Воспоминания волной накатили снова. Ольга ушла от меня несколько месяцев назад. Ушла нехорошо, внезапно, без предупреждения и обсуждения, просто поставила перед фактом. Но даже не это обидело меня больше всего, а то, что ушла она тихо, по-воровски, забрав все вещи, пока я был на службе. И даже не дала мне поговорить с Катюхой. А потом… Потом даже не позвонила, а скинула эсэмэс-ку, что нашла достойного человека, который станет заботиться о ней и о дочери.

Я вспомнил тот злополучный вечер, как сидел, тупо уставившись в экран телефона, перечитывал эсэмэску в сотый раз и не мог поверить, что это происходит в реальности. Собственно, охлаждение отношений чувствовалось и до ухода Ольги, но я списывал это просто на временный этап, неизбежно возникающий в любом семейном союзе.

Тогда я впервые посмотрел на ситуацию другими глазами. Вспомнил, что Ольга частенько стала отказывать мне в супружеской близости, ссылаясь то на недомогание, то на усталость. А так как я и сам, признаться, уставал как собака после службы, то постепенно перестал настаивать, довольствуясь редкими моментами раз-другой в месяц. Мне не хотелось давить на жену. Сейчас я думал — может быть, зря? Зря не придал тогда этому значения, зря не поступал жестко, требовательно, как положено «настоящему мужику»?

Эту формулировку, «настоящий мужик», я стал часто слышать из Ольгиных уст. И в ее представлении она сильно отличалась от того, что я вкладывал в это понятие. Дело в том, что я по натуре человек мягкий, и в супружеских отношениях ценю прежде всего заботу и взаимное уважение. Ольге же, как я понял, импонировала грубая мужская сила. Какая-то животная, сила самца… Это я осознал, когда впервые увидел ее Эдика и то, как он обращается с моей женой. Признаться, даже кольнуло очень неприятное чувство. Что это было? Ревность? Обида за жену? Ведь официально мы так и не развелись, и Ольга оставалась по закону моей супругой. Абсурдно! Твоя жена живет с другим, а ты чувствуешь боль из-за того, что этот другой относится к ней пренебрежительно! Хотя, по идее, должен был испытывать злорадство, удовлетворение… Или нет?

Поздними, одинокими вечерами я часто размышлял об этом. Я вообще склонен к философским рассуждениям, что является порой предметом насмешек моих сослуживцев, которые живут просто и не парятся глобальными вопросами. Ну, это и понятно: наше ведомство не очень располагает к подобным вещам.

Да, кстати, я служу в милиции. Точнее, теперь уже полиции, но со знанием дела могу сказать, что после перемены вывески ситуация внутри не изменилась ничуть. Разве что требовать стали больше, а так все по-старому. И мои коллеги, ежедневно сталкиваясь с весьма неприглядной изнанкой жизни, как-то не расположены философствовать. Такой уж я уродился, нетипичный мент… Как сказал мне однажды наш штатный эрудит, капитан Треплев: «Тебе бы, Синицын, в колонии для несовершеннолетних работать. В послереволюционные годы. С Макаренко бы подружился, общий язык нашел!» Возможно, он и прав… Во всяком случае, вопросы психологии и человеческих судеб всегда были для меня на первом плане, а психология и философия были любимыми предметами в институте, хотя я и закончил его очень хорошо и по криминалистике имел твердую пятерку. На красный диплом, увы, не потянул, но это и не слишком отразилось на моей дальнейшей службе.

А вот собственная судьба как-то не складывалась… Упустил, наверное, многое, сам виноват. Но сколько бы я ни грыз собственную печень, мучаясь чувством вины, полностью оправдать Ольгу не мог. Я бы понял, если бы она действительно полюбила другого, честно призналась в этом и ушла нормально, по-человечески, сохранив человеческие отношения со мной, хотя бы в память о прежней жизни и общем ребенке. Но Ольга вела себя не так. Постоянные упреки, обвинения, приведение в пример этого ее толстопузого Эдика, от одного взгляда на которого мне становилось муторно.

К тому же Ольга была непоследовательна: то кричала, что запретит мне общаться с Катюхой, потому что я якобы не справляюсь с родительскими обязанностями и не навещаю дочь. При этом не учитывала, что доступ в дом, где она ныне проживала со своим Эдиком и моей дочерью, был для меня закрыт. Да я и сам не пошел бы туда! На мои же просьбы встретиться с Катей на нейтральной территории заявляла, что не может оставить ребенка наедине со мной, потому что не доверяет. Какая чушь! Уж я-то, если Катюха оставалась на моей ответственности, всегда тщательно следил за ней. Даже когда она была грудной и часто просыпалась по ночам, именно я вставал к ней, менял пеленки и кормил из бутылки, потому что Ольга, устававшая за день, крепко спала, и мне не хотелось ее будить.

Я понимал, что юридически имею равные с Ольгой права, и могу в любое время забирать Катюху к себе, но Ольга тут же переходила на крик. Крик и обвинения были ее главным оружием. Она всегда действовала такими методами, давила эмоциями и беспочвенными угрозами. Нервная система у нее всегда была очень шаткой. Уж не знаю, с чем это связано.

Прошло уже полгода с тех пор, как Ольга покинула меня, и сейчас боль от ее предательства немного поутихла. Я даже снова научился улыбаться, постепенно выработал хоть какой-то режим встреч с Катюхой и начал понемногу успокаиваться. И тут как гром среди ясного неба — новый удар! Катюха заболела…

Веселая, жизнерадостная Катюха, всегда крепкая, со здоровым румянцем на щеках, оказалась больна! Это выяснилось случайно, когда Ольга пошла с ней в поликлинику за справкой на право посещения бассейна. Там велели пройти всех специалистов, и один из них, почувствовав неладное, дал направление на обследование. И вот результат — редкий диагноз, странное, малопонятное заболевание…

Я интересовался у врачей, что могло послужить причиной, но они лишь разводили руками. И только один из них, пожилой уже врач, проронил: «Такие вещи в основном происходят на нервной почве». Когда же я рассказал об этом Ольге, та фыркнула и пожала плечами, бросив: «Разумеется! Какие у нее могут быть нервы при таком отце!»

Тогда я едва сдержался и чуть не ударил Ольгу. Мне-то казалось, что общее горе должно сблизить нас с ней, ведь это наша родная дочь! А оказалось наоборот… Но вот что меня еще поразило: Ольга, увидев, что я впал в ярость, что было мне совсем несвойственно, посмотрела на меня испуганно и в то же время с уважением!

«Неужели ей нравится подобный стиль отношений? — размышлял я тогда, шагая домой. — Нравится, чтобы ее унижали и даже поднимали на нее руку? Это в ее понимании и есть идеал «настоящего мужика»?

Ольга, конечно, раскричалась и даже пустила слезу, я, разумеется, извинился, хотя не причинил ей ничего плохого. Но после моей вспышки она сразу успокоилась и даже повеселела. Наверное, именно это и привлекло ее в этом Эдике, который вряд ли стал бы проявлять дипломатичность и в критической ситуации просто грубо надавил бы на нее.

Собственно, с потерей Ольги я уже смирился. Но вот отдавать Катюху в эту совершенно чуждую для нее среду мне совсем не хотелось. И я даже начал думать, можно ли устроить так, чтобы девочку по закону оставили мне после развода. Юридическое образование подсказывало мне, что можно. Одним из весомых аргументов в мою пользу было то, что я работал, а Ольга нет. Но все равно — сложно. И даже не столько юридически, сколько именно из-за этой моей работы и постоянной занятости на ней! Ну, в самом деле, что, девчонка сутками сидела бы одна в моей квартире? Если бы по-хорошему, то можно было договориться с Ольгой и решить этот вопрос мирным путем. Но супруга категорически не желала идти на нормальный контакт. Непонятная, нелогичная злость на меня, постоянное желание втоптать меня в грязь никак не способствовали установлению между нами приемлемых отношений…

С этими мыслями я добрался до Управления и посмотрел на часы. Без десяти восемь. Скоро должна была начаться планерка. А это значит, что придется в течение пятнадцати минут любоваться лучезарной и пышущей здоровьем физиономией подполковника Герасимова. Но это еще ладно бы, лицо у Герасимова хоть и мясистое, но не отталкивающее. Но ведь при этом приходится еще выслушивать его замечания в адрес всех оперативников, в том числе и свой собственный — это уж непременно. Подполковник обязательно обратит внимание на каждого и каждому сделает замечание. А если повода не найдется, он его придумает на ходу. Несмотря на то, что в работе подполковник Герасимов непроходимый тугодум, в способности придумывать поводы для придирок ему не откажешь.

Так как сегодня я пришел на работу немного пораньше, то слегка задержался в дежурке, слыша громкие возгласы возмущения. Пока расписывался в табеле, невольно прислушался и понял, что разоряется не кто иной, как старший лейтенант Точилин — молодой и еще не очень опытный парень, хотя способный, но при этом несколько ленивый. Вообще-то он нечасто бурно выражал свои эмоции, так что мне стало вдвойне любопытно, что же могло его так разозлить.

Выяснилось, что сегодня с утра телефон дежурки обрывает какая-то женщина, которая кричит в трубку о том, что ее муж не ночевал дома, и теперь требует, чтобы мы немедленно начали его искать. Естественно, поданное в такой форме заявление Точилин принимать не стал и просто посоветовал женщине подождать. Возможно, при этом он позволил себе не слишком деликатные намеки — Точилин скромно умолчал об этом, — потому что женщина обиделась и лично пришла в Управление.

Точилин попытался от нее избавиться и спровадил к лейтенанту Коробову, а сам принялся делиться с коллегами впечатлениями. В этот самый момент я и появился в дежурке. Слушая Точилина, я не сдержал улыбки. Точилин по всему был неправ. Он обязан был принять женщину и объяснить, как составить заявление об исчезновении мужа. Но Точилину просто не хотелось этим утруждаться, вот сейчас он и переводил активно стрелки на женщину, крича, что она сама виновата.

Разобравшись в ситуации, я усмехнулся, пожелал Точилину быть более внимательным к людям, расписался в ведомости и пошел к себе в кабинет, на второй этаж.

В коридоре я невольно обратил внимание на женщину средних лет, с крашенными в цвет красного дерева волосами. Вокруг нее образовалась очень нервная обстановка. Лейтенант Коробов, который отличается у нас невозмутимостью и спокойствием, на этот раз казался полной противоположностью самому себе. Он был взвинчен, и даже обычно гладко прилизанные короткие волосы у него сегодня топорщились. Он почти кричал, что-то доказывая женщине, а она наступала на него, не слушая, и даже норовила замахнуться. Естественно, я не мог пройти мимо и не поинтересоваться, что происходит. Коробов тут же ухватился за меня, отводя в сторону.

— Блин, как же она меня достала! — воскликнул он, выдыхая воздух. — Вот ведь клуша бестолковая!

— А что она хочет-то? — полюбопытствовал я.

— Да муж у нее, видите ли, пропал! Одну ночь не ночевал, причем сама же говорит, что с друзьями бухал в офисе, так она к обеду примчалась заяву писать! А он, наверное, дрыхнет где-нибудь после бурной ночи, это же понятно! Напился, домой не в состоянии был доехать, вот и рухнул где-нибудь у друзей или бабы какой, — при последних словах Коробов понизил голос, ища таким образом у меня поддержки и понимания.

Я понял, что речь идет о той самой особе, которую Точилин сплавил Коробову. Видимо, она и впрямь вела себя не совсем адекватно, если целых два сотрудника нашего Управления раздражены ею и не чают, как от нее избавиться.

Я бросил быстрый оценивающий взгляд на женщину. Как бы выразился мой друг, журналист Влад Тропинин, это был явный «постбальзак». Так он называл женщин, перешагнувших сорокалетний рубеж.

Эта дама явно старалась молодиться, выглядеть удачливой и современной. В чем-то ей это удавалось, но в основном за счет дорогой одежды, украшений и прически. А объективно…

Объективно, увы, бедра ее стали уже непропорционально широки, лицо омрачали морщины и вялость подбородка. Общее увядание скрашивали только живые серые глаза, которые смотрели по-молодому горячо и горели жаждой активной деятельности.

Я не очень-то разбираюсь в моде, особенно в женской, но даже от меня не укрылось, что ярко-оранжевое пальто женщины совсем ей не идет. Оно скорее подошло бы фермерше из какого-нибудь штата Айова, несмотря на дороговизну модели. Короткая юбка была слишком короткой, поскольку длинные мускулистые ноги женщины никак нельзя было назвать красивыми. Ощущение безвкусицы подчеркивала и ярко-красная, очень вызывающая блузка. И я подумал, что, обладай она большим вкусом и не гонись так откровенно и отчаянно за дороговизной и моложавостью, то могла бы выглядеть гораздо выигрышнее. Например, надев простое, но элегантное свободное платье.

Женщина тем временем устала ждать и подошла к нам.

— Послушайте, у вас совесть есть? — возмущенно, на повышенных тонах обратилась она к Коробову. — Вам лишь бы ничего не делать, а что человек пропал, вас не волнует!

— Фу-у-ух! — выдохнул Коробов и совершил оборот вокруг своей оси. — Да кто вам сказал-то, что он пропал?!

— Так, что случилось? В чем дело, на…? Ты что, Коробов, в коридоре базар устраиваешь, на…? — раздался позади начальственный бас.

Мы оба увидели подошедшего к нам круглолицего коренастого мужчину средних лет, который предпочитал ходить в форме, потому что таким образом мог скрыть под фуражкой свою лысину.

Это был подполковник Герасимов, тот самый, который своей деятельностью, порой бестолковой, делает все, чтобы его подчиненные никогда о нем не забывали. Он умеет сделать так, чтобы и ночью не давать покоя нашим сотрудникам, являясь им в кошмарных снах.

— Муж у нее пропал, товарищ подполковник, — коротко отрапортовал начальству Коробов.

— Ну и что? — пожал плечами Герасимов. — Отправляй ее к нам, там разберемся, на… Инструкции, что ли, не знаешь? Кто у нас свободный, на…?

Подполковник пошарил взглядом вокруг, как будто именно здесь, в коридоре, сосредоточились все оперативники Управления. Естественно, его взгляд не мог упереться ни в кого другого, как в меня.

— Синицын! — Герасимов хотел, видимо, по своему обыкновению, придраться ко мне, но не нашел ничего подходящего и коротко бросил: — Займись, короче, на… Через час зайдешь, доложишь. Все. И кончайте здесь базар устраивать, на…!

Злоупотребление неопределенным артиклем «на…» было фирменным речевым знаком подполковника. Так сказать, его лингвистическим брендом, как выразился бы Влад Тропинин со своим филологическим образованием. Не имея возможности обрушивать на уши своих коллег по работе более хлесткие выражения, подполковник нашел для себя этот компромисс и с успехом им пользовался. Кроме того, он за годы своего ментовского начальствования выработал особый, резкий, отрывистый стиль речи. Речи, не допускавшей никаких отклонений вправо или влево. Речи категоричной и уверенной.

Вот и сейчас, выпалив все это и нагрузив меня новым поручением, Герасимов энергично пошагал дальше по лестнице на второй этаж к своему кабинету. Но женщина, почувствовав в его лице власть, бросилась за ним. Подполковник не слишком рад был такому повороту событий, наскоро выслушал торопливые, эмоциональные объяснения женщины, после чего бросил ей: «Разберемся!»

После этого развернулся к нам и пророкотал:

— Через пять минут на планерку все, живо!

И скрылся из вида за массивной дверью своего кабинета. Все быстренько разбежались кто куда, и я остался один на один с женщиной.

Мне ничего не оставалось, как тихо вздохнуть и пригласить пылавшую гневом женщину в свой скромный кабинет. А лейтенант Коробов, обрадованный тем, что избавился от нее, поспешно пошел в дежурку к телефону.

Я же оказался в сложной ситуации. С одной стороны, мне требовалось принять женщину, выслушать и составить заявление. С другой — у меня на все про все было всего пять минут, по истечении которых я должен был быть на планерке. И подполковник Герасимов, не учитывая этих обстоятельств, разумеется, придерется ко мне и обвинит в медлительности или еще бог знает в чем. Но подполковник был недоволен нашей работой в принципе, всегда, и я к этому давно привык. Поэтому я просто вручил женщине чистые листы и попросил подробно изложить все обстоятельства исчезновения ее супруга. Она, поняв, что ею, наконец, занялись, несколько успокоилась, нахмурила брови и принялась быстро строчить заявление острым, мелким почерком. Я же отправился на планерку.

Я оказался прав на все сто. Сегодня подполковник Герасимов прицепился ко мне, потому что ему показалось, что я зевнул. На самом деле я просто хотел возразить подполковнику, что это не я разговаривал с женщиной, позвонившей под утро в УВД и сообщившей о том, что у нее пропал муж. Что это был Точилин, а я вообще-то услышал об этом только сегодня утром и что подполковник просто все перепутал. Естественно, я слегка приоткрыл рот, но Герасимов перебил меня и списал этот жест на зевоту. Одним словом, в течение следующих десяти минут мы все слушали о том, как нужно правильно вести режим дня. Когда же подполковник устал от собственной эрудиции в этом вопросе, он вздохнул и как-то грустно спросил у меня:

— Ну что же ты, Синицын, звонок не зафиксировал, на…?

— Я не мог его зафиксировать, потому что это было не в мою смену. А я прибыл на службу только сегодня утром, согласно вашему распоряжению, — четко ответил я и на всякий случай отвернулся к окну.

— Как? — вытаращился Герасимов. — А кто? Кто принимал?

Все молчали. Я понимал, что подполковник Герасимов все равно выяснит, что это был Точилин, но мне не хотелось самому его выдавать.

— Кто принимал сигнал? — прорычал Герасимов, обводя нас всех бешеным взглядом.

Точилин съежился и обреченно прошептал:

— Я…

— Та-а-ак… — Зловещее замечание Герасимова не предвещало ничего хорошего.

Планерка грозила затянуться часа на два.

Старший лейтенант Точилин смотрел в пол. Подполковник Герасимов, уяснивший только то, что один из его подчиненных нарушил инструкцию, а следовательно, совершил практически должностное преступление, даже обрадовался. Он всегда радовался возможности наказать кого-нибудь, хотя, наверное, даже сам себе в этом не признавался.

— Ну что, Точилин? — бросил он, выходя из-за стола и сцепляя руки за спиной. — Увольнять тебя, что ли? Или в постовые переводить, на…?

Точилин молчал. И это было, наверное, правильно.

— Молчишь, значит, — кивком головы резюмировал Герасимов и стал расхаживать по кабинету туда-сюда. — Ну-ну…

Потом подполковник круто повернулся и, выставив вперед указательный палец, выпалил:

— Вас всех разгонять пора! И вот с Точилина мы и начнем! Пойдешь на три месяца в участковые, на…! Там тебя быстро от шуток отучат, на…! Побегаешь у меня по всяким там алкашам да по бытовым скандалам, мигом поумнеешь! Без премии на октябрь, на…!

Точилин закрыл глаза и вздохнул. Ни о какой премии он уже, конечно, и не думал — ее вообще у нас мало кто получал из-за патологической страсти подполковника к дисциплинарным взысканиям — и молил только, чтобы его не уволили за профнепригодность. Услышав вердикт Герасимова, он облегченно выдохнул и отрапортовал:

— Слушаюсь, товарищ подполковник!

Герасимов подозрительно покосился на него, не доверяя такому покорному согласию, но ничего не сказал. Слава богу, что на этом подполковник и успокоился, и планерка, как ни странно, закончилась довольно быстро. Сразу после этого я вернулся в кабинет, прочитал заявление и переговорил с женщиной.

Через полчаса беседы я знал, что мою собеседницу зовут Надежда Алексеевна Скоробогатова, что по роду занятий она домохозяйка, что ей сорок пять лет, и что она имеет мужа Георгия Анатольевича, бизнесмена средней руки, занимающегося продажей алкогольной продукции. А может быть, уже и не имеет… По крайней мере, ее рассказ о событиях сегодняшнего утра такой трагической возможности не исключал.

События эти начались с того, что муж Надежды Алексеевны не явился домой вечером. Само по себе ее это мало взволновало, поскольку он предупредил, что собирается отмечать с друзьями какую-то финансовую сделку и может загулять допоздна. Смутное беспокойство возникло у нее, когда она, проснувшись ночью, чтобы попить воды, позвонила супругу на сотовый, но тот оказался отключен. Надежда Алексеевна несколько раз набирала номер офиса своего мужа. Но и там телефон не отвечал. И Скоробогатова решилась позвонить в полицию. Там ее подняли на смех и, грубо говоря, отправили по известному адресу. И тогда утром она решилась прийти лично…

Сейчас, выложив все это, Надежда Алексеевна с тревогой и ожиданием смотрела на меня. Я же, честно говоря, был мысленно солидарен с Точилиным и Коробовым, уверенный, что женщина поднимает шум на ровном месте. Однако теперь, когда в дело вмешался подполковник Герасимов, я не мог просто так отделаться от Надежды Алексеевны. Посему старательно записал ее показания и сказал:

— Вы успокойтесь, езжайте домой. Как что-нибудь прояснится, я вам обязательно позвоню.

— Позвоните, очень вас прошу, — приложила руки к груди Скоробогатова и нервной походкой вышла из кабинета.

Я посмотрел на часы и понял, что пора идти на доклад к подполковнику Герасимову.

Тот встретил меня, как всегда, недовольным взглядом и спросил, какого рожна я явился. Он просто уже успел забыть про то, что у какой-то там женщины пропал муж. Память к нему возвратилась, когда я изложил суть беседы с Надеждой Алексеевной.

— Кто этот Скоробогатов? — спросил Герасимов.

— Бизнесмен. Водку производит.

— Водку, на…? — переспросил подполковник, и в его глазах я прочел оживление.

— Ну да. Фирма «Дионис».

Водку этой торговой марки потребители нашего города любили за ее дешевизну. Правда, качеством водка особым не отличалась, но закаленный в многолетних алкогольных боях потребитель не жаловался. По крайней мере, случаев отравления зафиксировано не было. Я тоже пробовал эту водку, но остался не слишком довольным ее качеством. Похоже, что и подполковник Герасимов был того же мнения, потому что скептически скривился при упоминании «Диониса».

— Но это еще не все, товарищ подполковник, — продолжил я. — Дело в том, что этот самый Скоробогатов спонсировал одного человека, который выдвинул свою кандидатуру на участие в выборах в депутаты городской Думы…

Это я узнал от той же Надежды Алексеевны, равно как и то, что человека зовут Игорь Кириллович Астахов и что он является старинным приятелем пропавшего Скоробогатова. Почему-то Надежда Алексеевна была уверена, что именно это обстоятельство послужило причиной исчезновения ее супруга. Версия выглядела довольно сомнительно, но все же я поделился ею со своим шефом.

Эта новость заставила подполковника Герасимова призадуматься. А так как данный процесс давался ему не слишком легко, то много времени тратить на столь неприятное занятие он не стал. Покатав кадык, Герасимов выдал:

— Значит, так, на… Все эти политические его дела оставь и дуй-ка пока в эту фирму. И вообще, Синицын… Старайся их не ка-сать-ся! Понял?

Я неопределенно повел плечами.

— Как же их не касаться, Сергей Александрович? А если выяснится, что он из-за этого и исчез?

Подполковник досадливо поморщился.

— Не выяснится! — рубанул он воздух, затем, видя недоумение на моем лице, поправился: — Сделай так, чтобы не выяснилось! Ясно, Синицын? Мне что, тебя основам оперативной работы учить? — грозно сдвинул он брови.

Меня подмывало сказать, что я сам бы мог поучить подполковника азам этой самой работы, поскольку тот за последние годы только раздавал указания направо и налево и распекал подчиненных, а оперативная работа все-таки заключается несколько в ином, но благоразумно промолчал.

— Короче, едешь сейчас в эту фирму и выясняешь, на… — резко закончил тот. — Записываешь показания ее сотрудников, все оформляешь и возвращаешься, на… Сразу ко мне на доклад. Все.

— Так сегодня же суббота, товарищ подполковник, — некстати напомнил я, поскольку лицо Герасимова тотчас же приобрело багровый цвет.

— Ну и что, что суббота! — рявкнул он. — Значит, позвонишь им всем и заставишь приехать! Не приедут — повесткой вызовешь! Все вам разжевывать приходится! Без меня совсем бы ничего не делали! Все, дальше сам действуй!

Подполковник пристукнул указательным пальцем по столу, давая понять, что отдал все необходимые команды. И что дальнейшее целиком и полностью зависит от меня. А это означало, что мне нужно бросить все и вплотную заняться делом исчезнувшего Скоробогатова. И о посещении дочери в больнице следует забыть… Пожав плечами и подавив вздох, я поднялся и направился в фирму «Дионис», предварительно все же позвонив Скоробогатовой.

— Надежда Алексеевна, не объявился муж? — наигранно оптимистически спросил я в телефонную трубку, почти уверенный, впрочем, в отрицательном ответе.

— Нет, — тихо, обреченно подтвердила мои догадки Скоробогатова, которая уже успела добраться до дома после нашего с ней разговора.

— Понятно. Ну, вы не волнуйтесь, — продолжил я все так же приподнято, — лучше скажите, пожалуйста, где находится его офис?

— Это в поселке Юбилейном, почти на выезде из города. Только там закрыто — суббота все-таки, — растерянно проговорила женщина. — Когда я была там утром, присутствовал только охранник.

— А у вас дома есть ключи от офиса?

— Нет, Жора всегда носил их с собой. Но я могу сказать вам телефон заместителя, Голубицына Николая Александровича. Запишите, пожалуйста… Скажите, а вы что-нибудь выяснили?

— Пока ничего определенного, — тут же ответил я. — Мне сейчас необходимо побывать в офисе.

— Да-да, я понимаю, — пролепетала несчастная женщина, и я, дабы не усугублять ее состояние дальнейшим разговором, поспешил попрощаться.

У меня на столе уже лежали распечатки звонков с сотового Скоробогатова. Увы, к тому времени, когда его жена обратилась в полицию, сотовый директора фирмы «Дионис» был отключен.

После разговора с Надеждой Алексеевной я связался с Голубицыным. Тот, выслушав меня, сказал, что через полчаса будет на месте. А также позвонит бухгалтерше, чтобы она тоже приехала. Вполне удовлетворенный этим, я взял с собой эксперта Черновицкого и поехал в поселок Юбилейный. Заводской район.

Глава вторая

Виктор Иннокентьевич Новожилов, главный врач Пятой Городской больницы, приоткрыл глаза и сразу зажмурился от бьющих в глаза солнечных лучей. Несмотря на начало октября, день выдался погожим и теплым. Он поморщился от того, что супруга на ночь не задернула шторы. Не делала она этого по той причине, что они якобы выгорали от солнечных лучей. Виктор Иннокентьевич невольно почувствовал раздражение к жене. Заботится о каких-то идиотских вещах! Шторы ей жалко! Как будто трудно купить новые… Виктор Иннокентьевич, слава богу, зарабатывает достаточно, чтобы не экономить на подобных пустяках, а она словно не замечает этого!

Виктора Иннокентьевича всегда раздражала в жене эта неоправданная, с его точки зрения, экономия. Она, например, не позволяла домработнице выбрасывать пустые банки с завинчивающимися крышками, и те широкими рядами пылились на полках в кладовке. Для чего ей столько пустых банок — непонятно. Даже использованные полиэтиленовые пакеты заставляла мыть, а потом сушить на протянутых в кухне веревках. Эта привычка осталась еще с советских времен, когда такая элементарная вещь, как пакеты, была дефицитом. Но ведь с тех пор прошло столько лет, а эта ужасная привычка, казалось, впиталась в кровь жены.

Виктор Иннокентьевич отчасти понимал изначальные причины этого. Жена его, Тамара Петровна, приехала в город в семнадцать лет из села Красная Речка и познакомилась с ним на вечере танцев в институтском общежитии. Виктор Иннокентьевич был местным, а на танцы к девчонкам из института механизации сельского хозяйства его затащил друг. Тогда Тамара была стройной, юной и весьма привлекательной. Особенно хороши были ее длинные волосы цвета льна. Он пригласил ее танцевать и в процессе рассказал о себе. Точнее, как он понял потом, Тамара сама весьма искусно выведала у него все. Он даже не заметил, как рассказал ей о себе именно то, что волновало девушку: где живет, что за жилплощадь, чем занимаются родители, где учится, а потом уже сделала собственные выводы, что этот парень весьма перспективная для нее, деревенской девчонки, кандидатура.

Что странно, Тамара, никогда не отличавшаяся высоким уровнем интеллекта, была очень крепка житейским, практическим, каким-то крестьянским умом. Ему же, интеллигенту в третьем поколении, из династии медиков, тогда это было невдомек. Как-то очень умело Тамара построила их отношения, через полгода подведя Витю к мысли, что им пора отправляться в ЗАГС. Повод был банальным, но действенным: потупив глаза, Тома заявила, что беременна и что отец с матерью приедут в ближайшие выходные принимать от Вити сватовство. Новожилов слегка обалдел от такого поворота и стремительно развивающихся событий, опешил настолько, что просто не успел все как следует обдумать и просто промямлил нечленораздельно, что да, конечно, так и будет…

Родители Томы оказались еще более ушлыми в этом плане. Виктор помнил, какие глаза были у его мамы, доцента кафедры гинекологии, когда новоявленная сваха обстоятельно изложила за столом программу дальнейшей жизни молодых. Что жить они будут поначалу у Новожиловых, но с рождением ребенка им, конечно, понадобится отдельная жилплощадь. Что Томочке необходимо взять академический отпуск в связи с ее положением, а заканчивать институт она будет после. Что на свадьбе с их стороны будет не менее сорока человек, по-другому никак нельзя, потому что это все самая ближайшая родня. И что расходы, разумеется, должна взять на себя семья жениха, потому что с них, бедных крестьян, просто нечего взять. Да, и подарком молодым на свадьбу должен стать личный автомобиль, чтобы удобно было возить ребенка на дачу…

Родители Виктора были ошарашены не меньше его самого. Отец даже поговорил с ним крупно по этому поводу. Это уже потом Виктор понял, что отец в душе надеялся, что сын откажется от этой затеи. И осознавал, что отказаться, по сути, было можно, отец со своими связями все уладил бы. В конце концов, от навязчивой девчонки и ее родни можно было откупиться. Это в любом случае было лучше, чем ломать судьбу. Но Виктор проявил малодушие. Он тогда здорово перетрухнул, испугался деревенского напора и пошел по пути наименьшего сопротивления.

Жалел ли он впоследствии об этом? Конечно, жалел. Однако сумел привыкнуть к ситуации и даже приспособиться к ней. Отец тогда хорошо подсуетился, обеспечил молодых и отдельной квартирой, и машиной, и собственной дачей. В общем, весь стандартный набор благ, о которых мечтал каждый советский человек, но заиметь которые мог далеко не всякий…

С тех пор минуло уже почти сорок лет. Дочь Альбина, которую Тамара благополучно родила через четыре месяца после свадьбы, давным-давно обзавелась своей семьей, выйдя замуж за человека, далекого от медицины, но весьма обеспеченного, и родила собственную дочь. Так что Виктор Иннокентьевич на пару с Тамарой Петровной уже двенадцать лет как были дедушкой и бабушкой.

Виктор Иннокентьевич смерил взглядом тело супруги, мирно похрапывавшей рядом. М-да… «Для дедушки самая невыносимая мысль — это то, что он спит с бабушкой!» — невольно всплыли в памяти слова анекдота, недавно услышанного на банкете по поводу чествования одного из коллег в связи с присвоением докторской степени.

Что касается Тамары Петровны, эти слова были самыми что ни на есть справедливыми. Она как-то очень быстро утратила первоначальное очарование юности, обрезала свои длинные льняные волосы, бывшие, по сути, единственным достойным украшением ее внешности. Раздалась в талии и бедрах, груди ее налились спелым соком, став похожими на длинные желтоватые азиатские дыни, а затем, пообвиснув, потеряли всякую форму.

Виктор Иннокентьевич снова покосился на супругу. Одеяло задралось с одного бока, и его взгляду предстали толстые ляжки, покрытые целлюлитными комками, икры с синими узлами варикоза, расплывшееся лицо с двойным подбородком и обвисшими щеками, ставшими похожими на бульдожьи…

Новожилов ощутил нечто похожее на отвращение. Да, запустила себя женушка, запустила… С тех пор как стала супругой студента, сделавшего вскоре отличную карьеру и доросшего до главврача городской больницы, так и опустилась. Успокоилась, что нашла свое место в жизни, и теперь супруг от нее никуда не денется. Деться, собственно, было можно, и Виктор Иннокентьевич порой предавался подобным мечтам, однако в душе понимал, что все это иллюзии. Вырваться из цепких лап хваткой супруги у него не хватило бы духу. Он вообще по натуре был довольно мягкотелым. Да что там греха таить — откровенно трусливым. Как был трусом с детства, так и остался. К тому же он отлично понимал, что придется делить совместно нажитое имущество, и уж тут Тамара выжмет из него по максимуму. И в очередной раз оценив все «за» и «против», Виктор Иннокентьевич пришел все к тому же выводу: уж лучше так, как есть. Плохо, но привычно.

Сама же Тамара Петровна словно не замечала перемен, произошедших в ней самой. Собственно, перемены эти касались в первую очередь ее внешнего вида, в душе же она оставалась той, кем и была, — прижимистой, недалекой, но хитроватой деревенской простушкой. Правда, сама признавать этого категорически не хотела, стыдилась своего происхождения. Даже дочь назвала по-городскому — Альбиной…

Виктор Иннокентьевич вспомнил, как приходилось ему краснеть, когда жена предпринимала отчаянные попытки казаться своей в кругу профессорской элиты, к которой примыкал ее муж. Как накупала тоннами драгоценные украшения, разумеется, куталась в меха, считая натуральную шубу главным показателем высокого уровня. Но манеры, речь, поведение… Все это тут же открывало истинную сущность этой женщины.

Виктор Иннокентьевич помнил, как она в гостях, приняв на грудь несколько рюмок водки и крякнув от удовольствия, принималась громко петь частушки, ловил недоуменные, полные откровенной насмешки взгляды своих коллег и не знал, куда деть глаза от стыда.

«Ой-е-ей! — мысленно вздохнул он. — Позорище-то какое!»

На его робкие замечания жена лишь отмахивалась крепкой мужицкой рукой и вновь возвращалась к народному репертуару. Поддержать интеллектуальную беседу она не могла при всем желании, однако порой пыталась с важным видом вставлять собственные комментарии, чем вносила еще большую неловкость. Институт она, кстати сказать, так и не закончила, уйдя в бессрочный академический отпуск. Зато с гордостью повторяла, что имеет незаконченное высшее образование, хотя ушла из института после второго курса…

Супруга захлебнулась очередной особенно длинной руладой храпа, повернулась во сне, больно задев мужа мощным коленом. Виктор Иннокентьевич невольно выругался, потом раздраженно отбросил одеяло и встал с постели. Он уже давно подумывал о том, чтобы иметь отдельную спальню. Однако Тамара Петровна распланировала в их особняке все таким образом, что для дополнительной спальни не оставалось свободных комнат. Правда, у Виктора Иннокентьевича оставался личный кабинет, и он специально поставил там кожаный диван, на котором порой и ночевал, ссылаясь на то, что у него много работы и он не хочет беспокоить супругу, возвращаясь на их ложе под утро… На самом деле ему просто неприятно было делить постель с Тамарой.

Тамару Петровну такое отношение не устраивало, хотя Виктор Иннокентьевич никак не мог понять почему. Сексуальная близость между ними давным-давно сошла на нет, он уже даже не мог вспомнить, сколько лет назад это было в последний раз. Он и раньше-то не слишком охотно шел на этот контакт, а после стал уклоняться все чаще и чаще под благовидными предлогами. Супруга же не проявляла инициативы, погрязнув в бытовых хлопотах.

Она обожала контролировать ведение домоводства, которое спихнула на домработниц, обожала проверять их работу и распекать на все лады. Частенько увольняла провинившихся, как она считала, девушек, заменяя их другими. Например, могла придраться, что из двух кур получилось гораздо меньше котлеток, чем выходило по ее прикидкам, намекая, таким образом, на воровство. Подкидывала деньги в разные места, собственные драгоценности, дабы спровоцировать домработниц на то, чтобы они их присвоили. И очень любила ругать за всякую ерунду вроде выброшенных упаковок, к примеру, из-под йогурта, которые можно было использовать под рассаду.

Такая крестьянская скупость поражала Виктора Иннокентьевича, который отлично знал, что в других вопросах жена транжирит куда большие суммы, чем те, что могли быть потрачены на приобретение специальной тары для рассады. Тамара Петровна не скупилась на всякие вкусности для себя, на новую одежду, золотые украшения, какие-то вазочки, статуэтки и прочую дребедень. Виктор Иннокентьевич как-то в разгар пресловутого экономического кризиса, когда почти совсем прекратилось выделение средств из бюджета на их больницу, попросил супругу быть аккуратнее с расходами и даже составить смету на месяц, внеся в нее лишь самое необходимое. Раньше он никогда не требовал ничего подобного, и Тамара Петровна была очень недовольна новой просьбой. Однако спустя два дня представила ему с поджатыми губами список. Виктор Иннокентьевич просмотрел его и оторопел. Жизненно необходимых приобретений набегало на сто тысяч рублей! Причем больше половины того, что жена внесла в него, можно было просто не покупать. Однако когда он сделал ей замечание по этому поводу, Тамара Петровна стала гранитной стеной, обвинила его в жадности и мелочности, и Виктор Иннокентьевич по своему обыкновению махнул рукой.

Так что домработницы сменялись по самым разным поводам. Поводы, как считал Виктор Иннокентьевич, были надуманными, но отменить железное решение Тамары Петровны был никто не в силах. Да он и не старался особо — пусть ее тешится, лишь бы его не трогала. В глубине души у него была мысль, что Тамара Петровна таким образом избавляется от потенциальной соперницы. При этом Виктору Иннокентьевичу казалось, что ей глубоко безразличен сам факт — позволяет Виктор Иннокентьевич себе что-то с этими девицами или нет. Тамару Петровну волновало лишь то, чтобы эти связи — если возникнут — не несли угрозы ее супружескому положению и не подрывали семейный бюджет. А остальное — дело житейское.

Виктор Иннокентьевич, правда, никогда ничего подобного себе не позволял. Путаться с домработницами он считал пошлым. А свои сексуальные потребности удовлетворял по-другому. Во-первых, частые выезды в санатории и дома отдыха, а также просто на природу в рамках корпоратива для человека его уровня сами по себе предполагали наличие девушек. Но это были единичные связи, а помимо них был у Виктора Иннокентьевича многолетний роман. Точнее, романом это назвать было сложно, скорее это были просто близкие отношения, но отношения прочные и стабильные. Хотя не совсем равноценные…

Заведующая хирургическим отделением Пятой Городской больницы Маргарита Старыгина была его любовницей уже больше десяти лет — практически с того самого момента, как пришла работать в больницу рядовым врачом. Для всех она была Маргаритой Федоровной — холодноватой, неприступной и даже жесткой. А для него она была Риткой. Правда, так называть ее он мог позволить себе только наедине…

Виктор Иннокентьевич не признавался даже самому себе, что Ритка для него была куда более значима, чем он для нее. Высокая, достаточно стройная, несмотря на сорок с небольшим, она всегда была уверенной в себе и даже властной женщиной. Но это не была властность Тамары, распространявшаяся только на быт и хозяйство. Ритка властвовала в постели. Там она крутила Виктором Иннокентьевичем как хотела, отлично чувствуя, что ему это нравится. Возможно, комплексы и статус подкаблучника, с которым он жил, были подсознательно перенесены им и в сексуальную сферу, но Виктор Иннокентьевич постоянно отмечал, что обожает подчиняться Риткиным приказам, любит доставлять ей удовольствие больше, чем она ему, и сам от этого приходит в экстаз. Ритка и в постели была резкой, даже насмешливой, но при этом горячо любящей сам процесс.

Виктор Иннокентьевич очень ценил эти отношения. По сути, Ритка была единственной отдушиной в его вполне внешне благополучной и даже комфортной, но, в общем, несчастливой жизни. Ценила их и Ритка. Правда, мерило оценки у нее было совершенно иное. Ритка, так же, как и Виктор Иннокентьевич, не была свободной. Она была замужем. И никто из них не собирался что-либо менять в своей семейной жизни. Правда, если у Виктора Иннокентьевича хотя бы на уровне иллюзий возникали иногда подобные мысли, то уж Ритку-то все устраивало самым лучшим образом.

Ее муж, Павел Васильевич Старыгин, работал в той же Пятой Городской больнице. Это был долговязый, несколько хмурый человек с аккуратно подстриженной бородкой, довольно замкнутый, всегда одинаково ровный со всеми. И при этом производивший впечатление человека трагической судьбы. Павел Васильевич когда-то учился вместе с Риткой на одном курсе медицинского института, однако женившись на своей сокурснице, вынужден был оставить учебу и заниматься банальным обеспечением семьи. Во многом это было инспирировано самой Риткой, очень требовательно относящейся к материальному уровню. Однако Ритка же за недостаток образования потом нещадно гнобила мужа, порой не стесняясь делать этого прилюдно, чтобы уколоть больнее, — она вообще была склонна к злым, циничным высказываниям. При этом та же Ритка готова была горло перегрызть каждому, кто осмелился бы бросить камень в ее мужа или намекнуть, что тот на фоне своей успешной супруги выглядит полным неудачником.

Ритка по-своему любила мужа, к этому выводу Виктор Иннокентьевич пришел давно. Да она и сама как-то откровенно призналась ему в этом, хотя вообще-то была не склонна раскрывать душу перед кем бы то ни было. Любовь эта была своеобразной, нетипичной, странноватой. Ее можно было сравнить с любовью матери к непутевому ребенку — непутевому, но родному. Ритка всячески заботилась о муже — так, как считала нужным. Когда у Павла на фоне комплекса неполноценности начались проблемы с алкоголем, Ритка решительно пришла к Виктору Иннокентьевичу и потребовала, чтобы тот пристроил Павла Васильевича в больницу. Тот поначалу возразил:

— Кем же я его возьму? Врачом не могу, он только три курса закончил. Не сторожем же мне его пристраивать?

— Ничего, — уверенно заявила Ритка. — Он до института закончил медучилище, факультет фармакологии. Пусть лекарствами заведует.

И Павел Васильевич получил весьма престижную должность главного заведующего лекарственным складом Пятой Городской больницы. Должность эту он принял как нечто само собой разумеющееся и никогда не то чтобы не заискивал перед Новожиловым, благодаря которому и попал на нее, а даже не выказывал элементарной благодарности. И это крайне возмущало Виктора Иннокентьевича, хотя он и не признавался, что в нем говорит обычная ревность…

Павел Васильевич, проходя мимо Новожилова, никогда не улыбался и не пытался пожать ему руку, в отличие от других врачей-мужчин. Он лишь молча, сухо кивал ему в знак приветствия и в ответ получал снисходительный, покровительственный кивок. Потом как-то мрачно усмехался и проходил мимо, что-то бормоча себе под нос. Виктор Иннокентьевич бесился, стараясь не выдавать своих чувств, хотя внутри у него все кипело, однако ему это плохо удавалось.

«Знает он о нас с Риткой? Знает или нет?» — неоднократно думал Виктор Иннокентьевич, наблюдая из окна своего кабинета, как длинная, сутулая фигура завскладом движется через больничный двор.

Он даже решился как-то задать такой вопрос Ритке.

«Не забивай голову, — был ответ. — Моя семья — мои проблемы!»

Однако в последней фразе Виктор Иннокентьевич ощущал откровенное лукавство. Семейные проблемы Ритка очень грамотно вешала на него. Устраивала все так, что Виктор Иннокентьевич сам брался за их решение. Заведующей хирургическим отделением с хорошим увеличением оклада Ритка стала благодаря опять же его протекции. Ради этого пришлось даже сместить с этой должности Станислава Михайловича Миющенко — грамотного, хорошего хирурга. Однако дабы не обижать его, Новожилов специально ради Миющенко ввел несуществующую должность — старший хирург. Миющенко, узнав об этом, только усмехнулся и бросил: «Весьма благодарен, Виктор Иннокентьевич!» Но при этом посмотрел так, что у Новожилова потом еще долго кошки скребли на душе, и он наказал Ритке не наглеть и не обижать Станислава Михайловича в плане выгодной работы. Ритка обещала и старалась обещание держать.

Конечно, положение заведующей отделением не шло ни в какое сравнение с не слишком вразумительным статусом «старшего хирурга». Ритка отлично владела ситуацией в своем отделении, знала всех перспективных больных. Перспективных — то есть выгодных. Проще говоря, тех, с кого можно взять за операцию хорошие деньги.

Ритка обычно выясняла, что собой представляет семья больного ребенка, потом отводила родителей в сторону и говорила, что очень сочувствует их беде и готова как заведующая лично взять на себя ответственность за операцию. Растроганные родители кивали и благодарили, после чего Маргарита Федоровна называла сумму. Как правило, родители готовы были заплатить, хотя Риткины аппетиты порой были весьма высоки. Подобных операций за месяц было не менее десяти. Таким образом, Маргарита Федоровна была обеспечена очень хорошо. Разумеется, не забывала и о коллегах. Тому же Миющенко оставляла парочку операбельных больных, согласных отблагодарить хирурга. Хотя по сравнению с ней это были просто крохи. К тому же Миющенко приходилось делиться еще и с анестезиологами, от которых во многом зависел исход операции.

Как наживался средний и младший персонал, Старыгина не слишком интересовалась, знала в общих чертах. Собственно, как и везде: плата за уколы, которые должны делаться бесплатно, требование денег за перевязочные материалы, которые также выделялись для каждого отделения, замена дорогих препаратов куда более дешевыми отечественными аналогами… Ну, а санитарки вообще народ простой: за каждое вынесенное судно у них определенная такса, за то, чтобы подежурить ночью у прооперированного ребенка, — другая. Сами подходили к родителям, вызывались подежурить, хотя это и так была их прямая обязанность.

Старыгина все это знала, молча попустительствовала, а если возникал какой-то скандал, нещадно увольняла проштрафившуюся медсестру или санитарку. Не за то, что нарушила трудовую дисциплину, а за то, что попалась. Не умеешь — не делай, делаешь — не попадайся, таков был молчаливый девиз заведующей отделением. И Виктор Иннокентьевич в душе одобрял подобный подход. В отделении у Ритки всегда был порядок, оно считалось образцовым. И даже если случался летальный исход, главный врач был спокоен: Маргарита Федоровна всегда очень грамотно повернет дело так, что никто из врачей не будет признан виновным. Да и вообще, дело даже до суда не дойдет.

Словом, Виктор Иннокентьевич ценил свою протеже и как любовницу, и как профессионала, и всячески старался для нее. Бесплатные путевки в санатории, операции самым выгодным в экономическом плане пациентам, лучшее оборудование в ее отделение — все это делалось по велению Виктора Иннокентьевича. Новожилов и с переездом на новую квартиру Ритке помог, и ребенка определить в элитную гимназию…

Ритка ко всем этим благам относилась как к чему-то само собой разумеющемуся. Никогда не кланялась, не просила — требовала. Но не так, как его жена Тамара своей безыскусной нахрапистостью, а так технично, словно благодушно позволяла заботиться о себе. Так, что Виктор Иннокентьевич даже чувствовал порой, будто это он обязан Ритке! Знала, стерва, как себя вести с ним, умело манипулировала!

А Виктор Иннокентьевич действительно был обязан ей. Обязан пусть редкими, но столь сладкими мгновениями… Ритка, зараза, в постели творила чудеса! Виктор Иннокентьевич чувствовал, что находится на своеобразном крючке у этой женщины. Разве могли эти молоденькие девочки, с которыми он периодически расслаблялся в саунах, сравниться с нею? Кроме соблазнительных юных тел, у них не было ничего. Ритка же и в свои сорок с лишним была хороша. Объективно, конечно, уже не девочка. И грудь слегка подвисает, и бедра начали раздаваться… Но следит за собой тщательно. На одни только ляжки свои кучу денег тратит. А почему бы не тратить, если Виктор Иннокентьевич помогает? И еще заявляет при этом нагло с обольстительной улыбкой: «Ты же хочешь, чтобы я тебя возбуждала?»

Господи, конечно, хочет! Разве жалко Виктору Иннокентьевичу денег на это? Ритка, правда, и без всяких омолаживающих процедур умеет завести его так, что голова кругом идет, прямо разум теряет Виктор Иннокентьевич, порой даже за сердце беспокоится! А она только посмеивается, зараза!

…Виктор Иннокентьевич очнулся от своих мыслей и направился в ванную. Сегодня была суббота, и он имел законное право остаться дома, однако Новожилов привык ежедневно наведываться в больницу и следить за тем, что там происходит. К тому же сегодня должна была дежурить Ритка, и он надеялся, повидавшись с ней днем, договориться о встрече вечером. Встретиться можно было в гостиничном номере, что они обычно и делали. И тогда…

Виктор Иннокентьевич ощутил сладостный холодок, неизбежно возникающий всякий раз, когда он представлял себе обнаженную Ритку. Сейчас это ощущение было особенно острым. Виктор Иннокентьевич наскоро побрился и, не став завтракать, спустился по лестнице вниз. Желание хотя бы увидеть Ритку стало нестерпимым.

«Черт знает что такое, как мальчишка, честное слово!» — мысленно укорил он себя, двигаясь к автомобилю.

Постоянный водитель, отлично осведомленный о режиме дня своего шефа, отложил утреннюю газету, которую читал, ожидая появления Виктора Иннокентьевича, проворно распахнул дверцу и поприветствовал его.

— Привет, — небрежно бросил Новожилов, усаживаясь на переднее сиденье и набрасывая ремень безопасности. — В больницу.

Водитель кивнул, и машина тронулась с места. Новожилов откинулся на спинку сиденья и прикрыл глаза. Воображение рисовало ему сегодняшний вечер с Риткой, и фантазии его становились все смелее и смелее. Когда они въехали в ворота больницы, настроение у Виктора Иннокентьевича было на пиковом уровне.

Оно испортилось буквально в следующую минуту, когда Новожилов натолкнулся на фигуру Павла Старыгина, неизвестно что делавшего в больнице в этот субботний день. Старыгин шел по двору, одетый в свой халат, и держал в вытянутых руках какую-то коробку. По своему обыкновению он едва заметно кивнул Новожилову и собирался было пройти мимо, но главврач окликнул его:

— Павел Васильевич, а ты почему сегодня здесь?

— Дела, — не останавливаясь, бросил на ходу Старыгин и вдруг спросил насмешливо, как показалось Виктору Иннокентьевичу:

— А вы что здесь забыли?

— У меня, знаешь ли, дела поважнее, чем у тебя! — надменно ответил Виктор Иннокентьевич и быстро двинулся к больничному корпусу.

— Это конечно, — долетело до него издали, но Новожилов не обернулся.

Он поспешил поскорее пройти к двери и скрыться за ней, чувствуя, что у него начинают гореть уши, словно у мальчишки, застигнутого за воровством яблок с соседской яблони.

«Да что это такое? — злясь на самого себя за это чувство, подумал Новожилов. — Что он себе воображает, этот жалкий аптекарь?»

Виктор Иннокентьевич первым делом прошел к себе в кабинет. По случаю субботы секретарши на месте не было. Приемная была пуста, и это сейчас было на руку главному врачу. Ему никого не хотелось видеть.

Он запер кабинет изнутри и прошел к своему столу. Немного подумав, достал из нижнего ящика бутылку коньяка и плеснул себе в стакан граммов пятьдесят. Вообще-то, Новожилов не был поклонником алкоголя, однако сейчас ощущал потребность немного выпить, чтобы расслабиться и снять напряжение, вызванное сексуальными фантазиями и неприятным столкновением со Старыгиным.

Залпом опустошив стакан, Виктор Иннокентьевич откинулся на высокую спинку кожаного кресла, ощущая, как по телу разливается приятное тепло. Нет, нужно успокоиться, взять себя в руки и не обращать внимания на этого недоучку! Муж тоже мне, объелся груш! Пальцами стоит щелкнуть Виктору Иннокентьевичу — и его здесь не будет! Глазом не успеет моргнуть, как вылетит со своего склада. Ноги должен ему целовать за то, что имеет эту должность!

Виктор Иннокентьевич посидел некоторое время в тишине, упиваясь осознанием собственной власти. Из этого состояния его вывел звонок сотового телефона. Взглянув на экран, он увидел незнакомый номер.

«Отвечать — не отвечать?» — поколебался Новожилов, однако звонок не умолкал, и он нажал кнопку соединения.

— Слушаю!

— Виктор Иннокентьевич? — А вот голос абонента был отлично знаком Новожилову. — Рад приветствовать! Как драгоценное здоровьичко?

Звонивший даже не удосужился представиться, видимо, абсолютно уверенный в том, что Новожилов и так его узнает.

— Здравствуйте, Роман Валентинович! — проговорил Новожилов, ощущая, как в голосе предательски зазвучали подобострастные нотки. — Спасибо, все хорошо. Рад вас слышать!

Это была неправда. Слышать голос министра здравоохранения Романа Валентиновича Андрейченко никогда не было для Новожилова радостью. Потому что он отлично понимал, что тот звонит отнюдь не для того, чтобы поинтересоваться состоянием здоровья Виктора Иннокентьевича.

— Вот хочу тебя пригласить за город сегодня вечером. Как ты на это смотришь?

— Положительно, — проглотив слюну, ответил Виктор Иннокентьевич, поскольку знал, что другого ответа просто не может быть в принципе. Министр не приглашал, он ставил перед фактом.

— Тогда часиков в семь подъезжай в «Лагуну». Разумеется, с ночевкой. А что ты беспокоишься? Завтра выходной!

— Да я не беспокоюсь, — принялся оправдываться Новожилов.

— Вот и отлично, — прервал его Андрейченко. — Вопросик один обсудить нужно. Вот мы и совместим приятное с полезным, верно?

И, не дожидаясь ответа Новожилова, отключил связь. Новожилов еще некоторое время смотрел на трубку, потом раздраженно бросил ее на стол.

Настроение совсем испортилось. Во-первых, все фантазии летели в тартарары — ясное дело, что с Риткой он сегодня не увидится. Точнее, увидится, но и только. Во-вторых, сам факт, что министр здравоохранения собирается обсудить с ним некий вопрос, заставлял нервничать. Хотя…

Виктор Иннокентьевич выпил еще коньяка. Спиртное все-таки подействовало расслабляюще, и он уже не смотрел на ситуацию столь мрачно, стараясь найти в ней положительные моменты. И первый из них просматривался сразу же. Вопрос, который звал его обсудить министр, был, конечно, непростым. Но он, скорее всего, сулил и некие перспективы. И в первую очередь, денежные. Новожилов уже не раз соприкасался с Андрейченко и знал, что свою долю он получит. Так что осталось только узнать, в чем, собственно, состоит вопрос. А деньги — дело такое, что лишними никогда не бывают. К тому же их количество способствует укреплению отношений с Риткой.

Вспомнив о том, что Ритка сейчас находится здесь, Виктор Иннокентьевич решил хотя бы поговорить с ней. Заодно пусть расскажет, как обстоят дела в отделении. Набрав номер хирургического отделения, он вскоре услышал резковатый, чуть с хрипотцой голос Ритки:

— Второе хирургическое!

— Маргарита Федоровна, — невольно придавая своему голосу официозные нотки, заговорил Виктор Иннокентьевич. — Это Новожилов. Зайдите ко мне, пожалуйста!

— Сейчас буду, Виктор Иннокентьевич, — тотчас откликнулась Ритка, и Новожилов, положив трубку, откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза в блаженном ожидании…

Маргарита пришла очень быстро, без стука вошла в кабинет уверенной, пружинящей походкой и опустилась в кресло напротив Виктора Иннокентьевича, закинув ногу на ногу. Новожилов несколько секунд созерцал ее стройные ноги в светло-коричневых блестящих колготках, сдерживая желание погладить их ладонью. Вместо этого он провел рукой по редеющим волосам, улыбнулся и спросил:

— Ну, как дела, Маргарита Федоровна?

— Все в порядке, Виктор Иннокентьевич! — бодрым голосом принялась рапортовать Ритка. — Мальчика с паховой грыжей прооперировали, девочку Крылову из седьмой палаты переводим в терапевтическое, поскольку там не наш случай. Также…

Виктор Иннокентьевич слушал Ритку вполуха. Он знал, что та сама отлично разбирается в ситуации, которая царит в ее отделении, и вызвал ее для доклада чисто формально. Ему просто хотелось увидеть Ритку. В больнице они всегда разговаривали друг с другом на «вы», даже если находились наедине. И старались вести себя официально во избежание кривотолков, хотя об их отношениях было известно всему персоналу.

Виктор Иннокентьевич думал сейчас о том, как сообщить Ритке, что их предполагаемое свидание сегодня вечером не состоится. Кроме того, его подмывало завести разговор о муже Маргариты. Почему-то мысль о том, что он в курсе их связи, заставляла его испытывать душевный дискомфорт. Сказывалась, видимо, все та же природная трусоватость, ибо бояться подчиненного ему, главному врачу, было просто нелепо.

Он уже открыл было рот, как в кабинет робко постучали. Новожилов нахмурился и не очень довольным тоном громко произнес:

— Да!

