Чигиринский Олег

Госпожа удача

All men dream; but not equally. Those who dream by night in the dusty recesses of their minds wake in the day to find that it was vanity: but the dreamers of the day are dangerous men, for they may act out their dreams with open eyes, to make it possible. This I did.

Т. Е. Lawrence.

Seven Pillars of Wisdom

Все люди грезят, но по-разному. Те, что грезят ночью в пыльных уголках своего сознания, очнувшись от своих грез днем, находят их развеянными в прах; но те, кто грезят днем — опасные люди, ибо они с открытыми глазами могут воплощать свои грезы в жизнь. Как сделал я.

Томас Эдвард Лоуренс.

Семь столпов мудрости

Ваше благородие, госпожа удача,

для кого ты добрая, а кому — иначе.

Девять граммов в сердце постой — не зови.

Не везет мне в смерти, повезет в любви.

Булат Окуджава.

Песенка Верещагина из фильма

«Белое солнце пустыни»

Пролог

…Это было бесконечной весной

По дороге в Непал.

А. Макаревич

С чего нам начать это рассказ? С того момента, на котором свой роман закончил Василий Павлович Аксенов? С укутанного в багряницу заката и заупокойной молитвы кладбища на мысе Херсонес?

Нет, господа. С чего-чего, а с этого мы не начнем, ибо начинать нужно за здравие, дальше — уж как сможешь, но начать — кровь из носу, обязательно за здравие! За упокой мы всегда успеем.

Так может, прыгнуть на сутки назад и на тысячи километров севернее, пользуясь своим всевластием в пространстве воображения? Начать с тайного заседания в одном из кремлевских кабинетов, с тихой встречи избранных — без протоколов, кинокамер и стенограмм, как и водится в этих стенах еще со времен батюшки Иоанна Васильевича: все по-настоящему важные решения принимаются вот так, без шума и фанфар. Начать с того, как мощные старики слушают доклад Маршала о последних приготовлениях ко вторжению на Остров?

Да ну их к лешему, этих мощных стариков, вернемся мы еще к ним, куда они денутся, успеют надоесть еще хуже горькой редьки.

Нет, обратим-ка мы время на двое суток назад, в странную и красивую страну Непал, пронесемся быстрее первых лучей над столицей с угловатым названием Катманду, над базарами, улочками, пагодами, речкой, свернем на северо-восток, к Соло-Кхумбу, где на высоте четырех тысяч метров стоит построенный японцами отель «Вид на Эверест». Кстати, вид отсюда открывается неважный: Эверест прикрыт массивом Лхоцзе-Нупцзе, как чикагский мафиозо — воротником плаща. Торчит одна макушка, и та подернута облаками. Эверестом сегодня не полюбуешься. Да нам и не нужно им любоваться. Мы тихо, не привлекая внимания, зайдем в отель, в холл, где готовятся к выходу четверо мужчин. Не глядите на двоих из них — Великого Альпиниста, который этим летом совершит одиночное восхождение на Эверест, и его приятельницу. Они — интересные люди, но не они должны привлечь ваше внимание. Обратите мысленный взгляд на двух других, которые сейчас подгоняют рюкзаки для долгого и тяжелого дневного перехода в Луклу, где они сядут на самолет. Они торопятся, но не суетятся, их движения точны и ловки, и никто не примет их за праздных туристов, увидев, как легко они забрасывают на плечи сорокакилограммовый груз. Эти двое и есть те, кто нам нужен. Пока они меряют шагами извивы горной тропы, представим их вам, господа.

Тот, что идет первым, дьявольски хорош собой. Дерзкий штрих сросшихся черных бровей, влажный блеск карих глаз из-под полей «стетсона», точеный нос и красиво очерченные губы — все это создано Аллахом, чтобы пленять сердца женщин и — увы! — даже некоторых мужчин, к которым наш герой холоден. Этот азиатский (давайте уж сразу скажем: татарский) Билли Кид любит женщин и остается в этом вопросе непоколебим. Зовут же его Шамиль Сандыбеков, он гражданин Крыма и старший унтер-офицер Вооруженных Сил Юга России, о чем и сообщает русскими и английскими буквами нашивка на его потрепанной армейской рубашке.

Тут надо заметить, что нашивка врет, ибо не далее как полгода назад Шамиль изменил имя на Шэм Сэнд, следуя моде новой островной нации — правильно, яки. Да, Шамиль полагает себя не татарином, а именно яки, и когда его ботинки скользят по влажной траве, он смачно ругается на новом островном диалекте, вызывая улыбку идущего сзади друга.

Посмотрите внимательней на лицо этого человека. Его не так уж легко запомнить, это лицо, потому что косая царапина через лоб на нем еще не появилась, а без особых примет обладатели таких лиц могут грабить банки, не прикрываясь масками, ну или там служить в какой-нибудь разведке. Совершенно заурядное лицо: не узкое, не широкое, не вытянутое и не круглое, слегка подвыгоревшие на солнце волосы того неопределенного оттенка, который беспомощно называют темно-русым. В деле опознания этого путника, вычленения его из массы загорелых темных шатенов с примесью романской крови, которых в Крыму полно, помогли бы морщинки в углах губ, примета человека, часто и с удовольствием улыбающегося. Но сейчас эта примета скрыта бородой, тоже подвыгоревшей на жестком горном солнце. Словом, не за что глазу зацепиться, а надо бы, потому что именно этот человек есть ось нашего повествования.

Знакомьтесь: собственной персоной капитан Верещагин, да-да, тот самый, который в прошлом году руководил экспедицией на К-2 и сам поднялся на вершину в составе штурмовой связки. Тот самый, кто три года назад организовал экспедицию на Эверест, хотя сам и не поднимался на вершину, уступив эту честь своему другу, князю Берлиани. Тот самый, о ком скоро заговорит вся крымская армия, а за нею — и весь Крым, а там и весь мир — вы думаете, чего ради он не стал еще сутки дожидаться самолета в Тхъянгбоче, предпочел ожиданию изнурительный дневной переход? Почему они вчера совершили такой же бросок — из-под южных склонов горы Лхоцзе целый день добирались до городка? Почему они так рвутся на родину, в Крым, хотя до конца отпуска еще есть несколько дней?

Потому что сегодня утром по радио прошло сообщение о полном торжестве Идеи Общей Судьбы — о согласии Советского Союза на присоединение Крыма. Ради Бога, господа, если вы еще не читали замечательный роман Василия Павловича Аксенова «Остров Крым», прочтите — и вы поймете, что такое Общая Судьба и с чем ее едят.

Двое крымских горных егерей двигаются по склонам гималайских предгорий быстро — не только по стандартам европейцев, но даже по здешним меркам. И надо признать, господа, что эта пара — альпинисты милостью Божией, выносливые и упрямые люди, — а других местные дороги, изгибающиеся во всех трех измерениях, не любят. Они оставили позади Великого Альпиниста и его друга, но в Луклу разрыв сократился вчистую — летели одним самолетом. Полет из Луклу — развлечение не для слабонервных, поэтому Шамиль сразу же берет шефство над хорошенькой англоязычной девушкой — то ли канадкой, то ли американкой, то ли австралийкой, которую они раньше уже встречали, когда вместе с тем же Великим спускали незадачливых восходителей с Ама-Дабланг. Это шефство он берет и в отеле «Blue Star», на что Верещагин смотрит сквозь пальцы: он уже понял, что охота за юбками для Шамиля носит чисто рефлекторный характер — это раз — и что унтеру ничего не светит, поскольку девушка, по глазам видно, нацелилась на Великого Альпиниста — это два.

Можно было сказать унтеру, что его старания напрасны и что соперничать с Великим Альпинистом на юбочном фронте смешно, но Верещагин этого не сделал. Напротив, он за ужином подсел к Великому, нейтрализовав его на время трапезы, в то время как Шэм усиленно охмурял американку-канадку-австралийку. Ничего-то у тебя, друг ситный, не получится: мы сегодня летим в Дели, а девица остается здесь, с Великим, и никуда от него не денется, потому что улыбаться он, стервец, умеет не хуже, чем ты, но при этом еще и остается холодным как лед, а на женщин ничто так магически не действует, как полное равнодушие.

— Возвращаетесь на родину, капитан? — спросил Великий.

— Точно, — согласился Верещагин.

— Получили разрешение на одиночный штурм Эвереста?

— А вы? — парировал Артем.

— Сказали, не раньше чем через год. Уэмура нас обоих обставил.

— Проклятье всем японцам! — с преувеличенной экспрессией сказал Артем.

После паузы, занятой жеванием и глотанием, Великий спросил:

— Кому вы уступите очередь на Южной стене Лхоцзе?

— Никому, — наершился Артем. — Восхождение состоится в свой срок, гора наша весь сентябрь.

— Думаете, СССР согласится финансировать экспедицию?

— Поглядим. Советское правительство любит спорт. Есть даже такой слоган… — Артем попытался на ходу перевести девиз «Выше знамя советского спорта!», но на ум не приходило ничего, кроме пиратского hoist the colors high! — и в конце концов он так и перевел: — Hoist the banner of Soviet sport high!

И добавил:

— Согласитесь, выше Эвереста — некуда. А очередь советских на Эвересте — только в восемьдесят втором.

— Не думали остаться на Западе?

— Да вы что, как можно… Мы солдаты. Давали присягу.

— Не боитесь?

— Боюсь, — признался Верещагин. — А вы бы не боялись?

— Мне трудно представить сходную ситуацию, — признался Великий Альпинист. — Пришествие коммунизма в Италию… Знаете, к «красным бригадам» никто никогда не относился как к реальной политической силе.

— Вы мыслите немного узко. Представьте себе, что вы живете во времена своего отца. Представьте, что находитесь в Непале и узнаете, что к власти пришел Муссолини. Вы бы вернулись?

Вот тут собеседник Верещагина призадумался.

— Вернулся, — наконец сказал он. — Хотя… ведь есть разница.

— Какая?

— Между «черными» и «красными» должна быть разница…

— Замените слово «евреи» словом «богатые» — вот и вся разница.

— Вы… не поддерживаете идею воссоединения России?

Верещагин не был готов к долгому разговору с разъяснением нюансов.

— Вы правы. Не поддерживаю.

— И все же возвращаетесь?

— Да.

Собеседник покачал головой, выражая этим жестом вечное «Oh, those Russians!».

О, эти русские! Эти странные русские, которые из всего норовят сделать проблему. Эти непонятные русские, которым мало того, что они одеты, сыты, имеют крышу над головой и счет в банке. Эти ненормальные русские, вечно готовые утверждать несомненные истины сомнительными способами!

Что заставило их шестьдесят лет назад сорваться в кровавую смуту? Да, была война, и было довольно паршиво — но за каким чертом войну растянули еще на три года и железным катком прошлись по стране из конца в конец? И почему сейчас им так несносно собственное благополучие, зачем снова нужно всей страной кидаться в авантюру, из какой глубины веков вылезает эта тяга из двух зол выбирать непременно большее? Может, это разновидность национального комплекса неполноценности — если мы не можем быть самыми-самыми во всем, то будем хотя бы самыми несчастными?

Почему французу, итальянцу, немцу, шведу, японцу хорошо там, где они есть? И даже трижды самый добрый из них, почти святой — никогда не скажет: «Ребята, давайте присоединимся все к Китаю, видите, как они там хреново живут, так мы их научим уму на своем примере»? Поедет с «Миссией мира», с «Врачами без границ», с «Международной амнистией», голодать и мерзнуть будет, подыхать от тропической лихорадки и жажды, под пули полезет, москитам и паукам на съедение, но свой домик, купленный в кредит, под уплотнение не отдаст: шалишь, брат! И правильно, это НОРМАЛЬНОЕ поведение НОРМАЛЬНОГО хорошего человека. И святой Мартин не отдавал нищему всего своего плаща, а только половину. А у меня и не спрашивают, хочу ли я отдать плащ — у меня его с кожей срывают, большинством голосов, демократически — МЫ так решили!

Ну, так зачем же возвращаешься? Дорога в американское консульство, правда, неизвестна, но Катманду — город маленький, найти легко… Так и так, господа, не согласен с решением правительства, ввиду последних событий и неизбежных репрессий прошу политического убежища…

Но Верещагин знал, что не сделает этого.

Не сделает, потому что он тоже русский, ненормальный русский, сын ненормального русского и, вполне возможно, внук ненормального русского. Типичный в своей уникальности житель Крыма, юного Юга, вечно тоскующего по седому Северу.

«Кто захочет в беде оставаться один? Кто захочет уйти, зову сердца не внемля?…»

«Кавалергарда век недолог, и потому так сладок он…»

«Облака плывут, облака… Не спеша плывут, как в кино…»

«В Рождество все немного волхвы…»

На конец шестидесятых, на юность Артема, пришлось начало культурного обмена. Фильмы и книги хлынули из Советского Союза, причем, учитывая требования рынка, уровень их был вполне приличным.

В Госкомиздате не дураки сидели, а на твердую крымскую валюту покупали сахар и табак у друга Фиделя. Стругацкий-бум, Семенов-бум, Аксенов-бум, — волны прокатывались над Островом, миллионы сыпались в бездонные карманы Советской родины, кусочек отрезали и творцам: ладно, подавитесь.

Но кое-что шло из Союза не по каналам Госкомиздата. Кое-что провозилось в двойных стенках чемоданов и — микрофильмами — в туристских фотоаппаратах. Издавалось так же свободно, было так же доступно, но…

Давайте начистоту: устали крымцы от вражды. Устали чувствовать себя защитниками осажденной крепости. Да и осада сделалась какой-то вялой, из лагеря противника доносилась уже не пальба, а обычный шум солдатского быта, и осажденные все больше любопытствовали насчет этого быта и все меньше обращали внимание на тех, кто напоминал, что под стенами все-таки враг.

Артему хотелось понять, почему это враг. Насколько это враг. Враг ли вообще. Хотелось понять, как этот враг мыслит, думает и чувствует. Повторимся — на то была личная причина.

Иногда ему казалось, что он понял. Иногда — что не поймет никогда.

Идея Общей Судьбы стала его проклятием два года назад. По большому счету, на Острове существовала одна умная газета — лучниковский «Русский Курьер». Мимо нее нельзя было пройти никак: а что читать? Таблоиды? «Южный берег»? «Русский артиллерист»? Всякий, у кого в голове были мозги, читал «Курьер». В этом была даже некоторая фронда, особенно для офицера. Потом фронда вошла в моду, а Идея Общей Судьбы — в силу. Сволочь прекраснодушная, скрипел зубами Арт, открывая страничку с очередной колонкой редактора, ты хоть понимаешь, что ты делаешь?

Сволочь, похоже, отлично понимала. В отличие от миллионов других — не сволочей, напротив, отличных ребят, девушек, мужчин, женщин… То есть сволочь хотела, чтобы понимали и они. Сволочь норовила рассказать об СССР самую черную, самую неприглядную правду — достигая совершенно обратного результата. С этим уже ничего не поделаешь, констатировал Верещагин, слыша, как обсуждается среди офицеров последний чемпионат мира по хоккею: «НАШИ показали, что Лига — просто американский междусобойчик. По гамбургскому счету НАШИ сильнее…» Это уже национальный психоз, наподобие фашистского движения или исламской революции в Иране.

Хорошо, сдохните вы, все мученики-добровольцы. Поезжайте туда и похороните себя за железным занавесом, подавитесь своим покаянием, но не трогайте остальных людей. Пусть у них будет свой маленький мирок — не такой возвышенный и духовный, как у тех, кто выстоял под северным ветром, но ведь ТАКОГО у них никогда не будет. Мучиться они будут по полной программе, это нам всем обеспечат, а вот взлететь дано не каждому, это я тоже знаю из опыта, поставленного на собственной шкуре. И они будут проклинать весь мир, лишившись единственного, что по-настоящему ценили — своего повседневного материального благополучия, когда можно пойти в колбасную лавку и выбрать из сорока сортов колбасы и пятидесяти сыра, это если лень идти квартал до «Елисеева и Хьюза», где сортов соответственно восемьдесят и сто; когда покупаешь новый магнитофон не потому, что старый давно сломался, а потому что хочется; когда нужно долго объяснять Тэмми, случайно заглянувшей в томик Трифонова, что такое «обмен» и почему в СССР человек не может купить квартиру в кредит или хотя бы снять себе такую, какую снимает в «доходном доме» Верещагин… Что может дать им СССР, если все, что там есть хорошего, — это гении, вызревшие под многотонным давлением, как алмазы, а гениев крымскому обывателю не понять, и — вот парадокс! — доступ к их текстам, фильмам и полотнам у крымца, опять же, го-ораздо проще, чем у жителя Советской России…

Конечно, Лучников в своем порыве больше интересуется другим вопросом — что может дать России Крым? Хороший вопрос, но вот беда — все хорошее, что Крым может дать, СССР немедленно извергнет из уст своих. Остальное переварит и не подавится.

Итак, раздираемый сложными чувствами капитан Верещагин и унтер Сандыбеков, едва добившийся от американки-канадки-австралийки зачаточного интереса, покинули отель и отправились в аэропорт, чтобы сесть в самолет до Дели и успеть на рейс Дели-Дубаи-Симферополь.

Сложные чувства капитана долго искали себе выход и неожиданно нашли разрядку на унтере, который попался, что называется, под горячую руку.

— Калон кора, кэп! — вздохнул Шамиль о покинутой девице. — Вэри гарна ханам…

И тут Верещагин слегка сорвался, за что ему почти тут же стало стыдно.

— Послушай, Шэм! — закричал он, — Будь добр, свой воляпюк употребляй в Крыму. А со мной здесь говори по-русски. Или по-английски. Или по-татарски. Но на каком-нибудь одном языке, а не на трех сразу!

— Виноват, ваше благородие, — жестяным голосом ответил Шэм. Он, видимо, серьезно обиделся. Серьезно, но ненадолго. Надолго обижаться он не умел.

Уже в самолете, летевшем в Дели, он спросил тоном примирения:

— Кэп, а вы знаете, кто может считаться гражданином Непала?

Дождался отрицательного кивка и выдал:

— Тот, кто был зачат непальцем и непалкой.

Глава 1

Два капитана

…Еду я на Родину.

Пусть кричат «Уродина!»,

А она нам нравится,

Хоть и не красавица,

К сволочи доверчива,

Ну а к нам… Эй, начальник!

Ю. Шевчук. Родина

Верещагин спустился по трапу и с наслаждением ощутил под собой твердую землю — в Дубаи была пересадка, и требовалось где-то скоротать час до следующего рейса.

Перелеты он не любил. В самолете набор высоты выглядел каким-то несерьезным. Верещагину нравилось каждый метр вверх отвоевывать у пространства. А тут — как в лифте. Через минуту объявляют: высота — шесть тысяч метров над уровнем моря. Еще через две — девять тысяч метров. Приятного вам полета. Обратите внимание на атмосферный фронт слева. (Атмосферный фронт висел над Каракорумом и Гиндукушем, задевая хвостом за Тянь-Шань — Китайская Стена из свинцовых цеппелинов и статических зарядов.) Ориентировочно его высота — пять тысяч метров. (Эфемерный Монблан.) Не волнуйтесь, господа, мы удаляемся от этого фронта со скоростью шестьсот километров в час. Кстати, господа, мы сядем совсем не в той стране, из которой улетали! После посадки я попрощаюсь с вами на территории Советского Союза. Урра-а-а!

В Дели он окончательно испоганил себе настроение покупкой англоязычного выпуска «Курьера». Moscowʼs breaking silence! — провозглашала «шапка». Москва заговорила, значит. И что же нам говорит Москва? Подписан с Крымом Союзный Договор?

Словоблудие… Ни черта, кроме словоблудия в обычном советском стиле. Что вам еще неясно, господа СОСовцы? Они не желают даже продекларировать для нас те права, которые обещают на бумаге советским гражданам. Это значит — оккупация. Как минимум несколько дней в Крыму будут царить «законы военного времени» — иначе говоря законы бардака, охваченного пожаром. Надо думать, армия — в верхней части проскрипционного списка.

В Дубаи Артем отправился в бар с твердым намерением напиться. Но, попав по назначению, понял, что пить расхотелось, а хочется, наоборот, есть. Мысленно показав себе кукиш, Верещагин остался в баре и заказал «Встречу на Эльбе».

Невозмутимый бармен смешал пять капель «Столичной» с пятью каплями «Джонни Уокер» и поставил этот дринк перед Верещагиным.

Капитан осушил «дринк» и заказал мартини, чтобы пить медленно и печально.

— Russian? — спросил бармен.

— Yeah, — согласился Верещагин.

Бармен утвердил на стойке ополовиненную бутылку мартини, цапнул купюру и повернулся к следующему клиенту.

Верещагин остался у стойки. Садиться ему никуда не хотелось: за время полета на заднице, казалось, уже начался некроз. Ну, если не некроз, так общее онемение. Хотелось дать ногам хоть какую-то работу.

— Простите, милостивый государь… — раздалось над ухом.

— Да, пожалуйста, — отозвался Арт, решив, что он загородил кому-то доступ к телу бармена.

Старичок, ошибочно принятый им в Дели за немца, с некоторым трудом — он уже успел «принять» в самолете — вскарабкался на стул. Реэвакуант, — прикинул Верещагин. Бывший сынок промышленника, а ныне — и сам промышленник, ничего тяжелее собственного члена сроду в руки не брал, держит акции «Эй-Ай-Ти», «Арабат-Ойл» и «Ай-Ти-Эй», имеет жену, трех детей мордатых, яхту и виллу на Южном берегу. Сейчас будет учить жизни.

— Не имею чести быть знакомым, — буркнул Арт, пытаясь быть достаточно грубым, чтобы отстали, но не настолько грубым, чтобы обиделись.

— Филиппов Антон Федорович, — представился старичок. Сделал паузу для «очень приятно», ничего не услышал и перешел в наступление: — Я за вами давно наблюдаю, молодой человек. Вы ведь Верещагин?

— Есть немножко, — согласился капитан.

— Так вот, я давно хотел с вами поговорить. Еще в самолете присматривался. Знаете, вы мне нравились. Я гордился тем, что Россия наконец-то заявила о себе… Что русский флаг теперь есть на вершине мира… Но то, что вы сказали после возвращения с К-2 — это не лезет ни в какие ворота, молодой человек!

Мартини сразу показался Артему безвкусным.

Альпинисты редко бывают знаменитыми. Тот случай, который характеризуется словами «широкая известность в узком кругу». Но маленький Крым был таким благополучным, что ньюсмейкеры вцеплялись в любое мало-мальски стоящее событие. Все четыре гималайских восхождения имели очень хорошую прессу… Как правило, большая статья с огромным заголовком вымывалась из памяти читателя на следующий же день — слава Богу, газеты выходили шесть раз в неделю, и в каждом номере было по нескольку больших статей с шикарными заголовками. Артема крайне редко узнавали незнакомые люди. Наверное, старичок специально интересовался альпинизмом…

— Я думал, — Филиппов Антон Федорович отмахнулся от бармена, — думал, что К-2 станет… думал, что вы окажетесь выше мелочной спортивной ревности…

Не он один так думал.

Боже, каким он возвращался с К-2! Какими они все возвращались, какая победа пела у каждого в груди! Исхудавшие, почерневшие от солнца, выработанные до сухого — первопроходцы «Волшебной линии»! Он двадцать лет шел по этой «Волшебной линии» к этой вершине, пусть не судилось получить К-2 первым, но вот этот маршрут он взял, они все его взяли! Сели в Аэро-Симфи, журналисты налетели со всех сторон: капитан, что вы думаете об Идее Общей Судьбы? Можно ли назвать восхождение на К-2 первым советским восхождением в Гималаях?

Ну, он им и сказал…

Словно читая его мысли, старикан закудахтал:

— И вам не стыдно, молодой человек, в открытую признаваться в таких вещах?

— Через пару дней у вас будет полная возможность сдать меня в органы.

— Какие еще органы? — разозлился старичок, не знакомый с советскими эвфемизмами типа «куда надо» или «Комитет глубинного бурения». — Это… просто безнравственно! Как вы трактуете стремление нашего народа слиться с советским народом? Как массовое помешательство обожравшихся буржуа! Вы что, всех нас за дураков держите?

— Отчего же за дураков? — пожал плечами Верещагин, — за сумасшедших.

— Опомнитесь! — Старичок воздел вверх желтый палец. — Или оставайтесь здесь, в гнездилище Ислама! Не ступайте ногой на священную советскую землю!

— Двадцать лет назад вы называли священную советскую землю Большевизией. А советский народ — краснопузыми, — огрызнулся альпинист.

Старичок погрозил пальцем люстре.

— Я раскаиваюсь в этом! — возвестил он бару. — Я признал свои ошибки и возвращаюсь на Родину с очищенной душой! А вы замутнили свое сознание жидовскими и американскими бреднями! Такие, как вы, семьдесят лет вели нас по пути разврата! Такие, как вы, увели Крым из-под десницы Барона! Такие, как вы, превратили русскую армию в гоп-компанию американо-израильского образца! Но там! — Старичок ткнул пальцем в плафон на стене бара: — Там сохранили в неприкосновенности русский Дух!

— Excuse me, sir… — тихонько вмешался бармен, — If this man is disturbing you…

— No problem, — остановил его Верещагин.

Бармен пожал плечами и перешел к другому краю стойки.

Верещагин осушил еще один «дринк» и нашел в себе силы спокойно ответить:

— Где-нибудь через год, когда мы будем оба отмывать свое буржуазное прошлое в каких-нибудь Желтых Водах, мы вернемся к этому разговору…

— Не беспокойтесь! — Желтый палец уперся Верещагину в грудь: — В Желтые Воды пошлют таких, как вы, последышей Солженицына-Солженицера! А в таких, как мы, Советская Россия заинтересована.

— Ваши бы слова да Богу в уши, — хмыкнул Артем.

К ним приблизилось диковинное существо — о четырех ногах, о четырех руках и одном «стетсоне». «Стетсон» болтался на девице, а девица — на Шамиле. Шамиль то ли уже успел хлопнуть, то ли прикидывался. Как признавал он сам, водка была ему нужна только для запаха, а дури и своей у него имелось в избытке.

Девицу он наверняка уже успел где-нибудь оприходовать, и теперь, до конца полета, они составляли единое целое.

— Атац! — проникновенно обратился к деду Шамиль, — Лив мой курбаши, плиз. Яки?

Старикан соскочил с табуретки, словно там была бочка пороха, а он с опозданием разглядел тлеющий бикфордов шнур.

— Катя! — прокудахтал он. — Что ты делаешь в обществе этого типа?

— Яки, ага! — рассмеялась девица, — Это Шамиль, славный парень, он альпинист, Ага! Он ходил на… Куда ты ходил, Шамиль?

— Я ходил на Чого-Ри, о несравненная! — запел Шамиль. — Я попрал своими вибрамами склоны Аннапурны, о прекраснобедрая! Я касался снега на вершине Канченджанги, о дивногрудая! (Проще говоря, ты вполз туда на карачках, подумал Верещагин.) Я возносился, недостойный, на Пти-Дрю, о роскошноплечая… — Руки Шамиля успевали за его языком, что красавице необычайно нравилось. — Я видел вершину Мак-Кинли вот так, как вижу сейчас твоего ага, о великолепношеяя! Но нигде и никогда я не видел девушки прекраснее тебя!

— Что ты ему позволяешь, Катрин! — позеленел дед.

— М-м? — переспросила девушка. — А что я ему позволяю? Что я ему позволяю, дед? Мне двадцать один год, он мне нравится, я ему — тоже, все яки!

Шамиль зарылся носом в бутон ее русых волос, схваченных на затылке шелковым платком.

Верещагин налил девушке мартини и толкнул стакан к ней по стойке.

— Ты тоже альпинист? — спросила она.

Он кивнул.

— Пошли в отель, трахаться, — без обиняков предложила она.

Соблазн был велик. Первоклассная девица, девица что надо.

Но что поделаешь, если ты совершенно безнадежно моногамен и удручающе гетеросексуален. Верещагин отсалютовал бокалом и пожелал удачи.

— Катрин, — просипел дед.

— Не доставай меня сегодня, ага, яки? — пропела Катрин. — Шамиля завтра убьют, а я пойду замуж за начальника об-ко-ма… Я правильно говорю, Верещагин? Когда же и веселиться, как не сейчас?

— Не опоздай на самолет, Шэм, — напомнил Верещагин.

— А когда я опаздывал? — невинно спросил Шамиль. — Экскьюз мя, грешного, ага! — обратился он к старику. — Но мы валим в отель.

Они растворились в полумраке.

— Вот, — в глазах старика стояли слезы: — Вот, к чему вы нас привели.

— Выпейте, господин Филиппов Антон Федорович, — посоветовал Верещагин. — Выпейте, мартини еще много. Вам хватит…

Господину Филиппову хватило. Его бесчувственное тело похрапывало и тяжело всхлипывало в мягком кресле самолета, через одно сиденье от Верещагина. Старика сложили в кресло Шамиля, а сам Шамиль перебрался к стариковой внучке, они задернули занавеску и какое-то время возились, на что сонные пассажиры не обратили ни малейшего внимания.

Они летели над матово блестящим Черным морем, которое уже готово было подставить спину килям советских кораблей, а впереди рисовался отрезанный ломоть Крыма, подрумяненный справа рождающимся из пены солнцем.

Громада Аэро-Симфи жила неторопливой утренней жизнью. Это днем здесь возникнет суета, толкучка и столпотворение. Впрочем, по сравнению с тем, что творилось здесь в прошлом году, это будет тишина и покой.

Совершая привычные действия — паспортный контроль, получение багажа, плата за стоянку, заправка — Верещагин почувствовал, что отогревается. Не телом — телом он отогрелся еще в Дели, они вылетали душным жарким вечером, и кондиционеры в самолете были сущим спасением — но нутром от оттаял только сейчас, только тогда, когда ступил из трубы терминала на бетон Аэро-Симфи, услышал русскую речь, достал из кармана и бросил в ненасытный счетчик монетку в пятьдесят рублей, которая так и валялась в этом кармане все три недели с момента вылета из того же Аэро-Симфи.

Предстояла еще до ужаса занудная процедура сдачи документов в финансовый отдел Главштаба, отчет за каждый потраченный в Непале доллар, но — странное дело — ни малейшего раздражения по этому поводу Верещагин не испытывал. То ли апрельское солнышко пригревало так славно, то ли подействовало мартини, то ли девушки в этом году носили особенно короткие юбки — но настроение у Артема было превосходным, и никакой отчет в Главштабе не мог его испортить.

Шэм, как истый джентльмен, помог черноусому шоферу погрузить поддавшего Антона Федоровича Филиппова в золотистый «крайслер» и поцеловал на прощание Катю в щечку. Подходя к верещагинскому джипу-«хайлендеру», он снова находился в режиме свободного поиска и скалил свои фарфоровые зубы.

— Калон корице, кэп. Вэри гарна ханам, — нахально провозгласил он, и Артем ничего не мог возразить.

Симферополь, как всегда, был шумен, чист и деловит. Находясь в самом сердце Крыма, этот вавилончик объединял в себе ялтинскую праздничность и космополитизм, стеклянно-бетонное джанкойское стремление вверх, евпаторийскую легкость на подъем и керченскую напористость, севастопольский романтизм, бахчисарайское сибаритство и прочее, и прочее… Верещагин прожил в этом городе восемь лет, и это были далеко не худшие годы его жизни.

И как-то сегодня все особенно ловко складывалось, что это даже настораживало. И нужного офицера в финотделе удалось отловить быстро, и отчет он принял без лишних придирок, и даже пригласил их отобедать в столовую Главштаба — свинина по-французски, жюльен и божоле. Артем вежливо отказался, а офицер даже не настаивал: он был по уши в делах. Главштаб весь был по уши в делах — готовился к передаче в руки СССР.

Они с Шамилем позавтракали в татарской забегаловке — съели по большой тарелке плова. Офицер из Главштаба сюда и не заглянул бы: что это такое по сравнению со свининой по-французски, жюльеном и божоле урожая прошлого года?

— Мертвый сезон? — спросил Артем у хозяина, самолично раздававшего тарелки.

— Айе, — горестно согласился татарин. — Вы первые за утро. Людей уволить пришлось. Сам подаю, жена готовит. Вкусно?

— Вкусно.

— А кому это нужно? Кому нужно, я спрашиваю? Туристов было много — где они?

Май восьмидесятого года увидел беспрецедентное явление: отсутствие туристов. Издавна повелось, что еще с середины апреля шведы, норвежцы, датчане сползаются на крымские пляжи — прогреть свои нордические кости на черноморском солнышке. Море, правда, еще холодновато, но как может Черное море показаться холодным тому, кто вырос на берегах Балтийского и Северного морей?

А летом Крым заполнялся европейской молодежью и рабочим классом. Более зажиточный и привилегированный народ ехал во всякие Ниццы. Но и эти «сливки» стягивались в Крым к «бархатному сезону» на ежегодный кинофестиваль и «Антика-Ралли».

Теперь, после того как грядущее присоединение Крыма стало делом решенным, сюда никого нельзя было заманить и калачом.

— Скорей бы уже пришли Советы, — сказал хозяин, убирая тарелки. — Люди приедут. Туристы будут.

— Так ведь лавочку отберут, — сказал Артем.

— Зачем отберут? — не понял хозяин. — Что, советские люди есть не хотят? Знаете, сэр, сколько их ко мне ходило!

Учитывая дешевизну закусочной, подумал Артем, она должна была пользоваться бешеным успехом у советских туристов.

— Лавочку отберут, ага, — подтвердил Шэм. — В СССР человек не может быть хозяином закусочной.

— Ай, глупости говоришь, — поморщился хозяин. — Сам не понимаешь, что говоришь.

Похолодало градусов на десять. Артем оставил на столе купюру и вышел.

Время. Время. Время.

Еще не опаздываем — но успеваем уже впритык.

***

Крым умирал незаметно для самого себя, как чахоточная барышня на швейцарском курорте. Она еще ни о чем не знает и резвится на утренних пикниках и вечерних балах — а опытному врачу уже все ясно.

Будь Верещагин просто армейским капитаном, он не сделал бы никаких выводов из того, что видел по дороге от таможенной стойки Аэро-Симфи до контрольно-пропускного пункта своего батальона под Бахчисараем. А видел он закрытые кафе и магазины в аэропорту — и не просто закрытые, а разобранные дочиста. Видел нераспаханные поля — фермерам не удалось найти покупателя под урожай будущего года, и часть земель они просто не стали трогать, предпочитая сэкономить время и силы. Видел, проезжая мимо дорожных указателей, надписи «продается» под названиями виноградников и ферм, к которым вели частные дороги.

Верещагин был не очень простым армейским капитаном, и выводы он сделал.

Наверняка где-то в пожарном темпе продавались за копейки гигантские пакеты крымских нефтяных, промышленных и прочих компаний, где-то шустрые коммерческие агенты уже искали новых поставщиков, новые рынки сбыта, новых партнеров… Европа жгла мосты, обрубала концы — чисто и стремительно. Гуськом потянулись из Крыма работники торговых и промышленных представительств. Рядовому крымцу, если он не был занят в туристическом, финансовом или аграрном секторе, эти изменения были не видны. По-прежнему сияли витрины, ломились полки магазинов, выходили газеты, работали театры и синематограф, парки увеселений и бардаки, многие заводы и фабрики. Редкие сообщения масс-медиа о неизбежном грядущем экономическом кризисе тонули в бравых заметках сторонников Идеи Общей Судьбы.

Впрочем, даже тех крымцев, которые непосредственно пострадали от экономического спада, отнюдь не захлестнуло отчаяние. Тревожно-радостное ожидание, которым Крым был наполнен с зимы, перевесило все остальные эмоции. Все жили как на вокзале: и неудобно, и тяжело с вещами, и стоять приходится, но это ничего: вот сейчас придет поезд, и все поедем, и все сразу наладится, станет хорошо и понятно. Как минимум — понятно…

Атмосфера ожидания висела над Островом, и каждый, кто туда попадал, мгновенно оказывался ею отравлен. Таможенные чиновники, городовой, сонный парнишка на заправке, девушка-официантка в бахчисарайском кафе для автомобилистов — все они выдыхали бациллы радостного мандража. Когда Верещагина приветствовал радостно-тревожный сержант на КПП батальона, он с неудовольствием отметил, что и сам подхватил эту бациллу. Конечно, крымцев никто не посвящал в стратегические планы советского командования, но каким-то чутьем жители Острова понимали (а кое-кто уже и знал), что все свершится в один из этих чудесных весенних дней, что оккупация Крыма (газеты предпочитали слово «воссоединение») — вопрос ближайших суток.

В нескольких сотнях километров от того места, где располагался 4-й батальон 1-й Горноегерской бригады, находился другой капитан, из числа точно знавших.

***

Капитан Советской Армии Глеб Асмоловский и вверенная ему вторая рота третьего батальона 229-го парашютно-десантного полка находились в состоянии готовности номер один — то есть они могли прямо сейчас загрузиться в самолеты и лететь выбрасываться. Куда? Об этом пока молчали. Военная тайна. Хотя все точно знали — в Крым.

Солдатские разговоры уже двое суток, с момента подъема по тревоге, крутились вокруг двух вопросов: Крымское бухло и крымские девки. Обсуждение этих тем не пресекалось командованием: предвкушение выпивки и девок стимулирует боевой дух.

Настроение в роте царило приподнятое и самое что ни на есть боевое. Слухи ходили фантастические: в любой магазин зайдешь — вот так, как отсюда до той дуры с носком наверху, понял? — вот такой длины полки, и на всех полках — бухло! Одной водки — сто пятьдесят сортов! Ну, ладно, сто двадцать. Пива — тыща! И все подходи, бери так! Балда, теперь там все будет на-род-но-е! А народ и армия — едины, понял, га-га-га! И вот так подходят и прямо говорят: давай! Ну, в рот — это ты, положим, загнул… А так — сколько угодно…

Где новый Лев Николаевич Толстой, кому под силу создать портрет нового Платона Каратаева, призывника конца восьмидесятых годов?

Один из этих Платонов, а может быть, до чертиков быстрых разумом Невтонов, мать их за ногу да об забор, стоял сейчас навытяжку перед Асмоловским. Лицо его было сугубо уставным, но слегка раскосые глаза метались тараканами при свете: за Глебом прочно закрепилась слава опасного психа. И капитан Асмоловский не спешил с ней расставаться, ибо лучше быть для них опасным психом, чем мягкотелым интеллигентом, которого не боятся, следовательно — не уважают. Этого Асмоловский в свое время хлебнул, спасибо, достаточно.

На траве лежали вещественные доказательства преступления — трехсотпятидесятиграммовая банка тушенки и полкруга колбасы «Одесская», из-за которых рядовой Анисимов избил рядового Остапчука. В данный момент Остапчук находился в медпункте аэродрома, а Анисимов стоял перед Асмоловским навытяжку.

— Кто успел сбежать? — в пятый раз спросил капитан, зная, что правды не услышит. — Кто еще вместе с тобой, крыса, ограбил и избил Остапчука?

— Я-а грабил? — протянул Анисимов, пережимая интонацию невинности с усердием плохого актера. — Он у меня консервы украл, хоть у кого спросите! А паек-то один, товарищ капитан, ну и — виноват, погорячился…

— Дмитренко!

Как лист перед травой вырос старший сержант Дмитренко.

— Возьмешь Баева, принесешь мне вещмешки Скокарева, Анисимова, Джафарова и Микитюка. Одна нога здесь, другая там.

С чувством глубокого удовлетворения он поймал в раскосых бледных глазах Анисимова легкий оттенок беспокойства. Фамилии он назвал наугад, но был уверен, что в трех случаях из четырех попал. Неважно, именно ли эти «деды» виновны в инциденте с Остапчуком. Глеб был уверен, что мальчишка-первогодок, сын сельской учительницы, не единственный обобранный. Те, у кого сухого пайка окажется сверх нормы, будут наказаны, потому что кто-то должен быть наказан.

В ожидании Глеб прошелся взад-вперед. В сержантах он был уверен: к перечисленным «дедам» те испытывали отчетливую неприязнь. Обычно сержанты или сами являются «дедами», или поддерживают последних. Но эти пятеро позволяли себе больше, чем надо бы. Больше пили, бегали в самоволку, издевались над «молодыми». По-хорошему, все пятеро уже наработали на дисбат. Но послать в дисбат даже одного солдата — это пятно на чести роты. А пятна — это вам скажет любой советский офицер — уместны на камуфляжном комбинезоне, но никак не на чести подразделения.

Глеб еще с первого года понял, что бороться с «дедовщиной» — бессмысленно, безнадежно и бесполезно. Но все-таки рыпался, вызывая на свою голову насмешки начальства. Постепенно он утратил к рядовым даже то сочувствие, которое каждый порядочный человек испытывает при виде человеческих страданий. Вчерашние «духи» становились «дедами» и вдоволь куражились над «молодыми», которые через год сами станут «дедами» и будут изгаляться над пацанами-первогодками… На седьмом году службы Глебом двигали исключительно принципы, да и у этих двигателей ресурс подходил к концу. Даже сейчас он с отвращением к себе осознавал, что решил наказать Анисимова не за то, что тот избил Остапчука, а за то, что попался и подставил Глеба под выговор накануне броска.

Появились сержанты с зелеными грушами вещмешков. Глядя Анисимову в глаза, капитан развязал его «сидор» и вытряхнул вещи на траву. Выпала банка тушенки, банка перловой каши с мясом, полбуханки хлеба, кольцо сухой колбасы.

— Падла, — сказал Глеб. Зла не хватало. — Так что же у тебя украл Остапчук?

— Да че… — на лице рядового появилось идиотское выражение: — А это, наверное, не мое, товарищ капитан!

И ничего с ним сделать нельзя, понял Глеб. «Губы» здесь нет. Расстрелять эту скотину — сладкая, но несбыточная мечта. Затевать волынку с переводом в дисбат никто ему здесь не даст. Разве что залепить изо всех сил по морде. Вышибить кровь из маленького курносого носа, навешать фонарей, чтоб эти бледные глаза спрятались в щель и не выглядывали так нагло… И чтобы в санчасти этот мудак бормотал те самые слова, которые твердят запуганные «духи»: «Споткнулся, упал»…

Свидетели, ч-черт! Два сержанта, трое дружков этого типа, притащившиеся за своими вещмешками…

Глеб по очереди развязал все мешки, вытряхнул сухой паек. У всех оказалось явно больше нормы: по две-три банки тушенки, по две «одесских» и лишь «Каша перловая с мясом» была у каждого в единственном числе: этой безвкусной жирной смесью «деды» побрезговали.

Остапчук оказался не единственным обобранным.

— Вы, все… — бросил Глеб. — Заберите мешки. Стоять здесь, не трогаться с места. Баев, Дмитренко, собрать роту.

Шухер уже поднялся и «деды» наверняка попрятали свой «НЗ». Черт с ними. Наказаны будут хотя бы эти четверо. Хотя занимается поборами четверть роты, не меньше. Отвратительно — пятнадцать-восемнадцать мерзавцев держат в страхе пятьдесят человек, каждый из которых ни о чем другом не помышляет, кроме как самому стать одним из этих мерзавцев. Кому нужна эта педагогическая поэма? Похоже, одному ему. Ладно. Пока она нужна хотя бы ему одному, пока он сам верит в то, что преступление не должно окупаться, — он будет гнуть свою линию.

Излишек сухого пайка он сложил в кучку на траве. Что с ним делать — пока еще четко не знал. Будь он тем же идеалистом, каким был шесть лет назад, попытался бы вернуть это тем, у кого оно было отобрано. Сейчас он знал, что эта попытка ни к чему не приведет. Никто не сознается в том, что его ограбили.

По мере того как строилась рота, решение выкристаллизовывалось. И было это решение таким, что самому Глебу о нем думать не хотелось.

— Рота, смир-на! — скомандовал один из взводных, Антон Васюк.

— Рота, вольно, — разрешил Глеб. — Передний ряд — сесть на землю.

Он хотел, чтобы видели все.