В кабинет протиснулась тоненькая фигурка. Присмотревшись, Новожилов узнал Наташу Краснову, врача-интерна из отделения Маргариты. Лицо у нее было озабоченным.

— Прошу прощения, Виктор Иннокентьевич! — торопливо заговорила она. — Но мне очень нужна помощь Маргариты Федоровны!

— Что случилось? — Ритка приняла сосредоточенный вид.

— Девочке из пятой палаты плохо. Катя Синицына, семь лет, с до конца не установленным диагнозом, помните?

Ритка кивнула с серьезным видом.

— Понимаете, с утра жалуется на слабость, два раза была рвота. Я решила посоветоваться с вами, а пока назначила…

Наташа перечислила свои действия, Ритка с самым внимательным видом выслушала ее, потом кивнула и сказала:

— Что ж, Наташа, вы все сделали правильно. Пойдемте, посмотрим. Виктор Иннокентьевич! — обратилась она к Новожилову. — Не хотите лично взглянуть? Та самая девочка, о которой я вам рассказывала вчера.

— Да, конечно! — Новожилов тоже стал само внимание.

Он поднялся из-за стола, и все трое вышли из кабинета. Главный врач запер дверь, и они направились в хирургическое отделение.

Катя Синицына лежала на постели под капельницей. Лицо девочки было бледным, русые, завитые колечками волосы намокли от пота. Маргарита Федоровна первой прошла к ее кровати, поздоровалась с Катей и принялась осматривать ее. Затем проверила систему, повернулась к Наташе и сказала:

— Добавьте в систему корденин и витамины. Состояние стабилизируем. Давно она чувствует себя плохо?

— Вчера вечером началась слабость, — ответила сама Катя. — И тошнило…

— Ничего, детка, это пройдет, — улыбнулась ей Старыгина. — Виктор Иннокентьевич, вы согласны?

— Конечно, все будет хорошо, — поддержал ее Новожилов. — Ты, Катя, главное, не волнуйся. Здесь такие врачи, что поставят тебя на ноги так, что ты даже не заметишь! Будешь и бегать, и прыгать, и танцевать!

— А откуда вы знаете, что я танцую? — удивленно спросила Катя.

Новожилов смутился. Он понятия не имел о том, занимается Катя танцами или нет, просто попал пальцем в небо.

— А у меня должность такая, — подмигнул он ей. — Мне положено все про вас знать! Ладно, девочки, поправляйтесь! — подвел он итог, и все трое вышли в коридор.

Когда троица остановилась у окна в коридоре, Маргарита Федоровна сказала:

— Случай сложный, неоднозначный. Девочка лежит у нас уже около недели, но состояние не нормализуется.

— Станислав Михайлович говорил, что считает целесообразным обсудить вопрос об операции, — добавила Наташа вполголоса.

Маргарита Федоровна сдвинула брови и покосилась на Новожилова. Тот пока никак не реагировал, лишь смотрел на своих коллег-подчиненных и слушал.

— А кто у нее родители? — тем временем обратилась Маргарита Федоровна к Наташе.

— Родители… — Наташа словно не ожидала такого вопроса и немного растерялась. Потом взгляд ее упал за окно, и она вдруг радостно воскликнула: — А вот как раз и они. Мама Кати и… — она чуть замялась, — и отчим.

Новожилов и Старыгина проследили глазами за взглядом Наташи. Из сверкающего черного джипа выходила стильно одетая женщина. Маргарита Федоровна тут же наметанным глазом оценила и фирменную одежду ее и спутника, и серьги с бриллиантами в маленьких ушах, и дорогой автомобиль. Затем обменялась с Новожиловым многозначительным взглядом и сказала:

— Что ж, Виктор Иннокентьевич, думаю, что вопрос об операции действительно нужно решать!

— Разумеется, если терапевтические методы не дают эффекта, — кивнул Новожилов.

— Сначала, конечно, проведем обследование… — продолжая смотреть в окно, заговорила Старыгина. — Соберем также все анализы, а операцию, думаю, сделаем где-то через недельку. Причем я лично беру на себя ответственность. Такой сложный случай я просто не могу доверить никому другому.

— Вы абсолютно правы, Маргарита Федоровна, — подхватил Новожилов. — Кстати, компьютерную томографию девочке сделали?

— У нас томограф опять сломался, Виктор Иннокентьевич! — расстроенно прижала к груди руки Наташа.

— Да, Виктор Иннокентьевич! — вставила и Старыгина, только совсем другим тоном. — Я уже много раз говорила о том, что нужно новое оборудование! Без томографа мы как без рук! Больные вынуждены ждать по несколько дней, пока его починят, а не мне вам объяснять, насколько важны бывают эти несколько дней!

— Я отлично все понимаю, Маргарита Федоровна! — Лицо главного врача стало чрезвычайно серьезным. — Постараюсь решить вопрос в самое ближайшее время.

«Надо же, как уверенно и даже властно Маргарита Федоровна разговаривает с главврачом! — невольно поразилась про себя Наташа. — И ведь, по сути, она права. Но вот я, наверное, никогда не научусь так вести себя с начальством!»

В коридоре послышался стук каблуков, а затем появилась мать Кати, которая быстро приближалась к ним. Она была одна — спутник ее остался в машине.

— Виктор Иннокентьевич, я считаю, что сейчас самый подходящий момент, чтобы побеседовать с матерью Кати, — быстро сказала Старыгина.

— Конечно, идите, — напутствовал ее Новожилов. — Только потом еще зайдите ко мне, хорошо? Мы с вами не обсудили еще ряд вопросов.

— Конечно, конечно, — уже на ходу кивнула Старыгина, направляясь к женщине и приветливо улыбаясь ей.

Однако по мере приближения лицо Маргариты Федоровны стремительно приобретало деловые черты. Мать Кати остановилась, с тревогой глядя на заведующую, а та, отведя ее в сторонку за руку, принялась объяснять ситуацию.

Новожилов, поняв, что его присутствие здесь излишне, пошел обратно в свой кабинет, а Наташа, немного постояв одна, отправилась в ординаторскую. Она очень переживала за Катю Синицыну…

* * *

Офис фирмы «Дионис» непосредственно примыкал к заводу, где и производилась «народная» водка. Это было достаточно унылое барачное здание социалистических времен. Туда-то мы с Михаилом Черновицким и прибыли октябрьским субботним днем. Небо было хмурым, и казалось, вот-вот начнет накрапывать нудный осенний дождик. Погода явно капризничала и дразнилась: если с утра светило яркое солнышко, то сейчас от него не осталось и следа, небо заволокло тучами, и задул противный ветер. Михаил Черновицкий поежился и втянул голову в капюшон своей неизменной серой куртки, в которой ходил, кажется, круглый год. Почему-то он принципиально не менял ее: то ли так сильно был к ней привязан, то ли из соображений экономии. Михаил вообще отличался некоторой скупостью, что часто являлось поводом для насмешек юмористов нашего отделения.

Я люблю поездки с нашим уважаемым экспертом, несмотря на то, что остальные оперативники недолюбливают его за склочность и взрывчатость характера, а также за упрямство. Но я склонен рассматривать Черновицкого как комика, посланного нам в Управление высшими силами, и потому стараюсь не обращать внимания на его отрицательные черты… Его непоседливость и вместе с тем ворчливость порой поднимают настроение, а некоторые его высказывания — а надо признать, с юмором у него все в порядке — позволяют лучше переносить рутину полицейской службы.

В этот день Михаил Степанович начал с недовольного замечания о том, что у него в очередной раз сломалась машина, и ему давно пора ее чинить, но зарплаты не хватает, а этому «лысому толстопузу» — так ласково именовал он подполковника Герасимова — и дела нет. Он уже отошел от обиды на свою жену, о которой с горечью рассказывал мне в первой половине дня, и переключил свой гнев исключительно на начальство.

Прибыв на место, эксперт тут же выразил недовольство тем, что до сих пор не прибыл никто из вызванного мной руководства «Диониса», и вознамерился в качестве штрафа потребовать ящик водки. Я усмехнулся — сам Михаил Степанович был слаб здоровьем и практически не пил.

— Ну, где он, этот твой Голубицын? — нервно прохаживаясь туда-сюда перед входом в «Дионис», злился Черновицкий.

В это время в ворота въехал желтый «Опель», и я заметил на водительском месте большую голову с толстой борцовской шеей. На щеке виднелось довольно заметное родимое пятно. Выражение лица водителя казалось абсолютно непробиваемым, как будто это ехал робот. Черновицкий, приглядевшись, состроил свою обычную скептическую ухмылку, шумно выдохнул и произнес:

— А вот, похоже, и он… Ну и рожа!

Я невольно улыбнулся. Иной реакции от Черновицкого ожидать было трудно. «Робот» тем временем вылез из машины и грузно промаршировал к нам. Вблизи он оказался человеком с виду за пятьдесят, лысоватым и крепко сбитым.

— Голубицын, Николай Александрович, — мрачно, без единого намека на дружелюбие, пробурчал он.

— Синицын, Андрей Владимирович, — любезно ответил я, а Черновицкий пробурчал что-то невразумительное, исподлобья буравя Голубицына своими маленькими карими въедливыми глазками.

После этого Николай Александрович проследовал внутрь здания, приглашая нас последовать его примеру.

Когда я прошел внутрь, впечатление первоначальной унылости от офиса «Диониса» исчезло. Здесь по законам евродизайна помещение являло собой совершенно другое зрелище: белые, под мраморную крошку, обои, такая же белая оргтехника и четко выделявшиеся на всем этом белоснежном великолепии черные кресла на колесиках.

Голубицын открыл своим ключом кабинет и вошел внутрь. Мрачное выражение лица у него не исчезло, когда он осмотрел стоявший посреди комнаты стол, на котором стояли рюмки и бутылка водки. Я, отметив попутно, что производители «Диониса» предпочитали пить «Гжелку», а не свою рабоче-крестьянскую бурду, тут же предупредил Голубицына:

— Не трогайте здесь ничего.

Голубицын без единого признака эмоций на лице кивнул мне в знак того, что понял.

— Пройдемте в другую комнату, а здесь пока поработает наш эксперт, — предложил я.

Черновицкий раскрыл чемодан и начал свою обычную работу. Мы же с Голубицыным прошли в соседнюю комнату и расположились на мягком диване.

— Когда вы последний раз видели Скоробогатова? — спросил я.

— Вчера, где-то около часу ночи, там, — кивнул Голубицын в сторону комнаты, где проводил предварительную экспертизу Черновицкий.

— То есть вы были вместе.

— Вместе. Только не я один. С нами была еще Арцыхевич Серафима Яковлевна.

— Это кто?

— Наш главный бухгалтер, она скоро должна быть здесь, — пояснил Голубицын.

— А что вы там делали? — спросил я.

— Отмечали удачно проведенную сделку, — невозмутимо ответил замдиректора.

— То есть выпивали, — уточнил я.

— Ну да, — в первый раз на лице Голубицына появилось что-то похожее на человеческие эмоции — он чуть заметно хмыкнул, и глаза его потеплели.

— Когда вы разошлись?

— Да мы все поврозь разошлись, — пожал он плечами.

— Кто ушел первым?

— Арцыхевич. Ей муж позвонил по мобильному, и она сказала, что уходит. Ну, и ушла. Это было, — Голубицын немного подумал, — около двенадцати часов.

— А вы остались здесь вместе со Скоробогатовым еще на час?

— Да, я уехал домой в час ноль пять.

— Вы так хорошо это помните?

— Да, у нас часы громко бьют. Я как раз в час и засобирался — подумал, что уже пора. Ну, там пять минут на сборы, вот и получается, что в час ноль пять.

— Понятно. А что же Скоробогатов с вами не поехал? — спросил я. — Он что, здесь ночевать собирался?

— Вообще-то нет. Он домой собирался. Но ему кто-то позвонил. Я еще удивился — кто в такое время звонить будет. Он поговорил с полминуты — мол, приезжай, я в офисе. И все. Он как будто даже обрадовался, что я собрался домой, — видать, разговор какой-то намечался у него важный. И, может быть, секретный… Ну, мало ли чего там. Я и спрашивать даже не стал.

— А у Скоробогатова было много секретных дел? — тут же спросил я, прицепившись к последним словам Голубицына.

— Да кто ж его знает, — снова пожал он широкими плечами.

— Ну как же так, ведь вы работаете вместе, Николай Александрович! — неожиданно каркнул Черновицкий из соседней комнаты со своими обычными язвительными интонациями.

— А я нелюбопытный человек, — невозмутимо покосился в его сторону Голубицын. — То, что нашей работы касается, Георгий от нас и не скрывал, а остальное — дело не мое. Мало ли какие у меня секреты могут быть.

— И какие же? — высунул любопытный нос Черновицкий.

— Ну, например, что у жены моей язва желудка! И я не хочу, чтобы всякий там посторонний об этом знал! — парировал Голубицын, уже с откровенной неприязнью глядя в пронзительные карие глаза эксперта.

— Все понятно, Николай Александрович, — вступил я, сделав знак неугомонному Черновицкому, чтобы он продолжал свою работу и не вмешивался в разговор.

В свою очередь Михаил Степанович одарил меня красноречивым взглядом. Из многолетнего опыта совместной работы я понял, что он раскопал что-то весьма интересное. Кивнув ему, я вновь обратился к Голубицыну:

— А насчет его спонсорской помощи одному из кандидатов в депутаты городской Думы вам что-нибудь известно?

— Нет, — отрезал Голубицын. — Я вообще не интересуюсь политикой! И мне все равно, кого он там спонсировал! Главное, что не из моего кармана!

— Угу, — кивнул я и задал следующий вопрос: — А вам такое имя — Игорь Кириллович Астахов — знакомо?

— Первый раз слышу, — не задумываясь, ответил Николай Александрович.

— Его супруга говорила, что это старинный приятель Георгия Анатольевича, — подсказал я, но Голубицын лишь повторил, что никогда раньше не слышал такого имени.

Я покивал и продолжил:

— Я вам дам лист бумаги, попробуйте подробно расписать, как развивались события в течение вчерашнего вечера… Какое у кого было настроение, о чем велся разговор, кто что делал — желательно прямо по минутам. Ну, насколько сможете, конечно.

И, оставив озадаченного, впавшего в угрюмое состояние заместителя директора наедине с его воспоминаниями, я поспешил к Черновицкому.

— Что тут у тебя? — спросил я, закрывая за собой дверь.

Черновицкий молча кивнул на одну из четырех рюмок, стоявших на подносе донышками вверх.

— Ну и что? — пожал я плечами.

Черновицкий окинул меня полным презрения взглядом, потом с помощью пинцета приподнял одну из рюмок и показал на свет. Я заметил едва различимые разводы на краях рюмки.

Теперь я уже ничего не говорил, только смотрел на Черновицкого. Тот сказал:

— Что это такое, я точно смогу определить только в лаборатории.

— Стоп! — неожиданно осенило меня. — А почему четыре рюмки? Их же трое было!

— Так этот ведь сказал, что кто-то позвонил и договорился о встрече, — напомнил мне Михаил.

— Выходит, он с ним выпивал, — задумчиво протянул я. — И что же, Скоробогатов после этого разговора принялся отмывать рюмки и наводить порядок? Будучи в довольно-таки сильном опьянении? Что-то это сомнительно… А эти рюмки все здесь стояли? — спросил я у Черновицкого.

Тот посмотрел на меня с выражением оскорбленного экспертного достоинства.

— Интересно, интересно, — продолжал бормотать я, а потом резко вышел в соседнюю комнату.

— Николай Александрович, а когда вы уезжали, на столе все по-прежнему оставалось? Ну, в смысле, порядок вы не наводили? — спросил я у заместителя директора.

— Зачем мне наводить? — недоуменно буркнул он.

— Ну, убрать там за собой со стола, рюмки помыть…

— У нас для этого секретарша есть, — совсем угрюмо сообщил Голубицын. — Она и помыла бы в понедельник с утра, она ведь за полчаса до открытия приходит.

— А Георгий Анатольевич не стал бы убирать и мыть посуду?

— Да вряд ли, — хмыкнул Голубицын. — Зачем ему? Да он уже уставший был, откровенно говоря. Зевал даже.

— Угу, — кивнул я. — А о чем шел вообще разговор между вами?

— Вот я тут все пишу, — мрачно ткнул рукой в поданный мной листок Голубицын. — Потом почитаете.

В этот момент дверь резко распахнулась, и в приемную буквально ворвалась женщина лет сорока, высокая, худая, с резкими чертами лица, с выдающимся хищным носом и глубоко посаженными черными глазами. Мне показалось даже в тот момент, что в комнату влетела какая-то птица.

— Здравствуйте, что у вас здесь происходит? — громко, резким голосом обратилась она к нам.

— Из полиции пришли, — все так же, без красок в голосе, сообщил Голубицын. — Георгий пропал.

— Как пропал? Куда пропал? Как такое может быть? — захлопала черными, густо накрашенными ресницами Арцыхевич.

— Вы успокойтесь, Серафима Яковлевна, — выступил я, поняв, что явилась бухгалтерша. — Присаживайтесь, постарайтесь вспомнить все, что было вчера. В каком настроении был Георгий Анатольевич…

— В нормальном, — отрубила Арцыхевич. — Мы выпили, посидели… Я уехала первой. А что у вас здесь произошло? — обратилась она к Голубицыну.

— Ничего, — пожал плечами Голубицын. — Я после тебя через час уехал.

— Вы успокойтесь, Серафима Яковлевна, — невозмутимо повторил я. — Вы садитесь, возьмите листок бумаги и займитесь тем, что сейчас делает Николай Александрович, то есть вспомните и подробно опишите все события вчерашнего вечера. Ваш разговор, ваши действия, настроение и тому подобное. А я потом сравню ваши показания…

— Вы как будто подозреваете уже нас! — нервно передергивая плечами, отреагировала Арцыхевич и порывисто взяла листок бумаги.

— Работа такая, — проскрипел из соседней комнаты Черновицкий.

— А там еще кто? — подскочила на стуле Серафима Яковлевна.

Черновицкий высунул свое сухое, обветренное остроносое лицо. Он язвительным, сверлящим взглядом посмотрел на Арцыхевич, по своему обыкновению сделал шумный выдох, свидетельствовавший о его скептическом и ироничном отношении к этой женщине, и опять исчез в кабинете.

— Подождите, ведь к нему кто-то приезжал! — воскликнула Арцыхевич, уже собравшаяся писать, но вдруг отложившая ручку. — Ему же позвонил кто-то и попросил о встрече! Помните, Николай Александрович?.. Ах, вы совсем ничего не помните! — с досадой махнула она рукой на Голубицына.

— Отчего же? Прекрасно помню, — невозмутимо отреагировал заместитель генерального директора. — Только что от этого толку? Мы же не знаем, кто это был.

— Подождите, подождите, — остановил я перепалку коллег. — Давайте по порядку. Скоробогатов что, ждал кого-то?

— Нет, — вылезла Арцыхевич. — Он очень удивился, когда услышал голос в трубке. Послушал немного, потом пожал плечами и говорит — ну хорошо, приезжай. А через некоторое время мы засобирались домой, а Жора остался — видимо, дожидаться этого человека.

— Понятно, это я уже слышал, — остановил я ее и посмотрел на Голубицына. — Так было дело?

— Да, так, — кивнул тот.

— И вы абсолютно никого не видели? Даже когда вышли на улицу? — снова встрял Черновицкий, недоверчиво глядя на бухгалтершу.

— Нет, — тут же ответила та.

— Ну а подробнее разговор вы слышали? — с нажимом спросил эксперт.

— Мужчина! — презрительно повысила голос Серафима Яковлевна. — У меня нет привычки подслушивать чужие разговоры!

— Но голос в трубке вы слышали? — не отставал докучливый Черновицкий.

— Как я смогла слышать голос? — вытаращила глаза Серафима Яковлевна. — С ним же Жора разговаривал!

— Ну, хотя бы мужик это был или баба? — не выдержал эксперт.

Арцыхевич только вздохнула и поджала губы, давая всем видом понять, что сказала все, что хотела.

— Голос был, кажется, мужской, — вмешался Голубицын. — А разговора, по сути, и не было. Ясно только, что тот человек попросил о встрече, и Георгий согласился. Вот и все. Больше мы ничего не слышали и не видели.

— Итак, когда вы уже стали собираться домой, Скоробогатову позвонил некто и попросил о встрече. Георгий Анатольевич согласился, — обвел я взглядом Голубицына и Арцыхевич, и когда они оба кивнули, продолжил: — Но встреча с неизвестным звонившим происходит уже после вашего ухода. Я все верно понял?

— Точно, — ответила Арцыхевич. — Все точно так и было. Что вы молчите, Николай Александрович?

— Да что же говорить-то? — пожал тот плечами. — Все ясно, по-моему.

— А вот мне кажется, — высунул свой нос Черновицкий, — что еще ничего не ясно!

Я прекратил эти бесполезные препирательства и усадил Голубицына и Арцыхевич за письменный стол, чтобы они наконец-то зафиксировали свои воспоминания на бумаге.

В течение следующих десяти минут ничего особенного не происходило. Голубицын и Арцыхевич скрипели ручками, а Черновицкий, ворча и шумно дыша, возился с вещественными уликами в соседнем кабинете.

Наконец Голубицын и Арцыхевич закончили писать. Но… Прочитав их труды, я так ничего и не добавил к своим представлениям о том, что же происходило вчера в офисе «Диониса». Расхождений в показаниях вроде бы не наблюдалось. Бизнесмены сидели, пили, делились друг с другом семейными проблемами и намечали планы на будущее. Словом, ничего, предвещавшего экстраординарность, не было.

— Скажите, а может быть, кто-нибудь на вашу фирму, что называется, наезжал? — впрямую поинтересовался я у Голубицына и Арцыхевич.

Те переглянулись, на лице Серафимы Яковлевны отразилось явное недоумение. Голубицын, кашлянув, с расстановкой произнес:

— Вы знаете, ничего подобного я припомнить не могу.

— И я тоже, — тут же энергично подхватила Арцыхевич. — Сейчас не те времена. И вообще — с какой стати? У нас все в порядке, можете проверить баланс, налоги платим аккуратно, потребители все довольны, поставщики тоже.

— Я согласен, — кивнул Голубицын.

— Ну, а долги?

— Какие долги?! — всплеснула руками Арцыхевич. — Я же говорю — у нас все в порядке! Можете взять документы и ознакомиться!

— А конкуренты? Я так понимаю, что вы — не первая компания в городе, производящая водку. Не секрет, что первое место держит у нас бывшая ликерка…

— Да, приватизированная командой губернатора, — подал голос вездесущий живчик Черновицкий, который успевал прислушиваться к нашему разговору, занимаясь своими непосредственными обязанностями эксперта. — И они-то не очень довольны тем, что вы тут, понимаешь, разворачиваетесь.

— Да, Николай Александрович, — подхватил я. — Вот я заметил, что в рознице появились новые сорта водки, ликеров. То есть вы работаете над ассортиментом, пытаетесь конкурировать…

— Ну и что, — пожал плечами Голубицын. — Такой оборот, как у ликерки, нам все равно не дадут сделать.

— А вы пытаетесь, — наседал я. — Может быть, это предупреждение вам?

— Ну, это уже перебор, — озабоченно покачал головой замдиректора. — Мы им не конкуренты. Наша доля в обороте — примерно процентов пятнадцать. Они же забирают себе все семьдесят. Остальное делится между другими мелкими структурами. Собственно, все это отражено в статистических документах. Если вам это интересно, можете сделать запрос в областном управлении.

— Сделаю, — пообещал я и со вздохом подытожил: — Итак, вы отрицаете, что имели перед кем-то невыполненные обязательства, по поводу которых на Скоробогатова кто-то мог иметь зуб.

— Совершенно верно, — ответила Арцыхевич.

Голубицын же, помедлив, задумался и помрачнел еще больше. Наконец он выдавил:

— Если только личные долги самого Скоробогатова, которые нам неизвестны.

— Хорошо, — вздохнул я. — Давайте теперь попробуем вспомнить, как вел себя вчера Георгий Анатольевич.

— Что значит «как»?! — нервно сдвинула брови Арцыхевич. — Нормально вел, как всегда.

— То есть он не нервничал, не выглядел обеспокоенным, не смотрел постоянно на часы?

— Нет, — категорически качнула головой бухгалтерша.

— Ну а в последнее время не замечали за ним какие-нибудь странности? Может быть, обеспокоенность чем-то? — продолжал уточнять я.

Арцыхевич задумалась. Она посмотрела на Голубицына, как бы ища у него поддержки, но заместитель генерального директора скептически пожал плечами. Серафима Яковлевна снова нервно дернулась, недовольно махнула рукой в сторону Голубицына, вскинула брови вверх и, округлив глаза, выпалила:

— Да! Я замечала! Он как будто бы нервничал. Просто мы давно друг друга знаем, Жора, он… спокойный всегда! А тут стал выглядеть как-то раздраженно. Вот именно раздраженно!

— И с чем же это связано?

— Я не знаю, с чем это связано! — с каким-то вызовом произнесла Арцыхевич. — Мало ли, какие у него могут быть неприятности помимо работы. Ну что вы молчите, Николай Александрович!

— А что я могу сказать? — прогудел Голубицын. — По-моему, Жора был таким, как всегда. Во всяком случае, я ничего подозрительного не заметил.

— А я и не говорю, что это подозрительно! — вскричала Арцыхевич. — Просто у него было такое настроение, и я это замечала…

Голубицын снова пожал плечами и мрачно уставился в окно.

— А где эти проблемы у Скоробогатова могли быть? — обратился я к Арцыхевич.

— Я же вам сказала, молодой человек, за пределами работы, — подчеркнула Серафима Яковлевна. — Большего я пока вам сказать не могу, если вдруг что-то вспомню, то, конечно, обязательно скажу. Просто все это так… неожиданно, у меня просто голова кругом! Нужно время, чтобы у меня мысли пришли в порядок. Понимаете?

— Понимаю, — спокойно ответил я и почувствовал, что нервное состояние Арцыхевич нарастает с каждой минутой нашего разговора. — Вы успокойтесь, пожалуйста.

Я залез в свою сумку, достал оттуда бланки повесток и выписал Голубицыну и Арцыхевич приглашение явиться для беседы в официальной обстановке в полицию.

Серафима Яковлевна, прочитав повестку, высоко подняла свои черные брови и резко спросила:

— Зачем? Мы же все сказали!

— Такой порядок, — ответил я. — Нужно все официально зафиксировать.

В этот момент показалась хитрая мордочка Черновицкого.

— Вот это, — показал он на рюмки, обращаясь к Голубицыну и Арцыхевич, — я беру на экспертизу.

Голубицын равнодушно пожал плечами, а Арцыхевич, нервно вздохнув, махнула рукой. На этом наше общение с сослуживцами пропавшего невесть куда несостоявшегося депутата Скоробогатова закончилось.

Однако оставались еще охранники, которые могли дополнить картину происшедшего. Об этом я позаботился заранее, попросив Голубицына вызвать дежурившего в ту ночь охранника для беседы. Он и явился примерно в тот момент, когда наше общение с руководством «Диониса» подошло к концу.

Парень представился Игорем Сергеевым. На лице его была написана склонность к дисциплине и абсолютная уверенность в правоте своих действий. Речь его была проста и бесхитростна и прерывалась многочисленными паузами:

— Я стоял… на вахте… видел… как сначала… эта, как ее… Арцыхевич… вышла… сначала… потом… Голубицын… Потом Георгий Анатольевич позвонил, сказал — человек придет… Мол, впусти… Я впустил… Человек был весьма крупный… В общем, просто толстый. Фамилию не знаю… Он сказал — впусти, я впустил… Они разговаривали двадцать две минуты… У меня все записано в журнале… Вот… Пришел в два пятнадцать… Вышел в два тридцать семь… Вместе с ним вышел Скоробогатов… Все.

— Вы сможете опознать того человека?

— Толстого? — нахмурился Сергеев.

— Да.

— Смогу, — уверенно ответил Сергеев.

— Отлично. Значит, Скоробогатов вышел через двадцать две минуты после того, как вы пропустили через вахту его посетителя?

— Да, — коротко отрезал охранник. — Они вместе с этим толстым вышли.

— Что он говорил?

— Ничего, — скривился Сергеев. — Он это… был… ну, как это…

— Нетрезв? — помог я ему.

— Да. Он так вяло махнул рукой, мол, вот так получилось, потом пробормотал «до свиданья» и вышел, — ответил Сергеев, и я удивился такой сложно построенной фразе, произнесенной без пауз.

— Куда он пошел? Вместе с толстым или один? — без особой надежды спросил я.

— Не знаю. Я дверь… запер. И все. Слышал, что машина отъехала, и все.

— Скоробогатов был не на машине?

— Нет. Он же это… Ну… — Сергеев замялся.

— Ага, понятно, он предполагал, что будет пьян и поэтому приехал на работу не на машине, — догадался я.

— Ну да, — облегченно согласился охранник, и в его глазах я прочитал благодарность за то, что я избавил его от тяжелой умственной работы.

— А на какой машине приехал тот, толстый? — уточнил я.

— Я… Это… Не видел, — снова смутился Сергеев. — Помню только, что красная машина была.

— Ну что ж, спасибо, — поблагодарил я охранника и отпустил его.

Попрощавшись с Арцыхевич и Голубицыным, мы с Черновицким отправились назад в Управление, где я тут же пошел к Герасимову. Подполковник умудрился и в субботний день испортить мне настроение. Ознакомившись с моим докладом со скептической миной, он поморщился, вздохнул и бухнул:

— Хорошо. Дело сложное, запутанное, на… Вот ты им, Синицын, и займешься. А то ты слишком умный что-то в последнее время. Все. Свободен, на…!

Выходя от подполковника, я с обидой подумал — а почему только в последнее время? Но возвращаться и уточнять было бесполезно. Однако подполковник Герасимов окликнул меня сам.

— Синицын! И чтобы завтра с утра как штык был на работе!

Я в изумлении обернулся, недоверчиво глядя на своего начальника.

— Завтра же воскресенье, Сергей Александрович! — напомнил я ему — у меня еще оставалась хлипкая надежда, что Герасимов просто забыл о такой мелочи, он всегда был склонен путать даты и имена. Но подполковник нисколько не смутился от моей реплики.

— Неважно! — как отрубил, сказал он. — На тебе дело важное висит! Ты и так сегодня мало сделал, Синицын, мало, на..! Так что действуй!

— Слушаюсь, — обреченно произнес я и зашагал по коридору на выход.

Глава третья

Выйдя из Управления, я посмотрел на часы. Время уже перевалило за восемь, а следовательно, в больницу к Катюхе я уже не попадал. Посещения заканчивались в семь часов… Что ж, остается довольствоваться телефонным звонком. Хорошо еще, что технический прогресс не стоит на месте, и в мире появилась такая удобная вещь, как мобильники.

Я уже дошел до остановки и стал дожидаться своего автобуса, попутно думая о дочери. Я ощущал, как сильно соскучился по Катюхе. Хотелось обнять ее, прижать к себе, утешить, сказать, что все непременно будет хорошо. Просто поговорить с ней!

Подкатила маршрутка. Посмотрев на номер, я понял, что именно она идет как раз в сторону больницы, где лежала моя Катюха. Решение созрело мгновенно. Возможно, это было даже не решение, а импульс, которому я повиновался. Быстро вскочив на ступеньку, я протянул водителю деньги и через десять минут уже шагал к воротам Пятой Городской больницы с пакетом в руках. Не знаю, на что я надеялся, — видимо, на удачу, — но она в тот вечер все-таки улыбнулась мне, хотя и не сразу.

Парадная дверь была открыта, и я уже было порадовался, однако едва шагнул внутрь, как дорогу мне перегородил здоровенный детина в черной форме с нашивкой охранной фирмы на рукаве.

— Куда? — коротко вопросил он, перекатывая во рту жвачку.

— У меня дочь здесь лежит, — пояснил я, пытаясь пройти к лестнице.

— Не положено! — отрезал детина. — Посещения до семи часов!

— Я только что освободился с работы, — пустился я в объяснения, но охранник глыбой стоял на моем пути.

Я уже набрал в легкие побольше воздуха, решив достать удостоверение и просто помахать им перед носом этого верзилы. Обычно этого оказывалось достаточно в случаях, подобных этому. Хотя, вообще-то, я стараюсь не пользоваться своим служебным положением в личных целях. Но парень смотрел на меня явно выжидающе.

— Да ладно, я все понимаю! — примирительным тоном проговорил он, видя, как моя рука скользнула в карман.

Он уже протянул свою лапищу и вдруг замер, с недоумением уставившись на красную корочку. Мы явно неправильно поняли друг друга. Точнее, теперь-то я понимал, чего ожидал от меня этот детина. Он наверняка думал, что я полез за деньгами. Пришлось его разочаровать. С полминуты он молча взирал на мое удостоверение, словно не веря своим глазам. Потом поднял на меня взгляд. Он был полон разочарования.

— Проходите, — с явным сожалением процедил он. — Но вообще имейте в виду — после семи запрещено! В следующий раз идите к главврачу за разрешением!

«В половине девятого вечера идти к главному врачу, конечно, очень результативно», — подумал я, однако вслух высказывать своих мыслей не стал, а лишь улыбнулся и стал подниматься по лестнице. На верхней ступеньке я услышал, как входная дверь снова распахнулась, и в проеме появилась шустренькая женщина средних лет. Она суетливо затопталась на месте, зашебуршила в своей сумочке… Видимо, она была гораздо лучше меня осведомлена о больничных порядках, поскольку привычным движением выдернула из сумочки сто рублей и протянула их охраннику. Тот мгновенно спрятал деньги в карман и посторонился, пропуская женщину. Та кивнула и застучала по лестнице каблучками, обгоняя меня.

«Да, коррупция в нашей стране начинается с вешалки!» — с иронией подумал я, шагая по длинному коридору к палате, где лежала Катюха. Тогда я еще не знал, насколько пророчески эти слова и как они всплывут в моей дальнейшей жизни. Тогда еще я ничего не знал…

Катюха поразила меня своей бледностью. Мне даже показалось, что она похудела за эти дни. Она лежала на кровати, застеленной белым постельным бельем, и рассеянно крутила в руке сотовый телефон. Увидев меня, Катюха тотчас переменилась в лице, на нем даже заиграл румянец. Резко поднявшись на постели, она взвизгнула:

— Папочка!

И следом, соскочив с кровати, бросилась ко мне и повисла на шее.

— Тише, тише! — прижимая к себе ее теплое тельце, проговорил я и поцеловал Катюху в щеку. — Тебе нельзя так скакать!

— Я уже думала, что ты не придешь!

— Я и сам так думал, — со вздохом признался я. — Но, слава богу, у меня получилось. Ну, пойдем сядем, и ты мне расскажешь, как твои дела!

Я осторожно опустил Катюху на пол, и она тут же потащила меня к своей постели. Я протянул ей пакет с фруктами, которые купил в ближайшем супермаркете, и Катюха, хрустя яблоком, принялась рассказывать, что с утра чувствовала себя плохо и что добрая Наталия Константиновна позвала «самого главного врача», а потом долго сидела рядом с ней и успокаивала.

— Знаешь, папа, мне ведь хотят делать операцию! — сообщила Катюха с сияющими глазами.

— Вот как? — поднял я брови. Меня удивила реакция дочери — она совершенно не выглядела испуганной или подавленной. — И что же ты… рада этому?

— Конечно! — возбужденно воскликнула Катюха. — Врач сказал, что после операции я буду со-вер-шен-но здорова!

— Ну что ж, это замечательная новость, — осторожно произнес я, не зная еще, радоваться мне или тревожиться такому обстоятельству.

В этот момент открылась палатная дверь, и я увидел совсем молодую женщину. Вначале я подумал, что это медсестра пришла делать какие-то уколы, но женщина с улыбкой произнесла:

— Вечерний обход! Ну что, девочки, у кого какие жалобы есть?

— Никаких! — хором ответили девчонки.

— Ну, я все-таки вас посмотрю, — сказала женщина, проходя в палату.

Она методично осмотрела каждую, после чего подошла к постели Катюхи.

Я встал и отошел в сторону.

— Скоро ухожу, — пообещал я, поймав брошенный в мою сторону взгляд. — Просто не мог раньше прийти — работа такая.

— Понимаю, — кивнула та. — У меня тоже работа почти круглосуточная!

Женщина присела на край кровати и принялась осматривать Катюху, попутно расспрашивая, как она себя чувствует. Дочь же вдруг принялась с возбуждением рассказывать, что ее папа служит в полиции и занимается тем, что «ловит самых главных злодеев!» Я в смущении отвел глаза. Женщина улыбнулась и потрепала Катюху по щеке.

— Теперь я понимаю, в кого ты такая смелая девочка! — сказала она, поднимаясь.

— Вы лечащий врач Кати? — решился я обратиться к ней.

— Да… Не совсем, — запнувшись, сказала та и добавила: — Меня зовут Наталия Константиновна.

Это длинное Наталия Константиновна совершенно не подходило ей. Она была слишком молода для такого имени-отчества. Ее можно было принять за студентку Наташу…

Словно почувствовав мои мысли, женщина произнесла:

— Я помощник лечащего врача. Я еще прохожу интернатуру…

— Понятно. Можно мне поговорить с вами? Уделите мне минутку?

— Да, конечно, — с готовностью закивала Наталия Константиновна, и я подумал, что она еще не успела набраться высокомерия, так свойственного многим врачам, много лет работающим в медицине. Они, как правило, обожают держаться напыщенно и всем своим видом давать понять, как сильно заняты.

Я попрощался с Катюхой, похвалив ее за то, что держится молодцом, пожелал и дальше вести себя так же и пообещал прийти сразу, как только удастся выкроить свободный часик.

— Подполковник Герасимов опять тебя грузит? — с сочувствием спросила дочь — ей было известно о такой особенности моего досточтимого шефа.

— Да, солнце, — признался я. — Даже в субботу и воскресенье!

Наталия Константиновна стояла в коридоре. Мы отошли к окну, и я спросил, точно ли, что Катюхе будет сделана операция.

— Еще не совсем, — покачала она головой. — Для начала нужно провести полное обследование, сделать компьютерную томографию, а у нас как назло томограф опять сломался… Придется немного подождать…

Она говорила это извиняющимся тоном, словно в поломке томографа была лично ее вина, и это тоже удивило меня. Несмотря на неопытность этой девушки, я подумал, что Катюхе повезло, что именно она помогает лечащему врачу: Наталия Константиновна явно была доброй и не успела утратить сочувствия к своим пациентам. Даже жаль, если эта девушка очерствеет со временем…

«А ты сам не очерствел со временем на своей работе? — спросил вдруг меня внутренний голос. — Или переживаешь каждое горе как свое собственное?»

И вынужден был признать, что, несмотря на то что отношусь к пострадавшим с сочувствием и пониманием, все же воспринимаю чужую беду уже не так остро, как в первые годы службы в милиции. За это время мне довелось повидать и раскрыть немало преступлений, в том числе и убийств. И понял, что невозможно абсолютно каждую боль пропускать через себя. Иначе можно сойти с ума. Вспомнил, что и раньше думал о том, что моя профессия в этом смысле сродни профессии врача. Теперь я почувствовал это особенно отчетливо.

Вспомнил я и о сегодняшней моей визитерше, Надежде Алексеевне Скоробогатовой, у которой пропал муж. Сочувствовал ли я ей? Несомненно. Хотел ли, чтобы ее муж нашелся? Безусловно. Но потерял бы сон, если бы узнал, что его нет в живых? Вряд ли… Пожалел бы по-человечески, конечно, постарался бы утешить, как мог, но и все на этом.

— Но вы не волнуйтесь! — продолжала тем временем Наталия Константиновна. — Катюше очень повезло! Операцию берется делать лично заведующая отделением, Маргарита Федоровна! Это очень опытный хирург, поверьте! А может быть, обойдется и без операции!

— А вы считаете, как было бы лучше? — неожиданно спросил я — почему-то интуитивно чувствовал, что эта женщина не станет мне врать.

Ее серые глаза слегка расширились, она покачала головой и медленно проговорила:

— Не знаю…

— То есть существует опасность неблагополучного исхода? — прямо спросил я.

— Такая опасность существует всегда. Но если провести полное обследование, хорошо сделать операцию и потом правильно вести ребенка весь реабилитационный период, все будет хорошо! — твердо сказала она, серьезно глядя мне в глаза.

— Что ж, вы меня обнадежили, — улыбнулся я. — Спасибо!

И, попрощавшись, направился к выходу. Приехав домой, я сразу почувствовал, как проголодался за день. Толком пообедать мне так и не удалось, только возвращаясь из «Диониса» я перехватил бутерброд с сыром, которым со мной не очень охотно поделился эксперт Михаил Черновицкий.

Едва я налил в кастрюлю воды и поставил на плиту, чтобы сварить себе пельмени, как зазвонил сотовый. Звонила Ольга.

— Ты все-таки навестил дочь. Что ж, лучше поздно, чем никогда, — начала она без приветствия. Но хоть и без наездов, и на том спасибо.

— Угу, — неопределенно пробурчал я, бросая в кастрюлю щепотку соли. — Это все, что ты хотела мне сказать?

— Нет, не все! — в голосе Ольги зазвучали деловые нотки. — Ты в курсе, что Катю будут оперировать?

— Еще неизвестно, будут ли, — уточнил я.

— Будут! — категорично сказала Ольга. — Вопрос уже решен.

— Откуда такая уверенность? Я сегодня разговаривал с лечащим врачом, и она сказала, что…

— Ты всегда разговариваешь не с теми людьми, с кем нужно! — перебила меня Ольга. — У тебя совершенно не развита практичность и деловая логика!

— Увы, — констатировал я.

— В общем, я беседовала с заведующей, — подчеркнула Ольга. — Она лично берется делать операцию. Но, как ты понимаешь, не безвозмездно…

— Что? — последнее замечание Ольги было для меня новостью. — А, ну да, операция же плановая, значит, нужно оплатить… Но ведь это же не слишком крупная сумма? Тысяч десять, как я понимаю?

Ответом мне послужил саркастический смех жены.

— Ты не устаешь меня удивлять! Какие десять тысяч? Пятьдесят!

— Что? — удивился я, механически запуская в кипяток пельмени.

— Пятьдесят! — повторила Ольга. — И это не считая услуг анестезиолога.

Тут я уже отреагировал более эмоционально:

— А почему анестезиологу? Наркоз же должен входить в общую стоимость и оплачиваться в кассу, как я понимаю?

— Слушай, Синицын, ты как будто вчера родился, честное слово! — с издевкой прозвучал Ольгин голос. — Я вообще не понимаю — как ты с таким мировоззрением в полиции-то работаешь? Эти деньги пойдут не в кассу, а лично врачам! Лично, понимаешь?

Разумеется, я тут же все понял. Действительно, проклятое интеллигентское воспитание и образование и менталитет юриста сделали свое дело: я всегда в первую очередь думаю о том, что все должно быть по закону. И всем своим нутром ненавижу все эти обходные пути. Я категорически против всех этих конвертов и сований «благодарностей» в карман. И если символическую коробку конфет и бутылку коньяка, подаренные ПОСЛЕ того, как дело сделано, еще приемлю, то от подобного откровенного вымогательства меня просто наизнанку выворачивает.

Разумеется, я родился не вчера. И прекрасно помню, что родился в России, где подобные вещи — обычное явление. Конечно, я наслышан о том, что в медицине процветают поборы, да и не только в медицине. В системе образования, к примеру. Почему-то у нас привыкли считать, что врачи и учителя — самые низкооплачиваемые профессии. Однако при этом не учитывается, что есть люди, которые получают и того меньше. Воспитатели, к примеру, или уборщицы. Библиотекари, музейные работники… Да вся бюджетная сфера! И не только бюджетники. Я как-то разговаривал с девушкой, проходившей свидетельницей по делу об ограблении, так вот она работает кассиром в магазине. И зарплата ее составляет восемь тысяч рублей в месяц. Для нашего региона это совсем немного.

А разве труд представителей других профессий менее важен? Однако врачи и учителя почему-то решили для себя, что раз они такие бедные-несчастные и о них государство не заботится, то они имеют полное право заботиться о себе сами. Просто, по сути, вымогая деньги из пациентов и учеников. А разве кому-то придет в голову дать взятку библиотекарю, уборщице или какому-нибудь корректору, работающему в рядовой газете?

Конечно, все это было мне известно, просто не приходило в голову, что это когда-нибудь коснется меня лично. Или моих близких. Но теперь вот коснулось.

Ольга, выслушав мои эмоциональные доводы, отреагировала в своем стиле:

— Ой, Синицын, замолчи со своими бреднями! Как с луны свалился, ей-богу! О дочери нужно думать, а не о светлом будущем России! Тебе вообще переквалифицироваться надо из ментов в священники! Будешь в церкви свои проповеди толкать!

— Короче! — Я уже начал злиться. — Ты что от меня хочешь? Пятьдесят тысяч я тебе все равно не дам! И не потому, что мне негде их взять! И уж тем более не потому, что мне наплевать на собственную дочь, как тебе хочется думать! А просто я категорически — слышишь? — категорически против того, чтобы потакать коррупции!

— Иного я от тебя и не ждала, — с каким-то удовлетворением констатировала Ольга, и я невольно насторожился — чего она все-таки хочет? — Что ж, могу тебя обрадовать: тебе ничего не придется платить. Все расходы берем на себя мы с Эдиком. Он куда более ответственный человек, чем ты!

Я снова заставил себя сдержаться. За время разлуки с Ольгой я уже научился абстрагироваться от ее язвительных, зачастую низких и откровенно глупых упреков и подколов. С удивлением я стал обнаруживать, что они мне уже довольно безразличны. Не слишком понятно, правда, чего она так бесится? Ведь я никогда не обижал ее. Откуда такая злоба и ненависть? Явно необоснованные…

Но хорошее знание психологии подсказывало мне ответ: Ольга злилась не на меня. Все это недовольство проистекало из ее нынешней жизни. Видимо, она была не такой сладкой и гладкой, как хотелось бы. И по собственным наблюдениям, и по словам Катюхи я знал, что превозносимый ею до небес Эдик вовсе не трепетно относится к моей жене… А она все же за годы жизни со мной привыкла к иному обращению. И осознание того, что Ольга в душе несчастна, помогало мне не злиться на нее в ответ, а просто жалеть.

— Послушай, Оля… — я заговорил серьезно, игнорируя Ольгину желчь. — Я понимаю, что тебе нравится меня унижать, но сейчас я хочу поговорить с тобой как с матерью Кати. Ты вообще уверена, что эта операция необходима? Ведь еще даже обследование не закончено! Вопрос-то серьезный, ты не можешь этого не понимать!

Ольга думала недолго. Но то, что она сказала, заставило меня забыть обо всех тонкостях психологии и этических экивоках.

— Я все решила! — произнесла она. — И хочу тебе сказать вот что. Мы оплачиваем операцию Кати и постреабилитационный период. Тебя эти проблемы не коснутся вообще. Но ты после этого напишешь официальный отказ от дочери. Думаю, что это будет справедливо.

Я не поверил своим ушам. Слава богу, что разговор происходил по телефону, и Ольги не было рядом, иначе я просто, скорее всего, не совладал бы с собой.

— Что ты сказала? — не узнавая собственного голоса, произнес я каким-то свистящим шепотом, непроизвольно сжимая трубку.

Видимо, Ольга почувствовала, что задела меня сильнее, чем рассчитывала. Я редко выхожу из себя, но если уж такое случается, то тому, кто довел меня до такого состояния, не позавидуешь. Ольга это знала, посему моментально сменила пластинку и быстренько произнесла:

— Ну, мы еще обсудим это, я тебе перезвоню.

После чего отключила связь. Я еще несколько секунд сжимал трубку в руке, после чего с размаху шарахнул ею о стену. Телефон жалобно пискнул, отлетела крышка, на пол посыпались аккумулятор и сим-карта… Я присел на стул, пытаясь унять дрожь в руках. Потом взял с подоконника пачку сигарет и закурил. Вообще, я курю лишь в крайних случаях, но сейчас настал как раз такой момент.

После нескольких затяжек я почувствовал, что постепенно прихожу в норму. Поднялся, собрал рассыпавшиеся детали, аккуратно вернул их на место в трубку. Проверил — работает. Потом перевел взгляд на плиту и выключил. Доставая расплывшиеся, переваренные пельмени, ощущал, как в висках стучат маленькие молоточки. Сильнее оскорбить Ольга меня не могла…

И уже поздно ночью, засыпая на своем диване, я и сквозь дремоту слышал ее жестокие слова, произнесенные холодным, абсолютно чужим голосом…

* * *

Выехав по трассе за десять километров от города, машина повернула направо в густую дубраву. Прошелеств шинами, она вскоре подъехала к берегу красивого озера и уперлась в высокие металлические ворота. Через несколько секунд ворота, повинуясь воле охранника, сидевшего в будке, распахнулись. Охраннику отлично был знаком номер подъехавшего джипа, на переднем сиденье которого сидел Виктор Иннокентьевич Новожилов.

За воротами расположилось несколько коттеджей, а еще чуть дальше стояло причудливое двухэтажное здание с выступом в виде ротонды. Это и была база отдыха «Лагуна», которую уже несколько лет как облюбовали городские чиновники. Сюда приезжали отдохнуть, отвлечься от суетных городских дел, здесь проводились серьезные переговоры и решались различные вопросы. Территория была закрытой, и никто из посторонних сюда не мог попасть в принципе.

И Виктор Иннокентьевич Новожилов, и министр здравоохранения были здесь довольно частыми гостями. Конечно, эти два человека были птицами разного полета, но все же прямое отношение обоих к медицине обеспечивало им совместные интересы, которые они и обсуждали преимущественно в «Лагуне», не боясь быть подслушанными.

Виктор Иннокентьевич выбрался из машины, машинально ширкнул ладонью по брючинам, слегка помявшимся за время пути, и, чуть нахмурившись, поднял голову. Погода к вечеру испортилась, от утреннего солнца не осталось и следа. Напротив, подул ветер и даже начал накрапывать дождь. Настроение Новожилова невольно снова стало падать. В самом деле, бывали и более подходящие деньки для отдыха в «Лагуне». Однако он отдавал себе отчет, что Андрейченко позвал его сюда сегодня не столько для отдыха, сколько для разговора о делах. О каких, он пока еще не знал.

Автомобиля Андрейченко Новожилов не заметил, следовательно, министр еще не подъехал.

Виктор Иннокентьевич прошел в холл, кивнул знакомой администраторше и направился по коридору направо. Именно там располагался номер, который был закреплен за ним. Едва успев присесть в кресло и закурить, Новожилов услышал, как зазвонил сотовый. Включив связь, Виктор Иннокентьевич услышал голос Андрейченко, который без обиняков заявил:

— Так, ну ты давай не рассиживайся, а подходи ко мне. Я в бассейне.

«Черт бы его побрал! — с раздражением сминая окурок в пепельнице, подумал Новожилов. — Вездесущее око у него, что ли?»

Стало понятно, что Андрейченко уже давно на базе. А то, что Новожилов не увидел его машины… Да мало ли что! Новая машина у министра, к примеру. Запросто может быть. Он вообще частенько их меняет.

Виктор Иннокентьевич вышел из номера, прошествовал в конец здания по коридору, где был устроен небольшой бассейн, вкупе с озером призванный оправдывать романтичное название базы отдыха.

Роман Валентинович Андрейченко, достаточно крупный мужчина лет пятидесяти пяти, лениво плавал в бассейне в одиночестве, шумно фыркая при этом. Заметив вошедшего Новожилова, министр подплыл к поручням и медленно, даже степенно, стал подниматься по лесенке, протягивая главврачу мокрую руку для приветствия. Другой рукой Андрейченко указал на угол помещения, где стоял столик с вазой, в которой аппетитно лежали виноград, апельсины, груши, а также стояли закупоренная бутылка коньяка и две рюмки.

Андрейченко первым сел на стул, набросил на себя полотенце и, отдуваясь, кивком показал Новожилову, что именно ему нужно разлить этот коньяк. Виктор Иннокентьевич откупорил бутылку, разлил коньяк по рюмкам, Андрейченко поднял свою и со словами: «Ну, давай за здоровье!» — опрокинул ее. Новожилов последовал его примеру. Андрейченко отщипнул от виноградной кисти несколько ягод и отправил их в рот. Не став растягивать, он сам наполнил рюмки повторно, и они с Новожиловым выпили по второй.

— Хороший коньяк, — развалившись в кресле, прокомментировал министр здравоохранения. — Кстати, как здоровьичко-то, а?

— Вы уже спрашивали, Роман Валентинович.

— Ну, по телефону-то всего не скажешь, — заметил Андрейченко.

В это время к их столику подошла девушка в короткой форме, украшенной белым передничком, и поставила огромное блюдо, на котором лежали шампуры с горячими кусками мяса, перемежающегося с колечками лука и кружками помидоров.

Министр небрежно кивнул девушке, та мило улыбнулась и спросила, не нужно ли еще что-нибудь.

— Нет, можешь идти! — махнул рукой Андрейченко, и девушка, чуть присев в произвольном книксене, удалилась.

— Ты закусывай, Виктор Иннокентьевич! — первым беря с блюда шампур и откусывая большой кусок мяса, предложил Андрейченко.

Виктор Иннокентьевич не стал заставлять себя уговаривать и последовал его примеру. Шашлык был просто отменным, мясо таяло во рту, и несколько минут за столиком царило лишь мерное чавканье.

— Да по-всякому бывает, — со вздохом поведал Новожилов, наевшись и возвращаясь к прерванному разговору, при этом отмечая про себя, что Андрейченко хоть и вызвал его в спешном порядке, однако о деле почему-то говорить не спешит. Заходит издалека. Он ни секунды не сомневался, что министру глубоко безразлично состояние его здоровья. — Сердечко порой пошаливает… Нервы, сами понимаете. Работа такая.

— Ну, тебе на работу грех жаловаться! У тебя, как говорится, помощь всегда под рукой! — хохотнул Андрейченко. — Чуть сердце прихватило — сразу в кардиологию, ЭКГ сделали, результат, не отходя от кассы! Чуть перебрал на банкете, наутро печень пошаливает — в гастроэнтерологию! Системку поставили, кровушку прочистили — снова как огурец!

— Да я и не жалуюсь, — пошел на попятную Новожилов. — Я своей работой доволен…

Внутренне он, однако, насторожился, поскольку мелькнула нехорошая мысль, что Андрейченко собирается сместить его с хлебной должности главного врача больницы. Вроде бы не за что, но тут вопрос в другом. На его место желающие всегда найдутся… Но с другой стороны, для этого не нужно было приглашать его в «Лагуну» и разводить долгие церемонии. Сняли бы в два счета, проведя какую-нибудь внеплановую проверку. Придраться всегда можно, стоит только захотеть. Но вообще-то министр здравоохранения и главврач Пятой Городской больницы Новожилов всегда находили общий язык.

— Но позаботиться о здоровье никогда не мешает! — назидательно продолжал министр, подняв указательный палец. — На воды, к примеру, съездить, или на Красное море…

— Для поездки на Красное море деньги нужны, — притворно вздохнул Новожилов, начиная понимать, к чему клонит Андрейченко.

— Ну, не прибедняйся! — засмеявшись, махнул он рукой и спросил как бы между прочим: — У тебя внук, кажется, в Англии учится?

— Учится, — подтвердил Новожилов и уточнил: — В Лондоне.

— Тоже небось средства требуются, — с пониманием констатировал министр. — Да и тебе с супругой лишние деньги никогда не помешают. Возраст, опять же, учитывать надо! Вот не так давно появились современные омолаживающие процедуры, о-очень эффективные! Их, правда, пока только в израильских да германских клиниках применяют, до нас пока еще не дошло. Но и туда съездить можно.

И вопросительно посмотрел на Новожилова, словно ожидая его реакции.

— Съездить можно, — осторожно заметил тот, ничего пока не добавляя.

— Я вот в прошлом году в Таиланд ездил, спину лечить, — снова наполняя рюмки и прихлебывая коньяк, разглагольствовал Андрейченко. — Такой, знаешь, там массаж делают — честное слово, лет на десять себя моложе почувствовал! Вот как они этому учатся — ума не приложу! Сопливые совсем девчонки, а что вытворяют! Наши же и медучилище, и институт заканчивают — а такого эффекта все равно нет! Сколько ни пробовал в местных клиниках — все равно не то! Никакого сравнения!

— Ну, это вы зря на наших, — вступился за коллег Новожилов. — И у нас хорошие специалисты есть!

— Может, и есть, — не стал спорить Андрейченко. — Но я все равно лечиться предпочитаю за границей. Да и ты тоже, а? — лукаво подмигнул он Новожилову. — Кто в прошлом году в Италию ездил?

— Я просто отдыхать ездил, — непонятно почему принялся оправдываться Виктор Иннокентьевич. — Во время отпуска.

«Все знает!» — с неприязнью подумал он про Андрейченко.

— А чего ты всполошился-то? — продолжал улыбаться министр. — Съездил — и молодец! Здоровье высшего медицинского персонала для нас важно! Давай-ка еще за здоровье!

Бутылка коньяка стремительно пустела, однако Андрейченко не высказывал никаких признаков опьянения. Глаза его словно насквозь видели собеседника. Он вообще пил помногу и почти не пьянел. Сказывалась общая крепость организма плюс хорошая, сытная закуска.

— Здоровье, Виктор Иннокентьевич, важно не только наше с тобой, — заговорил он, пережевывая виноград. — А еще и населения нашей области!

Новожилов кивнул, чувствуя, что министр наконец-то переходит к сути беседы.

— Ты все жаловался на недостаточную техническую оснащенность, — полувопросительно произнес Андрейченко. — Так вот, могу тебя обрадовать. Больнице твоей средства выделены для закупки оборудования. В частности, нового томографа.

— Это было бы очень кстати! — подхватил Новожилов, вспомнивший только сегодня утром произошедший разговор с Маргаритой.

— Приобретешь, значит, томограф… — продолжал Андрейченко, думая о своем, — в фирме «Евротехника». Слышал про такую?

— Нет, — признался Новожилов.

— Ну и не важно! — махнул тот рукой. — Фирма хорошая, надежная. Это я тебе говорю!

— Сколько? — поднял брови Новожилов, уже понимая, о чем речь.

— Сто! — небрежно бросил Андрейченко таким тоном, словно речь шла о ста рублях.

На самом деле, приобретая томограф в фирме, названной министром, Виктору Иннокентьевичу предстояло выложить сто миллионов рублей, выделенных из бюджета. В реальности такой аппарат стоил миллионов тридцать. Остальная сумма распределялась неравномерно между участниками сделки. Львиная доля шла самому министру и его заместителю. Свой процент, разумеется, получала и фирма, у которой этот томограф приобретался. Ну, и миллион-другой приходился на долю главного врача. Привычная схема, хорошо знакомая Новожилову.

Подобные сделки происходили далеко не первый раз, и все были довольны. Система откатов в последние годы очень хорошо себя зарекомендовала в определенных кругах. А почему бы не потратить сто миллионов, если они все равно выделяются из бюджета? Сейчас, слава богу, больницы стали финансироваться очень хорошо. Почему бы и не откусить кусочек от этого пирога?

— Когда? — кратко уточнил Новожилов.

— Завтра переведут деньги, а послезавтра можешь покупать.

— Сколько мне? — открыто спросил главный врач.

— Полтора, — бросил Андрейченко еще более небрежно.

«Скряга! — подумал Новожилов. — Сам-то не меньше тридцатника в карман положишь!»

О таких деньгах Виктору Иннокентьевичу оставалось только мечтать.

Однако и полтора миллиона получить было совсем недурно, и Андрейченко по глазам понял, что главврач согласен. Собственно, иного варианта и быть не могло.

— Значит, договорились? — поднял брови Андрейченко и взял рюмку. — Ну, давай тогда за успех!

Выпили еще, и Новожилов отметил, что Андрейченко все-таки расслабился. То ли от выпитого, то ли оттого, что устный договор был благополучно заключен, или от всего вместе. Теперь это уже был не строгий министр здравоохранения, а просто пожилой человек Роман Валентинович, по-приятельски беседующий со своим старым знакомым.

— А я вот, знаешь, в этом году хочу в Швейцарию податься, — принялся делиться планами Андрейченко.

— Подлечиться или просто отдохнуть?

— И то и другое. Профилактику хочу пройти в одной из клиник, ну а в остальное время отдохнуть.

— Что ж, хороший выбор, — одобрил Новожилов. — Швейцарские клиники одни из лучших в мире. К тому же Альпы, горный чистый воздух — красота! Очень рекомендую!

— Слушай, Виктор Иннокентьевич! — Андрейченко вдруг доверительно склонился к нему. — А ты насчет омоложения что-нибудь посоветовать можешь? Ну, там лицо подтянуть, живот…

— Да много сейчас всяких методов! — пожал плечами Новожилов.

— Мне вот термаж с пластикой рекомендовали, — продолжал откровенничать после коньяка министр. — Говорят, эффект такой, будто лет десять сбрасываешь!

— Это штука неоднозначная, — покачал головой Новожилов. — После термажа с пластикой спайки образуются, это я как хирург говорю.

— А что лучше-то, что? — продолжал допытываться Андрейченко.

— Ну, много чего есть. Очень популярен ботокс. Если посерьезнее — лазерная биоревитализация, к примеру, — стал перечислять Новожилов.

— А это что за зверь такой? — подозрительно скосился на него Андрейченко.

Новожилов незаметно усмехнулся. Он знал, что у Андрейченко нет медицинского образования, что он закончил экономический факультет, но в настоящее время необязательно быть профессиональным врачом, чтобы возглавлять Министерство здравоохранения.

— Безоперационный метод, — слегка снисходительно пояснил он, чувствуя хотя бы в этом вопросе свое превосходство над министром. — Процедура проводится на лазерном аппарате.

— Не больно? — с опаской уточнил Андрейченко.

— Абсолютно! — успокоил его Новожилов. — Если нужно, я контакты дам, где люди проверенные.

— Это хорошо, — согласно кивнул министр.

— А зачем тебе это надо? — полюбопытствовал Новожилов.

Они с Андрейченко всегда, когда заканчивали обсуждать дела и погружались в полудружеские сплетни, переходили на «ты».

— Да у меня, понимаешь, жена молодая, двадцать восемь лет. Приходится соответствовать! — признался Андрейченко.

Новожилов про себя посочувствовал ему. Вот никогда он не понимал, что за радость жениться на женщине, которая по возрасту тебе в дочери годится. Его Альбине, например, уже под сорок! А у Андрейченко сын примерно того же возраста, что и новоявленная супруга. С прежней, кстати, он развелся около трех лет назад, как только занял должность министра здравоохранения области. Видимо, старая жена сразу перестала «соответствовать» его новому статусу.

А молодая жена, как правило, капризна и требовательна. К тому же ежу понятно, что выходит она за престарелого, по ее меркам, мужчину, не от большой и горячей любви к нему. Вот и приходится «молодому» мужу ужом вертеться, дабы соответствовать ее запросам! А все равно юность-то уже не вернешь! Хоть все лицо себе изрежь и тело искромсай, все равно не будешь выглядеть на двадцать, когда тебе под шестьдесят! Да и здоровье свое берет. И становятся такие мужчины заложниками собственной глупости. То подтяжки им приходится делать, то препараты для увеличения мужской силы принимать… А это тоже все сказки, Виктор Иннокентьевич как врач отлично об этом осведомлен! Без виагры потом уже вообще ни на что способен не будешь, да и она со временем действовать перестанет.

— Слушай, а форму лица изменить можно? — загоревшись и идя дальше, спросил Андрейченко.

— А отбеливание ануса не хочешь в придачу? — осмелев после выпитого, хмыкнул Новожилов.

— А это что еще такое? — вытаращил на него глаза Андрейченко. — Шутишь, что ли?

— Почему шучу? — удивился главврач. — На полном серьезе говорю! В Москве в последнее время на пике популярности!

— Это какие же дураки на такое идут? — искренне заинтересовался министр.

«Такие же, как ты!» — подумал Новожилов, но вслух сказал:

— Ну, звезды телеэкрана, например. Ведущие там, певцы, артисты… Метросексуалы так называемые, для которых их внешность — самый главный показатель успешности.

— С жиру бесятся! — с презрением пробормотал Андрейченко. — Не знают, куда деньги тратить!

— Ну, когда есть, почему бы не потратить! — заметил Новожилов.

Андрейченко некоторое время посидел в задумчивости, потом хлопнул Новожилова по плечу и сказал, поднимаясь и потягиваясь:

— Ладно, Виктор Иннокентьевич! Пойдем ополоснемся, что ли?

И грузной походкой зашагал к бассейну. Через несколько секунд его крупное тело плюхнулось в воду, подняв фонтан брызг.

Глава четвертая

В воскресенье утром я, как и было велено подполковником Герасимовым, явился в Управление внутренних дел. То есть на свое рабочее место. Планерка, по счастью, не состоялась, потому что подполковник просто не появился в восемь часов в Управлении. Не могу сказать, что отделение сильно расстроилось от такого поворота событий. До девяти все еще нервно поглядывали на часы, когда же время перевалило за половину десятого, сотрудники сразу как-то успокоились, расслабились и разошлись по своим делам.

Я тоже отправился в свой кабинет и принялся перелистывать папку с делом Скоробогатова. Папка пока что была совсем тоненькой, в ней лежало лишь заявление от Надежды Алексеевны, а также показания Голубицына и Арцыхевич. Листая дело, я думал о том, почему подполковник Герасимов назвал его важным и, главное, интересным? Может, ему просто потенциальная вдова понравилась?

От такой мысли я даже хмыкнул, представив, какой парой были бы подполковник Герасимов и Надежда Алексеевна Скоробогатова. Насколько мне известно, подполковник был одинок — во всяком случае, жену его в Управлении никто никогда не видел. По слухам, жена бросила его по причине полной мужской несостоятельности, и над ним по этой причине частенько потешались опера нашего Управления. За глаза, разумеется. Не знаю, откуда у них были такие сведения, но особую активность в этом вопросе проявлял эксперт Михаил Черновицкий. И я, когда получал от подполковника особенно несправедливый нагоняй, втайне злорадствовал над бедой своего начальника.

А Надежда Алексеевна ему по возрасту вполне подходит. И вообще женщина видная… Ну, на определенный вкус, конечно. Я представил, как подполковник чинно ведет под ручку расфуфыренную Надежду Алексеевну, и нарисованная в голове картина показалась мне весьма комичной. Дальше я совсем разошелся и представил, как подполковник мучается, безуспешно пытаясь удовлетворить Надежду Алексеевну в постели.

Продолжая фантазировать, я невольно развеселился и громко рассмеялся. Потом заставил себя откинуть неуместные мысли и попытаться сосредоточиться на деле.

Почему все-таки Герасимов к нему прицепился? Скорее всего, просто потому, что сейчас у нас в отделении было относительное затишье — так, мелочовка всякая. И его паранойя по поводу выхода на работу в выходные дни тем более выглядела абсурдной.

Я лично ничего экстраординарного в деле Скоробогатова не видел. Пропал человек и пропал. Может быть, найдется. А может, и уже нашелся?

С тайной надеждой на такой исход я потянулся к телефонной трубке. Увы, Надежда Алексеевна сообщила, что муж по-прежнему не появился и что телефон его отключен. И что она уже не сомневается в том, что случилась беда…

Пробормотав успокаивающие слова и заверив, что мы работаем, я снова уткнулся в папку. Да, материалов негусто. То, что человека нет дома второй день, конечно, еще не исключает шансы на благополучное возвращение и не отрицает их начисто! И все же это обстоятельство заставляет призадуматься.

Самое сложное на данном этапе расследования заключалось в том, что я не имел представления, с чего вообще начинать поиски. Где искать этого Скоробогатова, если никто из опрошенных не дал никаких ориентиров? Ни друзей, у которых Георгий Анатольевич мог позволить себе заночевать, ни женщин — никаких зацепок! Ситуация еще больше осложнялась тем, что у меня было маловато материала — за вчерашний день я успел побеседовать лишь с женой пропавшего и коллегами.

Пожалуй, самым логичным было бы искать Игоря Кирилловича Астахова — того самого кандидата в депутаты, чью предвыборную кампанию согласился по-приятельски финансировать Скоробогатов. Ну, вряд ли только по-приятельски, скорее всего, там были дополнительные мотивы, доселе мне неизвестные.

Пробить данные на Астахова мне удалось довольно легко — по ФИО. В итоге я оказался обладателем его домашнего адреса и телефона. Позвонив по нему, я услышал от его жены, что Игорь Кириллович куда-то уехал по делам. На вопрос, когда вернется, женщина ответила, что не знает, и даже добавила, что беспокоится, потому что он вообще-то уже должен бы вернуться. Я не стал сообщать, что звоню из полиции, просто вежливо поблагодарил, сказав, что перезвоню позже.

Новость заставила меня призадуматься… Скоробогатов исчез, его приятель, кандидат в депутаты, тоже… Не связаны ли эти исчезновения между собой? А может, они вместе куда-то рванули?

И еще был некий толстяк, приезжавший ночью в офис Скоробогатова. И этот толстяк, скорее всего, был последним, кто видел Скоробогатова до его исчезновения. Да, видимо, с этого толстого человека и нужно начинать. Непонятно, правда, кто он и где его искать. Можно фоторобот попытаться составить по показаниям охранника. Но материалов опять же маловато!

«Вообще, мало сделал, Синицын, мало, на…!» — некстати вспомнилась мне вчерашняя фраза, брошенная на прощание подполковником Герасимовым.

Громкий рывок входной двери заставил меня вздрогнуть. Еще больше я стушевался, когда увидел, кто именно поступил с дверью моего кабинета столь бесцеремонно. Собственно, так обращаться с ней мог себе позволить только один человек — подполковник Сергей Александрович Герасимов.

Господи, и только представил себе этот голос, эти интонации, как вот он тут как тут! И главное, никто не ожидал столь внезапного появления!

Дверь была закрыта решительным, мощным движением. На лице подполковника — обычная суровость и чуть скривленные губы. Что всегда означает одно — «недовольство». Когда же вы довольны-то бываете, подполковник Герасимов, хотелось бы увидеть? Увы, наверное, не придется — жизнь слишком коротка.

— Синицын, у меня для тебя важное дело, на…

Знамо дело, без важных дел вы, товарищ подполковник, и по коридору лишнего метра не пройдете. Ну, что там у вас еще? Что я плохо работаю, я уже давно выучил, как аксиому, как таблицу умножения.

— Поедешь к Сыромятникову на дачу, на…

Тут все мои мысли улетучились.

— К кому? — осторожно поинтересовался я.

— К Сыромятникову Леониду Алексеевичу, — досадуя на мою непонятливость, нахмурил брови Герасимов. — Певец из нашего оперного. Лирический тенор, на…! В общем, он друг наш большой, давно уже так сложилось, и начальство приказало, на… В общем, строим ему дачу, отрядили туда самых бестолковых участковых и постовых. Кто проштрафился, ну, и все такое. Пойдешь командовать, на…

— А я-то тут при чем? — искренне удивился я. — Как бестолковый или как проштрафившийся?

— И то и другое, — недолго думая, отрезал Герасимов. — Командировка — на два дня!

И подполковник властным движением мясистого пальца подвел итог разговору. Вернее, конечно же, монологу, но… для подполковника этот жанр был более привычен, удобен и любим. Он, наверное, искренне полагал, что разговор равен монологу, причем соло в монологе этом должен исполнять он. Ну, или непосредственное начальство, когда все меняется местами, и Герасимову приходится слушать, краснеть и говорить «есть!»

— Понял?

— Понял, товарищ подполковник.

— Все! — Герасимов уже открыл дверь, шагнул в коридор, но я окликнул его, причем с удовлетворением отметив про себя, что обычно это доводится делать самому подполковнику:

— Сергей Александрович!

Герасимов запнулся и повернулся ко мне с недовольным видом:

— Ну что еще?

— А как же дело Скоробогатова?

Извилина на начальственном лбу напряглась, и подполковник прервал свое решительное движение.

— А он не нашелся, на..? — поинтересовался он.

— Пока нет, — разочаровал я его, не став добавлять, что вдобавок куда-то подевался еще и Астахов.

На дальнейшие раздумья у подполковника ушло меньше секунды, после чего он выдал:

— Значит, вернешься от Сыромятникова — продолжишь поиски! Ты что с утра делал?

— Работал, — развел я руками.

— Плохо работал! — не задумываясь, ответил Герасимов и скрылся за дверью, с треском захлопнув ее за собой.

* * *

…Два дня, проведенные мной на строительстве дачи певца Сыромятникова, убедили меня в том, что годы, помноженные на вздорный характер, иногда могут давать удивительный в плане комизма и драматизма результат. Это как посмотреть. Я не завидовал тем людям, которые общаются с Сыромятниковым тесно, ибо это занятие не для слабонервных. А вот если денька два, то это можно было еще рассматривать как комическое шоу.

Судите сами — когда я с группой других проштрафившихся полицейских прибыл на дачу, Сыромятников встретил нас лучезарной улыбкой, хорошо знакомой жителям города по большому плакату, висевшему на фронтоне оперного театра. Он был бодр и излучал энергию.

— Прибыли, значит… Хорошо, — констатировал он, оглядев каждого из нас взглядом, которым обычно глава государства всматривается в лица солдат почетного караула, встречающего его в аэропорту. — Вам сказали, что сегодня белить будем?

— Да, — простодушно сказал я.

— А где же у вас баночки? — лицо Сыромятникова неожиданно из лучезарного превратилось в очень озабоченное.

— Какие баночки? — все так же простодушно продолжал я.

Сыромятников занервничал. Он посмотрел на меня взглядом, который теперь уже выражал полное разочарование, заходил по прихожей и заговорил:

— Но ведь вы же профессионалы, должны знать, что для побелки обязательно нужны баночки, баночки для побелки!

— Леонид Алексеевич, а что, у вас разве нет банок? — удивленно подал голос старший лейтенант Точилин, которого после случая с пропущенным звонком подполковник Герасимов посылал направо и налево…

— Как это нет, как это нет? — вспылил Сыромятников. — Но дело-то совершенно не в этом, не в этом дело! Если вы профессионалы, то должны, должны были принести баночки с собой! Как же можно не понимать таких элементарных вещей? А насадку принесли? — круто повернулся он в мою сторону.

Мне нечего было ответить, и Сыромятников опустил голову, сокрушенно покачал ею, выдержал паузу и сказал:

— Ладно! Тогда… Строительством вот сегодня займемся. Там вот во дворе у меня сложены кирпичи, старые… От гаража.

Тенор вроде снова подобрел и заговорил со мной даже как-то ласково. Он взял меня под руку и подвел к большой груде старых кирпичей, покрытых толстым слоем старого раствора.

— Их что, убрать, что ли, отсюда нужно? — снова спросил я.

Сыромятников посмотрел на меня уже как на полного идиота, резко выдернул ладонь и всплеснул руками.

— Как убрать? — Лицо его выражало чуть ли не ужас. — Да вы что, это же хорошие кирпичи, очень хорошие, их нужно оббить и потом баню строить!

Мы с Точилиным озадаченно переглянулись, и старший лейтенант даже повертел пальцем у виска. Слава богу, солист оперного театра этого не заметил, а то дело, пожалуй, могло кончиться для моего коллеги увольнением из органов.

— Я уже даже не знаю, как вам объяснять! — разводил руками Сыромятников, вышагивая вокруг нас крупными шагами. — Начальство ваше мне сказало, что пришлет самых смекалистых, а тут…

— Да вы не волнуйтесь, — поспешил смягчить я ситуацию, подмигнув Точилину, чтобы больше не встревал. — Мы все сделаем. Объясните только конкретнее…

Леонид Алексеевич более-менее успокоился и принялся объяснять, чем отбивать раствор и куда складывать обновленные кирпичи. С минуту он наблюдал за тем, как мы ковыряемся с этим заданием, потом, удовлетворившись увиденным, сел в машину и уехал. До вечера он не появлялся, и мы чувствовали себя свободнее, периодически потешаясь над старым скупердяем. Я-то быстро отложил нудное занятие — как-никак, у меня подчиненные есть. Но сидеть без дела тоже не хотелось, и я принялся помогать.

Потом позвонил Сыромятников и дал следующее распоряжение. Нам надлежало оклеить обоями зеленого цвета завершенную комнату, которую первоначально предполагалось белить. Несколько раз он повторил, чтобы мы брали зеленые обои, обязательно зеленые, после чего подробно объяснил, где они лежат. Я ответил, что все понял, и мы с Точилиным отправились в сарай. Там находилось несколько рулонов. Мы отобрали зеленые и пошли в комнату. Оклеивание мы провели быстро — все-таки это дело нехитрое.

— Ну, — растягиваясь на полу с сигаретой в руках, довольно заявил Точилин, поглядывая на часы. — Слава богу, день прошел. Тенор этот скоро должен приехать, хоть теперь, надеюсь, будет доволен — все точно сделали!

Я поддакнул, хотя сожалел, что провозиться пришлось так долго: к Катюхе в больницу я уже точно не успевал, и даже удостоверение не поможет. Пока мы доберемся до города, будет уже далеко за десять.

Надеждам Точилина, увы, не суждено было сбыться. Когда к воротам дачи подкатил на своем автомобиле Леонид Алексеевич и прошел в дом, он впал в совершеннейшую истерику. Сначала он смотрел на оклеенную комнату молча, открывая и закрывая рот, словно хотел взять нужную ноту, но у него неожиданно пропал голос. При этом он тыкал пальцем в стены.

— Что это? — наконец вымолвил он.

— Как что, Леонид Алексеевич? — благодушно улыбнулся Точилин. — Обои, как вы просили, зеленые.

— Как, как зеленые, когда я просил голубые?! — вскричал Сыромятников. — Я же вам русским языком сказал, что голубые!

— Зеленые, Леонид Алексеевич, — возразил я, так как лично разговаривал с ним по телефону.

— Ну как же зеленые, когда голубые! Вы что, хотите сказать, что я не помню, что говорю? У меня и на бумажке записано, что голубые!

Он начал хлопать себя по карманам и в конце концов достал смятый клочок бумаги и заглянул в него. Я успел взглянуть на нее мельком, потому что Леонид Алексеевич, сообразив, в чем дело, быстро свернул ее, но этих мгновений оказалось достаточно, чтобы прочитать два слова, — «зеленые обои». Сыромятников нахмурился и суетливо пробормотал:

— Это не та бумажка, потерял, наверное, ту! Но я точно помню! Ладно, оклеили, и оклеили. Ну, все, внимательнее будьте в следующий раз.

— Так на сегодня все, Леонид Алексеевич? — чувствуя облегчение, спросил я.

— Все, все. Завтра жду в восемь утра, не опаздывайте. Завтра красить будете.

— А краску приносить? — осторожно спросил я, уже наученный горьким опытом.

— Не надо краску, я сам вас завтра за ней пошлю и все точно объясню, где купить и какую. Все, до свидания.

Приехал я домой поздно и сразу завалился спать. Звонить Скоробогатовой и интересоваться ее пропавшим мужем у меня уже не было сил. К тому же подполковник Герасимов подрядил меня к Сыромятникову на два дня, следовательно, завтра я тоже не смогу заниматься поисками бизнесмена-водочника. А может быть, к моему возвращению к прямым обязанностям блудный муж и сам отыщется. Сколько угодно было таких случаев.

Катюхе же я не решился звонить, потому как думал, что она уже спит. К тому же сегодня было воскресенье, и вряд ли в этот день починили их томограф. Да и вообще, обследование — дело не одного дня, так что завтра оперировать мою дочь точно не будут. А дальше разберемся…

* * *

«Ну, и где же этот магазин «Строитель»?» — думал я, шагая по улице и вертя головой.

Как объяснял мне наш лирический тенор, мне нужно пройти от остановки направо, потом налево, потом за домами повернуть к гаражам, выйти на соседнюю улицу и там увидеть указатель, а дальше уже ориентироваться по нему. Гаражи я уже прошел и вроде вышел на соседнюю улицу, но вот указателя пока не заметил.

Черт бы побрал этого скрягу! Хозяйственный магазин на Сенном рынке вполне обеспечен той самой краской, которая так нужна Сыромятникову. Но нет же! Проблема экономии десяти рублей для нашей оперной звезды очень актуальна. А так как сам он за краской не поедет, вот и послал, естественно, меня, добавив, что это очень удобно, поскольку у меня бесплатный проезд в общественном транспорте. Удобно! Ему-то, конечно, удобно… Слава богу, что завтра заканчиваются мои штрафные работы на Леонида Алексеевича, и не придется мне больше видеть его вечно хмурое и озабоченное подсчетами расходов на строительство дачи лицо. Ему, по идее, радоваться надо, ведь рабочая сила в нашем лице ему досталась бесплатно. Правда, Леонид Алексеевич с самым серьезным видом заверил нас, что отблагодарит каждого лично от себя ценным подарком. Что ж, и на том спасибо. Но вот терпеть его скряжничество мне не хотелось ни за какие подарки.

Но где же все-таки этот указатель? Я остановился и повертел головой. Вроде бы все верно, улица Старорусская — именно ее и упоминал в своих пространных объяснениях Сыромятников. Однако объяснял он так, что мне никак не удавалось обнаружить искомый магазин.

Отчаявшись, я все-таки обратился к одному из прохожих, который, в отличие от оперной звезды, очень просто и доходчиво объяснил мне, где находится магазин. Искренне поблагодарив его, я отправился в указанном направлении и уже через пять минут приобрел три банки краски… дешевле, чем это можно было сделать на Сенном рынке. После этого я вновь отправился на остановку, после чего битый час трясся в старом «пазике», который и отвез меня на дачу к лирическому тенору, думая, что старый скопидом наверняка уже там лопается от злости, досадуя на мое долгое отсутствие. Ну и пусть понервничает, в конце концов, я к нему не нанимался. Да и вообще, завтра расстанусь с ним, надеюсь, навсегда.

Честно признаюсь — это было далеко не лучшее воскресенье в моей жизни. Ситуация усугублялась еще и тем, что на сей раз Сыромятников лично присутствовал на даче и, по мнению как моему, так и остальных, только мешал. Он абсолютно во все совал свой нос, постоянно делал какие-то лишенные логики замечания и был всем недоволен. В этом смысле он составлял великолепный тандем подполковнику Герасимову. Освободился я еще позже, чем вчера, и радовала меня только одна мысль — что больше мне не придется исполнять для Сыромятникова роль бесправного раба.

На следующее утро я, несмотря на пасмурность за окном, поднялся в бодром настроении. Оно в первую очередь было обусловлено тем, что мне не нужно сегодня тащиться на мрачную и унылую стройку, которая должна была завершиться возведением дачи господина Сыромятникова. И сама вытянутая, озабоченная проблемами затрат физиономия лирического тенора больше не будет передо мной маячить. Хватит, поработали, у меня ведь и свои дела есть. Подполковник Герасимов, он ведь что? К Сыромятникову езжай, а потом будет предъявлять — что нового сделал по делу Скоробогатова? И можно до хрипоты доказывать, что работал на строительстве дачи по его же распоряжению — бесполезно! Подполковнику ничего не докажешь, все равно будешь виноват.

В Управление я ехал с тайным желанием получить новость о том, что Скоробогатов нашелся. В этом случае мне не нужно было бы готовить отчет для Герасимова. Я специально не звонил Надежде Алексеевне, оттягивая момент. Однако сделать это все-таки пришлось, и Скоробогатова каким-то механическим голосом ответила, что Георгия Анатольевича нет ни дома, ни на работе, что он не появлялся и не звонил… Я поскорее разъединился, пока Надежда Алексеевна не забросала меня вопросами, что конкретно делается в направлении поисков ее супруга, а также не набросилась с обвинениями в халатном исполнении своих профессиональных обязанностей.

Планерка началась неожиданно. Я еще перед ее началом успел переговорить с подполковником Герасимовым и сообщил ему об окончании работ у Сыромятникова, а также о том, что Скоробогатов по-прежнему не найден. Однако подполковник лишь нахмурился и проследовал дальше, не обратив особого на меня внимания.

А начал он ее с не относящихся ко мне дел. Дал выволочку двоим операм, затем объявил, что на «стройку века» к Сыромятникову пошлет теперь начальником Точилина на целую неделю, после чего тяжело посмотрел на меня. И от этого взгляда я не ждал ничего хорошего.

— Так вот, Синицын… — Подполковник пристукнул папкой по столу. — Не знаешь, что у тебя в отделении творится?

Я никак не мог понять, чем вызвана такая реакция, и спросил:

— А в чем дело-то?

— В чем дело? — грозно надвинулся на меня Герасимов и обвел взглядом всех присутствующих. — Дело в том, что пока ты прохлаждаешься, твоего Скоробогатова нашли!

— Где? — невольно вырвалось у меня. Я настолько был ошарашен этой новостью, что даже не возразил, что, вообще-то, не прохлаждался эти два дня, а выполнял указание самого подполковника.

— Сказал бы я тебе — где! — прорычал Герасимов. — Да воспитание не позволяет!

Я проглотил слюну и повторил уже тверже:

— Где нашли?

— За городом, на… — ответил Герасимов. — У обочины дороги! Мертвым, — уточнил он. — В общем, подробности узнаешь из материалов и у экспертов.

— Подождите. — Я все еще не понимал. — А почему вообще решили, что это Скоробогатов? Его что, опознали?

Подполковник посмотрел на меня как на умственно отсталого.

— Потому что у него, Синицын, документы при себе были, ясно? Водительские права и паспорт! Сознательные граждане всегда с собой документы носят… — И подполковник тем временем продолжал вещать: — Так что теперь тебе, Синицын, не исчезновение раскрывать, а у-бий-ство! Ясно?

— Не совсем, — признался я. — Почему именно убийство? А не несчастный случай, к примеру?

— Ты еще на самоубийство понадейся! — хохотнул Герасимов, видимо, считая эту реплику удачной шуткой. — Я сказал — все подробности у экспертов! Тогда сам поймешь! Короче, Синицын, докладывай, что успел наработать и какие у тебя дальнейшие соображения! — потребовал подполковник и сложил руки на груди, приготовившись слушать.

— Я собирался разрабатывать версию с человеком по фамилии Астахов, — начал я, быстро воспроизводя в памяти то, чем занимался до отправления на штрафные работы к Сыромятникову.

— Ты его два дня разрабатывал! — не удержался и тут же перебил меня Герасимов — он вообще плохо умел слушать.

— Я же не виноват, что он куда-то запропастился! — попытался защититься я и быстро перешел к следующему моменту, пока Герасимов не обвинил меня в исчезновении кандидата в депутаты. — И есть еще толстый незнакомец, который приезжал в офис Скоробогатова, — продолжил я, стараясь игнорировать язвительность подполковника.

— И ты до сих пор не знаешь, кто он! — подытожил тот.

— Так никто же его не опознал! — сказал я в свое оправдание. — Откуда же я могу знать?

— Обязан был знать! Обязан, на…! Ты на то здесь и поставлен, чтобы все узнавать, ясно, на…?

Я не стал отвечать, а вместо этого внес конструктивное предложение:

— Надо бы позвонить и выяснить, не появился ли Астахов.

— Так звони, на…! — рявкнул Герасимов.

Я поспешно достал из кармана свой сотовый и набрал домашний номер кандидата в депутаты, который, по счастью, запомнил наизусть, так как он был легким. Номера сотового Астахова у меня не было, а спрашивать его у жены я не решился. Торопливо поздоровавшись, я спросил, можно ли мне услышать Игоря Кирилловича. Супруга сообщила, что, к сожалению, тот сейчас находится на работе и будет только вечером, но я был и этому рад, поскольку данная новость означала, что Астахов хотя бы жив-здоров, в чем я, признаться, уже начал сомневаться после того, как узнал о смерти Скоробогатова.

Это я и сообщил Герасимову. Тот нахмурился и сказал:

— Значит, вечером отправляйся к нему домой! А пока занимайся материалами об убийстве! Семье сообщи о трагедии! И пусть опознают его в нашем морге официально! Все, на…!

И с этими словами подполковник отпустил нас, после чего я направился искать Михаила Черновицкого.

— Синицын! — послышался сзади знакомый скрип, а затем резкий кашель, которые могли принадлежать только одному человеку. Так оно и оказалось — ко мне маршировал своей походкой старого солдата сам Михаил Степанович.

— Здорово, — протянул я ему руку, и Михаил пожал ее с каким-то сомнением. Так он делал всякий раз, словно боялся чем-то заразиться. И мне всегда было любопытно — это относится только ко мне или Черновицкий так здоровается абсолютно со всеми, как будто подозревает в чесотке?

Михаил явно был не в духе. Впрочем, это вообще было ему свойственно и даже в какой-то степени роднило с подполковником Герасимовым. По лицу Михаила я понял, что ничего хорошего он мне не сообщит. Так оно и случилось. Правда, в течение первой минуты разговора он выложил мне все свои проблемы, думая, видимо, что я в этот понедельник склонен к сопереживанию и состраданию. Проблемы Черновицкого заключались, однако, в основном в неполадках его автомобиля. Далее следовали напряги с женой, которая, по уверениям Михаила, была дурой. И наконец, венчала все нехватка денег.

— Привет, — проскрипел эксперт, протягивая мне какие-то бумаги. — Вот, для тебя подготовил. Это по делу Скоробогатова.

— Михаил, ты мне сразу скажи — там действительно убийство? — спросил я.

— Прочитаешь — поймешь, — ответил Черновицкий, ухмыльнувшись.

— Да ты что, с подполковником Герасимовым сговорился, что ли? — начал я злиться.

— Боюсь, с ним договориться о чем бы то ни было мне никогда не светит, — вздохнул Михаил. — А вообще, определять, убийство там или что — это твоя работа! Но от себя могу сказать — скорее всего, да. Во всяком случае, умер он явно не в том месте, где его нашли. А трупы сами ходить не умеют. Это я тебе уже как профессионал заявляю, — усмехнулся эксперт.

— Пошел ты, — отмахнулся я от него, взял бумаги и хотел уже пойти по своим делам, как Михаил остановил меня:

— Подожди, это еще не все!

Далее Черновицкий с потаенной радостью сообщил мне, что ничего нарыть в уликах в офисе «Дионис» ему не удалось — мол, не только у него все плохо, а теперь вот и Синицыну придется несладко без улик преступление раскрывать!

— Рюмки чистые. Только спиртное, — резюмировал он. — А разводы — это следы губной помады, скорее всего, этой Арцыхевич, бухгалтерши.

Я развел руками, не став обижаться на эту вредину, поскольку давно привык, и прошел в дежурку, где взял еще и материалы по обнаружению трупа Скоробогатова. После чего прошел в свой кабинет. На столе уже лежал фоторобот, составленный по показаниям Игоря Сергеева. Человек, который приходил к Скоробогатову той ночью, выглядел внушительно. Это был мордастый круглолицый мужик, облагороженный, правда, интеллигентной бородкой.

Я прочитал материалы. Согласно им, Скоробогатов скончался от черепно-мозговой травмы, полученной при падении. На теле его также были обнаружены множественные ссадины и кровоподтеки. Однозначного вывода, что его сбила машина, из заключения не следовало, но он напрашивался сам собой, судя по характеру травм. Кроме того, сообщалось, что одет Скоробогатов был в брюки и тонкую рубашку, что заставило меня насторожиться: в начале октября он должен был быть облачен как минимум в пиджак или ветровку. Я принял это к сведению и отложил материалы в сторону, побарабанил по столу пальцами. Что делать дальше? Ехать домой к Скоробогатовым и предъявлять фоторобот для опознания? А заодно и сообщать новость о смерти? Или для начала предъявить этот портрет коллегам Скоробогатова, то бишь Голубицыну и Арцыхевич?

Немного подумав, я все-таки остановился на бухгалтерше и заместителе Георгия Анатольевича.

* * *

Тарас Иконников мотал своим хвостиком из жидких светлых волос из стороны в сторону. Его вытянутое лицо с длинным прямым носом искажалось кривой ухмылкой, которая являлась признаком того, что он очень недоволен. Пиком недовольства стал тонкий истерический смех Тараса. Отсмеявшись, Иконников грохнул кулаком по столу и, качая головой, выдохнул с усмешкой:

— Вот сука! Кинул, а?

Затем Тарас вдруг моментально посерьезнел, брови его сжались в одну сплошную светлую линию, черты лица стали жесткими и решительными.

— Так! — Он проворно поднялся со стула и обратил немигающий взгляд на своего помощника, туповатого, похожего на обезьяну молодца с торчащим ежиком непослушных темных волос. — Ты сам пробовал это пойло?

— Пробовал, — невозмутимо пожал плечами подручный.

— Ну и?.. — рявкнул Тарас.

— Ну… Э-э-э…

Эти междометия свидетельствовали о том, что помощник не понимает сути дела.

— Э-э-э… Ме-э-э! — передразнил его Иконников, скорчив помощнику жуткую физиономию и обнажив ряды прокуренных зубов. — Жалобы на нас имеются нешуточные, понял? Ты сам-то не отравился после этой водяры? Поноса не было? Унитаз не пугал?

Он хлопнул ладонью помощника по животу. Тот, чуть нахмурив брови, рассеянно ответил:

— Вроде нет.

— Вроде говорят в народе! — назидательно изрек Иконников. — А тут коммерческая структура! Здесь надо отвечать четко, конкретно и ясно. Так, предложения есть у тебя?

После некоторого раздумья и пожимания плечами подручный несмело предложил:

— Может, это… типа, цену снизить?

— Снизить? — Тарас возмутился. — Да ты знаешь, по какой цене я ее покупал?! Как бодягу, что ли? Ха, снизить! Разбираться надо, понял? Разбираться. Короче, я звоню сейчас этому индюку надутому, Скоробогатову этому, забиваю стрелку, завтра выезжаем. Готовься. Понял?

— Да я всегда вроде… — криво усмехнулся обезьяноподобный и хлопнул себя по правому карману. — Извиняюсь… Не вроде, а всегда готов.

Иконников посмотрел помощнику прямо в глаза, потом удовлетворенно хмыкнул и сделал небрежный жест:

— Все. Свободен.

Помощник повернулся и вышел из кабинета. Иконников снова покачал головой, проводил его скептическим взглядом и, усмехнувшись в сторону, проговорил:

— Всегда готов! Ох, Кибальчиш, блин! Где б найти тот пароход, чтоб салют тебе протрубил?!

Заключением этого высокопарного выпада послужил грохот кулака о стол. После чего Тарас уронил свою светловолосую голову на руки и рассмеялся тихим смехом, выражающим бессильную ярость.

Однако спустя всего лишь несколько минут к нему вернулось ощущение реальности. Эмоциональный всплеск прошел. Иконников понял, что наскоком дела о кидалове не решаются. Во всяком случае, в той ситуации, в какой оказался он. Ведь все это так зыбко! Ну какие претензии он предъявит? На дворе не девяносто восьмой год, когда можно было творить все, что угодно! Поэтому надо сделать все тонко и технично. Но как?

— Вот ведь шельма, а! — почти по-чеховски выразился Иконников, сокрушенно покачал головой и картинно-небрежно кинул на стол пачку «Кэмела».

Недоучившийся студент театрального училища, куда его приняли потому, что у него были характерная внешность и манеры — этакого циничного, но обаятельного дуболома, на коих в театральном мире, куда шли все больше юноши изнеженные, ранимые и поэтичные, всегда был дефицит, Тарас Николаевич Иконников играл и в жизни. Он любил броскость, эффект. Но сейчас, в данной ситуации, не эпатаж, не игра на публику, а закулисная работа, мыслительная активность должна была дать результат.

Но нужные мысли все не шли. Какая-то сплошная ненужная сценическая эмоциональность — как бы поизощреннее наказать своего противника, чтобы он помучился, да еще сделать это в назидание, на публику. Но не то все это!

— Господи, мамма миа! Как же иногда реальность бывает невыносима, какая скука правит жизнью! — покачивая головой, говорил Иконников сам с собой. — И только на сцене или в кино можно позволить себе — в соответствии со сценарием, правда, но все же, — с блеском оторваться!

Иконников прошел к бару и вынул оттуда бутылку коньяка и рюмку. Приняв пятьдесят грамм, он продолжил размышления.

Да, разборки из-за левой водки… Тьфу, какая мелочь! Недостойно даже рассказов Чехова, не говоря про пьесы Шекспира. Да что там, это уровень киножурнала «Фитиль»!

Иконников сплюнул от отвращения к тому, чем он занимается и что намеревается совершить. Ему хотелось совсем не этой прозы коммерческих конфликтов, ему желалось поэзии интриг мадридского двора. Но где ж его взять, двор этот в начале третьего тысячелетия в средней полосе России на поле выяснения отношений потребителей и поставщиков алкогольной продукции? В арбитражном суде, может быть? Или в перестрелке боевых гоблинских бригад?

Первое для Иконникова было неприемлемо — его иск не был бы принят, потому что сделка была совершена незаконно, в обход официального порядка для ухода от налогов. А второе не подходило потому, что Иконников осознавал — время криминального разгула прошло.

А раньше было проще. Когда Иконников, поняв, что театральное училище вряд ли приведет его к материальному благополучию, вернулся в родной город и, мучимый безденежьем, пошел по кривой дорожке не очень законного обогащения, нравы были совсем другие. Тогда он шел по жизни при помощи своего старого приятеля, Игоря Брыкалова, абсолютно не склонного к театральности, но зато обладавшего наглостью и неуклонным стремлением к обогащению. А поскольку в то время самый короткий путь к нему заключался в том, чтобы заставить обладателя этого самого богатства поделиться с тобой, то Брыкалов выбрал именно его, рэкет. А Тараса взял себе в помощники.

Потом Игоря кокнули в одной из разборок, а Иконникова на время упрятали за решетку и пытались припаять срок. Но, к счастью, улик против него оказалось недостаточно, к тому же вмешались родственники. После этого Тарас затаился, почувствовав, что времена начали меняться. А потом ему повезло — его брат сумел продвинуться на административном поприще, заняв пост в местной администрации. Опираясь на его поддержку, Тарас и смог организовать свой бизнес. А потом ко всему прочему сумел еще и выгодно жениться. И вот уже Тарас Николаевич Иконников — бизнесмен, весьма уважаемый и довольно законопослушный — в разумных пределах, конечно! — человек в своем городе.

А хвостик у него остался как дань неформальной юности. Многие, встречая его на улице, могли бы составить себе неверный стереотип — вот идет какой-то представитель творческой профессии, или художник, или артист. То есть, опять же повинуясь тому же стереотипу, идет человек нуждающийся, безденежный и бесперспективный с точки зрения материального достатка. И многие удивлялись, узнавая, что этот «неформал» является владельцем сети магазинов, а в прошлом был одним из бойцов рэкетирской бригады.

Тупое следование стандартам было чуждо натуре Тараса. Ему всегда хотелось выйти за рамки системы, которая требовала соблюдения правил игры. Правда, он на примере своего приятеля Брыкалова знал, чем кончаются подобные кульбиты. Предупреждал же тогда показавшийся Иконникову смешным и даже ненормальным коммерсант Терентьев, на которого они наехали чрезмерно нагло и ободрали его чуть больше, чем липку. Этот седоватый прокуренный человек с усмешкой сказал тогда: «Не нарушайте системных законов, это плохо кончается». И точно! Результатом беспредела, учиненного Брыкаловым, стала его скорая смерть в разборке с конкурирующей организацией.

Тарас был жестким и порой даже жестоким человеком. Безусловно, его экстравагантность имела пределы, иначе он не стал бы, даже при поддержке своего родственника, довольно крупным бизнесменом. Но быть, как все, Иконников все равно не мог. Не хотел.

Глубина была несвойственна его натуре. Он любил показной шик и блеск. Этим и объяснялась заключенная Иконниковым сделка на поставку дорогой водки из другого города, в котором он некогда проучился два года в театральном училище и на славу погулял с девчонками. Ему просто хотелось выпендриться. И вот — результат. Дорогая водка оказалась разбавленным спиртом, со стороны потребителей посыпались жалобы.

— Черт меня дернул связаться с этим Скоробогатовым! — качал головой Иконников. — Ну зачем, зачем?

Он снова вспомнил мудрого седого Терентьева и подумал: «Нет счастья в жизни таким людям, как я, любящим полет мысли и нестандартные действия».

Собственно, убытки были не такими уж для него жестокими, но принцип! Принцип! Если так прощать всем и вся, это может привести черт знает куда! Но вот месть должна быть соответствующей. Ни в коем случае не рядовой. Иначе ее быстро раскроют. Это сделают такие, как этот самый Терентьев, будь он неладен со своей системой и ее законами!

Иконников нервно взял в руки мобильник. Набрав номер, он отрывистыми фразами бросил в трубку:

— Отбой. Никуда пока не едем. Обдумать надо. Пока отдыхай.

* * *

Арцыхевич и Голубицын пришли почти одновременно. Бухгалтерша явилась разнаряженной, как будто ее пригласили в президиум сидеть рядом с губернатором. Мажорная прическа, официальный костюм, кофточка. Ко всему прочему, она обильно намазалась косметикой. И израсходовала большое количество дезодоранта. Последнее было особенно неприятно, поскольку у меня на парфюмерию аллергия. Взяв, однако, себя в руки, я тут же пододвинул к ней фоторобот. Человека, изображенного там, Арцыхевич не узнала. Когда же услышала новость о том, что Георгий Анатольевич погиб, то повела себя крайне эмоционально, разве что не разрыдалась.

Ее компаньон повел себя более сдержанно, только еще больше нахмурился и задал несколько уточняющих вопросов, типа как погиб, где и когда. Затем Серафима Яковлевна повела себя совсем нетипично. Она неожиданно доверительно склонилась ко мне и, зыркнув почему-то по сторонам, нервно спросила:

— А можно мне с вами поговорить?

— А мы что делаем? — с добродушной улыбкой отреагировал я.

— Я имела в виду… — она замялась, — наедине…

— Пожалуйста, — пожал я плечами.

Признаться, я был несколько удивлен таким предложением и ломал голову, о чем же хочет наедине мне поведать главный бухгалтер «Диониса».

— Давайте выйдем в коридор, покурим, — глядя в пол, предложила она, косясь на сидевших рядом со мной Точилина и Коробова.

— Хорошо, — ответил я и пошел к выходу из кабинета.

В коридоре Серафима Яковлевна закурила длинную сигарету с ментолом и, часто выпуская дым в раскрытое окно, задумчиво нахмурила брови. Я терпеливо ждал.

— Вас как зовут? — неожиданно резко повернулась она ко мне.

— Андрей Владимирович, — слегка улыбнувшись, ответил я.

Арцыхевич кивнула и отрывисто заявила:

— Так вот, Андрей Владимирович… Я никогда не сказала бы вам ничего подобного, если бы Жора не погиб. Я так поняла из ваших слов, что вы подозреваете намеренное убийство?

— Мы пока лишь отрабатываем разные версии, — уклончиво ответил я.

— Угу, угу, — закивала бухгалтерша, затем, оглянувшись по сторонам, быстро добавила: — У Жоры была любовница… Может быть, вам заняться ее персоной? Для проверки, так сказать…

— Займемся, — невозмутимо ответил я. — Если вы сообщите мне ее координаты.

— Вот этого я вам сказать не могу… Просто не знаю, понимаете! — Арцыхевич нервничала все больше и больше.

— А откуда вам вообще известно о ее существовании? — спокойно продолжал я.

— Господи! — всплеснула руками Серафима Яковлевна и снисходительно посмотрела на меня. — Ну разве такие вещи могут долгое время оставаться в тайне?! Мы же работали вместе, я отвечаю на звонки… Я просто вынуждена это делать, понимаете? — Она с неким вызовом посмотрела на меня.

— Я понимаю, понимаю…

— Ну, так вот. Несколько раз ему звонила женщина. И Жора назначал ей встречу, в вечернее время. У нас очень тонкие стены, все хорошо слышно.

— Вы знаете хотя бы, как ее зовут? — осведомился я.

— Не знаю, не знаю! К сожалению, я больше ничего не знаю! — взорвалась Серафима Яковлевна, как будто я был в этом виноват. — Я и так стараюсь помочь следствию, как только могу. Тогда, в субботу, я не стала этого говорить, потому что не хотела, чтобы нас слышал Голубицын.

— Почему?

— Он может обвинить меня в том, что я сплетница. Хотя… и сам тоже нечист в этом плане, можете мне поверить.

— Ну, личные дела Голубицына меня пока что не интересуют, — отрезал я. — А насчет этой женщины… Вы ничего абсолютно о ней не знаете, кроме того, что она существует? И Георгий Анатольевич никогда с вами не делился?

— Что вы, что вы! О таких делах — со мной? — высоко подняла брови Серафима Яковлевна.

— А с Голубицыным?

— Вряд ли… — пожала плечами Арцыхевич. — Николай — человек, не располагающий к откровенности.

— А Скоробогатов вообще был человеком откровенным?

— Вообще-то… — Арцыхевич задумалась, потом решительно тряхнула копной своих черных кудрявых волос. — Нет! Он был довольно скрытным человеком. Не в том смысле, что пытался что-то скрыть, — вы меня понимаете, а просто, ну… — Она развела худыми руками. — Скорее закрытым. Да, вот это правильное слово! Он не любил распространяться на темы, которые, как он считал, касаются только его и не имеют отношения к работе. Что ж, весьма разумный подход, на мой взгляд.

— Понятно, — кивнул я. — Но все-таки вы с ним работали… Сколько, кстати, лет?

— Восемь! — тут же ответила Серафима Яковлевна.

— За это время можно узнать человека — его характер, привычки… Даже если он скрытен. Так что вы можете сказать о нем как о человеке?

Арцыхевич нервно затеребила кудрявую прядку, выбившуюся из-за уха. Она повращала черными глазами, потом закурила еще одну сигарету и со вздохом произнесла:

— Ну, Жора был умный очень. Этого уж не отнять, вы понимаете? А вообще — честный, порядочный, грамотно вел дела. Старался ни с кем не ссориться. Благодаря ему, собственно, наша фирма и процветает. Никогда никаких конфликтов, он так мастерски умел это улаживать, даже когда бандиты были везде. Ну, вы понимаете… Просто талант у него такой! Довольно молод — и такой умница!

— А что вы можете сказать о его жене?

Арцыхевич как-то презрительно скривилась.

— Да ничего. Я видела ее несколько раз, она не очень-то, честно говоря, мне понравилась…

— Почему? — улыбнулся я.

— Ну, она вся дерганая какая-то, сухая, черствая… Ну, вы понимаете, Андрей Владимирович. Одним словом, стерва типичная. Эгоистка. И вообще, очень стандартна, очень. Жоре по-хорошему другую женщину нужно, более интересную, а эта вся на виду. Ясно, что ее интересует — деньги, деньги, одни сплошные деньги! Ужасная женщина, таким вообще семью создавать нельзя!

Я усмехнулся про себя, поймав себя на мысли, что Серафима Яковлевна производит точно такое же впечатление, такой же «ужасной женщины», по крайней мере, внешне — дерганая, неравнодушная к деньгам, сухая и… стервозная.

— Значит, вы считаете, что это из-за нее нервничал Георгий Анатольевич? — задал я вопрос в лоб. — Или из-за любовницы?

— Жора нервничал? — удивилась Арцыхевич.

— Но вы же сами мне сказали при первой встрече.

— Ах, ну да! Вполне возможно, — кивнула Арцыхевич. — Но как вы понимаете, я не могу говорить наверняка, я не знаю! Просто я заметила, и все!

Собственно, ее наблюдения никак не проясняли для меня ситуации. И я задал Серафиме Яковлевне еще один важный вопрос.

— Скажите, а во что был одет Георгий Анатольевич в тот вечер?

Бухгалтерша посмотрела на меня с явным недоумением.

— В костюм! — пожала она острыми плечами.

— То есть он был в пиджаке? — уточнил я.

— Ну да, конечно! Он часто ходил именно в костюме!

Я отметил про себя, что в офисе «Диониса» никакого пиджака не обнаружилось — следовательно, Скоробогатов в нем и вышел из своей конторы.

Я поблагодарил Арцыхевич за информацию о любовнице и поспешил в кабинет, около которого в коридоре уже неподвижно сидел на стуле, как гранитная глыба, Голубицын.

От него я тоже ничего нового не услышал. Он сидел напротив меня в позе проглотившего аршин Будды и своим глухим басом односложно отвечал на мои вопросы. Фоторобот он встретил скептически, лишь слегка скривив рот.

— Не встречал, — коротко ответил он.

— Скажите, Николай Александрович, — откинулся я на стуле, поигрывая ручкой, — а что вам известно о личной жизни Георгия Анатольевича?

Голубицын нахмурился и неохотно заявил в ответ:

— А разве она у него отличается от семейной?

Я глубоко вздохнул и пояснил:

— Я к тому, не было ли у Георгия Анатольевича любовницы?

Голубицын совсем уже мрачно вздохнул и бросил на меня недружелюбный взгляд.

— По-моему, нет. А если даже и да, то это дело не мое! Да и не ваше, если уж на то пошло, — решился он на откровенный выпад в мой адрес.

— В других обстоятельствах — да, не мое и не ваше, — спокойно парировал я. — Но произошло убийство. И теперь все имеет значение. Разве я должен вам объяснять такие элементарные вещи?

Голубицын тяжело заворочался на стуле.

— Да нет… Это я к тому, — вытирая платком вспотевший лоб, сказал он, — чтобы вы Надежде таких вопросов не задавали. Она-то точно ничего не знает, а если что-то заподозрит, только хуже будет. Она нервная, и сердце у нее больное. Да и знать она ничего не может.

— Хорошо, я приму это к сведению, — согласился я, понимая, что жена и впрямь может ничего не знать про любовницу своего мужа…

На вопрос о пиджаке Голубицын также сказал, что Скоробогатов был в костюме весь вечер.

…После встречи с бухгалтершей и Голубицыным я поехал в налоговую инспекцию. Но разговор с инспектором, который вел фирму «Дионис», меня откровенно разочаровал. Никаких особых нарушений за фирмой не значилось, отношения с налоговой были нормальными, а наши областные власти вроде бы не имели на «дионисовцев» зуба. Следовательно, никаких оснований для наездов, связанных с коммерческой деятельностью, на Скоробогатова не было.

Пора было делать предварительную реконструкцию событий ночи с пятницы на субботу на основе имевшихся данных. Я ее и сделал. И выглядело это примерно так: в час пятьдесят Георгий Скоробогатов после разговора с неизвестным пока толстяком вышел из своего офиса в нетрезвом состоянии. Машины у него не было, потому что изначально он знал — будет пьянка, и за руль он сесть не сможет. Поэтому он отправился ловить машину на ближайшую улицу. И там попал под колеса некоего автомобиля, который пока что обнаружить не удалось. После чего его тело отвезли за город и выбросили на трассе в кусты, для чего-то сняв пиджак. Такая у меня выстроилась версия после просмотра материалов об обнаружении трупа и проверки заключений экспертизы.

Главная мысль, которая меня терзала, — был ли это непреднамеренный наезд или спланированное убийство, замаскированное под несчастный случай? Но уж как-то плохо замаскировано! Второй вариант возник в моей голове еще и в связи с тем, что Скоробогатов спонсировал кандидата в депутаты городской Думы. Это, конечно, птица не бог весть какого полета, но все же… Наверняка у него имелись конкуренты… Или нет? Черт, жаль, что я не столь хорошо разбираюсь в политике!

«А надо бы, Андрей Владимирович!» — прозвучал в моей голове насмешливый голос, очень похожий на голос друга детства, журналиста Влада Тропинина.

Итак, если все-таки придерживаться версии, что Скоробогатова убили, то нужно искать подозреваемых. Но никакой конкретной фигуры пока что не вырисовывалось. Если не считать некоего толстяка, которого видел охранник Сергеев, но знать не знали ни Голубицын, ни Арцыхевич. Его-то, пожалуй, и следовало искать в первую очередь.

А пока, похоже, предстояло выполнить не очень приятную миссию — сообщить семье Скоробогатова о том, что он погиб. Потому что это не оставляет сомнений и незачем тянуть эту волынку дальше. К тому же я хотел предъявить им фоторобот — вдруг семья опознает таинственного толстяка? А потом, кстати, не мешало бы наведаться к господину Астахову, который вечером, по логике, должен был быть дома.

Но сначала я поехал к Скоробогатовым домой. Приглашать Надежду Алексеевну в Управление, чтобы сообщить ей печальную новость в официальной обстановке, было бы неэтично…

Глава пятая

Дверь мне открыл молодой парень. У него было, что называется, смазливое лицо. Очень молодое, юное, почти что как у Леонардо Ди Каприо. Я тут же отметил про себя, что этот молодой человек наверняка пользуется успехом у девушек, особенно тех, кто склонен плакать над сентиментальными фильмами. Парень был одет в желтую тенниску и спортивные штаны. Лицо его было грустным. Именно грустным, не хмурым и не мрачным, как у многих представителей мужского пола. А грустным. Эдакий Рыцарь печального образа.

— Капитан Синицын, — представился я.

— Ярослав, — ответил в свою очередь парень в тенниске. — Проходите.

Голос у него был под стать образу — тихий, вкрадчивый тенор. Пройдя в комнату, я увидел Надежду Алексеевну, сидевшую за столом и о чем-то тихо разговаривавшую с приземистой, кругленькой женщиной средних лет. У женщины было довольно симпатичное, не потерявшее привлекательности, лицо.

— Ой господи! — вздохнула она, увидев меня в дверном проеме.

— Мама, из полиции пришли, — прозвучал женский голос из глубины комнаты.

Надежда Алексеевна сразу повернулась ко мне, а я увидел еще одного человека, находившегося в комнате. В углу, за журнальным столиком в кресле сидела высокая девушка с довольно милым, как мне показалось, лицом. Приглядевшись внимательней, я отметил, что оно все-таки излишне круглое. Прямо как у пышущей здоровьем доярки… Впечатление это, однако, смазывалось модернистскими ярко-рыжими волосами на голове, а сигарета в руках довершала эту причудливую смесь. Присмотревшись внимательнее, я отметил также, что девушка уже довольно зрелая — на вид ей было явно не меньше тридцати.

Хозяйка квартиры, заметив меня, как-то обреченно кивнула в ответ, а ее невысокая собеседница тут же вскочила и засуетилась в поисках стула, где бы я смог присесть.