Четверо дедов навытяжку стояли перед ним. Он знал, какова будет степень унижения, которому он собирался их подвергнуть. Он знал, что покушается на большее, чем мародерские замашки четверых верзил, которые по воле советских законов попали в армию, хотя место им — в колонии для трудновоспитуемых. Он замахивался на традицию, на неписаный закон, местами ставший значительнее Устава. Ибо «дедовство» Анисимова и его дружков было «заслужено» годом беспрестанных унижений, в этом была даже первобытная справедливость: сначала ты прогибаешься, а потом пануешь над теми, кто прогибается под тобой. Получается, что капитан хотел лишить их «законного» удовольствия, хотя был бессилен избавить от «законных» страданий… Именно поэтому у него была репутация редкого стервеца, и именно поэтому он не собирался с этой репутацией расставаться.

— Мы торчим здесь со вчерашнего вечера, — сказал он. — Сухой паек выдали на одни сутки, всем — одинаковый. Но среди вас нашлись особенно голодные, вот они стоят. Я уж не знаю, у кого они все это отобрали, и спрашивать не буду. Все равно никто не признается, потому что вы все или боитесь, или считаете, что они в своем праве. Пусть так. Но раз вы, мародеры, считаете себя вправе, то вам не в падлу сейчас будет сожрать все, что вы нахапали.

Он увидел, как у Анисимова задрожали губы. А ты что себе думал, голубчик?

Глеб достал из кармана перочинный нож, взял первую банку с перловой кашей, поддел крышку в нескольких местах, потом взялся за нее пальцами и сорвал. Трюк был несложным, но неизменно производил впечатление.

— Жри. — Он высыпал кашу в траву перед Анисимовым. — Что, аппетит пропал?

Точно так же он открыл вторую банку и вывернул ее перед Джафаровым. Сержанты уже поняли, что от них требуется и открывали банки одну за другой.

— Сожрать все до крошки, — велел Глеб. — Если кого-то вырвет, он уберет сам.

Следующие полчаса были кошмаром. Господи, подумал Асмоловский, когда-то я и в мыслях не мог так унизить человека. Когда-то я был ясноглазым мальчиком, который верил, что можно словами объяснить, как это нехорошо — унижать других, отбирать у них еду, заставлять работать на себя, избивать ради своего развлечения… Когда-то я и представить себе не мог, с чем столкнусь в армии, которую считал самой лучшей в мире…

Скокарев плакал. Джафарова мутило, но он держался. Микитюка вырвало. Анисимов то краснел, то бледнел, но слопал все.

Сопротивляться не попытался ни один: на этот случай здесь присутствовал взводный Сергей Палишко, сволочной нрав которого знали все.

Строй смотрел молча.

— Я заставлю это сделать каждого, кого поймаю за отбиранием чужих пайков! — отчеканил Глеб. — Он будет жрать все украденное с земли, как собака или свинья. Может, хоть тогда вы поймете, что крысачить — позор, и отдавать свое по первому требованию — тоже позор. Можете идти. Микитюк, возьми лопатку и прибери свою блевотину. Дмитренко, проследи.

— Воспитательная работа? — Асмоловский не заметил, как подошел капитан Деев, коллега-ротный.

— Да, — бросил он.

— А что случилось?

— Все то же самое. Одни грабят, другие молчат.

— А ты, значит, порядок наводишь, — заключил Деев. — Робин Гуд… хренов. Карась-идеалист. А ну, пошли, поговорим!

Путь их пролегал от лесной опушки до здания диспетчерской мимо группок солдат, сидящих прямо на земле. Те, что были поближе, вставали и отдавали честь, те, что были подальше, старательно не замечали.

— Ты хоть соображаешь, что делаешь? — тихо спросил Деев.

Он «тыкал» и учил жизни на правах старшего — не по званию, а по возрасту. В свое время Глеб служил взводным-двухгодичником под его командой, и уже тогда Виталий Деев попытался ему внушить, что армия и принципы лейтенанта Асмоловского есть вещи несовместные.

Может быть, Глеб и сделал бы из этого практические выводы, но тут он встретил Надю, и эта встреча уже через два месяца превратилась в брак: Надя забеременела. Глеб любил ее, и нужно было жениться, и нужна была квартира, и был у него выбор: сто двадцать итээровских и жизнь в тещиной однокомнатной, либо же офицерская зарплата плюс дополнительные за прыжки с парашютом, казенные харчи и хоть одна, но своя комната в общаге. То есть выбора фактически не было. А принципы? Да к чертям эти принципы, если из-за них придется хрен знает сколько лет вести полунищую и неустроенную жизнь советского инженера. Так он из двухгодичника стал кадровиком, и тут оказалось, что с принципами расстаться не так-то просто. Принципы можно выдернуть из себя только вместе с частью души, причем с той ее частью, которую Глеб полагал не худшей. Поэтому на вопрос Деева он ответил:

— Да.

— Ни хрена ты не соображаешь, — отрубил Деев. — Вот что ты будешь делать, если Микитюк сейчас пойдет и повесится?

«Станцую…»

— А что я буду делать, если пойдет и повесится Остапчук? — разозлился Глеб. — Похороним и спишем? Отправим домой в цинковом гробу: извините, мама, несчастный случай!

— Остапчук не повесится, с ним ничего особенного не сделали. — Они встали возле дерева на краю аэродрома, где начиналась лесополоса. — Подумаешь, пару синяков поставили. Со всеми так бывает, понимаешь ты? Пришел в армию маменькин сынок, уходит мужчина. А ты им психику ломаешь. Ну, залупаются, суки — отведи тихонько в сторонку, дай разок по ушам.

— Осторожненько, чтобы следов не оставлять, — вставил Глеб. — Как Палишко…

— Да хотя бы как Палишко! Ты же поля не видишь! С Палишкой они хотя бы знают, как себя вести: ты не зарывайся — тебя трогать не будут. С тобой же — черт-те что. То ты из себя Сухомлинского строил, они на тебе верхом ездили, то ты озверел и в эсэсовца превратился…

— Я? — Глеб на секунду поднял голос, но тут же взял себя в руки. — Я — эсэсовец? Я ни разу за все время службы никого сортир носовым платком мыть не послал. Я никогда не заставлял весь взвод отвечать за проступок одного, чтобы они все ему наломали… Я…

— Жопа бугая… — грубо прервал Деев. — Гуманист, бля… Он, видите ли, не бьет солдата… Он его берет и об колено ломает. Он ни больше ни меньше — весь армейский порядок хочет порушить, а вместо него построить свой, правильный. Ты понимаешь, что они все до одного тебя ненавидят? Ты понимаешь, за что они тебя ненавидят?

— Да.

— Ну так чего выебываешься?

— Я хочу, чтобы они вели себя как люди.

— И поэтому пусть жрут с земли как свиньи… — Деев сунул в зубы сигарету, чиркнул спичкой. — Ты еще хуже, чем Палишко. Тот все делает своими руками, а ты хочешь остаться чистеньким…

— Ему нравится это. — Глеб старался не показывать, как он задет и обижен сравнением. — Он балдеет от своей власти. Думаете, мне все это было приятно? Думаете, я ради удовольствия это сделал?

— Вот поэтому ты и хуже. Чего он добивается, понятно. Получит свое и успокоится. А ты — идеалист, а значит, не угомонишься, пока всех не подгонишь под свой идеал. Ты же у них надежду отбираешь, Глеб! Надежду, что последний год они проживут как люди, а перед дембелем — как короли! Ты же хочешь их все два года продержать в скотах, да кто ты после этого?

— Я советский офицер, — сатанея, сказал Глеб. — И я знаю один закон: Устав! И они у меня будут выполнять этот Устав, я сказал!

— Тьфу! — Деев загасил плевком окурок, бросил, растер, развернулся и зашагал обратно на аэродром. Глеб достал пачку «Родопи», закурил, в одиночестве и молчании выкурил три сигареты, сжигая адреналин. Потом растер последний окурок о ствол дерева и пошел в диспетчерскую — нечто вроде импровизированного офицерского клуба, где общались десантники и офицеры из персонала аэродрома.

В диспетчерской было тесно. Офицеры сгрудились вокруг радиоприемника, вещавшего новости крымского «Радио-Миг». Мощный приемник аэродрома без труда брал крымскую волну через сеть помех.

— Падение курса акций «Арабат-Ойл-кампэни». За прошедшую неделю акции этой крупнейшей в Крыму промышленной корпорации упали на десять пунктов. Аналитики Симферопольского делового центра опасаются, что это повлечет за собой обвал нескольких корпораций и банков, державших акции «Арабат-Ойл». Новости спорта: Москва усиленно готовится к Олимпиаде. Тем временем число стран-участниц сокращается. О своем бойкоте этой Олимпиады заявили Соединенные Штаты Америки. Это связано с протестом против введения советских войск в Афганистан. Из Непала…

— Не очень-то их там и ждали… — высказался старлей Говоров.

— Тихо! — рявкнул Глеб.

— Из Непала вернулся известный альпинист Артемий Верещагин, — сообщила дикторша. — Новая вершина, которую избрали для себя он и его команда — Лхоцзе, один из наиболее сложных гималайских восьмитысячников. Если не возникнет каких-либо препятствий, крымская экспедиция отправится в Гималаи. Подъем на Лхоцзе по Южной стене станет новым словом в практике высотных восхождений. Бокс. В полуфинал ежегодного первенства Крыма вышли Антон Костопуло и Сулейман Зарифуллин…

Глебу неинтересно было, кто вышел в полуфинал первенства Крыма. Другим офицерам, видимо, тоже. Самое интересное — политические новости — они уже прослушали.

— Захарова на вас нет. — Глеб сел в сторонке и закурил. — Он бы вам вставил за вражеские голоса.

— Врага надо знать, — возразил Деев. — Вот ты, Глеб, знаешь, что они нас там ждут не дождутся?

— Ага, с распростертыми объятиями, — усмехнулся Глеб.

— Не веришь — послушай новости в одиннадцать. Они так к нам присоединиться хотят, что аж подскакивают.

— А мы здесь на кой тогда?

— Для проведения военно-спортивного праздника «Весна», — буркнул старлей Говоров. — Будем хороводы водить.

— А к чему вы так прислушивались, товарищ капитан? — спросил лейтенант Палишко. — Хоце — это что?

— Лхоцзе, — с удовольствием поправил Глеб. Он рад был отвлечься от мрачных мыслей. — Гора — черт шею свернет. А Южная стена — так и вообще. По этому маршруту еще никто не поднимался. Крутизна неимоверная, скалы и льды… Хотя эти крымские ребята — крепкие парни. На К-2 есть почти такой же сложности маршрут, называется «Волшебная линия». Так они его прошли.

— Вот сколько я с вами служу, товарищ капитан, — вздохнул Говоров, — столько на вас удивляюсь. Летом люди в Сочи едут, а вы — в какие-то горы. На свои кровные все покупаете… Возвращаетесь — худой, аж зеленый… Ну ладно, вы — чемпион Союза, кубок в штабу стоит… Но другие-то, хотя бы тот же этот, как его, у которого фамилия из кино… Ему чего не хватает? — а он в горы ездит и выбирает, где покруче… Я понимаю — нехорошо, на этом Эвересте только ленивый не побывал, а наших, советских, не было. Надо, да. Престиж. Ну вас вот отобрали в команду, еще кого-то… А остальные? Они-то — зачем лазят?

— Толик, — нежно сказал Глеб. — Мне этот вопрос задавали тысячу сто сорок раз. И я всегда отвечал: «Не знаю». Не знаю, понимаешь? Верней, знаю, но объяснить не могу. Не дано мне. Вот Высоцкий — один раз в жизни в горах был, а сумел объяснить…

***

Кто здесь не бывал,

Кто не рисковал,

Тот сам себя не испытал,

Пусть даже внизу он звезды хватал с небес.

Внизу не встретишь, как ни тянись,

За всю свою счастливую жизнь

Десятой доли таких красот и чудес.

Песня плыла за окнами под аккомпанемент крепких форменных ботинок — вторая рота возвращалась со стрельб. Казалось, именно песня колыхала тяжелые черные шторы, одну из которых унтер Новак время от времени слегка приоткрывал, чтобы выпустить на улицу сигарный дым. Здесь он был единственным курящим.

На стене ровно светился слайд: белый клин на голубом фоне. Гора Лхоцзе, южная стена. Обо всем уже поговорили.

— Повторяю еще раз, — закончил свою короткую речь Верещагин, — Мы идем на смертельный риск, и кончится наше предприятие неизвестно чем. Я никого не уговариваю, но начиная с этого момента отказываться уже будет поздно.

— Зачем все это повторять? — Прапорщик Даничев вертел на пальце берет и беспечно улыбался.

Верещагину захотелось треснуть его по шее, так как повторять следовало именно для таких, как этот, зеленых пацанов, не знающих цену ни своей жизни, ни чужой.

— Для очистки совести, — мрачно ответил он. — Все, господа. Расходимся. Благодарю за внимание.

Новак встал, точным щелчком выбросил сигару в сверкающую медью урну и первым вышел из конференц-зала. Он не сказал ни слова за все время брифинга, но в нем Верещагин был уверен более всего.

В дверном проеме Новак на секунду застыл и откозырял всем присутствующим. Потом развернулся на каблуках и… снова откозырял.

Глядя на унтера, даже человек сугубо штатский получил бы эстетическое наслаждение. А уж старые командиры — те, кто еще помнил Барона — и вовсе млели — так мгновенно и резко Новак застывал на месте, так великолепно быстр и плавен был взлет его ладони ко лбу, так неколебимо замирали два пальца возле лучистой кокарды.

Напротив Новака стоял командир горноегерской бригады полковник Кронин.

— Вольно, господа, — бросил он, прежде чем все успели вытянуться. — Не буду вас задерживать. Меня интересуете только вы, капитан Верещагин.

— Ну все, готовь задницу, — шепнул Артему поручик Томилин. — Сейчас-то тебе и отольется наш гофкригсрат.

Офицеры и унтер-офицеры испарились из конференц-зала.

Заложив руки за спину, полковник прошелся по комнате, пересек луч проектора. Контрфорсы Лхоцзе поползли по складкам мундира, вершина царапнула нарукавный знак.

— Верещагин, я, кажется, передавал вам приказ явиться ко мне сразу по возвращении.

— Сэр?…

— Сейчас вы скажете, что не просматривали почту…

— Так точно, сэр!

— Я так и думал почему-то. А теперь вы мне объясните, что здесь происходило.

— Что именно, ваше высокоблагородие?

— Вот этот… брифинг. Что вы тут обсуждали?

— Результаты разведки, господин полковник. Если вам будет угодно, я могу продемонстрировать все слайды с самого начала и объяснить…

— Tell the sailors about it[1], Верещагин! Трех четвертей вашей постоянной команды здесь нет, вы их даже не позвали. Но зачем-то позвали Козырева и Новака, которые сроду никуда не ездили, а по скалам лазают только во время марш-бросков.

— Ваше высокоблагородие, при всем моем уважении к вам, я не могу беседовать в таком тоне. Скажите, в чем, собственно, вы меня обвиняете, и тогда я смогу либо защищаться, либо признать свою вину. Мы пока еще в армии Юга России, а не в…

— Вот именно, капитан! — Полковник сел на стол. — Вот именно! Воссоединение начнется со дня на день, а тут самый… политически неблагонадежный из моих офицеров — находясь, между прочим, в отпуске! — шляется по территории полка и проводит тайные конференции за черными шторами. Чему вы улыбаетесь, черт вас подрал?

— Полицейская терминология вам не дается, господин полковник. При слове «неблагонадежный» вас так перекосило, будто вы надкусили лимон.

— Вас еще не так перекосит, когда я вами займусь! — пригрозил полковник. — Я еще помню, что вы говорили журналистам после К-2. Вам, похоже, нужно постоянно напоминать, что армия создана не для того, чтобы вы совершенствовали свое альпинистское мастерство и, красуясь перед телекамерами, делали провокационные заявления.

— Сэр, я помню, для чего существует армия.

— И для чего же?

— В Уставе сказано, что мы должны отражать вооруженные нападения на Крым или предотвращать их, сэр. Устав не регламентирует эмоций военнослужащего, бессильного отразить такое нападение или предотвратить его. Я волен чувствовать по поводу Идеи Общей Судьбы все, что угодно. Я волен говорить, что я чувствую, коль скоро меня об этом спрашивают.

— А если вам сейчас же придется отсюда отправиться на гауптвахту, как вы на это посмотрите?

— Я в отпуске, сэр. И воинских преступлений не совершал…

— Ну так и догуливайте свои отпуск! Оденьтесь в цивильное, катитесь на свою квартиру и не показывайте здесь носа, пока отпуск не кончится.

Полковник вздохнул и как-то странно осел на столе, как будто из него вытащили невидимый стержень. Все его пятьдесят семь лет проступили на лице.

— Честно говоря, Арт, мне было бы куда спокойней, если бы вы сидели в своем Непале. А так — я не знаю, чего от вас ждать. Вы — темная лошадка, Арт.

Верещагин ничего не отвечая, выключил проектор и накрыл его чехлом.

— Я так и не могу понять, как вам удалось стать офицером, — продолжал полковник. — Вас должны были отсеять из армии еще до того, как вы стали действительным рядовым.

— Разве я плохой офицер? — спросил Артем.

— Вы хороший офицер, — согласился полковник. — Вы знаете дело. Умеете работать с людьми. Вы быстро соображаете и хорошо держите себя в руках. Но человека, который отказал вам в университетской стипендии, я считаю своим личным врагом. Короче… — Он перешел на английский и отчего-то вновь распрямился, разгладился, как будто незримый стержень снова держал его позвоночник. — Вам осталось два дня. На третий день вы появляетесь к утренней поверке. Но эти два дня я не должен видеть вас здесь. Увижу — закатаю на гауптвахту в превентивном порядке, а там можете хоть подавать на меня в суд. Все, вы свободны, идите…

Верещагин сунул в карман коробку со слайдами, откозырял и вышел. Уже за дверями его нагнал голос полковника:

— И вашего Сэнда это тоже касается!

Еще в феврале Шамиль натурализовался как Шэм Сэнд. Многие в последние два года меняли свои имена на «яки»-лад. Армейцев это поветрие коснулось меньше, но в роте Верещагина все же было три случая: рядовые Иван Кассиди, Масуд Халилов и Петр Воскобойников стали, соответственно, Яном Кэсом, Масхом Али и Питом Уоксом. Нет, определенная польза от такого сокращения имен, в общем-то, была: традиционно имя, фамилия и звание крымского военнослужащего были вышиты на клапане его кармана по-русски и по-английски. Одно время татары требовали, чтобы и их язык был отражен, но командование здраво рассудило, что клапаны у карманов не резиновые. И без того грудь некоторых военных, носящих особенно витиеватые фамилии, украшают буквосочетания, при виде которых у иностранных коллег начинаются трудности. Например, сам Арт был помечен надписью «cpt. A. Verestshagin».

— Значит, встречаемся завтра? — Козырев ждал его у выхода.

— Как договорились.

— Чего Старик хотел?

— Пустое.

— Володя! — окликнул Козырева подполковник Ставраки. — Что у тебя в следующую субботу?

— Скачу в Карасу-Базаре для Волынского-Басманова.

— А кто?

— Африка.

— И как она?

— Упрямая старая коза, сэр. Губы — как подметки. Но прыгает неплохо. Рискните десяткой, если хотите. Для стоящих лошадей Басманов нанимает профессионалов.

— А какие шансы у Глагола?

— Фаворитом идет Джабраил, но Глагол себя хорошо показал во Франции. Просто он молодой еще. Попробуйте, должен же он когда-то победить.

— Спасибо. — Подполковник сделал пометку в талоне предварительных ставок и «заметил» Верещагина. — С возвращением, Арт. Зайдите, пожалуйста, к Старику, он очень хотел вас видеть.

— Я уже виделся с ним.

— Кончился ваш отпуск?

— Еще нет.

— Ну, так чего вы здесь торчите? Мешаете людям…

— Уже уезжаю, сэр.

— Вы хоть в бар вечером позовете по случаю возвращения?

— Завтра, ваше благородие.

— Ну, завтра так завтра… Ближе к людям надо быть, Верещагин. Проще, проще. Спуститесь со своих вершин. Люди на земле живут.

— Вас понял, сэр.

— Устарело, Верещагин! Теперь отвечают так: «Служу Советскому Союзу!»

— Я присягал на верность Крыму.

— России, Верещагин, России! А Россия — это СССР.

Арт почувствовал оскомину. В присяге действительно было сказано — «России». Точнее, «свободной России». Но когда Арт принимал присягу, вся свободная Россия умещалась на крохотном лоскутке земли посреди Черного моря. И для Ставраки это было так же верно. А вот теперь…

— Мое мнение по этому вопросу вам известно, Антон Петрович.

— Оно всем известно, Верещагин. Черт, я еще помню, как меня отымели за ваше телеинтервью. Знаете, за что вас не любят, Арт? За то, что вы всегда хотите казаться самым умным. Вот, у всех мнение такое, а у вас не такое… И ладно бы вы при этом помалкивали… Нет, нужно обязательно выступить. Вся армия шагает не в ногу, а капитан Верещагин — в ногу…

Артем не стал ему говорить, что за тогдашнее телеинтервью в первую очередь огреб он сам. И от Ставраки, своего непосредственного командира, в том числе. Не стал доказывать, что Общая Судьба — это конец крымской армии, которая при всех своих недостатках двенадцать лет давала Ставраки не очень мягкий, но верный кусок хлеба. Артем не вспомнил ни словом, как Ставраки три года назад поносил Лучникова и предлагал наложить взыскание на всех офицеров, читающих «Русский Курьер». Он просто откозырял и сказал:

— Честь имею, сэр.

— Вот таракан, — процедил Козырев, провожая Артема до ворот. — Не мог не прицепиться.

— Да шут с ним. — От Верещагина подобные придирки уже давно отскакивали, как от стенки. Они были неизбежны, ибо он не всегда умел удержать язык за зубами, а декабрьские события вызвали и вовсе что-то вроде нервного срыва, когда он наплевал на все и начал, что называется, резать в глаза — а какой смысл сдерживаться, если приговор уже подписан?

Шамиль ждал капитана на полковой парковке, где хромом и черным лаком сверкал его «харламов».

— Отчего загрустил, Шэм? — спросил Верещагин. — Лично я намерен этот вечер провести с большой пользой для себя. Или нечем заняться?

Шэм вяло улыбнулся.

— Ждать тяжело, сэр, — пояснил он. — Скорее бы…

Территорию полка «харламов» и джип-«хайлендер» покинули одновременно. На первой же развилке Шэм, махнув на прощанье рукой, повернул мотоцикл налево, к виноградникам Изумрудного. «Хайлендер» же поехал в нагорный дистрикт Бахчисарая, где снимал небольшую, «однобедренную» (1 bedroom) квартиру капитан Верещагин.

С порога, едва сбросив туфли, Артем кинулся к телефону. Быстрая фиоритура по кнопкам набора, увертюра длинных гудков…

— Полк морской пехоты, дежурный слушает, — яки-акцент грубого помола.

— Сообщение для капитана Берлиани.

— Джаста момент, сэр. Записую…

— Передал капитан Верещагин. В шесть часов сегодня я жду капитана Берлиани в «Синем Якоре». Записали?

— Так точно.

— Повторите.

— Капитан Берлиани мессейдж: сегодня в шесть капитан Вэри-ша-гин ждет в «Синим Якорь».

— Большое спасибо, дежурный.

Не кладя трубки, он набрал новый номер.

— Второй полк, дежурная, — семитские обертоны.

— Поручика Уточкину, мэм.

— Кто?

— Капитан Верещагин.

— Минутку.

Дурацкая электронная музыка, сопровождающая переключение аппарата.

— Ее нет на месте, сэр. Она в увольнении.

— В Севастополе у матери?

— Да, сэр.

Опять чудо? Артем начал слегка беспокоиться — какое-то непомерное везение…

— Большое спасибо, леди.

Что теперь? Теперь — последний звонок… Верещагин набрал номер.

— Простите, — сказал по-английски светлый женский голосочек, щедро сдобренный акцентом — на сей раз немецким, — Господина Остерманна нет дома. Пожалуйста, оставьте свое сообщение.

— Это Верещагин, — сказал он автоответчику. — До четверти шестого я дома, с шести до семи — буду в «Синем Якоре», с восьми до десяти — в «Пьеро», потом до утра — в «Севастополь-Шератон». Жду звонка.

«И что теперь? — Он посмотрел на нераспакованный рюкзак. — Нет, сначала обед. Потом — в банк… Дьявол, обещал же быть дома, ждать звонка… Ладно, в банк — по дороге в Севастополь. Пятнадцать минут форы. Спать хочется, смена часовых поясов, туда-сюда… Не дай Бог, господин Остерманн, стукнет вам позвонить в „Шератон“. Я, конечно, отвечу, но — как там у Зощенко? — в душе затаю некоторую грубость…»

Он выгрузил из бумажного пакета на стол свою добычу, трофеи из лавочки на углу: бекон-нарезку, полдюжины яиц, маленький пресный хлебец, пакет чая и итальянский сырный салат в полуфунтовой упаковке. Почти ровно на один обед. Пансионная сиротская привычка: не делать ни запасов, ни долгов. Наверное, глупая. На каждый чих не наздравствуешься. Зато тратится масса нервов: все ли сделано, не осталось ли чего… Нужно разумнее распределять свою жизнь… Слишком много он попытался запихнуть в эти полгода, и что-то наверняка получится скверно, и, как обычно — самое главное.

Обидно.

Капитан встал у окна, выходившего на внутренний дворик доходного дома. Три часа дня. Чудесный солнечный afternoon, совершенно летняя жара. Очаровательный расхлябанный мальчишка пересекает двор, пиная ботинком пивную банку. Легкий жестяной звон… Старичок на галерее напротив не одобряет, на что мальчишка плевал: в двенадцать лет все анархисты. Мгновение застывает в памяти, как муха в янтаре… Пронзительное и краткое ощущение вечности разрушено молодецким посвистом чайника…

После обеда Артем вымыл за собой посуду и разобрал рюкзак. Покидая квартиру, вынес мусор. Это даже не привычка. Привычка — все-таки вторая натура, а это первая. Ни долгов, ни запасов. Глупость несусветная, но почему-то его всегда бросало в дрожь при мысли о мусоре, воняющем в пустой квартире… Как в рассказе Брэдбери: исправная система жизнеобеспечения — и три силуэта на обугленной стене. Вот почему-то думать о своем бренном теле, закатанном в снег, было не так страшно, как воображать какой-нибудь сиротливый пакет скисшего йогурта в углу холодильника. Квинтэссенция безысходности. Что за ересь лезет в голову…

Он запер квартиру, спустился в машину, бросил почту на заднее сиденье. Будет время — посмотрит внимательнее. Не будет времени — и ладно.

Маленький джип-«хайлендер», попетляв бахчисарайскими улочками, выкатился на севастопольский хайвей и затерялся в потоке машин.

***

«Синий якорь» был севастопольским офицерским клубом. Капитан Берлиани, офицер морской пехоты, князь из старинного грузинского рода, один из лучших скалолазов Крыма и покоритель Эвереста — ничего не забыли? Да нет, вроде ничего — явился туда со свойственной ему пунктуальностью: опоздав ровно на пятнадцать минут. Верещагин подозревал, что и к воротам чистилища Георгий Берлиани придет с пятнадцатиминутным опозданием.

…Они познакомились в гимназии имени Александра II Освободителя благодаря доске объявлений. В наше вывихнутое время черт знает что может прийти в голову, так вот: объявление, вывешенное шестиклассником Берлиани, гласило: «Продам скальные ботинки, почти новые. Обращаться в 6-й класс. Берлиани». Реклама — двигатель торговли. Пятиклассник Верещагин прочитал объявление и обратился в 6-й класс. Сделка состоялась.

Разные силы могут породить и удерживать мальчишескую дружбу. По правде говоря, настоящая мужская дружба так же редко встречается, как и настоящая любовь. В свои четырнадцать лет Гия понял это достаточно четко. Богач, потомок старинного рода, наследник титула и состояния, он пользовался огромным успехом. Его жизнь и карьера были расписаны на много лет вперед: после гимназии должно было перед ним открыться Севастопольское Военно-Морское офицерское училище, затем — Академия морской пехоты в Аннаполисе, США, затем — лет десять службы и Академия Главштаба. Гия Берлиани должен был закончить свою карьеру, по меньшей мере, начштаба флота, 5-й дивизии крымских форсиз. У него была машина, родители оплачивали ему просторную квартиру в престижном районе и регулярно переводили деньги на его банковский счет в Симфи. Вокруг постоянно крутилась шайка прихлебателей, готовых услужить чем угодно за право напиваться на вечеринках в его квартире, кататься с ним на его машине, донашивать за ним вещи из дорогих бутиков и брать у него в долг. Гия ненавидел всю эту толпу. В четырнадцать лет он был уже законченным циником. Ему нравилось издеваться над ними, помыкать и командовать. И, коль скоро они это позволяли, значит, они этого заслуживали.

Он был уверен, что после четырех вечеров, проведенных за контрольными, пятиклассник Арт Верещагин присоединится к ораве прилипал. Ничуть не бывало. В коридорах гимназии он ограничивался новомодным американским приветствием — «Хай!» Не пытался идти на сближение, не искал контакта, не спрашивал, например, нужно ли еще помочь с контрольными. Сделка совершилась, адью.

Один раз Гия случайно встретил его под Красным камнем. Ну правильно, нужны же ему были горные ботинки. Георгий, как всегда, приехал на своей машине в компании вечных спутников. Арт был один. Он уже начал восхождение, шел на самостраховке — неумело, затрачивая минуты там, где Гия обошелся бы секундами. И, кроме всего прочего, сбился с маршрута. Ватага поприветствовала храброго восходителя веселым свистом и рядом остроумных замечаний:

— Эй! Тритон Тритоныч!

— Ботинки не потеряй, asshole!

— Эу, Тем, ты весь там, или только жопа?!

— А ну тихо! — скомандовал Георгий. — Сейчас я покажу класс.

Он переоделся, обвязался «беседкой», повесил на пояс крючья, закладки и карабины, ткнул одному из дружков страховочную веревку и прямо так, без разминки, пошел вверх — красиво, плавно и быстро, с нижней страховкой. Он догнал Верещагина, застрявшего на последних пяти метрах маршрута, в десять минут.

— Эй, пятиклашка! Ты с маршрута сбился!

— Спасибо, — сквозь зубы ответил Артем, против всех законов скалолазания перехватываясь за следующую зацепку правой рукой внахлест через левую.

— Ты лазаешь, как беременная корова, — сказал Гия.

Артем не ответил. Гия знал, что сейчас произойдет (сам он тоже отметился на этом месте два года назад): не сумев найти следующей зацепки, Артем устанет и сорвется.

— Слетишь сейчас, — сказал он.

Арт сжал губы в нитку. Сделал рывок, отчаянно царапнул пальцами по ржавому граниту, не дотянулся до зацепки и разом оказался тремя метрами ниже, повиснув на страховочной веревке. Георгий дал своему «оруженосцу» знак: отпустить немного веревку. «Парашютом» спустился к незадачливому скалолазу, переживающему острую боль в ободранных ладонях и коленях.

— Давай поменяемся веревками. Перейдешь на маршрут «маятником», — предложил Гия. На скале он держался как тритон и мог совершенно спокойно добраться до Верещагина, пристегнуть его к своему карабину, самому пристегнуться к его страховке, вернуться на маршрут и закончить его.

— Пошел к черту, — ответил на такое великодушие хам Верещагин. — Мне от тебя, твое сиятельство, ничего не нужно, понял?

Георгий вспыхнул. Впервые он услышал свой титул, произнесенный с интонацией ругательства.

— Ну ладно, — сказал он. — Ковыряйся дальше.

Верещагин ковырялся долго — Гия, закончив маршрут, уехал в другое место и не знал, когда закончился его поединок с Красным Камнем. Но осадок остался. Как это так: босяку, который учится в гимназии за деньги налогоплательщиков и за те же деньги живет в дешевом ирландском пансионе для гимназистов, ничего не надо от Георгия Берлиани, первого парня в Симферополе? Вранье! Ему, как и всем, надо, просто он ломается, набивает себе цену! Долбаный мобил-дробил… Гия свистнет — и он прибежит как миленький, нужно только немного приоткрыть щелочку в допуске к своему сиятельству…

На одной из перемен Гия нашел Артема в классе.

— Слушай, у тебя есть «Пушки Наварона»?

«Пушки Наварона» были у него самого, но нужен какой-то повод для завязывания отношений. Гия прикинул, что у скалолаза-самоучки не может не быть «Пушек Наварона». Небось, воображает себя капитаном Кейтом Мэллори.

— Есть, — отозвался Артем.

— Дай почитать.

— Приходи.

Георгий на миг потерял дар речи. Не «когда принести», а «приходи». Понял? Тебе надо, ты и приходи. До этого никто не приглашал Георгия к себе домой, тем более в пансион — кому охота позориться. Верещагину было охота. Годы спустя Георгий понял, что это был снобизм. Слово «сноб», если кто не знает, произошло от аббревиатуры «S. Nob» — «Sine Nobile», которой в Кембридже и Оксфорде помечали незнатных студентов. Так что Верещагин был снобом в первозданном значении этого слова. И Георгию это неожиданно понравилось. Общение с человеком, которому действительно ничего не нужно, оказалось комфортным. Кроме того, Георгию надоело таскать с собой под стены развеселую компашку.

Как-то незаметно Артем вытеснил всех. Он стал напарником Князя по связке, и Гия с некоторой ревностью отметил, что технике Арт учится невероятно быстро. Меньше чем за год он стал (Гия признал это лишь про себя и со скрипом) лучшим скалолазом, чем его наставник. Они вместе тренировались, вместе ездили на уик-энды в скалы, вместе ненавидели превозносимого в гимназии Пушкина и читали опального Маяковского, вместе слушали «Битлз», «Роллинг Стоунз», Пресли и Чака Берри, вместе зачитывались Толкиеном и Ле Гуин, наслаждались Маклином, Флемингом и Форсайтом, продирались через Пруста и краснели над Миллером. Оба мечтали о гималайских восхождениях — нога русского альпиниста еще не ступила ни на один из восьмитысячников планеты, так что у них были все шансы оказаться первыми в своей деревне!

Окончив гимназию, Георгий на какое-то время потерял Артема из виду, скованный стальным распорядком жизни курсанта. Через год он, как и предполагалось, уехал в Аннаполис.

Он прожил в Штатах три года, осваивая военно-морскую премудрость, волочась за девушками и в составе команды Аннаполиса побивая в американский футбол команду Уэст-Пойнта. С Артемом они переписывались и иногда перезванивались. Начались дипломатические осложнения с Турцией — Гия вернулся в Крым и получил звание офицера, а когда дипломатические осложнения перешли в войну — успел немножко повоевать. Сразу после войны Арт позвонил, и они встретились.

Мальчишеская дружба, как и старая любовь, не ржавеет. Но Артем и Гия уже не были теми мальчишками, какими переступили порог гимназии. А в Верещагине эта перемена видна была особенно резко: он стал экстравертней, напористей и жестче. И одновременно — появилась в нем какая-то обтекаемость. Чем-то он стал похож на сверхзвуковой истребитель.

— Класс еще не потерял? — спросил Артем едва ли не с самого начала встречи.

Планы были грандиозны. Верещагин показал графики, полученные факсом из Непала и Индии. Если поднапрячься, можно было забронировать на 75-й год Аннапурну, зимнее восхождение, на 76-й — Канченджангу, на 77-й — Эверест. У Берлиани закружилась голова.

— У нас уже есть полкоманды. Отличные ребята, превосходно лазают. Но маловато experienca на льду. В этом году едем в Альпы, но это не совсем то. Ты можешь по своим американским каналам устроить экспедицию на Мак-Кинли? Совместно с янки, конечно. Посмотрим, наберемся опыта…

Гия понимал, что на этот раз он нужен Верещагину, что без него тот не обойдется. Его позвали не просто как друга — его позвали как влиятельного человека, сына главштабовского полковника, у которого все армейские тузы запросто бывают дома. Экспедиция в Гималаи — удовольствие не из дешевых. Победами на соревнованиях и рекордом скорости на Пти-Дрю Верещагин зарабатывал себе имя, под которое можно найти деньги. Военные — честолюбивый народ и видеть русский флаг в Гималаях многим будет приятно.

Итак, Гия наконец-то понадобился Верещагину как влиятельный, богатый и знатный человек. Это привнесло в их отношения нотку горечи и маленького тайного злорадства. Георгий понял, что мальчишеская дружба умерла. Они оба стали мужчинами, офицерами, ветеранами турецкой кампании. Мужчины должны были строить отношения заново. И это им удалось.

***

«Питер-турбо» Георгия вписался в парковочное место едва ли не впритирку — Берлиани был лихой ездок.

Артем, полировавший джинсами декоративный чугунный кнехт, поднялся ему навстречу.

— Привет! — Он на секунду задохнулся в мощном объятии, тут же отстранился — не любил тесных телесных контактов.

— Ох, я боялся, что ты не успеешь! — Князь отступил на шаг назад, оглядывая друга.

— Зря боялся.

— Зачем ты ехал вообще?

— А как я мог не поехать? Проел плешь всему Главштабу, а потом отказался? Да Старик сожрал бы меня с ботинками. Мы как, будем обсуждать все это на свежем воздухе или пойдем в клуб?

Верещагин не любил офицерские клубы и крайне редко посещал их, ему не нравилась атмосфера табачных курений и мужской сплетни, перегара и крапленого азарта. Но по принципу прятания листьев в лесу, он счел офицерский клуб идеальным местом для дружеской встречи двух офицеров. Их диалог растворился в репликах понтеров и банкометов, соударениях биллиардных шаров, тихих блюзовых аккордах, англо-французской болтовне, перемежаемой беззлобным русским матом, и прочих звуках симфонии «Доблестное белое офицерство на отдыхе».

— Ты виделся с нашими?

— Только что.

— А наш общий знакомый тебе звонил?

— Еще нет. Может, он раздумал?

— Все может быть. Сколько у нас человек?

— Ты, я, Козырев, Шэм, Томилин, Даничев, Хикс, Миллер и Сидорук. Новак останется в батальоне.

— О чем с тобой говорил Старик? — спросил Верещагина Георгий.

— Уже стукнули?

— Хикс беспокоится.

— Ерунда.

— Ты ему не нравишься.

— Я не целковый, чтобы всем нравиться.

— Он может нам испортить музыку?

— Вряд ли. Он… как тебе сказать? Старый служака английского образца. Эта ситуация, весь этот бардак — он просто не знает, как себя вести. Вот и нервничает.

— А ты не нервничаешь?

— Я знаю, как себя вести.

Георгий вздохнул.

— Арт, ты и в самом деле не сомневаешься ни в чем? Вот так железно во всем уверен?

— А ви шьто прэдлагаэте, Гиоргий Канстантинович?

— А в ухо? — грозно спросил Князь.

— А я с Месснером познакомился.

— Умыл. Что пить будешь?

— Да ничего, пожалуй.

— Слушай, не позорь горноегерскую бригаду.

— Я пил. Сегодня утром. В Дубаи.

— Ты утром пил. А уже вечер…

— Так еще ночь впереди…

— Господин Верещагин! — крикнул бармен.

— Здесь! — Артем прошел к стойке и взял у бармена трубку.

— Это Остерманн, — сказала трубка без малейших признаков акцента. — Я волновался за вас, капитан. Как там Лхоцзе?

— Еще не упала.

— Очень рад. Ну, сколько человек участвует в экспедиции? Добавьте, разумеется, офицера связи — оборудование рассчитано на всех.

— Десять.

— Замечательно. Кстати, ваши вещи так и лежат в камере хранения на автостанции в Бахчи. Вы еще помните номер ячейки?

— Нет, откуда?

— Номер 415, код — Криспин.

— Запомню. Спасибо, господин Остерманн.

— До завтра, — ответила трубка.

Князь ждал в некотором напряжении.

— Наш общий знакомый? — спросил он.

— Да, беспокоился о наших шмотках, что на автостанции в Бахчи. Ячейка номер 415, код — «Криспин». Очень легко запомнить — Шекспир, «Генрих Пятый», блестящий монолог Лоуренса Оливье.

— Слабо помню и Шекспира, и Оливье.

— «Нет, Уэстморленд, не нужно подкрепленья…» Речь перед битвой при Азенкуре. Большой шутник наш господин Остерманн.

— Ячейка 415, «Криспин». Bugger all, чувствую себя последним идиотом. Во что мы все ввязываемся?

— Ничего, уже недолго осталось. Жизнь коротка, потерпи.

— Переночуешь у меня?

— Нет, Гия, сегодня я ночую в «Шератоне».

— У тебя дядя-миллионер в Америке умер? — спросил потрясенный Берлиани.

— Iʼm the man that broke the bank in Monte Carlo![2] — пропел Артем и добавил: — Я еще и ужинаю в «Пьеро».

— Мальчик мой, женщины, вино и деньги погубят вашу душу. Твоя царица, да? — Князь улыбнулся, показав чуть ли не все тридцать два превосходных зуба.

— Моя царица.

— Слушай, познакомь меня с ней, а?

— Отстрянь. Ты высокий и красивый. Ты у меня ее отобьешь.

— Это комплекс неполноценности. Когда будешь переключать передачи, возьмись за рычаг, а не за…

— Гия, твои шуточки отдают казармой. В них я слышу гнусную зависть человека, который никак не устроит свою личную жизнь.

Князь Берлиани вздохнул.

— Аристократия — анахронизм, — сказал он.

Георгий действительно был заложником вековых традиций. Как единственный сын в семье, он был обязан жениться и произвести на свет наследника. Десять лет назад, как ему казалось, он решил проблему, заключив помолвку со своей троюродной сестрой, княжной Екатериной Багратиони-Мухрани. Княжна влюбилась в него с первого взгляда — немудрено, девятилетним девочкам свойственно влюбляться в красавцев-офицеров. Кето предстояло окончить закрытую школу в Англии, на что ушло бы, как минимум, восемь лет. Георгий рассчитывал, что детская влюбленность Кетеван за это время остынет в холодных стенах школы-пансиона.

Но его расчет не оправдался. И когда юная красавица вернулась из Соединенного Королевства, семья обрушилась на князя: женись! Закавыка: имелась еще некая Дженис, американская знакомая, которая уже три года как жила в Крыму — вроде бы как своей самостоятельной жизнью, но очень сомнительно, что только должность крымского представителя «Saatchi&Saatchi» соблазнила ее променять Балтимор на Симфи. Гия не знакомил ее с родителями. Старшие Берлиани расистами не были, но к мысли, что продолжатель их рода будет черным, их надо было приучать постепенно — так считал Гия.

Верещагин, как истинный плебей, полагал всю проблему надуманной. Стариков нужно было просто поставить перед фактом.

— Традиции и анахронизмы существуют постольку, поскольку мы их поддерживаем. Расторгни помолвку — и все дела.

— Меня распнут. — Князь немного помолчал. — И два раза пнут. И три.

— Пытаться сохранить этническую чистоту в условиях Острова — по меньшей мере, неразумно.

— Мои родные думают решить проблему за счет Общей Судьбы. Должен же в Грузии остаться кто-то из Джапаридзе или Церетели.

— Тебе и в самом деле годится только грузинка?

— Не мне — этим бешеным бабам, моим теткам, и матери.

— А если никого не найдется?

— Тогда, может быть, они согласятся на мой брак с Дженис. — Князь снова показал зубы. — Ты думаешь, почему я вступил в ваш клуб самоубийц?

— С дальним прицелом… А если серьезно, Гия — почему?

Берлиани слегка задумался.

— Не знаю, Арт. Может, потому, что я все-таки солдат. А солдату неловко сдаваться без драки.

— «Я дерусь, потому что дерусь»?

— Что-то вроде.

— Подвезти тебя в верхний город?

— Ого! Твоя царица живет в верхнем городе? А где же твое классовое чутье?

— Она там гостит.

Они расплатились и вышли на набережную. Солнце осторожно, как робкий купальщик, пробовало краешком воду, бриз ворочал трехэтажные облака.

— Когда увидимся? — спросил Георгий.

— Завтра.

— Уже завтра… — Берлиани оттянул пальцем воротничок. — Ладно, до завтра. Чимборазо и Котопакси…

— Керос и Наварон, Гия.

Они засмеялись, и вечер улыбнулся им улыбкой их детства.

Глава 2

Кабаре «Пьеро»

…Эта весна ужасна,

Эта любовь хороша…

Ю. Шевчук. Глазища

Девицы Бутурлины, Мари и Натали, пребывали в некоторой растерянности. Сложилась, знаете ли, несколько необычная ситуация. Нет, то, что в гости к их экономке Анне Михайловне приехала ее дочь Тамара — мы вместе росли, знаете? Она была нам как сестра! — так вот, эта ситуация являлась вполне обычной. Но, видите ли, к Тэмми пришел ее молодой человек, капитан Вооруженных Сил Юга России, и вдобавок к тому — альпинист, который поднимался на Эверест вместе с Жоржем Берлиани (мечтательный взмах ресниц — ах, этот Жорж!). Конечно, такого человека никак нельзя не пригласить в гостиную. Девицы Бутурлины вцепились в капитана с двух сторон так, словно хотели препарировать его на предмет поисков пресловутой «военной косточки». Но не тут-то было: капитан оказался крепким орешком, и вдобавок — совершенно неинтересным типом. И как Жорж мог иметь дело с таким бесцветным человеком?

— Как вы относитесь к Идее Общей Судьбы, капитан? — Мари Бутурлина держалась в нарочито демократическом стиле и чай пила неформально, восседая на спинке дивана.

— Адекватно, мэм! — отсолдафонил Верещагин. В доме Бутурлиных он был и раньше, но дочерей хозяйки видел в первый и надеялся, что в последний раз.

Мари встопорщила перышки.

— Что значит «адекватно»?

— Это значит «как прикажут», мэм.

— Мари, не донимай господина Верещагина своей Идеей. — Натали работала на контрасте, она была светская барышня. — Извините ее, капитан, она такая фанатка ИОСа, что порою кажется более «левой», чем сам Лучников. Знаете, ведь Андрей у нас бывает… Не часто, конечно, но так, иногда… Он любит сидеть в том самом кресле, в котором сидите вы…

Артем добросовестно изогнулся, чтобы получше рассмотреть кресло.

— Я все-таки не понимаю, — ершилась Мари. — Вы будете стрелять в советских солдат, если вам прикажут?

— Приказ есть приказ, мэм.

— Перестаньте меня так называть, мы не в казарме. Мне просто хочется знать, какие-то свои, личные убеждения у вас есть?

— Сейчас Мари начнет обращать вас в свою веру. — Натали томно закатила глазки. — Мне так надоели эти политические диспуты! Иногда я думаю: хоть бы скорее пришли Советы, тогда все, по крайней мере, перестанут спорить, хорошо это или плохо…

«О да, — подумал Верещагин, — вот это в самую точку».

— Хватит об этом. Лучше расскажите немного о себе. Знаете, Тамара так мало о вас рассказывает. Кажется, вы только сегодня из Непала? Удивительная страна, не правда ли?

— Да, сударыня. Удивительная страна.

— Ваш загар совершенно великолепен. Мы еще не успели так загореть. Как называется гора, на которую вы поднимались?

— Мы не поднимались, мэм. Мы проводили экспедиционную разведку. Гора называется Лхоцзе.

— Наверное, альпинисты — это очень мужественные люди.

— Наверное, мэм.

— Знаете, все это так увлекательно, что когда-нибудь я все же соберусь и поеду в Гималаи. Что вообще в Гималаях опаснее всего? Лавины? Камнепады?

— Амебная дизентерия.

Мари разразилась хохотом, которому позавидовала бы любая портовая камелия с натруженными лопатками. Натали сделала вид, что ничего не заметила. Артем прикинул, не описать ли девушкам затруднения с диагностикой амебной дизентерии в горах — в общем-то, на большой высоте начинает нести многих, и поди ты разбери, от чего тебя несет… Но потом решил, что это будет перебор: в конце концов, он изображает бравого капитана, а не бравого фельдфебеля.

— Знаете, капитан, я всегда была поклонницей философии буддизма, — наконец нашлась Натали. — Реинкарнация, переселение душ… Как вы думаете, кем вы были в прошлой жизни?

Верещагин не собирался объяснять девице, что переселение душ не имеет ничего общего с буддизмом.

— М-м… стыдно признаваться, но в горах я становлюсь гораздо более ревностным христианином, чем на равнине.

— Но все-таки, — не унималась Натали. — Неужели вас не заинтересовали обычаи непальцев?

Верещагин улыбнулся. В Непале улыбка — самый что ни на есть национальный обычай. Нет, их улыбки — это не американское холодное, фирменно-белозубое и стандартное, как пожарный гидрант, keep smiling. Улыбка непальца щербата, темна и согрета солнцем, как молитвенный камень у дороги в Намчебазар…

— Да, обычаи у непальцев забавные, — с воодушевлением сказал он. — Знаете, я как-то битый час простоял на набережной, глядя, как сжигают покойников… Чрезвычайно занимательное зрелище… Дров там не хватает, и в реку часто сбрасывают недожаренный труп… Полгорода, что интересно, пьет из этой реки, давно уже должны вымереть от кишечных инфекций — ан нет. Река считается священной… Вот что делает вера…

Мари поперхнулась, сдавленно извинилась и выскочила из гостиной, едва не сбив с ног Тамару, которая появилась (наконец-то!) с такой естественностью и грацией, словно это она, а не две светские кобылки, была хозяйкой дома.

— Арт, это слишком, — заметила она.

— Что вы, что вы! — кисло возразила Натали. — Тамара, ваш кавалер необычайно интересный собеседник. Для человека своего происхождения он весьма оригинален…

Он решил отбить выпад.

— Кстати, сударыня, вы знаете, кто может считаться гражданином Непала?

— Нет, сударь…

— Любой, кто был зачат непальцем и непалкой.

Оставив Натали переваривать это пикантное сообщение, они покинули особняк. На выходе Верещагин слегка получил между лопаток.

— Вот тебе, — сказала Тамара. — Чтоб не задирался. Сегодня они расскажут моей матери, какой ты солдафон. А завтра я по телефону получу от нее очередной разнос.

— Виноват, вашбла-ародь! Больше не повторится, вашбла-ародь!

— Когда ты начинаешь бравировать своим плебейством, ты просто ужасен.

Она поймала себя на том, что начинает испытывать раздражение уже в самом начале вечера — боже мой, а ведь только что была до умопомрачения рада звонку и его появлению! Раздражение выплеснулось в вопросе:

— Ну, что у нас сегодня? Ужин во французском ресторане и ночь в мотеле? Ужин в китайском ресторане и ночь на яхте твоего друга? Ужин в турецком ресторане и ночь в твоей квартире?

— Не угадала. Ужин, для начала, в «Пьеро». А где ночь — увидишь.

— После ужина в «Пьеро» ночь можно провести только на заднем сиденье твоего «хайлендера». Тебе не кажется, что мы немножко не в том возрасте, чтоб тискаться на заднем сиденье автомобиля?

— С тобой я готов тискаться где угодно. Скажешь на заднем сиденье — будем на заднем сиденье.

— Не сомневаюсь. И все-таки, где ты взял деньги на «Пьеро»?

— В тумбочке.

— ???

— Это советский анекдот. «Где ты берешь деньги? — В тумбочке. — А кто их туда кладет? — Моя жена. — А кто ей дает деньги? — Я. — А где ты берешь деньги? — В тумбочке».

Она сдержанно посмеялась:

— Ну, а все-таки?

— Я снял все со своего счета.

— Ты с ума сошел?

— Я подумал — зачем советскому человеку счет в крымских рублях?

— А, перестань! Деньги бы обменяли по курсу, а так мы их проедим.

— Лучше их проесть, чем поменять по советскому курсу.

С этими словами они свернули в переулок Малый Арбат, ведущий к набережной Нахимова — и тем самым пересекли границу самого фешенебельного и дорогого района Севастополя.

***

Теперь представьте себе кабаре «Пьеро» — полуподвал в двухэтажном особнячке на набережной, простая, почти незаметная вывеска — стилизация под серебряный век, трагический черно-белый овал — лицо грустного клоуна — и вечер, упоительный севастопольский вечер…

Сроду Вертинский не бывал и не певал в этом кафешантане, но ушлые стилисты-рекламщики так много усилий приложили к тому, чтоб уверить в обратном туристов и местных, что в «Пьеро» народ валил валом, несмотря на космические цены. Денег в этом году севастопольцы не считали — к чему экономить бесполезные «тичи», когда вот-вот нагрянет Красная Армия и принесет, кроме всего прочего, советский рубль — самую твердую в мире валюту, официальный курс которой не меняется вот уже двадцать лет!

Поэтому «Пьеро» был забит под завязку, и не закажи Артем столик заранее, свободного места они бы не нашли.

Тамара была здесь в первый раз. Этот кафешантан находился на верхнем пределе ее финансовых возможностей и подбирался к верхнему пределу финансовых возможностей Артема. Говорили, что получить здесь после легкого ужина с десертом счет на миллион — обычное дело. Она села за столик и начала оглядывать стены, украшенные афишами и фотографиями Вертинского.

— С ума сойти! Он здесь выступал?

— Ни разу.

— Откуда ты знаешь?

— Просветил Гия Берлиани. В те годы этот бульвар еще не был построен. Вертинский действительно жил какое-то время в Севастополе, но тот дом был разрушен во время реконструкции.

— Жаль. Я думала, здесь все настоящее.

Арт пожал плечами.

— Кофе настоящий. Мороженое настоящее. Шансон настоящий. Чего ж вам боле?

— Да, ты прав. Здесь очень мило. — Она была слегка разочарована.

Он улыбнулся.

— В Ялте, в «Невском проспекте», за бешеные деньги сдается номер, где Высоцкий несколько дней жил с Мариной Влади. Никогда не понимал желания прикоснуться к знаменитости через то место, которое она почтила своим присутствием.

— Мало ли кто чего не понимает. Я, например, не понимаю желания прийти в такой дорогущий шантан в джинсах и пуловере на голое тело… Извини…

— Ничего… Ты сердишься, что меня так долго не было? Что я не взял отпуск вместе с тобой?

— Нет, уже не сержусь… Сначала хотелось удушить тебя, а потом я поняла… Мы ведь еще долго будем вместе, а в Гималаи тебя, скорее всего, больше не выпустят.

— Ты меня простила?

— Я боялась, что ты меня не простишь. Что больше не приедешь…

— Хорош бы я был, если бы не приехал! — Он протянул руку через стол и взял ее ладонь, сжал осторожно и сильно. — Я полтора месяца с тобой не виделся. Как я мог не приехать?

Он приложил ее ладонь к своей щеке. Борода слегка кольнула руку.

— Как ты провела отпуск?

«Ужасно. Я, как идиотка, моталась в автобусе по всей Италии и могла думать только о том, что ты со мной не поехал. Я три года копила деньги на этот круиз — и никакого удовольствия…»

— Неплохо. Только в Венеции шел дождь, все кошмарно затопило… Так что даже если бы ты поехал — все равно покататься на гондоле не вышло бы. А как ты съездил?

— Тоже неплохо. Уэмура собирается на Эверест в одиночку.

— Тебе все равно бы не разрешили.

— Да…

«Ничто не делает мужчину таким привлекательным, как полуторамесячная разлука», — подумала Тамара.

— There Beren came from mountains cold… — прошептал он. — And lost he wandered under leaves, and where the elven river rolled he walked alone and sorrowing. He peered between the hemlock leaves and saw in wonder flowers of gold upon her mantle and her sleeves and her hair like shadow following…[3]

…Они познакомились два года назад, на армейском рождественском балу.

Она к тому времени уже семь лет была военнослужащей — и этим все сказано. Вы знаете, что такое женщина-военнослужащая? Одно из двух: или это жена военного, или это любовница военного. Штатские не женятся на «форсянках». Особенно — на «Вдовах». Ну, какой штафирка примирится с прелестями армейской жизни: постоянным окружением толпы интересных мужиков, патрульными и тренировочными полетами, медицинскими проверками, тренировками, в конце концов — кругом такая масса штатских женщин!

Будучи женой военного, «форсянка» находится под непрерывным надзором. Не то чтобы муж ревновал или шпионил — нет, просто армия — это очень маленький мир, а офицерский корпус — и того меньше. Словом, или распадается семья, или женщина увольняется, едва закончится контракт…

Любовница военного… Это самый распространенный вариант. Даже «Вдовы», сугубо женская часть, не испытывают недостатка внимания со стороны мужчин-коллег. Аэродромная обслуга, охрана, коммандос из качинского полка специальных операций — вот далеко не полный список. Но… Со временем отношения или превращаются в брак, и тогда см. пункт «жена военного». Либо… Обета девственности ни одна из «Вдов» не давала, а знакомиться со штатскими особенно некогда. И опять начинается связь с военным. Якобы тайная. Все о ней все знают и наблюдают с интересом, как за «мыльной оперой», которая разворачивается тут же, в натуре. Связь тянется год, полтора или два, а потом — с треском и болью рвется.

И тогда женщина решает: гори все огнем! Будем пользоваться мужчинами так, как они — нами. Берешь мужчину. Пользуешься некоторое время. Потом выбрасываешь. Если он обижен — извини, дорогой, это твои проблемы.

На армейском рождественском балу Тамара искала мужчину. Взять. Попользоваться. Выбросить.

Она была не кровожадна. Если ему это не доставит неприятностей — что ж, она не против. По правде говоря, ей все равно.

Офицер-егерь оказался весьма привлекательной мишенью. Он единственный на всем этом сборище не собирался флиртовать. Это был вызов. Вызов Тамара не могла проигнорировать. Откуда ей было знать, что бронзовые глаза этого человека — ловушка, что его улыбка — капкан, а руки — оковы?

Откуда ей было знать, что и сам он найдет в ее глазах западню и не пожелает из нее выбраться?

Это тянулось уже два года, и одно ей было непонятно — отчего она еще не послала все к чертям? Отчего она выдергивает куски из своих выходных, проводя их в дешевых мотелях, дорогих гостиницах, на чужих яхтах, в туристических кемпингах, в конце концов — на его бахчисарайской квартире? Каждый раз в ожидании очередной встречи она готовилась произнести решающую фразу: «Арт, это все не имеет смысла, давай расстанемся, пока мы еще не совсем очертели друг другу, и в силах сохранить об этом только хорошие воспоминания…»

Но, оказываясь рядом с ним, попадая в кольцо его рук, она забывала эту фразу и вспоминала ее только тогда, когда на очередной постели они погружались в сонный эпилог свидания. В этот момент не хотелось говорить такие слова — вообще не хотелось портить этот момент какими-либо словами. И она засыпала, сказав себе: в следующий раз, как-нибудь в следующий раз, обязательно, но — в следующий раз… А в следующий раз все повторялось сначала.

Над столами плыли «Странники в ночи», несколько пар томно топтались перед пустующей эстрадой, Тамара считала секунды, в течение которых мороженое таяло в кофе. Глянцевый айсберг медленно погружался в дымящуюся черную лаву, распространяя по ее поверхности бело-бежево-смугло-коричнево-черные разводы.

«Если растает раньше, чем закончится песня, — скажу», — решила она, но на середине второго куплета увидела, что айсберг уже утонул больше чем наполовину. Мгновенно она установила новый срок — второй припев, и горько посмеялась про себя над этой детской хитростью.

Когда песня закончилась, поверхность чашки была ровно-бежевой и гладкой. Тамара криво усмехнулась.

В этот миг из глубин чашки всплыл крохотный белый гладыш, выступил над поверхностью наглым пупырышком. «В следующий раз», — решила она и вздохнула с облегчением.

Кофе она, конечно, себе испортила.

Музыка стихла. На эстраде появился конферансье:

— Дамы и господа! Леди и джентльмены! Имею честь представить вам мадемуазель Нелли Данич!

Мадемуазель поприветствовали бурными аплодисментами.

— Ее называют нашей Камбуровой, — тихо сказал Арт.

Оркестр вразнобой настраивался. Мадемуазель — плоская до полной маскулинности блондинка в костюме Пьеро — раскланивалась с публикой.

— По случаю близкого воссоединения мадемуазель подготовила программу из замечательных песен на слова современных русских поэтов, — доложил администратор, хозяйским жестом похлопал Нелли по спине и удалился.

Оркестр взял мелодию, незнакомую Тамаре. Что-то древнее, темное и русское звучало в этих тактах, и наконец Тамара сообразила: гитара имитирует колокольный перезвон. Мелодия развернулась, пробуя силы, и грянула одновременно с мощным голосом певицы — Тамара даже удивилась, как в таком тщедушном теле может скрываться такой сильный голос.

Стоишь, плечами небо тронув,

Превыше помыслов людских,

Превыше зол, превыше тронов,

Превыше башен городских…

Раскрыты крылья слюдяные,

Стрекозьим трепетом шурша,

И ветры дуют ледяные,

И люди смотрят, чуть дыша…

Ты ощутишь в своем полете

Неодолимый вес земли,

Бессмысленную тяжесть плоти,

Себя, простертого в пыли…[4]

Досадуя на то, что так неудачно села и приходится выворачивать шею, чтобы увидеть эстраду, Тамара развернулась. Тоненькая певица и впрямь была хороша.

Раскинув руки, закрыв глаза, она словно неслась над темным залом, хотя и не сместилась ни на миллиметр, и даже лицо ее было бесстрастно, как у танцовщицы фламенко, но летящий, зовущий, могучий голос передавал все: и дикую, необузданную энергию российских ветров, и синеву недосягаемых небес, и стремительный полет, и жестокое падение…

…И гогот злобного базара,

И горожанок робкий страх —

О Божья и людская кара!

О человек! О пыль! О прах!

Арт слушал так, как будто это последняя хорошая песня в его жизни. Чтобы вывести его из этого состояния, она наступила ему на ногу.

— В первый раз слышу такую аранжировку, — сказал он, когда песня закончилась и взмокшая Нелли Данич смущенно поклонилась посетителям.

— Могу поспорить, что ты знаешь и поэта, и композитора.

— Давид Самойлов и Сергей Никитин, — пожал плечами Арт.

— Если красные уволят тебя из армии, ты сможешь преподавать советскую литературу. — Она взялась за шоколадный десерт.

— Вряд ли они захотят, чтобы я преподавал их литературу. Тебе понравилась песня?

— Очень… Что ты брал с собой в Непал? В смысле — книгу.

— «Звездный билет» Василия Аксенова.

— Советский?

— Да.

— До чего же странно… — Тамара нарушила ложечкой причудливую постройку из шоколадного суфле. — Ты — против Общей Судьбы, а читаешь советских писателей и все понимаешь. А для меня советские книги все равно что про марсиан — а я за Общую Судьбу.

— Это не странно. — Он вздохнул. — Это как раз закономерно. Слушай, политика — гиблая тема. Давай оставим ее.

— Ты что, с Князем пообщался?

— Кто тебе сказал?

— Ты перехватываешь у него это словечко — «слушай», — Тамара засмеялась. — Согласно ритуалу, мы должны о чем-то говорить. Почему бы не о политике?

— Потому что сегодня есть о чем поговорить. — Он открыл мускат. — Я должен тебе кое-что сказать.

«Ду-дух!» — трепыхнулось сердце. Сукин сын, он собирается сам сказать ей то, что ему, видите ли, не хочется от нее выслушивать…

«Если сначала нальет в мою рюмку, значит — все», — решила она.

Верещагин, выполняя все застольно-этикетные действия автоматически, налил себе примерно со столовую ложку, потом — наполнил ее рюмку, и лишь после этого — свою.

Как-то враз его ироническая улыбочка куда-то исчезла. Лицо стало серьезным и, кажется, даже немного печальным. Из-под стола появилась изящная коробочка, обтянутая синим бархатом. Арт нажал на кнопочку, крышечка отскочила, явив взору Тамары два золотых кольца, уютно поместившихся рядом, в мягких бархатных гнездышках.

Дешевая сценка из дамского романа. Ах ты ж господи…

Она закрыла крышечку и подтолкнула бархатный гробик к Верещагину.

— Это не имеет смысла, Арт. Я видела, чем кончают армейские семьи. Давай (пора наконец-то!)… Давай расстанемся сейчас, пока мы еще не совсем осточертели друг другу…

Арт, не пряча коробочки, откинулся на спинку кресла, глядя вверх, словно спрашивая кого-то: «Ну, ты видел такое?». Потом он занял исходную позицию и тихо спросил:

— Скажи, Тэм, я тебе не надоел?

— Мне следовало бы дать тебе по морде за такой вопрос. Конечно, нет.

— Тогда почему?

— Еще раз повторяю, для господ офицеров: это не имеет смысла! Какая разница, есть глупая бумажка под названием «Свидетельство о браке» или нет ее, если мы все равно будем, как и сейчас, метаться между Качей и Бахчисараем?

— Тамара, ты не знаешь… Вторжение — вопрос ближайших двух дней. Что бы там вы себе не придумали, вам не дадут остаться в армии. Мы оба станем «штафирками», причем на равных условиях.

— Откуда ты?… — Ее сердце колотилось о ребра, как язык колокола… — Как ты можешь знать?

— Наши ребята несут охрану тактического центра. Не заткнешь же уши… В Одессе и Новороссийске уже грузится бронетехника. В Кишиневе, Одессе и на других авиабазах готовятся к вылету десантники.

— Но… тогда сказали бы в новостях… Это должно быть согласовано с правительством…

Нет, кажется, сегодня без разговора о политике не обойдешься.

— Это не согласовано с нашим правительством.

— То, что ты сказал…

— Военная тайна. Тэмми, ты умеешь хранить военные тайны?

Она поставила бокал на стол. Ее рука заметно дрожала.

— Даже если ты прав, — сказала Тамара. — Тем более, если ты прав… все не имеет смысла.

— Ну и что! — Его реакция напоминала взрыв гранаты в ДОТе: снаружи все цело, только в бойницах полыхнуло и погасло… — Ну и что! Черт возьми, у нас самая бессмысленная профессия, само существование нашего государства оказалось бессмысленным, и вообще, рано или поздно мы все умрем! Ничто не имеет смысла, по большому счету, а ты вдруг начинаешь искать его там, где он нам нужен меньше всего. Давай хотя бы попробуем, а? Ведь нам почти нечего терять.

Она вздохнула, вытащила из гнезда маленькое колечко, взвесила его на ладони, со вздохом протянула ему. Когда безымянный палец оказался схвачен золотым пояском, несколько раз сжала и разжала кулак, проверяя, удобно ли. Кольцо не жало и не соскакивало. В этом — тоже весь Арт Верещагин: выяснить заранее, да так, чтобы она не знала, размер ее пальца, продумать момент объяснения…

— Знаешь, что такое зануда? — спросила она. — Это мужчина, за которого легче выйти замуж, чем объяснить, почему не хочешь.

Арт кивнул.

— Я слышал эту шутку в несколько другой модификации.

— Ты никогда не останавливаешься, пока не добьешься своего?

— Сто двадцать пятая попытка удается. Как правило.

Он протянул ей руку, чтобы она надела на палец его кольцо, оглянулся:

— Гарсон!

Подошел изысканно-любезный официант, черно-белый и тонкий, как ласточка.

— «Новосветское» и фрукты. И две свечи.

— Вас можно поздравить?

— Да! — ответил Артем.

Через минуту стол украсился двумя восковыми Вавилонскими башнями. Официант чиркнул спичкой о ноготь, на верхушках башен проклюнулись огоньки на черных стебельках. Из ведерка со льдом торчала запотевшая бутылка «Нового Света». На этом же подносе теплилась янтарем вторая бутылка — «Ай-Петри» десятилетней выдержки, того самого купажа, который на прошлогоднем первенстве мира побил «Хеннесси».

— За счет заведения, — пояснил гарсон, расставляя на столе бокастые коньячные бокалы.

***

Зверь с двумя спинами метался по скомканному шелковому покрывалу, и огромная постель отеля «Севастополь-Шератон» была ему тесна. Зверь дрожал, стонал и вскрикивал, и затихал в последней блаженной судороге… И, вдохнув тишины, умирал, распадался надвое в шелковых синих сумерках.

Запах шалфея. Запах сухого степного лета. Она пользовалась маслами вместо духов — и в этом он тоже находил что-то особенное. Разве эти темные волосы могут пахнуть иначе? Разве можно представить себе эти серые глаза в собольей опушке ресниц — на другом лице? Разве такая женщина может носить иное имя? «Тамара» — алый бархат, серый дикий камень. Древнее, как пески Синая, как шатры Иудеи у той дороги, где Фамарь соблазнила Иуду, своего мужа, переодевшись блудницей (а вы полагали, этот трюк выдумали дамочки из журнала «Вог»?).

Они познакомились два года назад на армейском рождественском балу. С первого взгляда на нее (полуоборот, темный гранатовый блеск сережек, темно-красное платье из «мокрого шелка») понял: это будет. И это будет больше, чем профилактика застоя крови в малом тазу.

После первого же танца, после минуты разговора — она. Та женщина, с которой он хотел бы каждое утро просыпаться в одной постели. Та женщина, чей цвет волос или глаз, или овал лица, или трезвый практический ум, или все это вместе он хотел бы видеть у своих детей.

Он встречался с ней два года и никак не мог добиться ответа: а тот ли он мужчина, чьи черты она хотела бы видеть у своих детей?

«Господи, ну почему ты из всего делаешь проблему? А просто трахаться ты не можешь?» «Нет, Гия. Просто трахаться я не могу».

Он готов был добиться перевода в Качу, выдержать весь драконовский курс тренировок их коммандос, отказаться от грядущего капитанского звания, пройти via dolorosa новичка в другом роде войск, лишь бы оказаться рядом. «Ты с ума сошел, — говорила она, — мне не нужны такие жертвы». — «Да какие, к черту, жертвы, а два года раз в две недели ночевать по отелям — это не жертва? Хорошо, давай поговорим об этом в следующий раз…»

Артем был убежден, что здесь не обошлось без ее матери. Анна Михайловна была экономкой у Бутурлиных и принадлежала к породе потомственной врэвакуантской прислуги. Она не одобряла того, что дочь пошла в армию, а не «подыскала себе хорошее место». Она не одобряла всего армейского вообще и Верещагина в частности. Может, Тамара не собиралась замуж потому, что не хотела ссориться с матерью.

Но день настал.

Правда, больше он не сулил ничего хорошего.

Тем не менее, господа, капитан Верещагин был счастлив в этот вечер, последний вечер прежней своей жизни. Он накрепко запер дверь, за которой стояло будущее и вышвырнул ключ. Утром будущее все-таки высадит дверь прикладом, но к этому моменту все свое драгоценное настоящее Артем превратит в прошлое, целую ночь он будет превращать настоящее в прошлое, а когда закончит, завернет его в чистые холсты и положит на дно памяти, но не очень далеко — чтобы всегда можно было дотянуться, прикоснуться и наполниться теплом…

— Хочу быть подпоручиком, — вполголоса пропел он. — Хочу быть…

— Подполковником, — машинально поправила Тамара.

Он покачал головой.

— Подпоручиком. Под хочу быть поручиком…

Тамара засмеялась, провела рукой по его груди.

— Это какое-то двусмысленное предложение…

— Это уже совершенно недвусмысленное предложение.

— Если бы у тебя на груди росли волосы, я бы вцепилась в них, и ты бы не хватал меня за попу так нагло.

— Тебе надо было познакомиться с Князем. Когда он чешет грудь, слышно в соседней палатке. Звук такой, будто медведь продирается через малинник.

Она представила, снова расхохоталась…

— Почему ты меня смешишь?

— Мне нравится, как ты смеешься. Заметь, я постепенно приближаюсь к своей стратегической цели. Ты уже сверху…

— Не дождешься!

— Посмотрим.

— Ты можешь думать о чем-нибудь другом?

— Конечно. На Восточном контрфорсе Лхоцзе есть лавиноопасный участок. Его можно обойти, но это — триста метров по вертикальной стене. Лазанье на высоте — дело проблемное, и я думаю, что лучше…

— Замолчи, или я выщипаю твою бороденку по волоску.

— Как ты непоследовательна…

…Шалфей, шелк, шепот…

***

Ну, вот мы и здесь, — в стерильно-чистой, просторной, хоть конем гуляй, ванной комнате отеля «Шератон». Верещагин чувствовал себя гунном, по ошибке попавшим в римские термы. Сидит гунн на краю ванны и снимает острейшим двойным лезвием варварскую бороду, стремясь соответствовать окружающей обстановке. Сегодня он наденет форму легионера… В том-то и закавыка, господа, что может и не надевать. Ибо сквозь дверь, сквозь балконные двойные рамы он слышит неумолчный басовитый гул и отлично понимает значение этого низкого звука, опустившегося на сонный утренний Севастополь с небес.

Сеанс добровольной пытки — протирание одеколоном после бритья. Из зеркала смотрело почти незнакомое худое лицо. Посмотрите на это лицо и скажите — способен ли его обладатель на что-либо выдающееся? Да полноте, господа, это же Артюха Верещагин, звезд с неба не хватает, считает месяцы до отставки, потому как одержим дурацкой мыслью — нечувствительно превзойти историю. Но лямку тянет исправно, солдатики и унтера считают его командиром не то чтобы очень хорошим — правильным. Стрелок отличный, в рукопашной не ахти, но удар держит неплохо, на том и выезжает. Такими исконно офицерскими развлечениями, как выпивка и карты, пренебрегает, и поэтому полезных контактов не завяжет и никогда карьеры не сделает. Хотя мог бы… Что с него взять — интеллигент, чудак. И мало ли что он там думает про Общую Судьбу — а что он может? Да будь он хоть Юлий, мать его так, Цезарь — что может один человек против огромной империи, с которой в единодушном порыве желает слиться маленькая нахальная республика, где он имел глупость родиться?

А даже если и может — какое у него право решать за девять миллионов человек? Допустим, они хотят присоединяться — ну так и не хрен ли с ними? Какое тебе собачье дело до их дальнейшей Общей Судьбы — бери катер, сажай туда свою царицу и плыви на оном катере к такой-то матери. Чего проще? Или у тебя есть варианты? Или ты думаешь, что послужишь к пользе Отечества? Три ха-ха. Любое выступление против СССР будет ничем иным, как коллективным самоубийством. Тебя будут писать через запятую с Чарли Мэнсоном — ты этого хочешь?

Арт Верещагин, ты смешон… Ты ломаешь голову так, как будто ты властен что-то изменить в этой жизни. У тебя есть волшебная палочка, по мановению которой исчезнет гул за окном? Нет? Тогда заткнись, встань, иди и делай, что должен, и пусть будет что будет.

***

Ее разбудило ощущение пустоты, кошмарной холодной бездны справа и сзади, как будто она лежала на скальной полке, на самом краю, спиной к обрыву, а под ней были сотни и сотни метров леденящей пустоты…

Раньше между ней и пустотой была граница. Сто восемьдесят два сантиметра тепла, упакованного в плоть и кровь. Теперь эта граница исчезла, и пропасть распахнула свою пасть, тихо и плотоядно урча.

Этот звук выхватил ее из сна и погрузил в панику.

— Арт! — взвизгнула она, бросаясь вперед-влево, стараясь откатиться от пропасти. И тут же ощутила под собой реальную пустоту, уже просыпаясь, успела выбросить вперед руки и согнуть колени, которыми тут же коснулась близкого пола.

Он появился сразу же, сначала — черная тень на фоне яркого прямоугольника — двери в ванную, потом — бледная тень в растворе выгорающей ночи.

— Что случилось?

Она засмеялась над собой, вернее, попыталась — вместо смеха выплеснулся всхлип.

— Ты исчез… Я испугалась… Свалилась с кровати, как маленькая…

— Это бывает. — Он осторожно усадил ее на постель, откинул ладонью упавшие на лицо пряди. — Все нормально, ты пришла в себя?

Она не знала, что ответить. Страх исчез, но тревога осталась. И была какая-то причина, что-то реальное…

Лицо Верещагина изменилось. Оно стало жестче, перестало походить на физиономию молодого и доброго пирата. Секундой позже она сообразила: исчезла борода.

Она коснулась ладонями его щек.

— Жаль, что ты побрился. С бородой ты казался моложе.

— Моложе?

— Да. Ты был похож на мальчика, который для солидности отпустил бороду.

Он встал, отдернул шторы. Утренние сумерки сонно вползли в комнату. Предметы как будто отяжелели, обрели ту плотность, которую ночью обнаруживаешь только тогда, когда треснешься обо что-нибудь.

Голубой лужицей застыл на коврике шелковый халат. Тамара подняла его, погрузилась в прохладную ткань, затянула поясок. Тревога, которую она относила на счет своей наготы, не проходила.

Было что-то еще. Но что?

Гул. Низкий утробный гул, который она слышала во сне.

Она слышала его и теперь. Догадка оглушила:

— Арт!

Он повернулся к ней, кивнул.

— Ты уже поняла, да? Советские транспортники. Один из них выбрасывает десант где-то в районе военного порта. Выбрасываются с парашютами… Кто-то у них там любит дешевые эффекты.

Тамара подошла к нему, прижалась. Хорошо было бы еще уткнуться лицом в его плечо, но увы — они были почти одного роста. Ей не везло на высоких мужчин.

От Артема пахло мятой (зубная паста) и алоэ (крем для бритья).

— А что это мы вскочили в такую рань? — Он распустил поясок ее халата. — Нам что, делать нечего? Что мы, парашютистов не видели?

— Ты маньяк.

— Три раза поделить на полтора месяца — это раз в две недели. Я монах.

— Сначала я пойду и почищу зубы (Господи, мне страшно! Почему мне так страшно?).

— Это святое.

Потом они были вместе, и пока они были вместе, ей не было страшно. А тем временем пустой на три четверти отель «Севастополь-Шератон» начал оживать. Смотровая площадка под их окном, пятью этажами ниже, заполнялась народом — персоналом в красных униформах и постояльцами в фирменных халатах. Все смотрели на запад — туда, где за темной черточкой советского транспортника тянулось многоточие розовых пятнышек — парашютных куполов, подсвеченных утренним солнцем.

Глава 3

Общая судьба

Я приказал своим войскам,

Лихим наездникам, стрелкам,

Начав немедленно войну,

Занять соседнюю страну…

О. Туманян. Капля меда

По плану Министерства Обороны СССР от 2-го февраля 1980-го года военно-спортивный праздник «Весна» начался 29-го апреля 1980-го года в 01 час 00 минут.

Согласно воле крымского народа, пожелавшего присоединиться к СССР, к этому времени на Остров прибыли первые представители советского народа — солдаты 9-й бригады спецназа ГРУ. Как и в Чехословакии, аэропорт захватили чисто и грамотно. Уже через полчаса садился первый «Антей» с десантниками из 40-й десантно-штурмовой бригады, которые должны были взять контроль над двумя не менее значимыми аэродромами — Сарабуз и Сары-Булат. Еще через полчаса в Саках с вертолетов высадились ребята из той же бригады, так что и третий большой военный аэропорт Крыма смог беспрепятственно принимать транспорты из СССР.

К пяти утра мирная интеграция шла на всю железку.

***

Для удобства большой комплекс сооружений военного назначения под Бахчисараем называют «База Чуфут-Кале». Хотя сама база Чуфут-Кале — далеко не самое заметное и не самое большое из них. Вырубленная в скале неподалеку от древнего пещерного города, ощетинившаяся антеннами, база в Чуфут-Кале выглядит довольно скромно по сравнению, скажем, с учебно-тренировочным комплексом для резервистов, находящимся в километре от нее, или расположением 4-го батальона 1-ой горноегерской бригады.

Великолепная весна хозяйничала в Крыму, и батальон она тоже не обошла своим вниманием. Все, что было в его расположении зеленого — аккуратные газоны, клумбы перед столовой, казармой и коттеджами для семейных офицеров — все затеплилось тюльпанами и одуванчиками. Соседство строгих голландцев и местной желтоголовой шпаны оказалось настолько трогательным, что убрать одуванчики никто не решился. По молчаливому сговору солдаты, занятые уборкой территории, и офицеры, проверяющие их работу, игнорировали золотые цыплячьи головки.

В такие чудесные весенние дни думать о плохом не хотелось. Поэтому, получив около часу ночи известия о начале вторжения, полковник Кронин не объявил тревогу и общий сбор, а просто заварил кофе (даже денщика ему жаль было будить по такому пустячному делу), оделся и поехал в тактический центр Чуфут-Кале к своему непосредственному начальству — полковнику Адамсу.

По логике вещей Адамс должен был быть генералом. Но — так сложилась неписаная крымская армейская традиция: до полковника дослужиться было сравнительно легко, а вот преодолеть ступень от полковника к генералу — чрезвычайно трудно. Дабы избежать путаницы, предлагали в тридцатые годы ввести звание «бригадный генерал». А то что это такое — батальоном командует полковник, полком — полковник, дивизией — тоже полковник! А генералов всего три, плюс один адмирал! Честное слово, господа, — возражали другие, не видим в этом ничего плохого. Не хотите же вы брать пример с Франции, где генералов, ей-богу, скоро станет больше, чем солдат! Наше обилие полковников — не худшее бедствие, да и давайте вспомним, как сложилась такая ситуация: во время гражданской войны случаев проявить себя было более чем достаточно, а повышение в звании было едва ли не единственной заменой орденам, которых принципиально не давали на братоубийственной войне. Так что, господа, нам нечего стыдится своих полковников!

Итак, полковник Кронин отправился к полковнику Адамсу. На базу он прибыл как раз вовремя, а именно — в тот момент, когда на связи был полковник Чернок.

Кронин вошел в штабное помещение, движением руки выгнал из кресла одного из дежурных поручиков и занял его место.

— Только что был высажен самолетный десант в Саках. На Качу идут вертолеты, — сообщил Чернок.

«Дела!» — подумал Кронин.

— Судя по всему, — продолжал летчик, — главнокомандующий Вооруженными Силами Юга России генерал Павлович уже арестован. Во всяком случае, его кабинет молчит, дома его нет. Возможно, у меня неполадки со связью, — сделал оговорку Чернок, — попытайтесь вы позвонить генералу. Я пока подержусь на этой частоте.

— Господин полковник, — раздалось приглушенно, — поступили сведения от американцев…

— Сбросьте на мониторы базы, — велел Чернок. — Ваш сын передает вам привет, господин Кронин. Боюсь сглазить, но парень стал отличным специалистом в своем деле. Мы, старперы, все еще воспринимаем компьютеры как некое колдовство, а молодежь пользуется электронным мозгом, как собственным…

— Дай Бог, чтоб не возникло соблазна заменять одно другим… — проворчал Кронин. Сейчас его больше интересовала американская сводка, чем успехи сына, в которых он не сомневался.

Сводка была довольно безрадостной. Красные уже успели блокировать две важнейшие авиабазы. Две эскадры находились у крымских берегов, и уж наверняка не за тем, чтоб провести военно-морской парад.

Полковник Адамс отодвинул телефон и повернулся к видеоглазу.

— Генерал не отвечает, — сообщил он. — Похоже, ваше высокоблагородие, вы правы. К сожалению.

— Плохо, — даже за шлемом было видно, как изменилось лицо Чернока.

— Саша, — спросил Адамс, — Вы предполагали нечто подобное?

— Предполагал, — кивнул Чернок.

— Они, кажется, обещали постепенное присоединение. — Адамс добыл из кармана портсигар, а из него — сигарету.

— Они ничего не обещали, — отрезал Чернок. — Как временно главнокомандующий, я хотел бы проконтролировать процесс… Считаю лишним напоминать, что если что-нибудь случится, то командование Вооруженными Силами Юга России ляжет на ваши плечи, Дуглас. Ответственность огромна, учитывая… всевозможные случайности. Я еще выйду на связь. Направляюсь на евпаторийское побережье, следите за поступающей информацией. Пока, Дуг…

Чернок отключился.

— Предлагаю пройти в мой кабинет, — Адамс перешел на английский, свой — и Кронина — родной язык.

Кабинет командующего Южным районом обороны был настолько мал и забит разнообразной аппаратурой, что любой советский командующий округом постыдился бы его занимать. Но два полковника разместились там вполне комфортно.

— Я не пойму, Леон, зачем они все это делают. Выражаясь государственным языком, на кой ляд. Бросать такие силы в страну, добровольно заявившую о своем присоединении — это просто неэкономно. Не говоря уже о возможных осложнениях. — Он вызвал на монитор разведданные последних недель. — На Евпаторию, Феодосию и Керчь готовится десант. Силами двух мотострелковых дивизий. Воздушных десантников при поддержке бронетехники высадили в Симфи, Саках и Сары-Булате. Такое впечатление, что у них неправильные представления о наших намерениях…

— Меня гораздо больше удивляет поведение Саши, — заметил Кронин. — Он сильно обеспокоен. Как при Синопе. А Саша не беспокоится по пустякам.

— Колоссальная ответственность, Леон. Одна горячая голова, один случайный выстрел — и готов казус белли. Давай начистоту: наша великая Родина (говоря эти слова Адамс ни в коей мере не имел в виду старушку Британию, а самым искренним образом говорил об СССР) отличается большой любовью к разного рода военным провокациям.

Кронин задумался. Если советские солдаты начнут стрелять в его солдат — должен ли он отдавать приказ открыть ответный огонь? Он не сомневался, что такой приказ понадобится, ибо ни один из форсиз самовольно не поднимет оружия против советского бойца. Отдать такой приказ — и на какую кровь, на какую войну он обречет две стороны, желающие соединиться мирно? Но видеть, как падают под пулями его мальчики и не отдать приказ «Огонь!» — способен ли он, Кронин, офицер и джентльмен, присягавший на верность народу Крыма — а значит, и матерям этих мальчиков — способен ли он на такую подлость во имя великой цели, торжества Идеи Общей Судьбы?

А скорее всего, даже не в нем дело. Его может и не быть в этот момент рядом. А младшие офицеры — как они разрешат эту дилемму?

Капитан Замятин… Вот кто поломает голову, душу и сердце. Один из франтов ИОСа, блестящий офицер — променяет ли он своего друга, скажем, поручика Барлоу, на Идею? Подполковник Ровенский, аполитичный служака? Капитан Карташов? Поручик Шмидт? Капитан Верещагин?

Ему не давало покоя совещание, которое он застал в конференц-зале при спущенных шторах.

Войдя в свой кабинет, он нажал кнопку селектора и приказал дежурному поднять весь офицерский состав, и пусть зайдут к нему, как только будут готовы.

Когда офицеры собрались, полковник кратко ознакомил их с ситуацией.

— Хочу подчеркнуть, — напоследок с нажимом сказал Кронин, — огромную долю личной ответственности каждого из вас. Подчас избежать боя сложней, чем выиграть его. Ваша задача — проконтактировать с советскими войсками тихо и мирно.

— Господин полковник, — как только Кронин замолк, подполковник Ровенский поднял палец, — у вас есть основания предполагать, что это будет сложно сделать?

Полковник взвесил свой ответ и нашел его весьма нелегким.

— Господа офицеры, по последним сведениям, поступившим в тактический центр, крымские военнослужащие после сдачи подвергаются изоляции. Правомерно ожидать чего-то подобного и в отношении нас. Пусть для вас не будет неожиданностью, если к вам станут относиться как к военнопленным. Со всеми вытекающими отсюда последствиями. Я понимаю, в какую фикцию превращается в таком случае присяга и не настаиваю на безусловном ее исполнении. Иными словами, тот, кто хочет, может уйти из батальона. Дезертирством это считать я не буду.

Пауза застывшая после этих слов, хрустнула сухим голосом поручика Шмидта:

— Вы оскорбляете нас, ваше высокоблагородие.

— Прошу прощения, — произнес Кронин. — Значит никто из вас не отказывается от интернирования?

— Мы — офицеры форсиз, — подытожил подполковник Ставраки. — И останемся ими до тех пор, пока Крымская Армия существует. Давайте считать эту тему закрытой.