— Вот сюда садитесь, пожалуйста, — сказала она, пододвигая ко мне стул. — Я Таисия Анатольевна, сестра Жоры.

— Надежда Алексеевна, я принес вам печальную новость, — заговорил я, стараясь не смотреть Скоробогатовой в лицо. — Я терпеть не могу сообщать подобные новости и каждый раз чувствую себя последней сволочью, как будто в этом есть моя вина.

Губы Скоробогатовой задрожали, она нервно дернулась и закрыла лицо руками. Я ожидал истерики, однако женщина быстро взяла себя в руки и тихо, со вздохом выдавила:

— Ну что ж, это для меня уже не неожиданность. Я уже все поняла еще в субботу вечером.

— Подождите, но как это все случилось? — робко вступила Таисия Анатольевна.

— Следствие пришло к однозначному выводу, что Георгия Анатольевича сбила машина, — сказал я, не уточняя, намеренно его сбили или нет — я еще и сам этого не знал.

— Господи, господи! — выдохнула Таисия Анатольевна. — Да как же это случиться-то могло? Он всегда такой осторожный был!

Я вынул из папки свой доклад Герасимову и зачитал основные его положения, касавшиеся фактуры трагических событий субботней октябрьской ночи. Я несколько раз останавливал свой взор на людях, находившихся в комнате. Ярослав стоял у косяка и нервно кусал губы. Я заметил, что кулаки его сжимались, и несколько раз он пристукнул ими по двери.

Что же касается дочери, то она, казалось, очень равнодушно воспринимала все, что я говорил. Было такое впечатление, что она находится не здесь, а где-то далеко, в своих мыслях. Хотя лицо ее было серьезным и каким-то страдальческим.

— И теперь, — захлопывая папку, сказал я, — мне нужно побеседовать со всеми вами на предмет того, чем занимался Георгий Анатольевич незадолго до произошедшего, а также, наверное, о том, что он был за человек и что каждый из вас думает по поводу причин случившегося.

— Что ж, мы слушаем, — нервно сказала вдова Скоробогатова.

Я выдержал паузу.

— Я бы хотел поговорить с каждым наедине.

Надежда Алексеевна встрепенулась и подняла на меня глаза.

— А почему такие секреты? — спросила она.

— Это не секреты, просто так нужно для следствия, — пояснил я. — К тому же любые посторонние, кто бы они ни были, все равно отвлекают. Вставляют там разные реплики, свои комментарии. Мы же все люди нервные. Сбиваем порой ритм разговора…

— И с кем же вы хотите поговорить в первую очередь? — постукивая ногой, уточнила вдова.

— С вами. — Я посмотрел на ее дочь, которая, казалось, даже не слышала, о чем идет разговор.

На лице ее мелькала какая-то слабая улыбка, она рассеянно перебирала пальцами огненную прядку.

— Варвара! — резко и нетерпеливо окликнула ее мать. — С тобой поговорить хотят.

— Со мной? — Варвара обвела всех присутствующих безмятежным взглядом маленьких голубоватых глаз.

На меня она посмотрела, чуть прищурившись, с некоторой насмешкой. Потом как-то лениво поднялась, пожала плечами и, повернувшись к двери, бросила через плечо:

— Пойдемте в мою комнату…

— У тебя там убрано хотя бы? — сердито крикнула вдогонку мать, но Варвара только небрежно махнула рукой.

В ее комнате было не убрано. Обстановка свидетельствовала о том, что хозяйка комнаты намеренно пытается создать у себя атмосферу так называемого художественного беспорядка. Повсюду были разбросаны книги, в основном, видимо, модных альтернативных авторов — приглядевшись, я понял, что незнаком с подавляющим большинством писателей. А на столе и стенах присутствовали наброски картин, выполненные акварельными красками.

— Вы художница? — поинтересовался сразу я, кивая на картины.

— Я, вообще-то, дизайнер, но живописью слегка балуюсь, — ответила Варвара.

— А работаете по своей профессии?

— Не совсем… В рекламном агентстве. Правда, я временно взяла отпуск за свой счет, решила отдохнуть.

Я с завистью посмотрел на Варвару, которая может запросто себе такое позволить. Потом перевел снова взгляд на картины.

— Что ж, вполне занятно, — похвалил я произведения хозяйки комнаты.

Я это сделал вполне искренне. Несмотря на то что я не являюсь особым ценителем искусства, картины произвели на меня впечатление. Это была какая-то смесь из цветов, фрагментов человеческих фигур, всяких явлений природы, переплетенных между собой, и, что самое главное, очень эротично. Эротика присутствовала очень неожиданно. Такого я еще не видел. Например, соитие нефтяной вышки и парящего солнца. Или ноги футболиста и мяча. А баллистическая ракета в виде мужского достоинства, разрезавшая облако, олицетворяющее женское лоно, при улыбке наблюдавшего за процессом Солнца, у которого за спиной был традиционный набор стрел Амура, меня особенно шокировали.

Но… Было также видно, что художественность и нестандартность мышления хозяйки имеют другую, теневую сторону. Об этом красноречиво говорили неубранная постель и грязь по углам. Довершала картину немытая тарелка с остатками еды, поставленная прямо на стопку книг на столе.

Варвару, по-видимому, это нисколько не смущало. Она не предприняла никаких попыток навести порядок, уселась прямо на постель, закинула ногу на ногу и равнодушно спросила:

— Так о чем вы хотели поговорить?

Я поводил глазами, выискивая, куда бы примоститься самому. Варвара медленно повернула голову, потом нехотя сгребла со стула разбросанную на нем одежду, кивнув мне на освободившееся место.

— Вы были в доверительных отношениях с отцом?

— С отцом? — глаза Варвары расширились. — А при чем тут он?

Тут я уже удивился не на шутку.

— Вообще-то, как я сегодня сообщил, он погиб. Если вы слушали…

— Погиб не отец, а отчим, — поправила меня Варвара.

— Ах, вот оно что… — протянул я, впервые услышав этот нюанс. — А где же ваш настоящий отец?

— Он алкоголик, — абсолютно равнодушно ответила Варвара, продолжая смотреть на меня безмятежным взглядом. — И давным-давно живет отдельно от нас. Мы с ним вообще не поддерживаем никаких отношений.

— Ладно, это не меняет сути моего вопроса, — сказал я.

— У нас с отчимом в последнее время не было общих тем, — со вздохом сказала Варвара. — Он редко бывал дома, и мы практически не разговаривали. У меня тоже свои дела. Да и бываю я здесь не так часто.

— А где, если не секрет?

Варвара усмехнулась и, поглядев на меня как на полного дурака, объяснила:

— У меня есть молодой человек, с которым я встречаюсь не здесь. Кстати, если вас интересует, где я была в ту ночь, то именно у него. Вы же, наверное, всем будете задавать этот вопрос?

— Почему вы так решили?

— Но вы же считаете, что отчима убили, — пожала она плечами.

— Я пока так не считаю. Просто проверяю все версии, — ответил я.

— Его зовут Алексей Шагалов, он музыкант, — не дожидаясь моего вопроса, продолжала Варвара. — Как выражается моя мама, никчемный человек.

Улыбка Варвары стала презрительной.

— А почему она так считает? — полюбопытствовал я.

— Маменька считает, что главное в жизни — это умение зарабатывать деньги.

— А Алексей не умеет?

— Он просто не думает о таких вещах. Как, впрочем, и я.

— И почему же? — улыбнулся я. — Мне вот, например, почти все время приходится о них думать.

— Это плохо, — опустила кончики губ Варвара. — Есть много гораздо более интересных вещей.

— Вы так думаете потому, что они у вас есть. Вот и все. Вы пользуетесь тем, что создали для вас другие, — заметил я, намекая на хорошее благосостояние родителей собеседницы.

— А вам завидно? — неожиданно оживилась Варвара.

Я не стал отвечать и перевел разговор на другую тему:

— Хорошо, давайте оставим философию и вернемся к реальности. У вас есть какая-нибудь своя версия случившегося?

— Нет. — Варвара безразлично пожала плечами. — Хотя если углубляться в предположения, то это наверняка из-за этих самых денег. А уж с кем там их не поделил мой отчим, я не знаю. Мне это неинтересно.

— Вы к нему плохо относились?

— Совсем нет. Когда я была маленькая, он со мной часто играл. И вообще… Заботливый был. Мне даже казалось, что он ко мне относится лучше, чем к Ярославу, хотя это его родной сын. А потом я выросла, у меня появились другие интересы, а он коммерцией занялся, деньги, так сказать, зарабатывать… Вот и все, что я могу сказать. О делах его мне ничего не известно, но скорее всего из-за этого его и убили.

— Скажите, Варвара, а что это означает? — Я показал на висевшую на стене картину, являвшую собой полнейшую абстракцию.

— Да, это тоже мое, — слабо кивнула Варвара. — У меня была депрессия по поводу первой любви. Мой кавалер сбежал с другой. У нее, видите ли, были ноги сто десять сантиметров. А у меня, увы, только сто… Такая вот печальная история. У вас есть еще вопросы?

И она почти бесстыдно выставила мне на обозрение тот самый метр своих ног, которого было недостаточно для ее первой пассии. По крайней мере, девяносто сантиметров их я мог обозреть. Остальные десять сантиметров скрывали полы халата. И я про себя отметил, что скоробогатовская падчерица склонна к… как это по-умному называется, забыл… Влад Тропинин наверняка сейчас сразу бы подсказал. Словом, как бы выразились в народе, девка скорее всего была «слаба на передок».

— Пока нет, — отведя взор от нижних конечностей Варвары, ответил я. — Пригласите вашего брата, пожалуйста. Если, конечно, не возражаете, чтобы мы с ним беседовали в вашей комнате.

— Какая ерунда! — Варвара тут же встала и на ходу махнула рукой. — Сейчас позову.

Немного погодя явился Ярослав. Глаза у него были красные, а вид какой-то помятый. Очень тихим голосом он робко спросил:

— Можно?

— Да, конечно. — Я почувствовал себя невольно хозяином комнаты. — Садись.

Ярослав опустился на то место, где до него сидела его сестра. Сложил руки на коленях и шмыгнул носом. Вид у него был как у школьника, приготовившегося отвечать на вопросы домашнего задания. Я же решил, наоборот, сломать некоторую неловкость и официальность в нашем общении, настроившись на этакую свойскую волну.

— Ты сам-то что обо всем этом думаешь? — поковырявшись для проформы в бумагах и внезапно подняв на парня глаза, спросил я.

— А что? — Этот вопрос, казалось, поставил его в тупик. — Уроды какие-то… Сейчас полно таких… Права купят, скорость врубят и гоняют. Часто даже обдолбанные.

— Угу, угу, — покивал я, демонстрируя, что полностью согласен с Ярославом по поводу автомобилистов. — А с тобой как, отец делился своими проблемами? Разговаривал по-мужски или нет?

Ярослав неожиданно покраснел и опустил голову. Ответ стал для меня очевиден, но я дождался, когда Ярослав заговорит сам.

— Да нет, он как-то… Считал, что незачем… Да и на работе он все время.

— А ты все время в институте, — подхватил я.

— Ну да… Ну, не все время.

— А где? По дискотекам небось ходишь? Или по девчонкам? — улыбнулся я.

Ярослав почему-то совсем смутился и еще больше раскраснелся. Потом пробормотал что-то невнятное, пытаясь мне возразить.

— Есть девчонка-то у тебя? — отчаянно пытался я создать атмосферу доверительности, отважившись на то, чтобы подмигнуть этому, как его окрестил про себя, «тюте».

— Да вроде… так, чтобы постоянно… нет, — с паузами, смущаясь, как будто только вчера узнал о взаимоотношениях полов, ответил Скоробогатов-младший и добавил: — Я учусь, так что…

— Хорошо учишься? На красный диплом, наверное, пойдешь? — вовсю улыбался я.

— Не знаю…

Я терпел полнейшее фиаско по тому, чтобы разговорить его. Своим парнем я явно ему не казался. Хотя, возможно, это было последствием шока. И я сменил тактику.

— Так, давай к делу перейдем, — совершенно серьезно сказал я. — Когда ты последний раз видел отца?

— Я не помню, если честно… Но, по-моему, в четверг вечером.

— А в пятницу не видел?

— Так он как с утра ушел, так и… не пришел больше, — ответил Ярослав. — Я спал еще, потом в институт пошел… ко второй паре.

— Прогулял, значит? — не удержался и снова подмигнул я ему.

— Ну так, бывает… Там первой парой ерунда всякая, — махнул рукой он.

— Хорошо, убедил. Ну, а потом что делал?

— Когда потом? — не понял Ярослав.

— После института.

— Домой пошел.

— А потом что? Вечером что делал?

Ярослав замешкался, что-то вспоминая.

— А, ну да! Я в тот день с друзьями встречался вечером, и у одного из них ночевать остался.

— А чего делали-то, пьянствовали небось?

— Да так, пиво пили, — отмахнулся Ярослав. — В карты играли.

— На деньги? — строго спросил я.

— Да какие деньги! Так, на интерес…

— Ну ладно, — вздохнул я, устав от роли морализатора золотой молодежи. — Как зовут друга-то твоего?

— А что? — нахмурился тот.

— Работа у меня такая, Ярослав, все знать должен, — воззрился я на собеседника.

— Ну… Серега его зовут, Ковалев фамилия, — неохотно ответил парень.

— А живет он где? — спросил я, внутренне раздражаясь — как клещами вытягивать все приходится!

— На Соляной, дом 17, квартира 71.

— Жаль. Придется ехать, — резюмировал я.

— Куда ехать? — удивился Ярослав.

— К Сереге твоему. Алиби твое подтверждать.

— Да с какой стати? Да вы что? — Ярослав изменился в лице. — Вы меня подозреваете? Что я отца убил? Да нет, вы чего это? Шутите?

— Нет, не шучу, — абсолютно серьезно ответил я. — И алиби буду проверять у всех. Потому что дело серьезное, сам понимаешь. Это тебе не драки на дискотеках.

— Да я-то при чем?! — умоляюще прижал руки к груди сын Скоробогатова.

— Возможно, и ни при чем, — успокоил я его. — Но проверять будем. Работа такая, понимаешь. Я же тебя не учу, как менеджментом заниматься — ты и сам это должен хорошо знать, если занятия прогуливать не будешь. А пока можешь идти. И не волнуйся ты так, обычная проверка. И тетку свою мне позови…

Таисия Анатольевна Скоробогатова вошла в комнату и, присев на стул, вздохнула и произнесла, качая головой:

— Ох, господи, господи…

Я уже понял, что это ее привычная присказка, очень, кстати, гармонировавшая с ее внешним обликом. Оглядев собеседницу вблизи, я пришел к выводу, что передо мной типичная старая дева. Темные волосы сестры Скоробогатова были закручены в аккуратный пучок на затылке, выражение лица было несколько суровым и чопорным. Оно являло собой образец правильности и непоколебимой морали. Глаза у нее были подведены черным карандашом, на щеках багровели пятна румян, а губы накрашены темно-бордовой помадой. В общем, тетка была явно несовременной, и немодная, неэлегантная и недорогая одежда только дополняли этот облик. Эта маленькая крепышка сидела прямо передо мной на стуле, чинно сложив руки, и ждала от меня вопросов.

Ничего существенного она мне, однако, не сказала. По ее словам, с братом общалась редко и в последний раз видела его около месяца назад. Ничего о его делах ей известно не было, ни о каких любовницах она и понятия не имела и вообще считала своего брата примерным семьянином. Потратив на беседу с ней не более пяти минут, я приступил к завершающему этапу опроса. Оставалась Надежда Алексеевна. Именно она закрывала когорту близких родственников Георгия Анатольевича.

Надежда Алексеевна буквально влетела в комнату. На лице ее отражалась обида — оттого, видимо, что я оставил ее персону напоследок. Хотя она была вправе претендовать в этом смысле на первенство.

Оглядевшись и заметив бардак в комнате, она фыркнула и стала энергично распихивать вещи дочери в шкаф. Наспех застелив постель, она присела и несколько нервно сказала:

— Я вас слушаю.

Я начал очень банально:

— Скажите, вы сами что думаете по этому поводу?

Заметив ее недоуменный взгляд, я пояснил:

— Ну кто, на ваш взгляд, мог желать зла вашему мужу? Может быть, ему кто-то угрожал?

При этих словах Скоробогатова замялась.

— Нет, — растерянно пожала она плечами. — А вы считаете, что его все-таки… убили? Намеренно?

— Вообще-то вы сами намекали на это при нашей первой встрече, — напомнил я. — Упоминали некоего Астахова…

— Астахова, да… — Надежда Алексеевна все еще не могла отойти от растерянности. — Но я просто предполагала! Я вовсе не уверена, что он убил Жору! Просто он первый, кто пришел на ум!

— А есть и второй? — полюбопытствовал я.

— Господи, вы такие вопросы задаете!

— Работа такая, — пожал я плечами.

Надежда Алексеевна задумалась, потом сказала:

— Если это убийство, то думаю, что это могло быть связано с его новым проектом…

— Каким проектом? — живо заинтересовался я.

— Жора мне подробностей не рассказывал, — словно как-то извиняясь, пояснила Надежда Алексеевна. — Он только несколько раз говорил, что собирается расширяться, налаживать новое производство, что ли…

— Вот как? — отметил я. — А что же, Николай Александрович и Серафима Яковлевна не в курсе этого? Они мне ничего об этих планах не говорили.

— Боже мой, ну зачем бы он стал посвящать в свои планы заместителя и бухгалтершу! — воскликнула Скоробогатова. — Это касалось его самого и больше никого! Это вообще могло быть не связано с его предприятием.

— А с чем же это могло быть связано?

Надежда Алексеевна снова замялась.

— Понимаете, я не очень влезала в дела мужа, поэтому ничего вам определенного сказать не могу, — тихо сказала она, выдержав паузу. — Но… Я подозреваю, что именно из-за этих его новых дел с ним и случилось все это…

Глаза женщины увлажнились, она тяжело вздохнула и закрыла лицо руками. Я понимал ее состояние, но должен был сделать следующий ход.

— А вы не знаете вот этого человека? — громко спросил я, разворачивая перед Скоробогатовой фоторобот неизвестного толстяка.

Надежда Алексеевна тут же встрепенулась, быстро выхватила у меня листок и пристально всмотрелась.

— Похож на… Игоря, — чуть неуверенно сказала она.

— На какого Игоря?

— Астахова… Да, Астахова Игоря Кирилловича. Это тот самый человек, приятель Жоры, который выдвинул свою кандидатуру в Думу, и Жора помогал ему, спонсировал предвыборную кампанию! Помните, я вам говорила?

— Вот как? — обрадовался я.

Было о чем призадуматься. Это же надо, выходит, тот самый толстяк и Астахов — одно и то же лицо? Значит, именно Астахов был тем самым человеком, который последним видел живым Скоробогатова? А Скоробогатов, по слухам, ссужал ему деньги. Так-так…

— Скажите, Надежда Алексеевна, — с волнением в голосе проговорил я. — А этот Астахов — он, надо понимать, тоже человек богатый?

— Ну да, он бизнесмен, вообще-то. Я еще удивлялась — зачем Жора согласился ему помогать? Что, говорю, у нас деньги лишние, что ли? Пускай сам и достает на свою кампанию, раз такой умный!

Скоробогатова эмоционально махнула рукой, потом вдруг переменилась в лице и спросила:

— А… Откуда у вас взялся этот фоторобот? Вам что-то известно?

— Пока мы только отрабатываем разные варианты, — не стал распространяться я. — Кстати, этот новый проект вашего мужа мог быть связан с господином Астаховым?

Вдова пожала плечами и нахмурила брови. Она о чем-то сосредоточенно думала, потом дернулась и отрицательно замотала головой.

— Н-нет. Наверное, нет… Впрочем, не знаю. Это у Игоря нужно спрашивать. Я не знаю.

— Хорошо, — согласился я. — Обязательно спросим. Да, а вы сами, Надежда Алексеевна, где были в ту ночь, когда муж пропал?

— Дома, где же еще! Я же вам говорила! Я не спала до утра. А потом, когда Георгий и под утро не появился, в полицию позвонила. А потом пришла к вам, а там такое безобразие! Слушать даже не хотят! Спасибо вашему подполковнику, а то бы я до следующего утра там торчала. Потрясающая безответственность!

Я не отказал себе в удовольствии сообщить Надежде Алексеевне официальным тоном:

— Вы не волнуйтесь, виновники халатного отношения к своим обязанностям наказаны.

— Правда? — обрадованно подскочила она. — Что ж, это справедливо… Но… Подождите, откуда все-таки у вас это? — Надежда Алексеевна показала рукой на фоторобот человека, похожего на старого друга погибшего — Игоря Астахова. — Что, Игорь был где-то замечен? Неужели?

В этот момент в комнату заглянула Варвара, помахивая связкой ключей.

— Мама, я поехала, — ровным голосом сообщила она. — Желаю удачи, господин капитан, — улыбнулась она мне.

— Погоди-ка, — тут же поднялась Надежда Алексеевна и быстро подошла к дочери, забыв уже про вопросы, связанные с Астаховым. — Куда это ты собралась?

— К Алексею, — снисходительно глядя на мать, ответила та.

— Ты бы сначала в комнате убралась! — повысила и без того высокий голос мать.

— Мне и так хорошо, — пожала плечами Варвара.

— И что тебе у твоего Алексея делать? — не отступала мать.

— Тебе с подробностями рассказать? — усмехнулась Варвара, с легким вызовом посматривая на Надежду Алексеевну.

Та явно разозлилась, но не стала при мне продолжать перебранку, с силой толкнув дочь в коридор и выкрикнув:

— Иди отсюда, чтоб я тебя не видела! Нервы мне не жги!

— Мне, вообще-то, тоже пора, — быстренько засобирался я. — Варвара, давайте выйдем вместе, я вас могу проводить.

— А я вас могу подвезти, — возразила Варвара. — Я на машине.

— Я вот заберу у тебя машину-то! — гневно пообещала мать, но Варвара ее уже совершенно не слушала.

— Да, Надежда Алексеевна, вам придется проехать в морг, чтобы опознать тело вашего мужа.

— Господи! — воскликнула Таисия Анатольевна. — Так, может, это еще не Жора?

Я не стал это комментировать, просто сказал, куда следует приехать и спросить старшего лейтенанта Точилина, после чего попрощался с хозяйкой квартиры, церемонно раскланялся с Таисией Анатольевной и даже приложился к ее руке, чем заслужил безмерное ее уважение. Кинул взгляд на Ярослава, который, нахохлившись, сидел в углу, и вышел вслед за Варварой.

Машину — белую «Тойоту» — она вела уверенно и даже с неким лихачеством. Тем не менее, за дорогой следила зорко. При этом она еще и разговаривала со мной. Свой первый вопрос я посвятил отношениям ее матери и отчима.

— Вас интересует что — секс, психология? — деловито спросила она в ответ.

— Ну, я думаю, что в подробности сексуальной жизни родителей вы вряд ли посвящены, — улыбнулся я.

— Ну почему же, — ответила она. — Подробности я знаю довольно хорошо, поскольку самой сексуальной жизни-то и нет.

— Почему?

— Потому что маменька не любит этого занятия, — спокойно пояснила Варвара. — Она считает это неприятной обузой.

— Это она сама вам говорила? — удивился я.

— Ну что вы, маменька никогда не говорит со мной о таких вещах, — вздохнула Варвара. — Но я-то знаю. У нее это отражается и на лице, и в поведении. Этим, собственно, продиктован и ее невротизм. Этим объясняется и ее страстная забота о Ярославе. Как сказали бы психологи, она таким образом сублимирует нереализованную сексуальную энергию, перенося ее на любовь к сыну. Проявляются чрезмерная опека, настойчивый интерес ко всем его делам.

— По отношению к вам я ничего подобного не увидел, — осторожно заметил я.

— Естественно. — Варвара снова усмехнулась и пожала плечами. — Мама всегда нас разделяла: Ярослав хороший, а я — плохая. Тем более что мы от разных отцов. Собственно, постоянная война со мной — это тоже одно из ее основных занятий, тоже энергетический выброс.

Я вдруг понял, что наконец-то нашел объект для одного из важных для меня вопросов. Именно Варе, похоже, и следовало его задать.

— Слушайте, а как же на это реагировал Георгий Анатольевич? Он ведь был в довольно молодом возрасте…

— Да, ему было пятьдесят четыре, — кивнула Варвара.

— И как же он обходился? Так ведь и любовницу можно завести! — воскликнул я.

— А она у него наверняка была. И даже, возможно, не одна, — спокойно подтвердила Варвара.

— А вы знаете кого-то конкретно? — насторожился я, вспомнив о словах бухгалтерши Серафимы Яковлевны.

— Нет, откуда? Меня бы он знакомить с ними не стал. Но это же понятно и естественно — как ему еще поступать?

Я был разочарован. Казалось, что никто из окружавших Скоробогатова людей не знал эту таинственную женщину, которая по всем объективным показателям должна была быть. Или Серафима Яковлевна ее все-таки придумала? Но зачем? А может быть, это и есть сама Серафима Яковлевна? Интересное предположение… Нужно будет хорошенько его обдумать…

— Вот вы, товарищ капитан, сколько можете обходиться без секса? — неожиданно в лоб спросила Варвара.

Я, честно признаться, смутился, хотя, вообще-то, не считал себя особо застенчивым. И невольно задумался.

— Держу пари, что не больше двух дней, — уверенно ответила за меня падчерица Скоробогатова.

Я невольно усмехнулся. С тех пор как от меня ушла Ольга, у меня ни разу не было секса. А с того момента прошло уже полгода… Осознав это, я вдруг пришел в состояние беспокойства.

«М-да, капитан Синицын! Что-то вы совсем себя запустили! — с укором произнес внутренний голос. — Ну, нельзя же так, в самом деле!»

Ну отчего же нельзя? — попытался я возразить сам себе. Кстати, еще год назад я бы ответил, что нельзя. Но тогда у меня все было по-другому. Тогда у меня была семья, здоровая дочь и любимая жена. И пусть Ольга не совсем подходила мне в постели — слишком сухая и схематичная, она больше внимания уделяла технике, чем эмоциям, — я все-таки любил ее и не придавал особого значения этим разногласиям. Но потом Ольга ушла, а я… А мне просто некем было ее заменить. От обиды и горя я спасался работой, приходил домой порой за полночь и сразу же падал в постель с единственной мыслью — спать! А завтра с раннего утра все сначала. Мне совершенно не хотелось секса с какой-то другой женщиной. Может быть, в душе я надеялся, что Ольга все-таки вернется ко мне? И поэтому подсознательно отсекал другие возможные варианты?

В своих размышлениях о развалившейся семейной и личной жизни я что-то закопался глубоко и серьезно, на время позабыв, что нахожусь в машине с девушкой, которую считал важным свидетелем по делу о гибели Скоробогатова. А Варвара тем временем продолжала изливать вслух собственные размышления:

— И я вас понимаю. А моя мать — нет! Она может обходиться без этого годами. Так что… Сами понимаете. А что, вы подозреваете, что во всем этом замешана женщина? — нахмурилась она.

— Не исключено, — ответил я.

Варвара неопределенно пожала плечами. Я так и не понял, согласна она с моей версией или нет. Тем более что машина тем временем уже подъехала к больнице, куда я попросил Варю меня подвезти, и мне пора было выходить. Я поблагодарил Варвару и выбрался из ее комфортного автомобиля. Она же, махнув мне рукой, резко стартанула с места…

…А после посещения больницы я направился домой к господину Астахову, предварительно позвонив в Управление и выяснив у Точилина, что Надежда Алексеевна уверенно опознала в погибшем своего мужа. Она также подтвердила, что тот уходил в офис в костюме. Куда мог подеваться его пиджак, мне по-прежнему было непонятно.

Дома, кстати сказать, Астахова не оказалось, и это заставило меня насторожиться.

— Скажите, а когда вы в последний раз видели вашего мужа? — спросил я у его жены.

— Сегодня утром, — с недоумением отозвалась та. — А почему вы спрашиваете?

— Потому что у меня такая работа, — улыбнулся я, доставая свое удостоверение. Сейчас уже не было смысла скрывать, что я работаю в полиции: мои расспросы, во-первых, могли вызвать подозрения у этой женщины, а во-вторых, теперь, когда смерть Скоробогатова не вызывала сомнений, мне все равно пришлось бы обозначить себя.

— А что случилось? — В глазах женщины появился испуг.

— Ничего страшного. Во всяком случае, для вашего мужа, — постарался я ее успокоить. — Просто он является важным свидетелем по одному делу.

— По какому делу? — не отставала от меня женщина.

— Думаю, это вам он и сам расскажет, — не стал я посвящать ее в подробности. — Кстати, где его можно найти сейчас? Где находится его фирма?

— Из фирмы он уже уехал, так что я не знаю, где его найти! — не задумываясь, ответила жена Астахова.

— Но вы можете хотя бы позвонить ему на сотовый? Я бы договорился с ним о встрече…

— Не могу, у него отключен телефон, — быстро произнесла женщина. — Он всегда так делает, когда у него деловая встреча. Извините, мне сейчас очень некогда!

И она захлопнула передо мной дверь. Мне ничего не оставалось, как поехать в Управление и направиться к подполковнику Герасимову, чтобы описать ситуацию. Я уже решил по дороге, что вылавливать неуловимого Астахова можно до бесконечности, и, наверное, имеет смысл задержать его в официальном порядке. Но на это мне требовалось разрешение…

* * *

— Ну, Синицын! Ну, ты даешь, на…! — Подполковник Герасимов опять укоризненно качал головой, когда я доложил ему о своем намерении побеседовать с господином Астаховым в официальной обстановке нашего Управления. — Это тебе не бомжа на вокзале задержать. Кандидата в депутаты! Наверняка потом звонки посыплются, на…

— Но задержать-то мы его можем, Сергей Александрович?

— Можем, можем, — ворчливо пробурчал Герасимов. — Много чего можем. На бумаге, на… А он потом жалобами замучает, на…! Меня, между прочим! Надо будет выяснить, из чьей он команды. Если из губернаторской, то осторожнее надо, Синицын. Понял? Улики должны быть железные! — категорично отрезал подполковник.

— Но у нас нет железных улик, — напомнил я. — Только подозрение, основанное на том, что Скоробогатов погиб сразу после встречи с Астаховым. С которым они вместе вышли из офиса.

— Плохо работаете, на…! Искать нужно, на…! Ты, Синицын, вообще в школе милиции учился?

— Да, Сергей Александрович.

— Небось, за коньяк оценки получал? — покосился он на меня.

— Мне направление в юридический институт дали, — напомнил я. — И я его закончил.

Подполковник недоверчиво покосился на меня, словно слышал об этом факте впервые, затем сделал свой вывод:

— Ну, понятно. Взятку, небось, ректору сунул, на…

Потом он неожиданно смягчился и резко перевел тему:

— А что там с этой фирмой Скоробогатова? Как там ее, на…?

— «Дионис», — услужливо подсказал я.

— Да, «Дионис», на… Что там? С документами разобрался? Может, там долгов полно или… с конкурентами проблемы, на…?

— Налоговая говорит, там все чисто.

— А с конкурентами? — не отставал подполковник.

— Я сейчас другими вопросами занимаюсь, Сергей Александрович, — уклончиво ответил я. — А по версии конкурентов пока Точилин работает.

— Плохо работает! — рявкнул Герасимов и тяжело выдохнул.

Видимо, не зная, к кому еще придраться и на что еще поворчать, он сдвинул брови и выдал резюме:

— Ладно! Посылай опергруппу и хватай этого Астахова, на… Только, Синицын, — ос-то-рож-но! Все! Свободен.

Я быстренько собрал опергруппу и вместе с ней отправился по нужному адресу. И через час Игорь Кириллович Астахов уже входил в мой кабинет. Надо отметить, что все получилось легко и гладко, даже слишком. Мне даже и опергруппа особо не потребовалась, я бы и один вполне справился, поскольку Астахов, во-первых, оказался дома, во-вторых, при нашем появлении и просьбе проследовать в Управление нисколько не стал возражать и послушно прошел в полицейскую машину. Внешне я был доволен — на сей раз подполковнику Герасимову не к чему будет придраться.

Однако в глубине души меня терзали сомнения. Все казалось слишком уж просто, а подобные ситуации всегда меня настораживали. Слишком часто простота оказывалась мнимой и оборачивалась новыми, скрытыми поначалу проблемами.

Но пока я откинул эти мысли, целиком и полностью сосредоточившись на беседе с Астаховым, от которой, признаться, ждал многого…

Сейчас, в собственном кабинете, я воочию лицезрел того, кого до сего момента видел только на фотороботе. Надо сказать, что охранник Сергеев оказался на редкость точен в своем описании, и вживую Астахов не сильно отличался от своего компьютерного изображения.

Первое, Астахов был ужасно крупным. А точнее, просто толстым. Толстым было все — голубоглазое лицо, обрамленное рыжеватой бородкой, руки, ноги, крепкий, обтянутый джинсами зад… Но особенно выдающимся был живот. И даже не живот, а пузо. Этакий огромный арбуз.

Когда Астахов опустился на стул, синяя джинсовая рубашка его снизу растянулась, и пуговицы вот-вот готовы были отлететь. Я увидел обнажившийся кусок его обширного живота, покрытый густой растительностью. Астахов же, казалось, либо не замечал этого обстоятельства, либо давно привык к дефектам своей фигуры и не обращал внимания.

Во всем его облике сквозила нервозность, но в то же время и уверенность в том, что это просто недоразумение. Говорил он несколько манерно, высоким тенором, с придыханиями и закатыванием глаз.

— Итак, Игорь Кириллович, вам объяснили, почему вас задержали? — начал я разговор.

— Да, объяснили, — со вздохом ответил он. — Но, так сказать… эти объяснения меня совершенно не удовлетворили, поэтому я как бы, так сказать, намерен жаловаться. И будучи уверенным в том, что это, так сказать, полное недоразумение, надеюсь на вашу беспристрастность. Если, конечно, это все не… — Астахов сделал едва уловимую паузу, — социальный заказ моих политических противников.

— А вы политик? — спросил я, желая получить ответ от самого Астахова.

— Я зарегистрирован кандидатом в депутаты городской Думы, и поэтому рассматриваю любые такие инциденты как политические провокации. — Астахов положил толстую волосатую руку на стол и начал нервно перебирать пальцами.

— Могу вас заверить, что политика здесь ни при чем. Просто существуют некоторые факты.

И я, соблюдая пунктуальность, изложил Астахову все известные на данный момент факты.

— Да я и не отрицаю, что посещал, так сказать, Скоробогатова в ту ночь. Мы обсудили с ним как бы некоторые проблемы, и все, — Астахов продолжал совершать нервные движения пальцами, подкрепляя это покачиванием своей большой головы из стороны в сторону. — Но я-то тут при чем! Мы вышли со Скоробогатовым вместе из ворот, потом я сел в свою машину, а Жора пошел ловить автомобиль, чтобы уехать домой. Что случилось с ним после, я не знаю. В конце концов, мы с ним не так близки, чтобы подозревать меня в совершении таких, я бы сказал даже, изощренных преступных действий!

«Близки? — удивился я выражению Астахова. — Ага, лощеный такой типчик, бородка аккуратненькая. И вместе с тем т-такой здоровый лоб! Батюшки, а не представитель ли он сексуальных меньшинств?»

Мои мысли, совершив этакий фривольный кульбит, привели мой взгляд в нижнюю часть тела Астахова, которая выглядела, пожалуй, наиболее внушительно.

«Так, ладно, проверим», — тут же решил я и продолжил:

— Итак, вы вышли из офиса «Диониса» в час пятьдесят, как говорите, и поехали на своей машине домой, так?

— Не домой, — с каким-то сожалением, четко разделив эти два слова, возразил мне Астахов.

— А куда?

— По личным, так сказать, делам, — немного смутился Игорь Кириллович, воздев глаза к потолку.

— Кто может подтвердить эти ваши личные дела?

— Эти мои личные дела может подтвердить… — Астахов замялся. — Понимаете, очень деликатный момент. Мне не хотелось бы привлекать этого человека, потому что, так сказать… как бы просто это совсем ему не нужно… ей… не нужно, — поправился он, пробуравив меня взглядом.

— Боюсь, что огласки вам не избежать, — сухо сказал я.

— Это Светлана Ярцева, она преподает психологию в нашем университете, — со вздохом и выражением полного недовольства жеманно сказал Астахов. — Мы с ней обсуждали некоторые аспекты, так сказать… имиджа… э-э-э… депутата в период предвыборной кампании, — наконец закруглился он.

— В два часа ночи? — с иронией спросил я, про себя подумав, что Игорь Кириллович все-таки, скорее всего, относится к сексуальному большинству.

Астахов откинулся, всплеснул руками и изобразил что-то похожее на понимающую улыбку.

— Дело в том, что это как бы наиболее продуктивное время, я уже не раз убеждался на своем опыте… Когда никто не мешает, не отвлекают разные ненужные звуки, телефонные звонки…

— Она подтвердит, что вы были у нее и обсуждали, так сказать, некоторые аспекты? — слегка передразнил его я.

— Надеюсь, что да, — выдохнул Астахов. — Но только в том случае, если мне официально предъявят обвинение. Пока что, как я понял, вы не в состоянии этого сделать — у вас отсутствуют факты и улики. Да и с мотивами будет нестыковка…

— С мотивами для убийства?

— Да-да, именно. С чего бы это мне убивать своего старого институтского приятеля?

— Это нам и предстоит выяснить, — спокойно парировал я. — И вот вам первый вопрос: зачем, например, вы приезжали к нему в офис ночью? Для чего?

— Я же сказал, что мы, так сказать, обсуждали некоторые проблемы…

— Потому что не отвлекают посторонние звуки и телефонные звонки? — усмехнулся я.

— Конечно, конечно, — разведя толстыми руками, быстро проговорил Астахов.

— Вы, значит, все свои дела решаете по ночам?

— Ну, не все, конечно, не все… Это просто не от меня зависит — работа и прочие, так сказать, проблемы… Но что могу, стараюсь ночью.

Астахов уже откровенно врал, совершенно не стесняясь, и при этом нагло смотрел мне в глаза.

— И все же, зачем вы встречались со Скоробогатовым? — строго спросил я.

Астахов продолжил юлить, раздувая щеки и апеллируя к закону:

— Моя встреча со Скоробогатовым была связана с моей предвыборной кампанией и согласно закону может быть разглашена только в случае возбуждения уголовного дела против меня лично… А пока, так сказать, вы меня только задержали, причем безосновательно, я и так иду, можно сказать, вам навстречу, все как бы откровенно рассказываю… Но в данном случае не вижу оснований продолжать это делать.

— Вот именно, что «как бы» откровенно! — не выдержав от этой постоянной присказки Астахова, сказал я.

— Ну, знаете… Это, так сказать, просто к слову… — вытер пот с блестящего лба Астахов. — Главное, что я искренен с вами.

Последние слова толстяк произнес с каким-то грустным кокетством.

— Хорошо. Давайте будем опираться на вашу искренность. Какие конкретно вопросы вы обсуждали со Скоробогатовым? Он что, инвестировал свои средства в вашу предвыборную кампанию?

— Ну, в общем, как бы нет, — смутился Астахов. — Он, правда, обещал, так сказать, поучаствовать, но… Тут вот такое происшествие… Хотя, откровенно говоря, я рассчитывал на это.

— Так, значит, на самом деле вы были достаточно близки, чтобы Скоробогатов согласился участвовать с вами в вашем проекте?

— Но это как бы совсем другое дело, это просто деловое партнерство, потом бы деньги его вернулись…

— Но он, значит, отказался?

Астахов завозился на стуле, и я невольно испугался за состояние казенной мебели. Стул жалобно заскрипел под его крупным телом.

— Нет, он как бы обещал, что, скорее всего, поучаствует, но… как бы не сразу, потому что у него, так сказать, у самого новый бизнес-проект, и как я понял, довольно прибыльный.

Я тут же вспомнил, что о некоем «новом проекте» говорила Надежда Алексеевна.

— И что же это за проект?

— Ну, подробностей я не знаю, поскольку такими вещами не принято делиться, — на едином выдохе произнес Астахов.

— Как же так, вы же деловые партнеры! Сами говорили! Вы же обсуждали с ним свои планы и даже добились его согласия финансировать их.

Астахов растерялся. Он снова подверг испытанию на прочность стул, на котором сидел, наморщил лоб и тут же завертел руками:

— Ну, это как бы… Это как бы совсем другое дело, понимаете? Ведь о моих планах знают как бы все, а что у Скоробогатова за проект — это коммерческая тайна. И потом, знаете, люди, занимающиеся бизнесом, как бы это ни показалось вам странным, как правило, суеверны…

Проговорив это, Астахов выдавил на своем лице располагающую улыбку.

— И вам он не предлагал поучаствовать в его проекте?

— Ой, у меня своих дел хватает, — на лице Игоря Кирилловича появилось выражение неимоверной усталости.

— Ну ладно, Игорь Кириллович, с этим мы вроде разобрались.

По правде сказать, и я уже начал уставать от разговора с бизнесменом-депутатом.

— Хорошо, если уж вы настолько искренне мне рассказали все о встрече со Скоробогатовым, может быть, вы столь же правдиво и откровенно осветите и некоторые другие моменты?

— То есть… То есть, конечно, я, так сказать, всегда готов… А что, собственно, за моменты? — тут же засуетился Астахов.

— Отлично! — еще раз повторил я. — Тогда у меня к вам самый простой вопрос: кому как не вам, одному из старых друзей, знать, кто мог желать Скоробогатову смерти?

Ответом мне послужил протяжный вздох.

— Ох, ну это вопрос, конечно… Этот вопрос, так сказать, очень глобальный… — покачал головой Астахов. — Я не могу брать на себя ответственность за подобного рода предположения. К тому же вы как человек, видимо, бизнесом сам не занимавшийся, и поэтому вам трудно понять, что понятие «друг» в этой среде как бы достаточно условно…

— А теперь по-русски, пожалуйста, — не выдержал я витиеватых выражений бизнесмена.

— Ну, так сказать… — снова закатил глаза к потолку Игорь Кириллович. — Я не в курсе дел своего друга, которые меня не касаются. А расспрашивать об этом просто как бы… не принято. Если на кухне во время разговора двух приятелей один из них интересуется у другого, сколько тот зарабатывает — и тот, безусловно, в ответ скажет все, что сочтет нужным, — то это как бы в порядке вещей, но вот интересоваться подобным вопросом на другом уровне — это уже просто, так сказать, неприлично… Я знал, что Георгий не бедствует, но чтобы выяснять подробности — это, извините, просто как бы… не мой вопрос. И он никогда не распространялся об этом.

— То есть, у вас нет никаких предположений, — устав от обилия слов-паразитов, оборвал я Астахова.

— Ну, в общем как бы нет, — выдохнул Астахов.

— И еще один вопрос, Игорь Кириллович. Вы любите порядок?

Астахов выразил недоумение, в его глазах я даже увидел некую озабоченность за полицию, которая держит в своих рядах таких типов, как я, которые способны задавать совершенно глупые вопросы.

— Да как вам сказать… — протянул он.

— Вы посуду за собой всегда моете? Или только после встречи со Скоробогатовым в его офисе? — уточнил я.

— Да что вы, в самом деле? Какую посуду? Вы что, смеетесь надо мной, что ли? Зачем мне ее мыть? — После моего вопроса Астахов совершенно разнервничался и засуетился больше обычного.

— Тем не менее, вы ее за собой вымыли, — настаивал я.

— Нет, — растерянно, но твердо возразил Астахов. — Я точно помню, что сам Жора их и помыл. Только какое это имеет значение?

Действительно, какое это имеет значение? В этих рюмках ничего постороннего и подозрительного не обнаружено, к чему их вспоминать. Тут я готов был согласиться с Астаховым. К тому же есть и более интересные вещи.

— Допустим, вы не в курсе подробностей дел Скоробогатова. Но может быть, вы осведомлены о его частной жизни? — спросил я.

Астахов издал такой усталый вздох, что во мне даже шевельнулась жалость к этому бизнесмену-политику.

— Это вопрос, так сказать, совершенно не входит в мою компетенцию, — наконец выдал он, яростно растирая лоб платком. — Вы просто задаете такие вопросы, что мне как бы становится не по себе. Представьте, разве я стану у вас выпытывать подробности вашей частной жизни?

— Ну, вы мне и не друг, — заметил я, снисходительно глядя на Астахова. — А со Скоробогатовым вы встречались не только по делам. Вы бывали у него дома, давно знакомы с его супругой. Вы не можете быть не посвященным в его, по крайней мере, семейную жизнь.

— Многие люди… — благостным голосом начал Игорь Кириллович, — понимают, что их проблемы — это только их проблемы и что у других они не меньше. И поэтому не особенно любят выносить сор из избы… Я, так сказать, не знаю, насколько много собралось этого сора в семье Георгия, так что… Увы! — развел он руками.

Тем не менее, лоб его наморщился, и Астахов явно что-то вспоминал или обдумывал.

— Хотя… — наконец собрался он с духом. — Вы только поймите меня правильно, — тут же спохватился он, прижав кисти, похожие на пухлые калачи, к груди. — Я вовсе не хочу, так сказать, никого охаивать… Но если уж вы так настаиваете, если это нужно для следствия, то я как бы готов…

— Короче, — жестко перебил его я.

— Короче, — Астахов вздохнул в сотый раз, — отношения Георгия с женой, как это ни прискорбно, так сказать, исчерпали себя. Я уж не знаю причин, я и не спрашивал никогда об этом, но все же подобные вещи сразу заметны хорошо знакомому человеку. Они жили каждый сам по себе, Надя — поверьте, я глубоко уважаю эту, так сказать, достойную женщину, — полностью погрузилась в собственные интересы… Она нигде не работает, по дому тоже не обременена… Часами смотрит телевизор, посещает всякие там салоны… Ей стало совсем не до Георгия. И в итоге они, так сказать, отдалились друг от друга. Первое время, я так полагаю, она не задумывалась об этом, но… Природа ведь берет свое рано или поздно, верно? — Он как-то глумливо захихикал и даже подмигнул мне.

От его нервозности и суетливости не осталось и следа. Чувствовалось, что то, о чем сейчас скажет Игорь Кириллович, он скажет с удовольствием.

— …А она женщина, так сказать, еще в самом соку… Ну, вы понимаете, что я хочу сказать, — колыхнул он подбородком, доверительно склонившись ко мне, и даже закинул ногу на ногу.

— И что же? — без всяких эмоций спросил я.

Астахов тут же подобрался, вернул ноги в исходное положение и заговорил своим прежним, страдальческим и извиняющимся тоном смертельно уставшего человека.

— Ох, ну все же понятно… Надя вспомнила о том, что она женщина, поняла, что с Георгием у нее совсем исчезла романтика отношений — это же, как ни странно, в любом возрасте толкает нас на радикальные поступки, — и…

— И что? — Нескончаемая политкорректная волынка моего собеседника откровенно раздражала.

— А то, что она решила устроить свою жизнь с другим человеком, — глядя в потолок, подвел, наконец, итог своим излияниям бизнесмен.

— Это она сама вам сказала? — усмехнувшись про себя, уточнил я.

— Да! — неожиданно твердо ответил Астахов, но тут же стушевался, переходя на суетливую манеру. — Ну, это она говорила не мне лично, но заявляла открыто, это слышали множество человек.

— Вот как? — чуть приподнял брови я. — И как же это произошло?

Астахов с протяжным вздохом затеребил свою бороду.

— Ну-у-у… Хорошо… Его зовут Владимир Дмитриевич Красильников. Это очень давний ее знакомый.

* * *

Вечером я отправился в гости к своему другу Владу Тропинину. Влад был моим другом детства, мы жили в одном доме, ходили в один детский сад, а впоследствии и в одну школу. После ее окончания наши пути впервые разошлись. Тропинин, всегда склонный к гуманитарным наукам, поступил на филологический. Я же, провалив вступительные экзамены в юридический, подался в школу милиции, где мне и дали потом направление в институт, который я благополучно закончил. Но остался работать в милиции, потому что привык. Да и нравилась мне моя работа, честно говоря. По окончании института я, правда, не сильно выиграл в профессиональном плане — оклад мой не слишком возрос, а обязанности остались прежними. Правда, звание капитана получил.

Влад всегда подтрунивал над моей профессией, считая, что я мог бы добиться куда больших высот, если бы после института пошел работать в адвокатуру или хотя бы в суд — я был юристом широкого профиля.

Но я на него не обижался. Тропинин был верным другом, к которому всегда можно было обратиться за поддержкой. И когда от меня ушла Ольга, он часто навещал меня, вытаскивая из депрессии, развлекая рассказами из своей журналистской практики. Кстати, жили мы теперь не через дорогу: с тех пор как я женился на Ольге, мои родители разменяли нашу просторную трешку в «сталинке» в центре, из которой получилось две однокомнатные квартиры. В хрущевках и не в центре. Но и не на окраине. Я понимал, что родителям непросто далось это решение, особенно маме, ведь прежняя квартира принадлежала еще ее родителям. Еще и поэтому известие об уходе Ольги стало дополнительным для нее ударом.

Сегодня я пошел к Владу, чтобы поделиться своими новостями в отношении Катюхи и выразить возмущение коррупционными больничными порядками. Влад был в благодушном настроении. Он сидел на диване с ноутбуком на коленях и с увлечением смотрел какое-то видео по Интернету. Дверь мне открыла его мать: Влад в свои двадцать восемь так и не женился, да и не слишком стремился к этому. Обаятельный и привлекательный, он привык к тому, что пользуется успехом у девушек, и, кажется, присматриваясь к каждой, несколько увлекся и перегнул палку. Стал слишком избирательным и придирчивым. В каждой ему виделся какой-то изъян — во всяком случае, так он мотивировал свое нежелание официально оформлять отношения с очередной подругой, чем сильно расстраивал свою мать. Влад же уверял, что мужчине не поздно жениться даже в сорок лет или пятьдесят. Ну, это его личное дело, в которое я никогда не лез со своими советами. Тем более глупо было это делать теперь, когда моя семейная жизнь закончилась столь драматично.

Влад приветливо протянул мне левую руку, не отрывая правой от «мыши», которой водил по экрану.

— Здорово! — радостно произнес он. — Глянь, какое занимательное видео!

Я из вежливости посмотрел, хотя моя голова была занята другими мыслями. Откровенно говоря, ничего особо занимательного в этом видео я не заметил. В окошечке было изображение высокого, довольно крупного солидного мужчины, очень уверенного в себе, даже властного вида, который, сидя за столом в неброско, но дорого отделанном кабинете, очень строго говорил о чем-то. Влад бросил на меня насмешливый взгляд, и я невольно прислушался.

— …Коррупция на местах в последнее время достигла просто небывалых размеров! — вещал мужчина, глядя прямо в объектив суровым, бескомпромиссным взглядом. — Она проникла в такие области, где ее просто по определению не должно быть! Это в первую очередь медицина и система образования. И не просто проникла, а прочно укоренилась, пустила корни!

Молодой корреспондент, берущий у человека интервью, воспользовавшись короткой паузой, вставил вопрос, в чем мужчина видит причину подобных явлений.

— В первую очередь это происходит из-за недобросовестности чиновников! — безапелляционно заявил мужчина. — Ну, а персонал подхватывает эстафетную палочку! Но начинается все с верхушки! Рыба, как известно, гниет с головы! И именно этой проблеме мы должны уделить самое пристальное внимание. Ужесточить контроль и проверки на местах! Всех «оборотней» в белых халатах беспощадно разоблачать и отдавать под суд! А уж там наказывать по всей строгости! Мое глубочайшее убеждение — давать проворовавшимся чиновникам максимальные сроки! Приравненные к срокам за убийства!

Мужчина категорично рубанул рукой воздух. На осторожный вопрос корреспондента, не слишком ли строгое наказание и соответствует ли оно степени вины, ответил еще более жестко и решительно:

— Не беспокойтесь, не слишком! Произвол чиновников в последнее время просто заставляет идти на крайние меры! Конечно, определять меру наказания не входит в нашу компетенцию — это прерогатива суда, — признал все-таки мужчина, — но я лично, от своего имени, намерен ходатайствовать, чтобы такие преступники отвечали по всей строгости закона!

И, кивнув головой, мужчина дал понять, что закончил свою мысль. Затем голос корреспондента бойко протарабанил, что мы просмотрели запись интервью с председателем областной Думы Юрием Ивановичем Стрекайло, одним из самых ревностных борцов с коррупцией на местах, после чего экран погас.

Влад посмотрел на меня и спросил:

— Ну как?

— Что «как»? С коррупцией, конечно, давно пора бороться. И не только среди чиновников, но и на местах! На мой взгляд, рядовые сотрудники, те же врачи, которые все плачутся, какие у них низкие зарплаты, настолько оборзели, что просто нагло требуют деньги от больных! Я к тебе, собственно, по этому поводу и пришел, — добавил я, отметив, что видео, предложенное Владом к просмотру, неожиданно оказалось «в тему» и само собой вывело наш разговор в нужное русло.

— Ну вот и отлично, а ты смотреть не хотел, — заметил Влад. — Давай-ка сейчас поужинаем, а потом обсудим, что у тебя там накипело!

И, повернувшись в сторону кухни, Влад крикнул:

— Мама, принеси нам, пожалуйста, чего-нибудь перекусить, а то Андрюха с работы!

Татьяну Михайловну не нужно было уговаривать — она всегда относилась ко мне почти как к родному, а теперь, после моей семейной драмы, и вовсе жалела и старалась накормить при каждом удобном случае. Вскоре она принесла две громадные тарелки, полные жареной картошки с котлетами, не преминув при этом заметить, как я похудел.

Влад достал из холодильника две бутылки пива, и мы принялись за ужин. В процессе я рассказал ему о ситуации в больнице.

— Это обычное явление, Андрюха! — со вздохом выдал Влад свое резюме. — Мне не раз приходилось писать о подобных вещах, но… Воз, как говорится, и ныне там!

— Ныне — потому что кроме писанины и болтовни на эту тему никто не занимается проблемой всерьез! — твердо сказал я. — А ведь это одна из главных социальных проблем! В каком еще кодексе и какой еще профессии написано о праве принять благодарность? Да ни в каком!

— Тут я с тобой согласен, — поддержал меня Влад. — И даже больше скажу. Например, в профессиональном Кодексе российского журналиста прописано прямо противоположное. Неприличным считается получать неофициальную благодарность также нотариусам и аудиторам, бухгалтерам и социологам. А врачам — можно.

— Почему? — перебил я его. — Потому что им мало платят? Да, может, и мало! Но за работу в других профессиях тоже платят мало! Многие в нашей стране живут на зарплату меньше, чем у врачей! Почему же российские врачи считают, что все остальные им должны? Почему это стало нормой?

— Ты задаешь риторический вопрос, Андрюха! — покачал головой Тропинин. — Лучше всего ситуацию иллюстрирует анекдот: «Здравствуйте, бесплатный доктор!» — «Здравствуйте, безнадежный больной!» Но безнадежный больной может стать вполне излечимым и перспективным, если врач будет в нем заинтересован. Так и произошло в твоем случае. А теперь, когда выяснилось, что денег нет, интерес к твоей дочери у врачей, скорее всего, будет потерян. Ты прости меня за циничные слова, я просто не хочу, чтобы ты обольщался. Кстати, может быть, это и к лучшему, — последние слова Влад произнес ободряюще. — Дай бог, Катюха и так выкарабкается. Сам говоришь, что она чувствует себя лучше.

— Твоими бы устами! — уныло вздохнул я — тревога за здоровье дочери не оставляла меня.

— Ну, хочешь, я еще одну статейку напишу? — предложил Влад, не зная, чем мне помочь. — Опишу подробно все безобразия, которые творятся в больнице. Только, уж прости, без указания номера больницы и конкретных имен. Просто я лицо подневольное, надо мной главный редактор есть.

— Да не надо! — махнул я рукой. — Сколько уже статей на эту тему, а ничего не меняется. Бесполезно это!

— А что полезно? Посадить кого-нибудь? Так уже сажали! — скептически заметил Влад. — А ситуация по-прежнему та же.

— Это все потому, что сажали по указке, формально, для галочки! — возразил я. — Устраивая показательные выступления. Выражаясь проще — обыкновенные подставы! А если всерьез…

— Ты мечтатель, Андрюха. И идеалист, — с какой-то грустью и, как мне показалось, даже завистью констатировал Тропинин. — Борьба с отдельно взятыми взяточниками ни к чему не приведет. Бороться нужно с системой! А система, брат, непобедима. Как это ни прискорбно. Вот так!

Подъехав к своему дому, я еще издали заметил возле подъезда высокую фигуру и огонек сигареты. Всмотревшись, я узнал Ольгу. Встревоженный ее появлением — первой мыслью было то, что что-то с Катюхой, — я прибавил шаг и быстро подошел к жене, попутно оглядевшись: машины ее Эдика поблизости не было.

Завидев меня, Ольга тут же отшвырнула сигарету и бросилась ко мне, схватив меня за руку. При этом ее глаза горели и смотрели на меня чуть ли не умоляюще. Это было что-то новенькое, и я еще больше насторожился.

— Что случилось? Почему ты здесь? — спросил я.