— Alright[5], — согласился Кронин. — Тогда приказ на сегодня: собрать личный состав и разъяснить им все, что я разъяснил вам здесь. И, как бы вам это ни было противно, господин майор, повторить прозвучавшее здесь предложение. После чего приступить к обычным дневным обязанностям. То же самое разъяснить второй роте, когда она вернется из тактического центра для отдыха.

Дальше все пошло своим порядком. Офицеры собрали унтеров, те солдат, в двух словах была обрисована общая картина и встречена нижними чинами с некоторым недоумением: ясное дело, советские коллеги должны будут на время поместить их в специальные учебно-тренировочные центры, чтобы дать возможность овладеть хотя бы самыми примитивными навыками солдат СССР. Опять же, заменить форму, переформировать, может быть… И какой дурак в такой ситуации будет сопротивляться?

С этим недоумением солдаты и разошлись — на учебу, на стрельбы, на отдых…

Центром оперативной информации стал КПП, где солдаты, несшие дежурство, слушали радио. Советский Союз, как назло, передавал «Лебединое озеро», которое никак не соответствовало сегодняшнему настроению солдат и унтера. Поэтому настройка была мгновенно переведена на «Радио-Миг». Под «Smoke on the water» расчертили листик из унтерского блокнота, достали кости и, благословясь, начали партию в американский покер.

Около одиннадцати утра передали, что советские уже в Бахчисарае.

В глазах проигравшего в пух и прах рядового Костюченко затеплилась надежда.

— Вот сейчас здесь будут… — сказал он. — И не доиграем…

— Бросай, — рядовой Хесс подтолкнул ему стаканчик с костями. — Меньше работай языком, больше руками.

Время шло, а надежды Костюченко не оправдывались. Он уже был должен Хессу тридцать четыре тичи, Смирнову — восемь и Андронаки — двенадцать с половиной, когда на дороге, петляющей между холмами, показалась голова советской танковой колонны.

Быстрее танков в батальоне оказались советские БМД, ехавшие от Лакки. Свернув с дороги, машины начали окружать базу. Из люков выскакивали «голубые береты» и, рассыпаясь цепью, двигались к батальону короткими перебежками, время от времени залегая с оружием.

— Чего это они? — удивился Костюченко.

— Ты не отвлекайся, ты бросай.

Момент был драматический. После двух бросков у Костюченко имелась на руках пара шестерок. Столбики пар и троек уже полностью закрылись, спасти рядового могло только каре.

Костюченко принялся сосредоточенно громыхать костями в стаканчике.

— Паркинсон, — буркнул Хесс.

— Нервная дрожь, — поправил его Андронаки.

Костюченко шмякнул стаканчик донышком вверх, затаил дыхание, открыл кости…

— Ты гляди — покер! — поразился Новак.

Рык БМД приблизился и замер метрах в двадцати от КПП.

— Эй, на посту! — раздался крик со стороны советских. — Выходи по одному без оружия! Считаю до десяти, потом открываю огонь на поражение!

— Серьезные парни, — по-английски сказал Хесс.

— Раз… Два…

Новак, не вынимая сигары изо рта, вышел с поднятыми руками. За ним — Хесс, Андронаки, Смирнов и Костюченко.

От цепи БМД шло человек десять «голубых беретов».

— Не забудь, Костюк, с тебя сорок, — сказал Смирнов.

— А в пересчете на рубли? — тихо спросил Костюченко.

— Shut up![6] — рыкнул Новак.

***

В изысканном языке Парижа, в пряных диалектах Лангедока и Гаскони, в подсоленном наречии Бретани и Нормандии насчитывается около шестисот слов, оборотов и выражений, которыми обозначается самая древняя из игр и те части тела, которые принимают в ней участие. И это кое-что говорит о французах.

В русском языке есть столько же, а то и больше выражений для обозначения выпивки, связанных с ней ритуалов и ее последствий. И это кое-что говорит о русских.

Русский человек не просто выпивает, он может принять, а может и врезать, может клюкнуть, а может дерябнуть, может хлопнуть, тяпнуть, дернуть, вздрогнуть, поддать, двинуть, вздрызнуть, опрокинуть, навернуть, бахнуть, выкушать, дербалызнуть, вжарить, хряцнуть, забухать, может на этом остановиться или напиться вдрызг, нажраться в дупель, набраться в стельку, накушаться в хлам, нализаться в дребадан, насосаться в пень, намазаться в сосиску, в полено, вусмерть, до ушей, до чертиков, до квадратных глаз, до зеленых веников, как зюзя, как падла, как сорок тысяч братьев, а поутру поправиться, похмелиться, заполировать или опять же принять…

Планируя праздник «Весна», спортсмены из Минобороны не учли одной особенности, вообще характерной для русских праздников — что военных, что спортивных. А может, чрезмерно положились на буржуазную умеренность Крыма. Зря они на нее положились. Население Острова, будучи на 30 % не русским, в отношении выпивки являлось русским поголовно. Пили не так чтобы много, но со смаком. 15 % национального дохода составляло виноделие — так отчего бы и не пить?

И вот советский солдат, целенаправленно год-полтора выдержанный «всухую», дорвался до гигантских бесплатных запасов качественного пойла. Налетай, братва!

И нужно признать, как это ни обидно, что советские офицеры порой тоже оказывались далеко не на высоте…

— Где Помазуев и Гречкосий? — в сорок первый раз спрашивал у капитана Оганесова майор Беляев.

Капитан Оганесов, замначальника штаба, пожимал плечами. Два комбата растворились, исчезли в туманной дали, сгинули в неизвестном направлении, и следы их были смыты прибрежной волной (поэтическая метафора).

Майор Беляев матюкнулся. Очень трудно командовать людьми, которые тебе в отцы годятся. Особенно трудно, если они на все уже забили хрен и хотят только одного: чтобы их оставили в покое.

— Сидят опять, нажираются в каком-нибудь кабаке! — ярился он. — Найди их, Леня, Бога ради!

Найди — легче сказать, чем сделать. В насквозь просоленной Евпатории приезжий и местный народ испытывал постоянную жажду и удовлетворял ее в небольших барах, винных погребах, открытых кафе, ресторанах и у себя на дому. Заведения питейного характера располагались на каждом первом углу, а питейно-увеселительного — на каждом втором. В этой ситуации майоры Помазуев и Гречкосий уподоблялись иголке в стогу сена, ибо зайти они могли в любое из этих заведений, а уж если они куда заходили, то оставались там до тех пор, пока их не выносили.

Освещая проблемы майора Беляева в Евангельской терминологии, можно сказать: майор был молодым вином, влитым в старые мехи. Амбитный и нестарый майор Валентин Беляев и несколько таких же амбитных, нестарых капитанов и лейтенантов прямо со скамьи попали в 161-й полк — кто из училища, кто из Академии — заменив собой комполка, одного комбата и нескольких ротных, ушедших на пенсию.

В ближайшие годы такая же судьба ждала и остальных командиров подразделений. Но пока возрастной разрыв между старыми и новыми офицерами составлял пятнадцать-двадцать лет. Generation gap[7]. Обычно в армии смена поколений идет как-то плавно, но раз на раз не приходится… В 161-ом полку она произошла резко. Результатом этого был раздрай в работе: старики обижались на «пацанов», по-черному завидовали их здоровью, энергии и перспективам, «молодые львы» упрекали стариков в косности, безделии и откровенном пьянстве. Взять, к примеру, начштаба. Майор Жохов не просыхал бы круглые сутки, если бы человеку не требовалось определенное время на сон. А так он не просыхал в сутки только 16 часов. Поэтому Беляев сбагрил его местному комдиву, чтобы не путался под ногами.

Раз уж мы коснулись темы «зеленого змия» вплотную, то можно приоткрыть завесу над тайной исчезновения комбатов Помазуева и Гречкосия. Комбаты находились на улице Святого Креста в кабачке «Приют alkoholikoff», принадлежащем Жоржу Александриди, поручику запаса, ветерану турецкой кампании, большому гурману и безбожному вралю. Правда, врал Жорж не по всякому поводу, а лишь относительно войны с турками. Все постоянные посетители «Приюта» знали его байки наизусть и делили на восемь. Поэтому на две новые жертвы хозяин накинулся с особым рвением.

Александриди усадил комбатов за лучший столик, налил им вина собственного изготовления, трехлетней выдержки, поставил по блюду с запеченной в тесте форелью и завязал непринужденный мужской разговор…

А Жоржево вино — и это знает каждый завсегдатай — обладает особыми свойствами. Подают его в трехпинтовых кувшинах и пьется оно, как вода. После первой пинты у тебя поет душа, после второй — звенит в ушах, после третьей ты хочешь пойти в туалет и обнаруживаешь, что ноги тебя не слушаются…

Ничтоже сумняшеся, под форель да под мужские беседы Помазуев и Гречкосий осушили по три пинты…

— Са ира, господа! — разглагольствовал Жорж. — И представьте себе: закончился минометный обстрел, мои ребята лежат, как трава, в живых осталось нас двое: я и Тимоти из Михайловки. И как раз на мой участок прется не меньше роты турок. Ах вы, бастарди, скорпиос, вы думаете, Александриди побежит? Йоу, факимада, он не побежит! И я ложусь за пулемет, а вторым номером у меня — Тимоти из Михайловки…

— М-молоток, Жорка! — Помазуев хлопнул своего гостеприимного хозяина по плечу. — Ты м-молоток… Хочешь, я тебя к себе ротным возьму? Ничего, что ты белый… Ты по сути, по духу наш парень. Не то что Ленька Оганесов, едри его мать… Он меня будет учить? — По тону было видно, что эта тема задевает Помазуева за живое. — Молоко на губах не обсохло, армяшка хренов! Я лучше вот Жорку к себе в ротные возьму!

— Но я же не умею прыгать с парашютом… — засмущался Александриди.

— Эт ничего! — утешил его Гречкосий. — Не умеешь — научим. Не хочешь — заставим.

— Спасибо. — Жорж искренне пожал обоим гостям руки. — Спасибо!

— …Ну, и хрен с ними, — сказал Беляев, в очередной раз услышав, что поиски оказались безрезультатными. — Андрюшко, отправляйся с батальоном на Северную базу, в Суворовское, роты Пуртова и Агафонова пускай едут в этот… как его… — он взглянул на карту, — Кымыл-Мурун. Я остаюсь здесь, первый батальон со мной, Кобиков, третий батальон — на Восточную базу. Если кто-нибудь случайно найдет комбатов — ко мне обоих.

***

Вы видели высадку 805-го отдельного батальона плавающих танков на морской пляж?

Как, вы не видели высадки 805-го отдельного батальона плавающих танков на морской пляж?

Вы не видели, как тяжелые плосколобые амфибии с мощным плеском скользят в волнах? Вы не видели их медленного движения среди бурунов, влажного блеска их поплавков, их неумолимого приближения, их гиппопотамьей грации, вы не слышали их первобытного рокота в шуме волн?

Ну, тогда ничего вы не знаете о том, что такое танковый десант…

Это напоминает массовую высадку морских черепах на Сейшельских островах, когда большие древние твари выбираются из моря на сушу, чтобы спариться и отложить яйца. К слову, сбрасывание танками поплавков здорово напоминало этот процесс. Половина населения Керчи столпилась на набережной, наблюдая, как, подобно морпехам дядьки Черномора, танки выкатываются на пляж, троща гусеницами гальку, скидывают поплавки, выстраиваются в линию и едут в город…

— Какое зрелище, сигим-са-фак! — восхитился прапорщик Дементьев, наливая стопку водки прапорщику Андрощуку.

— Это да, — согласился Андрощук. — А потому что это армия! И порядок знают. Будем, — он поднял стопку.

— Будем! — чокнулся прапорщик Дементьев.

— Ты думаешь, — Андрощук выдохнул и закусил бутербродом с красной рыбой, — думаешь, мы бы так не смогли? Смогли-и-и бы, и еще как! Делов-то…

— А вот мы в турецкую…

— Что вы в турецкую? — скривился Андрощук. — Воевали они… «Мы пахали», мля…

— Господин офицер! — Дементьев погрозил пальцем и налил еще водки, — Я вас попрошу!

— Да какой я, к херам, офицер, — вздохнул Андрощук. — Был бы я офицер…

— Но вы же прапорщик? — не понял Дементьев.

— Так и не офицер же…

— Разве в советской армии прапорщик — не офицерское звание? — удивился Дементьев.

— Да где там… А у вас что, офицерское?

— Конечно! — развел руками Дементьев. — Я, например, офицер запаса. Прапорщик…

— Везет, — загрустил Андрощук.

Как видите, интеграция в Общую Судьбу кое-где протекала очень мирно. Особенно мирно она протекала в баре «Stopka», где хозяином, а по случаю кризиса и барменом был Николай Дементьев, прапорщик резерва Вооруженных Сил Юга России, а гостем и почетным посетителем — прапорщик Советской Армии Юрий Андрощук.

Старшина в 222-м танковом полку, Андрощук еще накануне отпраздновал успех мирного воссоединения, и весь путь на десантном корабле промучился жестоким похмельем. Заначку он сделать не успел, взять было негде, пришлось терпеть до самого Крыма.

Но уж в Крыму машина прапорщика Андрощука уехала не дальше первой же вывески с тремя заветными буквами: BAR. Это слово было написано более мелким шрифтом, чем название STOPKA, но Андрощуку в глаза бросилось именно оно.

— Стоп! — приказал он водителю. — Мне это… Отлить надо. Ты езжай, я вас потом догоню…

Таким образом прапорщик Андрощук встретился с прапорщиком Дементьевым, в очередной раз подтвердив истину, что только гора с горой не сходится, а человек с человеком — всегда пожалуйста…

Или вот вам пример полковника Агафонова и полковника Ордынцева. Притом, что один был советским полковником, а второй — крымским, оба довольно легко нашли общий язык. Конечно, беседа протекала не столь неформально, как в баре «Stopka», но вполне интеллигентно.

Полковник Ордынцев находился, как и все крымские военные, под арестом. Не желая эксцессов, Агафонов оставил дроздовцев в их казармах и, в противоположность некоторым другим советским командирам, не стал «завинчивать гайки». Тем более что ему как добросовестному офицеру, были симпатичны такие же добросовестные офицеры — полковник Ордынцев в частности. Поэтому он рассудил, что взять крымского комбрига с собой — хорошая идея. Полдня они таскались по всем расположениям подразделений бригады, а за полдень сели пообедать в придорожной закусочной — достаточно просторной, чтобы вместить штаб полка, прохладной и приятной.

Ордынцев испытывал двоякие чувства. С одной стороны, в эту дешевую пиццерию он зашел бы, только если бы очень проголодался — обилие острого кетчупа гарантировало изжогу. С другой стороны, ему импонировала скромность полковника — в его положении (Ордынцев полностью отдавал себе в этом отчет) он мог бы зайти в любой, самый шикарный ресторан города и угоститься на любую сумму. Но нет — он выбрал дешевую пиццерию, весьма умеренно поел и выпил только безалкогольного пива, да еще и взялся за кошелек — расплатиться ему хозяин, конечно, не дал, что вы, как можно — брать деньги с советских офицеров! — но уже намерение само по себе много значило.

Получив заказ — пропадай, печень! — Ордынцев и Агафонов возобновили разговор о сравнительных достоинствах танков «Витязь» и «Т-72». Сошлись на том, что у «Т-72» больше дальность прямого выстрела, зато на «Витязе» мощнее броня, что повышает шансы в ближнем бою. Потом перешли на организацию. Ордынцев настаивал на преимуществах бригадной, и Агафонов спорил только для порядка: преимущества ему были очевидны. И не только бригадной организации — всего крымского образа жизни. Но здесь же, за этим столом, сидел полковой замполит подполковник Щусев, здесь же надулся, как мышь на крупу, командир отдельного 805-го батальона плавающих танков майор Бабик, крайне недовольный тем, что его отдали в подчинение Агафонову — при них распускать язык было чревато, поэтому Агафонов приналег на пиццу, а разглагольствовал в основном Ордынцев.

К тому времени, как полковники и их «свита» покинули пиццерию, прапорщик Андрощук окончательно лишился возможности уйти из бара «Stopka» своими ногами. Опираясь грудью на стойку бара, он изливал Дементьеву душу, жалуясь на нелегкую долю советских прапорщиков. К излияниям прислушивался еще один посетитель — среднего роста крепкий мужчина под сорок, явно ближневосточной наружности. По мелочам он не разменивался — купил сразу бутылку водки (которую Андрощук презрительно охарактеризовал как «чекушку») и пил маленькими порциями.

— Рʼшите прʼставиться… — заметил его советский недоофицер, — Юрий Андрʼщук, прʼщик!

— Очень приятно, — сдержанно ответил клиент. — Марк Фельдман.

— Это ничего… — милостиво кивнул Андрощук. — Евреи — тоже нормальные ребята. У мʼня один кэʼндир отʼления был… Еврей… А-атличный парень! Н-ничего не имею против.

— Я рад. — Марк Фельдман незаметно показал кулак Дементьеву, который собирался что-то вставить.

— А вот еще был двухʼдичник Жорка Ярош… тоже еврей… Так он про меня стишок сочинил, гаденок… «Вот какой-то прапорщук Андрощук… Банку водки в уголок поволок… — процитировал он. — Хочет он скорей набраться и тотчас с полка съебаться…» А тоже еврей! П-поросенок… Я, блядь, тридцать лет в армии! А он — стишок… Так что и евреи бывают… да-а…

Плюнув таким образом в душу Фельдману, Андрощук выпил еще одну «граммульку», которая оказалась роковой: он заснул мертвецким сном на табурете у стойки.

Полковник Агафонов, которому доложили о таинственном исчезновении прапорщика Андрощука, послал по барам наряд патруля, налетевший на надпись «закрыто» — Дементьев, потеряв собеседника и не предвидя других посетителей, решил устроить себе выходной. Часа через три он собирался вернуться и посмотреть, не пришел ли в себя Андрощук, удобно размещенный на раскладушке в подсобке, где сам Дементьев ночевал порой, когда тащиться домой ему было лень.

***

Эта церковь называлась в обиходе «Святой Себастьян на скалах». Она действительно стояла на скалах, венчая невысокую горку. У подножия этой горки дорога троилась: одна трасса вела в близкую Качу, другая сворачивала к Бахчисараю, третья следовала береговой линии — до станицы Николаевской.

Верещагин не поехал ни по первой, ни по второй, ни по третьей. Он свернул на узкую двухполоску, которая двумя изгибами поднималась к храму.

— Я думала, мы поедем в магистрат, — робко сказала Тамара.

— В церкви брак зарегистрирует сам отец Андрей. Я договорился.

Он припарковал машину на небольшой площадке между церковной оградой и старым серым «турбосуздалем» — наверное, священника.

— Я не это имела в виду, — сказала Тамара. — Я думала, мы говорили о гражданском браке.

— Мы говорили о браке. Тэмми, что тебя смущает? Что это католический храм? Ну прости меня — я никого из православных священников не знаю настолько коротко, чтобы договориться о венчании за полчаса. Ты ведь ни о чем меня не спросила. Или ты не подозревала, что два года встречаешься с католиком?

— Да перестань, я вовсе не об этом…

— А о чем? — Он вышел из машины. — Тэмми, времени очень мало…

Тамара посмотрела ему в глаза, потом сама вышла из машины.

— Исповедь и причастие, так? — спросила она. — Тебе нужно исповедоваться и причаститься. А исповедуясь, ты будешь называть то, что между нами было, «грехом» и «блудом».

— Я буду называть вещи своими именами. Я с самого начала хотел называть это браком, но что было, то было — ничего не изменишь. Что с тобой? Ты ведь согласилась быть мне женой — пойдем!

Тамара сама не знала, что с ней. Воздух был напоен угрозой, хотя ожидание наконец-то разрешилось: Остров занимали советские войска. Что происходит с армией — неизвестно. Что будет с ними — неизвестно. И вдруг — Арт требует от нее обязательства. Неразрывного, на всю жизнь. Все два года он зудел о свадьбе, и все два года она боялась этого слова, потому что для него, опоздавшего родиться самое меньшее на сотню лет, это слово означало — навсегда, как смерть. Тамару дергало при мысли о том, что она будет на всю жизнь приговорена к одному мужчине. Пусть даже к такому славному.

— На что ты решился, Арт? — спросила она. — Что ты будешь делать? Брак, исповедь и причастие — ты что, помирать собрался?

Верещагин усмехнулся:

— Первое, что слышит новичок в армии — «Вы что, собираетесь жить вечно?» Я не исключаю никакой возможности, Тэмми.

Она скривила губы, сама не зная почему.

— Боишься попасть в ад? Твой Боженька не простит тебя за то, что ты меня любил без его разрешения?

Он сжал губы, отвернул лицо к морю, вдыхая горьковатый ветер. Тамара видела, что ему больно, но ничего не могла с собой поделать — ей тоже было больно! Столько времени — и вдруг выясняется, что для него все это было грязью. Почему он молчал об этом вчера, когда трахал ее в «Шератоне»? Лицемер…

— Я не пойму, что с тобой, — почти жалобно сказал он. — Объясни мне, прошу тебя.

— Что со мной? То, что ты черт знает что себе напридумал и ведешь себя как последний кретин — вот, что со мной! Тебе вчера проболтались о вторжении и ты вообразил себя чуть ли не мучеником, решил доделать все свои дела и отправляться умирать с чистой совестью. Проснись, Арт — это не двадцатый год, никто не будет нас убивать! Может быть, ты прав и нам не дадут остаться в армии — но кто сказал, что нам не дадут жить?

— Тэм, я два года проедал тебе голову тем, что хочу взять тебя в жены. Вчера ты дала мне согласие. Сегодня ты почему-то взялась упираться. Это я должен спрашивать: что за муха тебя укусила?

— То, что было между нами — это не грех! И не грязь! Я тебя любила и люблю, и мне плевать, что думают по этому поводу Курия и лично Папа Римский.

— Если это любовь — то почему ты не можешь засвидетельствовать ее перед алтарем, здесь и сейчас?

— Потому что знаю тебя как облупленного! Знаю, как ты к этому отнесешься — тебе же в детстве вбили в голову, что брак — это на всю жизнь, что жена да убоится мужа… Скажи, неужели ты чувствуешь себя таким никчемным, что тебе нужна женщина, которая тебя боится?

— Там же сказано, что муж должен возлюбить жену, как Христос Церковь, и отдать себя за нее. Скажи, неужели тебе нужен мужчина, не готовый отдать себя за тебя?

— Да. Я свободный человек, и мне не нужны никакие жертвы ради меня. Ни от кого.

— Что же ты имела в виду, когда соглашалась выйти за меня замуж?

— Нормальный гражданский брак, без этих ваших католических прибабахов! Союз двух свободных и независимых людей.

Верещагин немного покусал губы, а потом спросил:

— С каких это пор, вступая в какой-либо союз, можно остаться независимым? Если кто-то заключает союз, желая остаться независимым, это значит… — Он посмотрел на дорогу, откуда уже давно доносился звучный рокот моторов и траков: в Бахчисарай следовала какая-то парашютно-десантная часть. — Это значит, он собирается предать, — тихо, но твердо закончил Арт.

— Послушай, милый, не строй из себя тургеневскую девушку и не кидайся красивыми словами. Если твоя свобода тебе не дорога — это твое дело, но я не собираюсь давать тебе возможностей для морального шантажа. Я не хочу ручаться за себя на всю жизнь, а потом терзаться комплексом вины из-за того, что ты подашься в монахи.

— Иными словами, ты намерена изменить мне, едва отыщется более достойная кандидатура, и заключить брак уже с ним. А если и после него подыщется более достойный — то с ним. И da capo[8]. Каждый раз заключая в магистрате новый союз свободных и независимых людей.

— Арт, не говори гадостей! Почему ты все доводишь до абсурда? Ты два года понимал, что между нами грех — и с эрекцией тем не менее все у тебя было нормально. Скажи, что изменится в принципе, если мы заключим гражданский брак?

— Ничего. Тэмми, ты два года не хотела брать на себя никаких обязательств из страха, что семейная жизнь разрушит твою армейскую карьеру. Вот — твоя армейская карьера разрушена. А ты как будто до сих пор думаешь, что можно быть немножко беременной: любить, но с оглядкой по сторонам. Да, два года я уступал тебе. Я был слаб. Но сейчас быть слабым — слишком большая роскошь для меня. Я нужен себе весь, целиком, я не могу оторвать для тебя ни кусочка — только предложить себя всего. Ни больше ни меньше. Если ты не готова принять меня всего здесь, перед Богом — значит, ты ничего не получишь.

— Ну хорошо, — устало сказала она. — В таком случае… Пошел ты знаешь куда, святоша!

— Я пойду туда, — Артем показал на двери храма. — Один или с тобой. Понимаешь, есть черта, за которой компромисс невозможен. И мы к ней подошли.

— Двигай, — сказала Тамара, еле сдерживая злые слезы.

— Не мучай себя и меня. Пойдем. — Он протянул руку.

Она сорвала с пальца кольцо и сунула ему в ладонь.

— Розарий в бардачке не забыл? — Ей хотелось подыскать слова пообидней и позлей, а они все не шли на ум. — Будешь целовать пять ран Иисуса — поцелуй одну и за меня.

— Тэмми, я никогда не бил женщин и не собираюсь начинать с тебя.

— Рыцари, которыми ты так восхищаешься, женщин бить не стеснялись. Давай, чего уж там. Будь наконец-то искренним, покажи на деле, чего стоит твоя любовь. Господи, да ты же все время смотрел на меня как на половую тряпку — чем я думала, когда связалась с тобой? Тебе на меня наплевать, лишь бы душенька была чиста.

— Нет, Тэмми. Похоже, что дело обстоит наоборот: это тебе на меня наплевать — лишь бы подружки по эскадрилье не сочли твое замужество изменой вашему оголтелому феминизму.

— Иди. Иди в свою богомольню, видеть тебя больше не хочу.

— Подожди меня здесь. Это минут пятнадцать — я отвезу тебя обратно в Севастополь.

— Премного благодарна! До Качи я отсюда прекрасно дойду пешком.

— Не делай еще одной глупости. Тебе совершенно ни к чему в Качу. Ты не знаешь, что там происходит. Подожди меня, я отвезу тебя к матери.

— Опять твои идиотские фантазии? Ну, посижу я месяцок-другой под арестом в компании подружек — тебе-то что до этого, раз я тебе никто?

— Ты так уверена, что все ограничится сидением под арестом?

— Да, факимада, уверена! А хоть бы и не так — ты же собрался в свой полк?

— Я офицер.

— А я что, хвост собачий?

— Я мужчина.

— И гордись этим, раз такой дурак.

— Тэмми. Любимая. Я тебя очень прошу. Я тебя умоляю. Дай мне отвезти тебя к матери — хотя бы до завтрашнего вечера, до конца своего отпуска.

— Не называй меня любимой. Я тебе никто.

Ни слова больше не говоря, он повернулся и открыл дверь храма. Закрывать ее за собой не стал — Тамара видела, как он преклонил колени перед Святыми Дарами, а потом сел на скамью, сплетя пальцы в замок и упираясь в них лбом. Упертый цыганчук. Она знала, что он не оглянется, — но если она сделает хоть шаг, то ее длинная тень заползет в храм первой и ляжет у его ног. Прочь. У нее, черт возьми, тоже есть гордость. Может быть, она дала бы уломать себя — если бы он бросился следом и умолял. Она ведь едва не сдалась на его мольбу. Невероятно: взрослый, самостоятельный человек, офицер — и ведет себя как школьник, обчитавшийся рыцарских романов. Идиотизм.

Она обошла «хайлендер» — и только сейчас разглядела над входом в храм, в нише, фигуру святого. Прекрасный и почти нагой, привязанный к столбу и пронзенный стрелами, — он смотрел вверх и улыбался сквозь муку. Статуя была выполнена в современной манере — не в той, классической, которая всегда раздражала Тамару благостным бесстрастием мученических лиц и картинным положением тел — скульптор передал и судорогу боли, и то непроизвольное стремление сжаться, уменьшиться, которое возникает под прицелом, — но эта судорога и это стремление были преодолены победительной улыбкой и движением как бы вперед, навстречу стрелам. Тамара вздрогнула.

А ведь он тоже был солдатом, вспомнила она. Даже офицером. Центурионом, кажется. Ага, ротным. И свои же ребята, небось, его и расстреляли. Еще один идиот. Религия идиотов и мазохистов. Получай от своего Бога по морде и улыбайся. Как нам втирал в реальном этот старый маразматик отец Даниил — «Если страдаешь за дело — кайся, если страдаешь безвинно — радуйся». Ненавижу. Лицемеры и рабы.

Она резко развернулась к дверям храма спиной и, глотая слезы, зашагала по дороге вниз — навстречу своей свободе.

***

Утро было ветреным. Вдоль по Слащева стелился белый вихрь: облетала черешня. Надувной Рональд Макдональд рвался с привязей под треск флагов. Недавно открытая американская закусочная блестела, как операционное отделение Бахчисарайской земской больницы.

Он нашел там почти весь свой «клуб самоубийц».

— Ну, наконец-то! — сказал Князь. — «Макдональдс» окупил себя на год вперед — столько мы тут сожрали, пока ждали тебя… Не мог назначить в приличном месте…

— А мне что-нибудь оставили? У меня есть совершенно нечего, а все закрыто.

— Травись. — Князь толкнул к нему по столу пакет.

Арт, не глядя, подхватил его и махнул рукой:

— Пошли.

Советских солдат не было видно — в этой окраинной забегаловке спиртного не подавали. На том и строился расчет.

Они расселись по машинам — четверо — к Верещагину, трое — к Князю. Один должен был подъехать прямо на квартиру.

Советская колонна БМД попалась им на площади Победы — колонна стояла, впереди была пробка. Кажется, задержка в пути не расстраивала никого, кроме раскаленного докрасна городового. Ругаясь и время от времени свистя, он пытался рассредоточить затор. Советские десантники — ошарашенно-веселые мальчишки — курили и общались, сидя на броне машин. С одной из БМД несся звон гитары и песня про новый поворот. Песню пели большим хором, состоящим из десантников и крымцев… Артем посигналил Князю, чтобы тот сдал назад, завертел руль и под всеобщее неодобрение объехал пробку по тротуару.

— Вот! Новый поворот! И мотор ревет! — орали вокруг машины, — Что он нам несет?! Пропасть или взлет?! Омут или брод?! Ты не разберешшь! Пока не повернешшь! За па-а-ва-а-рот!

Артем вырулил за поворот, отгородившись стеклом от советского шлягера. Греческий квартал словно вымер — все побежали в центр, на Севастопольскую улицу, смотреть на проход советских войск.

…Зайдя в квартиру, Верещагин достал что-то из кармана джинсов и небрежно положил на книжную полку (они были даже в прихожей).

— Царица? — тихо спросил Князь.

— Заткнись, Гия. Давайте садиться, господа. Шэм, запри дверь. Извините за недостаточное количество посадочных мест, на такой кворум квартира не рассчитана. Берите подушки с дивана и рассаживайтесь на полу, кто хочет.

— Может, сначала дождемся гостя?

Верещагин посмотрел на часы, взял с полки кистевой эспандер. Козырев полез в холодильник.

— Кэп, я смотрю, у вас яйца есть… — начал Козырев. — Что вы ржете, сигим-са-фак?

— Это истерика. — Верещагин сам с трудом удерживал смех под контролем. — Есть, Володя, есть.

— В холодильнике! — на хохочущее офицерство это подействовало совсем деморализующе. — Три яйца, черт вас возьми, похабники! Капитан, можно их сварить?

— Ты же из «Макдональдса», — удивился Верещагин.

— Он «бургеров» не ест, фигуру бережет, — пояснил отсмеявшийся Томилин. — Боится лошадке Басманова хребет сломать…

— Этой корове сломаешь, — весело отозвался Козырев. — Ненавижу Вронского, между прочим, с гимназии. Ляд с ней, с Анной, но зачем коня угробил? Хочешь быть жокеем — не разъедайся… Как вы думаете, кэп, скачки в субботу состоятся?

— Думаю, нет, — сказал Арт. — Ни при каком раскладе. Бери яйца, Володя.

— Хотел бы я, кэп, как вы — жрать всякую дрянь и не набирать веса, — с некоторой завистью сказал Козырев, глядя, как Артем достает из пакета двойной чизбургер.

— Альпинизм сохранению фигуры способствует. Когда я вернулся с К-2, я мог снять джинсы, не расстегивая…

— Шамиль еще страшнее выглядел, — сказал Даничев. — Они у него держались, по-моему, на одном энтузиазме.

— Они держались на моем унтер-офицерском достоинстве. Что вы хотите, две недели на одном бульоне. А йогурт! Как я с тех пор ненавижу йогурты!

— Да, видок у тебя был… — покачал головой Даничев.

— А что это за история? — спросил Козырев. — При чем тут бульоны и йогурты?

— История жестокая. — Томилин почесал подбородок, который вечно выглядел небритым. — Сидим мы, значит, в штурмовом лагере — я и Князь — а Арт и унтер Сандыбеков выходят на штурм вершины. Часов в одиннадцать они на связи: есть вершина. Нам с Князем, понятное дело, тоже хочется, но пока штурмовая связка не вернулась, выходить нельзя. Значит, сидим и ждем. Ближе к трем видим обоих: идут по гребню, там были провешены перила… Дальше ты сам рассказывай. Что там у вас случилось?

— Перетерлась веревка, — спокойно сказал Верещагин. — Первым слетел я, вторым — Шэм. А там не вертикальная стена была, а такими ступеньками, с углом наклона, чтобы не соврать, градусов пятьдесят, и постепенно уменьшалось где-то до десяти градусов, и уже под таким уклоном площадочка длиной ярдов в сорок обрывается в пропасть. Тысяча футов вниз. И вот мы с Шэмом, связанные одной веревкой, считаем эти ступенечки, причем он считает головой.

— Челюстью, кэп, челюстью…

— А я думаю, успеем мы остановиться на этой площадочке внизу или так и проедем по ней до обрыва… А снег там плотный. Слежавшийся… И вот я скольжу, на ходу переворачиваюсь лицом вниз, зарубаюсь передними зубьями «кошек» и руками цепляюсь, как могу… Ногу я сломал, когда падал, но как подумаешь про эту тысячу футов — упираешься и ею, жить-то хочется… Короче, не доехали мы до края, затормозили. Шэм лежит и не двигается. Я думаю — живой? А подползти посмотреть — сил нет. И тут унтер поднимает голову, выплевывает на снег кучку зубов и хрипит: «Сколько»? Я говорю: «Восемь». — «Факимада, четыреста тичей!» — стонет Шэм и теряет сознание.

— Я этого не помню, — сказал Шэм. — По-моему, сэр, вы сочиняете. У меня и так с математикой плохо, а после такого падения все мозги были набекрень.

— А может, встали на место? — спросил Князь. — Ты вообще на редкость разумно действовал тогда. Я даже удивился.

Козырев не знал об одной шероховатости, которая была между Шэмом и Князем.

— Шамиль меня вытащил, — ответил Артем на незаданный вопрос. — Отдал свой ботинок, себе взял мой, треснувший… Его ботинок сработал как шина, так что он сумел впереть меня на гребень… А дальше мы ковырялись как-то, пока не подошли Князь и Том.

— Вы чертовы самоубийцы, — покачал головой Козырев.

— Кто бы говорил, — сказал Князь. — Смотрел я твою скачку на Кубок Крыма. Сколько ребер ты сломал, два?

— Три и трещина в грудине. Два я сломал на Кубке Рождества.

— Бойцы вспоминают минувшие дни, — сказал Артем. — Твои яйца сварились, Володя. Шамиль, Сидорук, что там у нас в батальоне?

— Наших согнали на футбольное поле в учебно-тренировочный комплекс…

— У советских поразительное пристрастие к спортивным сооружениям, — отметил Томилин.

— Их легко использовать и охранять, — пожал плечами Верещагин. — Это еще Пиночету нравилось. Главное — чтобы Новак сделал свое дело. Александру Владимировичу нужен будет тактический центр…

— А телевышка, судя по передачам, еще не занята, — заметил Козырев. — Они гоняются за фургонами ТВ-Мига, но пока не сообразили отключить трансляцию.

— Паршиво будет, если мы влезем туда как раз одновременно с ними. Или если они нас обгонят, — сказал Берлиани. — А техники? Ты думаешь, мы сами сможем запустить в эфир это дело?

— Техники…

Верещагина перебил звонок в дверь.

— Ага, это, кажется, они…

Арт метнулся в прихожую. Князь потихоньку достал свою «беретту».

— Кто там?

— Простите, господа, мне нужен господин Верещагин. Это по поводу штурма южной стены Лхоцзе.

— И как же вы собираетесь штурмовать гору?

— Э-э… По восточному контрфорсу, — последовал ответ.

— Войдите. — Верещагин открыл замок.

На пороге стоял типичный керченский амбал (почему-то считалось, что самые здоровенные грузчики водятся в Керчи). Ростом под два метра и такого размаха в плечах, что Верещагин усомнился в возможностях своего дверного проема.

Как выяснилось, зря. Парень легко преодолел дверь, подал капитану лапищу, между пальцами которой была зажата офицерская книжка.

— Штабс-капитан Кашук. — Детинушка продублировал голосом то, что было написано в книжке. — Батальон связи спецвойск ОСВАГ.

Верещагин вернул амбалу книжку и пожал протянутую ладонь.

Князь убрал «пушку», остальные облегченно вздохнули.

— Капитан Верещагин, — представился хозяин квартиры. — Капитан Берлиани, штабс-капитан Хикс, прапорщик Даничев, подпоручик Козырев, поручик Томилин, младший унтер Сидорук, ефрейтор Миллер, старший унтер Сандыбеков.

— Очень приятно, господа. — Кашук умостился в кресло, которое до него занимал Верещагин. — Ну у вас и пароль. Ничего смешнее нельзя было придумать? Например, «У вас продается славянский шкаф»?

— Остроумно, — холодно сказал Верещагин.

— Вы получили кассету?

Верещагин пошуровал рукой в сумке, достал две запечатанные видеокассеты.

— «Empire Strikes Back», — удовлетворенно сказал Кашук. — А зачем вторая?

— Запасной вариант, — сказал Верещагин. — Для второй попытки, если у нас ничего не получится.

— А разве…

— Запас карман не тянет, господин штабс-капитан. К делу.

Кашук воздвигся во весь рост.

— Погодите, ваше благородие. Кажется, вы знаете больше меня…

— А вас это смущает?

— Смею вам заметить, что из всех присутствующих только я выполняю непосредственный приказ начальства. А вы все — привлеченные добровольцы.

Князь тоже поднялся. В ширину он не уступал ОСВАГовскому детинушке, хотя был на полголовы короче.

— Кто бы мы ни были, господин Кашук, — когда Князь волновался, в его голосе прорезались кавказские интонации, — мы тут соблюдаем воинскую субординацию. И подчиняемся капитану Верещагину. Поэтому не надо вести себя так, будто вы тут уполномочены руководить операцией. Вы — ценный, хотя и заменимый, технический специалист. Ваше сотрудничество играет большую, но не решающую роль.

— Осмелюсь добавить, — тихо сказал Верещагин (этот полушепот напоминал большинству присутствующих тихий шорох оползающего снега, который вот-вот перейдет в грохот лавины), — что сейчас мы менее всего заинтересованы в слепых исполнителях приказа. Здесь будут действовать только сознательные добровольцы… Я все сказал. Перейдем к делу или расходимся по домам?

— Как в восемнадцатом… — шепнул Даничев.

Да, подумал Верещагин, как в восемнадцатом. Бравые офицеры от безысходности лезут в бой и тянут за собой восторженных мальчиков, у которых офицерские погоны еще не успели залосниться на швах. Ну, точно как в восемнадцатом…

***

«Ужасы тоталитаризма» западный человек представляет себе убого. При слове «СССР» большинство западноевропейцев и американцев начинают воображать многомиллионные лагеря за колючей проволокой, сырые застенки КГБ, оснащенные по последнему слову палаческой техники, многочисленные патрули на улицах и вездесущих стукачей, одетых в плащи и непременные шапки-ушанки.

Изображения этих же самых ужасов они требуют и от писателей — от Яна Флеминга до Эдуарда Тополя. В результате даже те щелкоперы, которые приехали из «отечества свободного» активно разводят в своих книгах «развесистую клюкву», которую западники поглощают с превеликим удовольствием, искренне веря, что это и есть русское национальное блюдо.

Даже те, кто активно сочувствует советскому народу, угнетенному правящей верхушкой, и представляет себе одну шестую суши более объемно, иногда впадают в оторопь при столкновении с некоторыми явлениями советской действительности.

Многие социологи, политологи и психологи, изучавшие события, которые имели место в Крыму 1980 года, по своей западной наивности потрясались: отчего последовал социальный взрыв, ведь крымцы были готовы к аншлюсу и представляли себе его последствия!

Так прогрессивный европеец или американец, везя в СССР нелегальную литературу, готов быть схваченным КГБ и подвергнуться самым жестоким истязаниям, но не готов обнаружить в своем общепитовском супе таракана.

Что ты мне рассказываешь про концлагеря и психбольницы? Обо всем этом подавляющее число населения не знает и знать не желает. С таинственным и ужасным КГБ сталкивался едва ли каждый сотый советский гражданин. А вот ты поживи двадцать лет на восемнадцати квадратах с женой, детьми и тещей, сортир общий на 12 комнат, ты постой с пяти утра в очереди за маслом — «не больше пачки в одни руки». Ты приди 22 апреля на «субботник» и отработай полный рабочий день — «добровольно» и бесплатно. Бесплатно, парень, без кавычек, это не ошибка наборщика! Ты усвой, наконец, что ПИВА НЕТ. Пива нет, понимаешь?

Не понимаешь? Ну, тогда ни хрена ты не знаешь об ужасах тоталитаризма, а «Курьером» со статьей господина Лучникова можешь при случае вытереть зад. Потренируйся, потому что через две недели после счастливого воссоединения из твоей жизни исчезнет и туалетная бумага.

…Крымские егеря, в принципе, были готовы к тому, что их повяжут — «интернируют», как они выразились. Более или менее они были готовы к тому, что офицеров изолируют и запрут на гауптвахте. Скорее менее, чем более, они были готовы к тому, что им не позволят под честное слово остаться в казармах, а сгонят на огороженную сеткой футбольную площадку. Почти не готовы они были к тому, чтоб в течение ближайших суток обойтись без пищи и воды. И уж совсем они были не готовы к тому, что им не позволят удовлетворять одну из самых базовых человеческих потребностей в специально отведенном для этого месте. Проще говоря, им не позволят пройтись тридцать метров до сортира, устроенного в учебно-тренировочном комплексе, чтобы тренирующимся не пришлось бегать в казарму.

— Вас тут четыреста человек народу, — пояснил советский десантник унтеру Новаку, выдвинутому солдатско-унтерским составом в качестве парламентера. — А нас — сорок. Если каждого водить в сортир под конвоем, мы тут все ноги собьем. А воды вам и не надо: меньше будете ссать.

В ответ на предложение отпускать всех под честное слово советский лейтенант только рассмеялся и посоветовал оправляться на месте.

Крымцы были возмущены не столько оскорбительной сутью предложения, сколько выказанным недоверием. Ведь никто из них не собирался бежать, они согласны были примириться с изоляцией на этом пятачке, огороженном сеткой, с отсутствием пищи, с пренебрежительным обращением… Но недоверие их обижало. Разве присоединение к СССР не было доброй волей Крыма? Разве крымские форсиз в целом и егеря в частности проявили при сдаче хоть малейшие признаки экстремизма и конфронтации? Они полностью доверились советским солдатам — почему же те не хотят доверять им?

Новак прикинул обстановку. Дренажные люки представлялись единственным выходом из положения, но дело осложнялось солнечной погодой и постоянно увеличивающейся температурой. Скоро здесь просто будет нечем дышать.

— Петр… — обратился кто-то к Новаку. — Они не могут так поступать…

— Когда они входили в Чехословакию, — осклабился унтер, — они это делали прямо в подъездах. Дренажная система, по-моему, все-таки лучше.