— Андрей! — Я уже и забыл, когда Ольга в последний раз называла меня по имени. — Понимаешь, Андрей, тут какое дело…

Ольга набрала в легкие больше воздуха и выпалила:

— Одним словом, нам нужно найти пятьдесят тысяч!

— Кому это «нам»? — удивился я.

— Нам с тобой! — с нажимом произнесла жена.

— Помнится, ты говорила, что все расходы берешь на себя, — усмехнулся я, хотя мне совсем было невесело.

Ольга с досадой повела плечом и проговорила в сторону:

— У нас изменились обстоятельства. Эдик сейчас в крайне тяжелом финансовом положении, так что…

— Понятно! — с сарказмом протянул я. — Он отказался оплачивать операцию чужого ему ребенка!

— Ты не смеешь так говорить! — нервно произнесла Ольга, но по ее виду я понял, что попал в точку. И что вообще ситуация в новой семейной жизни моей супруги весьма неприятная…

— Ты мне лучше скажи, что с Катей? Ты была у нее? — спросил я.

— Естественно, там все без изменений! — скороговоркой проговорила Ольга, глядя прямо мне в глаза, в которых застыл один-единственный вопрос: он касался пресловутых пятидесяти тысяч, на которых Ольгу просто заклинило. Я же, немного успокоенный тем, что с Катюхой ничего не случилось, произнес смягчившись:

— Оля, давай поговорим спокойно, — сказал я. — Я уже тебе говорил, что с операцией лучше не спешить. Еще ведь даже обследование не завершено! И потом, я категорически против взяток.

— Но речь идет о нашей дочери! — с напором сказала Ольга.

— Ты же хотела, чтобы я отказался от нее, — припомнил я.

Не люблю делать людям больно, но обида на Ольгу за ее оскорбительное предложение не давала мне покоя.

— Я была неправа, извини, — скороговоркой произнесла Ольга, избегая смотреть мне в глаза.

— Оля, давай подождем, — попытался я убедить супругу. — Не нужно пороть горячку. Дай бог, обойдется без операции…

— Найди деньги! — истерически выкрикнула Ольга. — Найди! Иначе я…

— Ты меня совершенно не слушаешь, — со вздохом констатировал я. — Деньги я искать не буду, потому что не считаю это правильным. И вообще, я сначала посоветуюсь с врачами. Все, пока!

С этими словами я двинулся к подъезду. Ольга проводила меня полным ненависти взглядом и закурила очередную сигарету. Когда я поднялся к себе и выгляну в окно, Ольги на крыльце уже не было…

Глава шестая

— Надежда Алексеевна, добрый день, — поприветствовал я открывшую мне дверь женщину.

Сегодня она была одета в спортивные брюки и свободную голубую блузку. Несмотря на то, что вдова Скоробогатова все еще была довольно стройна и от природы высока, тем не менее, бедра ее стали уже чересчур широки для подобного наряда. Крашенные в медно-красный цвет волосы, при первой нашей встрече уложенные в каре, теперь прямыми беспомощными лохмами падали на плечи.

— Добрый, добрый, — с оттенком свойственного ей невротизма ответила она своим высоким, резким голосом. — Проходите. Что, есть какие-то новости?

— Новости есть, — подтвердил я, разуваясь в прихожей. — Правда, боюсь, что для вас они не совсем приятны…

— Что такое? — моментально сдвинула она свои брови.

— Давайте пройдем в комнату, и я расскажу, — терпеливо предложил я.

— Да, разумеется, — быстро кивнула она, делая приглашающий жест.

Порывисто пройдя в гостиную, Надежда Алексеевна уселась в кресло и закурила, вопросительно и с тревогой глядя на меня. Я сел напротив и начал:

— Надежда Алексеевна, а как вы вообще жили с Георгием Анатольевичем?

— В каком смысле? — сигарета застыла в вытянутой руке.

— В семейном. В личном. Как угодно. Какими были ваши отношения как у супругов?

— Это что, имеет значение? — повысила голос Скоробогатова.

— Боюсь, что да. Дело такое… серьезное. Здесь все имеет значение.

— Могу вам сказать, что жили мы нормально! — отрезала Надежда Алексеевна, нервно теребя прямую прядку.

— А вот у меня есть сведения, что жили вы, по меркам многих, не очень хорошо, — заметил я. — Может быть, внешне все и выглядело подобающим образом, но что вы с мужем давно стали чужими людьми. И что вы даже не хотели продолжать с ним совместную жизнь. И более того, даже нашли себе замещающую кандидатуру. В лице некоего Красильникова Владимира Дмитриевича…

— Что? — выдохнула Скоробогатова.

Она эмоционально вскочила и с размаху швырнула недокуренную сигарету в мусорную корзину. После чего, уперев руки в бока, с ехидцей спросила, четко чеканя каждое слово:

— И от кого же вы набрались таких, как вы изволили выразиться, сведений?

— От хорошо вам известного Игоря Кирилловича Астахова, — спокойно ответил я.

— Ах, вот оно что! — воскликнула Надежда Алексеевна и с усмешкой покачала головой: — Да уж, на что только не способны люди, когда их припирают к стенке!

— Надежда Алексеевна, мне бы все-таки хотелось получить ваши комментарии по этому поводу, — сказал я.

— Комментарии! — с раздражением махнула рукой вдова. — Хорошо, вы их получите! Так вот, все, что говорит Астахов, — это ложь! Чистой воды ложь! Просто он, видимо, из-за каких-то своих грязных махинаций попал к вам в оборот и теперь пытается спасти свою шкуру! За мой счет! Переведя на меня все стрелки! Так вот, заявляю вам, что с Владимиром Дмитриевичем Красильниковым меня связывают чисто дружеские отношения! И всегда связывали. Мы знакомы с ним давно, еще до знакомства с Жорой. Собственно, это он нас и познакомил. Да, одно время он даже за мной ухаживал, но все ограничивалось поцелуями на скамейке по вечерам. В мое время нравы были куда скромнее… А с тех пор мы хорошие друзья. И все. И Георгию, кстати, хорошо было об этом известно. Но чтобы я планировала уйти от него к Владимиру — это, простите меня, полный абсурд! Я, кажется, понимаю, к чему прицепился Астахов! Хорошо, я вам расскажу… Как-то мы были на вечеринке у одних общих знакомых. Я была с Георгием, а Астахов со своей половиной. После нескольких тостов все, естественно, расслабились. И жена Астахова начала прилюдно жаловаться на него, что он не уделяет ей должного внимания как женщине. Что она даже подозревает, что у него есть любовница. Сказано все это было вроде бы в шутку. И я также в шутку ее поддержала. Сказала — да на что нам сдались наши мужья? Есть и другие мужики, полно! По мне вон, например, Володя Красильников до сих пор сохнет. Захочу — завтра же на развод подам, имущество поделю и заживу с ним в нашем доме. Еще и Георгия окликнула с улыбкой — мол, слышишь, Жора? Он тоже улыбнулся в ответ и говорит: «Давай-давай, только у Красильникова-то живот угрожающе растет, как у беременной, а ты же стройных любишь. Как уживешься-то с ним, Надя?» Ну, тут все рассмеялись, и я тоже. Вот и все. То есть это была просто шутка, понимаете?

Я машинально кивнул. Надо было признать, что ее версия этого эпизода полностью совпадала с той, которую изложил мне Астахов. Единственное, что Скоробогатова говорила об этом как о шутке, а Астахов — как об откровении, совершенном подвыпившей женщиной. А с Красильниковым, видимо, все равно придется познакомиться. И проверить, кто же говорит в данном случае правду — Скоробогатова или Астахов.

Надежда Алексеевна же, выплеснув эмоции, перевела дух, закурила еще одну сигарету и заговорила уже спокойнее:

— Этот разговор слышали многие, и никто не воспринял его всерьез. Но если вам недостаточно моих слов, можете поговорить с самим Владимиром. Он, кстати, будет весьма удивлен тому, что, оказывается, я собираюсь начать с ним совместную жизнь. Что ж, поговорите с ним, я нисколько не стану этому препятствовать. Мне только жаль, что вы теряете время на всякую ерунду. А вот Астахов…

Она замолчала, многозначительно глядя на меня.

— И что же Астахов? — терпеливо спросил я.

— А то! — тряхнула рыжими прядями Скоробогатова. — Он просто боится! Поэтому и старается на других тень навести!

— И чего же он боится? — уточнил я.

Надежда Алексеевна замолчала. Лицо ее приняло сосредоточенное и серьезное выражение.

— Вообще-то, — вздохнула она, — Жора не велел никому об этом говорить. Но раз уж так все повернулось, скрывать теперь не имеет смысла. Я еще в самом начале хотела вам рассказать, — взглянула она прямо мне в глаза. — Но… Постоянно в ушах звучали слова Жоры: «Об этом никому ни слова, что бы ни случилось!»

— Вы уж скажите мне сейчас все, о чем умалчивали, чтобы я сто раз к вам не бегал, ладно? — попросил я ее, внутренне досадуя на то, что потерял столько времени из-за каких-то нелепых предостережений человека, который, вполне возможно, и умер-то из-за этих своих тайн.

— Да, — мрачно согласилась Скоробогатова, смущенно отводя взгляд. — Больше мне нечего скрывать. Я расскажу, чего боится Астахов. Дело в том, что у Жоры был на него какой-то компромат. Я точно не знаю, какой именно, я видела только какой-то пакет с бумагами. И еще…

Она снова замялась.

— Надежда Алексеевна, — снисходительно глядя на нее, сказал я. — Ну, вы же уже начали говорить. Значит, договаривайте до конца. Может быть, вместе мы с вами и докопаемся до истины. Какой толк утаивать что-то? Что мне, очную ставку вам с Астаховым устраивать?

— Не надо! — устало махнула рукой Надежда Алексеевна. — Я расскажу, расскажу… Просто никак не могу все соединить, чтобы шло по порядку, и вам было понятно.

— А вы и начните по порядку, — миролюбиво предложил я. — Как вы впервые узнали об этом компромате?

— Это случилось около месяца назад, — наморщив лоб, медленно проговорила Скоробогатова…

* * *

…Утро началось как обычно. Ярослав, позавтракав, убежал в институт, дочь продолжала спать в своей комнате, поскольку торопиться ей было некуда. Несколько странным, правда, выглядело поведение мужа. Он встал по своему обыкновению в семь утра. Но на работу ехать не торопился, а заперся в своем кабинете, попросив жену его не беспокоить. Он даже отказался от завтрака. Надежда Алексеевна, пожав плечами, налила себе кофе и принялась разгадывать сканворды.

Часам к одиннадцати выползла из своей комнаты Варвара, долго плескалась в ванной, а потом лениво прошла на кухню и, плюхнувшись на стул напротив матери, спросила:

— Чем сегодня можно утолить утренний голод?

— Вообще-то утренний все давно утолили, — заметила мать и, кивнув на плиту, добавила: — Там вон колбаса жареная в сковороде. И упаковка вареников в морозилке, свари…

— Ох, какая суета! — поднимаясь и сонно потягиваясь, заявила Варвара с выражением безграничной усталости на лице.

Она полезла в холодильник и достала оттуда две банки — с консервированными кальмарами и сгущенным молоком. Открыв первую, она принялась вяло ковырять в ней вилкой, налегая на лежащие на тарелке нарезанные куски батона. Затем с отрешенным видом отодвинула банку и принялась за сгущенку.

— Ну чего разворошила только все?! — вскочила мать, убирая начатую банку в холодильник. — Нормально поесть не можешь?

— Мама, у нас разные представления о нормальной пище, — безразличным тоном ответила дочь, не отрываясь от сгущенки. — К тому же каждое утро жареная колбаса и подгоревшая яичница — не самый лучший завтрак…

— Ах вот как! — взвилась мать. — Взяла бы да сама что-нибудь приготовила, раз такая умная! А то задницу только отрастила — на табуретке не умещается! Ты побольше на сгущенку налегай — на двух стульях не уместится!

Варвара продолжала мерно жевать батон, заедая сладкой молочной массой, и никак не реагировала на слова матери. Надежда Алексеевна же, резко поднявшись, вышла из кухни, громко хлопнув дверью. Заведенная, она прошагала в кабинет мужа, совсем забыв о том, что он просил к нему не входить.

Когда она рванула на себя ручку двери и вошла, Георгий Анатольевич сидел за столом с озабоченным выражением лица и просматривал какие-то бумаги. От звука неожиданно распахнувшейся двери он вздрогнул и резко поднял голову. При виде жены Скоробогатов моментально спрятал лист, который просматривал, в пакет, где лежали еще какие-то бумаги. Вид у него был крайне раздраженный.

— Что ты врываешься, я же просил меня не беспокоить! — повысил он голос.

— Мне что, в собственном доме в комнату войти нельзя? — с вызовом спросила супруга.

Георгий Анатольевич взял себя в руки и ответил уже спокойнее:

— Но это же мой кабинет, мне нужно было кое-что просмотреть.

— А что это у тебя? — кивнула Надежда Алексеевна на пакет с бумагами.

Скоробогатов тут же убрал их в ящик стола.

— Ничего, — спокойно произнес он. — Это касается меня — так, скучные отчеты, ничего интересного.

Но Надежда Алексеевна заметила, что супругу совсем не по душе, что кто-то застал его за разглядыванием этих бумаг. Тем не менее, она не стала больше ни о чем расспрашивать и, возможно, совсем забыла бы об этом эпизоде, если бы через некоторое время не произошло еще одно странное событие.

В сентябре Надежда Алексеевна собралась на дачу. Просто для того, чтобы проверить, в каком она состоянии, и подготовить кое-что к зимнему сезону. Дача у них с мужем была стандартной для финансово обеспеченной семьи — кирпичная, в два этажа плюс мансарда, на берегу Волги. Скоробогатова практически ничего там не сажала, раз и навсегда решив, что дача — это для отдыха, а не для работы. На участке росли преимущественно фруктовые деревья, посаженные еще прежними хозяевами сада. У них в то время была жалкая лачужка, которую Скоробогатовы, естественно, решили снести, а вместо нее и выстроили просторное здание. А вот деревья вырубать не стали…

Единственным человеком, который возился в огороде, сажая всякую зелень, огурчики и помидорчики, была сестра Георгия Анатольевича, Таисия. Но ей сам бог велел — чем еще заниматься-то? Детей нет, мужа нет, скукотища сплошная…

Надежда Алексеевна всегда посмеивалась над золовкой за ее пристрастие к огородным делам, тем не менее, выращенные ею овощи с удовольствием поглощали все. И сама Надежда Алексеевна в том числе.

Но в тот день ей было не до огорода. Просто нужно осмотреть дачу, проверить, все ли на месте, все запереть и спрятать наиболее ценные вещи. Что-то, может быть, забрать с собой. Не дай бог, если воры залезут за зиму! Охране деньги-то отваливаешь каждый год, а все равно воруют.

И Надежда Алексеевна, решительно настроившись, отправилась на дачу. Брать с собой никого из домочадцев, да и сообщать им о своем намерении она не стала — работать все равно не нужно, а проверить и собрать вещи она и сама сможет, никто под ногами мешаться не будет. На частной машине она добралась до дачного поселка за полчаса. И сразу почувствовала неладное…

На даче явно кто-то был, и был не так давно. На влажной земле четко отпечатывались подплывшие следы ботинок. Надежде Алексеевне стало нехорошо. Собравшись с духом, она рванула в дом и быстро отперла дверь — никаких следов взлома не наблюдалось. Внутри тоже все вроде бы было по-прежнему. Надежда Алексеевна обошла все комнаты, заглянула во все углы, но ничего подозрительного не заметила. Все на месте, ничего не пропало…

Для очистки совести она решила сходить в гараж. Естественно, он пустовал зимой — там хранились разные мелочи, — но все-таки, чтобы уж убедиться в полном порядке…

Полная решимости женщина открыла гаражную дверь и включила свет. Взгляд ее тут же упал на темное пятно в углу. Подойдя поближе, она убедилась, что темное пятно — это не что иное, как недавно перекопанная земля… Но кому понадобилось что-то копать в их гараже?

Надежда Алексеевна носком ботинка поддела один из комьев. Он поддался легко. Сомнений не было, в углу недавно рыли яму… Скоробогатова хотела взять в руки лопату и разрыть присыпанный холмик, но передумала. Во-первых, не очень-то она была привычна к такого рода занятиям, во-вторых, ею вдруг овладел страх. И захотелось поскорее покинуть это место. Родная дача стала казаться чужой и опасной.

Она поскорее вышла из гаража, заперла его и направилась к выходу из сада. Водитель, как и было условлено, ждал ее за воротами.

Приехав домой, Надежда Алексеевна едва дождалась возвращения мужа с работы, после чего взволнованно все ему рассказала. Георгий Анатольевич слушал нахмурившись. Потом неожиданно стукнул кулаком по столу. Лицо его выражало ярость.

— Какого черта ты поперлась на эту дачу! — выдохнул он. — Какого черта полезла в гараж? Что тебе неймется?!

— Жора, но нужно же было все подготовить к зиме! — растерянно начала оправдываться Надежда Алексеевна.

Вид разгневанного супруга привел ее в полное замешательство. Что она такого сделала?

— Я же боялась, чтобы не залезли воры! — заговорила она. — И вот, посмотри, — кто-то действительно лазил! Иначе откуда все это взялось?

— Это я сам, — глядя в сторону и нервно барабаня пальцами по столу, ответил супруг.

— Ты? — изумленно взметнула брови Надежда. — Но зачем? Почему ничего не сказал? Что ты там копал?

— Надя! — Скоробогатов решительно повернулся и посмотрел жене прямо в глаза. — Я тебе сейчас расскажу, но обещай… Нет, поклянись, что ты никому ни при каких обстоятельствах об этом не скажешь.

— Господи! Да в чем дело-то?! — вконец испугалась жена.

— Одним словом, там документы, важные документы, — сжав плечи жены, заговорил Скоробогатов. — И очень важно, чтобы никто их никогда там не нашел, очень важно, понимаешь?

— Я понимаю, — кивнула жена. — А что за документы?

Скоробогатов выдохнул воздух и покачал головой.

— Документы, доказывающие нечестность и… непорядочность одного хорошо нам знакомого человека, — произнес он. — Если ты будешь допытываться, я могу сказать, что это Игорь Астахов. Документы эти серьезные, и я еще не знаю, как ими воспользуюсь.

— Так ты хочешь их обнародовать? — с тревогой спросила Надежда.

— Я же говорю, что еще не знаю! Но обезопасить себя от Астахова нужно…

— Он что, тебе угрожает? Он опасен для тебя? Жора, а это не он звонил по телефону с угрозами? — быстро заговорила жена.

— Надя, тебе не стоит об этом думать, я сам разберусь. Помни только — никому ни слова, никогда! И все! Все, Надя, больше не спрашивай меня ни о чем.

Георгий Анатольевич откинулся на спинку кресла и устало потер виски. Надежда Алексеевна, посидев еще немного, молча вышла из комнаты. Больше они к этому вопросу не возвращались.

* * *

— …Вот почему я говорю, что Астахову выгодно поливать меня грязью, — заключила Скоробогатова. — У него у самого рыло в пуху.

— Что ж, очень интересно, — задумчиво сказал я. — А что именно за компромат, вы так и не знаете? Муж вам не говорил?

— Нет, он вообще отказывался вести разговоры на эту тему… Он был так зол на меня, что я поехала на дачу и узнала про тайник. Сказал только, что это очень серьезно.

— Надежда Алексеевна, — я внимательно посмотрел на нее. — А вы не просматривали это место позже? Не забирали эти документы?

— Нет, — покачала головой Надежда Алексеевна. — Зачем бы я стала забирать? Жора и так был сердит! Скорее всего, они так и лежат там. Если, конечно, он их не забрал.

— А где находится ваша дача? — продолжал я размышлять.

— В поселке Сосновом. Это за Волгой.

— Я вот о чем вас попрошу. Нам с вами придется туда съездить, чтобы забрать эти документы из тайника. Вы же понимаете, что теперь утаивать их невозможно…

На лице Надежды Алексеевны отразилось некое беспокойство, но она тут же твердо сказала:

— Да-да. Конечно. Конечно, мы обязательно съездим, я вам все покажу. Нет, ну надо же, каков подлец оказался, а? Это я про Астахова. Тоже мне, друг! Хотя, знаете, мне он всегда казался человеком скользким и лицемерным.

Скоробогатова заключила эту фразу с выражением презрения на лице. Она замолчала и сидела теперь, откинувшись на спинку кресла. Ноздри ее нервно подрагивали.

— Ну что ж, спасибо вам за откровенность, Надежда Алексеевна, — поблагодарил я. — Чтобы не откладывать дело в долгий ящик, я предлагаю вам проехать на дачу сейчас же. Только мы заедем в Управление, возьмем с собой еще двух сотрудников — порядок такой.

Скоробогатова быстро кивнула в знак согласия и пошла переодеваться. Но тут зазвонил телефон. Она, остановившись на полпути, свернула к аппарату.

— Да, — быстро и рассеянно произнесла она в трубку, но тут же настроение ее изменилось. Она с волнением и интересом стала слушать и мелко кивать головой в такт. — Да-да. Что? Зачем? А у тебя там продукты есть хотя бы? И как ты там один? А… В общем, если что, сразу приезжай домой, ты понял меня? И вообще, лучше бы тебе там пока не оставаться. Там еще ремонт нужно делать, и вообще… Как ты будешь один? Давай я к тебе приеду вечером… Почему?.. Ну ладно, ладно, только не вздумай туда никого приводить! Слышишь меня? — повысила она голос. — И чтобы завтра приехал домой! Все, я тебе перезвоню, — закончила она уже несколько мягче и, кивнув еще пару раз, повесила трубку.

Я терпеливо дождался окончания разговора. Надежда Алексеевна после него стала как-то более задумчива и сосредоточенна. Она, казалось, забыла, что шла переодеваться, и, вновь вернувшись к креслу, закурила сигарету. Я примерно догадался, от кого был звонок, но, чтобы снять сомнения, задал вопрос:

— Это звонил ваш сын?

— Что? — рассеянно отозвалась Надежда Алексеевна. — Да-да, это Ярослав. Теперь еще и за него душа болит!

— А что с ним, где он?

— Да просто ушел жить на свою квартиру! Говорит, что хочет теперь быть один, жить самостоятельно… Господи! Да какая в его возрасте может быть самостоятельность! — всплеснула она руками.

Я невольно еще раз хмыкнул про себя. По-видимому, парня воспринимают здесь как несмышленого младенца, нуждающегося в постоянной опеке. Интересно, к чему приведет его житье-бытье в одиночку…

— А у Ярослава есть своя квартира? — поинтересовался я.

— Да, теперь есть, — вздохнула Скоробогатова.

— Почему теперь?

— Да она у него всегда и была. Я просто не так выразилась. Это старая Жорина квартира, Ярослав там всегда был прописан, но не жил, потому что сами понимаете, кто его туда отпустит?

— А теперь он стал самостоятельным и хочет жить отдельно?

— Да, — раздраженно ответила Надежда Алексеевна, сминая окурок в пепельнице.

— Надежда Алексеевна… — я внимательно посмотрел женщине в глаза. — Скажите, а ваш муж оставил завещание?

В глазах вдовы отразилось замешательство.

— Не-ет, — протянула она. — А зачем? Он совершенно не собирался умирать! Ему же было всего пятьдесят четыре года!

— То есть все нажитое имущество, включая деньги, достаются вам?

— Уж не хотите ли вы сказать, что это я убила собственного мужа? — взвилась Надежда Алексеевна.

— Что вы, конечно же, нет! — как можно убедительнее проговорил я. — Просто мне важно знать все обстоятельства.

Надежда Алексеевна проворчала что-то себе под нос, потом вдруг спохватилась:

— Да, я совсем забыла, что заставляю вас ждать. Сейчас, сейчас… Я только переоденусь, и поедем.

Я же в своих мыслях вернулся к Астахову — он сейчас был главной фигурой в деле. Что и говорить, компромат на депутата в период предвыборной кампании — это дело серьезное.

* * *

— Тут ничего нет! — растерянно произнесла Надежда Алексеевна, вороша носком ботинка разрытую землю. — Может быть, не здесь? — обернулась она ко мне.

Я только пожал плечами, а стоявший за моей спиной эксперт Черновицкий, сдвинув брови, досадливо произнес:

— Да здесь, здесь… Самому тупому барану понятно, что все это было здесь, — он сделал акцент на слове «было».

— Но ведь теперь нет! — воскликнула Скоробогатова.

— Вот именно! — язвительно заметил Черновицкий.

Тут поспешил вмешаться я.

— Надежда Алексеевна, а вы уверены, что в тот раз, когда вы были здесь и видели свежую землю, документы были на месте?

— Но… Но здесь все было засыпано! Здесь ничего этого тогда не было! — эмоционально начала объяснять Скоробогатова. — Просто ровная поверхность. А теперь, глядите — все разворочено! Жора мне сам сказал, что здесь были документы. Причем я уверена, что это те самые «скучные отчеты», за которыми я застала его однажды утром. Здесь кто-то побывал с тех пор!

— Это мы уже поняли, — раздался ехидный голос.

Черновицкий был неисправим и при любом удобном моменте выплескивал свою желчь, скопившуюся в изобилии после долгих лет тяжелой семейной вахты на фоне финансового бедствования и прочих бытовых проблем.

— Но ведь никто об этом не знал! — с расширившимися глазами сказала Надежда Алексеевна.

— А вы в этом уверены? — огорошил я ее. — Откуда вы знаете? Может быть, ваш муж случайно об этом кому-то проговорился?

Задавая этот вопрос, я понимал, что Надежда Алексеевна вряд ли на него ответит. Более того, я понимал, что Скоробогатов в здравом уме никому об этом бы не сказал. Если его, конечно, к этому не вынудили силовыми методами…

— Надежда Алексеевна, в этом поселке есть охрана? Ну кто-то же должен сторожить ваши дачи?

— Да, здесь недалеко есть домик, там живет сторож, — кивнула Надежда Алексеевна.

— А вы к нему не обращались после того, как побывали здесь зимой?

— Нет. Во-первых, я была растеряна. А потом — раз уж залезли, то о чем спрашивать? К тому же ничего не пропало. А если Жора не рассказал, что это он сам здесь был, то и вовсе не имеет никакого смысла.

Я же отметил про себя, что теперь, после того, как на даче побывал явно кто-то из посторонних, смысл как раз может появиться. Поэтому с дачи Скоробогатовых мы направились прямо в домик сторожа. Охрана была представлена в виде щуплого, заросшего мужика лет под шестьдесят, одетого в телогрейку и старые калоши. На вопросы он отвечал односложно, хмурил брови и постоянно бормотал, что он «знать ничего не знает». Астахова на предъявленной фотографии он не признал и добавил, что вообще «не замечал никаких безобразий» и что «никто на него жалоб не имеет». Однако сомнительный вид этого работника охраны, а также его речь и поведение доверия никак не внушали и не позволяли его рассматривать в качестве полноценного свидетеля.

* * *

Юрий Иванович Стрекайло был крайне озабочен. И это еще мягко сказано. Честно говоря, он даже не мог вспомнить, когда в последний раз так нервничал. Проблемы, свалившиеся на его голову в последние дни, казались настолько неразрешимыми, что просто не могли быть реальностью.

Юрий Иванович сидел в своем кабинете и хмуро барабанил пальцами по столу. В таком состоянии он проводил в последнее время многие часы.

Конечно, он не просто тупо сидел. Он думал. И действовал. И сделано уже было немало. Юрий Иванович сам удивлялся, сколько ему удалось сделать за столь короткий срок, какие-то несколько дней. И все равно мало, мало! Угроза никуда не делась, в любой момент можно ожидать удара под дых!

Юрий Иванович перевел взгляд на фотографию, стоявшую на его столе. В последнее время стало хорошим тоном ставить на рабочем месте семейные фото, вот он и поставил. Одним из первых, дабы поддержать репутацию прогрессивного политика, человека высоких моральных качеств и вместе с тем идущего в ногу со временем.

На фотографии была изображена его семья: он сам, жена и Антон. Антон, сын… Единственный, любимый, его надежда, его гордость! Улыбается радостно, открыто! И ведь было это совсем недавно! Прекрасная семья, подающий надежды сын, радужные перспективы…

Все может рухнуть в одночасье, все! Ах, как несовершенен, как несправедлив этот мир! Как уязвим в нем человек! Живет себе и даже не подозревает, что над ним уже занесен меч судьбы!

Юрий Иванович невольно подивился тому пафосному слогу, которым заговорил сам с собой. Собственно, он и в своих официальных речах был к нему склонен, но то для публики. Наедине с собой он был другим. А сейчас, поди ж ты, стал думать выспренно, философски… Да, здорово прихватила Юрия Ивановича эта история, здорово! Сколько нервов съела! Сплошные бессонные ночи, думы, действия.

Стоп! Необходимо немедленно взять себя в руки. Некогда философствовать, нужно довести это дело до конца. Нужно обязательно предпринять еще ряд действий. И если все проделать грамотно, потом останется лишь дорисовать оставшиеся штрихи. А это уже проще.

Юрий Иванович встал, прошелся по кабинету. Так лучше думалось. Он расхаживал по пушистому ковру около четверти часа, пока решение окончательно созрело в его голове. Да, именно так. Сейчас нужно поступить именно так. Это повернет запущенный механизм в нужное русло. Механизм запущен давно и правильно, теперь нужно только грамотно им руководить. Сегодняшняя встреча должна в этом помочь.

Юрий Иванович нажал кнопку на столе, и в кабинете тотчас показалось лицо секретаря — как всегда, услужливое, готовое к любым поручениям.

— Готовь машину, едем! — коротко и властно приказал Стрекайло, и секретарь, кивнув, сейчас же снова исчез, отправившись выполнять распоряжение.

Через минуту Юрий Иванович спускался вниз, уверенной походкой ступая по ступенькам. Охранник распахнул перед ним дверь. Юрия Иванович, не обратив на него ни малейшего внимания, вышел из здания и двинулся к машине. Там уже находился секретарь, открывая дверцу. Юрий Иванович немного постоял. День был ветреный, и полы его длинного пальто развевались в стороны, трепыхался галстук. Юрий Иванович не чувствовал холода, его мысли были заняты другим. Он не смотрел на ежившегося под ветром секретаря, одетого лишь в легкий костюм. Еще раз все взвесив, он опустился на переднее сиденье и бросил водителю:

— В Управление внутренних дел!

* * *

— Ну как же так, Игорь Кириллович? — жизнерадостно начал я очередную беседу с Астаховым.

Его привезли ко мне в кабинет, вытащив прямо с рабочего места в офисе. Он явно не был к этому готов и, естественно, находился в недовольном настроении.

— Ох, ну что еще такое? — вздохнул Игорь Кириллович, осторожно устраиваясь на стуле напротив меня.

— А вот что. — Я перешел на строгий и жесткий тон. — Следствие располагает проверенными сведениями, что покойный Георгий Анатольевич Скоробогатов имел на вас так называемое досье. И в нем содержались компрометирующие вас документы. Вот я и говорю — как же так, а? Ай-я-яй, Игорь Кириллович, кандидат в депутаты, — с усмешкой посмотрел я на него. — И тут такое, а? В период предвыборной кампании!

— Что значит компрометирующие? — лицо Астахова вытянулось. — Я, так сказать, ничего не понимаю…

— Все вы понимаете! — оборвал я его. — Скоробогатов имел на вас компромат, и вы об этом знали. Скоробогатов погиб, компромат исчез. А теперь попробуйте доказать, что вы тут ни при чем!

— Но я… То есть я действительно совершенно ни при чем, — заволновался бизнесмен. — Я вообще не понимаю, о чем идет речь. Какой компромат? Впервые слышу!

— Бросьте притворяться. Лучше расскажите все честно.

— Но я и так вам все честно рассказал, — обиженно засопел Игорь Кириллович. — Я был с вами предельно искренен, но стал замечать, что как бы чем больше стараюсь проявлять откровенность, тем меньше вы мне верите. Это, в конце концов, несправедливо. Я вообще уже думаю, что мне лучше, так сказать, молчать, потому что вы как бы мне все равно не верите…

— Я вам не верю, когда вы лжете, — пояснил я.

— Но я не лгу! — совсем растерялся Астахов.

— В таком случае, где документы?

— Какие документы? — Он захлопал рыжеватыми ресницами.

— Компрометирующие вас.

— Но я же говорил, что впервые об этом слышу! И Жора ничего подобного мне не говорил! Вы объясните хотя бы, что за документы? Тогда я как бы смогу, может быть, внести ясность, а то так, знаете ли… Вы объясните, я просто уверен, что тут, так сказать, какое-то недоразумение! — заволновался Игорь Кириллович.

— Дело не в том, что именно содержится в этих документах, — ушел я от прямого ответа. — А в том, что они были. И отрицать этого не имеет смысла, поскольку тому есть свидетели. И еще дело в том, что документы исчезли. Причем после гибели Георгия Анатольевича.

— Но… — Астахов выглядел обескураженным. — Почему вы решили, что я к этому причастен?

— А кто? — в ответ спросил я и в упор посмотрел на потного бизнесмена. — Кто, кроме вас, мог это сделать? Кому еще это выгодно? Я же специально с вами беседовал, задавал вопросы… И о Скоробогатове, и о его бизнесе, и о семье… Вы что думаете, я делал это потому, что мне заняться больше нечем?

Астахов неуверенно замотал головой.

— Ну так вот, — продолжал я, удовлетворенно кивнув, — и по вашим же словам выходит, что у Скоробогатова не было врагов. В бизнесе у него был полный порядок, вокруг — одни сплошные доброжелательные друзья, жена… Что касается жены, то и ваша версия насчет ее намерения устроить жизнь с любовником оказалась ложной. Значит, вы намеренно ввели следствие в заблуждение? — буквально пробуравил я его взглядом.

Астахов стал мокрым как мышь и прямо завертелся на стуле, как на огненной сковородке.

— Но я, так сказать, не собирался никого вводить в заблуждение, — закудахтал он, — вы просили меня рассказать все, что я знаю, и я рассказал! Эти Надины слова слышали многие, но если это шутка, то я, так сказать, об этом не знал! Я просто констатировал факты. У меня и в мыслях не было вам лгать…

— Хорошо, оставим жену в покое, — махнул я рукой. — Сейчас речь не об этом. Я вас еще раз спрашиваю — кто, кроме вас, мог украсть эти документы?

Астахов глубоко вдохнул воздух.

— Молчите? — зловещим тоном продолжил я. — Тогда я вам скажу — кроме вас, этого не мог сделать никто. Потому что остальным это все до лампочки. Кто, как не вы, станет опасаться за собственную шкуру накануне выборов? Кого волнует, кроме вас, что Астахов не станет депутатом? Опять молчите? Потому что сказать вам нечего! Вот вы и скрываете причину поездки к Скоробогатову в ночь его гибели! Потому что разговор шел именно об этих документах. И он отказался вам их отдать, поэтому вы его и убили.

— Подождите, подождите, — засуетился Астахов. — Но как бы я тогда узнал, где документы?

— Это уже неважно. Откуда мне знать, может быть, вы его пытали перед смертью? — злорадно продолжал я, внутренне радуясь тому, как трясутся поджилки у зажравшегося бизнесмена.

— Боже мой, абсурд какой-то! — выдохнул Астахов. — Пытал… Что за кошмарные вещи вы говорите? Мы же в конце концов интеллигентные, цивилизованные люди, а тут какие-то средневековые пытки…

Он снова развел руками и завозил платком по лбу. После этого он опять развел руками и вымолвил своей нервной скороговоркой:

— Можно я, так сказать, закурю? Вообще-то, я не курильщик, но, знаете, когда нервничаю, ничего другого не остается…

Я молча положил перед ним пачку. Астахов дрожащей рукой взял сигарету, неловко прикурил от протянутой мной же зажигалки, сделал несколько судорожных затяжек и уставился в окно. Потом посмотрел на меня и с каким-то укором сказал:

— Но вы же, так сказать, наверное, понимаете, что мне просто глупо было его убивать… Я же говорил, что когда мы обсуждали мою предвыборную кампанию, Жора обещал содействие. Он сказал, что постарается мне помочь, но не сразу. Может быть, мне пришлось бы ждать всего неделю! А убив его, я вообще ничего не получаю! Мотив, так сказать, как бы отсутствует!

— А компромат? — выдвинул я свой аргумент.

— Какой компромат?! Ну, это просто абсурд какой-то! — всплеснул руками Астахов. — Я так понял, что об этом знает только Надежда. И существует только на ее словах. Никто его не видел… Вот и делайте выводы соответствующие!

«Как они все достали, валят друг на друга! — неожиданно подумал я. — Бизнесмен, ставящий амбициозные политические задачи, и скучающая, но полная энергетического задора вдова! А еще подполковник Герасимов, на которого кто-то там сверху, видите ли, давит, а он все переадресовывает мне… Мол, если не расколешь Астахова, его придется отпускать, а краснеть за все не кому-нибудь, а Герасимову. Впрочем, куда уж ему дальше краснеть… Меньше нужно в бане париться да водку с шашлыками трескать!»

Углубившись в свои мысли, я и не заметил, как Астахов снова продолжил на меня давление своими аргументами, переходящими в угрозы:

— В конце концов, у нас правовое государство, так сказать… И я как бы требую адвоката, потому что нарушаются процессуальные нормы.

Старший лейтенант Точилин наверняка после всего этого бросил бы этому толстяку фразу: «А ты самый умный, да?» Но нет, я не буду опускаться до этого.

— Игорь Кириллович, вы задержаны в полном соответствии с законодательством. Вот санкция прокурора, согласно которой я имею право держать вас здесь до завтрашнего утра, — со вздохом сообщил я.

«Но чтобы продлить этот срок, мне необходимы прямые доказательства причастности Астахова к смерти Скоробогатова. А с ними туго, — думал я. — Хотя он явно чего-то недоговаривает. А скорее всего, просто врет. Надо собирать улики, а где? Вызывать Светлану Ярцеву, упомянутую Астаховым? Ну и что? Она наверняка скажет, что не помнит точно, когда он к ней приехал. Да и не доказывает это ничего. Никто не видел, что Астахов переезжал машиной своего старого друга и засовывал его в багажник, а потом выбрасывал за городом! Осмотреть его машину я, конечно, пошлю людей. Что еще можно сделать? Проводить у него обыск, находить изъятый компромат? Да он наверняка давно от него избавился! И вообще, неизвестно, где он мог бы его хранить».

— Вы что, собираетесь меня здесь оставить ночевать?! — захлебываясь слюной, тем временем воскликнул Астахов.

— Да, — сказал я. — Сейчас я составлю протокол, вы распишетесь, и пойдете в камеру.

И, не обращая внимания на его эмоциональные протесты, вызвал дежурного. Оставшись один, я набрал номер Катюхи, чтобы узнать, как у нее дела. На удивление, телефон дочери молчал. Я подумал, что Катюха либо спит, либо ее увели на какие-нибудь процедуры или обследование, и решил позвонить позже. Встав со стула, потянул затекшие мышцы и сделал несколько упражнений. В этот момент взгляд мой упал за окно, и то, что я там увидел, заставило меня задержать его.

К дверям нашего Управления подкатил длинный лимузин черного цвета. Почему-то первым делом я обратил внимание на номер, являвший собой три шестерки и, естественно, несколько букв.

«Занимательный номер! — мелькнуло у меня в голове. — Интересно, что это за важная птица к нам пожаловала? И по какому вопросу?»

Честно говоря, мне стало несколько неприятно, потому что я грешным делом подумал было, а не по душу ли Игоря Кирилловича Астахова явился этот автомобиль? Может быть, Астахов выполнил свои угрозы и позвонил кому-то из «больших» людей?

Из лимузина тем временем выбрался высокий господин очень солидного вида. Он был одет в светлый, с переливом костюм, поверх которого было наброшено элегантное пальто. Он бросил что-то своему водителю, а следом из машины вынырнул довольно молодой человек с папкой под мышкой. Он как-то подобострастно посмотрел на солидного господина, тот что-то процедил и двинулся к дверям. Молодой человек ловко опередил его, первым подскочив к двери, и услужливо распахнул ее.

Я с любопытством наблюдал за этой картиной, отмечая про себя, что раньше никогда не видел этого мужчину в стенах нашего Управления. И в то же время он показался мне знакомым…

Я вернулся на свое место и снова набрал номер дочери. На сей раз мне ответил тоненький голосок, но только это не был голос Катюхи.

— Здрась-те! — послышалось в трубке.

— Привет, — сказал я. — А Катю можно услышать?

— А ее нет. Она на операции, — огорошила меня девчонка.

— Где-е? — Я аж привстал на стуле.

— Ее увезли на операцию, — повторил голосок.

— Солнышко… — не в силах скрыть своего волнения, проговорил я. — Ты, наверное, ошибаешься. На процедуры, наверное?

— Нет, на операцию, — уверенно сказал ребенок. — Ей с утра есть запретили.

Пробормотав какую-то ерунду, я отключил связь и положил трубку на стол. Потом встал и заходил по кабинету. Что за дела там творятся???

Я вернулся к столу и набрал номер Ольги. Она не отвечала. Выругавшись, я выскочил из кабинета, запирая его на ходу, и в тот же миг увидел, как господин в пальто шествует мне навстречу, а впереди почти бежит его сопровождающий. Важный господин даже не взглянул на меня, да и мне, признаться, было не до него. Я быстро дошел до кабинета подполковника Герасимова и, постучав, тут же услышал:

— Проходите, пожалуйста!

После чего дверь открылась, и моим глазам предстала улыбающаяся физиономия шефа. Сказать, что я был удивлен, — ничего не сказать. Подполковник обычно не утруждает себя столь вежливым приглашением, ограничиваясь коротким «да!» А уж чтобы он лично встал и распахнул дверь… Становилось ясно, что все эти почести предназначались явно не для меня…

Так и есть. Едва Герасимов увидел, что это всего лишь капитан Синицын, как его лицо вытянулось, и он, сдвинув брови, спросил совершенно другим тоном:

— Чего тебе, Синицын?

— Сергей Александрович, можно мне отлучиться ненадолго? У меня дочь на операцию повезли экстренно! — выпалил я на одном дыхании.

Тут позади послышались голоса, и подполковник через мое плечо выглянул в коридор. На его лице снова заиграла улыбка.

— Проходите, проходите, — заговорил он.

Я невольно посторонился, и в кабинет проследовал тот самый важный господин в сопровождении своего услужливого спутника. Герасимову в данный момент было явно не до меня, более того, он спешил избавиться от присутствия капитана Синицына, поэтому торопливо произнес:

— Ладно, ладно, иди, Синицын!

После чего буквально вытолкал меня в коридор. Мне, собственно, в данный момент только это и было нужно, и я побежал к выходу, а затем на автобусную остановку. О том, что за человек явился к Герасимову и по какому поводу, я не думал. Пусть даже по звонку Астахова, пусть мне грозят репрессивные меры, тогда мне было наплевать на все, кроме дочери.

…Когда я влетел на второй этаж больницы, то натолкнулся на Ольгу, стоявшую у окна. Подойдя к жене, я вцепился в ее плечо и почти закричал:

— Что происходит? Почему Катя на операции?

— Потому что так нужно для ее здоровья, — отозвалась Ольга, глядя в окно.

— Но… Почему? Я не давал согласия!

— Зато я его дала! — ответила жена. — Я вообще-то ее мать, и меня спросили в первую очередь!

Я ошарашенно смотрел на нее и не мог поверить, что Ольга говорит всерьез.

— Ты что, нашла пятьдесят тысяч? — спросил я.

— Нет, — покачала головой Ольга. — Операцию делает другой врач. А завотделением уехала на курсы повышения квалификации.

Мне все стало понятно, и вспомнились слова Влада Тропинина насчет того, что в случае неплатежеспособности врачи потеряют интерес к моей дочери. Я не сомневался, что завотделением именно поэтому в спешном порядке отправилась на курсы, чтобы как-то мотивировать свой отказ оперировать Катю.

— Но зачем? Зачем? — Я схватил Ольгу за плечи и затряс. — Для чего это было нужно?

— Потому что я хочу, чтобы все поскорее закончилось! — выкрикнула Ольга. — Мы все уже устали от неопределенности!

У меня в голове стремительно стала складываться картинка.

— Мы все… — медленно проговорил я, — это, видимо, вы с Эдиком? Так? Его стало напрягать, что ты постоянно торчишь в больнице, к тому же требуются деньги, и он подтолкнул тебя к тому, чтобы настоять на операции? Да?

Судя по тому, что Ольга молчала и у нее забегали глаза, я понял, что прав. И это еще больше взорвало меня. Я не мог поверить, что на этой женщине женился когда-то.

— Ты… Ты просто дура! — заорал я, сильнее сжимая Ольгины острые плечи. — Понимаешь? Дура!

— Отпусти, мне больно! — на глазах Ольги выступили слезы.

Из ординаторской высунулась чья-то фигура в халате, и я отпустил плечо Ольги.

— Когда началась операция? — спросил я.

— Два часа назад, — ответила та. — Да не дергайся ты так! Ее оперирует старший хирург! Все будет хорошо.

Я отошел в сторону и прислонился лбом к окну. Сейчас я не мог даже видеть Ольгу, не то что разговаривать с ней.

Коридор второго хирургического отделения я мерил шагами еще полтора часа, пока шла операция. Ольга была здесь же. Она несколько раз подходила ко мне, пыталась заговорить, но я никак не реагировал, и в конце концов она села в кресле в углу, под пальмой в кадке.

Через полтора часа в коридоре показалась каталка, которую катили два санитара, мужчина и женщина. Следом шествовал мужчина средних лет. На каталке, накрытая простыней, лежала Катюха. Глаза ее были закрыты. Я порывисто шагнул навстречу.

— Все в порядке, — проговорил врач. — Сейчас ее отправят в палату интенсивной терапии, там она проведет несколько дней. Потом ее выпишут, не волнуйтесь.

Я смотрел на него и собирался уже высказать все, что я думаю по этому поводу, но тут Катюха чуть приоткрыла глаза и тихонько проговорила:

— Папа…

— Все хорошо, солнце, — нарочито бодро сказал я, целуя ее. — Сейчас тебе нужно поспать.

— Угу… Все закончилось? — спросила она.

— Да, да, все просто замечательно!

Сзади замаячила Ольга, и я отошел. В конце коридора показался знакомый силуэт, и вскоре я увидел, как к нам приближается Наталия Константиновна. Но сейчас я был сердит и на нее. Она же, словно почувствовав это, сначала подошла к каталке и заговорила с врачом, который делал операцию Катюхе. Потом подошла ко мне.

— Вы не переживайте, Станислав Михайлович Миющенко очень хороший хирург, — заговорила она. — Он все сделал просто отлично, я сама присутствовала на операции…

— Почему вообще ее назначили? — спросил я.

Лицо Наталии Константиновны помрачнело.

— Мы сделали компьютерную томографию, — сообщила она. — И результаты заставили поторопиться. Я могу вам все объяснить, но боюсь, вы не поймете всех наших медицинских терминов.

Я промолчал. Наталия Константиновна продолжала смотреть на меня. Потом сказала:

— Очень важно, чтобы реабилитационный период прошел хорошо.

— Что для этого нужно? — спросил я.

— Это вам скажет Станислав Михайлович. — Она кивнула в сторону хирурга, с которым разговаривала Ольга.

Я подошел к ним и услышал:

— Нужен кардиомезин, сможете купить? Препарат дорогой, нам его, увы, не выделяют… А это важно.

Ольга посмотрела на меня с тревогой и надеждой. Я понял, что ей больше не приходится рассчитывать на финансовую помощь ее Эдика. Да я сейчас и не принял бы ее.

— Где можно купить этот препарат? — спросил я хирурга.

— Да в любой аптеке, — пожал он плечами. — И еще нужен миоклав, тоже недешевый, но он есть в нашей местной аптеке. Я сейчас позвоню Павлу Васильевичу, завскладом, так что на этот счет не беспокойтесь.

— Спасибо, — поблагодарил я. — Я сейчас съезжу за этим кардиомезином и привезу.

В глазах Ольги появилось облегчение. Я жестом показал ей, чтобы она отошла в сторону. Ольга послушно пошла за мной. Я отвел Ольгу в дальний угол — туда, где стояла кадка с пальмой, — и сказал сухо и твердо:

— После того как Катю выпишут, я заберу ее к себе. И не спорь. А потом добьюсь через суд, чтобы дочь проживала со мной. Как юрист я сумею этого добиться, поверь мне!

И, развернувшись, пошел по коридору к выходу. Ольга окликнула меня, но я не обернулся.

Десять ампул кардиомезина стоили пятнадцать тысяч. Таких денег у меня с собой не было, да и дома, если честно, тоже. Пришлось звонить Владу и просить одолжить деньги на пару месяцев. Влад, который на своих статейках зарабатывал куда больше меня, естественно, не отказал, и я отправился сначала к нему на работу, после чего мы вместе проехали к банкомату, где Тропинин снял нужную сумму с карточки. Поблагодарив его, я поехал обратно в больницу, где вручил купленное лекарство медсестре из палаты интенсивной терапии. Катюху я увидел лишь издали, поскольку она спала, будучи еще под действием наркоза. Ольги уже не было. С чувством хоть как-то выполненного долга я вернулся к себе в Управление.

Едва я переступил порог, как меня окликнул дежурный:

— Синицын! Подполковник Герасимов просил тебя зайти сразу, как появишься!

— Понял, — бросил я, уже уверенный в том, что мои опасения оправдались, и важный господин приезжал по жалобе Астахова. И теперь подполковник будет меня же обвинять в неосторожности и неграмотном обращении с задержанным. Но мне сейчас было на это наплевать, поэтому в кабинет Герасимова я двинулся спокойно.

Подполковник встретил меня несколько смущенно. Он даже привстал из-за своего стола и заходил по кабинету. Потом остановился и со вздохом произнес:

— Ты вот что, Синицын, на… Астахова оставь в покое. Ни при чем он тут.

— Откуда такая уверенность, Сергей Александрович?

— Я тебе сказал — отпускай, на…! — повторил тот. — И точка!

— А как же улики?

— Косвенные! — решительно бросил Герасимов.

— Что, этот толстопуз успел наябедничать серьезным дяденькам? — усмехнулся я.

При других обстоятельствах я вряд ли позволил бы себе подобную дерзость, но сейчас я был зол и встревожен из-за Катюхи, поэтому и разговаривал с подполковником свободнее, чем обычно. Герасимов же не взъярился на меня, наоборот, он ответил каким-то смиренным голосом, чего раньше за ним не водилось:

— Нет, Синицын… Здесь другое. Но ты послушай меня.

И посмотрел на меня с какой-то печалью в глазах. Я сглотнул и спросил:

— Что же мне, отпускать его, что ли?

— Его уже выпустили, — махнул рукой Герасимов. — По моему личному распоряжению! Понял?

— Понял, — бросил я и, не спрашивая разрешения, пошел к двери.

Подполковник не стал меня задерживать.

Глава седьмая

Следующий рабочий день начался крайне неожиданно. Ко мне в кабинет просочился Точилин и сообщил, что Астахов пропал.

— Как пропал? — не понял я.

— Так. Жена его звонила, плакала, сказала, что муж позвонил вчера и сказал, что едет домой, а сам не доехал!

— И что?

— И подполковник Герасимов велел срочно его найти! Все силы бросить на поиски!

— Слушай… — Я придвинулся ближе к Точилину. — Что такое творится с нашим начальником? Вчера требовал Астахова отпустить, сегодня найти!

— Я сам ничего не понимаю, Андрюха! — развел руками Точилин. — Герасимов вчера с каким-то мужиком перетрещал у себя в кабинете, потом меня вызвал и говорит — отпускай Астахова! Я, говорит, подписал постановление об освобождении. И протягивает его мне. Ну, а я что? С Герасимовым спорить, что ли, буду?

— Да уж, спорить с Герасимовым себе дороже, — сказал я. — Ладно, попробую выяснить хоть что-нибудь.

Подполковник Герасимов явно плохо спал в эту ночь, потому что под глазами у него набрякли мешки. Увидев меня, он повторил мне практически слово в слово то, что я уже слышал от Точилина.

— Я думаю, Сергей Александрович, — отчеканил я, глядя ему в глаза, — что Астахов исчез не случайно. И что отпускать его было большой ошибкой! Я обнаружил компромат на него, он испугался и решил просто свалить пока от греха подальше. И найти его теперь — сложная задача.

— А ты постарайся, Синицын! — произнес подполковник. — Постарайся! Людей я тебе выделю.

— Думаю, целесообразным будет устроить засаду у него дома, — высказал я предложение. — Если он просто сбежал, то может прийти туда за чем-нибудь. За деньгами или вещами. Хотя такой человек вряд ли держит дома наличность, но всякое может быть. Какая-то сумма наверняка там хранится. Надеюсь, его супруга не будет против? Как я понял, именно она и попросила его найти?

— Не будет, не будет! — заверил меня подполковник.

— А у меня потом неприятностей не будет? — в упор смерил я его взглядом. — А то Астахов потом нажалуется, что ему не дают покоя!

— Да не жаловался он, Синицын! — вдруг заявил Герасимов, нервно подрыгивая ногой. — Тут другое!

— Да что другое-то? — не выдержал я. — Как я могу работать, не зная всех обстоятельств?

Герасимов поднялся с кресла:

— Не могу я тебе сказать, Синицын! — заявил он. — И вообще… Не твоего ума это дело! Работай!

Я вышел из кабинета. К Герасимову быстро вернулась привычная уверенность, и спорить с ним было бесполезно. Мы решили вопрос так: я с двумя оперативниками отправимся на квартиру к Астахову. Будем там до позднего вечера, а в ночь нас сменят двое других под руководством старшего лейтенанта Точилина. Кроме того, в это время другие опера будут объезжать всех друзей-знакомых Астахова, выясняя, не прячется ли он у них. Я вспомнил о некой Светлане Ярцевой, которая, судя по всему, была любовницей Астахова, и посоветовал в первую очередь наведаться к ней. Увы, это дало лишь отрицательный результат: Светлана заявила, что видела Астахова в последний раз в ночь с пятницы на субботу, как раз тогда, когда и погиб Скоробогатов, что совпадало с показаниями самого Астахова…

Мы же с Коробовым направились домой к Астахову. Супруга его, надо сказать, вела себя очень приветливо. Видимо, она сильно опасалась за судьбу своего мужа и всячески старалась нам угодить. Перед этим она, правда, поинтересовалась, занимается ли кто-то поисками ее мужа или все ограничивается лишь сидением в их квартире. Узнав, что поиски ведутся самым активным образом, женщина немного успокоилась.

До полуночи Астахов не появился. Телефон его также молчал. Группа, отправленная по разным адресам, сообщила, что нигде Астахова обнаружено не было.

Вскоре должна была приехать смена во главе с Точилиным, но я отказался от нее. Мне совершенно не хотелось идти домой: слишком муторно было на душе. Я все время мысленно возвращался к дочери и думал о том, как и что там происходит, как прошла операция и как Катюха себя чувствует. Оставаться одному сейчас не хотелось. Я вообще всегда спасался от тягостных переживаний работой. Только так и можно было отвлечься. Вскоре прибыл Точилин, а Коробов был отправлен домой.

Ночью я практически не спал, в отличие от Точилина, который на предложение хозяйки прикорнуть на диване ответил радостным согласием и сразу же бухнулся на него прямо в одежде. Собственно, это было, наверное, правильным — я имею в виду, что не хватало еще раздеваться на операции… Хорош бы был Точилин, представший пред неожиданно заявившимся хозяином квартиры, в семейных трусах, на разобранном диване. Поэтому прикорнуть я ему разрешил, но вот предложение жены Астахова расстелить постель отверг решительно и категорически. Мне еще трагикомедии здесь не хватало.

И только под утро я задремал, сидя прямо в кресле. Даже не задремал, а провалился в какое-то тревожное забытье, которое было прервано неожиданным звонком и стуком в дверь — именно во входную дверь, а не в домофон. Я мгновенно поднял голову, а мимо уже быстро простучали шаги хозяйки квартиры, буквально вылетевшей из своей комнаты. Я опередил ее и на цыпочках вышел в прихожую, доставая на всякий случай пистолет и прижимаясь к стене.

— Кто там? — с тревогой в голосе спросила хозяйка.

— Это я, открывай! — торопливо проговорил голос Астахова.

Женщина бросила на меня вопросительный взгляд, я молча кивнул, и она принялась отпирать замок. Едва она открыла дверь, как в квартиру ввалился Игорь Кириллович собственной персоной. Глаза его лихорадочно блуждали, он был крайне напуган.

Я собрался уже выйти навстречу, как следом за Астаховым, резко подталкивая его в спину, в квартиру буквально вломился здоровенный детина, державший в правой руке пистолет. А за ним, тесня обоих вперед, появился еще один.

Наши взгляды встретились. Первый, толкавший Астахова, на мгновение замер, увидев меня. Круто развернувшись, он рванул к двери, увлекая за собой своего спутника, рявкнув на ходу:

— Валим, менты!!!

На размышление ушли доли секунды. Упускать Астахова нельзя было ни в коем случае, но и этих непрошеных гостей следовало задержать. Сообразив, что Астахова проще задержать, поскольку он, во-первых, уже в квартире, во-вторых, не вооружен и слишком неуклюж, в-третьих, кажется, бежать никуда не собирается, я громко крикнул в комнату:

— Точилин, принимай!