Прогнозы унтера оправдались. Через час над стадионом распространилась неописуемая вонь, и Новак, как ему было ни горько, внес в это свою лепту, ибо деваться было некуда. Он, правда, на минуту подумал о том, чтоб отлить на столбик ограды, в самой непосредственной близости от сапог советского солдата, но отказался от этой мысли.

Некоторым утешением крымцам могло послужить то, что советские солдаты тоже не особо комплексовали. В их распоряжении был, правда, учебно-тренировочный сортир, но, поскольку было жарко, большинство десантников в неимоверных количествах поглощали пиво, которое через некоторое время требовало выхода. Посадочных мест в сортире было шесть, а желающих воспользоваться услугами заведения — гораздо больше. В результате стены из ракушечника скоро украсились живописными (хм!) потеками.

Новак сидел на горячем тартане, подстелив под себя куртку, и курил сигарету за сигаретой. Время от времени он окидывал поле взглядом и определял градус, до которого раскалилась людская масса. В тесноте, в жаре и вони эта масса довольно быстро приобрела характер критической. Под влиянием температуры шло броуновское движение умов. Новак криво улыбался: похоже, ротный прав. Еще немного — и они созреют. Как бы потом не пришлось сдерживать их, остужая самые горячие головы.

Его отделение гужевалось неподалеку. Четверо бывших караульных продолжало игру в кости, Вайль и Швыдкий слушали радио (тихонько, чтоб не привлечь внимания часовых), Вашуков лежал на спине и, похоже, спал, Ганжа и Искандаров принимали участие в оживленной дискуссии вокруг Идеи Общей Судьбы.

Новак еще раз окинул поле орлиным взглядом и углядел очаг начинающейся истерии. В руках товарищей по отделению Мясных и Меджиева бился рядовой Белоконь. Силовой захват и болевой захват не могли обездвижить и обеззвучить его полностью, так что он местами дергался и хрипел:

— Пустите, гады! Let me go, you bastards![9]

— Что случилось? — небрежно спросил Новак у коллеги, унтера Лейбовича.

— Этот кретин собирается лезть через забор и бежать в городок. Ему показалось, что он слышал там крик жены…

Сам Лейбович держался несколько напряженно.

— А он соображает, что его просто застрелят?

— Он сейчас ничего не соображает…

Сквозь толпишку, сгустившуюся уже довольно плотно, продрался рядовой Масх Али с пластиковым пакетом, полным воды из фонтанчика — один источник влаги тут все-таки был, слава Богу! И Халилова даже пропустили без очереди, узнав, что вода для обморочного приятеля. Пакет был вылит на голову Белоконя и тот притих. Осторожно и медленно егеря разжали руки, Белоконь опустился на колени и разрыдался.

— Хватит реветь, придурок, — процедил Новак. — Не у одного тебя там баба.

— Ага, — прохрипел Белоконь. — Ты свою вывез!

— Потому что был чуть-чуть умнее тебя.

Новак оглядел всех собравшихся.

— Вот так и будем тут торчать, пока нас всех не погрузят в вагоны и не отправят в Союз, да? Или кто-то еще верит в сказочку про то, что советские солдаты возьмут нас в переподготовку?

Он швырнул окурок на землю и смачно растоптал.

— Я видел, как они ведут себя. В шестьдесят восьмом. Тогда я от них убежал. Но больше бегать не собираюсь.

— А что ты собираешься, Новак? — заорал Лейбович. — Что ты собираешься, такой умный? Ну-ка просвети нас!

— Не ори, Сол. Пока вы ссали в дренажную систему, я взял один квадрат резины и положил на один дренажный люк. Ближе краю. И сел на него. После темноты можно будет поднять решетку и попытаться выйти наружу.

Солдаты переглянулись. Дренажная система выходила на крутую стену под автобаном. Высота была метров пять, при известной сноровке можно легко спуститься и в темноте.

— Все не выберутся, — после полуминутного молчания заметил ефрейтор Валинецкий.

— А всем ли надо выбираться? — оскалился Новак. — Может, кому-то и здесь неплохо? Может, кто-то на все готов ради Общей Судьбы?

— Хватит трепаться, чертов чех! Что ты собираешься делать?

— Поднять своих «нафталинщиков». И если ты, чертов поляк, пойдешь со мной, у нас будут целых два отделения… Захватим оружейный склад и вдарим по здешнему конвою. А в это время остальные начнут холитуй здесь…

— С чего ты взял, что «нафталин» поднимется?

— Вечером прозвучит «Красный пароль».

— Не засирай мне мозги! Кто его передаст?

— Капитан обещал мне, что вечером пройдет «Красный пароль».

— А как он это сделает? Он что, Господь Бог? — спросил какой-то рядовой из первой роты.

— Он — наш ротный, — ответил за Новака Искандаров. — Он сделает то, что обещал.

— Это война… — робко сказал кто-то из солдат.

— Война! — подтвердил Новак. — А ты думал, хрен собачий, что это пикник? A liʼl party on a sunny day?[10] Конечно, война. И нам придется воевать, если мы не хотим сгнить тут в своем дерьме… За каким шайтом вы записывались в армию, если не собирались воевать? Чтобы пощеголять в красивой форме?

— Офицеры, — напомнил Лейбович.

— Офицеры сейчас — мы. Ну, кто как? Или я бегу один?

— Не один. — Лейбович протянул ему руку. — Я вот что подумал: если «нафталинщики» откажутся идти, то и шут с ними. Мы прихватим парочку отделений отсюда и просто заберем у наших полуштатских оружие.

— Начинаем понемножку, с Богом… — Новак сверился с часами, — в половине десятого. Вернемся сюда я думаю… где-то в одиннадцать. Надо все продумать как следует. Кто идет, кто остается в команде прикрытия, как действовать, по какому сигналу…

— Тихо!!! — крикнул кто-то из рядовых. — Тихо!!! Они… Они убили полковника Чернока!

Лагерь всколыхнулся, люди сгрудились вокруг тех, у кого были приемники. Хозяева маленьких «Сони», «Панасоников», «Рапанов» и «Кенвудов», утаенных от конвоя, крутили настройку, стремясь поймать новости «Радио-Миг», идущие каждые полчаса. Полчаса висела напряженная тишина, лопнувшая потом яростными криками.

…Историки нового времени отсчитывают момент начала Крымской кампании с момента гибели Александра Чернока. Но это, естественно, всего лишь повод к войне. Так называемый «казус белли». Правда, есть версия, что тут не обошлось без вездесущих спецслужб — как ОСВАГ, так и КГБ. Но давайте оставим эти догадки авторам дешевых шпионских романов, жалким копировальщикам Яна Флеминга, Алистера Маклина, Фредерика Форсайта и Гривадия Горпожакса. Нас, господа, интересует истина…

***

«Rent-a-carport»[11] на окраине Бахчисарая. Артем бросил взгляд в зеркало заднего обзора, потом осмотрелся по сторонам. Пустынно и тихо. Отлично. Просто замечательно.

В глубине гаража стоял советский армейский «ГАЗ». Козырев присвистнул. Верещагин запрыгнул в кузов, запустил руку в глубь накрытого брезентом ящика, что-то звякнуло.

— Ну, и мы с собой кое-что принесли, — слегка обиженно сказал Князь.

— Этого даже у вас нет. — Арт вытащил автомат. — «АКС-74У».

— Я бы предпочел классическую модель. — Томилин принял из его рук оружие. — У этих и дальность, и точность прихрамывают.

— Они состоят на вооружении спецназа, — объяснил Верещагин.

— А мы — спецназ?

— Да.

— Час от часу не легче.

— А что еще там у тебя? — спросил Князь. — Набор лазерных мечей?

Следом на свет появилась аккуратная связка камуфляжной полевой формы.

— Группа спецназа ГРУ, — осматривая знаки различия, сказал Арт.

— Hellʼs teeth![12] — изумился Хикс. — Настоящая.

— Да, пожалуй… В сумке у меня, кстати, документы. Тоже настоящие…

— А чего вся такая обшарпанная? И ботинки стоптаны немного…

— Новенькая, с иголочки, обувь привлекла бы внимание, — снисходительно пояснил Кашук. — И форма, и обувь должны быть ношеными.

— Самое большое подозрение может возбудить знаете что? Что мы будем трезвыми.

— Дело, как говорится, поправимое.

— А это что — жвачка, чтоб не пахло изо рта? — Козырев заглянул в железный ящик. — Килограмма три. И взрыватели к ней. Вибрационные, радиоуправляемые, контактные, часовые…

— Bay! Пулемет!

— Гранат советских я здесь что-то не вижу…

Кашук воздел глаза к потолку.

— Вы хоть представляете себе, как было сложно обеспечить хотя бы это? — осведомился он.

— По гроб жизни будем благодарны ОСВАГ и вам лично… — елейным голосом сказал Князь.

— Быстрее переодеваемся, — перебил его Верещагин. — Если мы их опередим, возможно, удастся обойтись без драки.

— А мне как раз хочется подраться, — вздохнул Даничев.

— Капитан… — обиженно сказал Кашук.

— Старший лейтенант, с вашего позволения. В чем дело, прапорщик Кашук?

ОСВАГовец открыл рот, но забыл, что хотел сказать.

— Быстрее надевайте форму, прапорщик, — Верещагин снял рубашку. — У нас очень мало времени. Ваши трения с сержантом Берлиани должны закончиться здесь и сейчас. С этого момента вы — лучшие друзья. И называете друг друга «братишка».

— Это обязательно? — сдавленным голосом спросил Берлиани.

— Да, Гия. Обязательно. Давай порепетируем. Попроси прапорщика Кашука передать тебе твой подсумок.

— Я тебе… вам это припомню… товарищ старший лейтенант, — сказал Берлиани.

— Если будем живы, — согласился Верещагин. — Я жду.

Берлиани прочистил горло, смерил Кашука убийственным взглядом.

— Братишка… — процедил он сквозь зубы. — Подкинь мне патрончики.

— Всегда пожалуйста, — ехидно улыбнулся Кашук, протягивая сумку.

— Плохо, — покачал головой Артем. — Будем тренироваться.

Глава 4

Казус Белли

Оккупация может потрясти и нас и вас, может привести к самому невероятному… к войне…

В. Аксенов. Остров Крым

Чтобы понять, как подействовала на Крым гибель Чернока, нужно понять, что Чернок означал для крымцев вообще и именно для армейцев.

«Арабы верят людям, а не социальным институтам»[13]. Русские, в общем, тоже. Социальная система или политический лозунг не существовали в отрыве от людей. Монархия была Николаем и Александрой, военный коммунизм — Лениным, индустриализация — Сталиным, изоляционизм и крымская реакция — Врангелем, демократия и парламент — Лучниковым-старшим, Идея Общей Судьбы — Лучниковым-младшим, покойным графом Новосильцевым и полковником Черноком.

Герой турецкой кампании, безупречный джентльмен, интеллектуал, Чернок был эталоном офицера. То, что делал он, не могло быть плохо или безнравственно в глазах армейца. То, что он примкнул к Общей Судьбе, реабилитировало Общую Судьбу для форсиз.

Смерть Чернока была для них смертью Идеи Общей Судьбы.

Крым был так потрясен произошедшим, что поначалу просто не знал, как реагировать. Новость передавалась из уст в уста. Ей не верили. Зачем убивать человека, открывшего вам двери и пригласившего в дом? Можно, конечно, сказать, что это случайное убийство. Но кто же ходит в гости с пистолетом — заряженным и снятым с предохранителя?

***

Если капитан Верещагин был склонен к некоторой рефлексии, что, в общем-то, свойственно русскому человеку, получившему хоть какое-то образование, то подполковник Брайан Огилви, командир 1-го танкового полка 1-й мобильной бригады Алексеевской дивизии был, в первую очередь, человеком действия. Его реакции частенько опережали мысль.

Была ли причиной тому его горячая ирландская кровь, разбавленная кровью украинских предков матери, но не ставшая от этого холоднее, или, может статься, виски «Лэфройг», составлявшее ему компанию на протяжении последних трех дней, но подполковник воспринимал реальность в масштабах локальных: есть лично он, Брайан Огилви, есть солдаты и офицеры из его полка — ребята хорошие, но глупые; есть печальная перспектива провести остаток жизни за Полярным Кругом, и есть виски «Лэфройг», которое делает эту перспективу немного размытой, а потому — не такой страшной.

Но, коротая вечера с «Лэфройг», подполковник забыл о подрывных свойствах этого напитка. До некоторого момента украинские гены, неторопливые и рассудительные, справлялись с ирландскими — горячими и решительными. Но чем больше подполковник пил, тем больше украинские гены вспоминали хмельнитчину, Руину, гайдаматчину и махновщину. В конце концов украинец в подполковнике Огилви потерял роль сдерживающего фактора и заключил с ирландцем союз.

Произошло это как раз в тот день, когда денщик, разбудив подполковника, уведомил его об открытии военно-спортивного праздника «Весна».

— Началось. — Подполковник сел на кровати и тут же закрыл глаза. Казалось, что правое полушарие мозга объявило левому войну, и обе стороны перешли в наступление. Немного подумав, он крикнул:

— Кузьмук!

Когда денщик появился, Огилви напряг интеллект, пытаясь вспомнить, зачем он звал Кузьмука.

— Кузьмук! — подполковник принял решение: — «Blow-up» со льдом, чистую рубашку, полевую форму, чашку кофе.

Подполковник никогда не признал бы себя алкоголиком, но без утреннего «воскресительного» коктейля он был в последнее время недееспособен. Ледяной «Blow-up» оживил его ровно настолько, чтобы нашлись силы поднять себя с кровати, втащить в душ и врубить холодную воду. После двух минут стояния под ледяной россыпью струй подполковник был уже в норме и бритву держал твердой рукой.

Хрустя свежей рубашкой, сверкая ботинками и благоухая одеколоном, Огилви сел в машину и поехал в штаб дивизии. Командира дивизии он не застал: тот как отправился вчера вечером в Симфи по делам, так до сих пор и не вернулся. Как проходил разговор подполковника с начальником штаба полковником Кутасовым, что сказали друг другу двое офицеров — неизвестно, так как впоследствии оба никому не передавали содержание этого разговора. Известно лишь, что подполковник покинул кабинет в мрачном расположении духа и всю обратную дорогу вел машину так, словно на всем Острове он был один, как Робинзон.

Штаб полка встретил своего командира веселой суетой. Готовились бумаги, звонили телефоны, везде, где были телевизоры, они работали, передавая радостные сообщения о ходе воссоединения Крыма с братским Советским Союзом.

Подполковник плюнул, развернулся и, на ходу расстегивая китель, направился в офицерский коттедж, где достал из бара бутылку виски, налил себе полный стакан, выпил и повалился на кровать.

Через какое-то время его разбудил Кузьмук.

— Что, уже? — прохрипел Огилви.

— Никак нет, сэр! — ответил Кузьмук. — Там пришли ротмистр Кретов и ротмистр Белоярцев…

— Ну? — Подполковник приподнялся на локтях. — Гони их.

— Ваше благородие! — Белоярцев оттер денщика в сторону. — Извольте встать и выслушать! Только что советским истребителем был сбит вертолет полковника Чернока…

Три секунды понадобилось Огилви, чтобы вникнуть в смысл сообщения.

— Полный сбор, — наконец сказал он. — Все. Буду через пять минут.

В реальном времени все вышло несколько иначе, но в конечном счете весь полк был выстроен на плацу, а подполковник стоял перед строем, слегка раскачиваясь с пятки на носок и похлопывая по бедру танковым шлемом. На его рыжую шевелюру падали прямые лучи полуденного солнца, а синие глаза горели, как две ультрафиолетовые лампочки.

Опять же неизвестно доподлинно, что именно сказал своим орлам подполковник Огилви. Но после его речи ни у кого и мысли не возникло оспорить команду «По машинам!». Через полчаса в расположении полка было пусто. Танковая колонна в сопровождении обеспечивающих машин двигалась в район сосредоточения. На головном танке, свесив ноги в люк, сидел подполковник Огилви, в руке была фляжка с «Лэфройг». Подполковник мучительно размышлял, что же ему делать дальше. Все больше и больше собственная затея представлялась ему безумием, и только природное ирландско-хохлацкое упрямство мешало признать поражение.

Наконец он решил действовать по принципу «ввяжемся, а там видно будет». «Встанем в поле лагерем и подождем, явится ли кто-нибудь по нашу душу. Пошлем разведку в Курман-Кемельчи и Джанкой». Подполковник принял решение и запил его глотком виски. Все-таки он был пьяница, этот крымский танкист.

***

Командир 217-го парашютно-десантного полка 104-й гвардейской воздушно-десантной дивизии тоже был наполовину украинцем, тоже подполковником и тоже пьяницей. Бывают в жизни совпадения.

На службу иные люди кладут жизнь. Подполковник Романенко положил на службу все, что мог, с прибором и без. В тот момент, когда подполковник Огилви выводил свой полк в район сосредоточения, подполковник Романенко принимал хлеб-соль от городского головы Курман-Кемельчи. Осушив стопарик чистой, как детские слезы, водки, Романенко выдохнул, занюхал кусочком каравая и произнес знаменитое «Русские после первой не закусывают».

Хотя нет — он это делал в тот момент, когда Огилви еще валялся на кровати. Когда крымский танкист уводил свой полк, торжественный банкет в ресторане «Таврида» был в самом разгаре, и подполковник Романенко возглашал тост в честь воссоединения русского народа. Тост был встречен общим ликованием караимов, составлявших большинство жителей Курман-Кемельчи (правда, ликование слегка потускнело после приказа Романенко снять со здания мэрии «эти тряпки» (вымпел с караимским гербом и русский трехцветный флаг), подняв вместо них красное знамя. За красное знамя выпили отдельно.

Солдатам и офицерам 1-го отдельного бронемобильного батальона и 1-го противотанкового дивизиона Алексеевской дивизии ни выпить, ни закусить не предлагали. Приняв у них сдачу, их заперли на хоздворе, который наскоро обнесли колючей проволокой и оставили там под охраной роты капитана Суровцева. Жители Курман-Кемельчи позаботились и об этой роте: грузовик безалкогольного пива и копченых сосисок, дар предпринимателей города, был предоставлен десантникам в полное их распоряжение.

В отличие от подполковника Романенко, для которого принятие ключей Курман-Кемельчи, а затем и Джанкоя, было сплошным удовольствием, для майора Грибакова оно оказалось делом хлопотным. Но майор не возражал. Он ни словом не обмолвился о том, что неплохо бы комполка самому заняться делами или хотя бы выделить кого-нибудь Грибакову в помощники. Мотив его поведения был прост: Грибаков предоставлял своему шефу возможность самому вырыть себе могилу. Надежную и глубокую. И когда подполковник Романенко в нее свалится, очень важно, чтобы на глазах у начальства оказался надежный и исполнительный офицер, который сумеет взять полк в свои руки.

***

Полковник Волынский-Басманов, командир Марковской дивизии, как раз скрашивал себе тяготы домашнего ареста, обедая с майором Жоховым, начальником штаба 161-го парашютно-десантного полка, когда в гостиную вошла жена князя Элен и тихонько сообщила супругу, что полковник Чернок погиб.

Князь получил от Чернока тяжелое наследство. Оно напоминало чемодан без ручки, внутри которого тикает бомба с часовым механизмом. Короче говоря, командир Марковской дивизии полковник Волынский-Басманов согласно боевому расписанию получил верховное командование.

Случись такая радость еще полгода назад, полковник был бы на седьмом небе. Но — ах, незадача! — в сложных перипетиях современной политики нередко случается так: вчера — на коне, а сегодня — под конем. Поэтому в переломные моменты лучше быть в стороне от всякого рода коней и прочих ездовых животных.

Придерживаясь этого принципа, Волынские-Басмановы пережили Грозного, Годунова, всех самозванцев, и даже Романовых. С Божьей помощью князь Волынский-Басманов надеялся пережить и эту власть.

И вдруг — командование… Вот только этого ему и не хватало. И без того полно проблем: унизительный домашний арест, этот уже напившийся майор, шаткая ситуация… Одно подозрительное слово — и князь отправится на гарнизонную гауптвахту. И что есть командование в данной ситуации? Фикция. Никакой реальной власти. Зато реальна возможность попасть под огонь. Вон, Чернок летал — и долетался. Нет, благодарю покорно, мы уж как-нибудь так, потихоньку. Потерпим пьяного майора, поскучаем несколько дней дома. Незачем слушать паникеров, вопящих о катастрофе. Советские военные — не исчадия ада, а вполне нормальные люди. Взять, скажем, майора… Что, крымцы не пьют? Пьют! Простительная человеческая слабость. Разве в городе происходит нечто ужасное? Творятся разрушения? Имеются жертвы? Нет, все тихо и мирно. Ну, а если солдатики разграбят несколько жидовских или греческих лавчонок, то ничего страшного не случится.

Н-да, конечно, лучше было бы, останься здесь советский командир полка, а не его начштаба. Тот набрался уж как-то очень быстро, скучно и безобразно. Командир, майор… Белов? Нет, Беляев… да, Беляев! — показался князю разумным молодым человеком. Контакт с ним пригодился бы. Интересно, он женат? Можно было бы даже, например, выдать за него младшенькую, Ивонн… Или средненькую, Арлетт… Или даже старшенькую, Полин… Дочерей у полковника было достаточно, чтобы завести полезные связи во всех слоях крымского высшего света, но раз такой поворот — то и в СССР наверняка есть своя «аристократия», среди которой ценится истинно дворянское происхождение.

Кстати, и сам Волынский-Басманов подумывал о женитьбе. Развод, конечно, плохо отразился бы на его репутации, но князя теперь больше беспокоило то, что на нем род Волынских-Басмановых прервется. Уж лучше развод.

Матримониальные планы отвлекли его и некоторое усилие потребовалось, чтобы вернуть мысли на прежнюю тревожную дорожку. Случай с Черноком — это повод к войне. И если где-то отыщется горячая голова, которая воспылает местью… Да, тогда новоявленному командующему не поздоровится.

«Лучше забыть, — решил он. — Жена мне ничего не говорила, а если и говорила — то я не слышал».

— Еще кусочек пулярки? — спросил он у майора Жохова.

— Давай, — согласился начштаба.

***

— Факимада, — прошептал Шамиль, глядя, как на экране вспухает багровое облако, секунду назад бывшее командным «Дроздом» Чернока.

Остальные молчали.

Мерцали окна контрольных мониторов. По московскому каналу транслировали какой-то фильм. Татарское телевидение передавало спортивную программу.

— Кашук, — сказал Князь. — Ты записывал?

— Да.

— Прокрути это еще раз. Прокрути по всем каналам, чтобы все увидели…

— Нет, — отрезал Верещагин.

— Что значит «нет», Арт? — Князь вцепился в воротник своего друга-пехотинца.

— «Нет» означает «нет», Гия. Отпусти меня, пожалуйста. Мы не будем передавать запись гибели Чернока по всем каналам. Это все равно, что вывесить на телевышке триколор.

— А на кой пес мы еще сюда пришли? — прорычал Берлиани. — Чтобы отсидеться или чтобы поднять Крым? Вот то, что может поднять Крым, Верещагин! У тебя в руках бомба, а ты не хочешь пустить ее в ход! Ты трусишь!

— Я не трушу, Гия. Я ясно представляю себе задачу. Дождаться «Красного пароля». Если его не будет — передать самим. Точка.

— Капитан, — осторожно начал Даничев. — Что мы будем делать теперь, когда убит Главнокомандующий?

Капитан на секунду задумался:

— Да, это проблема…

— Кой черт «проблема»! Это полный crush! — Хикс швырнул свой краповый берет об пол.

— Нет, Миша, это именно проблема. Я уже думал об этом. — Верещагин беспощадно терзал кистевой эспандер.

— Ну так перестань дрочить и поделись своими драгоценными мыслями! — взорвался Князь.

— Хорошо, ваше благородие. — Артем отложил эспандер. — Существует иерархия передачи командования, благодаря которой полковник Чернок и стал здесь за главного. Согласно этой иерархии, после смерти или ареста Главнокомандующего генерала Павловича, начштаба ВСЮР Каледина и Чернока старшим становится командир Марковской дивизии полковник Волынский-Басманов. Он, скорее всего, арестован, за ним следует командир нашей, Корниловской, полковник Адамс.

— То же самое, — буркнул Томилин.

— Да, не буду больше трепаться. В общем, первый же офицер штаба, которого мы освободим, например, Старик, сможет считаться командующим. Совершенно законно. Просто потому, что он единственный свободный офицер штаба.

— Мы договаривались не о «первом же офицере штаба», а об Александре Владимировиче, — заметил Хикс.

— Ну, что тут поделаешь, Миша. — Верещагин развел руками. — Так уж вышло, что командующий убит. Всегда найдется идиот, которому охота пострелять.

— Какого черта он летал? — процедил сквозь зубы Кашук. — Что на него нашло? Простите, капитан, но ваши соображения ошибочны. Чтобы отдать какой-либо части какую-либо команду по радио или телефону, сначала нужно назвать код для связи. Кодов у нашего неизвестного штабиста нет, и ни одна часть его не послушает, если даже ему удастся добраться до тактического центра или штабного вертолета… Так что все у нас пошло к чертовой матери.

— Коды есть у меня, — спокойно прервал его Верещагин. Он выдержал должную паузу, чтобы все сумели оценить новость, и объяснил: — Александр Владимирович подстраховался.

— Вот это номер! — Козырев потер подбородок.

— На всякий случай, господа: коды у меня в сумке на магнитофонной кассете с надписью «Let it be».

— Это значит, ты теперь можешь командовать сам. Если доберемся до тактического центра. — Князь рассуждал вслух, внимательно глядя на товарища. — А хоть бы и отсюда. Напольён Буонапартий.

— Гия, я с удовольствием уступлю эту честь тебе, — невозмутимо сказал Верещагин. — В конце концов, ты учился в Аннаполисе…

— Чур меня!

— Меня тоже. Я думаю, наш неизвестный штабист справится. Я надеюсь. Мне страх как неохота командовать всеми крымскими войсками. По правде говоря, я не очень четко представляю, как это делается.

— Делим шкуру неубитого медведя, — напомнил Козырев. — Может быть, «Красный пароль» еще и не пройдет.

— Тогда наша забота — сделать так, чтобы он прошел.

— Едрена вошь! А Германа все нет…

— Германа может не быть до завтра, — процедил Кашук. — И хорошо бы…

— Хорошо бы, — вздохнул Князь.

— Мечты мечтами, господа… — Верещагин открыл двери аппаратной: — А вы следите за мониторами внешнего наблюдения. И еще одно… Кашук, вы можете отключить все каналы, кроме Москвы? Лучше даже — перевести Москву на все каналы.

— Ничего проще.

— Делайте. У меня такое чувство, что скоро у нас будут гости.

— Господи! — Даничев замер, пораженный внезапной мыслью: — Старик! Бедный Старик… Там же погиб его сын…

— Царствие небесное, — сказал Берлиани. — На посты!

Когда они разошлись, на пульте у Кашука замигал огонек вызова…

***

Тот же день, то же время, тактический центр Чуфут-Кале.

Командный бункер тактического центра Чуфут-Кале застыл в молчании. Дежурные офицеры штаба смотрели на командира дивизии, а тот — на «заснеженный» экран, где еще секунду назад было лицо Чернока, а полсекунды назад — огненная вспышка.

— Ублюдки, — наконец прошептал Адамс.

— Сэр, на связи Бонафеде, — сообщил прапорщик Чешков.

— Да, — Адамс взял наушник.

— Дуг, у меня на прицеле их авианосец. — Командир ракетной базы береговой обороны говорил ровно, как всегда. — Шваркнуть по нему?

— Не сходи с ума, — глухо сказал Адамс. — Поздно… уже поздно…

Он опустил наушник на пульт и закрыл глаза. Через полминуты заговорил — медленно, словно читал под веками бегущую строку.

— Сережа, свяжитесь с базами «Ковчег». Отдайте распоряжение от моего имени: укрыться по схеме «полная защита», не выходить на контакт с советскими частями, ждать дальнейших указаний. Ян, вызовите Бонафеде еще раз… Нет, не надо… Вызовите батальон РЭБ. Питер, вызовите штабы дивизий…

— Батальон РЭБ отвечает, сэр!

Адамс поднял наушник.

— Четыреста тринадцатый слушает.

— Говорит восемьсот пятый, — сказал Адамс. — Вызови командира.

— Сэр! — в дверях возник запыхавшийся охранник. — Прибыл советский командующий дивизией генерал Драчев!

— Очень приятно, — Адамс отвернулся от микрофона. — Не впускать!

Лицо унтера вытянулось.

— Что не ясно? — крикнул капитан Замятин. — Режим защиты, сэр?

— Пассивный! И не дергать меня!

Красавец черный «мерседес» блестел у массивных ворот тактического центра Чуфут-Кале. Все его нутро пахло свежей натуральной кожей, руль был красиво оплетен ею же, и под руками советского генерала она поскрипывала так тихо и приятно, будто пела… Генералу, конечно, положен водитель, но такую машину грех не поводить самому… А магнитолка! А кондиционер! Какой все-таки хороший сегодня день, мама дорогая! Как легко все удается, как весело складывается! Крымцы не сопротивлялись ни черта: сами, как зайчики, собрались на стадионах, сидели там смирненько… И кого мы только шестьдесят лет бздели, с кем готовились воевать! Можно просто приходить на базу, отдавать приказ, и они все сделают сами…

Экономилась масса времени и сил. Так было время с расстановкой побродить по симферопольским автосалонам и поискать то, о чем давно мечталось, — «мерс», последнюю модель со всеми модными феньками. И только после этого генерал Драчев поехал на «мерсе» принимать сдачу у командира Корниловской дивизии.

Сначала все было как положено, их остановили на КПП и белогвардеец-сержант доложил по селектору. Драчев был в легком раздражении: мог бы и сразу пропустить — в конце концов, на этой базе хозяин теперь он, советский генерал. Ладно, если беляку так охота потешиться, построить из себя напоследок чего-то там, то шут с ним…

Генерал посмотрел на часы.

— Однако! — сказал он вслух.

Половина второго. А на три его пригласил обедать мэр Бахчисарая. И с обеда нужно сразу ехать на ужин к мэру Ялты.

…Массивные ворота тактического центра Чуфут-Кале ожили, створки поползли навстречу друг другу под рык сервомоторов.

— Не понял… — сказал Драчев.

Часовой посмотрел на него с удивлением. Он тоже ничего не понял…

***

— Что вы там делаете? — спросил полковник Адамс, заметно волнуясь.

Ответ остался неизвестным, но полковник разволновался еще больше.

— Когда? — спросил он, дождавшись окончания довольно длинной реплики.

На сей раз ответ был коротким.

— Я даже не смогу снять с вас голову, если вы соврали, — сказал он. — Почему не сейчас, черт возьми?

Длинный ответ.

— Клаузевиц, мать твою, — сказал полковник в сторону. — Да, в этом есть резон. Но вы меня не убедили. Я приказываю вам сделать это сейчас.

На этот раз собеседник прокричал свой ответ, так что услышали двое дежурных офицеров:

— Сейчас — это невозможно, это полный крах, это гибель! Я не могу вам сейчас объяснить, просто поверьте и сдавайтесь!

— Нет уж, вы потрудитесь это объяснить! Хотя бы потому что я — ваш командир дивизии, черт вас побрал!

— Я не могу! У меня гости. Если вы меня не послушаете — всему конец, всему, понятно?

— Связь прервана, — зачем-то сказал поручик Лопатин, хотя все и так это видели по миганию красной лампочки…

— Son of a bitch! — Полковник бросил наушник.

— Приказ по «Ковчегам» сэр… — начал Сергей Ушаков.

— Остается в силе. Закрыться, замаскироваться, никого не впускать, на связь ни с кем не выходить… Что еще?

— Остальные три дивизии не отвечают. Штабы замолчали.

— Shit… — Полковник встал из кресла.

— Что мы делаем дальше, сэр? — спросил Лопатин.

— Дальше? Боюсь, поручик, что мы просто сидим и ждем.

***

— …Как чего? — возмутился командир 102-ой воздушно-десантной дивизии генерал Драчев. — Там же пульт управления, система связи… Я не знаю, что еще! А он заперся и не хочет выходить. Это как понимать?

— Ну, и что мне — головой эту дверь прошибать? — сигарета в углу рта майора Ширяева поднялась градусов на тридцать. Майор чувствовал себя в своем праве — он был из спецназа КГБ и Драчеву не подчинялся.

— Слушай, майор, ты меня не зли! Прикажу — будешь и головой прошибать. Ты спецназ или кто?

— Спецназ, — подтвердил майор. — А не сапер. Дайте мне саперов, вскройте эту консервную банку — и мы с ребятами в два счета выковыряем вам вашего полковника, а так… Эту броню гранатой не возьмешь. Хотя, наверное, пробовали… — майор оглядел разрушения, царящие в ставке базы Чуфут-Кале. Разбитые компьютеры и телефоны, изуродованные столы… И целехонькая бронированная дверь в бункер.

— С ним есть какая-нибудь связь? — спросил Ширяев у безымянного штабного подполковника.

— По вот этому селектору.

Ширяев ткнул пальцем в кнопку, склонился над микрофоном.

— Господин полковник! Ваше благородие! С вами говорит майор Ширяев, командир батальона спецназа КГБ… Сдайтесь, пожалуйста. Вам ничего не будет. Если сдадитесь по-хорошему. Это же глупо — закупориться в бункере и сидеть там. Ничего вы там не высидите. Кроме своих яиц.

— Господин майор, — донеслось из репродуктора. — Ценю ваше чувство юмора, но сдаться не могу. Объект, доверенный мне, я могу сдать только по приказу моего командования. Либо генерала Павловича, либо полковника Чернока. Чернок убит, до Павловича я не могу дозвониться. Телефон в Главштабе не отвечает. Еще мне может отдать такой приказ наш премьер, господин Кублицкий-Пиоттух. Его кабинет тоже молчит. Как только я получу соответствующие распоряжения, я открою бункер. Вы, как человек военный, должны меня понять.

— Ваше благородие, они все уже сдались.

— Прекрасно! Пусть они мне сами об этом скажут.

— Упорный, как подшипник, — с уважением сказал майор. — Что делать будем? Товарищ генерал, может, звякнуть в штаб и попросить его начальство отдать ему приказ?

— Да что это такое, в конце концов! — Драчев бахнул по столу кулаком. — Мы что, уговаривать его должны? Майор, вы солдат или кто?

— Ну, тогда саперов сюда! Сколько там с ним народу, вы не знаете?

— Человек двадцать.

Ширяев поморщился и было отчего: штурмовать хорошо защищенный подземный бункер даже силами батальона — это не шутка. В подземельях численное преимущество не имеет никакого значения: один человек с автоматом из-за баррикады может уложить хоть роту.

— Может обратиться к нижним чинам? — предложил штабной подполковник. — Разагитировать их, что ли…

— Валяйте, — великодушно уступил Ширяев. — Я не спец.

— Таких спецов, как вы, как раз в Афгане нехватка, — злорадно сказал Драчев.

— Если этот полковник чего-нибудь учудит, вместе туда отправимся, — спокойно заметил Ширяев. — Ведь так, товарищ генерал? Ну, так вызывайте сюда саперов.

***

Казачий городок Кымыл-Мурун стоит на берегу моря и каждому, кто проезжает или проплывает мимо, хочется там остаться, пустить корни, дожить до глубокой старости, умереть и быть похороненным на мысу, обнимающем бухту Узкую, где шепчет сухая пахучая трава и грустит на утесе аккуратненькая белая церковка.

Того же захотелось и старшему лейтенанту Афанасьеву, когда он с офицерами своей роты вошел в городок после принятия под охрану расположения казачьего разведбата (который служащие там казаки упорно именовали полком).

Они гуляли по просторным одноэтажным улочкам и отмечали полезные моменты, которые неплохо было бы ввести и в Союзе. Вот, например, велосипедисты не путаются под колесами водителей, а едут по тротуару, по специальной дорожке — круто! Или, скажем, полиэтиленовые кульки, которыми застелены урны — тоже круто! Или, к примеру, светофор срабатывает не по часам, а когда пешеход кнопку нажмет…

Но вот стоило ему задержаться, чтобы немного подкрепиться после сделанной работы (а принять батальон, чтобы все в порядке было — это та еще работа!), как городок окатил его ледяным презрением.

Офицеры разведроты и десантной роты Афанасьева зашли в небольшое придорожное кафе «Марусяʼз драйв» и встретили там весьма сдержанный прием.

— Что надо? — спросила тощая бабешка лет сорока. Ее интонации весьма живо напоминали ненавязчивый советский сервис.

— А что есть? — спросил Афанасьев.

Баба ткнула пальцем в панель наверху, где было изображено нехитрое меню «Маруси»: пирожки с творогом, пирожки с яйцами и пирожки с капустой, гамбургер, супергамбургер, гамбургер с сыром, жареная картошка и три вида напитков.

— Спиртного не держим, — процедила баба.

— Спасибо, нам не надо, — вежливо откликнулся лейтенант Пуртов, командир разведчиков.

Заказы тетка оформила споро, про деньги даже не заикнулась, но все посетители «Маруси» смотрели на советских офицеров так, что кусок им в горло не шел, поэтому они поспешили убраться из «Маруси» и съесть обед на улице, сидя на броне БМД.

Афанасьев жевал мягкую булку, переложенную сочной котлетой, пил «Кока-колу» и отмечал изменения, которые произошли в городке с момента их появления. Еще десять минут назад было людно, а сейчас все попрятались. Казачки в джинсах и ковбойских рубашках загнали детей по домам. Афанасьеву стало обидно: не фашисты же в город пришли, в конце концов!

Он не знал, что весь Кымыл-Мурун видел по ТВ сцену гибели командного «Дрозда» с Черноком. Он не знал, что Чернок в казачьей среде — один из наиболее уважаемых армейских командиров. Он ничего этого не знал и потому ощутил легкое раздражение. Ладно, почему есаул при сдаче волком глядел — понятно, но мирные-то граждане почему паникуют?

Афанасьев решил наладить с местным населением контакты. Причем начать с есаула.

***

Есаул Денисов разругался со всеми своими товарищами и подчиненными. Они были за Общую Судьбу, а он — против. Как можно соединяться со страной, где, считай, еще вчера ломали церкви и вешали священников, где крестьян морили голодом, где с казаками расправились так, что только кости хрустнули? Всего два поколения назад шла непримиримая, насмерть, война, в которой брат шел на брата, а сын — на отца. Младший брат казака Петра Денисова, захватив его, раненного в ногу, выбил ему еще и глаз, зверски избил и (эту подробность Григорий узнал, когда вырос) изнасиловал его жену, бабку Григория. Ночью на станицу налетели врангелевцы, перебили красных казаков, а тех, кого захватили в плен (в том числе Денисова-младшего), связали попарно и побросали в Дон. Ожидавшего смерти Петра освободили. Жена вместе с детьми пристала к обозу, где везли раненого мужа, и таким манером их семейство оказалось в Крыму.

Татарский поселок Кымыл-Мурун, где отыскавшие друг друга казаки поселились вместе, уже на памяти Гришиного отца стал славным городком, живущим главным образом за счет добычи и обработки даров моря. И всю эту благодать, всю эту размеренную прибрежную жизнь, за которую деды платили своей кровью, всю эту свободу отдать обратно красным? Они говорят, это теперь другая страна! Какая там, на хрен, другая? Люди, которые истребили девять миллионов своих земляков, еще живы, находятся на свободе, получают пенсию и воспитывают внучат. Я себе представляю, как они их воспитывают!

Случай с Черноком серьезно поколебал позиции сторонников ИОСа, но что-либо делать было уже поздно. Советские десантники хозяйничали на территории батальона, причем в отсутствие офицеров распоясались совершенно. Подчиненные, запертые вместе с есаулом в подвале, признали его правоту, но это его теперь не радовало.

Поэтому, когда ближе к вечеру его привели под конвоем в его собственный кабинет к командиру роты, есаул был готов плюнуть советскому лейтенанту в лицо и сказать все, что о нем думает.

А лейтенант настроился на душевную беседу, и даже выставил бутылку «Столичной», поддержав ее с флангов нарезанной колбасой «Салями» и банкой соленых корнишонов.

«Он думает, что я с ним водку пить буду!» — возмутился про себя Денисов. Но вслух ничего не сказал. Он ждал, что изволит ему сообщить «голубой берет».

— Садитесь, товарищ есаул, — вежливо сказал ему Афанасьев.

— Я вам не товарищ, — сказал казак. Но, тем не менее, сел.

— Да ладно вам обижаться! — Старший лейтенант разлил водку по рюмкам («МОИМ рюмкам!» — продолжал стервенеть Денисов). — Как будто мы с вами нехорошо обошлись…

— А вы считаете — хорошо? — Денисов кивнул через плечо на конвоиров. Десантник жестом приказал рядовым убраться.

— Это все временно, — убежденно сказал старший лейтенант. — А будем дружить — я и вовсе освобожу всех из-под стражи, под честное слово. Казаки слово держат?

— Держат, — подтвердил есаул.

— Ну, и добро. Выпьем за мир и дружбу между народами?

Григорий Денисов покачал головой и к рюмке не притронулся.

— Ну что, ссориться будем? — обиженно сказал старший лейтенант. — Чего вы все здесь как каменные? Что мы плохого вам сделали? Вы человек военный, я человек военный. Вам приказали сдаться, мне приказали вас взять под стражу. Судьба наша такая.

— Ага, — согласился Денисов. — Общая. Только вы по эту сторону колючки, а мы — по ту, господин старший лейтенант.

— Я вам не господин, — отбил Афанасьев, — Значит, водочкой нашей брезгуете?

— По запаху слышу — дрянь, — подтвердил Григорий.

«Вот падла!» — разозлился в свою очередь старлей.

— Так вам «Смирновской» принести?

— Может, вы меня еще и моими штанами со своего плеча порадуете? — Разгоревшийся есаул не обратил внимания на очевидный речевой ляп. Как, впрочем, и уязвленный старлей.

— Слушайте, вы! — с угрозой сказал он, забыв, что собирался наладить с есаулом мирные контакты. — Сами нас пригласили, а теперь…

— А я вас никуда не приглашал! — Казак тоже взял повышенный тон. — А захотите отвалить — плакать не буду.

— Ах ты, казачья морда! — Афанасьев перегнулся через стол. — Когда Советская Армия приходит, она уже никогда не уходит, понял?

— Ну, так мы тебя за шкирку отсюда выкинем, щенок! — взбеленился есаул. — Сид-дит тут, понимаешь, за моим столом, хлещет из моей рюмки сивуху свою поганую, жрет колбасу из моего холодильника, и меня же, понимаешь, оскорбляет! Выставил, понимаешь, свою глупую ряху… Да мать твою я имел прогребучим прогребом в душу, бога, трех святителей и двенадцать апостолов!

Лучше бы Денисов не произносил слов «глупая ряха». Потому что вытянутое лицо Афанасьева действительно выглядело глуповатым. И констатация этого факта приводила советского офицера в бешенство. Перегнувшись через стол, Афанасьев ударил с левой, поскольку был левшой, но казак легко сблокировал удар, перехватил кулак десантника и рванул его на себя. Старший лейтенант, опрокидывая водку, корнишоны и колбасу, перелетел через стол.

Дальше драка шла с переменным успехом секунд десять. Потом набежали десантники и произошло то, что всегда происходит, когда пятеро наваливаются на одного (если, конечно, это не китайский боевик): Григория смяли, повалили на пол и стали бить ногами.

На счастье есаула, Афанасьев отходил так же легко, как и заводился. Он остановил битье лежачего и приказал оттащить его обратно в подвал, отметив явный провал своих дипломатических усилий.

Есаул пострадал не так сильно, как можно было подумать, глядя на его разбитое лицо. И причиной тому, что он пролежал, отвернувшись к стене, не шевелясь и не говоря ни слова, целый час, были страдания не физические, но душевные. Есаул чувствовал себя униженным. А будучи человеком гордым, он не мог избыть душевную муку стоном или громким ругательством. Гнев его не находил себе выхода.

Поэтому казачьи офицеры, согнанные в подвал, были уверены, что их командир избит до полусмерти.

— Ни хрена себе, с батькой разобрались, — сказал молодой хорунжий Петров.

— Выбирай выражения, Стас, — одернул его подъесаул Голованов. — Никто с ним не разбирался. Его избили. В кровь, в лежку. Позвали, вроде бы для приватной беседы, и наломали.

— Такая у них, оказывается, манера беседовать, — вставил сотник Башенков.

— Делать что будем?

— В смысле — что делать?

— В смысле, едрить его, что делать, если сейчас еще кого-то из нас поволокут?

***

…Гости нагрянули меньше, чем через полчаса. Группа спецназа ГРУ на советских армейских джипах.

— Сэр? — раздался в «уоки-токи» голос Шамиля.

— Нет. — Верещагин, не отрываясь от мониторов, снял с предохранителя «беретту». — Еще рано.

— А когда будет не рано? — спросил Берлиани.

— Когда из машин выйдут все.

— Один стрелок останется.

Верещагин поднялся из кресла, сунул «беретту» в карман, бросив Кашуку:

— Заприте за мной дверь.

ОСВАГовец без единого слова выполнил приказание.

Капитан вышел из здания, где располагались технические службы, навстречу командиру спецназовцев — высокому старшему лейтенанту.

Ирония судьбы заключалась в том, господа, что на Верещагине тоже была форма спецназовца и погоны старшего лейтенанта.

Новоприбывший слегка удивился тому, что на телевышке уже кто-то есть.

— А где все? — спросил он.

— Кто «все»?

— Местные.

— Внизу.

— Чего-то я не понял, братишка. Вы должны были держать их здесь!

— На хрена они мне здесь нужны? Сдал их десантуре, и все дела.

— Ты вообще кто? — приподнял бровь старший лейтенант.

— Старший лейтенант Верещагин.

— Не знаю такого.

— Девятая бригада.

— Какая, на хрен, девятая? Вышку должны были мы занимать! Восьмая! У меня приказ!

— А у меня что, сонет Шекспира? У меня тоже приказ.

— Совсем охренел ваш Горобец.

— Гравец, — поправил Верещагин.

Прибывший старлей немного успокоился.

— Ладно, Верещагин, где там твоя машина? Пошли, свяжемся с твоим начальством. Обсудим ситуацию.

— Машина улетела.

— Так вас сюда еще и по воздуху забрасывали?

— Чего только штабы не придумают, лишь бы друг другу свечку вставить.

— Так как же вы…

— Из аппаратной. Пошли.

Старлей сделал знак рукой, и двое из команды отправились за ним.

— Что у тебя за рация, Верещагин?

— У местной охраны взял. — Верещагин снял с пояса «уоки-токи» и нажал на кнопку: — Хороша штучка?

Они подошли к двери аппаратной. Верещагин поднес «уоки» к губам:

— Кашук, открой.

В замковом механизме что-то щелкнуло. Лжеспецназовец взялся за громоздкую ручку, повернул ее вверх и потянул дверь на себя.

Одновременно он сделал шаг влево, оказавшись между открывшейся дверью и стеной. Правая рука скользнула в кобуру и появилась оттуда с довеском.

«А где твой черный пистолет? А вот он, мой черный пистолет…»

«Стечкин», славный силой и точностью боя.

Было слишком поздно хвататься за оружие. Доли секунды хватило Кашуку и Хиксу, чтобы нажать на триггеры укороченных «калашей». Что бы Томилин ни говорил об «АК-74У», но свою задачу они выполнили. Двое спецназовцев повалились на пол, срезанные пулями.

Верещагин выстрелил еще раньше. Старший лейтенант не успел даже понять, что же случилось.

Пауза. Стоп-кадр.

Полсекунды Арт потратил на то, чтобы посмотреть в лицо убитого им человека.

Крупный план, Володя. Удивление и обида, угасающие в еще влажных серых глазах. Вопрос.

«…Почему я?»

Верещагину уже приходилось сталкиваться с этим вопросом. Внезапная лавина, отек легких, вылетевший крюк.

«…Почему я?»

Отлично, Володя. Просто замечательно. Переснимать не будем.

Все запомнили смерть полковника Чернока. Смерть страшную, публичную и нелепую, но во многом — случайную.

Очень немногие узнали о смерти старшего лейтенанта спецназа ГРУ Виктора Чернышева.

И тем не менее, именно с этой смерти нужно начинать отсчет дней войны. Именно старшего лейтенанта и двоих его солдат убили преднамеренно, беспощадно и быстро.

Именно с этой минуты ничего изменить было нельзя.

Поняли, мистер Гангут? Внесите это в сценарий, пожалуйста.

Глава 5

Айкидо

Трудное в борьбе на войне — это превратить путь обходный в прямой, превратить бедствие в выгоду… Кто заранее знает тактику прямого и обходного пути, тот побеждает. Это и есть закон борьбы на войне.

Сунь-Цзы.

Трактат о военном искусстве

Востокова арестовали около полудня в его собственном рабочем кабинете.

После расставания с «одноклассниками» и полковником Сергеевым он некоторое время колесил по городу, внимательно рассматривая происходящее. Раннее майское солнце устроило ослепительные игры на зеркальных стеклах небоскребов делового центра, на поверхностях луж, оставленных ночным поливальщиком улиц и на отражателях солнечных батарей. Во всем этом зеркальном великолепии отражались тысячи белых парашютных куполов. Небеса выглядели так, словно там кто-то дунул в гигантский одуванчик.

Поездив по Симфи и увидев, что народу на улицах прибавляется, он понял, что пора возвращаться, пока поток автомобилей не начал образовывать знаменитые симферопольские пробки… Которые сегодня наверняка превзойдут сами себя, поскольку в Симфи будут вводить танки.

Он подкатил к Главному управлению ОСВАГ (ГЛУПОСВАГ в аббревиации остряков), оставил машину в служебном гараже, поднялся в свой кабинет, достал из мини-бара, замаскированного под папку-скоросшиватель, бутылку мартини россо и пузатенькую рюмашку, плеснул и сел, вытянув ноги на стол, полистывая вчерашний (последний, с горькой усмешкой констатировал он) номер «Курьера».

Арестовали его через полтора часа.

— Плохо работаете, — бросил он ребятам в форме спецназа КГБ.

***

Этот подвальчик открыл сам майор Лебедь. Открытие не осталось в тайне, и вскоре в охраняемый двумя лбами из третьего взвода подвал стянулся весь офицерский состав роты.

Чем же таким привлекло господ советских офицеров скромное заведение господина Янаки, составившего успешную конкуренцию и супермаркету «Ялта-Грейтест-Маркет», и бардаку под названием «Лилит», и винному магазину «Пьяная лавочка», и прочим многочисленным питейно-едально-шмоточно-развлекательным заведениям курортного мегаполиса?

Господин Янаки был владельцем оружейного магазина.

Майор, которого физическая потребность привела в подвальчик под невразумительной вывеской «Дюрандаль», попал в офицерский рай.

Кинжалы, стилеты, кортики, тесаки, ножи всех форм и размеров хищно сверкали вдоль стен. Отдельный уголок был отведен рапирам, шпагам и эспадронам. Сомкнутым строем, в ряд стояли спортивные, охотничьи и боевые ружья и винтовки. На ложе из велюра цвета бордо располагались пистолеты и револьверы…

В соседнем помещении был оборудован тир для желающих опробовать покупку прямо на месте. Хозяин магазина, Лука Янаки, признался майору, что и сам не ложится спать, не положив в «яблочко» семь пуль из десяти.

— А если меньше, господин майор, верите — не могу уснуть! Ворочаюсь с боку на бок, мучаюсь, вздыхаю… Бывает, плюну на все, спущусь сюда, повешу свежую мишень и…

О, майор понимал господина Янаки!

Они провели в этом подвальчике сорок пять минут, пролетевших как одна. Майор упоенно рвал мишень на куски из «кольта-45». Господин Янаки высказал желание посмотреть на оружие Лебедя, и тот, вспомнив о боевых качествах своего «Макарова», внезапно ощутил себя Золушкой, не успевшей смыться с бала до полуночи. Поползновения господина Янаки он решительно пресек. Более того, объявил содержимое подвальчика конфискованным согласно советским законам. Господин Янаки отнесся с пониманием, на секунду куда-то исчез, а потом снова возник с толстой папкой в руке. Как понял майор, в папке была опись всего имущества лавки «Дюрандаль». Господин Янаки потребовал от майора расписки в том, что все описанное было принято Лебедем под свою ответственность в целости и сохранности.

Лебедь пожал плечами и дал расписку.

Увидев, что майор не собирается пересчитывать описанное имущество, господин Янаки пришел в восторг от честности и благородства советского офицера. Подумать только, в таком важном деле ему поверили на слово! Не то что наши городовые, которые только и ждут от него нарушений правил продажи оружия…

Польщенный майор ощутил острый укол стыда и тут очень кстати вспомнил, зачем, собственно, спустился в подвал.

— А у вас тут есть… — поинтересовался он.

— Следующая дверь после склада, — любезно сообщил Янаки, пропуская майора в подсобное помещение.

Покинув гостеприимное помещение, отделанное розовым кафелем и благоухающее лавандой, Лебедь наказал господину Янаки уходить поскорее и, кстати, передать ему код от складского замка.

После ухода хозяина, майор быстро запер лавочку и отправился на улицу — отловить более или менее трезвый взвод и оставить его на часах, собрав тем временем всех офицеров батальона.

Майор мыслил практически. Сокровища «Дюрандаля» не должны пропасть в хищных лапах армейских прапорщиков. Но позволить дуракам из других батальонов разграбить эту пещеру Али-Бабы он не мог. Майор был большим патриотом родного подразделения.

Когда в подвальчик спустился Глеб, пир офицерского духа был горой, а пороховой дым стоял коромыслом.

— «Макар» — говно, — излагал старлей Говоров. — Из «макара» с пятидесяти даже сигаретную пачку не пробить.

— Херню порешь, — возразил Деев. — Плохому танцору яйца мешают. Я из «макара» во что угодно попаду, во что ты из самой лучшей здешней пушки промажешь.

— А спорим?

— А спорим! На что?

— На ящик водки!

— Разбивайте, товарищ майор!

— Подождите, товарищ майор! — сказал Деев. — Я спорю, что не только Говоров, а вообще никто здесь, кроме вас, во что я скажу, не попадет.

— А ты попадешь?

— А я попаду!

— Со скольких попыток?

— А хоть обойму пусть расстреляют!

— Разбиваю, — сказал Лебедь. — Говоров, ты наплыл.

— Посмотрим, — нахохлился старлей. — Посмотрим.

— Товарищ майор, а какая пушка самая лучшая?

— Из здешних? Или вообще? — уточнил майор.

— Ну, хотя бы из здешних.

— По мне — «кольт»-сорокопятка. Бьет… — майор не нашел слов для высказывания своих чувств.

— На слонов собираетесь охотиться, товарищ майор? — Глеб оценил обстановку. Небольшой тир с обитыми пробкой стенами был занят четырьмя новоиспеченными ковбоями, поэтому остальные теснились в коридоре «подсобки», используя в качестве мишени связку сплющенных коробок из-под патронов, приготовленных бережливым хозяином для отправки в утиль.

— А ну как срикошетит… — предположил Глеб, оглядывая оштукатуренные стены подсобки.

— Да ну, Глеб… — Майор в который раз щелкнул чем-то в своем «слонобое». — Ты за кого держишь своих боевых товарищей? За вахлаков, которые в ящик попасть не могут?

Глеб уже совсем собрался ответить, но тут после очередной серии выстрелов раздалось отчаянное «Твою мать!», и в торговый зал из коридора ввалился белый, как горячка, лейтенант Васюк. Рука его разжалась, пистолет выпал.

Все, кто находился в зале, тут же почти вынесли его обратно в коридор — так им хотелось посмотреть, что же случилось…

Трое бледных офицеров прижимались к стене. У одного была подозрительно темна штанина.

Инцидент исчерпывался следующим: лейтенант не подрассчитал, что в обойме «беретты» девять патронов, а не семь. После того как семь выстрелов были сделаны, он хохмы ради еще раз нажал на спуск, направив ствол в сторону друзей…

— Везучий ты, Васюк, — прокомментировал майор. — И ты, Слесаренко, тоже везучий.

Деев глухо зарычал и, сграбастав Васюка за грудки, двинул им об стену.

— Десантура, ешкин хвост, — продолжал майор. — Элитные, едрень, войска! Меня одно интересует, Васюк: ты что, не знал, сколько в «беретте» патронов?

— Забыл, — прохрипел Васюк.

— Отпусти его, Дей, — посоветовал Лебедь. — Пусть живет.

— Убью, гад! — просипел Деев.

— Зачем убивать? Мы ему наказание получше придумаем. — Майор улыбнулся, сигарета в углу его рта приподнялась градусов на сорок. — Приказом по батальону лейтенант Васюк лишается права выбирать себе личное оружие. Пусть ходит с табельным.

Соломонов суд майора встретил всеобщее одобрение.

— Советское оружие — самое лучшее оружие в мире! Не дрейфь, Васюк! Советское — значит отличное! Пятилетке качества — рабочую гарантию…

Глеб осмотрел витрины. Конечно, это все отдавало мародерством, но с другой стороны, майор был прав — все равно все разворуют прапорщики из снабжения. Поискав на витринах, он нашел «смит-вессон». Оружие, с детства знакомое по книжкам, выглядело впечатляюще, словно специально для него, Глеба, здесь было положено. Видимо, какой-то подарочный вариант — с хорошо отполированной рукоятью из сандалового дерева, с серебряной инкрустацией. Асмоловский понял, что не расстанется с этим револьвером ни за что. Пошарив на другой полке, нашел коробку соответствующих патронов, забил семь их в барабан и направился в тир. Двумя выстрелами он попал в «молочко», третий, уже пристрелявшись, уложил в «восьмерку» и намеревался четвертую пулю послать в «яблочко», когда кто-то похлопал его по плечу.

— Ну что, товарищ ковбой? — справа от него скалился капитан Деев. — Выбрал себе игрушечку? В тире по мишеням сажать всякий может. Пошли на улицу, постреляем хотя бы с пятидесяти метров.

— Ты спятил? — спросил Глеб. — На улице стрелять?

— Да тут, на заднем дворе, и нет никого… Все наши пошли. Ты что, здесь будешь торчать?

— Буду. Не говори мне под руку.

— Ну и хрен с тобой. Сиди тут, рак-отшельник.

Глеб сделал еще один выстрел и опять попал в «молочко».

Капитана Деева он не любил. Он вообще мало к кому из сослуживцев испытывал приязнь — на интеллигента, погруженного в армейскую среду, действует выталкивающая сила, какая и не снилась Архимеду. Виталий Деев был воплощением этой армейской среды. Есть такая работа — Родину защищать.

Асмоловский разозлился и положил все оставшиеся пули в пределах восьмерки.

На душе было все так же мутновато. Глеб сорвал с себя наушники и вышел в разгромленный торговый зал. Суки, грабите — грабьте, так не бейте же стекла!

С внутреннего двора доносились хлопки выстрелов, и он все-таки пошел туда.

Товарищи офицеры стреляли по голубю, чистившему перышки на верхушке трубы, торчавшей с соседнего двора. Спокойствие голубя, не соотносившего странные хлопки со своей персоной, говорило о качестве стрельбы лучше всяких слов. Когда все, кто был во дворе, расстреляли патроны, Деев обернулся к майору.

— Ну что, Сан Иваныч? Моя взяла?

— Подожди, — сказал майор. — Мы как спорили? Что все не попадут, а ты попадешь. Давай, выполняй. Не сможешь — боевая ничья.

— Я не смогу? — усмехнулся Деев. — Я из «макара» эту пташку завалю, как обещал!

Он поднял пистолет, прицелился.

Глеб посмотрел на обреченную глупую птицу, на охотничий прищур Виталия и ощутил почти непреодолимое искушение что есть силы врезать по этому прищуру. И непреодолимое отвращение к себе — знал, что не врежет.

Бичом ударил выстрел. Голубь вскинулся, завалился на спину и, планируя, как кленовое семечко, медленно упал в соседний двор.

— Класс! — выдохнул кто-то.

Благоговейная тишина не была больше нарушена ничем. Деев, самодовольно улыбаясь, отсалютовал Говорову пистолетом.

— Ты промазал, — внезапно сказал Глеб.

— Что? — не понял Деев.

— Ты промазал.

— А чего голубь свалился? — удивился наивный Васюк.

— У него шок.

Смех, который рассыпался вслед его словам, обескураженная физия Деева — все это немного его утешило.

Немного.

***

— Мы не можем брать пленных, Гия…

— О, черт! — простонал сквозь зубы Козырев… — Ой, да что ж ты делаешь!

Хикс делал то, что был должен делать: срезал с него брюки, чтобы как следует наложить повязку на рану, которую Верещагин по причине спешки просто прижал перевязочным пакетом. Голая спина штабс-капитана блестела от пота, как и побелевший лоб Володьки. Анальгетик, видимо, еще не подействовал, ничего не попишешь — кровь нужно остановить, каких бы мучений это Володьке ни стоило. А кровь течет, как будто губку выжимают, и перевязочный пакет уже пропитался насквозь, и руки Хикса в ней по самые запястья…

Здесь все делали то, что и должны были делать. Один Георгий не знал, куда девать взятого в плен спецназовца.

Вслед за Артемом он вошел в здание административного корпуса.

— Помоги мне притащить это кресло в генераторную, — сказал ему Верещагин.

— Ты что… — не понял Георгий, — Ты собираешься положить Володьку ТАМ?

— Есть другие предложения?

— Здесь! В комнате отдыха! В любом из кабинетов!

— И как ты объяснишь советским, почему он ранен? С кем, по-твоему, мы перестреливались?

— Ты что, хочешь сказать, здесь еще кто-то будет?

— Может быть, и нет. А может быть, да.

— Из-за твоего «может быть» Козырев должен провести оставшийся день в одной каморке с трупами?

— Гия, мне это решение нравится не больше, чем тебе. Но другого выхода у нас нет.

— Спрячь его в аппаратной, если тебе так хочется его спрятать.

— Тратим время. — Верещагин снял с кресла матрас, оставив голый никелированный каркас.

— Почему? — крикнул Георгий. — Чтобы не нервировать твоего осваговца?

— Нет. — Верещагин обернулся. — Но если советские здесь появятся, офицеры захотят получить доступ в аппаратную. И я дам этот доступ. И хватит трепаться, в конце концов!

Берлиани грязно выругался по-грузински и подхватил мебельный скелет. В коридоре он встретил Сидорука, разматывающего пожарную кишку. Нужно отовсюду смыть следы крови. Чтобы никто не узнал про маленькую комнатку в замке Синей Бороды. Девять трупов, один пленный и один раненый.

Пригнувшись, он вошел в дверь генераторной, бухнул железку в угол. Рядом Артем разложил матрас. Удобное ложе для Володьки. На мертвецов, в конце концов, можно не обращать внимания. Володьке, прямо скажем, будет не до них…

Он уже не стонал, притих. То ли вошел в ступор от боли, то ли подействовал морфин, который вколол Верещагин.

Вколол не раньше, чем разделся. Правда, разделся он довольно быстро. Не запачкать одежду кровью чертовски важно, потому что в ближайшее время действительно Бог знает, кто на них может свалиться, и все следы нужно как можно быстрее уничтожить.

О нет, он очень умело ввел морфин, у него была легкая рука, и в его глазах темнела отраженная боль, но Георгий знал: кто бы из них ни упал раненый, Арт действовал бы точно так же: он все равно сначала вспомнил бы о том, что следы необходимо уничтожить, а концы — спрятать в воду…

— Нести его? — спросил Хикс. Томилин стоял на подхвате…

— Погодите, — сказал Верещагин. — Мы ничего не забыли?

«Забыли — подумал Георгий. — Ничего, сейчас он вспомнит…»

— Твой пленный, Гия. Где он?

— Здесь. — Князь кивнул на дверь в генераторную.

Спецназовец был связан и еще не пришел в себя — Берлиани очень крепко саданул его по голове…

— Это хорошо, — сказал Арт. — Хорошо, что он здесь…

— Ты что… — Берлиани сглотнул. — И впрямь собираешься…

— Мы не можем брать пленных, Князь.

«Лучше бы я его убил, — подумал Берлиани. — Лучше я сам, в бою, чем Арт — вот так, сейчас, полуобморочного, как барана…»

— Ты не можешь так поступить, — прошептал Георгий.

Артем снял свой «стечкин» с предохранителя. Поднял голову, посмотрел на Берлиани. Показал на распростертое у стены тело Даничева.

— Могу.

— Это подло.

— Сейчас идет подлая игра. И я буду самым подлым человеком на свете, если это поможет мне выиграть.

«А все-таки ты болтаешь. Тянешь время».

— Ты не должен этого делать! Мы солдаты, шэни дэда, а не шкуродеры! Есть Конвенция, и мы должны ее соблюдать!

Верещагин наклонился к сброшенной одежде, вытащил из кармана своих брюк «беретту» и протянул ее Георгию рукоятью вперед.

— Останови меня.

Не оглядываясь, он вернулся к пленному, связанному по рукам и ногам, приходящему в себя и пытающемуся поднять разбитую голову.

Пленный был, наверное, их ровесником, рыжим парнем с вытянутым крестьянским лицом, на высоком лбу выписан наследственный авитаминоз…

…Осторожно, даже как-то нежно Арт прижал его голову к полу, к каменной плитке, приставил дуло «стечкина» к затылочной впадине, задрал куртку спецназовца, накрывая его голову и свою руку, и плавно, как учили на занятиях по стрельбе, нажал на спуск…

Тело дернулось один раз. Арт поднялся, на куртке спецназовца начало быстро проступать темно-красное пятно.

Берлиани как стоял, уронив руку с пистолетом, так и продолжал стоять.

Артем прошел мимо него.

— Несите Володю, ребята. У нас все готово.

— Погоди… — Георгий сглотнул. — Нужно их чем-нибудь закрыть.

— Верно. Ту ковровую дорожку, что мы убрали из коридора… давай развернем ее…

***

По долгу службы Востокову приходилось бывать и в камерах смертников. Та, в которой его поместили сейчас, была самой комфортабельной из всех виденных и известных понаслышке — с приличным туалетом, душевой кабинкой, удобной откидной койкой, журнальным столиком, креслом и телевизором. Окон не было — камера находилась в подвале, на одном из скольких-то подземных этажей этой таинственной дачи, — но на недостаток свежего воздуха и света жаловаться не приходилось: прогулки ему разрешали. Небольшой дворик, обнесенный трехметровой стеной, бассейн, шезлонги… В Москве еще стоял холод, загорать не получалось, но вода в бассейне была соленой и подогретой. Настоящая морская вода.

Неподалеку от бассейна по просьбе Востокова и его персонального охранника майора Ковалева расстелили широкий спортивный мат. Об этот мат майор уже успел удариться четыре раза, пытаясь запомнить прием, демонстрируемый Востоковым.

— Теперь моя очередь, ваше благородие, — сказал Ковалев, поднимаясь.

— Ваше высокоблагородие, — поправил Востоков, становясь в стойку.

— Извините, если что не так… — благодушно улыбнулся Ковалев. — Ну, давайте!

Востоков кинулся — вихрь крепких и быстрых кулаков. Ковалев ловко парировал удар ногой, поднырнул, перехватил кулак и бросил Востокова, как только что Востоков бросал его. Но Востоков на вершок отклонился, и энергия его ударов, помноженная на энергию ковалевского броска, пошла по другой траектории. Майор оказался вовлечен в орбиту собственного захвата и вновь припечатался спиной к мату. Востоков довел прием до конца, вывернув ему руку и зафиксировав ее в том положении, в котором хотя бы один дополнительный ньютон, приложенный в точке фиксации, приведет к вывиху предплечья из локтя.

— Так нечестно, вашсокобродь! — прохрипел Ковалев. — Этот контрприем вы мне еще не показывали!

— Суть айкидо… — Востоков отпустил майора, и часовой на стене облегченно вздохнул, опуская автомат, — суть этого единоборства, Эдик, в том, что не бывает в нем раз и навсегда застывших комбинаций приемов и контрприемов.

— Кувыркаться ему надоело, и он сел, не прекращая наставительной речи. Майор Ковалев устроился напротив, только набросил на голые плечи камуфляжную куртку.

— Вы очень хорошо освоили каратэ, вернее, его местную модификацию, и вашу борьбу под названием «самбо». Но айкидо — это шаг вперед. Когда нет возможности на силу ответить силой, следует пользоваться слабостью — этот принцип дзюдо был взят Уэсибой с самого начала. На протяжении боя айкидока не думает о том, какой прием провел противник и каким контрприемом надо отвечать. Он думает, куда противник приложил силу и как этой силой воспользоваться. Заметив, что я прикладываю силу, вы применили захват, который успели запомнить. И все свое внимание сосредоточили на том, чтоб провести этот прием правильно. А нужно было только почувствовать, КАК я бью и пропустить мимо себя мои удары. Если бы тот, первый «маваши» вы не парировали, а пропустили над собой, добавив чуть-чуть собственной силы — вы бы швырнули меня, как тюк…

— Попробуем еще раз? — азартно подался вперед Ковалев.

— Пожалуйста, — пожал плечами Востоков. Они стали друг напротив друга: Ковалев — в спецназовскую стойку, Востоков — просто так, слегка ссутулившись, как плохой ученик у школьной доски.

Ковалев, слегка подрагивая бицепсами, ждал удара. И Востоков ударил. Майор угрем скользнул в сторону (говорят, в средневековой Японии ученики фехтовальщиков должны были руками ловить угрей, стоя в горном потоке), перехватил востоковское запястье… Слишком сильно подавшись при этом вперед. Мгновенная подсечка — и майор вылетел с мата.

— Ядит-твою силу! — с трудом удержав равновесие на краю бассейна, Ковалев повернулся. — Ну, а теперь-то вы меня на чем поймали, Вадим Васильевич? Что я не так сделал?

— Поспешили перейти от обороны к агрессии, — улыбнулся Востоков. — Если бы вы ограничились тем, что ушли из-под удара…

— Вы бы добили меня вторым… Или третьим… Вашу мать, по этой борьбе тот, кто нападает, тот и проигрывает!

— Именно так, Эдик! Именно так!

— Так что же делать?

— Не нападать.

— Тьфу ты, зараза… Выходит, для, скажем, спецназа или десантуры эта борьба ни к чему?

— Отчего же… У нас ее изучают. И спецназ, и десантники, и морпехи, и просто пехотинцы… Рукопашным боем у нас овладевают во всех родах войск.

— Но ведь нападать-то нельзя…

— Да. Поэтому кроме айкидо изучаются и каратэ, и самбо. — Востоков надел свитер и расслабленно опустился в шезлонг. Ковалев не мог успокоиться и мерил шагами дворик.

— Вот так, всех и учите? Во всех родах войск? И танкистов, и летчиков?

— Совершенно верно. У нас маленькая армия, товарищ майор. В сто с лишним раз меньше вашей. Мы не можем позволить своему солдату или офицеру быть просто пехотинцем или просто артиллеристом. Он должен уметь как можно больше.

— Не больно-то это вам помогло. — Ковалев сел в шезлонг напротив, достал из кармана папиросу и зажигалку: — Будете?

— Спасибо, не откажусь. Знаете, я надеюсь, что эти умения все же не пропали даром. Вот вы заинтересовались. Кто-то еще в вашей армии непременно заинтересуется… И не только в армии… Крым многому вас научит. При всем своем желании ваша страна не сможет оставаться той, которой была.

Ковалев посмотрел на него серьезно и сочувственно.

— Вы еще скажите, что присоединение Крыма — это разработанная ОСВАГом военная операция с целью развалить Союз…

Оба посмеялись удачной шутке.

— Знаете, Эдик, что сказал нам Морихэй Уэсиба, когда мы, шестеро крымских стажеров, в первый раз сели в его зале на татами? Запомните, вам это понравится: «Цель айкидо — позволить вашему противнику идти туда, куда он хочет, делать то, что он хочет и упасть там, где он хочет».

— Восток… — Эдик затянулся и откинулся на льняную радугу шезлонга. — Восток — дело тонкое…

***

Не самообладание, а именно спокойствие…

Он не сомневался, что, едва надобность в нем отпадет, Видное Лицо прикажет отправить его в расход, и майор Ковалев, не задумываясь, выстрелит ему в затылок. Да и это, впрочем, неважно. Он знал, на что идет. И зачем. Дурацкий пафос… Удивительно лишь спокойствие, с каким он ведет последние ходы своей партии.

Нет, конечно оставался простой физиологический страх — перед смертью, перед болью… Тело — это всего лишь плоть и кровь, и для него естественно хотеть жить. Подавлять страх такого рода — один из профессиональных навыков. Но вот другой, гораздо сильнее терзавший страх — что все, проделанное в последний год, окончилось ничем, что он не сумел, запорол дело — этот страх ушел, потому что дело фактически было сделано. Начиная с этой минуты, как бы события ни развивались, по какому бы пути ни пошли — они придут к итогу, который спланировал он, Вадим Востоков. Правда, в своем театре одного актера он же — единственный зритель. Что ж, как зритель искушенный, он может оценить игру и искренне поаплодировать: браво, Вадик! Бис!

Нет, на бис он, скорее всего, не выйдет…

Допросов третьей степени с применением наркотиков и пыток он тоже боялся не больше, чем просто физиологически. Редкое для разведчика удовольствие: он наконец-то может говорить правду. Исчерпывающе точная информация все равно никак им не поможет. Наиболее потрясающая ее часть вообще такова, что в нее никто из этих асов шпионажа и контршпионажа не поверит. Будут думать, что он обладает хитрой методикой сокрытия данных, сопротивления наркотикам… Экая чушь…

Аристократ, подумал он, истинный аристократ при прочих равных имеет одно преимущество: ему есть что защищать и тогда, когда пали все бастионы, которые занимает человек: общество, государство, семья, религия… Проще всего было бы назвать это честью, и, как всякое упрощение, это неверно, ну да ладно: пусть уже будет честь. «Жизнь — государю, сердце — даме, честь — никому» — этот девиз Афанасий Востоков получил от самого Петра Великого. Тогда он еще не был дворянином, он был купеческий сын, и наверняка отец его счел, что эти шесть слов — неважнецкая плата за бесценные сведения о землях Дальнего Востока, за истрепанные карты, доставленные в Петербург, за три цинготные зимы, состарившие двадцатишестилетнего Афанасия до срока и сведшие его в гроб на тридцатом году. Сохранился портрет, написанный вскоре после возвращения: дряхлый беззубый старец в мундире поручика. Шесть слов и удар шпагой по плечу от Государя Императора. За одну жизнь — это много или мало?

Афанасий Востоков счел, что достаточно. Удар шпагой был формальностью: отправляясь в этот поход с Берингом, купеческий сын Востоков уже был дворянином. Жизнь — государю, сердце — даме, честь — никому.

В разведке направо и налево приходится торговать своими принципами. Но не честью — хотя это трудно объяснить, многие полагают, что принципы и честь — одно и то же.

Реплика Андрея при их расставании свидетельствовала, что с ролью Востокова в этом деле ему все ясно. Нет, Андрюша, рыцарь Общей Судьбы, ясно тебе далеко не все. Да, Востоков не поморщился, когда его назвали предателем — но единственно потому, что был в двадцать раз большим предателем, чем думали все они, вместе взятые: Андрей, полковник Сергеев, Видное Лицо и иже с ними…

Он вел свою игру, странную шахматную партию, видимой целью которой был проигрыш белых, окончательный и бесповоротный разгром, но при этом игроки, склонившиеся над доской, должны быть уверены, что он ведет свое костяное войско к победе.

Их было четверо, и один из них был уже мертв.

Когда они начали осознавать неизбежность аннексии? Год назад? Два? Три?

Они проигрывали вариант за вариантом, сопоставляли сведения, которые получали по своим каналам — разведчик, военный, промышленник, дипломат — и куда ни кинь, выходил клин. Все варианты были плохи — кроме одного, который был совершенно безумен…

За его осуществление и взялись. И тут же с размаху воткнулись в Лучникова и его Идею. В него нельзя было не воткнуться, как в Севастопольской бухте нельзя не заметить кита, окажись он там. Масштабный человек, оверман. Естественно, в него воткнулись и те, другие, с той стороны.

Идея Андрюшки, рыжего Луча с самого начала казалась именно тем, чем и оказалась впоследствии — чумой на корабле. Кто прозрел сейчас — а кому это с самого начала было ясно. Именно потому, что поначалу ее никто не воспринимал всерьез. Над Гитлером тоже хихикали, и что с этими весельчаками стало? Подтрунивали и над большевиками… И здесь высоколобые эксперты-политологи с умным видом вещали: да, интересная идея, забавный такой вывих карнавального сознания, не более того.

Идиоты! Эта Идея не могла не иметь успеха в Крыму — шестьдесят лет в страхе перед СССР, передышка была отыграна «холодной войной», с юга скалилась Турция — член НАТО, между львом и крокодилом Крым и выживал. Беготня по лезвию бритвы — национальный вид спорта. Шаткое равновесие неопределенности — усталость накопилась в трех поколениях. Как тяжко жить в подвешенном состоянии — знают преступники в бегах и солдаты перед боем.

И в семьдесят третьем дали по зубам крокодилу, да так, что он долго не мог откашляться. Радовались до беспамятства, забыв, что есть еще Север. Уже не тот Север, которого они боялись при Бароне и Лучникове-старшем, тот был молодым, голодным и агрессивным, а этот — разжирел, зажрался и стал туповато-злобен. Но не стоит, ей-право не стоит выплясывать на носу у постаревшего дракона. Ему же достаточно просто щелкнуть пастью…

А дракон приоткрыл один глаз и тихо, молча следил за этими ритуальными плясками, выбирая себе приманку, ибо летать и охотиться ему было лень. А лучшая приманка — рыцарь: он прет на дракона с копьем наперевес, а за ним прет толпа крестьян и горожан: поглазеть на зрелище и активно присутствовать при дележе драконьих сокровищ. Комплексный обед с подогревом.

Дракон выбрал, и на шее Лучникова щелкнул карабин поводка. Поводок был длинным, Луч мог резвиться на нем вволю, не чувствуя натяжения. Обкладывали справа и слева, умело: вот вам «Волчья сотня»… А вот вам женщина Таня… Вот вам две пули в Париже… А вот вам одна — в колеса «жигули-камчатки».

Дальнейшего успеха не предвидел никто, даже Востоков. Оккупация Острова была предрешена — он это знал. Но СОС не планировался как самостоятельная политическая сила, в его победу на выборах не верил даже Союз. И старичок Бакстер, как думали там, гонял свою красавицу «Элис» зря — Остров не был напуган ИОСом, не «поправел» и не дал формального повода для вторжения.

Еще круче: СОС так резко пошел в гору, что с некоторых зрителей слетели шапки. Как вводить войска в страну, которая присоединяется добровольно? Мировая общественность может не так понять. Востоков слегка замандражил: без военного вторжения их план рушился. Но только слегка: чтобы СССР не удержался от любимого аттракциона «танковая атака»? В это верилось с большим трудом.

Но он подстраховался. Осторожно продвигал наиболее экстремистски настроенные элементы советской верхушки и одновременно — подсиживал «партию мирного аншлюса» — и, в частности, Марлена Кузенкова. Смерть Марлена Михайловича была событием печальным, но случилась как нельзя кстати: к нему начали было прислушиваться, а мирное присоединение Крыма перехерило бы все планы.

И вот настало время вводить на шахматное поле новую фигуру: легкую, но подвижную и сильную. «Слона», которым нужно сделать решительный ход. «Слона», которого несведущие в шахматах люди называют «офицером».

…В библиотеке особняка Берлиани было тепло и горел камин, далеко за дверью шумела вечеринка в честь храбрых восходителей, а за окном бесился декабрь 1979 года.

В Уэльсе теплые дожди

По крышам шелестят!

Подруга, ты меня не жди —

Я не вернусь назад!

Стакан зажат в моей руке,

Изломан песней рот:

Мы в придорожном кабачке

Встречаем Новый год!

— …От кого прячемся, господин штабс-капитан?

— Так… От всех понемножку, господин полковник…

Рядом с ним на столике стояла бутылка «Солнечной долины», на коленях лежала книга, которую он заложил пальцем, доставая из столика второй бокал. «Красная ракета над Нанга-Парбат» — прочитал Востоков.

— Я слышал, у вас проблемы. — Полковник сел в соседнее кресло, вытянул ноги. — С финансированием новой экспедиции, — уточнил он, поймав неприязненный взгляд.

— Есть немножко, — Верещагин кивнул.

— Почему? Ведь предыдущие экспедиции были вполне удачными… Или я ошибаюсь?

— Нет, сэр. Вы не ошибаетесь. Но дело в том, что Южная стена Лхоцзе — это маршрут на порядок сложнее всего, что мы делали до сих пор. А Министерство обороны готово дать деньги только под стопроцентную гарантию успеха.

— Вы просили еще деньги под одиночное восхождение на Эверест, — сказал Востоков.

Верещагин смотрел прямо ему в глаза и молчал.

— Вы просили деньги под это восхождение, но вам не дали. Финотделу нужно паблисити. А труп, вмерзший в лед, — очень плохая реклама.

— Да, сэр, — кивнул Верещагин. — С Лхоцзе то же самое.

— Ну, может, мы придумаем что-нибудь. — Востоков пододвинул к себе малахитовую пепельницу, постучал сигарой о ее край.

— Альпинизм всегда интересовал меня как спорт, который требует от человека странного сочетания качеств: оголтелого романтизма и одновременно — почти бухгалтерского прагматизма.

— Нет, господин полковник, здесь нужно совсем другое сочетание качеств: ослиная выносливость и ослиное упрямство. Упрешься — и идешь. А какие качества нужны, чтобы работать одновременно и на ОСВАГ, и на Идею Общей Судьбы? Ведь сдохнете в какой-нибудь секретной каталажке, как партайгеноссе Мюллер…

«Да, — подумал Востоков. — Да, черт возьми!»

— Я не говорил вам, что я из ОСВАГ.

Верещагин на эту реплику только ухмыльнулся.

— А вы не верите, что Советский Союз станет немножко счастливее и свободнее, когда мы к нему присоединимся?

— Помилуйте. Вы же не готовы переспать с трипперной проституткой, чтобы заразить ее своим здоровьем…

— Хм! Очень образно и очень по-армейски.

— А я вообще большой бурбон.

— Двойной?

— Тройной.

— Мы с вами однокашники, — Востоков изобразил голосом ностальгию. — Третья Симферопольская… В старые добрые времена мы не очень-то жаловали отличников из простонародья… Всех этих старательных отпрысков вахмистров и армейских старшин… Знаете, как мы таких называли?

— Мобил-дробил… — Верещагин не скрывал неприязни.

— Вас тоже так называли?

— Конечно.

— И Георгий?

— Нет… Он — нет.

— Вы должны были нас ненавидеть… Обеспеченные, сытые, хорошо одетые — вам приходилось добиваться всего того, что нам доставалось даром. Знаете, как-то в драке я оборвал одному такому мальчику воротничок… И мальчик заплакал. Я привык к тому, что воротнички пришиваются к форме незаметно, сами собой, а он каждый вечер делал это сам. Я бы ни за что в жизни не стал плакать из-за порванного воротничка, потому что я не пришивал его каждый вечер потайным швом…

— Если вас мучает комплекс вины, господин полковник, обратитесь к психоаналитику. Или к священнику.

— Не дерзите.

— Это почему? Что вы мне можете сделать? Не дать капитана? Плевал я на это звание — оно ничего не будет стоить к лету.

— Вы верите в нашу победу на выборах?

— Я не хочу об этом думать, — резко ответил Верещагин.

— Есть еще такая птица — страус, — подковырнул Востоков.

Верещагин, сжав губы, какое-то время уничтожал его глазами. Потом медленно сказал:

— Может быть… народ, который делает свой выбор… исходя из результатов автомобильных гонок… заслужил то, что получит.

— Уж вы-то такой глупости сделать не могли… — Востоков отхлебнул «Солнечной долины», — вам все досталось потом и кровью, вы пробивались как танк — и тут все насмарку из-за вот такого вот богатенького сукина сына…

Ему удалось добиться своего — пробить защитный панцирь.

— Богатенький сукин сын здесь ни при чем, — Верещагин отложил, почти отбросил книгу. — Просто мы все здесь зажрались, вроде той лисички, что приставала к дрозду: сперва накорми меня, потом напои, потом насмеши, а потом напугай. А моя бабка и одна из моих теток погибли в немецком концлагере, отец — в советском. Я не торгую свободой.

— Господин штабс-капитан, мы, кажется, не туда забрели. Если говорить о демократии, то СОС одержал победу на демократических выборах.

— Я не произносил слова «демократия». Я сказал «свобода».

— Вы читали последний хит — «The Dead Zone»? Или бульварной литературой пренебрегаете?

— Не пренебрегаю. Читал. Пустить в ход L1A1 против Лучникова — только рейтинг вам прибавлять. Зачем вы завязали этот разговор, господин полковник? Вряд ли для того, чтобы меня подразнить, — не такой же вы дурак… Вы весь вечер присматривались к Князю, а потом вдруг выловили меня в библиотеке — зачем? Что вам нужно от Георгия?

— Ничего… пока. Вернее, я не решил, от него или от вас.

— От меня вам ничего не перепадет.

— На что спорим? Десять минут — и вы будете мой. С потрохами и ботинками.

— Это серьезный разговор?

— Это вербовка, господин штабс-капитан. Я вас вербую.

— Ну-ну. Бог в помощь.

Востоков встал из кресла, подошел к двери и запер ее на два оборота. Ключ положил на журнальный столик.

— Не будем беспокоить Всевышнего, я и один справлюсь. Позавчера, — «Солнечная долина» полилась в бокалы, — Крым действительно потерял последний шанс на сохранение своего суверенитета. Единственный человек, который мог бы предотвратить оккупацию Крыма, советский дипломат Марлен Кузенков, трагически погиб во время шторма на Арабатской стрелке. Теперь не имеет значения, победит СОС на выборах или нет. Весной Крым будет оккупирован. В самом худшем варианте это выглядит так: превентивная бомбардировка аэродромов и военных баз… Даже если мы задействуем все системы ПВО и все самолеты… Вы помните численность нашей боевой авиации?

— Двести тридцать машин…

— Двести сорок пять: только что прикупили эскадрилью «Харриеров». СССР сосредоточит на побережье свыше тысячи самолетов, транспортники я не считаю. Они просто вобьют нас в землю. Затем — морской и воздушный десант. В победу над СССР не верит никто. Эта крупная и мелкая политическая сволочь сейчас присоединяется к СОС по одной простой причине: боится войны, которая неизбежна и исход которой предрешен… — Востоков закурил.

Верещагин допил вино залпом и налил себе еще.

— Есть только одна возможность выиграть эту войну. — Фраза осторожно вылетела вместе с дымом. Востоков ждал, что Верещагин подхватит мысль.

— Никто не решится… — Штабс-капитан не отрывал от него взгляда. — Никто не решится начать войну первым. Кублицкий-Пиоттух — не того склада человек.

— Послушайте, Артем… Можно мне называть вас так? Так вот, Артем, на этом наш разговор можно закончить, если он вам не нравится.

— Я пока еще не знаю, нравится он мне или нет.

— Хорошо, продолжим… С победой СОС на выборах и просьбой о присоединении к СССР сценарий несколько изменится. Бомбить нас не будут: зачем громить страну, которую можно захватить целой… Воздушный и морской десант силами трех-четырех дивизий, изоляция регулярных частей… Чешский сценарий. Армия входит в страну, которая не сопротивляется. Плохо организованная, непрофессиональная, деморализованная армия… К ночи первого дня вторжения, я думаю, она будет разорганизована и деморализована вконец. Проще говоря, пьяные солдаты и офицеры займутся грабежами. Как французы в Москве 1812 года. Только еще хуже — с поправкой на нищету и непрофессионализм…

Востоков глотнул дым и медленно выпустил его через ноздри. Он ждал развития темы.