А сам рванулся на выход к лестнице, где уже слышался звук спускающегося лифта. Чертыхнувшись, я загрохотал ботинками по лестнице, слыша вдалеке голоса из квартиры Астахова и надеясь, что Точилин, будь он неладен, все-таки справился со своим сладким предутренним сном…

Когда я вылетел на улицу, двое бандитов уже впрыгивали в машину, стоявшую возле подъезда. Я тут же перевел взгляд на номера, тем не менее не прекращая преследования и пытаясь добежать до своей машины. Однако это оказалось непросто: из машины высунулась рука с пистолетом, прозвучал выстрел, направленный в мою сторону. За полсекунды до этого я рухнул прямо на асфальт и перекатился в сторону, при этом замечая, как рука переместилась в сторону и дала два выстрела по колесам моей машины. После этого автомобиль бандитов мгновенно сорвался с места, стремительно исчезая в конце двора…

Я в отчаянии оглянулся. Ни одной машины в этот ранний час поблизости не было. Выхватив рацию, я быстро передал данные на автомобиль, сохраняя надежду, что бандитов все-таки удастся задержать. Кроме того, позвонил и попросил прислать служебный автомобиль и мастера, чтобы заменил изуродованное выстрелом колесо служебной машины. Сам же вернулся в квартиру Астахова — сейчас первым делом следовало хорошенько его потрясти…

Игорь Кириллович Астахов сидел в комнате в кресле, в котором несколько минут назад томился я. Вид у него, правда, был совсем не таким лощеным, как при наших предыдущих встречах. Да что там говорить, кандидат в депутаты выглядел плачевно: он был помят, под глазом красовался фингал, да и вообще, на мой взгляд, Игорь Кириллович слегка, совсем чуть-чуть, относительно своих больших размеров, похудел. Он прикладывал к пострадавшему глазу лед и морщился. Тут же суетилась его супруга, совершенно растерянная, но приободренная тем, что ее муж, хоть и не совсем невредимый, но живой, появился-таки дома.

При моем появлении Астахов поднял глаза и улыбнулся какой-то жалкой улыбкой. Точилин стоял рядом, всем своим видом показывая, что уж теперь-то он никуда не отпустит от себя кандидата в депутаты…

— Ну что ж, Игорь Кириллович, — медленно проговорил я. — За время вашего отсутствия у меня накопилось к вам немало вопросов. Так что предлагаю проехать к нам в Управление и все обсудить.

— Да вы что? — ахнул Астахов. — Разве вы не видите, в каком я состоянии? Мне нужна немедленная медицинская помощь! Я никак не могу ехать в Управление! Мне необходим полный покой!

— Поехали, — спокойно произнес я, поворачиваясь к двери и игнорируя причитания.

— Может быть, мы все-таки поговорим здесь? — заискивающе крикнул мне в спину Астахов, но я даже не обернулся.

Через некоторое время подоспела машина, мы с Точилиным погрузили в нее продолжавшего упираться Астахова и поехали в Управление.

У себя в кабинете, усадив Астахова на стул, я, наплевав на приличия и церемонии, первым делом включил чайник, чтобы приготовить себе кофе. После почти суток бодрствования нужно было хоть чем-то себя поддержать. Астахову я намеренно не стал предлагать угощения. Во-первых, не обязан, во-вторых, я был крайне зол на него. И за то, что тот пропал, и за его сопротивление, и за спущенное колесо машины, за которую мне еще предстояло получить крепкий нагоняй от Герасимова. С премией, думаю, тоже можно распрощаться.

Я спокойно дождался, пока закипит чайник, не обращая внимания на разглагольствования Астахова о том, что к его здоровью и душевному состоянию должно быть проявлено самое серьезное внимание. Потом налил кофе, насыпал сахару в чашку и спросил:

— Тюремного врача вызвать?

Астахов умолк на полуслове, ошарашенный подобным предложением и особенно шокированный словом «тюремный», которое я употребил намеренно.

— Так что? — переспросил я, продолжая сверлить его взглядом. — Врач требуется? Или наедине поговорим?

Астахов на полминуты задумался, потом обреченно махнул рукой и вздохнул.

— Значит, пока обойдемся без врача, — резюмировал я, усаживаясь на свое место, ставя перед собой чашку с кофе и доставая из стола пакет с пряниками. Там оставалась пара штук, за которые я сразу принялся. Астахов проследил за мной завистливым взглядом и сглотнул слюну.

— Ну, так что, Игорь Кириллович, приступим? — прожевав оба пряника и запив их кофе, спросил я. — Во-первых, где вы пропадали? Вас же, кажется, отпустили домой?

Астахов вздохнул и, как мне показалось, даже вздрогнул.

— Это вообще просто какая-то нелепая, чудовищная история, — быстрыми движениями промокая вспотевший лоб носовым платком, зачастил он. — Я просто сам был ошарашен до глубины души, не ожидал ничего подобного. Это просто, так сказать, вопиющее безобразие…

Астахов мелко качал головой, сокрушенно разводил толстыми руками и смотрел на меня несчастным взглядом.

— Понимаете, я уже подходил к своему подъезду, когда меня окликнули совершенно незнакомые люди, я никогда их раньше не видел. Они попросили меня подойти для разговора, я, так сказать, откликнулся, а они просто затолкали меня в машину и увезли. Я просто ничего не мог сделать, у них был пистолет… Кошмар просто!

Астахов закатил глаза и обескураженно затряс головой.

— И что они от вас хотели? — нахмурился я.

— Ну как что, денег, денег, конечно, — Астахов снова вздохнул. — Причем мне совершенно, так сказать, непонятно, по какой причине!

— Но они как-то объясняли же, наверное, свои требования?

— Объясняли, конечно, только весьма… — Астахов покрутил пальцами, похожими на сардельки, — туманно, так сказать, обвиняя меня в совершенно абсурдных вещах, как, собственно, и вы первоначально…

— То есть в убийстве Скоробогатова? — догадался я.

— Да, — признался Астахов.

— Ну почему же первоначально? Мы и сейчас не отказываемся от своих подозрений.

Я строго посмотрел в упор на Астахова, и тот поежился под моим взглядом.

— Послушайте, но ваши подозрения совершенно беспочвенны, уверяю вас! Мне просто незачем было убивать Жору! А деньги я так и так бы ему вернул!

Астахов вдруг осекся и захлебнулся последней фразой. Я смотрел на него, потом медленно произнес:

— Значит, вы должны были Скоробогатову деньги?

Астахов понял, что проговорился, и заерзал на стуле.

— Ну… Ну… — Астахов продолжал возиться, не зная, как лучше ответить. — Но это же не имеет отношения к его смерти, это, так сказать, как бы только наши дела, и мы сами договорились с Жорой в этом разобраться.

— О чем же вы договорились? — недоверчиво посмотрел на него я.

— Ну, я, так сказать… — Астахов тут же засуетился и заговорил быстро: — Я, так сказать, попросил его подождать, объяснил, что у меня сейчас не самые лучшие времена, к тому же выборы на носу, все поставлено на карту… Обещал — нет, клятвенно заверил! — с пафосом произнес он, — что как только изберусь, он все получит сполна и даже с процентами. Я еще попросить хотел у него денег, я же вам говорил тогда!

— Сколько вы были ему должны? — перебил я.

— Да там и сумма-то была ерундовая, сто тысяч, — беспечно махнул рукой Астахов. — Нет, не баксов, рублей! Что ему стоило подождать совсем чуть-чуть? Я даже пошутил — что, мол, ты завтра помирать, что ли, собираешься? — бизнесмен хихикнул и тут же осекся.

Я смерил его тяжелым взглядом.

— Да уж, веселая шутка получилась, — жестко сказал я.

Астахов как-то весь съежился и затих.

— И что же? Скоробогатов, как я понимаю, остался недоволен таким предложением? Он хотел поскорее вернуть свой долг, поскольку ваши отговорки и захлебывания в заверениях его уже достали? И поэтому вы его убили? — продолжил я наседать на Астахова.

— Да что вы такое говорите! — всплеснул руками он.

— То, что было на самом деле! — без тени улыбки продолжил я. — Вы вышли вместе со Скоробогатовым после неприятного для вас разговора — и это видела охрана. Затем якобы проводили его до угла. На самом же деле вы, видя, что Скоробогатов еле ноги переставляет, сели в машину — она наверняка была заранее припаркована где-нибудь за углом, — сбили Скоробогатова, после чего погрузили его тело в багажник и увезли, а затем выбросили на окраине города, как собаку, — совсем уже мрачно закончил я.

Астахов передернулся.

— Да нет, нет же! — закричал он. — Это просто стечение обстоятельств!

— Очень уж неблагоприятное для вас стечение, — заметил я. — И обратите внимание, не мы одни вас подозреваем. Те люди, что, по вашим словам, вас похитили, предъявляли вам то же самое!

— Но вы поймите, это же просто бандиты, так сказать, вы же не станете на них равняться? У бандитов что на уме? Им нужны только деньги, и они, чтобы получить их, совершенно не размышляют над логикой!

У Астахова чуть ли не слюна капала, пока он пытался убедить меня в своей правоте.

— Так, а кто они, эти бандиты? Как выглядели, сколько их?

— В машину меня затащили двое. — Астахов наморщил лоб. — Выглядели как коммивояжеры — в галстуках, в костюмах… Очень приличный вид. Но это все ерунда, они просто шестерки, а главный у них…

Астахов покачал головой, что-то вспоминая. Потом вдруг хлопнул себя рукой по лбу и сказал:

— Да! Я вот что вспомнил! Господи, как же я сразу не обратил на это внимания??? Непростительная беспечность! Дело в том, что на их машине были другие номера, не нашего города!

— Вот как? А какого же? — насторожился я.

Астахов назвал номер, и я нахмурился. Это были номера города под названием Старорусский, что в ста километрах от нашего.

— Понятно, понятно, любопытная информация, — скороговоркой проговорил я.

— Как видите, я с вами откровенен и пытаюсь всячески оказать посильную помощь следствию! — преданно глядя на меня, произнес Астахов.

— Похвально, — без эмоций отметил я. — А что вы начали говорить про их главаря?

Астахов сглотнул слюну и передернулся, видимо, вспомнив фигуру человека, обрекшего его на страдания, и быстро заговорил, доверительно перегнувшись ко мне через стол:

— Понимаете, это очень опасный человек. И абсолютно как бы непредсказуемый… Я поэтому счел за благо согласиться на его требования, и поехал вместе с его быками домой, за деньгами. И очень хорошо, что ваш сотрудник, так сказать, оказался там. По крайней мере, от этих бандитов я отделался. Просто черт знает что такое!

— Итак, давайте по порядку, — в очередной раз вздохнул я. — Он как-нибудь представлялся, этот главный?

— Да, — кивнул Астахов. — Он сказал, что его зовут Тарас Николаевич.

«Так, похоже, появился новый персонаж», — тут же отметил про себя я.

— Так, давайте-ка по порядку! — потребовал я, и Астахов, глубоко вздохнув, начал свой рассказ.

* * *

Игорь Кириллович Астахов вышел из дверей заведения, которое он уже успел окрестить самым несимпатичным из тех, что встречались ему в жизни. Он с облегчением вдохнул свежий весенний воздух, посетовал на то, что под рукой нет машины, а потом решил, что после всего пережитого пешие прогулки пойдут ему на пользу. Он пошарил в карманах и с удовлетворением отметил, что у него есть пятьдесят рублей, и он вполне может себе позволить бутылку пива.

Усмехнувшись, что радуется наличию пятидесяти рублей, эта сумма обычно являлась для него вообще не заслуживающей внимания, он зашел в ближайший магазин и с удовольствием выпил пиво прямо из горлышка бутылки…

Потом пошел в сторону своего дома, стараясь не думать о том, что ему пришлось пережить в этих мрачных полицейских застенках.

«Просто нужно успокоиться, так сказать… Взять себя в руки и продолжать жить так, словно ничего не случилось, — успокаивал себя Астахов. — Пошустрить в финансовом смысле».

Время, правда, упущено, с предвыборной кампанией будут, конечно, трудности, многие уже знают о том, где он побывал. Наверняка раззвонят в прессе, начнут кричать направо и налево, что он — злодей и убийца, но… С другой стороны, это своего рода реклама, и нужно приложить все усилия, чтобы направить ее действие в нужное русло. В конце концов, многие из тех, кого продержали даже в тюрьме, потом становились народными героями и снискали себе дополнительную славу и уважение. Так что нужно будет все обдумать и решить, как вести себя дальше.

Он уже заходил во двор своего дома, представляя, как сейчас растянется в горячей ванне, как вдруг его окликнули:

— Игорь Кириллович!

Астахов крутанул головой и увидел улыбающиеся лица двух молодых людей, одетых очень официально — в строгих костюмах и при галстуках, — парни смотрели на него выжидательно.

— Да, я слушаю, а в чем дело? — отозвался Астахов.

— Дело в том, что мы представляем пиар-компанию «Глас народа». У нас есть к вам предложение.

— Да… — немного удивленно протянул Игорь Кириллович.

— Пройдемте в машину, там мы сможем спокойно поговорить, — пригласил один из парней.

Астахов спокойно прошествовал к припаркованной неподалеку «Ауди», уселся на предложенное ему заднее сиденье и сложил пухлые руки на животе. Рядом с ним устроился разговаривавший с ним парень, второй сел вперед, рядом с водителем.

— Итак, я вас слушаю, — в своей обычной, несколько высокомерно-небрежной манере начал Астахов.

В эту же секунду машина рванула с места. Астахов дернулся на сиденье, по инерции откинулся назад и схватился за подлокотник.

— Эй, ребята, вы чего это? — попробовал возмутиться Игорь Кириллович.

— Молчи лучше, — последовал ответ. — На месте говорить будешь.

— Но… Что происходит? Что за варварские методы? — закудахтал Астахов.

— Не волнуйтесь, с вами просто поговорят, — не поворачиваясь, ответил парень на переднем сиденье. — Вопросы есть.

— Но, в конце концов… Нельзя же так! Если вы хотите поговорить, то можно же… Можно же, так сказать, избрать иные методы…

Ответа не последовало, машина стремительно неслась вперед. Окна были тонированными и наглухо закрытыми, так что высунуться и прокричать о своем похищении было невозможно. Он нервно завозился на сиденье, оглядываясь по сторонам, и тут почувствовал, как ему в бок упирается что-то твердое. Астахов осторожно скосил глаза и похолодел — это был ствол пистолета.

— Вам же сказали, сидите тихо, — миролюбиво сказал сидевший рядом с Астаховым парень.

Астахов умолк. Он только сейчас понял, как глупо попался. Конечно, в другой ситуации он бы не поддался на эту провокацию, вел бы себя куда более осмотрительно, но так уж получилось, что вначале ему измотали нервы в полиции, а затем, когда он обдумывал предстоящую предвыборную кампанию, эти люди подошли и заговорили на ту же самую тему. Их слова совпали с мыслями Игоря Кирилловича, вот он и откликнулся на их предложение. И сейчас понимал, что попал как последний лох.

Астахов был от природы довольно трусливым человеком. Он с опаской посматривал на невозмутимо сидевшего рядом парня, а на пистолет даже и глядеть боялся. Сердце его гулко колотилось, и он надеялся только на то, что его кто-нибудь освободит из лап этих бандитов. В том, что это бандиты, он не сомневался. Но некому было спасать бедного политика, никто не знал о том, что он в данный момент находился на заднем сиденье неведомой «Ауди» в весьма плачевном положении. Тем не менее, он попробовал заикнуться о своих правах.

— Но… Вы же понимаете, что так нельзя, в конце концов, — осторожно начал он. — Я, так сказать, известный и уважаемый человек, и это дело… Оно, как вы понимаете, непременно получит огласку.

— Да чего вы так волнуетесь, Игорь Кириллович? — с улыбкой обернулся к Астахову парень с переднего сиденья. — С вами же просто поговорить хотят.

— Ну, знаете, господа, я вообще-то привык к разговорам на другом уровне, так сказать…

В ответ на это заявление молодой человек просто пожал плечами и отвернулся. Астахову оставалось лишь переживать очередной не очень приятный поворот судьбы…

* * *

— Да-а-а-а… Вот это да-а-а… Ха!

Эти междометия, произнесенные придурковатого вида, как показалось Астахову, молодым человеком, были восприняты им с настороженностью. Потому что доброты во взгляде молодого человека с хвостиком на голове не наблюдалось. А маячивший за его спиной громила с резиновой дубинкой в руках и вовсе производил на Игоря Кирилловича удручающее впечатление.

А господин с хвостиком, состроив глупую рожу, все ходил и ходил вокруг крупного тела Игоря Кирилловича и непонятно чему поражался. Впрочем, вскоре это прояснилось: субъект вдруг остановился и фамильярно, как показалось Астахову, хлопнул его несколько раз по животу, чем заставил обладателя этого живота невольно втянуть его. Правда, молодой человек быстро отошел и бросил в сторону насмешливую реплику:

— Вот такого персонажа не хватало нам на капустнике на роль священного слона, когда мы разыгрывали сценки на индийские мифологические сюжеты.

Астахов не знал, как ему реагировать. Он чувствовал только, что попал в непривычную для себя среду, ощущал себя, соответственно, неуверенно и счел за благо выбрать осторожную тактику. Можно было бы даже улыбнуться по поводу шутки незнакомца, но это выглядело бы уж совсем подобострастно. А незнакомец тем временем продолжал:

— Да ты не волнуйся, я окончил курсы дрессировки бегемотов. В этом деле я профессионал.

У Астахова мелькнула глупая мысль: «Так все же кто я — слон или бегемот?» В следующую секунду он с ужасом понял, что думает совсем не о том. Но о чем было думать, если насмешник не унимался?!

Он продолжал неторопливо ходить кругами, осматривать бедного Астахова как выставленный в зоопарке экспонат и как-то даже восхищенно покачивать при этом головой.

— А ты, наверное, послушным мальчиком был, а? — продолжал ехидно глумиться длинноволосый субъект, остановившись напротив Астахова и скрестив руки на груди. — Маму, наверное, слушался, кашку всю съедал да еще добавки просил? Или ты, наоборот, Мальчиш-Плохиш был, а?

Светлые брови «дрессировщика бегемотов» вдруг грозно сдвинулись, а глаза превратились в металлические щелочки. Он начал медленно наступать на Астахова.

— Вареньем, значит, объедался, печеньем, да? А потом отрабатывал буржуинам, да? Только вот какие-такие буржуины тебя надоумили Скоробогатова угробить?

Взгляд насмешника вдруг стал металлическим, он вплотную приблизился к Астахову и резким тычком ткнул его пальцем в живот. Астахов невольно ойкнул и попятился.

— Или ты сам додумался до этого ноу-хау, совершив мощный технологический прорыв? Ну чего молчишь, ты, сало?

Астахова бросило в пот. «Салом» его еще никто не называл. Он понимал, что перед ним не тупой гоблин, а человек с юмором, но от этого было не легче. Кроме того, от него веяло чем-то психопатологическим, и от этого Астахову становилось просто страшно.

— Ну, а… А что говорить-то? — растерянно начал разводить руками Астахов. — Я, так сказать, не виноват в этом совсем…

В ответ на это сумасшедший дрессировщик громко рассмеялся, после чего его лицо снова приобрело суровый оттенок, и он кратко объявил:

— Неостроумно!

— Ну… Дело-то как бы не в остроумии, — смутился Астахов и поспешно затараторил: — Дело на самом деле серьезное, и мне, поверьте, также глубоко интересно, кто это сделал. Кстати, может быть, вы, так сказать, представитесь, а то, знаете ли, как-то неудобно так разговаривать, мы с вами незнакомы…

— Меня зовут Тарас Николаевич, — четко проговорил «хвостатый», глядя прямо в лицо Астахову. — И попрошу обращаться ко мне именно так.

— Ну… Хорошо, хорошо, — разводя руками, закивал Астахов. — А то, знаете, как-то…

— Короче, — перебил его Тарас. — Хватит говорить не по делу! А дело у нас одно, как вы, должно быть, до-га-ды-ва-е-тесь.

Тарас говорил очень четко и растянуто, делая акцент на ударных слогах. Дикция у него, надо сказать, была на уровне, а голос довольно поставленным. И вообще, некая театральность в манерах и речи выдавала в нем человека, приближенного к богемным кругам.

— Короче, баблы го-ни! Поня-ал? — чуть ли не зевнул в конце фразы Тарас Николаевич и повертел перед лицом Астахова пальцем.

Астахов тяжело вздохнул. Он откровенно боялся этого чокнутого артиста-бандита. И не понимал, чего конкретно тот от него хочет.

— Нет, подождите, — мелкой скороговоркой заговорил он. — Я, так сказать, понимаю, что речь как бы идет о деньгах, но, простите, совершенно не представляю — каких? Разве я вам что-то должен? Вы уж объясните, пожалуйста, а то как-то совсем непонятно получается.

— Сейчас объясню, — с ухмылкой пообещал Тарас и неожиданно резко рванул Астахова за ворот рубашки на себя.

Затем он приблизил свое лицо и отрывисто начал излагать:

— Скоробогатов мне был должен. Понимаешь, должен! И много. А ты его убил. Значит?..

Он выжидающе взглянул на Игоря Кирилловича. И поскольку тот промолчал, то продолжил сам:

— Значит, теперь ты мне должен отдавать, понял? Кстати, ты ведь и его деньги забрал, верно?

Тарас смотрел на Астахова как беспристрастный и видящий насквозь обвиняемого прокурор. Игорь Кириллович похолодел под этим взглядом. Не успел он избавиться от претензий полиции, как на него с теми же обвинениями наезжает этот непонятный тип. Только полиция, по крайней мере, не требовала от него никаких денег.

— Но подождите, подождите… С какой, так сказать, стати? Я вам говорю, что не убивал Скоробогатова, не убивал! Это просто какие-то злодейские дела, а я цивилизованный человек…

— А я нет! — выдохнул прямо в лицо Астахову Тарас и смерил его победоносным взглядом. — Ха-ха-ха!

На это Астахов вообще не знал что ответить.

— Так, значит, ты не хочешь платить? — продолжил за него Тарас.

Астахов издал что-то нечленораздельное. Слова рвались из него наружу, но он захлебывался в эмоциях и не мог сосредоточиться.

— Понятно, — зловеще произнес Тарас. — В таком случае ты сейчас отправишься отдыхать в профилакторий. Точнее, в диетический кабинет.

— Куда? — испуганно спросил Астахов, совершенно не ожидавший ничего подобного.

— Избавляться от избыточного веса! — рявкнул Тарас. — Кстати, пребывание в нашем профилактории плат-но-е. Так что ты мне еще будешь должен за каждый потерянный килограмм штуку баксов, по-нял?

Астахов ничего не понял. Единственное, что он понял, так это то, что сейчас ему придется несладко. Но что именно собирается сотворить с ним этот свихнувшийся театрал? Куда он хочет его отправить? Что значит — избавляться от избыточного веса?

— Пытка голодом — самая эффективная! — высокопарно заявил Тарас, когда двое амбалов потащили Астахова к двери. — И самая гуманная. А в твоем случае еще и лечебная!

— Но подождите… как вы можете? — засуетился Астахов, упираясь своими слоновьими ногами в пол.

— Мы все можем, — пообещал ему вслед Тарас и крикнул: — Когда проголодаешься и согласишься заплатить за свой обед, стукнешь!

Через минуту Астахов оказался в темной комнате с жесткой кроватью без постельного белья. На ней лежал голый матрац, а в углу стояла старая тумбочка. Как издевательство, присутствовал и холодильник, но, увы, совершенно пустой и отключенный. Собственный желудок показался Игорю Кирилловичу таким же пустым…

* * *

Когда Астахов закончил свой рассказ, я спросил:

— Как он выглядел, этот Тарас Николаевич?

— Очень такая как бы колоритная фигура, знаете ли… Среднего роста, волосы светлые, в хвостик забранные… Одежда такая… Яркая, кричащая, просто как у попугая! И ведет себя просто, так сказать, как пациент психушки.

— Вот как? И в чем это выражается?

— Ох, ну он постоянно сыплет всякими там шуточками, на мой взгляд, весьма циничными и даже грубыми, так сказать… И так, словно он на сцене. А еще сказал… — Астахов покраснел, — что он окончил курсы дрессировщиков.

— Он циркач, что ли? — уточнил я.

— Ой, ну я не знаю… — поморщился Астахов. — Он вполне мог и выдумывать, я так понял, что он обладает неуемной фантазией. Насчет цирка… Мне, знаете ли, там было не смешно. Особенно, когда они заперли меня в темной комнате, лишив даже возможности нормально, так сказать, питаться… Мне даже воду туда не приносили!

— Игорь Кириллович, — не стал я вникать в подробности мучений Астахова, — а все же, ну, допустим, убили вы Скоробогатова, и они в этом уверены. А при чем тут деньги-то? Почему они их от вас требовали?

— Я так понял, что у этого ненормального… из цирка… были какие-то дела с Жорой. И Жора, может быть, даже как-то его, так сказать, и подставил в чем-то. Может быть, кинул… Я не знаю подробностей. И он хотел потребовать с него возвращения этих денег, а тут Жора погиб. И он все это решил перекинуть на меня.

— Угу, понятно. Скоробогатов должен циркачу, вы должны Скоробогатову. И циркач решил, что теперь вы должны ему, — в очередной раз проявил я свою догадливость.

— Ну, я, так сказать, уж не знаю, почему он так решил, но… — завертел руками Астахов.

— И что было дальше? Вы отказались?

— Разумеется, поначалу я отказался. Сами поймите, с какой стати я должен оплачивать чьи-то долги? Нет, мы, конечно, с Жорой были приятелями и порой выручали друг друга, но как бы и не более того… Почему я должен вникать в эти разборки? Не я же его кинул, в конце концов!

— Но циркач считал по-другому, — продолжил за него я.

— Ну да… Он держал меня в этой ужасной комнате двенадцать часов, без воды и пищи! Да еще и издевался надо мной: один раз пришел, сел напротив меня и принялся демонстративно жевать. Он притащил с собой всякие продукты и ел их прямо на моих глазах! Поразительная бесчеловечность! Напоследок он открыл коробку чипсов, с хрустом сжевал их все, а один оставшийся положил передо мной. И сказал, что на сегодня это мой обед, если я не поумнею. После этого он ушел. Я, конечно, проглотил этот кусочек, но, сами понимаете, он не в состоянии как бы утолить чувство голода…

— И вы не выдержали, — подсказал я.

— А что мне оставалось делать? — глубоко вздохнул Игорь Кириллович. — Кто знает, что еще пришло бы на ум этому извращенцу? Лучше уж заплатить ему, но остаться в живых… И потом, у меня, так сказать, предвыборная кампания, я не собираюсь отказываться от своих планов, а времени и так уже много упущено…

— Боюсь, что придется потерять еще чуть-чуть, — разочаровал я его. — Я тут разговаривал с вашей знакомой… Светланой Ярцевой.

На лице Астахова отразилось беспокойство. Я знал, что женщина призналась, что Астахов действительно ночевал у нее в ту злополучную ночь, когда погиб Скоробогатов, но точного времени, когда он пришел, назвать не смогла. А это означало, что он вполне мог приехать к ней после того, как переехал Скоробогатова машиной.

— Да вы не волнуйтесь, я ничего с ней плохого не делал. Главное — это то, что она ваше алиби подтвердить не в состоянии. Да его вообще никто не в состоянии подтвердить, — честно признался я. — Так что пока мы не установим точно личность преступника, покой ваш будет нарушен.

На лице Астахова отразился ужас.

— Вы что, собираетесь снова меня задержать? — выдавил он.

Я вздохнул. Я уже знал со слов Герасимова, что Астахов не обращался с просьбой о помиловании к тому самому важному господину, что приезжал к нему на черном лимузине. Я, правда, понятия не имел, зачем на самом деле тот приезжал и кто он вообще такой. Может быть, все это вообще не имеет отношения к Астахову? Но почему именно после беседы с ним Герасимов распорядился отпустить кандидата в депутаты? Сейчас искать ответ на этот вопрос мне было затруднительно. Сейчас меня волновало другое: преступник, который похитил Астахова. Его требовалось найти, и как можно скорее, дабы тот либо подтвердил показания Игоря Кирилловича, либо опроверг.

— Но вы понимаете, что из-за этой истории моя предвыборная кампания порушится?! — продолжал разоряться Астахов.

Я не стал отвечать ему, а вместо этого спросил:

— Сколько от вас требовал этот Тарас Николаевич?

Астахов назвал сумму. Она составляла десять тысяч долларов. Выходит, эту сумму был должен Скоробогатов неизвестному приколисту. А может, и меньше, а приколист накинул за моральный или какой-то еще ущерб.

— Послушайте, вы не можете меня задержать! — снова взвился на крик кандидат в депутаты.

— А я и не собираюсь! — улыбнулся я. — Вы сейчас поедете домой.

На лице Астахова отразилась целая гамма чувств. Он, кажется, даже не верил такому счастью.

— Только имейте в виду, что отпускаю я вас под подписку о невыезде, — продолжал я. — Так что лучше не делайте глупостей и не пытайтесь скрыться. Этим вы, кстати, только усугубите свое положение и автоматически признаете, что виновны в гибели Скоробогатова. Это уронит ваш имидж, и тогда уж точно ваша предвыборная кампания порушится. Так что живите себе спокойно, отъедайтесь, отсыпайтесь. Да, и старайтесь без нужды не выходить на улицу. На случай, если ваш Тарас Николаевич где-то поблизости. Вот ваш пропуск, можете быть свободны.

Я протянул ему подписанный собственноручно листок. Астахов недоверчиво посмотрел на него, а потом с невиданной для него прытью выскочил из кабинета — видимо, опасаясь, что я передумаю. Я же отправился к подполковнику Герасимову.

* * *

— Ай-яй-яй! Ну что ж ты будешь делать, а!

— Тарас, мы едва ноги унесли…

— Я бы вам не доверил даже роль «кушать подано!» — истошно заорал Иконников. — Сколько там было ментов?

— Двое.

— Нет, трое, ты путаешь? Один еще из комнаты потом выскочил! — перебил своего напарника второй, толкнув его локтем в бок.

Тарас гневно посмотрел на подчиненных, потом сплюнул и покачал головой.

— И что теперь делать? — Он в упор посмотрел на своих проштрафившихся подручных.

— Ну, а что, они знают, что ли, где мы? Вообще в другом городе!

— А с бабками что делать? — снова завопил Тарас. — Где толстяк теперь, где? Где его искать? В ментовке, что ли? Или вы из своего кармана мне возвращать будете, а?!

Парни неуверенно топтались на месте. Они знали, что когда их босс находится в подобном гневно-истерическом состоянии, с ним лучше не спорить. Тарас склонил голову и помотал из стороны в сторону хвостиком.

— Вон, — тихо сказал он.

— Чего?

— Пошли вон отсюда! — заорал Иконников, поднимая голову.

Парни поспешно исчезли за дверью. Тарас с ненавистью посмотрел им вслед, затем схватил со стола массивную пепельницу и швырнул в сторону двери. Пепельница ударилась о стену и разбилась…

Глава восьмая

Я изложил подполковнику новые сведения, полученные мной от Астахова, а от него получил выговор в словесной форме. Подполковник был крайне недоволен тем, что я ловлю преступников где угодно, только не в родном городе.

— У тебя, Синицын, — расхаживая по кабинету, вещал Герасимов, — преступники по всему свету, на… В Старорусском, понимаешь! В Старорусском! — и он посмотрел на меня так, словно я сказал, что человек по имени Тарас Николаевич проживает, по меньшей мере, в Анадыре.

— Старорусский недалеко, товарищ подполковник, — решился вставить я, но Герасимов проигнорировал мое замечание.

— Ты бы здесь хоть одного поймал! А если тебе привидится, что он в Атлантиде, на…? Ты и туда прикажешь опергруппу послать?

— Атлантиды нет, товарищ подполковник, — скромно заметил я.

Герасимов, кажется, мне не поверил, потому что одарил совсем уже подозрительным взглядом.

— Как это нет? А льды где, на…?

— Это в Антарктиде, — не менее скромно заметил я.

— Это одно и то же, на…! — махнул рукой Герасимов. — Нахватался, понимаешь, словечек умных… С Треплевым, что ли, водку пил, на…?

— Никак нет, — машинально ответил я.

— Короче, ладно… В Старорусский я группу пошлю, на… Ищите своего театрала… Но! Под твою ответственность, Синицын! Личную! — подчеркнул подполковник. — Руководишь операцией лично ты! И отвечаешь за ее успех тоже ты! И за неуспех особенно! Ясно?

— Ясно. — Я всегда знал, что с подполковником лучше соглашаться.

— Соображения-то какие-нибудь имеешь? — чуть смягчившись, спросил Герасимов.

— В училище обязательно нужно сходить. Поспрашивать, выяснить… Хорошо еще, что имя у него редкое — Тарас. Так что шансы есть. Слабые, правда, но есть!

— Это точно, — кивнул Герасимов. — А был бы какой-нибудь Вася Петров, вообще бы можно было забыть! — махнул он рукой. — Так что спасибо скажи мне, Синицын!

— Спасибо, товарищ подполковник! — послушно кивнул я, хотя никакой роли в том, что нужного нам человека звали Тарасом Николаевичем, подполковник не играл. — Так что, можно ехать?

Герасимов помрачнел.

— Не совсем, — ответил он, глядя в сторону.

— Почему? — удивился я — Герасимов всегда сам меня подстегивал и ругал всех за медлительность.

— Потому что люди заняты! — отрезал подполковник. — Думаешь, так просто группу выделить для поездки в другой город? Вот после обеда освободятся — тогда и поезжайте с чистой совестью!

Я пожал плечами и пошел в свой кабинет. Как всегда после общения с начальством, я почувствовал, что неплохо бы пообедать. К тому же упоминание самим Герасимовым об обеде вызвало у меня повышенный аппетит. Однако открыв ящик стола, я обнаружил, что он пуст. Завалявшиеся там пряники я уже благополучно съел, так что теперь, чтобы утолить голод, требовалось покинуть стены кабинета и отправиться добывать себе пропитание…

Вздохнув, я встал из-за стола и направился к лестнице. Голод разыгрался не на шутку: я толком не ел со вчерашнего дня, к тому же бессонная ночь не добавляла мне сил. Решив пообедать плотно и со вкусом, я направился к ближайшему кафе. Как назло, оно оказалось закрытым на учет.

Плюнув, я двинулся дальше по улице. Через пару кварталов находилось еще одно кафе. Цены в нем были повыше, но мне сейчас это было безразлично: желание пообедать по-человечески пересиливало все остальное.

Я занял свободный столик, не став мелочиться, заказал себе два салата, жареную картошку со свиной отбивной и чашку кофе с круассаном. Через несколько минут я полностью погрузился в процесс поглощения пищи, на время забыв обо всем на свете. Обед и вправду был вкусным, полностью оправдывая свою цену. Я не спеша потягивал кофе, чувствуя, как по телу разливается приятное тепло.

Опасаясь, как бы после сытного обеда меня не потянуло в сон, я на всякий случай заказал себе еще одну чашку кофе. Расправившись с ней, я заметил, что сонливости как не бывало, напротив, заметен был прилив сил.

Выйдя на улицу в приподнятом настроении, я, посвистывая, повернул было в сторону Управления, но потом подумал, что делать мне там все равно нечего, пока группа не будет готова к выезду. Но терять время даром все же не хотелось. Конечно, я с радостью поехал бы в больницу к Катюхе, но не хотел рисковать: вдруг подполковник Герасимов, резко изменив планы, соберет группу раньше назначенного времени? Замучаешься оправдываться! А вот если я буду занят служебным делом, то всегда можно отвертеться, припомнив подполковнику его же постулат о том, что ни одна минута рабочего времени не должна проходить даром.

Я медленно пошел по улице, думая, чему же посвятить эти самые минуты. Подняв голову, машинально прочитал вывеску с названием улицы — Соляная. Я вспомнил, что это название совсем недавно попадалось мне на глаза. Причем попадалось именно в связи с делом, которым я сейчас занимался, — делом Скоробогатова.

Я достал свой блокнот с рабочими записями, перелистал… Так и есть! На этой улице проживал Алексей Шагалов — не кто иной, как бойфренд Варвары Рыбиной, приемной дочери Скоробогатова. Чуть поразмыслив, я решил, что это самый подходящий вариант. С этим господином мне еще не довелось побеседовать — встречу нашу все время отодвигали другие, более важные обстоятельства. И сейчас мне ничто не мешало поговорить с Шагаловым. Хотя бы даже для того, чтобы поставить против его фамилии галочку — отработано. Ведь детектив часто пользуется и методом исключения.

Еще раз подняв голову и сверившись с нумерацией домов, я вычислил, что мне следует пройти вперед с десяток домов, и зашагал в нужном направлении. Алексей Шагалов проживал в самой обычной девятиэтажке. Нажав кнопку домофона и не дождавшись ответа, я решил было, что Шагалова нет дома и что встречу с ним так и придется отложить.

Однако в этот момент подъездная дверь открылась, и из нее показалась дородная женщина с собакой. Решив, что убедиться все-таки следует до конца, я быстро проскользнул в дверь и стал подниматься по лестнице, благо, Шагалов проживал всего лишь на третьем этаже.

Возле двери с нужным мне номером стоял мужчина и возился с замком, запирая его на ключ. Я подошел ближе, мужчина поднял голову…

— Простите, вы Алексей Шагалов? — спросил я.

А дальше произошло то, чего я никак не мог предположить. Мужчина вдруг резко толкнул меня в грудь, от неожиданности я потерял равновесие и стал крениться назад. Однако мне удалось устоять на ногах, ухватившись за стену. Мужчина тем временем метнулся к лестнице, держа под мышкой серый портфель. Я бросился за ним. Никакого вреда он мне не причинил, и бежал я, как всегда, быстро, и был уверен, что человек от меня не уйдет.

Выскочив на улицу, тот бросился через двор по диагонали. Я, разумеется, за ним. Только я собирался крикнуть «Стоять, полиция!», как нам наперерез бросилась та самая собака, которую минуту назад вывела на прогулку тучная женщина. Собака как раз прохаживалась по двору. То ли ее возмутил вид мужчины, столь нагло промчавшегося мимо и нарушившего ее покой, то ли это была ее природная склонность, только собака громко залаяла и рванулась за улепетывавшим мужчиной, натягивая поводок.

Ее толстая хозяйка завопила, пытаясь удержать свою псину, но, не сумев, помчалась за ней, натягивая поводок. Со стороны, наверное, эта картина выглядела весьма комично, однако в тот момент мне было не до смеха.

Увидев, что к роли преследователя, помимо меня, присоединился еще и пес весьма внушительных размеров, убегавший прибавил ходу. Но и я уже настигал его. Когда до мужчины остался буквально метр, я вытянул руку вперед, стараясь ухватить его за плечо, и крикнул наконец-то:

— Стой, полиция!

Мужчина как раз приближался к проезжей части. Прямо навстречу на приличной скорости неслась черная «Тойота». Мужчина резко затормозил, одновременно с моим окриком, я тут же крепко ухватил его за плечо, но он не пытался вырваться, только повернулся и смотрел на меня расширившимися глазами, тяжело дыша.

— Полиция, — повторил я, не отпуская мужчину. — Гражданин Шагалов?

Мужчина кивнул. Собака заходилась лаем, прыгая вокруг нас и явно призывая меня разобраться по всем статьям с нарушителем спокойствия. Ее хозяйка, чуть не плача, остановилась, прижавшись к дереву, и, пытаясь отдышаться, держалась за сердце.

Я же смотрел на того, кто пытался от меня убежать, и видел русоволосого парня лет тридцати, с густой бородой, который, неуверенно топчась подле меня, спросил густым баритоном:

— Вы правда из полиции?

Свободной рукой я достал свое удостоверение и показал ему.

Мужчина после этого, кажется, совершенно успокоился и даже повеселел.

— Фу-у-ух ты, — проговорил он, качая головой. — А я-то думал! Вы уж простите, ошибочка вышла!

— Какая ошибочка? — неприязненно спросил я — совершать кросс после сытного обеда было совсем некстати.

— Да я думал… думал… Я, вообще-то, сам к вам собирался прийти! — выпалил Шагалов.

— Вот как? Чего же не пришли?

Шагалов посмотрел по сторонам, покосился на стонавшую возле дерева даму, понизил голос и произнес:

— Я боялся.

— Кого? — продолжал любопытствовать я: Шагалов выглядел довольно подозрительно, а уж его поведение и подавно. В то же время я не мог не отметить, что он говорит правду о том, что боится.

Шагалов помолчал, потом неожиданно выпалил:

— Дело в том, что я, как бы это сказать, встречаюсь с Гайворонской…

— А кто это? — искренне удивился я, перебив Шагалова.

— Ну, как же… — Алексей совсем смутился. — Это приемная дочь Скоробогатова, Варвара.

— Насколько мне известно, по паспорту она Рыбина, — заметил я. — Во всяком случае, у меня в материалах так значится.

— Вы просто не знаете Варвару, — снисходительно махнул рукой Шагалов, покосившись на застывшую у дерева даму.

Та, кажется, совершенно пришла в себя и теперь отчаянно напрягала слух, заинтересованная нашим разговором. Собака ее тоже успокоилась и устроилась у ног хозяйки, помахивая хвостом. Разговаривать здесь было крайне неудобно, и я сказал:

— Что ж, милости прошу со мной!

— Куда? — на всякий случай спросил Шагалов, не делая, однако, попыток возразить.

— В доблестное Управление внутренних дел, — усмехнулся я. — Вы же сами говорили, что собирались к нам!

Алексей неожиданно поднял на меня глаза и, лукаво улыбнувшись, спросил:

— А хотите пива?

Я на мгновение остолбенел, потом тоже улыбнулся:

— Вообще-то, я на работе.

— А пойдемте в кафе напротив. Просто там мне будет удобнее с вами говорить. Тема уж больно неординарная, — с каким-то болезненным вздохом добавил он.

Я понял, что Шагалов приглашает меня в то самое кафе, из которого я совсем недавно вышел. Возвращаться туда вновь мне не очень хотелось, несмотря на качество подаваемых блюд, к тому же не мешало бы уже быть поближе к Управлению, поэтому я сказал:

— Давайте-ка вы мне скажете главное, что собирались, а потом я уж сам решу, идти мне с вами пить пиво или нет.

Шагалов помялся несколько секунд, потом тяжело вздохнул и сказал:

— Дело в том, что Варвара, похоже, убила своего отчима, а сейчас то же самое пытается сделать со мной.

Я присвистнул.

— А с чего вы это взяли?

— Я же говорил, что тема разговора неординарная. Крыша может съехать. Поэтому и предложил выпить пива.

Мы уже отошли от того места, где я уцепил Шагалова за плечо, и теперь медленно брели по улице. Я остановился, посмотрел на Алексея и сказал:

— Ладно, пойдемте.

Через пять минут мы с Алексеем уже сидели в только что открывшемся летнем кафе напротив нашего Управления. Я редко заходил сюда — нормально пообедать здесь было сложно, поскольку ассортимент кафе ограничивался в основном прохладительными напитками, мороженым и легкими закусками. Пива, правда, было несколько сортов, но я все-таки поостерегся пить его в рабочее время, да еще практически на глазах, считай, подполковника Герасимова.

Шагалов присел за столик и устроился на краю стула, положив на колени свой небольшой плоский портфельчик. Сейчас я смог рассмотреть его хорошо. У Алексея было добродушное продолговатое лицо, небольшие серые глаза со смешинкой, такие же густые, как и борода, усы. В ухе болталась серьга. По лицу чувствовалось, что парень этот остряк и балагур, что за словом он в карман не полезет, и что только непривычность обстановки и какая-то внутренняя растерянность мешают ему проявить эти качества.

Вот сейчас он сидел напротив меня и с легким беспокойством ерзал на стуле и сжимал портфель, не зная, куда деть свои большие руки. То, что он хотел мне рассказать, явно его тревожило.

— Так что там с Варварой? — решил я ему помочь начать. — Почему она Гайворонская, а не Рыбина?

Алексей усмехнулся в усы.

— Она считает себя сверхвыдающимся человеком, сверходаренным, просто уникальным. Уверена, что она одна на свете такая, а все остальные — обычные, серые люди. И посудите сами — у нее будет фамилия Рыбина! Это же просто нонсенс! — с иронией проговорил Шагалов. — К тому же она глубоко презирает своего родного отца. Поэтому она наплевала на все условности, на соблюдение формальностей и сама назвала себя Гайворонской. Якобы это девичья фамилия какой-то ее прапрабабки. Кстати, по-дружески вам скажу — если вы ненароком назовете ее Рыбиной, то она вас автоматически занесет в разряд персон нон-грата.

— Это как?

— Ну, просто она сочтет вас фигурой, недостойной ее общества.

— Ладно, оставим в покое этот нюанс с фамилиями. Вы ведь пришли, чтобы рассказать мне что-то интересное. — Я вопросительно посмотрел на него.

Шагалов все мямлил, тянул, не зная, как начать, потом вдруг решился и заговорил без пауз.

— То, что у Варвары проблемы с головой, я знал… Просто не подозревал, что до такой степени, — начал он свой рассказ.

…Уже несколько дней подряд Алексея Шагалова мучили сомнения. Он все время возвращался в памяти к той самой ночи, когда был убит Георгий Скоробогатов. Не то чтобы эта смерть сильно взволновала его — Скоробогатов, по сути дела, был ему никто, да и особого расположения к нему при жизни не выказывал. Странным показалось то, что, не будучи сильно уставшим в тот день и встав, как и полагается богемному человеку, около двенадцати дня, в районе полуночи Алексей жутко захотел спать. Обычно такое желание наступало у него намного позже.

Но даже после того, как его сморило, Алексей смутно ощущал, что происходит нечто непонятное. Это было на уровне всего лишь подсознания, не больше. Он вспоминал, что как будто, когда он нечаянно проснулся под утро, Варвары рядом с ним не было. И вообще, периодически разлепляя глаза, он не ощущал сквозь сон ее присутствия рядом. А потом вдруг она появилась и, взглянув в его открытые глаза, сказала что-то успокаивающее. Шагалов отрубился снова.

В принципе, в этом не было ничего необычного, но потом, когда Алексей узнал о трагических событиях с отчимом Варвары, этот момент его насторожил. Да и поведение самой Варвары с каждым днем становилось все более неадекватным.

Была масса странностей в ее поведении, а то, что Алексей увидел два дня назад, повергло его в самый настоящий шок. По спине поползли мурашки, он опустился на кровать и задумался…

Разговор с Варварой вышел бестолковым, и Алексей понимал, что ему придется искать какой-то выход из создавшегося положения самому. И, промаявшись два дня, он отправился в городское Управление внутренних дел. Благо, от Варвары он знал, что делом ее отчима занимается некий капитан Синицын. Так что отыскать оного капитана оказалось несложно — оставалось лишь уточнить в дежурной части, так ли это на самом деле. Убедившись, что именно так, Шагалов и направился ко мне в кабинет.

— Значит, вы предполагаете, что она подсыпала вам снотворное? — уточнил я, выслушав начало истории Шагалова.

— Я просто уверен в этом! Хотя никаких склянок и упаковок я не находил, но состояние-то было такое, что ни с чем не спутаешь. Это я вначале не придал значения, а потом…

— Так, а что конкретно вам кажется странным в ее поведении? — развил я тему.

— Ох, столько… Даже не знаю, с чего начать. Ну, мы встречаемся с ней уже полгода, я успел узнать ее привычки. А тут она вдруг начала меняться. Ну, настроение у нее и раньше менялось, и я знал о проблемах в ее психике, но что-то она совсем расклеилась. То плачет, то смеется, то одно требует, то другое, хотя раньше особо не капризничала. Вечно на недомогание жалуется, придет, разляжется… Весь вечер может проваляться, ноги задрав, а потом засыпает. По утрам вообще требует завтрак в постель, а сама не ест даже. В ванной на полтора часа запирается, чего она там делает — непонятно.

— Разбаловали вы ее, Алексей, — констатировал я.

— Да она не была такой!

— Не была, говорите?

— Ну, ленцой-то она всегда отличалась, — признал Шагалов. — Поспать любила, поваляться без дела, но чтобы такие капризы устраивать…

— Слушайте, Алексей, — неожиданно осенило меня. — Подождите! А она у вас, часом, не беременна?

Шагалов опешил. Потом он, оценивая услышанное, потер бородатый подбородок и развел руками:

— Нет… Нет, не думаю. Ну, она бы мне сказала.

— А может быть, она вам такой своеобразный сюрприз хочет сделать? — предположил я. — Учитывая, мягко говоря, неординарность ее натуры?

— Какой сюрприз! — хмыкнул Алексей. — Вы что, думаете, Варвара обрадовалась бы этой беременности и собралась рожать? Да она в тот же день, как узнала, побежала бы аборт делать! Да мы с ней обсуждали эту тему, и в компании она не раз поднималась, и Варвара всегда уверяла, что не собирается иметь детей, пока не наживется вдоволь для себя. А возможно, что и никогда.

— Ну, говорить — это дело одно, — не сдавался я. — Это все голословные заявления. А когда доходит до дела, люди могут и круто поменять свое мнение.

— Нет, нет. — Шагалов раздумывал над моими словами и мотал головой. — Да она знает, что и я не собирался от нее детей иметь. Это же, в конце концов, рискованно — с ее-то психикой! Так, встречаться с ней иногда по приколу, но чтобы детей — нет! Но это все так, ладно. Вот я вам сейчас кое-что другое расскажу.

Шагалов, покончив с одной бутылкой пива и порцией салата, купил еще. Потом он закурил сигарету и, стряхивая пепел, заговорил:

— Я из-за нее спать не могу по ночам. Понимаете, просыпаюсь и вижу — она на меня смотрит. Пристально так, внимательно… И улыбается при этом. А улыбка такая… жуткая прямо. Словно ведьма рядом лежит.

— Может, вы слишком впечатлительны, Алексей? — улыбнулся я.

— Вы дальше послушайте, — отмахнулся Шагалов. — Вы ее картины видели?

Я вспомнил шокирующий эротический абстракционизм на стенах Варвариной комнаты и кивнул.

— Так вот, — продолжал Алексей. — Мне они и раньше-то казались… сомнительными. Но у Варвары все не как у людей, поэтому я и значения не придавал. Пусть, думаю, пишет, если ей прикольно. А когда увидел, что она без меня у меня дома творит…

Шагалов умолк, покачал головой и расстегнул свой портфель, на который я уже давно посматривал с любопытством. Он достал оттуда несколько листов и протянул мне. Это были рисунки, и принадлежали они, несомненно, Варваре — я узнал ее руку. На сей раз здесь были изображены люди. Причем в основном все знакомые мне. Но вот в каких ракурсах!

Первый рисунок показывал самого Алексея. Шагалов был изображен распятым, но выражение его лица вовсе не было таким страдальческим и просветленным, как у Христа. Во лбу Алексея торчал нож, а прибит он был к кресту огромными канцелярскими кнопками. Следующий рисунок изображал Алексея, закопанного по самую голову в землю, примерно как бедняга Саид, пострадавший от злого Джавдета. Над ним возвышалась фигура самой Варвары. Она была гигантской, словно колосс. Одна нога у нее была нарисована непропорционально длинной, и этой ногой она попирала несчастного Шагалова, который явно был уже мертв.

Третий рисунок показывал сразу нескольких людей и был выполнен очень оригинально. По всему листу были раскиданы зарисовки, изображавшие смерть известных мне людей. Я сразу узнал Надежду Алексеевну, чье изображение было расположено в центре. Она стояла на табуретке, которую уже вышибли из-под ее ног. На шее женщины была нарисована веревка.

Немного поодаль была изображена металлическая кровать, а на ней — пожилая уже женщина со сморщенным лицом. Тем не менее, в ней можно было узнать Таисию Анатольевну Скоробогатову. Руки ее были скрючены в предсмертных судорогах, в них же застыли вязальные спицы и какой-то лоскут — несомненно, перед смертью она занималась вязанием. Рядом с кроватью была пририсована тумбочка, заставленная всевозможными пузырьками с лекарствами.

Следующий рисунок вгонял совсем уже в тоску и уныние — он показывал сына Скоробогатова. Он покорно подставил свое смазливое молодое лицо стремительно несущемуся на него электровозу. В глазах застыл дикий страх и одновременно готовность принять мучительную смерть.

Алексея же Шагалова на сей раз укусила ядовитая змея отвратительно-зеленого цвета.

В правом углу картины — я даже сначала и не заметил, настолько мелким было это изображение, — валялся какой-то бомж, захлебнувшийся в собственной блевотине. Мне оставалось только догадываться, что это родной отец Вари, — по словам ее родственников, он глубоко завяз в алкогольной зависимости.

Кроме того, одно из центральных мест этого, с позволения сказать, полотна, занимал неизвестный мне гражданин. Его художница, прямо надо сказать, пощадила меньше остальных. Его ждал огромный атомный гриб, от которого он в ужасе бежал. Однако смерть настигала его, и он, скорчив болезненную гримасу, падал на бегу и хватался за горло. Характерно, что помимо спазмов удушья он испытывал и совершенно иные эмоции. Во всяком случае, именно так изображалось на картине. У мужчины в нижней части тела вздымался вверх совершенно громадный, пардон, фаллос, фонтанировавший гейзером белой жидкости.

А в самом углу картины я с удивлением обнаружил нечто похожее на себя! И надо сказать, я себе не понравился. Нос мой показался мне чересчур длинным, а уши безобразно оттопыренными.

«Ну и урод! — невольно подумалось мне. — Неужели я таким представляюсь молодым женщинам?»

Я успокоил себя лишь только тем, что Варвара довольно оригинальная особа, с извращенным мышлением и фантазией. Но даже не это возмутило меня больше всего, а та смерть, которую для меня приготовили: меня безжалостно расстреливал в упор киллер. Сомнений в том, что я уже мертв, не было — одна из пуль пробила мой лоб, оставив в нем аккуратную дырочку, из которой сочилась кровь. Остальные пули буквально изрешетили мое бедное тело в других местах. Лица у киллера не было. Точнее, оно было, но скрывалось за черной маской с узкими прорезями для глаз. А главное, это так называемое лицо кривилось в усмешке. Да что там, просто хохотало. И явно надо мной. А венчало все это полотно изображение больших размеров братской могилы. О том, кто в ней покоится, свидетельствовали нарисованные фотографии, расположенные полукругом на верхней части надгробия. Собственно, здесь все были представлены по порядку. Мне досталось правое крайнее место.

— Ну и как? — хрипловато спросил Шагалов, приканчивая третью бутылку пива. — Как вам… стиль? Впечатляет?

— Я не являюсь экспертом в области живописи, — честно ответил я, — поэтому насчет стиля ничего сказать не могу. Но сюжет интересный.

— Я выкрал у нее эти рисунки вчера. Она от меня ушла вечером, может быть, сейчас уже хватилась… Слушай… — Шагалов, уже порядком накачавшись, перешел на «ты», перегнулся ко мне через стол и зашептал: — Я тебе точно говорю — это страшная баба! Просто ведьма! Если бы ты прожил с ней хоть один день, сразу бы это понял!

— Ну, я думаю, можно обойтись и без этого, — слегка поежился я — все-таки рисунки, похоже, были выполнены талантливо и даже вгоняли в легкую дрожь.

— Ты понимаешь, что это значит? — возбужденно блеснул глазами Шагалов. — Это значит, что она нас всех — всех! — замыслила перекоцать! И тебя в том числе! Я говорю, что она ненормальная!

— Ну, это я уже понял. А почему ты все-таки от меня бежать кинулся?

— Да говорю же — боялся я! — Шагалов прижал руки к груди. — Да что там боялся — и сейчас боюсь! Ее боюсь, стерву! Черт знает, на что способна! Вдруг подговорит кого-нибудь, чтобы меня… того?

Шагалов опустил голос до жуткого шепота. Усы его поникли, и выглядел он совсем потерянно. Это выглядело даже странно для молодого, вполне здорового мужчины — испугаться пусть не совсем нормальной, но все же девушки.

— Ну, судя по рисункам, бояться незнакомых мужчин вам нечего. Варвара вам уготовила другую участь, — не слишком удачно попытался я его утешить.

— Ага, — пьяно ухмыльнулся Шагалов. — Сама лично меня уничтожит! Я ж говорю, она меня тогда опоила чем-то! Я, может, чудом в живых остался! Может… Может, это у нее репетиция такая была? Генеральная?

Я не стал комментировать эту версию, вместо этого спросив:

— А вот этого человека вы знаете? — Я ткнул пальцем в задыхавшегося парня с хвостиком.

— Нет, — пожал плечами Шагалов. — Хотя, вообще-то, догадываюсь, кто это. Скорее всего, это Варькина несчастная любовь. В свое время она мне все уши о нем прожужжала, да и не только мне. Вы знаете, что она из-за него вены себе резала?

— Вот как? — удивился я. — Нет, не слышал.

— Резала, резала, — закивал Шагалов. — Правда, это уже давно было, несколько лет назад.

— Любопытно, — заметил я. — А как его зовут? Вы хотя бы знаете?

— Знаю, — неожиданно спокойно ответил Шагалов и даже улыбнулся. — Иконников Тарас Николаевич. Он, вообще-то, не местный, из Старорусского… Актеришко какой-то второсортный! — добавил он презрительно.