— А… они что-нибудь знают о шестидесяти тысячах резервистов, которые сидят по домам со своим оружием?

— Хороший вопрос, Арт. Очень хороший вопрос.

— Как насчет хорошего ответа?

Востоков покачал головой.

— Ответ я дам своему человеку. Тому, кто будет моим с потрохами и ботинками.

— А что я буду иметь с того, что стану вашим? Я слышал, что тем, кого вербуют, предлагают разные хорошие вещи… Деньги, дом в Чикаго, много женщин и машин…

Востоков покачал головой.

— Вы не продаете свободу. Я не покупаю. Есть вещи, которые не делаются ради денег. Сколько вы рассчитывали получить за одиночное восхождение на Эверест?

— Чертовски много. Вы можете пообещать мне это? Полной мерой?

— Пожалуй, могу.

— И каковы шансы?

— Те же, что и на Эвересте. Пятьдесят процентов зависит от того, насколько вы правильно все сделаете… пятьдесят процентов — дело случая.

— Не велик ли процент риска, Вадим Петрович? Для такого серьезного дела.

— А я не рискую, Арт. — Востоков растер окурок в пепельнице, взгляд между ними был как страховочный канат. — С того момента, как мой человек вступает в игру, мои шансы на успех равны девяноста девяти процентам, а шансы на выживание — одному. Независимо от успеха или провала моего человека.

— Независимо от моего успеха или провала…

— Да. Вы хотите услышать ответ? Или вы его уже знаете?

— Наверное, знаю… Не представляю, как это возможно скрыть…

— Дело техники. Они знают, что у нас есть ополчение, но не могут отнестись к нему серьезно. Резерв Советской Армии — третьесортное воинство даже по советским меркам. Они не представляют себе, насколько это в нашем случае совершенный, отлаженный и готовый к работе механизм. Но ему нужно дать старт в определенный момент. Пистолет без триггера не стреляет… Вы согласны стать триггером, Арт?

— Почему я, а не Георгий?

— Потому что «В Уэльсе теплые дожди» он впервые услышал от вас.

— Не понимаю…

— Не важно. Вы согласны?

— Согласен.

— Даже не просите время на раздумья?

— А чего тут думать? Я все равно не разгадаю вашей игры — не хватит информации. Остается верить вам на слово или не верить. Могу еще кинуть монетку.

— Кидайте.

— Не буду.

— Почему?

— Потому что я вижу, как все катится к чертям. И ничего не могу сделать. А вы предлагаете сделать хоть что-то — так лучше делать, чем тупо сидеть и ждать, что будет!

— Хорошо. Ваши мотивы мне нравятся.

Осваговец встал с кресла, открыл дверь в библиотеку.

— Долгое отсутствие может показаться хозяевам невежливым. Напомните мне в конце, что нужно встретиться и поговорить… Кстати, о чем?

— Вы обещали оказать посильную помощь в организации штурма Лхоцзе, господин Востоков. Вы меня сильно обнадежили. Могу я поделиться этой радостью с Георгием?

— Нет, пожалуй, еще рано. Это так, предварительные наметки. Лучше вообще никому ничего не говорить. Чтоб не сглазить.

Он первым вышел в ярко освещенную гостиную, в запах хвои, в новогодний смех и в песню:

— Что же за всем этим будет? — А будет апрель…

— Будет апрель, вы уверены? — Да, я уверен…

У княжны Багратиони-Мухрани прекрасный голос, отметил Востоков, присоединяясь за роббером к компании полковника Константина Берлиани.

***

— Хорош грустить, ковбой, — сказал майор Лебедь. — Труба зовет.

— Что случилось?

— Да пес его знает. Велят брать батальон и быстро двигаться к телецентру Роман-Кош. Ты знаешь, где это?

Глеб представления не имел.

— Иди, собирай роту, — майор расстелил на витрине карту. — Ага, вот! За десять минут доехать можно.

— А что случилось-то?

— Да ничего не случилось. Нужно занять телецентр и перевал Гурзуфское Седло. — Майор загнал сигарету в угол рта. — Черт их поймет.

Через полчаса Глеб стоял перед строем мрачных сержантов. Группка рядовых толкалась неподалеку, но в целом было собрано не более тридцати процентов личного состава.

— Или через пятнадцать минут тут будут все, — ярился Глеб, — или я с кого-то своими руками оборву нашивки. Бардак, а не рота! Нас зачем сюда послали — водку пить? Есть в строю хоть один трезвый?

Трезвых не было.

— Ладно, цвет советской армии, — оскалился капитан. — Я вам еще устрою кабацкую всенощную. Кваснов, что у тебя торчит из кармана?

Потянув за белый краешек, он извлек на свет кружевной лифчик.

— Не маловат? Кваснов, я тебя спрашиваю!

— Я… сестре, товарищ капитан.

Глеб скомкал лифчик и швырнул его в ближайшую урну.

— Чтобы через полчаса мне тут была собрана рота!

— Ничего, — утешал себя Кваснов, шагая по улице к бару, где он рассчитывал найти свое отделение, — у меня в запасе еще два есть.

Ефрейтор Шерстилов сочувственно вздохнул. Пока офицерский состав хозяйничал в оружейном салоне, сержанты и ефрейторы растащили магазин «Викторияʼс Секрет». У всех дома были сестры, матери, девушки или даже жены, поэтому никто не пренебрег заграничными трусами и лифчиками. Кроме того, что-то можно будет сдать в комиссионку по приезде домой и поднакопить таким образом, скажем, на магнитофон или модную куртку… Впрочем, магнитофон или модную куртку можно было бы достать и здесь — но не факт, что дадут вывезти. Дед рассказывал, что в сорок пятом солдатам разрешали отправить домой посылку весом в пять килограммов, а офицерам — десять.

Шерстилов, в полном соответствии с лозунгом, висевшим в актовом зале части, продолжал славные боевые традиции своего деда. В программе у него стояли еще джинсовый костюм, модные «лунные» сапоги из болоньи, плеер, о котором по их городу ходили легенды, что вот есть в Москве такие крохотные магнитофончики с наушниками, которые можно слушать прямо на ходу, кассеты к нему, потому что обычные бобины тут не годились, и пальчиковые батарейки, и замшевый пиджак, и сапоги «гармошкой» для мамы, часы «Сейко», сигареты «Кэмел», пяток бразильского кофе — на продажу, фотоаппарат «Поляроид» и к нему пластины, для брата — кроссовки «Адидас», спортивный костюмчик «Адидас», да и вообще побольше всякого «Адидаса», рубашку с отливом, или даже две — одну себе, другую — на продажу. Нет, три: одну — себе, другую — бате, хоть он и сука, и бросил мать, но пусть знает, что Шерстилов — добрый и не злопамятный, третью — на продажу…

А тут капитан, гад, велит собирать народ и двигать на какую-то гору. Где, может статься, будут стрелять. И даже, вполне вероятно, в него. Гады, пока он будет там кровь проливать, они же все тут растащат!

Удрученный столь горькими мыслями, ефрейтор Шерстилов шел по улице и не смотрел по сторонам. Возможно, тот старшина, который вел БМД по той же улице, был удручен еще более тяжкими мыслями… Во всяком случае, он тоже не смотрел по сторонам. В результате Шерстилов ощутил жестокий удар в спину, и раньше, чем успел почувствовать боль, увидел стремительно приближающуюся разбитую витрину, острые осколки которой, торча из прочных пазов, придавали ей сходство с акульей пастью. Если бы не эта чертова витрина, Шерстилов отделался бы только переломом лопатки. А так — он влетел в нее со всей скоростью, которую способен развить восьмидесятикилограммовый парень, ударенный и отброшенный восьмитонной машиной. Один из осколков резанул его через внутреннюю сторону бедра — глубоко и быстро, как сабля. Шерстилов истек кровью раньше, чем прибыла санитарная машина.

БМД, ведомый задумчивым старшиной, остановился в конце улицы, упершись в бетонную стену. Старшина находился в таком состоянии, что своими ногами из машины выйти не мог.

Глава 6

Сентиментальный марш

— Павел Андреевич, вы шпион?

— Видишь ли, Юрий…

Фильм «Адъютант его превосходительства»

Господи, помоги мне написать хороший диалог!

— Капитан Асмоловский, — представился Глеб.

— Старший лейтенант Верещагин.

— Знаменитая фамилия, — улыбнулся Глеб.

— Да… Жил себе, горя не знал… До семидесятого года… — с чувством сказал старлей.

Глеб его понимал. Шуточка на тему «уходи с баркаса» сама просилась на язык, и такие шуточки должны были уже изрядно поднадоесть обладателю знаменитой неудобной фамилии.

— Значит, что у нас тут? Определимся, — Глеб прошел за ним по коридору в святая святых — аппаратную телепередающего центра.

— Сколько вас здесь остается? — спросил старлей.

— Два взвода. Третий будет находиться на перевале Гурзуфское Седло, — сообщил Глеб.

— Разумно. Как долго вы здесь будете?

— Неизвестно. Сутки — точно.

— Мн-да… — Верещагин побарабанил пальцами по спинке стула, на котором сидел верхом.

— А что, будем мешать?

— Скажем так: на вас рассчитано не было. Мы тут уже настроились приятно провести время… Короче, нужно как-то устраиваться. Поскольку мы пришли раньше, административный корпус остается за нами, мы там ночуем. Яки?

Глеб не наблюдал специально за здоровенным светло-русым очкариком, который сидел за пультом. Если бы он за ним наблюдал, то заметил бы, как у того напряглась спина.

— Яки — это что такое? — спросил Асмоловский.

— Яки — это здесь так говорят. Как в Америке — Оʼкей.

Он проследил вопросительную паузу и пояснил:

— Давно тут сидим… Знаете, на чем горит разведчик? На мелочах. Так что мы еще какое-то время будем больше похожи на крымцев, чем на наших. Вы не удивляйтесь, если что-то будет не так. Спрашивайте прямо — я или прямо отвечу, или честно скажу, что не имею права отвечать или не знаю.

— Административный корпус… — напомнил Глеб. — Что еще?

— Я хотел сказать, что там смогут ночевать ваши офицеры, места хватит. В комнате отдыха будем отдыхать все вместе, опять-таки веселее… Но вот куда я категорически не должен никого пускать — это генераторная, — он показал прямоугольничек на плане, — и сама вышка. Не взыщите, приказ звучал именно так.

И тут Глеб мельком обратил внимание на небольшой экран, который передавал новости «ТВ-Миг».

Он на секунду оторопел, а потом оглянулся на старлея.

— Передаете? — потрясенно спросил он.

— Нет, зачем? — отозвался технарь. — По всем каналам идет Москва. А это мы только смотрим… — Он усмехнулся и добавил: — И пишем.

— Орел наш, благородный дон Рэба, озабочен знать, что говорят и думают новые подданные короля… — весело и зло откомментировал старлей.

Щелк! Протянулась ниточка — нет, еще не симпатии — узнавания. Словно два волка, оказавшись в одном лесу, еще не знают, как относиться друг к другу, но определяют в воздухе запах брата по крови. Кто думает, что цитата — это всего лишь пижонство, бравирование читаными премудростями, тот ошибается. Это пароль, по которому отличают своих.

— Пойдем покурим? — предложил он старлею.

— Спасибо, я не курю, — ответил тот. — Но все равно выйдем.

— Вас тут, я смотрю, мало, — сказал Глеб.

— Хватит, — отозвался спецназовец. — Надо будет — остановим на дороге хоть роту.

Глеб оценил лично его возможности. Старлей не выглядел человеком, способным остановить роту. Он вообще не выглядел военным человеком. В камуфляже он смотрелся так же нелепо, как и сам Асмоловский.

После короткого молчания старлей добавил:

— Ваши люди пьют…

Это было нечто среднее между вопросом и утверждением. Глеб промолчал.

— Многие. — Голос старшего лейтенанта таил некоторое осуждение. — Это может создать проблему. Мне, конечно, все равно… Я только хочу предупредить: у меня и моих ребят приказ стрелять на поражение, если кто-то попытается приблизиться к телевышке, войти в аппаратную или генераторную.

— Ясно, — сказал Глеб.

— Я вас, понимаю, товарищ капитан, — старлей смотрел сочувственно. — В других частях творится то же самое, вы ничем не хуже прочих. Но и вы меня поймите: у меня приказ.

— А офицеры могут ходить сюда? — спросил он.

— В аппаратную — нет, — сказал старлей. — И пусть поаккуратней пользуются сортиром. Нам еще несколько дней тут сидеть. Если возникнут какие-то вопросы ко мне и я буду в аппаратной — только тогда и только вы можете войти. Договорились?

— По габарям, — согласился Глеб.

— И пей круг, — улыбнулся старлей.

Они посмеялись. Потом капитан протянул руку.

— Глеб.

— Артем, — представился старлей.

***

— Какая сволочь полезет в запретную зону, спецназовцы пристрелят без предупреждения, — с удовольствием объявил Глеб строю. — И я им только спасибо скажу. Потому что вас сюда прислали не водку пить. Увижу кого пьяного — дам в ухо. На территории не гадить, ходить в кусты. В аппаратную и генераторную не соваться. На постах нести службу согласно УГиКС, буду проверять лично. Вопросы есть?

Вопросов не было.

— Разойдись, — приказал он.

Пятнисто-зеленый строй распался. Солдаты и сержанты разошлись — кто на посты, кто на отдых. Офицеры поспешили в комнату отдыха, где имели место мягкие диваны и конфискованные у солдат спиртные напитки.

— Товарищ капитан, а почему это рядовые спецназовцы ходят в сортир сюда? — спросил лейтенант Палишко. — Я захожу, а там грузин этот кабинку занял.

— Оставь их в покое, Сережа, — посоветовал Глеб. — Им здесь еще несколько дней сидеть.

— Да не в том дело! — горячо поддержал Палишко Васюк. — Обидно же, товарищ капитан: мы, десант, опять вроде как дерьмо, а они — войсковая элита. Кто им такое право дал?

— Васюк! — Глеб начал слегка закипать: — Сколько у тебя солдат на момент тревоги было в лежку? Сколько ты свой взвод собирал? Не знаешь? Я тебе скажу: сорок две минуты! И двое до сих пор не стоят на ногах! Так кто тут дерьмо, а кто войсковая элита? Ты видел среди них хоть одного пьяного?

— Разведка — уважительно протянул Петраков. — Дрючат их там…

— Я не понял, а кто вам мешает нормально себя вести? — взорвался Глеб. — Тебя, Вова, кто-то за грудки берет, руки выкручивает: грабь, тащи, что плохо лежит, наливайся водкой до ушей?! Что тебе мешает вести себя как офицер, а не как прапор вонючий? Палишко! Почему у тебя во взводе в первый же день потеря? Вот как ты думаешь, нашего майора в штабе за Шерстилова по головке погладят? Лично я думаю, что его за это крепко выебут. А он, когда вернется, отъебет меня по полной программе. А следующим номером будешь ты, понял? Я тебя, Палишко, уже люблю так, что кушать не могу…

— Знаете что, товарищ капитан? — Лейтенант Палишко даже встал. — Вы мне, пожалуйста, не читайте морали! Один раз в жизни я за границу попал, думал, хоть три месяца поживу как человек, и что? Дулю тебе с маслом: иди, сиди на какой-то вонючей горе, ни жратвы приличной, ни шмотьем разжиться — и еще спецназ тут ходит, нос выше этой вышки дерет! М-мудачье сраное! Вы, товарищ капитан, человек городской, вам всегда было во что одеться-обуться, у вас и центральное отопление, и теплый сортир с ванной. А мы с бабкой в деревне на двенадцать рублей жили. Я для того, может, и стал офицером, чтобы наконец нормальную жизнь увидеть!!! Хватит с этих белых, они шестьдесят лет с трудового народа кровь пили — теперь пускай поделятся. Никто тут никого не грабит, все законно!

В дверях кто-то вежливо откашлялся.

Палишко и Глеб отступили друг от друга, словно их застигли на чем-то недозволенном.

Спецназовский рядовой с татарской физиономией прошел через комнату и поставил в холодильник ящик пива. Это был тот самый парень, которого Глеб отрядил вниз с ребятами сержанта Козленко — за выпивкой и едой. Верещагин растолковал, что не все и не везде брать можно: некоторыми магазинами владеют иностранные компании, у которых достаточно сил, чтобы попортить кровь нашим дипломатам, а на черта нам международный скандал? И сам же великодушно отрядил в проводники рядового Сандыбекова.

— Ну-ка, дай одну банку, — приказал Шамилю лейтенант Палишко.

Парень достал банку и поставил ее на стол перед лейтенантом.

— Открой, — велел лейтенант.

Алюминиевая крышечка щелкнула, вспух над банкой пенный султанчик.

Палишко взял банку левой рукой, а правой врезал рядовому под дых.

— Ты разрешения спрашивай, когда к офицерам в комнату заходишь, скотина.

Рядовой переводил дыхание, согнувшись пополам.

— Не слышу ответа! — Палишко взял парня за шиворот.

Стиснутые губы спецназовца побелели от гнева, но не разжались.

— Палишко! — крикнул Глеб. — Оставь его в покое!

— Настоятельно советую выполнить требование вашего командира, — послышался голос от двери.

Офицеры развернулись и встретились взглядами с тремя черными зрачками. Два принадлежали старшему лейтенанту спецназа ГРУ, один — пистолету Стечкина.

— Оставьте в покое моего солдата, товарищ лейтенант, — голос старлея звучал ровно, будто речь шла о банальном вопросе вроде распределения постов, словно и не в его руке застыл «стечкин».

— А если нет? Что, убьете меня? — спросил Палишко. — Вас за это не… полюбят, товарищ старший лейтенант?

— А я прострелю вам ногу, товарищ лейтенант, — так же спокойно ответил старлей. — Коленную чашечку. Может быть, мне за это объявят порицание. Даже полюбят, как вы выражаетесь. Но вы на всю жизнь останетесь калекой.

Рядовой высвободился из рук Палишко и вышел за дверь. Старлей спрятал пистолет в кобуру.

— Товарищ капитан, товарищи лейтенанты, — спецназовец подошел к холодильнику, достал початую бутылку «Учан-Су» и налил в стакан игривую жидкость. — Мои люди будут ходить по территории везде, где найдут нужным. Они будут заходить в эту комнату, не спрашивая ни у кого из вас разрешения. Они будут пользоваться санузлом наравне с вами, и если это кому-то кажется оскорбительным, он волен справлять нужду в кустах. — Артем допил и поставил стакан на поднос. — Это первое. Своих солдат вы можете бить сколько вам угодно. Моих извольте не трогать. Это второе. И третье. Товарищ лейтенант, сейчас вы пойдете со мной и извинитесь перед рядовым Сандыбековым.

— Да пошел ты, знаешь, куда! — взвился Палишко.

— Сергей, ты сейчас пойдешь и извинишься! — сказал Глеб.

До ледяного спокойствия старлея ему было далеко. Хватит, по горло сыт он художествами своих солдатиков и офицериков.

— Товарищ капитан! — Палишко обернулся к нему за помощью, — Да как же это так… Спецназу из нас можно веревки вить, так получается? А мы и слова не скажи?

— Ты дерьмо и трус, Палишко, — с расстановкой сказал старлей. — Во-первых, ты дерьмо потому, что самоутверждаешься за счет рядовых, которые не имеют права тебе ответить. Во-вторых, ты дерьмо потому, что боишься признать свою ошибку. И в-третьих ты дерьмо потому что перебздел и просишь защиты у своего капитана. Ты позоришь десант, Палишко, ты позоришь армию, ты позоришь всю свою страну.

— Палишко, пойди и извинись перед рядовым, — не глядя в глаза ни ему, ни Артему, сказал Глеб.

— Товарищ капитан!..

— Ты первым распустил руки, ты и выпутывайся! — крикнул Глеб. — Любишь трепаться и размахивать кулаками — отвечай за свой треп и свои дела! Почему я должен вечно разгребать за вами дерьмо?! Почему я должен покрывать ваши пьянки, блядки, отлучки, драки? Не хочешь извиняться — получишь по морде от меня. Ты что еще не понял, что не прав? Что ты повел себя как сука? Тебе это разъяснить популярно?

Палишко беспомощно оглянулся по сторонам. Старлей сделал приглашающий жест в сторону двери. Казалось, что от напряжения в комнате звенит воздух.

Палишко стоял несколько секунд, сжимая и разжимая кулаки, потом выдохнул и направился к двери.

— Черт! — Петраков взял со стола банку пива и отхлебнул. — Нехорошо вы поступили, товарищ капитан. Теперь они нам на шею сядут и ножки свесят.

— Нечего задираться, — бросил Глеб в ответ. — Ребята вообще нам ничем не обязаны. Они здесь в своем праве, могли бы спокойно всех нас выгнать за ворота… Нет, пустили сюда, поставили пиво за свой счет…

— Я не о том. — Петраков жестикулировал банкой. — Серега не прав, и не прав круто. Козел он, в общем, чего там говорить… Но это наше дело, семейное. Лучше бы вы ему сами по шее дали и заставили извиниться. А так получается нехорошо…

— Да, это я сглупил… — согласился Глеб. — Ладно, сделанного не воротишь.

— А ты слышал, как он разговаривает? — зампотех Стумбиньш, молчавший во время всего разговора, теперь взял слово. — Прямо лорд английский, а не офицер спецназа.

— Это точно, — согласился Васюк. — Товарищ капитан, вы заметили?

— Что я заметил? Что человек нормально говорит по-русски, а не матюкается через слово? Это я заметил.

— Рыбак рыбака видит издалека, — подмигнул Стумбиньшу Петраков.

Вошел мрачный Палишко. Рванул дверцу холодильника, выхватил две банки с пивом, одну вскрыл и осушил залпом, после чего швырнул ею в стену, вторую начал пить не спеша, устроившись на диване.

— Знаете, на кого он похож? — спросил Васюк. — Да на белого офицера, как их в кино показывают. Такой чистенький, вежливый, а палец в рот не клади!

— Ну, и не клади, — сказал Глеб.

— Муд-дак! — с выражением процедил сквозь зубы Палишко.

— Это ты о себе? — спросил Стумбиньш.

— Что, заставил он тебя перед рядовым извиниться? — подначил Петраков, — Может, ты татарина еще и в попку поцеловал?

Вторую пустую банку Палишко швырнул в него.

— Ша! — закричал Глеб, вставая между ними. — Палишко, сидеть здесь! Петраков, ты, кажется, начкар, так какого черта ты тут делаешь? Бегом в караулку, а потом проверишь посты! Е-мое, как вас спецназовцы могут уважать, когда вы собачитесь, будто базарные бабы?

— Я вот что думаю… — Стумбиньш часто сообщал свои рассуждения без всякой связи с предыдущим разговором. — Питание этой телевышки идет по кабелю откуда-то из Ялты. Или там Гурзуфа. Электростанция должна быть — зверь. В генераторной, как я понял, запасные генераторы. На случай, если ток отключат, а что-то нужно срочно передать в эфир… Сейчас они не работают. Тем не менее эти ребята постоянно мотаются туда и обратно. Зачем?

— Карл Янович, — устало сказал Глеб. — Я так думаю: это не наше дело.

***

Убитые спецназовцы лежали чуть ли не вповалку на полу, возле одной из машин. Их накрыли чем-то, но Козырев знал, что они здесь, и этого было достаточно, чтобы добавить еще балл к общей хреновости его состояния.

«Скоро и я… как они…»

— И думать забудь, — сказал Верещагин, проследив его взгляд. — Володя, все будет хорошо. Ты у нас еще выиграешь «Триумфальную арку». Хватит туда коситься.

Он закончил заправлять шприц, надавил на поршень, чтобы выпустить воздух, протер Козыреву руку ватным тампоном и умело ввел иглу в вену. Мертвенный, дрожащий свет галогеновой лампы потеплел. Боль слегка утихла — начал действовать анальгетик.

— Арт… Почему ты все время приходишь сам?

Верещагин не ответил. Вместо ответа он распечатал салфетку и протер раненому лицо. Салфетка оставляла после себя приятную свежесть… Такая маленькая, чепуховая приятность, но вдруг оказывается, что совсем не лишняя, когда секунды сливаются в кошмар.

— Действует? — спросил Артем.

— Да…

— Очень хорошо.

Анальгетик экономили и вводили ровно столько, чтобы Владимир мог терпеть боль молча. Дверь в генераторную не пропускала звуков — наверняка во время работы всех этих агрегатов здесь стоял адский шум, потому и звукоизоляция была отменной. Но случайный стон, вырвавшийся тогда, когда кто-то входит в генераторную или выходит из нее, мог погубить их всех. Они часто ходили туда-сюда, это был не только полевой госпиталь или мертвецкая, здесь они сложили и то, что могло их выдать: крымское обмундирование, крымское оружие, документы… Этакая комнатка с секретами… Причину экономии морфина Владимир понимал четко: он может оказаться не последним раненым. Если что-то пойдет не так, здесь будет бойня…

— Кровь уже не течет, — ободрил его Артем. — Рана не воспалилась, температуры у тебя нет.

— Что там… с ногой?

— Я не настолько силен в медицине, чтобы сказать точно… Подожди настоящего специалиста, яки?

Владимир попробовал улыбнуться ему в ответ. Бедный совестливый убийца Арт Верещагин… Приходит сюда просить прощения у мертвого Даничева и еще живого Козырева… И все же не забывает снимать комбинезон всякий раз, когда берется за перевязку, — чтобы не заляпать его кровью…

— Хочешь коньяку? «Ай-Петри» десятилетней выдержки…

— Нет…

Артем вытер руки влажной салфеткой и надел комбез.

— Арт… Не уходи…

— Тебе страшно здесь одному?

— Нет… Просто плохо…

— Ну, Володя… Ты ведь жокей. Сколько раз ты себе ломал ключицы?

— Четыре. Это… совсем другое. Я… больше не сяду… в седло.

— Да ну тебя.

— Сустав… Подвижность не восстанав… ливается.

— Кто тебе сказал такую чушь? С чего ты решил, что это сустав?

— М-м…

— Еще морфина?

— Да. Арт, представь себе, что ты больше никогда… Не сможешь подняться… на гору… Ты… представлял?

— Конечно. Все люди стареют. Рано или поздно приходится бросать спорт.

— Нет, сейчас… Господи… Арт, сделай люфтэмбо-лию… Я не смогу так жить. Я не смогу и не буду жить калекой.

— А ну, хватит молоть ерунду! Ты за кого меня держишь? — Артем показал ему кулак. — Вот тебе мое слово: ты выберешься отсюда и еще до конца года сядешь на лошадь. Ты немного потеряешь квалификацию, потому что долго будешь на отдыхе, и поэтому тренер даст тебе самую безнадежную скотину из всех, кто у него есть. А на середине дистанции эта тварь вспомнит молодость и придет первой, и тренер отматюкает тебя, потому что он сам поставил на фаворита из своей же конюшни.

— Хреновый из вас пророк, господин капитан. И в скачках вы ни черта не понимаете…

…Верещагин действительно мало что понимал в скачках. Но он немножко понимал в огнестрельных ранах, и знал, что Козырев прав: подвижность сустава не восстановится. Какой там конный спорт, парень до конца жизни проходит с костылем, если вообще сумеет встать на ноги.

Лгать ему было противно, а делать при этом вид, словно он не понимает, что Козырев видит его ложь насквозь, было противно вдвойне.

Реплика про люфтэмболию ему совсем не понравилась. Володя, будучи в здравом уме, никогда не заговорил бы об этом. Значит, он устал и сдают нервы. Артем решил — будь что будет, нечего жаться. Полные дозы морфина. Пусть подпоручик немного отдохнет…

Он сделал еще одну инъекцию и присел на стальную трубу каркаса от кресла. Сами по себе эти железки не были приспособлены к человеческой заднице, и долго там высидеть было нельзя. Но наркотик действовал быстро.

Владимир больше не пробовал с ним заговорить. После укола он отвернул лицо в сторону, ожидая, когда придет сон. Артем боялся представлять себе, как он здесь коротает часы в компании мертвецов, страдая от боли и слабости, одиночества и страха… И вина, которую испытывал капитан, заставляла его приходить сюда, кропотливой и осторожной работой заглушая свой собственный страх и успокаивая свои натянутые нервы. Все они знали, что одно неверное слово — и все полетит к черту. Поэтому неукоснительно следовали его указаниям: сводили общение с десантниками к нижней границе необходимого, держались осторонь и все время были начеку.

Ему было сложнее: взяв на себя роль буфера между своими ребятами и десантурой, он почти все время находился среди «голубых беретов» или поблизости. Он смеялся их шуткам, отвечал на их вопросы и задавал свои, смотрел в оба глаза, перенимая типично советские манеры и отказываясь от наиболее характерных крымских. Труднее всего было сохранять естественность. От него не требовалось особенного актерства или перевоплощения, он давно заметил, что практически любая промашка будет прощена тому, кто делает ее с самым непринужденным видом. Он умел существовать в чужой и даже враждебной среде, фактически, он занимался этим всю жизнь. Полная естественность, которую дает стопроцентная уверенность в себе, была его доспехом и его стрелами. Это спасало его в гимназии, в армии, в офицерском училище… Это спасало его и сейчас. Странности, если их кто-то заметил, были отнесены на счет особенностей подготовки спецназа и снобизм офицера элитных войск.

Он готовился к этому долго. Он знал, что должен говорить в тех или иных наиболее распространенных случаях, как себя вести… Конечно, настоящий спецназовец раскусил бы его через минуту… Но настоящие лежали здесь, укрытые ковриком и брезентом из гаража. Здесь же лежал Даничев, которому больше ничего не нужно. И Володя, которому нужен в первую очередь морфин. Эти люди поверили ему, и вот куда он их привел. Куда он приведет остальных?

И было еще одно. Артем вспомнил, кто такой капитан Глеб Асмоловский, следовательно, Глеб мог вспомнить, кто такой капитан Верещагин. Альпинистская братия достаточно хорошо знает выдающиеся имена из числа своих. А Глеб Асмоловский — это, как ни крути, было выдающееся имя.

Оставалось надеяться на плотность железного занавеса и на удачу.

***

— Из чего у тебя нервы, Арт? — спросил Князь. — Как ты сохраняешь хладнокровие?

— Хладнокровие? — Артем взял его за руку и положил его ладонь на свое запястье.

— Ничего себе… — Князь прикинул частоту пульса. — Ты надеешься дурить их до вечера, когда пойдет «Красный пароль»?

— С Божьей помощью я надеюсь дурить их и дальше. При хорошем раскладе — всю ночь, пока мы будем забивать эфир помехами.

— You must be crazy[14].

— Варианты, Гия! Ты предлагаешь с ними драться? Их здесь рота, Князь! Семьдесят человек! И хорошо, что не батальон, как они планировали поначалу…

— Батальон поместился бы здесь только при условии, что все выдохнут и не будут вдыхать, — сострил Кашук. — А вообще, товарищ старший лейтенант, вы играете на грани фола. Когда вы брякнули «яки», я чуть не поседел.

— Я подумал, что так будет лучше… Чем кто-то из наших сболтнет что-то и нужно будет выдумывать — лучше сразу втюхать им правдоподобную легенду.

— Яки, Арт, — уступил Берлиани. — Но зачем ты задрался с их лейтенантом? Шэм бы не рассыпался, если бы обошлось без конфликта.

— Вы неправильно рассуждаете, Князь, — заметил Кашук. — Нам необходимо было поставить их на место. Иначе через час они бы оказались здесь, а мне они здесь совсем не нужны, и тем более они мне не нужны в генераторной.

Всех передернуло при мысли о том, что будет, если хоть кто-то из десантников проникнет в генераторную.

— Не представляю, как это у нас получится… — простонал Берлиани.

— Все просто. Говори поменьше, веди себя понаглее, и никому даже в голову не придет, будто что-то не так.

Верещагин ошибался. Глебу очень быстро пришло в голову, что тут нечисто.

***

Так не бывает, подумал Асмоловский. Ну, совпадение это. Полный тезка знаменитого крымского альпиниста… «Знаменитый альпинист» — само по себе смешно. И фамилия не такая уж редкая. Нет, ну как это все-таки бывает…

Они сидели на смотровой площадке телевышки, рассматривая покрытые лесом горы. Ближайшие вершины были пологи, поросли редким лесом, похожим на вытертый каракуль, витиеватая дорога переползала через Гурзуфское Седло. Вдали сияло море, в ложбине между двух холмов развалился сонный Гурзуф, и Глебу казалось, что он чувствует запах воды.

Глеб из последних сил сопротивлялся чувству созерцательного покоя, но примерно с тем же успехом, с каким весенний снег может сопротивляться действию солнца. Так накрутив людей, нужно бросать их в бой, иначе дело кончится все той же пьяной расслабухой. Офицеры имели хоть какое-то развлечение: в комнате отдыха был телевизор. Солдатам же ничего иного не оставалось, как трепаться, спать, травить анекдоты, играть в интеллектуальные игры («очко» на пальцах) и на гитаре… Ну и, конечно же, пить. Голь, хитрая на выдумки, прятала спиртное в самых невероятных местах, и, несмотря на обыски с конфискацией, количество пьяных оставалось стабильным. Больше того — конфискованное делили офицеры. Надежда была только на то, что запасы пойла все-таки конечны, а здесь, слава Богу, достать негде…

— Извините за дурацкий инцидент, — сказал старлей. — Я должен был предоставить это вам…

— Да нет, все нормально. Сергей был не прав.

— А что, собственно… послужило причиной?

— Мать его в детстве ушибла — вот что послужило причиной… Вы читали «Момент истины»? Помните, там армейский капитан возмущается в душе, когда СМЕРШевцы угощают его консервированными сосисками?

— Ну, помню… — мрачно сказал старлей.

— Вы таким, как Палишко, — что гвоздь в заднице. Блатные, по заграницам ездите, куда ни сунься — везде командуете… Он, бедняжка, свои погоны пердячим паром зарабатывал — так оказывается, что даже спецназовский рядовой главнее его. Вот он и вызверился, дуралей…

— Понятно… А вам, товарищ капитан, такие как мы — как?

— Мне? Ну, меня, если честно, все это тоже немножко коробит. Ведь и мы не рассчитывали, что здесь уже кто-то есть. Ладно, замяли.

Он открыл пиво.

— Дрянное здесь пиво, кстати. Это уже пятая банка, а градуса не чувствую.

— Товарищ капитан, посмотрите на процент алкоголя…

— Епрст… — Глеб засмеялся. — Безалкогольное пиво… А ребята там матюкают белогвардейскую пивоваренную промышленность… Нет, ну надо же… Это к вопросу о сосисках из банки… Слушайте, я хочу вас как специалиста спросить… Ну, вот знаете — писатели часто прокалываются на мелочах, особенно когда пишут про то, чего не знают… Вы, как разведчик, на чем-нибудь Богомолова поймали?

— Как разведчик — нет, — все так же мрачно ответил Артем.

— А кстати, Артем, вы сами часом не белогвардейский шпион?

— Конечно, шпион, — согласился Верещагин. — И на чем же я прокололся? У нас по системе «Атлас» мускулы не качают, на серфинге не катаются и по методике Табуки аппендикс не вырезают, так?

— Не-а. Вы на самом деле известный белогвардейский альпинист.

— Угу, высоко забрался. — Старлей из-под ладони обозрел окрестности. — Вечные льды и снега Монблана.

— Я серьезно. У вас где-то здесь есть почти полный тезка. Два года назад он поднимался на К-2. Знаменитое было восхождение — не слышали?

— Не интересуюсь альпинизмом. А что, у нас об этом писали?

— Не помню, кто писал. Кажется, поляки. Я думал, сдохну от зависти…

Глеб повернулся к морю спиной и посмотрел на скальный взлет Роман-Кош, над которым на тридцать метров поднималась телевышка. Верещагин и Роман-Кош. Верещагин и Лхоцзе. Интересно, что он чувствует сейчас, этот белогвардеец? Все, для него границы закрыты. Стирай с карты Гималаи.

Год назад Тамм получил добро на эверестскую экспедицию, Глеб поехал на Памир — проходить отборочные, и когда прошел — был без водки пьян от радости. Эверест, недостижимый и вечный — Господи, если не подняться — то хоть рядом постоять! Очередь им приходилась на 82-й год, поначалу выпало на 81-й, но японцы уговорили поменяться — у них было столетие Токийского университета, хотели отметить. Тамм уступил, и Глеб готов был сгрызть ногти до локтей: еще один год ожидания! Он с ума сходил — так что же чувствует тот, для кого Гималаи теперь закрыты навсегда?

Пятидесятиметровому крымскому ретранслятору было далеко до Останкинской телебашни, но крымцы очень остроумно решили проблему, расположив его на плече самой высокой горы. Держась за скалы на стальных растяжках, вышка была надежно застрахована от ветра. А ветер здесь не стихал ни на минуту.

Глеб разглядывал отвесный гранитный скол, идущий вровень с вышкой почти на треть ее высоты, мысленно прокладывал маршруты — совершенно несерьезная стена, но здесь можно проложить парочку изящных, хоть и коротких.

— Жаль, галош нет, — вырвалось у него.

— Галош???

— Я скалолазанием занимаюсь, — немного смущенно признался Глеб. — Галоши — идеальная обувь для восхождения по отвесной скале.

С некоторым удовольствием он отметил, что невозмутимый старлей удивился.

— Никогда бы не подумал, — сказал он. — А хотите слазить на самый верх? Подняться над вершиной?

— Ну, хоть так, — согласился капитан.

Лестница изгибалась по квадрату сечения башни пролетами под углом около 60 градусов, потом, выше второй смотровой площадки, вела вертикально вверх, проходя внутри своеобразной трубы, сваренной из железных прутьев.

Внизу осталась вершина горы и рога ретрансляторов. «Труба» закончилась, дальше ремонтникам или монтажникам уже нужно было бы работать со страховкой. Дул довольно крепкий и холодный ветер, железные штанги отзывались на его порывы низким гулом, который слышишь не ушами, а всем телом. Мерное раскачивание телевышки было сродни морской качке. Глеб высунулся из «трубы» по пояс, ухватился руками за секции металлических конструкций и огляделся.

Горы шли с востока на запад, на юге полмира захватило море, а на севере зеленел лес. Это была прекрасная земля, русская земля, которая наконец-то стала советской землей. И это бескрайнее небо, в котором он сейчас плыл и дышал, наполняло его какой-то надеждой. Казалось, что все в этом мире еще может стать прекрасным, если к этому приложить хоть немного усилий.

Внезапно тугое, распирающее чувство полета сменилось другим — всеохватной тревогой, дрянным предчувствием, которое высасывает из сердца радость, а из рук — силу. Глеб понял, что пора спускаться, что светлая нота безнадежно испоганена невесть чем.

Старлей ждал его на площадке.

— Что-то случилось? — спросил он. — Вы очень быстро спустились, Глеб.

— Какое-то чувство мерзкое появилось… — Капитан сел рядом с ним на железо.

— Это, наверное, электромагнитное излучение, — ответил Верещагин.

— Да, может быть… Давай на «ты», Артем.

Ветра здесь уже не было — от него защищала скала. Прогретый солнцем металл вызывал приятные воспоминания: вот так же, как эта площадка, выглядела детская горка во дворе, где рос Глеб. Только там металл был отполирован до блеска детскими штанами, а здесь — башмаками технарей. Ну, и пулемета не было на той детской горке…

Глеб запрокинул голову, посмотрел в решетчатый колодец… На секунду перспектива стальных ферм, расчертивших небо на треугольники и квадраты, дрогнула, Глебу показалось, что верх — здесь, а там — низ, и он вот-вот сорвется туда, в кошмарный бесконечный полет… Даже чувство гравитации изменило. Он вздрогнул и опустил голову. Проклепанный теплый металл был таким великолепно-вещественным, ощутимым…

— Ага, — сказал Артем. — Пробирает. Похоже на гравюры Эшера, верно?

— Не знаю, не видел…

Нет, даже в этот момент Глебу не пришло в голову, что Верещагин — действительно не тот, за кого себя выдает.

Пришло — мигом позже.

Т-твою мать…

Ерунда, сказал он сам себе. Бред. Не может быть.

Слишком много военных-однофамильцев, сказал ехидный внутренний голос. На одного больше, чем нужно.

ЕРУНДА!

Как все честные люди, Глеб плохо владел лицом.

— Эй, товарищ капитан, с вами все в порядке? — спросил старлей.

— Да, спасибо… Артем, а у тебя здесь случайно нет родственников?

— Знаешь, очень даже может статься, что и есть, — на лицо спецназовца легла какая-то тень. — Мой отец жил здесь четыре года. Вполне достаточно, чтоб завести ребенка, э?

— Когда это было?

— Во время Второй мировой, когда же еще…

— И как это случилось?

— Он воевал под Одессой… Попал в плен, оказался где-то на побережье, в концлагере… Оттуда они сбежали на самолете. Пять человек. Сюда, в Крым.

— Ого! Ну, а дальше что было?

— Он воевал в Италии и в Греции. В составе английских бригад. Двое его товарищей там погибли, двое вернулись вместе с ним в СССР.

— И что случилось потом?

— А что потом могло случиться, Глеб? Это и случилось.

— Извини…

— Не за что.

— То есть тебе наверняка не известно, есть у тебя здесь кто-то или нет.

— Не знаю. Отец ничего не рассказывал про Крым. И вот это к вопросу о консервированных сосисках и о «Моменте истины». Не люблю я эту книгу, Глеб. Она здорово написана, там нет проколов, и именно поэтому я ее не люблю…

***

— Зачем ты потащил его на вышку? Зачем стал с ним болтать? Какого черта тебе от него было нужно?

Гия Берлиани рвал и метал, пользуясь тем, что из аппаратной не проникал наружу ни один звук.

— Его нужно пасти, Георгий. Нужно контролировать. Он здесь самый умный. И кое-что подозревает.

— Подозревает? Я удивляюсь, как меня еще никто из них не назвал «ваше благородие»!

— Гия, в день нашего возвращения из Непала по радио и по ТВ нас упомянули в программе новостей.

— Просто замечательно! Он слышал?

— Я не знаю. В какой-то момент он изменился в лице и начал рассказывать мне про моего однофамильца-альпиниста. Я закосил под полного идиота.

— Это было наверняка несложно.

— Князь, а ты больше никаких альпинистов-однофамильцев не вспомнил? Это Глеб Асмоловский.

— Тот самый?

— Да, тот самый!

Глеб Асмоловский, «снежный барс», на счету которого — четыре советских «семитысячника», первое восхождение на Хан-Тенгри в альпийском стиле, и орден, пожалованный ее величеством королевой Англии за спасение двух ее подданных на пике Победы. Подданные имели неосторожность выскочить на штурм вершины без рюкзаков и палаток, налегке. Так нередко делают, но именно в этот день и именно этим подданным не повезло: они не рассчитали времени, заблудились, не нашли палатку и начали потихоньку замерзать. Конечно, вышла спасательная группа, но холод убил бы англичан раньше, чем группа добралась бы до них.

Глеб Асмоловский совершил невозможное: ночью поднялся один по очень крутому и сложному маршруту, нашел англичан, отпоил теплым кофе с коньяком и выдал им свой спальный мешок, где оба слегка отогрелись. Этого было достаточно, чтобы протянуть время до появления спасательной группы.

Вот так, капитан Верещагин. Ты мечтал пожать руку этому человеку — теперь сбылась мечта идиота.

— Это называется «не повезло». — Кашук встал с кресла. — Я отлучусь на минутку, господа. То ли это пиво, то ли это нервы, но мне ужасно нужно пойти помыть руки.

— Дьявол! — когда за Кашуком закрылась дверь, Гия треснул кулаком по столу. — Здесь сотни советских капитанов! Почему черт сюда принес именно этого!?

— Гия, мы должны выиграть с теми картами, которые нам сданы.

— Это уж да, — сказал Князь. — Это точно… Только знаешь, что мне все больше лезет в голову, Арт? Что нас сюда послали именно затем, чтобы мы прокололись.