— Что-о-о? — Я почувствовал, как непроизвольно начинаю подниматься со стула.

Наверное, у меня было такое ошарашенное лицо, что Шагалов даже испугался и невольно отпрянул.

— Вы уверены? — взволнованно переспросил я.

— Ну да… — с недоумением ответил Шагалов. — Я же говорю, она мне в свое время весь мозг проела рассказами об этом Тарасе.

Да уж, мне явно было над чем подумать! Вот так штука! Выходит, тот самый «хвостатый» типчик, что похитил кандидата в депутаты Астахова, бывший бойфренд Варвары Рыбиной? Наверняка он, таких совпадений просто не бывает! Господи, но как же все это укладывается в единую схему?

«А очень просто! — снова возник в голове насмешливый голос, напоминающий голос моего друга, журналиста Влада Тропинина. — Варвара и Иконников — сообщники, которые вместе договорились устранить Скоробогатова».

Да, похоже на правду, очень похоже… И все очень складно получается, если развить эту мысль до конца. Правда, непонятно, для чего Иконникову понадобилось похищать Астахова? Просто деньги? Попытаться довести до самоубийства и тем самым свалить вину за смерть Скоробогатова на него? Все это предстояло хорошенько обмозговать.

Я посмотрел на Шагалова. Тот сидел с довольно мрачным видом, словно хотел сказать: «Что ж, я вам все рассказал. А что же делать дальше?» Я же был настроен закончить беседу, потому что мне предстояла поездка в Старорусский. Надо было произвести задержание Тараса Иконникова. В конце концов, если мне понадобятся какие-то дополнительные сведения от Шагалова, я всегда могу с ним встретиться — Алексей оставил мне все свои координаты. Поэтому я просто сказал:

— Ну что ж, Алексей Николаевич, большое спасибо за откровенность, можете быть свободны. А мне пора идти.

Я поднялся из-за столика и пожал Алексею руку. Однако он явно не был склонен прерывать общение.

— Так… Чего мне дальше делать? — растерялся он.

— Ничего. А ты что, боишься, что ли? — откровенно спросил я его.

Шагалов ничего не ответил, только вздохнул, и я понял, что прав.

— Ты вот что, — хлопнул я его по плечу. — Ты давай не трусь, а спокойно иди домой. Ну, а уж если боишься, так езжай на дачу, к знакомым там, к родственникам… Дверь просто больше не открывай, вот и все. Да, и еще… Вот эти рисуночки я с твоего позволения хотел бы оставить в своей личной коллекции.

— Пожалуйста. Только я был бы больше рад, если бы вы оставили у себя и Варьку… — со вздохом сказал Алексей.

Этого я пока ему обещать не мог, поэтому собрал рисунки и уже решительно двинулся к выходу из кафе, как Шагалов ухватил меня за рукав.

— Слушай, — умоляюще посмотрел он мне прямо в глаза. — А нельзя мне как-нибудь это… Охрану какую-нибудь установить?

Я вздохнул. «Ну и трусы мужики пошли», — только и оставалось констатировать мне.

— Знаешь, единственное, что я могу сделать для твоей безопасности, — это оформить тебя на пятнадцать суток. Но для этого… — Я поозирался по сторонам и тут увидел выходящего из дверей Управления подполковника Герасимова, который важно нес перед собой свое выдающееся пузо. Идея созрела у меня молниеносно.

— Вот, — продолжал я. — Если хочешь у нас перекантоваться, то ты должен подойти во-он к тому человеку с пузом и плюнуть ему в рожу. Еще лучше будет, если ты его при этом обзовешь старым, жирным козлом. А я в ту же секунду появляюсь и мигом оформляю мелкое хулиганство, после чего тебя тут же переводят в камеру. Ну как, идет?

Я просто уже трепетал от предвкушаемого зрелища, от души надеясь, что Шагалов откликнется на мое предложение. Однако он окинул внимательным взглядом фигуру Герасимова, особенно задержался на его широких плечах и подполковничьих погонах и почему-то отказался. А я уже был готов ради такого случая быстренько сгонять наверх и одолжить у эксперта Черновицкого его видеокамеру, чтобы зафиксировать сей уникальный момент, а потом нашлепать кассет и продавать их всем сотрудникам Управления. А в том, что желающих приобрести их окажется немало, я не сомневался. И даже тот же скряга Черновицкий был бы в первых рядах.

— Ну, как знаешь, — разочарованно протянул я. — А за рисунки спасибо.

После расставания с Шагаловым я вышел из кафе. Фигуры подполковника Герасимова на горизонте не наблюдалось, и это было сейчас мне совсем не на руку. Обычно я с облегчением воспринимал ситуации, когда подполковник покидал стены родного заведения, — там сразу становилось будто бы легче дышать. Да и не только у меня, у всех сотрудников было такое же впечатление. Но как раз сейчас, когда Герасимов был нужен мне позарез, он куда-то подевался. А становилось ясно, что ехать в Старорусский нужно как можно скорее: фигура Тараса Иконникова выходила в расследовании на авансцену.

Я остановился у дверей Управления и задумался. Подполковник Герасимов, мельком упомянувший в разговоре со мной об обеде, вполне мог отправиться куда-то, чтобы подкрепиться. В конце концов, он тоже живой человек. К тому же, учитывая его габариты, ему явно требовался регулярный прием пищи. А значит, есть шанс найти его в ближайшем кафе.

Решив, что ничего не потеряю, если прогуляюсь и поищу его, я двинулся по улице. По дороге достал телефон и набрал номер Ольги. Меня мучили угрызения совести из-за того, что я так и не был у Катюхи, а ведь она только что перенесла серьезную операцию. Клятвенно пообещав самому себе, что навещу ее сразу же по завершении разборок с Иконниковым, я прижал телефон к уху.

Ольга в своей излюбленной манере вылила на меня очередную порцию колкостей, которые я пропустил мимо ушей, и сказала, что дочь чувствует себя средне и сейчас спит. Поговорить с Катюхой не получилось, но это сейчас, может быть, было и к лучшему: пускай отсыпается и восстанавливается. А у меня как раз есть время продолжить расследовать новую линию, образовавшуюся в деле Скоробогатова.

Через несколько минут я вновь входил в кафе, в котором обедал сегодня. И практически сразу же увидел широкую спину своего шефа. Подполковник восседал на стуле, перед ним стояла большая тарелка с борщом, от которой шел пар. Подполковник прихлебывал борщ, лицо его раскраснелось, на лбу выступили капельки пота.

— Товарищ подполковник! — окликнул я его.

Герасимов застыл с ложкой, не донеся ее до рта, потом обернулся… Он явно был недоволен моим появлением и тем, что я отвлек его в столь неподходящий момент.

— Чего тебе, Синицын? — не слишком разборчиво произнес он.

— Да вот тут сведения новые образовались… По делу Скоробогатова, — произнес я.

Подполковник думал недолго.

— Ладно, садись! — буркнул он, кивая на соседний с ним свободный стул. — Поесть спокойно не дадут! — проворчал он в сторону.

Я быстренько примостился на стуле и выложил Герасимову все, что мне удалось узнать из разговора с Шагаловым. Герасимов, если и остался доволен проделанной мной работой, ничем этого не выказал.

— Что ж, Синицын, — вместо этого произнес он. — Давай дуй в Управление и жди. Я сейчас подтянусь, на… И сразу группу организую!

— Хорошо, товарищ подполковник!

Я поднялся и отправился в Управление. Герасимов, надо отдать ему должное, долго не рассиживался — он появился минут через десять после моего возвращения. А уже через полчаса я вместе с опергруппой катил в служебной машине в город Старорусский, в котором мне ранее не доводилось бывать, несмотря на то что он находится не так уж далеко от нашего центра.

* * *

По дороге в Старорусский я прикинул, с чего лучше начать поиски Тараса Иконникова. Справедливо рассудив, что после того как стала известна его фамилия, нужда идти в театральное училище отпала сама собой. Следовательно, оба наиболее вероятных варианта, где может находиться Иконников, сосредоточены именно в Старорусском. То есть это, собственно, его дом, а также его работа. Но с официальным местом его работы было сложно определиться. Еще перед выездом из города я связался с полицией из Старорусского и попросил выяснить все сведения на Иконникова Тараса Николаевича. Ребята сработали оперативно, и уже к моменту поездки я был в курсе, что Иконников является директором ОАО «Мельпомена». Чем конкретно занимается эта «Мельпомена», было неизвестно, но явно не любительской игрой на сцене.

Но меня сейчас конкретная деятельность Иконникова в этой области не волновала. Мне главное было его найти и пробить на причастность к делу Скоробогатова, а уж остальные его грехи, если таковые имеются, уже не по моей части. Это потом пусть до кучи ОБЭП пробивает. Адреса, по которым была зарегистрирована «Мельпомена», у меня имелись — как юридический, так и фактический. Кроме того, мне был известен и адрес проживания Тараса Иконникова, и думаю, это был его настоящий адрес — скромный по столичным меркам, но весьма респектабельный для Старорусского особнячок в два этажа и надстроенной мансардой. Именно туда мы направились в первую очередь. Однако, как оказалось, зря: открывшая на мой звонок женщина сообщила, что Тараса нет, и что он уехал в командировку по своим коммерческим делам.

Кажется, она не заподозрила ничего странного в моем появлении: я намеренно подошел к особняку один и, как мог, сыграл роль потенциального партнера по бизнесу, всего лишь разыскивающего своего компаньона. Я, конечно, в отличие от ее мужа не стоял на театральных подмостках и не репетировал многочасовые сцены перед зеркалом, но думаю, что все-таки справился, и супруга Иконникова вряд ли кинется звонить и предупреждать своего мужа, что его разыскивал неизвестный…

Группа после моего возвращения и сообщения несколько приуныла.

— Что делать будем? — спросил Точилин, который сам вызвался в участники опергруппы, так как всегда старался использовать возможность скрыться куда-нибудь подальше от глаз подполковника Герасимова. — Неужели домой возвращаться? Ведь он, скорее всего, там! Надеется снова Астахова перехватить!

— Не будем делать поспешных выводов, — задумчиво проговорил я. — Давайте-ка все-таки съездим в эту его фирму!

Водитель послушно развернул машину, и мы поехали на улицу Дегтярную, где и находился офис искомой фирмы, возглавляемой Тарасом Николаевичем Иконниковым.

«Мельпомена» занимала нижний этаж здания старой постройки. Само здание было довольно потрепанным, но вот на собственную вывеску Тарас Иконников не поскупился: она выглядела крайне помпезно и претенциозно и оттого несколько нелепо на обшарпанной стене. Видимо, здесь также сказывалась страсть этого все больше занимавшего меня человека к театральности.

Я обвел глазами опергруппу, выбрал двоих напарников, и мы проследовали к дверям. Позвонив и услышав мелодичную трель на мотив сонаты Моцарта, при этом поймав изумленный взгляд Точилина, я подавил усмешку и стал ждать ответа. Вскоре дверь отворилась, и я увидел квадратную физиономию здоровенного детины, который уставился на нас неприязненным взглядом.

Я уже открыл было рот, чтобы произнести заготовленную байку — спугивать Иконникова правдой о том, что по его душу прибыла полиция, сейчас было совсем некстати, — как вдруг понял, что это один из тех двоих, что вчера ранним утром вломились в квартиру Игоря Кирилловича Астахова. С одной стороны, это было удачей — хоть одна рыбка стопроцентно попадала в сети, но не тут-то было. У детины, несмотря на то, что интеллектом он явно не был обременен, оказалась прекрасная память на лица. Он тоже узнал меня, и выражение лица его мгновенно изменилось. Он попытался резким движением захлопнуть дверь, но я успел подставить в проем ногу. Удар был ощутимым, но я стоически перетерпел боль и, выхватив правой рукой пистолет, всем корпусом навалился на дверь, стараясь преодолеть сопротивление и прорваться внутрь. Детина повернулся назад и проорал:

— Тарас, шухер, менты!

Детина явно превосходил меня физически, я напряг все свои силы, дабы не дать ему захлопнуть дверь. Применять оружие без нужды и устраивать перестрелку в центре города очень не хотелось. К счастью, Точилин проявил не свойственную ему прыть и ловкость, подскочил ко мне, и вот мы уже вместе навалились на дверь. Детина не устоял, дверь поддалась, и мы вдвоем ввалились внутрь. Детина отступил, выругался и побежал вперед, также выхватывая ствол. Он уже повернулся на полпути, и я резко вскинул руку, чтобы предупредить его выстрел, и даже успел крикнуть:

— Брось оружие! Без глупостей!

Не знаю, внял ли бы детина моему предостережению — боюсь, что нет, — но тут дверь в конце коридора отворилась, и на пороге возник колоритный субъект: не слишком высокий, но весьма фактурный, со светлыми, собранными в хвост волосами и столь же светлыми, холодными ироничными глазами.

— Брось пушку, Артур! — бросил он властным, отлично поставленным баритоном.

Детина мгновенно повиновался и опустил руку с пистолетом. Этого хватило, чтобы я успел выхватить у него ствол и передать Точилину. Тарас Иконников — а в том, что это был он, я не сомневался — смотрел на меня без всякого испуга, спокойно и даже насмешливо. Он прислонился к дверному косяку и скрестил руки на груди.

— Чем могу быть полезен, господа? — произнес он самым любезным тоном, за которым отчетливо слышалось неприкрытое презрение.

Человек этот, видимо, привык играть всегда и везде. И сейчас он явно чувствовал себя на сцене, любуясь собой и той ролью, что сам себе избрал.

— Иконников Тарас Николаевич? — невозмутимо спросил я.

— Именно так, — чуть склонил голову Иконников. — А с кем имею честь?

— Капитан Синицын, УВД, — сказал я, готовый достать удостоверение, хотя понимал, что Иконников отлично знает, что мы действительно из полиции. — Прошу пройти с нами.

Красивые брови Иконникова поползли вверх.

— На каком основании, позвольте узнать? — надменно спросил он.

— На том, что вы подозреваетесь в похищении человека, — отчеканил я.

Тарас Иконников мастерски изобразил на лице выражение крайнего изумления. Потом снисходительно усмехнулся и доверительным голосом произнес:

— Слушай, командир! — прижал он руки к груди. — Тут явная ошибка! Мне, конечно, льстит, что меня приняли за кого-то другого, явно неординарного человека, но уверяю вас, что…

— Хватит! — прервал я его излияния. — Свои претензии вы сможете изложить в письменном виде. А пока прошу в машину. И не советую оказывать сопротивление — опергруппа вооружена. И поверьте, подготовлена ничуть не хуже, чем ваша шпана, — я кивнул в сторону переминавшегося с ноги на ногу детины, бросавшего на меня злобные взгляды.

Иконников постоял, чуть покачиваясь с пятки на носок, подумал, наверное, мысленно оценивая собственные возможности и перспективы. Видимо, он понял, что спорить и оказывать сопротивление сейчас ему совсем невыгодно, потому что откинул со лба волнистую прядь и произнес:

— Хорошо. Уверен, что это ошибка, но уверен также, что она разрешится в самое ближайшее время. И вот тогда уже я не буду столь любезен и полностью компенсирую моральный вред. Вам повезло, что я чту закон!

И, вскинув голову, Иконников двинулся к двери.

* * *

Мы сидели в моем кабинете в Управлении внутренних дел, в нашем родном городе. Светло-серые глаза Иконникова глядели на меня зло и насмешливо. Глуховатый голос его звучал вальяжно и пренебрежительно. Фразы он растягивал, слова произносил четко, и впечатление создавалось такое, словно он их сплевывал.

— Я не понимаю, за что меня задержали, — небрежно плюхаясь на стул, заявил он и тряхнул своим хвостиком. — Требую адвоката. Черт знает что такое! Задерживают в Старорусском, везут за сто километров… Бензин, что ли, лишний, а?

Он перегнулся через стол и уставился мне прямо в глаза.

— Тарас Николаевич, — не отвечая на его замечания, сказал я. — Разговор предстоит серьезный.

— Ха, разговор! — Иконников откинулся на стуле и помотал головой. — Так я и поверил! За разговором меня сюда в наручниках тащить нужно было, что ли?

— А как с вами по-другому? — уже жестко продолжал я. — Вы человек опасный, людей посреди дня на улицах хватаете, в заложниках держите.

Иконников убийственно спокойным взглядом посмотрел на меня и сказал:

— Какие заложники? Вы, вообще, о чем?

— Вот это у вас откуда? — я достал из ящика стола пистолет, который был изъят у Иконникова по дороге из внутреннего кармана дорогой джинсовой рубашки.

Иконников тряхнул головой, откидывая со лба челку.

— Ну и что? — процедил он.

— Как это что? Незаконное хранение оружия, Тарас Николаевич… Знаете, чем это карается? К тому же не только у вас. Ваши, так сказать, компаньоны тоже вооружены. Без официального на то разрешения.

— Слушайте, вы сами понимаете, какая сейчас обстановка, — переходя на дружеский тон, заговорил Иконников. — Тем более, я занимаюсь бизнесом, биз-не-сом! В крайне неспокойное время. Мне без оружия просто нельзя! Вон недавно случай был — машину мою с товаром тормознули и хотели уже товар выгружать. Если б у водителя и у ребят пистолетов не было, точно бы отобрали. А ваших ребят что-то поблизости не наблюдалось. Так-то во-от!

— Интересная история. Но, тем не менее, — терпеливо продолжал я, — от ответственности она вас не освобождает. Кстати, времена разгула бандитизма давно канули в Лету, слава богу. Поэтому не преувеличивайте степень опасности. Тем более что про вас есть и еще не менее интересная история. Я уже говорил ведь про заложников. Да и еще есть кое-что…

Последнюю фразу я проговорил совсем уже зловеще. Впечатления, однако, на Иконникова это не произвело, он хмыкнул и насколько мог вальяжно расселся на стуле.

— Ну ладно, если вы сами помочь себе не хотите, придется действовать в установленном законом порядке, — вздохнул я.

Спустя некоторое время в кабинет были приглашены с улицы двое молодых людей. Они сели вместе с Иконниковым в ряд, а капитан Кузнецов занял место за соседним столиком. Кроме того, были, как и полагается, приглашены двое понятых. Затем я впустил в кабинет срочно вызванного Игоря Кирилловича Астахова и проводил его к Кузнецову. Слава богу, у кандидата в депутаты хватило ума не скрываться, и он прибыл в Управление. Правда, был не слишком доволен, потому что посланные мной ребята подняли его с постели, в которой он сладко спал, стараясь забыть о своих злоключениях. Но меня настроение кандидата в депутаты совершенно не волновало. После того как Астахов подписал документ об ответственности за дачу ложных показаний, я развернул его к Иконникову и двум подставным и официальным тоном спросил:

— Посмотрите внимательно. Знаете ли вы кого-нибудь из этих людей?

Как только Игорь Кириллович увидел Иконникова, глаза его широко раскрылись, и он в ужасе вскричал:

— Да вот он, вот он! Это он!

— Ага, — насмешливо ответил ему Иконников, криво ухмыльнувшись. — Ваш личный почтальон. Ну и что?

— При каких обстоятельствах вы познакомились? — официально продолжал я.

Астахов отодвинулся подальше от Иконникова и заговорил взахлеб, обращаясь только ко мне:

— Вы понимаете, это же тот самый бандит, о котором я вам рассказывал! Это он меня похитил и держал в той ужасной комнате! Вы просто обязаны его хорошенько проверить, я вас уверяю, что у него целая команда головорезов!

— Ну что ж, вы свободны, — обратился я к подставным и понятым. — И вы тоже, Игорь Кириллович. Когда понадобитесь, я вас вызову.

— То есть почему, так сказать, понадоблюсь? — заволновался Астахов. — Я уже как бы выполнил то, что от меня требовалось, мои показания подтвердились — что же вы еще от меня хотите?

— Успокойтесь, успокойтесь, — взяв Астахова под локоть, заговорил капитан Кузнецов, выводя его из моего кабинета.

Астахову явно не хотелось больше никогда встречаться с Тарасом Иконниковым, даже в стенах нашего заведения. Похоже, этот человек напугал его на всю жизнь. Астахов пытался что-то возражать, разводить руками, но этого я уже не слышал. Теперь меня волновал только Иконников. А он, похоже, пока мало тревожился.

— Ну и что? — презрительно спросил он, когда мы остались вдвоем. — Вы верите этому толстому дураку? Он показал на меня просто потому, что я очень нестандартно выгляжу. Он небось и сам не помнит, кто там на него напал.

— А у меня нет оснований ему не верить, — заметил я. — К тому же сейчас допрашивают ваших людей, и их показания мы присовокупим к тем, что дал господин Астахов.

— Хм, при-со-во-ку-пим, — криво ухмыльнулся Иконников. — Слово какое-то неприличное.

— Ну, у каждого свои понятия о приличиях, — заметил я. — Но про Астахова мы с вами поговорим после, потому что это ерунда. А вот есть еще одно дело против вас, и оно куда серьезнее. Насчет Скоробогатова Георгия Анатольевича, — жестко закончил я.

— А насчет него-то что? — удивился Иконников.

— Ну, хватит здесь комедию ломать, — не выдержал я. — Играете как в погорелом театре.

Иконников приосанился. Видимо, он считал себя достойным более высокой сцены.

— В общем, так. Проскакивая всякие детали, которые, я надеюсь, вы с присущим вам артистизмом нам объясните, скажу следующее: со Скоробогатовым Георгием Анатольевичем, отчимом, кстати, одной хорошо знакомой вам особы, вы заключили некую сделку. И Скоробогатов вас обманул. И в одну из октябрьских ночей погиб. От вашей руки. А потом вы еще и обвиняете несчастного толстяка Астахова в убийстве и требуете от него денег. Нужно обладать недюжинной наглостью, чтобы решиться на подобное.

— Че-го? — Иконников сдвинул брови в прямую линию.

— Сами знаете чего, — оборвал я его. — Вы заранее подготовились к этой, с позволения сказать, акции, договорившись с Варварой Рыбиной. Более того, вы выяснили, что у Скоробогатова имеются некие компрометирующие материалы на Астахова, и решили ими воспользоваться, чтобы потом самому крепко прижать толстяка. Скоробогатова вы убили, материалы выкрали, и затем переключились на Астахова.

Я сделал паузу. Иконников остолбенело смотрел на меня, как артист, забывший текст. Потом вдруг осклабился, склонил голову набок и ернически захлопал в ладоши.

— Браво! Такой потрясающей бредятины я давно не слышал! Вы просто Ионеску, король абсурда!

— Вы мне льстите, — покачал я головой, — я не столь талантлив. Зато говорю куда более реальные вещи. Осуществить задуманное вам было не так уж сложно, поскольку у вас был хороший помощник — Варвара Гайворонская, в миру Рыбина. Я не знаю, на что вы там рассчитывали, а она-то, похоже, готовила для вас нечто занимательное. Вот, полюбуйтесь.

И я выложил перед Иконниковым рисунки Варвары. Иконников со скептической миной потянулся к ним, но, едва вгляделся, как лицо его вытянулось, а через секунду он смешно высунул язык.

— Этому всему место в музее народного творчества психов, — наконец произнес он. — Я-то тут при чем?

— А при том, что если вы не расскажете нам про ваши отношения со Скоробогатовым, его приемной дочерью, то помимо похищения Астахова вам припаяют и убийство. Сами понимаете, нам дело-то надо закрывать…

— Да нечего мне говорить-то! Я сто лет ее знать не знаю, и вообще — мне на нее на-пле-вать! И папашу ее грохать мне не-за-чем! Я потом выяснять запарился, кто это сделал, чтобы бабки свои вернуть! К ней даже ходил, дуре, она мне на толстяка этого и показала! И вообще, стал бы я в таком деле с ней связываться, у нее крыша-то уже давно отъехала в неизвестном направлении! Помню, приехала ко мне — полквартиры мне кровью залила, я запарился оттирать, всю ночь с тряпкой ползал!

— Какой кровью?

— Вены она вскрыла, — в сторону пояснил Иконников и вдруг занервничал: — Вообще, командир, я крови боюсь, мне уже плохо от этих мыслей даже! Давай про кровь не будем, а?

Иконников прижал руки к груди, на лице его появилось брезгливое выражение.

— Хорошо, про кровь не будем, — милостиво согласился я. — Давай про у-бий-ство, — подобно Иконникову, четко по слогам проговорил я. — Кстати, тоже кровавое деяние. Знаешь, сколько крови бывает, когда человек попадает под машину?

— Так, ну все, все! — перешел на крик Иконников. — Не убивал я его! Я вообще у себя в Старорусском был, когда этого старого сундука грохнули. Сволочь! Умудрился же помереть вовремя! Гад, как будто знал!

— А что он должен был знать? — уточнил я.

— Что я его навестить-то как раз на следующий день собирался! Эх, кабы на день пораньше, а!

Иконников помотал головой, потом посмотрел на меня.

— Нет, ты, командир, не думай, я не убивать его собирался. Мне бабки-то нужно было свои возвращать? Как ты думаешь?

— Похоже, мы с вами находим общий язык, — с удовлетворением отметил я. — Вот теперь давайте по порядку. Как вы познакомились со Скоробогатовыми, и каким боком тут присутствует Варвара? Что была за сделка? О чем вы говорили с Варей после смерти Скоробогатова, когда это было и где? И про компромат на даче не забудьте.

* * *

Эта давняя история началась с вечеринки у одного из приятелей Тараса по театральному училищу. Там собиралась молодая богема, усиленно молившаяся гедонистическим божкам. В качестве идолов, как водится, выступали травка, вино и секс.

Иконников был таким же язычником, помешанным на удовольствиях, как и все остальные. Только в отличие от некоторых особо романтически настроенных личностей он был циничен, уверен в себе, вел себя несколько снисходительно и подчеркивал нарциссичность своей натуры. Впрочем, в артистической среде это было модно — апломб, уверенность в собственном таланте и снисхождение к коллегам, которые, в отличие от тебя, всего лишь одарены некоторыми способностями.

Он совершенно не заметил ее поначалу — она сидела в углу, грустная, с круглым лицом и ямочками около рта. Он обратил на нее внимание только тогда, когда она продемонстрировала всем свои кричащие рисунки, в которых Тарас ясно углядел сексуальный подтекст.

«Крепковата, конечно, — подумал он, оглядывая ее высокую, но не очень-то стройную фигуру и особенно широкий зад, — но разок-другой можно». И решительно подсел рядом.

— А что это милая девушка у нас ничего не курит? Звезды ждет? — с ухмылкой осведомился он, вертя перед ее лицом набитым косячком. — Так я и есть звезда! Будущая.

Она внимательно посмотрела на него и взяла у него из рук косяк. Зажигалка не замедлила появиться из широких штанин студента театрального училища. Вскоре Тарас отпустил пару своих фирменных шуточек, которые показались новой знакомой очень смешными. Ну, понятное дело, анаша способствует смешливому настроению. Иконников не стал долго раздумывать и пригласил ее уединиться на лестничной клетке. Якобы для разговоров о высоком.

Поскольку дама весьма благосклонно отнеслась к его дерзким импровизациям, то, используя преимущества летнего сезона, Иконников тут же развернул ее спиной к себе, наклонил и задрал юбку. Он даже не стал спрашивать, как ее зовут.

А потом пришли еще какие-то люди и увлекли Иконникова за собой. Про новую подружку Тарас сразу забыл и увидел ее только через неделю, когда снова пришел на квартиру, где они познакомились. Она сидела, облаченная в какой-то восточный наряд, а голова ее была замотана подобием тюрбана. На тусовке собирались демонстрировать театральную сцену из восточной жизни, и она напросилась на роль наложницы гарема. Кроме того, один из тусовщиков приволок откуда-то кальян, так что с антуражем все было в порядке. Сцена показалась, однако, Иконникову бездарной и впечатления не произвела. На его взгляд, «наложница» явно переигрывала, фальшивила, да и ее славянская внешность никак не вязалась с обликом черноокой восточной красавицы. Однако антураж все-таки выполнил свою возбуждающую роль, и Тарас, вспомнив подробности их предыдущего общения, увлек «наложницу» на сей раз в ванную.

Там он использовал ее прелести все в той же позе, не снимая с нее восточного балахона. На все про все ушло минут пять, после чего они вернулись в комнату. Вскоре Тарас от одного из тусовщиков получил достаточно подробную информацию: безотказную девушку зовут Варвара, фамилия у нее Гайворонская, и она из довольно обеспеченной семьи.

— Вернее, она не Гайворонская, а черт знает там какая, мы не спрашивали, но называет она себя так, — пояснил молодой неформал. — У нее там что-то с крышей не в порядке, ну и еще в одном месте. — Он выразительно посмотрел на Иконникова. — Хорошая девчонка в принципе, нежадная. Родители у нее прикинутые, бабок ей много дают, а она не жалеет.

Два дня спустя Иконников жутко напился с приятелями из театрального и наутро лежал, болея с похмелья, в своей съемной квартире. Неожиданно раздался звонок в дверь. Тарас, надеясь, что это его приятели, которые нашли деньги, чтобы опохмелиться, потащился открывать, охая на ходу. Открыв дверь, он оторопел: на пороге стояла та самая Варвара Гайворонская, с которой он два раза так мило пообщался.

— О! — удивленно произнес он. — Ты откуда?

— Мимо шла, — ответила Варвара. — К тебе можно?

Иконников потер больной лоб. В памяти всплыли слова молодого неформала о том, что у Варвары есть деньги и она их не жалеет.

— Слушай, — чуть приобняв ее, улыбнулся Тарас. — Ты за пивом не сгоняешь? Понимаешь, башка трещит. А потом и пообщаемся, а?

Варвара молча кивнула и пошла по лестнице вниз. Иконников удовлетворенно потер руки, а через пять минут уже наслаждался холодным напитком. Первую бутылку он выпил почти залпом, чувствуя, как наступает облегчение.

— О-о-ох! — вытирая губы, поставил он пустую бутылку на пол и потянулся за следующей. — Классно!

Варвара сидела напротив, тоже пила пиво и внимательно глядела на Тараса. Иконников отметил, что она не пожадничала — бутылок было четыре. А потом все произошло так же просто и гладко, как раньше, только уже на постели Тараса и в более удобной позиции. Не стесненная во времени и месте, Варвара на сей раз выложилась по полной программе. А Тарас, которому с похмелья хотелось еще и еще, охотно откликался на ее пассажи. Потом, когда силы уже иссякли и оба лежали на постели, закинув руки за голову, Варвара вдруг сказала:

— Слушай, а пригласи меня к себе в училище. Я там никогда не была, это, наверное, интересно.

— Ну… приходи, — пожал плечами Иконников. — Слушай, подай-ка мне сигареты, вон там, на столе…

Она стала приходить часто. Пожалуй, слишком часто. И вообще, вела себя так, словно они теперь с Тарасом нерушимая пара. В планы Иконникова это, однако, не входило, но он особенно и не задумывался — в конце концов, когда Варька ему надоест, он просто пошлет ее подальше, если она сама не кинет его к тому времени. Встретились — выпили — переспали — еще выпили — разошлись. Сегодня не встретились? Ничего страшного, на свете много других встреч. И молодых девчонок вокруг хватает. То, что делает Варвара без него, Тараса не волновало совершенно. Они ничем не были обязаны друг другу. Так, встретиться по приколу, картинки ее новые посмотреть, травки покурить вместе…

Все закончилось само собой, когда Тарас вдруг разочаровался в актерском ремесле и бросил театральное училище. Он вернулся в родной Старорусский, не сказав последнее «прости» своей подруге. Вернее, он просто объявил ей об этом и исчез, не оставив своего адреса.

В своем родном городе Тарас полностью сменил род деятельности. Он влился в одну из многочисленных рэкетирских бригад и стал образцовым сборщиком налогов. Этим он успешно занимался в течение полугода, пока его бригада не нарвалась на некоего бизнесмена Терентьева. Тот сумел натравить на них других бандитов, а ко всему прочему во время разборки нагрянули менты и всех повязали.

В камере Тарас просидел три месяца и уже мысленно надолго простился со свободой. Тут-то его и навестила старая знакомая Варвара Гайворонская. Когда Тараса повели на встречу с посетителем, он был уверен, что это кто-то из его родственников, поскольку больше его никто не навещал. А увидев Варвару, был сильно изумлен — он уже и забыл про эту девушку.

— Привет, — тихо сказала она, глядя на Тараса своим сонным взглядом с поволокой. — Я тут тебе принесла кое-что, у меня взяли, обещали передать тебе.

— Зря, — усмехнулся Тарас. — Все равно не передадут.

— Почему? — удивленно вскинула она выщипанные рыжеватые брови.

— Да потому, что обшмонают и все стоящее себе заберут, — пояснил он. — Ты что, ментов не знаешь?

— Нет, — покачала она головой. — Это плохо… Что же делать?

— Ничего не делать, — зло ответил Иконников. — Ждать. Вот выйду…

Он не закончил фразу, не договорил, что будет, когда он выйдет, а вместо этого внимательно посмотрел на Варвару и спросил:

— Слушай, а ты что здесь делаешь?

— Как что? Я приехала к тебе…

— А… — протянул он. — А зачем?

— Ну, как… — растерялась Варвара. — Я узнала, что тебя арестовали, решила навестить, думала, тебе что-то нужно.

— Угу, — пробурчал Иконников.

Повисла пауза, после которой Варвара тихо спросила:

— А ты… скучал по мне?

Иконников мысленно вздохнул, после чего сказал:

— Да мне, знаешь, не до скуки было.

— Да, я понимаю, — кивнула Варя, с сожалением глядя на него. — Но все же…

Он ничего не ответил, и Варвара продолжала:

— Я остановилась пока в местной гостинице, думала, может быть, мне можно пожить у тебя? Это было бы удобнее.

— Слушай, Варя, ты пока езжай домой, — решительно сказал он. — Все равно нам видеться часто не разрешат. А я выйду — позвоню тебе.

— Домой? Но тебе, наверное, многое нужно, я попробую передать посылку…

— Не надо, — оборвал он ее, — я же сказал, все равно не дойдет.

Он крикнул сопровождавшему его менту, что хочет вернуться в камеру, и просьба его тут же была удовлетворена. Он не стал оборачиваться и не видел обращенного на него печального взгляда Варвары. Уже в камере он задумался над ее визитом. Похоже, девчонка всерьез им увлеклась. Это занятно, конечно, но что ему делать с ней, когда он выйдет отсюда? Если вообще выйдет… В последнее время оптимизм насчет собственного будущего начал покидать Тараса. Она, похоже, настроена на совместное проживание с ним. Вот сумасшедшая, втемяшилось же ей в голову! Ведь их и не связывает ничего! Сколько он успел уже сменить женщин, а про нее даже и не вспоминал. Мало ли! Нет, все правильно, пускай домой отправляется, так спокойнее.

Однако она не уехала домой, а через пару дней появилась снова. А перед этим умудрилась все-таки переправить ему передачу. Тарас буквально опешил, когда получил набитый продуктами и сигаретами пакет. Он понимал, что ей, видимо, пришлось потратить немало денег, чтобы осуществить все это, а потом еще и добиться свидания. Но… Деньги-то не его. Да и не ее, а папаши. Так что — чего о них переживать?

Вскоре он махнул рукой на ситуацию. Приходит — пусть приходит. Посылки, опять же, передает. А разбираться с ней придется потом, после выхода. И так проблем хватает, еще и этим голову забивать.

Но вскоре Варвара исчезла, и он, поначалу недоумевавший, быстро успокоился и повеселел, что проблема решилась сама собой. А по прошествии недели после того, как его освободили — родственники все-таки подсуетились, подняли все свои связи, — она нагрянула к нему домой. Выглядела Варвара виноватой и с порога сбивчиво принялась объяснять, что за ней в Старорусский приехал отчим, разыскал ее в гостинице — благо, она одна на весь город — и насильно увез домой. А потом она сбежала оттуда, прихватив денег, и снова прибыла в Старорусский, где и узнала, что Тарас уже дома.

Иконников с хмурым видом выслушал Варвару. Теперь он уже совершенно не нуждался в ней, но… Раз уж приехала — пускай проходит. Тем более что она, как всегда, пришла не с пустыми руками. Да и половое одиночество развеяла. Сначала они сидели в кухне и пили пиво, потом водку, потом, как водится, отправились в кровать. С этой ночи Варвара стала жить у Тараса.

Идиллия продолжалась примерно месяц, пока Тарас не задумался над сложившимся положением. Во-первых, у Варвары закончились деньги, которые она тайком взяла у отчима. Кроме того, Тарас опасался, что семья, которая, без сомнения, разыскивает блудную дочь, наверняка рано или поздно найдет ее. А неприятностей с разъяренными родственниками ему совсем не хотелось. К тому же он и не собирался теперь постоянно жить с Варварой.

Во-вторых, она начала откровенно его утомлять. Он и раньше замечал проблемы в ее психике, а теперь столкнулся с ними в быту. Она была очень безалаберна, и за месяц совместного проживания его, в общем-то, приличная квартира превратилась в настоящий бардак. Тарасу приходилось самому заниматься наведением порядка. Варвара витала где-то в эмпиреях, а на все выражения Тарасом недовольства выдавала одну реакцию — с улыбкой тянула его в постель. Или шла в магазин за водкой, а потом в постель. Обеда в доме отродясь не водилось, но поначалу это не очень напрягало, поскольку Варвара покупала готовые продукты в ближайшем супермаркете, и они удовлетворялись неаккуратно накромсанной колбасой, ветчиной, сыром и всякими консервами. Но после того, как на дорогие продукты денег не стало, приготовленного самолично ею обеда так и не появилось.

Ну а в-третьих, Тарас понимал, что эта девушка не из тех, с кем можно жить постоянно. К тому же она напоминала ему о тусовочной юности, которую он старался забыть и хотел сохранить только в оригинальной прическе и своих театральных манерах. А для совместной жизни, конечно, нужна иная девушка.

Собственно, Тарас мог бы особенно и не торопиться с поисками этой самой другой — все-таки возраст еще молодой, — но, потусовавшись в городе в компаниях неформалов и неформалок, хлебнув достаточно дерьма сначала там, а затем в камере, Тарас потянулся к стабильности. И в бизнесе, и в личной жизни. Кроме того, Тарас, несмотря на свою неформальность, был традиционных взглядов на жену и семейную жизнь, хотел есть нормальный обед и приходить в убранную квартиру. Всего этого с Варварой было достичь невозможно. Ну и, наконец, если бы родители ее отнеслись к этой связи с пониманием и поддержали материально, дело было бы другое. Но этого тоже не наблюдалось — мать и слышать не хотела о замужестве ее дочери с каким-то там «старорусским бандитом».

И так получилось, что та самая «иная» нашлась сама. Старший брат Тараса, не раз заходивший к нему домой и будучи знаком с Варварой, сначала намекал. А затем поговорил решительно и откровенно, предложив познакомить младшего брата с девушкой, которая во всех отношениях ему подходила. Она происходила из богатой и приличной семьи, но, в отличие от Варвары, была хорошо приспособлена к семейной жизни. Она заканчивала институт, была девушкой скромной, но при этом вполне продвинутой… Все это поведал Тарасу брат, сказав, что девушку зовут Оксана, что она находится, что называется, на выданье, но сама с замужеством не спешит, а родители заранее обеспокоены ее будущим. И если Тарас поведет себя так, чтобы произвести впечатление и на них, и на саму невесту, то успех ему обеспечен. Преимущества у Тараса тоже имелись — влиятельные родственники, отдельная квартира и яркий имидж. Но при этом, естественно, любое присутствие Варвары категорически отвергалось.

Тарас не возражал и вскоре занялся штурмом возникшей крепости, где его ожидала удача. Удача улыбнулась ему еще и в том, что Оксана увлекла его самого, так что вскоре Тарас готов был оформить с ней отношения официально, как того и требовалось.

Решающий разговор с Варварой оказался для него сущим кошмаром и закончился совсем не так, как он предполагал. Тарас без особых предисловий объявил Варваре о том, что хочет остаться один. Что присутствие другого человека постоянно рядом его напрягает. А поскольку Варваре идти некуда, то пусть она едет домой. Подруга попыталась было решить возникший конфликт испытанным способом, однако Тарас грубо оборвал ее.

— Достала ты меня своей любовью!

Варвара, однако, хоть и надулась, но еще не поняла, что это все. Она залезла с ногами на диван и принялась с обиженным видом листать валявшийся на диване томик Бодлера. Тарас, тяжело вздохнув, отобрал у нее книгу и четко проговорил:

— Хорошо, я тебе скажу откровенно — я женюсь.

Варвара смотрела на него широко раскрытыми глазами, и смысл сказанного, казалось, не доходил до нее. Тарас опустился рядом и сказал:

— Ну, ты же сама все понимаешь. Давай, собирайся, езжай домой. Там тебя, наверное, уже обыскались.

Варвара посмотрела ему в лицо и робко улыбнулась. Потом она закивала, откинула голову назад и закрыла глаза. Посидев так минуты полторы, она поднялась и ровным голосом проговорила:

— Да, я все поняла. Извини, можно мне только принять душ перед дорогой?

— Давай, — бросил Тарас и пошел в кухню.

Он чувствовал облегчение оттого, что разговор окончен и скоро он будет избавлен от присутствия Варвары.

Повеселев, он сварил себе кофе, закурил и начал читать новоприобретенный спортивный журнал. Увлекшись, он не заметил, что времени прошло уже довольно много, а Варвара не появлялась. Через пару минут внимание Тараса привлек слабый стон, донесшийся из ванной. Нахмурившись, он отбросил журнал, встал и двинулся туда. Дверь была не заперта, Тарас дернул ее, и застыл на пороге…

Его ванная напоминала скотобойню. Пол, стены, раковина — все было забрызгано кровью. На полу, в кровавой луже сидела Варвара, лицо ее было бледным, глаза расширившимися от страха. Она беспомощно взирала на свои запястья, украшенные полосами, из которых хлестала кровь. Рядом валялось лезвие от опасной бритвы Тараса.

— Е-мое! — только и смог вымолвить Иконников, инстинктивно срывая с вешалки полотенца и обматывая ими кисти Варвары.

Туго-натуго завязав их, он схватил девушку в охапку и потащил в комнату. Она начала трястись в рыданиях. Положив ее на диван, Тарас заметался по квартире. Кровь продолжала сочиться из перерезанных вен, пропитывала ткань и тяжелыми каплями хлюпала на пол — Тарас не был силен в медицине и наложил «жгут» как умел.

Видя, что лицо Варвары приобретает смертельную бледность и она валится на диван, Тарас выругался и остановился в бессилии. Потом подскочил к девушке и, встряхнув ее, спросил:

— Какой твой домашний номер телефона?

Варвара молчала.

— Какой номер?! — заорал он. — Я забыл его, понимаешь!

Варвара безжизненным голосом продиктовала номер. Тарас кинулся к телефону и связался с родным городом Варвары. Трубку взял, по всей видимости, отчим. Тарас скороговоркой проговорил, что случилась большая неприятность и что Варваре немедленно нужна помощь.

— Адрес, — коротко потребовал отчим, а Тарас продиктовал. — Сейчас приеду, — сухо прозвучал ответ, а следом короткие гудки.

Положив трубку, Тарас перевел дух. Потом сообразил, что до Старорусского при хорошей скорости добраться можно не раньше, чем через час, и посмотрел на Варвару. Ему показалось, что ее губы уже начали синеть, и он решительно набрал «ноль-три». До приезда «Скорой» он занимался тем, что пытался затереть следы крови по всей квартире, что ему плохо удавалось. «Скорая», приехав, быстро оттранспортировала Варвару в больницу. Тарас остался дома. А через несколько минут к нему позвонил высокий сухощавый мужчина лет пятидесяти.

— Где она? — без видимых эмоций спросил он.

Тарас сказал, в какую больницу увезли Варвару, мужчина молча кивнул и ушел. Больше Иконников его не видел. И Варвара тоже не появлялась. Позже он, правда, набрался смелости и позвонил в больницу, где ему сказали, что Варвара Рыбина выписалась. На том он и успокоился…

* * *

Выслушав эту историю и выкурив за время ее звучания несколько сигарет, я спросил:

— И вы хотите сказать, что больше ее с тех пор не видели?

— Я не видел ее лет восемь, — лениво ответил Иконников. — И еще бы столько не видеть!

— И больше ее судьбой не интересовались?

— А зачем мне? Я через месяц после этой истории женился на Оксанке, с ней и живу теперь, пацан у нас растет, второго хотим завести… На фига мне было интересоваться?

— Понятно, — кивнул я. — Но все же встреча, как я понял, у вас произошла. И не так давно.

Иконников, вспоминая о чем-то, грустно усмехнулся и помотал головой.

— Это было в начале лета, в июне. Я приехал сюда вспомнить молодость — ну, так, бухнуть слегонца… Приятель один пригласил. И… случайно ее встретил, Варьку-то, э-эх!

В поведении Тараса снова начала проскальзывать так свойственная ему театральность.

— Она меня сама окликнула. А я поддатый был. Кинулся к ней, какая встреча, мол, средь шумного бала! Разговорились, короче… Я ей про свои дела рассказал. А она сказала — отчим ее поднялся, водку делает, причем хорошую… Совсем недавно они новую придумали — «Золотой Дионис» называется. Ой-е-ей! — Тарас в очередной раз покачал хвостиком. — Ну, я и купился на это все. Попробовал — действительно классный продукт, закусывать не тянет, не то что после бормотухи всякой. Ну, партию закупили, а потом!..

Иконников отчаянно махнул рукой.

— Потом водка дерьмом оказалась, ацетоном разбавленным. Я, конечно… — он усмехнулся, — короче, в ярости был, аки лев. А потом, когда узнал, что Скоробогатова-то грохнули, то задумал по-другому решать вопрос.

— И позвонили Варваре, — подсказал я.

— Нет, просто на улице подкараулил. Она как раз в машину садилась. Испугалась она… — Иконников снова усмехнулся.

— И что же она вам сказала?

— Сначала, говорит, ничего не знаю я, что ты ко мне пристал, я-то здесь при чем? Ну, а потом поведала, что менты арестовали некоего Астахова, старого друга Скоробогатова. Он вроде с ним и деловые какие-то интересы мог иметь, по ее словам.

— Это вам Гайворонская прямо сказала?

— Нет, так, намекнула… — лениво махнул рукой Иконников. — Скорее, для того, чтобы я от нее отстал и уверился в том, что это Астахов убил ее отчима, и, следовательно, все претензии я должен направлять в его адрес. Ну, я и направил. А потом что было — вы знаете, Астахов наверняка все обстоятельно вам рассказал.

— Ну что ж, — вздохнул я. — Будем считать, что я поверил этому вашему рассказу.

— Я свободен? — оживился Иконников с неподдельным удивлением.

— Увы, мой друг, нет, — передразнил я его театральную манеру. — Статью за вымогательство у нас никто не отменял. Что же это вы, второй раз на грабельки-то наступаете! Никак не можете избавиться от бандитских привычек?

Тарас на сей раз не нашел что ответить и промолчал.

— Это все она, она, стервоза, — неожиданно после паузы тихо произнес он и сжал кулаки. — Психопатка хренова, она это все! Ее рук дело, носом чую. Она же ненормальная! Я еще подумал, когда про кидалово свое понял, что, наверное, это она мне так отомстить решила. Ну, меня кинуть — а папашу грохнуть, чтобы деньги не с кого было получать. У нее же в башке… — Иконников пощелкал пальцами, подбирая слово, — такая турбулентность свищет!

— Что? — осторожно переспросил я.

Иконников вздохнул, явно довольный, что хоть чем-нибудь меня уел, бросил снисходительный взгляд и вдруг выпучил глаза, взорвавшись театральным возгласом:

— Ну, это когда все так в разные стороны! Ф-ш-ш-ш!

И беспорядочно замахал руками.

По правде говоря, с этими его словами я готов был согласиться. Уж слишком много было подозрительного, нетипичного и немотивированного, и все это указывало на один персонаж — психически неуравновешенную гражданку Варвару Рыбину тире Гайворонскую. Я вспомнил, как обратил внимание на то, насколько уверенно и хорошо Варвара водит машину. Следовательно, создать автомобильную аварию ей не составило бы труда. Вопрос, правда, как ей удалось погрузить тело отчима в багажник? Хотя она весьма крепкая девица. А мотив… Да какие тут могут быть мотивы, когда речь идет о психической ненормальности! Достаточно посмотреть на ее рисунки, чтобы понять, как Варвара относится к своим родственникам и чего им желает.

Стоп!

У меня вдруг возникла мысль, что на живописных творениях Варвары не было изображения ее отчима! То есть вся остальная родня присутствовала, а сам глава семейства — нет!

«Ну и что тебя удивляет? — лениво спросил невесть откуда взявшийся голос Тропинина. — Его уже не существует! Зачем же его изображать?»

Черт, что-то слишком часто стал всплывать в моей голове Влад со своими вальяжно-снисходительными интонациями! Как бы у меня самого шизофрения не разыгралась от общения с этой семейкой! Хотя, надо признать, замечания, произнесенные как бы Владом, были вполне логичными…

Однако для того, чтобы сделать окончательный вывод и разработать план обезвреживания преступницы, мне необходимо было подумать…

…Не могу сказать, что сильно продвинулся в своих размышлениях за пару часов. За это время я успел еще позвонить Ольге и выяснил, что ситуация с Катюхой не прояснилась. А чуть позже произошел один эпизод, который в немалой степени меня повеселил. Чего не скажешь о моих коллегах… Для начала я узнал, что на строительство дачи тенора Сыромятникова больше никому из нашего Управления поехать не доведется. Потому что оно, как оказалось, благополучно закончено. Причем Леонид Алексеевич проявил небывалую щедрость к тем, кто помогал ему в этом. Он с самого начала обещал, что отблагодарит. И некоторые наивные, в частности, старший лейтенант Точилин, надеялись хотя бы компенсировать лишение премии за апрель.

Я свое вознаграждение получил неожиданно, уже и не надеясь на него. Когда я стоял в коридоре возле своего кабинета, запирая его на ключ с тем, чтобы отправиться перекусить, ко мне подошел сияющий подполковник Герасимов. В руках он держал увесистый пакет.

— Вот, Синицын, — буквально светясь от счастья, поведал он. — Благодарность тебе от нашего дорогого друга, Леонида Алексеевича. Держи, Синицын, и распоряжайся по назначению!

С этими словами подполковник вручил мне тяжелый сверток из газетной бумаги. Так получилось, что в этот момент рядом со мной находился наш эксперт Михаил Черновицкий, у которого при виде внушительного свертка глаза моментально зажглись масленым, заинтересованным блеском. Герасимов заметил его взгляд и, снисходительно похлопав эксперта по плечу, добавил:

— Кстати, и тебе советую больше активности проявлять! Видишь, как наших лучших работников благодарят? Вот поехал бы на строительство дачи, и тебе бы вручили!

И, довольный собой, подполковник понес дальше свой пакет, в котором, как я успел заметить, находилось еще несколько таких свертков.

Черновицкий смотрел на меня во все глаза, и взгляд его излучал такое раскаяние, словно он пропустил сцену падения подполковника Герасимова, облаченного в белый парадный костюм, на мокром, свежевымытом полу Управления.

— Синицын, — наконец выдавил он. — Что же ты мне не сказал, что вас потом за это премируют?! Я бы тоже поехал!!!

— Да я и не надеялся ни на какую премию, — пожал я плечами. — Нас этот Сыромятников так достал своей скупостью, что мы не чаяли, как поскорее от него откреститься.

Михаил чуть ли не рвал на себе волосы от досады. Но тут на первый план выступило еще одно его природное качество — любопытство. Он дернул меня за плечо и прокартавил:

— Ну, Синицын, давай открывай… Посмотрим, сколько он вам отвалил. Много, должно быть, раз сверток такой тяжелый. А этот… — Он покосился в сторону, куда ушел подполковник Герасимов. — Остальное-то себе прикарманил… И надо мной еще издевается! Лучше бы со мной поделился! Главное, знает, что у меня машина сломалась и… Ладно, Синицын, давай открывай, что ли, быстрее! — не выдержал он.

Я развернул сверток… Черновицкий, уже готовый подхватить купюры, которые должны были из него посыпаться, остолбенел… Я, признаться, тоже.

У меня в руках лежала толстая книга в твердой обложке ярко-красного цвета. Еще не теряя надежды, Михаил перевернул страницу. На нас смотрел сам Леонид Алексеевич Сыромятников, вернее, его портрет, изображенный на титульном листе по пояс. Великий тенор гордо откинул голову назад, руки скрестил на груди и смотрел на нас взглядом, полным превосходства.

«Выдающиеся голоса России, — было написано на титульном листе. А ниже шла следующая надпись: Леонид Алексеевич Сыромятников. Биография».

А еще пониже красовалось написанное от руки синими чернилами:

«На добрую память с искренней благодарностью. Л. А. Сыромятников».

К этому времени я уже осознал происходящее и громко расхохотался. Михаил, глядя то на меня, то на книгу, шумно вдыхал и выдыхал воздух. Потом буквально просверлил меня взглядом и проскрипел:

— Да уж, Синицын… Вот именно — используй по назначению…

Я, честно сказать, несильно расстроился, поскольку и не рассчитывал получить от старого скряги что-то более ценное. Я даже радовался, потому что мне доставило искреннее удовольствие понаблюдать за Черновицким и злющим Точилиным, который пронесся мимо нас со злополучной книгой в руках в сторону туалета.

Однако это был последний эпизод за день, который доставил мне что-то приятное, потому что последующие события надолго лишили меня способности смеяться…

Зазвонил сотовый, и я увидел, что звонит Ольга. Отвечать мне не хотелось, но я подумал, что это может быть связано с Катюхой, и не ошибся.

— Андрей… — Ольгин голос звучал глухо. — Приезжай… Кате плохо!

Наверное, я побледнел, потому что возвращавшийся из туалета Точилин взглянул на меня обеспокоенно. Впрочем, он и так был обеспокоен собственными проблемами. Мне же стало совершенно не до него и не до дурацких выходок певца Сыромятникова.

— Все понял, скоро буду, — проговорил я в трубку и отключил связь.

Я убрал телефон в карман и прямо из Управления отправился в больницу. Катюха и впрямь выглядела совсем неважно. Когда я увидел ее осунувшееся личико, то почувствовал нестерпимую жалость. Ольга сидела на стуле возле ее кровати и держала за руку. Медперсонала в палате не было.

— А где же врачи? — спросил я.

— Вышли. Разрешили мне побыть с ней наедине, только она почти не реагирует, — со слезами на глазах сообщила Ольга.

Я решительно отодвинул ее и подошел к Катюхе. Глаза ее были закрыты, дыхание прерывисто. Я покосился на тумбочку. На ней остались ампулы от вводимых препаратов. Повинуясь какому-то интуитивному чутью, может быть, помноженному на милицейский профессионализм, я быстро взял их и спрятал в карман.

— Зови врачей! — приказал я Ольге. — Быстро!

Та опрометью бросилась из палаты и вскоре вернулась вместе с незнакомой женщиной в медицинском костюме. Та посмотрела на Катюху и нахмурилась.

— Выйдите из палаты! — заявила она решительно.

— Я останусь! — сказал я.

— Выйдите! Вы только мешаете! — раздраженно повторила женщина и позвала медсестру.

Та выслушала торопливые рекомендации врача и быстро принялась ставить Катюхе систему. Я видел, что ее рука уже посинела от многочисленных инъекций, что на венках ее синие точки от игл, и щемящее чувство жалости наполнило меня.

— Слушайте… — Я надвинулся на врача. — Если с моей дочерью что-нибудь случится, я вас всех просто посажу! Имейте в виду!

К подобным угрозам я раньше никогда не прибегал, но сейчас состояние мое было просто на грани. Врач покосилась недовольно и сухо произнесла:

— Мы все делаем, как положено. Выйдите, прошу вас, если желаете добра дочери!

— Пойдем! — Ольга потянула меня за рукав.

Мы вышли из палаты. Я чувствовал, что голова у меня идет кругом. От ощущения собственного бессилия хотелось выть волком. Там, за дверью, лежала моя дочь, и ей было плохо, а я ничем, абсолютно ничем не мог помочь! Это было ужасное состояние. Я готов был наплевать на службу и все свои обязанности, даже если бы знал, что мне грозит увольнение. Но разум все-таки победил: я понял, что мое пребывание здесь все равно ничего не даст.

— Ты останешься? — спросил я Ольгу, и та кивнула.

— Я тоже, — сказал я, однако заведующая палатой интенсивной терапии запротестовала:

— Остаться разрешаем только кому-то одному! И то в качестве исключения! Да не смотрите вы на меня так! Вы все равно ничем не поможете, только мешать будете. Договоритесь: пусть до утра жена сидит, а потом вы ее смените. А то вместе упадете тут от недосыпа! Мне еще не хватало с вами возиться!

Конечно, в ее словах было рациональное зерно. И я, прислушавшись к голосу разума, согласился. Сколько раз потом я жалел о том, что позволил вот так выпроводить себя из палаты в тот момент! Хотя и понимал, что все равно ничем не мог помочь дочери…

— Я приеду в восемь утра, — сказал я Ольге.

Та кивнула и крепко сжала мою руку на прощание.

Дома я долго не мог уснуть, ворочался, и даже предыдущая бессонная ночь в квартире Астахова, поездка в Старорусский и целая череда дальнейших событий, отнявших у меня массу сил, не привели к полноценному сну. Я лишь периодически проваливался в какую-то пустоту, почти сразу выныривая из нее и вздрагивая. На душе было очень тревожно.

Под утро раздался резкий звук, я в который раз дернулся и резко сел на постели. Звонил телефон. Взяв его с тумбочки, я увидел имя «ОЛЬГА». Быстро нажав кнопку соединения, я услышал глухие рыдания.

— Что такое? — почувствовав неладное, вскричал я.

— Андрей… — сквозь рыдания говорила жена. — П-приезжай… Скорее!

— В чем дело? — уже в голос заорал я.

— Катя умерла… — выдавила Ольга, а дальше ее голос утонул в рыданиях.

…Холодея, я шагал к выходу, не чувствуя под собой ног. Выйдя на улицу, поднял руку, тормозя первую попавшуюся машину, на которой и поехал прямиком в больницу. Не обращая внимания на охранника, просто отшвырнул его в сторону и в три прыжка поднялся на второй этаж.

В коридоре, в том самом кресле у кадки с пальмой сидела Ольга. Рядом с ней суетилась молодая медсестра, которая совала Ольге под нос ватку. В коридоре витал запах нашатыря. Я подошел, и Ольга тотчас вскочила с кресла и буквально упала в мои руки. Я автоматически похлопал ее по плечу и повторил несколько раз:

— Где она? Где Катя?

— В морге, — еле слышно ответила жена.

Я отпустил ее и невольно облокотился о стену, так как чувствовал, что у меня слабеют ноги. По коридору в нашу сторону двигались какие-то фигуры. Словно сквозь пелену я различил лица Наталии Константиновны и хирурга, делавшего операцию моей Катюхе. Катюхе, которой больше нет…

Не помня себя, плохо соображая, что делаю, я шагнул вперед и с размаху впечатал кулак в лицо хирурга. Тот пошатнулся, Наталия Константиновна ахнула, медсестра завопила в голос… Я снова занес руку для повторного удара, но Наталия Константиновна вдруг повисла на ней, и я чуть было не ударил ее — кулак скользнул по щеке.

— Вика, принеси успокоительное, скорее! — закричала Наталия Константиновна, и медсестра метнулась куда-то в сторону.

Хирург тем временем поднялся и взялся за разбитую скулу. По губам его стекала кровь. Ольга подскочила с другой стороны, они вместе с Наталией Константиновной вцепились в меня мертвой хваткой, и обе возбужденно что-то кричали. Хирург продолжал стоять молча, глядя мне прямо в глаза. На лице его я не заметил страха. Он просто молча стоял и смотрел.

Я пытался вырваться и не обратил внимания на то, как Наталия Константиновна бросила взгляд поверх моей головы и кивнула. В следующий миг я почувствовал, как мне в бедро вонзилось что-то острое. Я дернулся, пытаясь вырваться, но медсестра уже ввела лекарство.

— Да вы что, совсем рехнулись? — заорал я.

— Андрей Владимирович, не волнуйтесь, это просто успокоительное! — быстро заговорила Наталия Константиновна, и я увидел, что у нее на глазах слезы. Она повернулась к хирургу и продолжила: — Станислав Михайлович, миленький, простите его, видите, он не в себе! Разрешите, я уведу его отсюда, мое дежурство как раз закончилось!

— Давай! — махнул рукой хирург.

Наталия Константиновна стала заглядывать мне в лицо и что-то убедительно говорить. Я плохо разбирал слова. Голова кружилась, а пол словно уходил из-под ног, качался, будто готовый провалиться. Наталия Константиновна тащила меня за руку в конец коридора. При других обстоятельствах я ни за что не позволил бы себя увести, но сейчас, под действием сильного успокоительного, совершенно лишился воли. Посему покорно дал Наталии Константиновне вывести меня на улицу. Дальше я уже ничего не помнил, потому что просто отрубился.

* * *

Очнулся я в незнакомом месте на каком-то диване. Я лежал на нем в одежде, накрытый одеялом. В комнате был полумрак, неяркий свет издавала только маленькая настольная лампа. Я посмотрел в окно — была ночь. За столом, освещенным лампой, сидела незнакомая молодая женщина и что-то читала. Я завозился на диване, и она тотчас встрепенулась и подошла ко мне.

— Поспали? Вот и хорошо. Спите дальше, вам нужно отдыхать.

Вглядевшись, я узнал Наталию Константиновну. Впервые я увидел ее не в больничной форме, а в домашней одежде. На ней было коротенькое платье без рукавов, а волосы без чепчика распущены по плечам. Сейчас она казалась еще моложе.

— Где я? — тупо спросил я, садясь на диване.

— У меня дома, — просто ответила она.

Я огляделся. В комнате было только одно спальное место, которое в данный момент занимал я. А она, значит, сидела все это время за столом…

— Зачем вы привезли меня сюда? — спросил я.

— А что я должна была делать? Оставить вас в больнице, чтобы вы поубивали всех врачей? Или наделали еще каких-нибудь глупостей?

Голос ее звучал по-доброму, но я все равно сердился на нее. Сейчас, когда в памяти всплыло воспоминание о смерти дочери и боль с новой силой захлестнула, я и впрямь желал зла всем врачам этой злополучной больницы. Но ярости, охватившей меня в больнице, уже не было. Возможно, она была притуплена сильнодействующим препаратом, но сейчас я ощущал только боль на сердце.

Я хотел встать с дивана, но ощутил слабость во всем теле.

— Куда вы собрались? — спросила она.

— Домой, — едва ворочая языком, ответил я.

— Не глупите! Три часа ночи, а вы не совсем адекватны. Я вас никуда не отпущу.

Я и сам чувствовал, что у меня нет сил, и снова уронил голову на подушку. Я проспал бог знает сколько часов, чуть ли не сутки, но сон по-прежнему одолевал меня. Видимо, Наталия Константиновна, не скупясь, всадила мне лошадиную дозу снотворного препарата.

— А как же вы? Вам тоже нужно спать, — пробормотал я, ощущая, как слипаются веки.

— Я все равно не усну! — махнула она рукой, и я вновь погрузился в сон.

Когда я проснулся во второй раз, за окном уже было светло. Наталии Константиновны в комнате не было, но со стороны кухни слышался какой-то шум. Я поднялся и прошел туда. Слабость еще не совсем прошла, но я уже вполне нормально двигался.

На кухне Наталия Константиновна хлопотала возле стола, нарезая хлеб и колбасу. На плите закипал чайник. Заслышав мои шаги, она повернулась и посмотрела очень внимательно. Я, ни слова не говоря, присел к столу, и девушка молча продолжила готовить бутерброды. Потом разлила по чашкам кофе и придвинула одну из них мне.

Я размешивал ложкой сахар, глядя перед собой. Потом поднял глаза и спросил:

— Почему умерла моя дочь?

Наталия Константиновна провела по лбу, отбрасывая с него длинную волнистую прядь каштановых волос. Потом медленно проговорила:

— У нее не выдержало сердце. Такой исход был возможен…

— Возможен? — Я резко отодвинул чашку. — Вы мне говорили, что все будет хорошо! Что при грамотном ведении периода реабилитации все пройдет успешно!

— Поймите, от подобных случаев никто не застрахован! — с грустью в голосе покачала она головой. — Поверьте, мне ничуть не меньше вас жаль. Ах, как мне жаль! — Она закрыла глаза руками, и из-под них поползли слезы.

У меня же не было слез. Вообще. Одна лишь пылающая боль на сердце.

Наталия Константиновна отняла руки и вытерла глаза платком. Потом произнесла:

— Вы зря набросились на Станислава Михайловича. Он все сделал правильно, все! И операцию провел блестяще, клянусь вам! Сама Старыгина не сделала бы лучше. Кстати, он на вас совсем не в обиде. И не будет никому жаловаться. Он все понимает и тоже вам сочувствует. Но… Никто не может предугадать, чем все закончится. Катюше очень сильно не повезло…

— Такого не может быть, чтобы никто не был виноват! — Я поднялся из-за стола. — Спасибо за заботу!

С этими словами я прошел в прихожую, обулся и вышел на улицу. Холодный ветер полоснул меня по лицу, но я не обратил на это внимания. Лицо мое горело. Осмотревшись, я определил, в каком районе нахожусь. Не поднимая воротника куртки, отправился на ближайшую остановку…

* * *

Последующие дни я помню плохо. Похороны Катюхи, заплаканное лицо моих родителей. Ольга, обколотая лекарствами и стоявшая у края могилы словно в отупении… Я держался без препаратов. Хорошо еще, что Ольгин Эдик не явился на кладбище, иначе я бы просто скинул его самого в эту могилу. И лицо Катюхи — нежное, словно живое. Я смотрел на свою дочь, и мне казалось, что это какой-то дурной сон, что сейчас она откроет глаза, встанет и радостно обнимет меня. И только когда застучали молотки, забивая крышку гроба, я понял, что этого не будет никогда. И каждый удар отражался на мне так, словно мне пробивали сердце. Я не выдержал, отошел в сторону, и слезы наконец-то покатились из глаз…

На службе я не был несколько дней. Позвонил, конечно же, в Управление и сообщил подполковнику Герасимову о своей трагедии. Тот отнесся с небывалым пониманием и сказал, что я могу находиться дома столько, сколько сочту нужным для полного восстановления. Добавил также, что в связи с утратой дочери мне выделена денежная компенсация, которую я могу получить в любое время. Я поблагодарил его, сказав, что сам не знаю, когда приду. Мне сейчас было не до работы.

Пережить эти дни мне здорово помог Влад. Родители предлагали переехать к ним, но я отказался. Я видел, как они сами страдают, а наблюдать ежедневно их слезы мне было бы вдвойне тяжелее. Я видел, как сдали оба моих родителя, на глазах превратившись в стариков…

В который раз я пересказывал Владу историю Катюхи и мучил его вопросом, кто же виноват в смерти моей дочери. При этом понимал, что Тропинин не может дать ответа на этот вопрос.

В конце концов, измучив и его и себя, я однажды вечером собрался и поехал по одному адресу. Без звонка, без всякого предупреждения — у меня просто не было номера телефона. Я не был даже уверен, что кто-то есть дома, что мне откроют, что меня впустят…

Она открыла сразу, не спрашивая. В серых глазах, когда она узнала меня, появилось что-то похожее на облегчение.

— Я ждала вас, — сказала она, отодвигаясь. — Проходите.

— Откуда вы знали, что я приду? — спросил я.

— Знала, — просто ответила она.

— Вы ясновидящая? — криво усмехнулся я.

— Нет. Просто чувствовала. Мы с вами не договорили в прошлый раз. Явно не договорили. Вы проходите.

Я сидел в той самой комнате, где был один-единственный раз. Наталия Константиновна сидела напротив и ждала, что я ей скажу. Вместо этого я вынул из кармана ампулы, которые захватил в больнице, еще когда Катюха была жива, и положил перед нею.

— Что это? — удивленно подняла она тонкие брови.

— Это то, что кололи моей дочери. Скажите, что это за лекарства?

Наталия Константиновна нахмурилась, поднесла ампулы к свету и прочитала название.

— Сердечный препарат, — сказала она. — Обычно применяется в нашем отделении.

— Обычный? — уточнил я. — Но я покупал Кате специальный препарат, которого у вас нет. Я даже название помню — кардиомезин.

Наталия Константиновна нахмурилась еще больше.

— Это не кардиомезин, — сказала она. — Это как бы аналог, но только российский, дешевый.

— Ах, вот как, значит? А куда же делся тот, что я приносил? Почему вместо него Кате кололи какую-то ерунду? — Я почувствовал, что снова закипаю, и Наталия Константиновна поняла это.

— Поймите, — сказала она. — Сам по себе этот препарат не мог стать причиной смерти Кати!

— Да, но причиной могло стать то, что ей не кололи нужный! — возразил я. — Вы тоже поймите меня, я хочу разобраться в смерти Кати, найти виновных и наказать!

— Вы рассуждаете как полицейский, — печально констатировала она. — А я как врач. Ну, не совсем еще врач, но все же… Знаете, вы во многом правы. И нарушений в больницах творится полно. Думаете, мне ничего об этом неизвестно? Да я когда только пришла работать, была потрясена!

И она заговорила. Заговорила о том, как ужасно было ей наблюдать все безобразия. Халатность санитарок, медсестер, откровенные вымогательства… Отсутствие материалов и оборудования, на которое, вообще-то, выделяются средства из бюджета, и немалые. Говорила и о том, как жалко ей всех детишек, лежащих в отделении. Что она даже подумывала о смене профессии, потому что ей хотелось обнять и утешить каждого ребенка, и не просто утешить, а чуть ли не усыновить и забрать к себе…

Я слушал и верил ей. Глаза у нее были совсем детскими, немного наивными и очень добрыми. Женщина с такими глазами не могла врать. К тому же я помнил о том, как отзывалась о ней Катюха. А моя девочка, несмотря на совсем юный возраст, очень хорошо чувствовала людей.

— А что же руководство больницы? — спросил я, когда она закончила свой рассказ. — Неужели не в курсе?

Наталия Константиновна невесело усмехнулась.

— Очень даже в курсе, — с горечью сказала она. — Просто на многое закрывает глаза, потому что и само нечисто на руку. Рядовые врачи, которые кладут в карман тысячу-другую, ни при чем. Им тоже хочется есть. Но, по сути, это не влияет на общую картину. А вот на уровне руководства совсем другие суммы.

— Тогда нужно выводить на чистую воду администрацию! — воскликнул я. — Главного врача в первую очередь! Ведь это он за все отвечает!

Наталия Константиновна посмотрела на меня как-то странно и произнесла фразу, которую я тогда не понял. Смысл ее дошел до меня немного позднее.

— Главный врач — не главный злодей, — бросила она тогда и сразу же перевела разговор… А потом вдруг сказала: — А давайте пройдемся? Вы же, наверное, совсем не бываете на улице. Да и я не дышу свежим воздухом, все время на работе.

Я был несколько удивлен, тем не менее, ответил положительно. Наталия Константиновна быстро собралась, и мы вышли на улицу, направившись в сторону сквера. Она была в легком приталенном пальто, подчеркивавшем стройность фигуры, и я тогда отметил, что она, оказывается, очень красива. Просто раньше я воспринимал ее как врача, а посмотреть на нее как на женщину мне и в голову не приходило.

Стояла золотая осень, с деревьев медленно сыпались листья и шуршали под нашими ногами. Наталия Константиновна перешагивала их, словно стараясь не задеть тонкими, острыми каблучками черных сапожек… Во время этой прогулки мы перешли с ней на «ты» и с той поры стали встречаться практически каждый вечер, когда у нее не было ночного дежурства. Наташа и Влад Тропинин стали главными людьми, оказавшими мне поддержку в те тяжелые дни, которых я не забуду никогда. Но мысль о смерти Катюхи и о том, кто же в ней виноват, постоянно терзала меня…

А через неделю после похорон поздно вечером раздался звонок в дверь. Я пошел открывать и увидел Ольгу. Под ее глазами залегли синяки, она еще больше похудела, и черты лица ее заострились еще сильнее. У ног Ольги стояли две большие сумки.

— Можно войти? — спросила жена.

Я посторонился, пропуская ее. Ольга прошла на кухню и села за стол, уронив голову на руки. По запаху я понял, что она выпила что-то спиртное. Мне не хотелось общаться с Ольгой, однако я переборол себя. Ей тоже было нелегко.

— Что-то случилось? — спросил я, усаживаясь на стул напротив.

Ольга подняла голову и проговорила:

— Он бросил меня. Просто выгнал! Сказал, что я задолбала его своими слезами и что ему не нужны эти проблемы.

— Поэтому ты и пришла ко мне? — усмехнулся я.

— Да… Нет… То есть я хотела сказать — Андрей, может быть, мы с тобой начнем все сначала? — Ольга заглянула мне в глаза. — Тем более теперь…

Я ничего не ответил. За последнее время я окончательно вычеркнул Ольгу из своего сердца. И то, о чем мечтал еще полгода назад, сейчас мне было совершенно не нужно.

Ольга с тревогой следила за мной. Наверное, уже по выражению моего лица она прочитала отказ. Мое негативное отношение к ней усугублялось не только ее поведением в последние дни. И не только тем, что я испытывал новое чувство к Наташе — я еще даже не знал, что за ним стоит. Дело было еще и в том, что я считал Ольгу косвенной виновницей смерти Катюхи. Не согласись она тогда на эту операцию, может быть, все было бы и по-другому.

— Андрей… — Ольга поднялась и шагнула мне навстречу. Затем обвила руками мою шею и попыталась прижаться к губам. Я мягко, но решительно отстранил ее.

Ольгин рот скривился от обиды, поехал куда-то в сторону, но она сдержалась и не заплакала. Затем она вдруг принялась расстегивать блузку, судорожно стягивая ее, скидывая юбку. Через несколько секунд она стояла передо мной в одном нижнем белье. Я наблюдал за ее манипуляциями и думал — что она делает? Зачем? Мне совершенно не хотелось никакой любви с ней. Я даже не думал об этом. Сейчас, когда мысли были заняты лишь осознанием потери дочери, мне не хотелось никаких плотских удовольствий.

— Ты совсем не любишь меня? — тихо спросила она.

Я не стал отвечать. Я вдруг ощутил, что испытываю к Ольге не ненависть, не презрение и не любовь. Я испытывал равнодушие, что точно означало, что от былой любви не осталось и следа. Ну, разве что вперемешку с легкой жалостью…

Ольга разрыдалась, села за стол и достала из сумки начатую бутылку водки. Налила себе в стакан, не предлагая мне, и выпила залпом. Это было новостью — раньше она никогда не любила спиртное и не пила ничего крепче вина. Ольга закурила и стала выпускать дым длинными струйками.

— Я знала, что ты не простишь, — заговорила она. — Со своими моральными принципами, на которых ты помешан!

— Дело не в моральных принципах, — возразил я. — Еще несколько месяцев назад я был бы рад простить тебя. Простить и принять обратно. Но сейчас — нет.

— Что же изменилось сейчас? — Ольга вскинула голову.

Я вздохнул. Изменилось главное — мое отношение к ней. А без этого все теряло смысл…

Ольга усмехнулась и снова налила себе водки. Я молча взял бутылку и убрал ее.

— Ложись спать, Оля, — негромко произнес я.

— А ты? — она посмотрела на меня с надеждой.

— А я пойду ночевать к Владу.

— Неужели ты даже сегодня не можешь побыть со мной? — тихо спросила она.

— Побыть могу, — сказал я. — Иди, ложись.

Я постелил Ольге на том самом диване, который несколько лет был нашим супружеским ложем. Она взяла меня за руку и попыталась прижать к себе. Я долго гладил ее худое плечо. Мне, конечно, было ее жаль. Однако я почему-то не находил слов для утешения. Когда Ольга уснула, я поднялся. Прошел на кухню, взял бутылку и вылил остатки водки в раковину. Затем запер дверь и поехал к Владу.

С ним мы тогда просидели на кухне почти до самого утра. Я рассказал ему обо всем, что узнал от Наташи.

— Ты ничего не добьешься, Андрей! — задумчиво проговорил Тропинин. — Даже если тебе удастся прищучить главного врача — в чем я очень сильно сомневаюсь! — систему тебе не победить. На его место придет другой человек, который будет вести себя ничуть не лучше. К тому же, не забывай, что главный врач — тоже лицо подневольное. Он, конечно, при делах, но есть еще и Министерство здравоохранения. И ноги у коррупции растут именно оттуда. Там люди отлично осведомлены о ситуации в больницах. Но их это не колышет. Они пользуются своим положением и делают деньги. Вот и все.

— Каким образом? — спросил я.

— Воруют из бюджета! — усмехнулся Влад. — Например, используют дешевые лекарства вместо дорогих. А на бумаге, естественно, значится, что купили дорогие и импортные. А разница — в карман. А разница, поверь мне, немаленькая. Или пресловутая система откатов! Например, с компьютерными томографами. Да эта тема уже у всех на слуху, неужели ты не слышал?

— Нет, — признался я.

— А еще в полиции работаешь! — укорил меня друг детства.

— Я по другим делам, не по медицинским, — сказал я в свое оправдание.

— Да тут схема простая, — принялся объяснять Тропинин. — Из бюджета выделяются средства на покупку томографов. Их можно купить, скажем, за тридцать миллионов. Однако министерство рекомендует главврачам покупать их у определенной фирмы. За пятьдесят, скажем. Или даже за сто.

— Не круто ли? — изумился я, слушая, тем не менее, очень внимательно.

— Нормально! Красиво жить не запретишь! Так вот, заранее объявляется тендер, в котором принимают участие несколько фирм. Та, что выиграет, и получит право на продажу. Только всем заранее известен этот победитель. Информация о тендере даже в Интернете выкладывается. Только другим желающим ставят такие условия, что они по-любому пролетают. Ну, к примеру, заявляют, что томографы должны поступить к такому-то числу. А это реально невозможно. Вот так. Больница покупает томограф за сто миллионов, а через неделю возвращает его этой фирме якобы из-за неисправности. И принимает уже миллионов за шестьдесят. Остальная сумма делится на всех. Разумеется, неравномерно. Это только один вариант отмыть деньги, а всего их масса! Да у меня многие приятели писали на эту тему, так что я в курсе!

— То есть получается, что главный виновник всех безобразий — министр здравоохранения? — сделал я вывод.

— Получается, так, — кивнул Влад.

— А кто у нас министр? — мрачно спросил я.

— Некто господин Андрейченко Роман Валентинович, — поведал Влад, потом внимательно посмотрел на меня и сказал: — Ты что же, решил до него добраться? И посадить? Сразу говорю — брось даже думать! Потому что у тебя, рядового мента, просто кишка тонка против такого человека!

Это я и сам понимал не хуже Влада. Но боль от утраты дочери и чувство собственного бессилия придавали злости. Пусть даже формально не из-за этого Андрейченко умерла Катюха, но Влад правильно заметил, что ноги коррупции растут из министерства. А значит, и дальше будет процветать взяточничество, и детям малообеспеченных родителей просто не будут предоставляться нужные услуги, которые врачи сделали платными! Мысль о том, что это неискоренимо, лишала меня покоя.

Долгими бессонными ночами я размышлял об этом, ломал голову, что делать, как добиться признания министра здравоохранения виновным, как посадить его за решетку, чтобы другим неповадно было. И не находил ответа. Но эта сложность только подхлестывала меня. Я не хотел признавать собственное бессилие, не хотел сдаваться. Я надеялся найти выход…

* * *

Через десять дней я почувствовал, что мне необходимо занять себя работой, иначе от тоски и сидения в четырех стенах можно сойти с ума. Положение, конечно, скрашивала Наташа, но я не мог находиться с ней двадцать четыре часа в сутки. Она работала, и я понимал, что мне нужно делать то же самое. К тому же на мне висело нераскрытое дело Скоробогатова, которое нужно было заканчивать. Я очень сомневался, что это за меня сделает Точилин, который к тому же не знал о моей беседе с Шагаловым и о том, что виновницей смерти Георгия Анатольевича, скорее всего, является его падчерица. Девушка с неуравновешенной психикой, ненавидящая, кажется, всех своих домочадцев. А отсутствие алиби в ночь гибели Скоробогатова, внезапное исчезновение Варвары из квартиры ее любовника и вовсе не оставляли сомнений.

Так или иначе, первым делом я собирался навестить Варвару Рыбину и спросить ее, где она пропадала октябрьской ночью. Но для начала нужно было прийти в Управление и обозначить свое присутствие на рабочем месте.

Я появился ровно к восьми утра, к самому началу планерки. Подполковник Герасимов, увидев меня, задержал на мне свой взгляд, словно оценивая, потом спросил:

— Ну как ты, Синицын?

— Нормально, — коротко ответил я.

Подполковник с сомнением оглядел меня еще раз. На мне была тщательно отглаженная рубашка, сам я чисто выбрит, и даже одеколоном брызнул лицо после бритья.

— Ну, смотри, — протянул Герасимов. — А то я тебя не тороплю…

— Я в порядке, Сергей Александрович, — заверил я его.

Планерку подполковник провел на удивление быстро, однако когда я собрался в свой кабинет, чтобы взять рисунки Варвары и отправиться к ней, Герасимов остановил меня.

— Вот что, Синицын, — со смущенным откашливанием заговорил он. — Там в деле Скоробогатова новые обстоятельства вскрылись, на… Пока тебя не было.

— Какие обстоятельства? — поинтересовался я.

— Свидетели появились, — принялся загибать пальцы Герасимов. — Улики нашлись… И даже не улики, а вещ-до-ки! Так что тебе остается только допросить обвиняемого, взять с него признательные показания и оформить дело для передачи в прокуратуру. Все.

— А кто? — не понял я. — Кто обвиняемый-то?

Герасимов надул щеки и произнес:

— Роман Валентинович Андрейченко.

— Что-о-о? — Я не поверил собственным ушам. — Министр здравоохранения?

— Совершенно верно! — подтвердил подполковник. — Вот такие в наше время министры, на…!

Я снова чувствовал себя будто во сне. Подполковник Герасимов требует, чтобы я посадил министра здравоохранения? Герасимов, который даже кандидата в депутаты нашей местной городской Думы боялся задержать? Герасимов, который всегда опасался иметь дело с сильными мира сего и старался обходить их стороной? Да что же это такое творится?

— Так, Сергей Александрович! — твердо попросил я. — Объясните-ка мне по порядку, что все-таки произошло?

— Да все ясно как день, Синицын! — преувеличенно бодро провозгласил подполковник. — Ехал в ту ночь Андрейченко с базы отдыха. Пьяный был за рулем, на..! Ну и сбил человека. Случайно, на…! А потом обос… Испугался, короче, погрузил тело в багажник, отвез подальше и выкинул. Чтобы следы запутать.

— А откуда же все это выяснилось? — недоумевал я.

— Свидетель появился! Не перевелись еще сознательные граждане в нашей стране! Он и заявил, что видел машину Андрейченко, как она сбила Скоробогатова! И номер запомнил, и самого его опознал!

— Откуда же он взялся, этот свидетель?

— Говорю же — сам к нам пришел! Мы, конечно, его показания проверили, сразу с обыском домой к Андрейченко. А у него в гараже — окровавленный пиджак! Скоробогатовский пиджак, вдова уже опознала его.

— Надо же, как все складно! — вырвалось у меня. — И главное, вовремя! Сколько я бился с этой смертью, кучу свидетелей опросил, огромную работу провел, а тут все как на блюдечке появляется!

Подполковник Герасимов нахмурился. Ему явно не понравилось мое замечание.

— Короче, Синицын! — взмахнул он рукой. — Иди и снимай показания! За тебя и так всю работу сделали. Спасибо сказал бы, на…!

— Спасибо, Сергей Александрович! — с чувством сказал я, направляясь к себе в кабинет.

* * *

И вот я смотрю в лицо человека, которого все эти дни мечтал посадить. Выдумывал, изыскивал способы для этого и понимал, что все они никуда не годятся. У меня не было улик, чтобы обвинить министра здравоохранения Андрейченко. А сейчас его влиятельная фигура полностью утратила свою мощь. Он был раздавлен свалившимся на него грузом, тонул под тяжестью улик. Передо мной сидел пожилой, не очень здоровый человек, который взахлеб уверял меня в своей невиновности и при этом чуть ли не плакал. Выглядел он жалко…

А я испытывал противоречивые чувства. С одной стороны, я был рад, что этот человек полностью в моих руках. И я легко могу посадить его. И это было бы справедливо в морально-нравственном отношении. Но… С другой стороны, я понимал, что это будет несправедливо с точки зрения закона. Потому что в душе я ему верил. Слушал и верил.

Все свидетельские показания, все улики казались мне надуманными, сфабрикованными, причем довольно грубо и топорно. Ну в самом деле, разве стал бы убийца, пусть даже невольный, хранить у себя дома окровавленный пиджак жертвы? Это же абсурд! И лежал-то он, как следовало из материалов дела, чуть ли не на самом видном месте, словно специально туда подложенный, чтобы на него натолкнулись!

Показания свидетеля также показались мне вымыслом, и я намеренно допрашивал его лично в течение двух часов, крутя так и эдак и добиваясь, чтобы он запутался в своих показаниях, сбился и тем самым выдал себя.

Увы, мои надежды не оправдались. Свидетель бойко тарабанил одно и то же, как хорошо заученную и тщательно отрепетированную байку. Мне никак не удавалось его подловить, и я был вынужден был его отпустить. Он ушел, одарив меня напоследок победоносной улыбкой…

«Вот и все, — подумал я. — Можно уже больше ничего не делать. Не надо ехать к Варваре Рыбиной и выяснять, куда она моталась ночью. Не надо искать любовницу Скоробогатова, да и неважно теперь, была она или нет, равно как и компромат на Астахова, исчезнувший из дачного гаража… Был ли он, или Надежда Алексеевна решила таким образом свести счеты с Астаховым — неизвестно. И не имеет совершенно никакого смысла, потому что эти сведения, даже если я их получу, уже никогда никому не пригодятся! Все эти Астаховы, Тарасы Иконниковы, Светланы Ярцевы и прочие фигуранты дела больше не важны. Я потратил время впустую».

Вечером я долго размышлял о случившемся. Ведь подполковник Герасимов, каким бы тугодумом ни был, на оперативной работе не первый десяток лет. И он не мог не понимать, что все эти улики — липа чистой воды. И главное, в обвиняемых не кто-нибудь, а министр! Почему Герасимов пошел на то, чтобы обвинять этого человека? Да потому что был убежден, что все эти улики станут доказательствами, которые невозможно будет сломить! И в суде будет принят обвинительный приговор! Но кто, кто мог заставить подполковника принять такое решение?

Мне снова вспомнился важный господин в светлом пальто, приехавший в наше Управление на лимузине и имевший личную беседу с подполковником. Я не знал, о чем именно они говорили, но после этого Герасимов повелел мне отпустить Астахова, заявив, что он невиновен в смерти Скоробогатова. Я еще тогда удивился, почему он в этом так уверен. А теперь, спустя несколько дней, Герасимов, словно фокусник из рукава добывает главного злодея — Романа Валентиновича Андрейченко! Нетрудно было связать концы с концами…

Но кто же он, такой всемогущий, этот вальяжный господин? И почему его лицо показалось мне знакомым? И не только лицо, но и что-то во властной манере. Мужчина явно из чиновничьей элиты города, причем в разы круче Андрейченко. Эх, показать бы Владу его фотографию, уж он-то всех шишек в нашем городе знает — профессия обязывает! Наверняка бы узнал. Но фотографии у меня и быть не могло, а составлять фоторобот я и сам, честно говоря, не умею. И все-таки с Владом не мешало бы посоветоваться. Ведь у меня были номера его машины! А это уже информация. Вот с ней я и отправился к Владу.

И уже на подходе к его дому меня вдруг резко осенило. Я вспомнил, что именно у Влада я и видел этого человека. Ну, не в живую, правда, а на видео. Это был тот самый мужчина, председатель облдумы, который так жестко призывал бороться с коррупцией в чиновничьих кругах! У него еще какая-то странная, редкая фамилия… Это он, сомнений нет!

Я ощутил, как сердце учащенно забилось, непонятно пока почему. Я так пока ничего и не знал. Однако чувствовал, что нащупал какую-то очень важную ниточку.

К Владу я буквально взлетел и с порога одним махом выложил все, что крутилось у меня в голове. Наверное, выглядело это довольно сумбурно, потому что Влад посмотрел на меня сочувственно, потом молча ушел в соседнюю комнату. Кому-то звонил, что-то узнавал, потом вышел ко мне и выдал:

— Владельца машины зовут Стрекайло Юрий Иванович.

— Точно, Стрекайло! — воскликнул я. — Я еще вспоминал его фамилию!

Потом загрузил в Интернете видео и повернул ноутбук ко мне. На меня смотрело гладкое, ухоженное и самоуверенное лицо, которое я видел в Управлении несколько дней назад. Это было то самое видео, что я видел у Влада в прошлый раз.

— Он? — коротко спросил Влад, и я кивнул.

— А почему он тебя интересует? — полюбопытствовал мой друг.

Я подробно рассказал ему о том, что произошло сегодня на работе. Влад выслушал и пожевал губами.

— Тут вот какая ситуация, — задумчиво проговорил он. — Дело в том, что этот самый Стрекайло выставил свою кандидатуру в депутаты Государственной думы. Госдумы, понимаешь? Это тебе не местная власть! И его имя уже внесено в списки.

— Это ты откуда знаешь?

— Сорока на хвосте принесла! — отрезал Влад. — Просто побеседовал сейчас со знающими людьми, пока номерок пробивал. Так вот, а Андрейченко также метил в депутаты Госдумы. То есть мог составить Стрекайло реальную конкуренцию. И тот таким вот образом решил его убрать, подставив под убийство!

— Что же, для этого специально человека убивать стали, что ли? — нахмурился я. — Прямо сицилийская мафия какая-то!

— Ну, я бы не был удивлен, узнав, что это так, — возразил мне Влад. — Ради власти люди на что только не идут. Разве они принимают всерьез смерть какого-то там водочника Скоробогатова? А если серьезно, то о том, что там произошло на самом деле, боюсь, мы с тобой никогда не узнаем…

Я наморщил лоб.

— Да, скорее всего, не узнаем… — медленно протянул я. — Но я не сомневаюсь, что этот самый ярый борец с коррупцией сам завяз в ней по уши! И это он все подстроил. Наверняка.

Влад снова посмотрел на меня с сочувствием.

— Даже если так, Андрюха… — со вздохом проговорил он. — Ты никогда этого не докажешь! Уж поверь мне, люди, подобные Стрекайло, подстрахуются так, что комар носа не подточит!

Я молчал. Внутренне я понимал, что мой друг прав. И все-таки оставлять это просто так было очень обидно.

— Помнишь, ты говорил, что готов написать статью о нарушениях в больнице? — подумав, спросил я Влада.

Тот кивнул.

— Так вот, — твердо произнес я, — прошу тебя теперь ее написать! Только в свете новых событий.

Влад покачал головой.

— Если с упоминанием имени Стрекайло, то нет. Могу написать про Андрейченко, какой он гад. Тем более если это заказ, то разоблачительную статью так или иначе тоже закажут. В общем, мне будет даже выгодно написать об этом первым! А тебе за это спасибо. Гонорар пополам!

И он подмигнул мне.

— Иди ты со своим гонораром! — отмахнулся я.

* * *

Выйдя от Влада, я не ощущал себя удовлетворенным. Я стоял перед нелегким выбором: сажать Андрейченко или нет. И еще я постоянно думал о подполковнике Герасимове. Он-то куда больше в курсе, чем я. И я решился. Решился отправиться к нему и поговорить откровенно. Даже если после этого я сразу же уволюсь. Пусть. Я должен знать правду!

Мне никогда раньше не приходилось бывать у подполковника дома. И я специально не стал предупреждать его телефонным звонком. Не зная, как вести себя в непривычной мне неформальной обстановке, я купил в магазине бутылку хорошей водки и потом долго кружил вокруг подполковничьей девятиэтажки, все заставляя себя позвонить в домофон.

Когда же я все-таки это сделал, то услышал в ответ до боли знакомый голос, буркнувший:

— Да!

— Сергей Александрович, это Синицын! — проговорил я.

Повисла пауза — видимо, подполковник ожидал чьего угодно визита, но только не моего. Потом домофон запиликал, а следом послышалось:

— Седьмой этаж!

Я поднялся на лифте и остановился у открытой двери. Потянул ручку на себя и прошел внутрь. Подполковник Герасимов, в спортивных брюках и толстовке, стоял в прихожей и смотрел прямо на меня. Некоторое время мы не сводили друг с друга глаз, после чего Герасимов произнес:

— Ну, проходи, чего на пороге-то топчешься!

Он провел меня в комнату, в которой царил порядок. Я даже удивился — для человека, от которого ушла жена и который живет один, это было круто. Я сел на диван и выставил на стол бутылку, которую до этого вертел, перекладывая из руки в руку.

— Извините только, с закуской не сложилось, — со вздохом резюмировал я.

Подполковник усмехнулся и затопал на кухню. Вскоре он вернулся обратно, неся большую миску с салатом из овощей, а также палку сервелата, который ловко настрогал при мне острым ножом.

— Убери! — буркнул он, поморщившись, и сунул мне водку обратно.

Сам же он прошел к бару и достал из него бутылку, наполненную какой-то жидкостью янтарного цвета, а из серванта — две рюмки, в которые тут же эту жидкость и разлил.

— Ничего не говори. Давай дочку твою помянем, — сказал он и поднес рюмку к губам.

Молча выпили, я потянулся за закуской. Жидкость оказалась очень крепкой, и я невольно глубоко выдохнул.

— Хороша настойка? — поинтересовался подполковник, зачерпывая салат ложкой.

— Да уж, — поежился я.

— Жена моя делает, — поведал Герасимов с довольным видом. — На двенадцати травах настояна! Мое главное лекарство! Что бы ни заболело — только ею и лечусь. Ни разу еще не было, чтобы не помогла!

— Жена? — невольно переспросил я.

— Ну да! — с легким недоумением пожал плечами подполковник. — А что тебя так удивляет?

— Да нет, ничего… Просто привык вас воспринимать как отдельно взятую единицу, товарищ подполковник, — выкрутился я, и Герасимов рассмеялся, снова наполняя рюмки.

Я чувствовал, что если дело пойдет такими темпами, то до сути я так и не доберусь, тем более что почти ничего не ел за сегодняшний день. Поэтому я отпил полрюмки и заговорил:

— Сергей Александрович, вы знаете, зачем я к вам пришел?

— Догадываюсь! — кивнул подполковник, посерьезнев. — Небось считаешь, какая Герасимов сука и мразь?

— Ну… — Я даже растерялся от столь откровенной формулировки.

— Считаешь, считаешь! — констатировал Герасимов с каким-то даже, как мне показалось, удовлетворением. — Эх, Синицын! Молод ты еще, — вздохнул он. — Неужели ты думаешь, что я всем рулю в Управлении? Ну, по большому счету да, но ведь есть и повыше меня люди.

— Стрекайло приезжал к вам, чтобы перевести стрелки на Андрейченко? — прямо спросил я. — Это он назвал вам его кандидатуру как виновного в смерти Скоробогатова?

Герасимов посмотрел на меня чуть удивленно и заинтересованно. Ему явно хотелось знать, откуда у меня такие сведения, но он ничего не спросил.

— О чем мы говорили, я тебе все равно не скажу. Просто потому, что берегу тебя. Меньше знаешь — крепче спишь, слышал такое выражение?

Я кивнул.

— Так вот, оно как раз сейчас для тебя!

Потом подполковник перегнулся через стол и заговорил доверительно:

— Думаешь, я ничего не понимаю? Ты, Андрюха, в милиции лет пять служишь, не больше! А я — тридцать пять! Чувствуешь разницу?

Подполковник Герасимов никогда раньше не обращался ко мне по имени. Я даже подозревал, что он вообще его не знает. Я и представить себе не мог, что когда-нибудь буду сидеть у подполковника на диване, пить с ним домашнюю настойку и слушать откровения этого немолодого, повидавшего виды человека. Еще я отметил, что сейчас из его речи начисто исчезло его неизменное «на», хотя я даже представить не мог, что такое возможно.

А тот продолжал свою исповедь:

— Я когда только-только в милицию служить пришел, тоже такой же рьяный был, как ты! Всех на свете преступников хотел за решетку посадить. А уж когда увидел, что у нас в отделении бардак творится, сразу к начальству побежал с рапортом. Возмущен был до предела — как же могут сотрудники офицерский мундир порочить! Вот там-то мне первый раз по носу и щелкнули!

Подполковник вздохнул и снова плеснул по рюмкам настойки. У меня уже в глазах потихоньку стали расплываться предметы, однако я внимательно слушал, что говорит подполковник.

— М-да… — Герасимов выпил и покачал головой, погрузившись в воспоминания далекой молодости. — Одним словом, я тогда уяснил главное. Что есть система, которую не победить. Не пробить ее, Андрюха, понимаешь? Потому что это сис-те-ма! Но работать все равно можно и нужно, это я тоже понял. Спасибо одному мудрому человеку, он мне тогда это объяснил. А то ведь я тогда даже увольняться собирался, да-да! Только зря все это. Нужно свое дело делать.

Герасимов покосился на меня, потом сходил на кухню и принес оттуда тарелку с горячим супом.

— А ну ешь давай! — приказал он.

Я начал было отнекиваться, но Герасимов с суровым видом сунул мне в руку ложку и большой ломоть хлеба.

— Ешь, говорю! — прикрикнул он. — Еще не хватало, чтобы ты тут свалился!

Я стал, обжигаясь, есть суп и слушать подполковника. А тот говорил и говорил, словно выплескивая собственные обиды на несправедливость и жестокость жизни — все, что копилось в нем эти годы и скрывалось за маской бесчувственного человека.

— Думаешь, подполковник Герасимов за деньги продался, да? — спросил он с обидой в голосе. — Да я тебе честно скажу — Стрекайло мне предлагал денег, чтобы Андрейченко упрятать. Даже сумму могу назвать. Да только я отказался. И не потому, что такой благородный, не-ет! А то я не нашел бы, куда эти деньги потратить! Да у нас в отделении ремонт сто лет не делался, компьютер один на десять человек, про кондиционеры в кабинетах я вообще молчу! На все ведь деньги нужны, я уж всю голову сломал, где их взять! Но тут отказался. Просто потому, что не хочу впадать в зависимость, понимаешь? Возьмешь сейчас — потом не отмажешься. Стрекайло так просто не отпустит. А я, Андрюха, не хочу ни под чью дудку плясать до могилы! Честно скажу — мечтаю только до пенсии доработать, нормально уйти, банкет справить, как положено, проставиться, и на покой. На покой, Андрюха! Тебе, может, этого пока не понять, а в моем возрасте начинаешь понимать, что душевный покой — это самое ценное! Его ни за какие деньги не купишь. Так-то! — Подполковник опрокинул еще одну рюмку, сказав при этом:

— Тебе не предлагаю, ты и так еле на ногах стоишь!

Вообще-то, я в тот момент сидел, но не стал придираться к словам. В это время из-за плотно закрытой двери в соседнюю комнату послышался какой-то скрип, а вскоре из-за нее появилось инвалидное кресло. В нем сидела женщина примерно одного возраста с подполковником. Но лицо ее было моложавым, без морщин, а красивые, живые синие глаза смотрели и вовсе по-молодому, даже с каким-то задором.

— Сережа! — с легким укором сказала женщина. — Что же ты не сказал, что у нас гости? Я бы приготовила что-нибудь вкусное! А то ты молодого человека угощаешь какой-то ерундой.

Подполковник при появлении женщины сразу же вскочил и заговорил озабоченно:

— Анюта, ну зачем же ты встала! Иди, ложись, мы тут сами управимся!

— Да что вы, все очень вкусно, спасибо! — у меня порозовели уши. — Я… уже скоро пойду.

— Сидите, сидите, молодой человек! — доброжелательно махнула мне женщина. — У нас и так гости нечасто бывают — Сережа все боится, что они нарушат мой покой. А мне без людей совсем одиноко. На улицу редко доводится спуститься, помощь нужна, а Сережа весь день на работе. Ну, не буду вам мешать!

И женщина завертела колесиками кресла, скрывшись за дверью. Я проводил ее ошарашенным взглядом.

— Упала неудачно, — со вздохом прокомментировал подполковник. — Шейку бедра сломала. А там что-то неправильно срослось. С тех пор она и не ходит. Десять лет уже почти прошло. Уж и гимнастику лечебную пробуем, и массаж… Надеюсь, что все-таки поможет. К тому же Анюта такой человек жизнерадостный, энергичный! Ей в этом кресле сидеть — просто мука! Она старается жить так, как раньше жила, как будто и не инвалид вовсе. Все время что-то делает, готовит, порядок наводит… Видал, какая у нас чистота? Ее заслуга!

Я вспомнил слухи, которые бродили по нашему отделению в отношении жены подполковника и которые я сам охотно поддерживал, и мне стало стыдно…

— В общем, Андрюха, если хочешь моего совета — сажай Андрейченко! — вернулся подполковник к прерванной теме. — Посадить его за реальные дела тебе все равно не дадут! Ну что ты все маешься? У тебя и так горе, а ты сам себя изводишь!

Я молчал, раздумывая над сказанным.

— Ну, хочешь, отдохни, приведи мысли в порядок, — продолжал Герасимов. — Хочешь, в отпуск тебя отправлю? На месяц! Или на все полтора! И премию выпишу.

— Я подумаю, — пообещал я, прощаясь с подполковником в прихожей.

* * *

Юрий Иванович Стрекайло сидел в своем кабинете и крутил в руках свежий номер газеты. В нем на первой полосе был жирный заголовок: «БЕЛЫЕ ХАЛАТЫ В КЛЕТКУ», а следом шла сокрушительная статья, рассказывающая о коррупции в верхушке системы медицины. Было сообщено также, что арестован и дожидается суда министр здравоохранения области Роман Валентинович Андрейченко. Здесь же был опубликован и снимок Андрейченко крупным планом, который с понурым видом сидел на стуле, опустив голову.

Юрий Иванович удовлетворенно кивнул и отодвинул газету. Потом встал и подошел к окну. Стоял ноябрь, и уже выпал первый снежок. Он, конечно, растает, развезет грязь, но сейчас за окном было бело, спокойно и хорошо. Примерно так же было и на душе у Юрия Ивановича. А ведь всего месяц назад все было по-иному. И кто знает, не подсуетись он тогда, как бы все повернулось… Может быть, совсем другой снимок был бы напечатан в газете, и фамилия там значилась бы другая. Его, Юрия Ивановича, фамилия. Точнее даже, не его, а Антохи, но тут уж без разницы: фамилии у него с родным сыном одинаковые.

Да, удачно все получилось тогда. Как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло. А сколько пережил тогда Юрий Иванович, пока все уладил! Сколько ночей не спал! Это со стороны, может, показалось, что все решилось само собой. И никто не знал, чего стоило это ему! Сколько седых волос добавило, сколько нервных клеток убило! Даже Антон, и тот не знал…

Юрий Иванович вспомнил тот злополучный день, вернее, ночь, когда Антон явился домой сам не свой, бледный как полотно и дрожащими губами сообщил, что сбил на трассе человека. Сбил насмерть. И не нашел ничего лучшего, как погрузить его тело в багажник и взять с собой…

Юрий Иванович тогда чуть рассудка не лишился, представляя сына на скамье подсудимых. Однако вовремя взял себя в руки, понимая, что рассудок ему теперь очень понадобится. До утра не спал, думал, выяснял все обстоятельства. И придумал-таки. Хорошо, что у погибшего при себе документы оказались, сразу пробил, кто он да что.

Ох, сколько денег пришлось потратить Юрию Ивановичу, но оно того стоило! Подключил нужных людей, выяснил все до мельчайших подробностей… Тут еще и случай на помощь пришел, а может, и сам Господь Бог. Стрекайло, вообще-то, считал себя атеистом, но тут и сам подумал, что не обошлось без руки провидения.

В вечер, предшествовавший трагедии, Юрий Иванович присутствовал на одном мероприятии, где собирались крупные чиновники. Был там и министр здравоохранения Андрейченко. Человек этот давно раздражал Юрия Ивановича: слишком зажрался, оборзел, а делиться с вышестоящими не хотел. Все под себя греб. И Юрий Иванович давно вынашивал планы, как бы технично убрать Андрейченко.

А в последнее время Андрейченко стал откровенно мешать Стрекайло. Мешать тем, что выдвинул свою кандидатуру в депутаты Госдумы. Туда, куда давно метил и сам Юрий Иванович. А пройти должен был только один. Только один…

Конечно, будь у Юрия Ивановича больше времени, сработал бы он куда более грамотно. Здесь же пришлось действовать в условиях цейтнота. На мероприятии Стрекайло случайно выяснил, что вечером Андрейченко собирается на базу отдыха «Лагуна», что находится как раз по той трассе, на которой его сын и сбил незадачливого бизнесмена Скоробогатова. Тогда он еще не знал, что ему пригодится эта информация. А дальше оставалось выяснить подробности, и они тоже оказались на руку Юрию Ивановичу, полностью вписывались в наспех придуманную им схему!

Оказалось, что Андрейченко не остался ночевать в «Лагуне», а отправился домой на своем автомобиле. Причем один, и сам сел за руль, в нетрезвом состоянии, поскольку крепко выпивал в тот вечер, и это многие видели. Далее — дело техники. Подкупить прислугу, чтобы подкинула в гараж пиджак Скоробогатова со следами крови, ну, и машинку немного поцарапала. Найти человека, который за деньги сыграл роль свидетеля, якобы видевшего саму трагедию. За большие деньги, но и роль свою человек сыграл безупречно.

Да, конечно, можно было сделать лучше, продуманнее, а так многое выглядело притянутым за уши. Но Стрекайло это уже не очень волновало. Подполковник этот, Герасимов, тоже не дурак. Понимал, что если откажется принять условия Юрия Ивановича, до пенсии точно не дослужится. Да и подчиненные его полетят — те, что делом Скоробогатова занимались. Проглотил как миленький, никуда не делся! Взял Андрейченко тепленьким, когда тот ни сном ни духом почивал в своей постели! Юрий Иванович от души повеселился, смотря видеозапись, на которой этот напыщенный дурак хлопал глазами, не в состоянии объяснить, откуда в его гараже взялся пиджак погибшего бизнесмена, и свежие царапины на новеньком автомобиле…

Вот так одним выстрелом Юрий Иванович убил двух зайцев сразу. И сына выручил, и Андрейченко убрал. И теперь его кресло займет другой человек — тот, который будет слушать вышестоящих людей. Послушный человек. Свой. Юрия Ивановича, правда, теперь уже нет в этом городе — он в Москву перебрался, как депутат Госдумы. Именно он оказался единственным в списке, именно его и утвердили. Ну, и Антоху, разумеется, с собой перетащит. Родная же кровь! Но свои сливки с бюджетных денег и в столице получать можно. Они исправно станут поступать на его счет. Юрий Иванович перед отъездом уже обо всем позаботился. А деньги лишними никогда не бывают! Тем более что вся эта история крепко ударила по его карману. Ну да ладно, все хорошо, что хорошо кончается!

Стрекайло выглянул в окно. Перед ним простиралась Москва. Его мечта сбылась. Теперь можно было и расслабиться…

Эпилог

С вечера, проведенного мной у подполковника Герасимова, прошло полтора месяца. Я воспользовался его предложением и ушел в отпуск сразу, как только завершил дело Андрейченко. Зло было наказано. Главный, изначальный виновник смерти моей дочери ожидал приговора суда. Но, честно говоря, я не чувствовал себя удовлетворенным. Грызла меня досада и мучила совесть, что не за то преступление посадил я Андрейченко.

— Ничего, — успокаивала меня Наташа. — Зато теперь многое изменится. Придет новый главный врач — пока не знаем, кого назначат, ждем. И в министерстве другой человек появится. Будем надеяться, что все эти перемены к лучшему.

Я был благодарен ей за поддержку. Последние недели здорово сблизили нас, и я был рад, что не один. В одиночестве мне было бы совсем плохо. С Ольгой я успел развестись, причем без всяких препон. У нас больше не было несовершеннолетнего ребенка, и вопрос о разводе не надо было решать через суд. Из моей квартиры Ольга ушла, переехав к своим родителям. До развода она несколько раз делала попытки к примирению, но я не уступил…

Однажды вечером Наташа вернулась с работы в смятении. Она по-прежнему проходила интернатуру в той самой больнице, где была прооперирована Катя. По ее лицу я понял, что случилось что-то крайне неприятное.

Наташа села за стол, на мое предложение налить ей чаю отказалась, посидела молча несколько секунд, а потом заговорила каким-то тусклым голосом:

— Знаешь, кого назначили главным врачом? Вовсе не Никанорова, как мы думали. А Старыгину.

— Вот как? — поднял я брови. — И что?

— А бывший главврач Новожилов — теперь министр здравоохранения. Подсуетился, пристроил свою любовницу напоследок, — тихо сказала Наташа и, дождавшись, пока я переварю эту новость, добавила: — Сегодня привезли новые аппараты для УЗИ. Старые списали. И Старыгина во всеуслышание с гордостью заявила о том, сколько денег потрачено на это оборудование.

— И что? — все еще не понимал я до конца.

— А то, что в действительности эти аппараты стоят гораздо дешевле… — закончила Наташа совсем тихо.

Я встал и вышел в комнату, принявшись ходить из угла в угол. Что же это, значит, все зря? Вся моя работа коту под хвост? И арест Андрейченко тоже? Да, зло в его лице наказано, но общее зло продолжается! На место Андрейченко пришел другой человек, на место Новожилова — другой… И все остается по-прежнему! И откаты, и беззакония на местах, взяточничество, вымогательство, произвол медсестер и санитарок… Что же это такое?

И сам себе вслух ответил по слогам:

— Сис-те-ма!

Именно в тот момент я отчетливо понял, что бороться с системой бесполезно.

Наташа тихо вошла в комнату, подошла сзади, обняла меня за плечи. Я порывисто обернулся к ней и неожиданно для самого себя сказал:

— Знаешь, Наташка, а ведь Катюха тебя любила.

Наташа вздрогнула и тихо спросила:

— А ты?

Я прижал ее к себе, похлопал по спине, потом приподнял ее лицо и заглянул в глаза.

— Поедешь со мной? — спросил я.

— Куда? — Она взглянула испуганно.

— Я не хочу больше оставаться в этом городе. Меня с ним ничего не связывает, кроме неприятных воспоминаний. И в полиции я больше работать не буду.

— Знаешь, я сегодня думала о том же самом! — с каким-то удивлением констатировала Наташа. — Я не хочу больше работать в этой больнице.

— Так ты поедешь со мной? Я хочу перебраться в Елецк. У меня там бабушка живет, и именно там я родился. А переехали мы сюда, когда мне было три года. Так что это моя родина. Правда, тут придется еще завершить ряд дел — уволиться, получить расчет, продать квартиру… Но все это решаемо.

Наташа слабо улыбнулась и кивнула.

— Поеду, Андрей, — серьезно ответила она. — Поеду…

Я крепче прижал ее к себе и поцеловал ее волнистые каштановые волосы.

* * *

На следующий день я подал рапорт об увольнении. Подполковник Герасимов принял его крайне неохотно.

— Одумайся, Андрей! — начал он, отодвинув листок, исписанный моим почерком. — Не делай глупостей!

— Я твердо решил, Сергей Александрович, — сказал я.

— Да ты, может, меня, дурака старого наслушался, когда я рассказывал, что сам уволиться хотел по молодости, когда тоже, как ты, в дерьмо носом ткнулся? Так я же говорил — до сих пор благодарен человеку, который мне тогда мозги вправил. Ну! Что ты, в самом деле!

Подполковник смотрел на меня убедительным взглядом.

— Не уговаривайте, Сергей Александрович, — покачал я головой. — Это слишком… серьезно для меня. И в этом много личного.

Подполковник Герасимов тяжко вздохнул и посмотрел на меня с грустью.

— Эх, Андрюха! — проговорил он. — Ты же лучший опер у меня в отделении! Самый толковый парень! Где я теперь тебе замену найду?

— Неужели? — Я заставил себя улыбнуться. — Никогда бы не подумал! Вы мне раньше ничего подобного не говорили. Наоборот, утверждали, что я бестолковый!

— Ну, вас если баловать, вы на шею сядете! — ворчливо произнес Герасимов и добавил уже серьезно: — Что ж, надумаешь вернуться — приходи! Я тебя обязательно возьму. И если какая помощь понадобится — обращайся!

— Спасибо, Сергей Александрович, — сказал я.

Подполковник размашисто подписал мой рапорт, протянул мне и сказал еще раз с сожалением:

— Эх, каких людей теряем!

Мы крепко пожали друг другу руки и разошлись. Через несколько дней, получив в кассе расчет и попрощавшись с ребятами, я направился к выходу. Для всех мой уход явился полной неожиданностью. Даже скуповатый на эмоции эксперт Михаил Черновицкий с чувством произнес:

— Да, единственный приличный человек в отделении был — и тот уволился!

Лейтенант Точилин, услышав эти слова, даже не обиделся, он был весь поглощен своими переживаниями.

— Кто же теперь меня прикроет от подполковника Герасимова-то, а? — причитал он. — Андрюх, ну не уходи, будь человеком!

— Ладно тебе! — похлопал я его по плечу. — Подполковник Герасимов, кстати, нормальный мужик.

Точилин воззрился на меня как на сумасшедшего.

— У тебя еще будет возможность в этом убедиться, — подбодрил я его и повернулся к Черновицкому: — А ты, Михаил, прекрати распускать слухи о его жене. И радуйся, что твоя жена здорова.

Черновицкий ничего не понял из моего монолога, но проводил меня задумчивым взглядом.

Я вышел из дверей Управления, в которое заходил, как был уверен, в последний раз. Наташа ждала меня на улице…

— Замерзла? — Я приобнял ее за плечи, и мы вместе пошли по улице. И мне хотелось, чтобы мы и дальше шли вот так, рука об руку, по жизни, в которой нам больше не придется сталкиваться с болью, несправедливостью и предательством… Наверное, не зря друзья меня считали идеалистом…

Content

Кирилл Казанцев
Убийство по-министерски

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Эпилог