— Типун тебе на язык, — отвернулся Арт. — У нас все прекрасно получится. А вообще-то надо понемножку начинать их поить, чтобы меньше думали. Так что пусть Миллер подменит Дядю Тома — нам понадобятся самые крепкие головы. Знаешь, у Глеба есть гитара.

— Вы с ним уже по имени?

— Княже, мы с ним на «ты».

***

Интересно все-таки работает подсознание. Когда Глеб принес гитару в комнату отдыха, первое, что запели офицеры, было «Ваше благородие, госпожа разлука».

Грузин Берлиани, вернувшись с поста, с удовольствием подпевал. Вообще, напряжение слегка спало, чему немало помог коньяк «Ай-Петри».

«Это не фокус, — подумал Глеб. — Они тут смотрят наше телевидение. Нужно что-нибудь другое».

Но подсознание работает по-своему. Пальцы сами собой взяли хрустальный ре мажор:

Надежда, я (па-па, па-пам!)

Вернусь тогда (па-па, па-пам!),

Когда трубач (па-пам!)

Отбой (па-пам!) сыгра-ет,

Когда трубу к губам прибли-зит

И острый ло-коть от-ве-дет…

Спецназовский старлей подпевал тихо, но с чувством. Берлиани был на высоте: выводил приятным баритоном партию второго голоса, чисто и точно, куда тому Кобзону:

Надежда, я

Останусь цел —

Не для меня

Земля сыра-я…

Глеб играл от всей души. Он совсем уже забыл о первоначальной цели, с которой взял в руки гитару. Он играл и пел для Нади, для своей Надежды, которая его не слышала, не могла слышать, но он знал, что где-то там, за морем, она думает о нем и ищет его лицо на экране телевизора среди лиц сотен других десантников, одинаковых, как гвозди с выкрашенными в голубое шляпками.

…И комиссары в пыльных шле-мах

Склонятся молча надо мной.

(Тррам-трррам!)

— Артем, а эту знаешь? — Он взял аккорд:

Покатились всячины и разности,

Поднялось неладное со дна…

Граждане, Отечество в опасности!

Граждане, Отечество в опасности!

Граждане! Гражданская война!

Был май без края и конца,

Жестокая весна…

Пальцы Верещагина жестко легли на струны.

Полусекундный обмен взглядами показал, что Верещагин разгадал игру Глеба. Разгадал по всем пунктам, до канвы.

— Не надо, Глеб. Эта мрачная. Давай тогда лучше «Гусарскую». «Славно, братцы-егеря…»

— Хорошо тут у вас, — вздохнул майор Лебедь. — Просто курорт…

— А у вас как? — спросил старлей.

— А у нас нормально. Какого черта Глеба на эту горку загнали, если вы здесь уже сидите?

— Это вы в штабе спросите. Снимать ребят пришли?

— Какое там, — Лебедь скривился. — Приказа не было. А что, мешают ребята?

— Да шумно…

— Ничего не попишешь, старлей. Приказа не было.

— Ну, и Бог с ним.

— Товарищ майор, можно вас на два слова? — Глеб отложил гитару.

— Можно на сколько угодно. — Майор плеснул себе коньяка. — Пойдем покурим.

Они вышли на свежий воздух и встали там же, у ограждения.

— Мне они не нравятся, — сказал Глеб.

— А мне показалось как раз наоборот. — Майор посмотрел на него. — Ты и гитарку взял, и песенки петь начал…

— Я думал… — Глеб осмотрел землю под ногами, словно там валялись нужные ему слова. — Понимаете, когда мы перед вылетом сидели на аэродроме, передавали крымские новости… Можете смеяться, но там сказали, что из Непала вернулся известный крымский альпинист Верещагин. Капитан крымской армии.

— Так, — сказал Лебедь, призадумавшись. Потом оглянулся.

Спецназовский старлей о чем-то беседовал с длинным костистым мужиком по прозвищу Дядя Том.

— Товарищ старший лейтенант! — окликнул его майор. — Вы не подойдете на минутку?

Старлей что-то быстро сказал Дяде Тому, тот кивнул в последний раз и исчез в служебном здании — длинном приземистом каменном корпусе, большая часть которого была закрыта для советских десантников.

— Я вас слушаю, товарищ майор.

— Вы не могли бы показать нам свои документы?

— Нет проблем. — Старлей вытащил из нагрудного кармана офицерскую книжку и протянул ее майору.

Достаточно потрепанная, с отметкой о повышении в звании, с фотографией не последнего времени — с тех пор старлей немного отощал. И загорел, отметил Глеб. Неужели в Крыму сейчас можно так загореть?

Книжка была настоящей.

— Спасибо, товарищ Верещагин, — майор вернул книжку.

— Может, свяжетесь с моим начальством? — спросил участливо старлей. — Майор Варламов, подполковник Стеценко, Симферополь, штаб второго батальона восьмой бригады спецназа ГРУ.

— Да нет, пожалуй.

Старлей слегка задумался.

— Знаете, мне все-таки хотелось бы, чтобы вы связались с моим начальством. Я вижу, возникли какие-то подозрения. Пойдемте в аппаратную. Или вы хотите связаться из вашей машины?

— Нет, нет… — Майор сделал отрицательный жест рукой.

— Я могу идти? — спросил старлей.

— Да, пожалста, — ответил майор.

Верещагин ободряюще улыбнулся Глебу, повернулся на каблуках и легко взбежал по железной лестнице на первую секцию телевышки, где сидел один из его наблюдателей — тот самый татарин, который послужил причиной инцидента…

…Ноги у него подкашивались. Шамиль, оторвавшийся от пулемета, вытер лоб.

— Кэп… — тихо сказал он. — Я думал, что все…

— Я тоже. — Артем сел на лестницу. — Еще три часа — и я начну курить…

***

— Ерунда это, Глебка. — Голос Лебедя звучал уверенно. — Книжек про шпионов ты обчитался. Совпадение, однофамилец. Не морочь мне две пачки маргарина.

Глеб смутился.

Его поколению была чужда та атмосфера шпиономании, в которой выросли их отцы. Слишком часто государственные службы кричали: «Волки!». Теперь, если даже волки и появятся, никто не почешется.

Доводы майора показались убедительными: шпион, прикидывающийся спецназовцем? Под своей настоящей фамилией и именем? Бред. Если бы это был шпион, ни у кого и мысли бы не закралось о его подозрительности.

«И все-таки, — зудел внутренний чертик. — Это же совсем несложно — скрутить их, десятеро на одного, и посмотреть, что же на самом деле они держат в генераторной. В крайнем случае — можно просто извиниться… Ну, будет скандал. Ну, вломят мне пизды… Отоврусь — лучше перебдеть…»

Одного грана решимости порой бывает достаточно, а порой не хватает…

Глеб отпасовал.

— Так ты за гитарку взялся, чтобы проверку устроить? — Майор засмеялся. — Ну, и как, выдержали ребята проверку?

Глеб махнул рукой.

— Ну, ты артист! — Лебедь допил коньяк, сунул Глебу пустой стакан и хлопнул капитана по плечу. — Семь часов вечера, а жарит, как… Я в позапрошлом году в Сочи ездил, вроде там не так жарко было, как здесь… Тут мандарины растут?

— Не знаю. — Глеб достал сигареты, склонился к майорской зажигалке, вытер пот. — Тут, по-моему, все растет.

— Да, богатая земля. Жалко…

— Чего вам жалко, товарищ майор?

Лебедь посмотрел на него, как бы оценивая.

— Сам знаешь, чего. Ты в колхозе бывал?

— Как все, в летних лагерях.

— Ну, и как впечатления?

— Богатые. В смысле, впечатления.

— Ну, вот и здесь будут такие же… богатые.

— Почему нас не снимают и не меняют?

— А, пошли они, знаешь куда! Почему так выходит, Глеб: как генерал — так непременно последний дурак и сволочь?

— Принцип Питера.

— Объясни, интеллигент.

— Извините, товарищ майор. Уровни некомпетентности… В общем так: окончил я институт, призвали двухгодичником, лейтенантом. Тут я все понимаю, служу хорошо, остаюсь в армии, дают мне старшего лейтенанта. Я опять служу хорошо, меня повышают в звании, дают капитана. Вот тут я уже ничего не понимаю, потому и остаюсь на этом уровне. Мой уровень некомпетентности.

— Неправильный твой принцип. — Майор выпустил тугой клуб дыма. — Я знаю одного мужика, он как в лейтенантах был дурак, так и в полковниках теперь дурак. В рязанском вместе учились. А я — все еще майор. Потому что главной науки не освоил: жопу начальству лизать. А ты… Тебе, Глеб, и майора не получить.

— Спасибо за деловую характеристику.

— Думаешь потому что слишком много. Думаешь, думаешь… Башку себе продумаешь до лысины, а толку не будет.

— И что я, по-вашему, думаю?

Майор, прищурившись, выпустил через ноздри последнюю струю дыма, раздавил окурок об ограду и бросил под ноги.

— А думаешь ты, капитан, вот что: и на хрена ж мы сюда приперлись, когда и без нас тут хорошо было? Влезли в рай своими сапогами и топчем. Вот ты о чем думаешь. А об этом — нельзя думать солдату. Солдату вообще думать вредно, иначе вот в такой ситуации он может… Неправильно поступить, в общем, может. И если это с тобой случится, Глеб, лично мне будет жаль. Потому что, хотя офицер ты и хреновый, но человек — хороший.

Майор почти незаметно оглянулся.

— А старлей — правильный хлопец, вовремя тебя остановил. Я ведь тоже эту песенку знаю… Ты проверки устраивай, но и свою ж башку не подставляй. И вообще, давай лучше, спой безо всяких проверок, для души, что-нибудь свое…

О, это искушение, наивысшее признание для творческого человека — когда просят спеть «что-нибудь свое». Не из вежливости и не из лести, а потому, что людям действительно приятно слушать твое…

Незаметно все перебрались на улицу, здесь же оказалась гитара, и не только офицеры, но и солдаты обступили Глеба плотным кольцом. Тихо, ребята, капитан будет петь свои песни…

«Вот ведь странно, — подумал Глеб, подкручивая колки, — им это действительно нравится, хотя написано вроде бы для совсем другой аудитории».

Глеб не сочинял ни блатных песен, ни солдатских, он ясно понимал, что его песни — это такой Зурбаган, убежище загнанного интеллигента, но вот почему-то ребятам интересно было слушать про горы, про пересекающий пустыню отряд крестоносцев, про скорых на руку ковбоев, про пиратов…

Он проверил балладный лад аккорда, бегло тронул струны…

Пустые бочки вином наполню,

Расправлю вширь паруса-холсты…

Прости-прощай, ничего не помню,

Рассвет настал, небеса чисты.

Начну с рассвета, пойду к закату —

Там, на закате, уже весна.

Покуда плыть хорошо фрегату,

Пирату жить хорошо весьма.

Зачем-то это было нужно им всем, вырвавшимся из казарменной тупости и притащившим ее с собой сюда, в эту жемчужную страну. Какой-то отклик находила в них тоска баллады, какой-то проблеск мысли и чувства появлялся на лицах, когда они шевелили губами, беззвучно подпевая:

Восток горячий хрустит поджаристо,

где-то слышен металл…

Но ты, Мария, не плачь, пожалуйста.

час еще не настал…

Из бури выйду, из драки вылезу,

сколь меня ни трави.

Одно лишь есть, чего я не вынесу —

это слезы твои.

Но час еще не настал…

***

Надо отдать сукину сыну должное — песенки сочинять он умел…

Георгий Берлиани, князь, сразу невзлюбил этого тощего офицеришку. А когда оказалось, что из-за него все их дело может полететь к черту, так и вовсе возненавидел. Но не мог не признать, что песня его волнует и тревожит — а как же иначе, подумал он, ведь у каждого мужчины есть женщина, к которой можно обратить эти слова, а если ее нет, то и не мужчина он вовсе, и даже не человек, а так — недоразумение… Зачем этот хрен умеет петь такие прекрасные слова? Чтобы мы поверили, что они тоже люди — не хуже нас? Как можно служить в советском десанте и петь:

Повис над морем туман безжалостный,

белый, как молоко…

Но ты, Мария, не плачь, пожалуйста, —

смерть еще далеко.

Ничто не вечно, бояться нечего —

сядь, смолчи, пережди.

Не верь прохожему опрометчиво,

все еще впереди…

Да, смерть еще далеко…

Кой черт далеко — здесь, в двух шагах, у каждого из них в кармане. Арт слушает, как завороженный. Как кролик перед удавом. Не отлипает от советского капитанишки. Капитанишка наступил на его самую любимую мозоль и артистически на ней танцует, хотя и сам этого не знает.

…И пусть вовеки не быть возврату

и все кругом застелила тьма —

Покуда плыть хорошо фрегату,

пирату жить хорошо весьма.

Никто стихии не одолеет —

ни я, ни люди, ни корабли,

Но я не сгину, покуда тлеет

во мгле страданья огонь любви.

И я мечтаю, чтоб он пожаром стал

и объял бы моря…

Но ты, Мария, не плачь, пожалуйста, —

это просьба моя.

Одна, но есть еще и вторая —

к концу последнего дня

Скажи священнику, умирая,

о том, что помнишь меня…

Да, смерть еще далеко…

Все еще впереди…

Не плачь…

На этой ноте отзвенела гитара, закончилась песня, завершился день. Все было предрешено и необратимо, записано в Господень organizer. И необратимость будущего, сама мимолетность последнего мгновения тишины делала его, это мгновение, нестерпимо прекрасным и светлым. И каждый вобрал в себя света сколько смог, предчувствуя наступление ночи и не ожидая от нее ничего хорошего чисто инстинктивно, хотя и думая, что рационально. И это последнее мгновение они все прочувствовали, попытались слегка затормозить и просмаковать, как бывалый курильщик смакует, растягивая, последнюю сигарету, если знает, что впереди — долгие дни без курева.

Потом Лебедь сказал:

— Ну, спасибо, капитан. Поеду водка пить, земля валяться.

Все начали расходиться. Майор сунул руки в карманы и зашагал вниз по склону, к перекрывшим дорогу БМД. Глеб, сунув гитару Васюку, решил его проводить до машины.

— Не бери дурного в голову, а тяжелого в руки, — сказал ему Лебедь на прощание. — Пока. Завтра я вас сменю.

Его «уазик» выехал за ворота и покатился по серпантину обратно, в Гурзуф.

Глава 7

Непонятности

Над всей Испанией безоблачное небо…

Сигнал к началу мятежа генерала

Франко в Испании, 1936 год.

Иконостас был собран в полном составе.

«Пренеприятнейший» (который, разумеется, себя пренеприятнейшим не считал, а полагал, напротив, милейшим человеком и радетелем о благах державы) слушал Маршала с пристальным вниманием. Остальные, напротив, занимались кто чем — рисовали в блокнотах чертей, что ли? За исключением Молодого, который молодым, конечно, тоже не был. Было ему хорошо за пятьдесят, но, как доказал в своей впоследствии подтвердившейся лжетеории Эйнштейн, все в мире относительно. Относительно самого Пренеприятнейшего и особенно — относительно Генерального, Молодой был еще каким молодым!

— Так тебя понимать надо, что наши войска Крым заняли? — спросил Пренеприятнейший.

— Территория Восточного Средиземноморья контролируется, — подтвердил Маршал.

— Тогда пора, вроде, приступать ко второй части плана. — Пренеприятнейший обратился к Видному лицу. — Пора ведь? Это по вашей части, товарищ К?

— Ох, пора, — кряхтануло Видное лицо. — Сколько там, на Острове, задержано белогвардейцев?

— Тысяч пятьдесят, — сказал Маршал.

— Так, стало быть, потребуется пятьдесят эшелонов, — навскидку сказало Видное лицо. — Так это ж чепуха.

— Не следует забывать, что будут новые… поступления, — напомнил Окающий. Кстати, говорят, что этот… Лучников у тебя на Лубянке?

— А кто говорит? — перехватил вопрос Замкнутый.

— Да… Слухом земля полнится, — отшутился Окающий.

— Ай-яй-яй,… (отчество Окающего), да как же вы разным глупостям-то верите? Нет у меня никакого Лучникова. В бегах Лучников…

— Ничего… — отрубил Пренеприятнейший. — Поймаем! И не таких ловили…

Видное лицо ничем себя не выдало. Ловите, братцы, ловите! Может, и впрямь кого поймаете… — Он представил себе, какими эти две рожи будут завтра — Маршал и Пренеприятнейший. И Окающему тоже перепадет говна-пирога…

Уже сейчас он наметанным ухом подмечал неуверенные нотки в голосе Маршала. Остальные не подмечали, а если и подмечали, то относили на счет своей значительности. Но мгновениями его охватывал холод: а что, если не рассчитал? Если крымцы и впрямь окажутся сущими бабами и позволят себя отыметь ни за так, за здорово живешь? Ох, и думать об этом не хотелось.

— Все-таки не хотелось бы никакого насилия, — тихо вставил Молодой. — Как-нибудь помягче, что ли. Какой-нибудь консенсус найти…

— Любишь ты… (имя Молодого), всякие мудреные слова. — Шутливое неодобрение сквозило в словах Окающего, но звучало оно где-то на грани, на которой, при желании, могло сойти за настоящее.

На том и строились отношения, пронизанные страхом и ненавистью: на игре оттенков, на тончайших непонятностях и двусмысленностях, где каждый шаг можно было истолковать так — а можно и этак, и все старались употреблять слова, смысл которых был не менее, чем трехзначным — чтобы в случае чего, отпереться: нет, я этого не говорил, а если и говорил, то совсем другое имел в виду, а если и это имел в виду, то хотел уж точно третьего, а четвертое сделал, а пятого ждал, а шестое…

— Народной любви хочет… — буркнул Пренеприятнейший, — девка красная…

Краем сознания Видное лицо отметило эту реплику Молодому, но ход его размышления не прерывался.

Если верить Востокову, Чуфут-Кале начал сопротивляться еще днем. Да, очень кстати какой-то болван сбил Чернока, очень кстати. Теперь — добиться от Востокова «Красного пароля», наверняка ребята из Чуфут-Кале постараются сами передать «Красный пароль», но — чем черт не шутит, вдруг у них не получится?

Без сомнения, Маршал рассчитывает на то, что Чуфут-Кале будет раздавлен в ближайший час. Спит и видит, как туда подвозят тонны взрывчатки и ровняют скалы с землей — вместе с вырубленной в них военной базой и ребятами, ее защищающими. Неожиданно Видное лицо прониклось к этим белогвардейцам теплой симпатией. Держитесь, ребята, держитесь! Вам бы только до утра досидеть, а там уж — поднимется весь Крым… И идиот Маршал, а вместе с ним и его шеф, Пренеприятнейший, на утреннем заседании полетят из Политбюро вверх тормашками. А на их место сядет он — Миротворец, Воссоединитель, умница, красавец, страж правды и порядка — только бы все получилось как надо! Но вся прелесть ситуации заключается в том, что даже если не все получится как надо, то он, Видное лицо, ничем не рискует. Востокова и Сергеева — в расход, от мертвых никто ничего не узнает — и голова цела.

Маршал опять что-то говорил: об авианосцах «Минск» и «Киев», взявших под контроль Феодосийскую и Севастопольскую бухты, о двух мотострелковых дивизиях, высаженных в Севастополе, Керчи и Феодосии, о «голубых беретах», контролирующих аэродромы… Честно говоря, Маршала бы уже сейчас здорово тряхнули, если бы Видное лицо оторвало от стула задницу и сказало, все, что ему стало известно по секретным каналам — от полковника Сергеева и других агентов в Крыму. Но ему не нужно было, чтобы Маршала тряхнули, а Пренеприятнейший, в свое время утопивший кузенковскую идею мирной, постепенной ассимиляции, остался цел.

Ах, Марлуша, знал бы ты, в чью дудочку играешь… Он вспомнил доклад Сергеева: что Марлен нес в свой последний вечер в гостинице Третьего Казенного Участка, какую-то бредятину об Основополагающей… Он потом прослушал записи, а сейчас вдруг неожиданно подумал, что Марлен был, в сущности, прав — наверное, допился до настоящих откровений. Основополагающая крутит нас всех, вопреки разуму и воле — вот ведь, и полтора месяца назад в этом кабинете было принято самое кретиническое из решений, возможных в данной ситуации: оккупировать Крым. Причем вдвойне кретинизмом было маскировать эту оккупацию под военно-спортивную игру. Еще бы бантики десантникам налепили и танцевать приказали! И сам он, Видное лицо, голосовал за этот идиотизм — а попробовал бы он проголосовать против или еще того хуже: встать и сказать: что за бред вы несете, товарищи?! И сколько еще народу в этом кабинете было против? Молодой — тот наверняка. Этот всегда в душе против всяких оккупации. Но голосует исключительно «за» — консенсус-то ему нужен в первую голову с нами! Окающий — скорее всего, тоже против: привык харчиться из крымских супермаркетов, ездить под предлогом переговоров в Ялту. Замкнутый — по большому счету, тоже против — присоединение Крыма играет на руку только Пренеприятнейшему, а зачем Замкнутому такой конкурент, если Замкнутый — без пяти минут Генеральный, и только дожидается какого-нибудь сердечного приступа. Один Пренеприятнейший — «за»: еще бы, шило в жопе, не терпится потеснить Замкнутого на его посту. Но ситуация такова, что высказаться против оккупации Крыма — значит быть против генеральной линии. И выходит, что Пренеприятнейший один, вооружившись Генеральной — «за», а за ним разная мелкая сошка вроде Седого, Тихого, Незаметного, Тугодума…

И вот — они уже большинство голосов, а тебе ничего не остается, как и свой голос прибавлять к этому венику, и получается — единогласно. Все как один — а на самом-то деле, и впрямь один!

Через полчаса он с величайшим облегчением покинул кабинет и расположился в утробе черного «членовоза».

— На дачу, — коротко приказал он водителю.

Тот, небольшим кивком обозначив понимание, тронул «членовоз» с места.

— Из аэропорта не звонили? — спросил он.

— Никак нет.

Значит, позвонят с минуты на минуту.

Они уже выехали из города, когда запищал аппаратец. Видное лицо сняло трубку.

— Да… — сказало оно.

— Объект прибыл в «Шереметьево-2», — сообщила трубка.

— Доставьте в «Матросскую Тишину», — распорядилось Видное лицо.

— Он… я прошу прощения, только он, похоже, немного «того»…

— Того, сего, — раздраженно бросило Лицо. — В «Тишину», а там посмотрим…

Бросив трубку, Видное лицо задумалось. Слишком гладко все выходило. Слишком просто. А опыт учил его в таких случаях начинать сомневаться. Как говорят, идеологические враги и потенциальные противники, «бесплатный сыр бывает только в мышеловке». Это они, гады, правильно говорят.

И по всему выходило, что Востоков предлагает именно бесплатный сыр. Вот так просто, ни за хрен ни про хрен отдаст «Красный пароль»… Ежели у него душа взболела за родной Крым, что ж он Лучникова-то не пристрелил, как только у того башка начала в сторону «Общей Судьбы» работать? Нет, дождался оккупации. Чего ему ловить в этой войне?

Так и не ответив на этот, в который раз задаваемый, вопрос, Видное лицо откинулось на подушки…

— Слышь, Николай, — окликнул он водителя, — а поставь-ка мне музычку!

— Какую, (имя-отчество Видного)?

— А вот эту, «мани-мани-мани»…

— «Аббу» — уточнил Николай.

— «Аббу», «Аббу», — согласился властелин.

Шофер ткнул кассету в магнитолу, и Видное лицо отдалось голосам суперзвезд-миллионерш, поющих о тяжелой жизни женщины в мире капитала…

I work all night,

I work all day to pay the bills

I have to pay…[15]

***

Они подъехали к «Даче» — трехэтажному сооружению за забором в славненьком сосновом лесу. Повинуясь кодированному радиосигналу, поднялись ворота, «членовоз» въехал в гараж. Видное лицо выбралось из машины, с хрустом потянулось и шагнуло в лифт. Облицованная карельской березой лестница Иакова вознесла его на третий этаж, в кожаные покои с рабочим столом времен Елизаветы (из головы вон, которой именно — Первой или Второй).

Он сел за чудище на четырех львиных лапах, пододвинул к себе пепельницу, достал из ящика стола трубку «Данхилл», набил ее табаком и, нажав рычажок на лапе пепельницы-черепахи, прикурил от огонька, вырвавшегося из черепашьей пасти. В Кремле он трубку не курил: это не одобрялось. Трубка раз и навсегда закрепилась в сознании старичков как атрибут Вождя и Учителя — зачем нервировать старших товарищей?

Насладившись несколькими затяжками, он нажал на кнопку селектора и выдохнул с дымом в раструб микрофона:

— Востокова сюда, быстро!

Здесь Видное лицо было Аладдином, а все прочие — рабами лампы, и стоило ему только щелкнуть пальцами, как все появлялось. Так же и Востоков возник в проеме двери — меньше, чем через минуту. Конвоир скрылся — но Видное лицо знало, что незримо он здесь, стережет, хранит его драгоценную для государства жизнь и фиксирует, падла, каждое слово. Ежели бы не держало его Видное лицо крепко на крючочке — так, мелочь, в одном крымском притоне нюхнул парнишка кокаину, но рядом, конечно же, оказался кто положено и аккуратно это заснял на пленку, равно как и последующие развлечения с двумя мулаточками, — то быстро все сведения из этого кабинета просочились бы наверх, к Пренеприятнейшему. Только крючочек держал крепко, и был такой крючочек у каждого кто нес на этой даче свою нелегкую, секретную и архиполезную для страны службу…

Востоков так и не сбрил свою ветхозаветную бороду, как советовало ему Видное лицо. И вообще, белогвардейская сволочь всем своим видом показывала, что играет не последнюю скрипку в этом политическом оркестре. «Ла-адно, — подумало Видное лицо. — Еще побреют тебя, контра. Так побреют, что на всю жизнь запомнишь…»

— На заседании Политбюро сказали, что Крым контролируется, — сообщил он вместо приветствия. — Это значит, что твои егеря еще не почесались. Так что давай, выкладывай свой пароль.

Востоков улыбнулся.

— Бумагу и перо, — попросил он.

— Держи.

Перо дрогнуло на бумаге, полетели размашистые угловатые буквы — кардиограмма грядущей войны.

Видный посмотрел на часы. Сорок минут до начала программы «Время», еще тридцать пять — до прогноза погоды. Успеем…

***

В ночной клуб «Golden Jankoy» майор Грибаков приехал позже всех офицеров и получил, пожалуй, самое большое удовольствие из всех посетителей. Ибо кроме тех номеров, которые откалывали девочки на сцене, он мог полюбоваться на то, что творили в зале «господа советские офицеры», и одно другого стоило.

Подполковник Романенко был уже хорош. Он лежал головой на длинном фарфоровом блюде, и на этой голове вместо фуражки красовался чей-то лифчик, а фуражка подполковника была надета на голову несчастного кабанчика, которого по случаю воссоединения с СССР закололи и запекли целиком. Розовый пятачок кабанчика жалобно смотрел из-под козырька на красный нос подполковника. В общем эффект был такой, словно перед подполковником поставили зеркало.

Замполит, подполковник Ирхин, нежно обнимал мэра и пытался петь с ним дуэтом:

— И Родина ще-едро поила м-меня-а березовым со-оком, березовым со-око-ом!

Мэр слов не знал, поэтому замполит пел соло, дирижируя себе рюмкой, в которой березовый сок не был даже проездом.

Рыжая дива в хромовых сапогах и более ни в чем, демонстрировала джигитовку на начальнике автобронетанковой службы майоре Суткине. Класс джигитовки показать не получалось: руки майора подкашивались, он тыкался лицом в пол и норовисто храпел.

Если бы майор Грибаков видел фильм «Гибель богов», он ощутил бы легкое беспокойство, проведя нехитрые параллели. Но майор не был знаком с шедевром Висконти и не знал, чем иной раз заканчиваются вечеринки с девочками.

Официант быстро очистил для него участок банкетного стола и принес чистый прибор. На столе перед майором оказались холодные закуски, горячие закуски и водка в графине. Грибаков плотно закусил, умеренно выпил, отодвинул прибор, поблагодарил официанта и начал смотреть стриптиз, на который до этого не обращал особого внимания, ибо голой девичьей ляжке не жравший целый день мужик без колебаний предпочтет куриную.

Стриптиз майору Грибакову понравился, но от персонального танца он отказался. Предстояло еще дождаться капитана Вакуленко, отправленного днем принимать сдачу 1-го бронетанкового полка, который торчал где-то в районе сосредоточения на плановых маневрах. Бакуленко уехал в четыре, а сейчас было восемь, и вестей от капитана не поступало — наверное, заблудился в этих степях. Майор решил посидеть в кабаке еще немного, а потом выйти с Вакуленко на связь и спросить, какого, собственно, черта…

***

Выйди майор Грибаков на связь с Вакуленко раньше он, возможно, смог бы помочь капитану в том трудном положении, в котором тот оказался.

Ибо в северокрымских степях Вакуленко не заблудился, а аккурат вышел со своей ротой в район сосредоточения, где и обнаружил танкистов. В чистом поле стояли танки и машины обеспечения, строгий порядок которых сразу показывал, что командир свое дело знает туго.

Ничего худого не думая, а думая о том, как бы поскорее принять полк да поехать пожрать чего-нибудь, капитан Вакуленко подкатил на своей командирской БМД к КПП (шлагбаум и три танка) и крикнул дежурившему на нем младшему унтеру:

— Открывай!

— Момент! — крикнул в ответ унтер, но открывать шлагбаум не стал, а снял с пояса какую-то хреновину и сказал в нее:

— Ваше благородие, тут рота советских десантников. Пропустить?

Вакуленко, в принципе, мог бы разозлиться или насторожиться, но мужик он по натуре был не злой и не подозрительный. Докладывают по начальству — все правильно, порядок есть порядок.

Хреновина (эх, нам бы такие!) прогундела в ответ что-то трехсложное и солдатик, нахально улыбнувшись, повернулся к капитану и посмотрел ему прямо в глаза.

— Запрещено пускать, ваше благородие, ТОВАРИЩ капитан, — сказал он. — Wait a bit[16].

Только тут капитан Вакуленко приметил, что пушки всех трех танков нацелены на машины его роты и почувствовал себя неуютно.

— Позови своего командира, — сказал он сердито, — с этим недоумком разобраться можно и потом, а начать лучше сразу с главного.

— Момент, — отозвался унтер, снова включил свою хреновину и сказал: — Товарищ капитан требует господина подполковника, сэр.

Хреновина опять прогундела что-то, переданное дежурным как «Обождите, сейчас они придут».

Они действительно пришли — трое коренастых офицеров в серой форме. Один из них, шевелюра которого сверкала на солнце, как моток медной проволоки, вышел вперед и сказал:

— Подполковник русской армии Брайан Огилви. С кем имею честь?

Капитан Вакуленко, уже слегка заведенный, ответил довольно резко:

— Капитан СОВЕТСКОЙ армии Петр Вакуленко. Вы что это себе позволяете?

— Цель вашего прибытия? — спросил наглый нерусский офицер русской армии.

— Что за допрос, ёк-макарёк? — разозлился Вакуленко. — Сдавай быстрее мне свой полк, вот я за чем прибыл.

Двое младших офицеров за спиной подполковника расхохотались, тот укоризненно посмотрел на них через плечо, после чего снова воззрился на Вакуленко. Капитан не выдержал взгляда, едкого и синего, как медный купорос. Он отвел глаза и тут только понял, что влип.

— Вы хотите взять нас в плен? — уточнил рыжий подполковник. — Капитан, вы считать умеете? Пересчитайте мои танки и прикиньте, кто кому тут должен сдаваться в плен.

Танки уже разворачивались в линию за спиной рыжего. Строй БМД стоял перед ними как мишень для новичка-стажера, в первый раз выехавшего на учебные стрельбы.

— Вы что, охренели тут все? — севшим голосом спросил Вакуленко. — Вы драться будете?

— Если вы поведете себя разумно — драться не будем, — заверил его Огилви. — Сложите оружие и сдайтесь.

Вакуленко прикинул шансы. Если он не подчинится, их раскатают в плоский блин. Белякам даже стрелять не придется: восьмитонную БМД танк сомнет, как козу бык.

— Хер с вами, сдаемся, — сказал он.

***

Ниночка собралась замуж. Не ахти, какое событие в масштабах страны: миллионы девушек ежегодно выходят замуж с большим или меньшим успехом. Но Ниночка была потерей не для двух-трех парней, вздыхавших о ней со школьной скамьи, о нет! Ее замужество будут оплакивать толпы мужчин — с южных гор до северных морей. Все те, кто каждый вечер прикипал к экранам телевизоров в ожидании программы «Время», будут вздыхать о ней, безвременно покинувшей голубые экраны. И не потому, что так хочет муж, а потому, что ей, Ниночке, работа на ЦТ осточертела окончательно. Уже было заказано свадебное платье, уже заканчивались оговоренные законом два месяца, которые она обязана была отработать после заявления об уходе, уже сданы были в ЗАГС паспорта. Сегодняшний день был днем последнего Ниночкиного эфира. В связи с этим девушка чувствовала себя несколько раскованно.

Была и еще одна причина — ее жених являлся сыном не кого-нибудь, а члена Политбюро, не будем говорить кого.

Вот это и послужило, собственно, причиной странного инцидента…

Чтобы взбодриться перед эфиром, Ниночка решила перехватить кофе. Заехала к себе домой, велела таксисту ждать, на скорую руку вскипятила кружку воды, насыпала в чашку бразильского, супердефицитного растворимого кофе, налила воды, как любила — немного. Чтоб крепко было, густо. И присела — дать отдых гудящим ногам.

А любимая кошка Мымра из-под нежных мест: «Вя-а-а-а!» А импортный кофе на кремовую юбку: л-ляп!

Мать-перемать!

А таксист ждет, а счетчик крутится, что надеть, черт его возьми, все или грязное, или мятое, или придется делать новый макияж…

Нет чумки на эту Мымру!

Правда есть новый брючный костюм.

А товарищ Лапин личным распоряжением запретил женщинам появляться на телевидении в брюках!

Правда, брюки-то весьма относительные. Брюки-юбка. То есть в общем-то юбка, только сшитая между ног. Такой красивый костюм, и брюки-юбка из плиссированного кримплена, по щиколотку. Авось телевизионные менты и не поймут, что это брюки.

Надела. Выскочила на улицу, хлопнулась в такси (Боже, сколько накрутило-то!): гони!

Погнал, как мог, в московских пробках, подкатил к стеклобетонной Китайской стене Останкинского телекомплекса, содрал, скотина, пятерку, а на заданный вопрос о сдаче так посмотрел, что Ниночка только рот открыла.

Это ее окончательно достало.

Повернулась пятой точкой к большому и равнодушному миру, пошла в двери, предъявила пропуск. А ушлые менты взяли и заметили брюки.

— Нина Сергеевна, в брюках, вы же знаете, нельзя.

Господи, да сколько можно: всю жизнь нельзя да нельзя!

— Значит, в брюках нельзя? А с голой жопой — можно?

Менты разулыбались: шутит известная телеведущая, да по-простому так шутит, по-народному!

— Насчет жопы, Нина Сергеевна, в приказе ничего не сказано!

— Ах, не сказано…

Вдохнула воздуха, как перед нырком в холодную воду, и сняла брюки!

Вестибюль остолбенел. Произошедшее было настолько невероятно, что никто не отреагировал. Даже менты стояли с раскрытыми варежками, пока Ниночка проходила к лифтам.

Хотя к лифту была очередь, в кабине Ниночка ехала одна.

Надела злосчастные брюки, подбодрила себя: а что, в самом деле, мне сделают? Не уволят же, в самом деле — сама ухожу! Единственное, что могут придумать — это оставить еще на две недели. Но это им и в голову не придет. Посадят на 15 суток? Смешно! Что скажет будущий свекр, член Политбюро (про себя Ниночка именовала его просто Член), узнав, что его невестку хотят посадить на пятнадцать суток? Много чего интересного скажет, даже для тренированных ушей служителей закона.

Она вошла в студию, села в кресло гримера, и та профессионально-четкими движениями поправила ей грим.

В студии шушукались — видно, новость уже поднялась из вестибюля.

— Ну, Нинка, ты даешь, — бросил напарник, диктор-мужчина.

— Мне, Игорек, нечего терять, кроме своих цепей, — бравурно ответила Ниночка, хотя было ей, мягко говоря, не по себе.

И точно — в самый разгар эфира в студии появился замдиректора, аж красный от злости. В священный ход эфира он вмешаться не мог и поэтому все время слонялся за камерами, вне зоны видимости зрителя, но в зоне видимости Ниночки.

«Чего добивается, старый дурак? — подумала Ниночка. — Хочет, чтобы я от волнения у китайского коммуниста Хуа Жуя буквы перепутала? Наверное, таки хочет…»

Когда она закончила чтение своего фрагмента (уже и забыла, о чем, профессиональное заболевание: через глаза к языку, минуя мозги, идут слова, и ты уже не воспринимаешь их смысла, только каким-то седьмым чувством фиксируешь: тут логическая пауза, тут некоторый напор, а тут, наоборот, приглушеннее…), пошла видеовставка, потом читать начал Игорь, и она, пользуясь тем, что глазок на ее камере погас, послала товарищу Лапину нежную улыбку. Не расслабляться! — по предварительной читке Ниночка помнила, что у ее напарника очень короткий фрагмент…

Она придвинула к себе очередной листок, мгновенно ухватила взглядом первый абзац, подняла глаза на вспыхнувшую красным камеру и, словно по памяти, начала:

— В зоне Восточного Средиземноморья продолжается военно-спортивный праздник «Весна»…

***

«В зоне Восточного Средиземноморья продолжается военно-спортивный праздник „Весна“…» — бодрым голосом сказала телекурва. Ее изображение погасло, но голос остался витать над ландшафтами Крыма, заключенными в мерцающий аквариум дряхлого «Электрона».

— Хана Крыму, — мрачно сказал Дим Шебеко, запив свои слова горьким зеленым чаем.

Группа С_2Н_5ОН поднесла к губам свои пиалы, словно повторяя жест гуру и тем самым подтверждая молчаливое с ним согласие: хана Крыму.

Экран демонстрировал восторженных крымцев, забрасывающих цветами советские танковые колонны.

— Вот пиздеж! — возмутился гитарист Гарик.

— Нет, Гарик, — покачал головой Дим Шебеко, — это не пиздеж. Это они там, в Крыму, все с ума посходили.

— Бен-то наш там! — напомнила Галка.

— Бену точно хана, — негромко сказал в углу мрачный кто-то.

«Комубежаловка», столпившаяся на телевизионной кухне, единодушно возмутилась: Бену хана? Ну, нет! Если кому и хана, так точно не Бену! Не такой наш Бен, чтоб ему так просто была хана!

— А вот Лучу хана, — тихо сказала Галка. И, несмотря на тихость, эту фразу услышали все и умолкли: да, о Луче-то мы и забыли! Как же так? Ему — хана? Он же был первый застрельщик соединения, какая же ему может быть хана?

Но Дим Шебеко со своей мудростью, присущей ему как гуру, видимо понимал больше, чем все остальные, и поэтому печально кивнул одними ресницами.

— Лучу хана, — согласился он и запил эти слова зеленым, как вселенская тоска, и крепким, как водка, чаем…

***

Лучников вынырнул из ступора в самолете где-то над Украиной. До этого ему было как-то все равно: вот Сергеев сажает его в черный пикап с затемненными стеклами, вот они несутся обратно в Симферополь тем же путем, каким он ехал к собору — зачем он ехал туда? Чтобы похоронить Кристину? Но когда они выезжали, Кристи была еще жива… Так зачем же он ехал? — вот они погружаются в самолет, явно правительственный и явно советский — а какая разница? — вот, на диване по правую руку от него полковник Сергеев, а по левую — Петр Сабашников… А он здесь зачем? Вот экран, программа «Время», ежевечерняя советская брехня, промывка мозгов — но неожиданно для себя он обнаружил, что ему как бы приятно промыть мозги, что ему ХОЧЕТСЯ забыть сегодняшний день и увидеть его заново — буркалами советских телекамер. Зачем же здесь Петр? Он тоже арестован? А почему, собственно, «тоже» — разве арестован, например, Лучников? Он вообразил, как пристает к Сергееву с вопросами: я арестован? А по какому праву? На каких основаниях? — и показался в этой ситуации сам себе невообразимо смешным: этакий кролик, качающий права перед удавом. Впрочем, на удава полковник Сергеев походил мало. Совсем не походил он на удава. А походил он на уставшего до предела мужика, самому себе надоевшего и самому себе противного. Чем вы занимались целый день, мон колонель, что так противны самому себе? Неужели возили нас, одноклассников, чартерными рейсами в Москву?

«В зоне Восточного Средиземноморья продолжается военно-спортивный праздник „Весна“», — сказала Татьяна Лунина. «Танька, а ты что там делаешь, в этом ящике? А чей же я крест видел на мысе Херсонес — это была одна из твоих очаровательных шуточек? Поверь, Танька, я безумно рад, что ты жива — такая, понимаешь, оказия: оказался вообще без бабы! Некого трахнуть в трудную минуту, кроме самого себя, — давай договоримся, когда меня отпустят, я приду к тебе на пистон!»

Лучников расхохотался, и сквозь слезы смеха увидел, что девка на телеэкране, только что сменившая собой крымские — виноват, господа! — уже советские пейзажи, ничуть не похожа на Лунину. Только рыжеватый цвет волос и модная в этом сезоне прическа «каре». Облажался значит. Но это ничего. Мадемуазель «Время», а как вы насчет пистона?

По экрану поплыли титры прогноза погоды. Мадемуазель «Время», невидимая и бестелесная, вещала дождь, снег и град, циклон и антициклон, переменную облачность, солнце, воздух, воду и прочие чудесные вещи.

— Успокойся, Андрей, — сказал Сабашников.

Голос вернул Лучникова в реальность, как бы припечатал к сиденью тяжелой, но мягкой и теплой Петькиной ладонью. Хотя Петр его и пальцем не коснулся.

Лучников успокоился и совершенно спокойно отметил, что в «Прогнозе погоды» упомянули и Крым. Конечно, под советским кодовым названием, но упомянули.

— В районе Бахчисарая ожидается внезапный шквальный ветер с дождем и градом. Серьезной опасности подвергаются виноградники. На Северном Кавказе…

Полковник Сергеев как-то встрепенулся, словно у него внутри развернулся давно проглоченный и забытый аршин. Надо же, как беспокоит полковника судьба бахчисарайских виноградников…

***

То же время, хребет Бабуган-Яйла, гора Роман-Кош.

— Сделай погромче, — сказал старший лейтенант спецназа капитану десанта.

Глеб сделал погромче.

В комнате отдыха матово серебрился экран. Из динамика доносилось монотонное журчание московской речи — кажется, эту респектабельную даму зовут Ангелина Вовк? Ла-ла-ла… надои… лал-лал-ла… центнеров с гектара… тонн угля… металлопроката и стали…

Женское бубнение сменилось мужским. Новости культуры… Премьера оперы «Чио-Чио-Сан» в Большом… Новый фильм Станислава Говорухина — «Место встречи изменить нельзя»…

Время — враг решимости. Дикторы программы «Время» сейчас были личными врагами Верещагина.

На экране появилась женщина… Нет, это не Ангелина Вовк. Совсем молодая, даже ужасный советский стиль официального костюма не мог добавить к этим двадцати пяти годам хотя бы три…

— Продолжается военно-спортивный праздник «Весна» в зоне Восточного Средиземноморья…

— Интересно, что врать будут, — Стумбиньш включил погромче звук.

На экране несколько смущенный командир десантников принимал букет от девушки в мини-платьице. Симфи, отметил Верещагин. Ландшафт изменился: Бахчисарай.

— Радостной новостью приход советских войск стал для тех узников режима, кто томился в застенках за свои политические убеждения. Сегодня утром в числе других был освобожден товарищ Игнатьев, генеральный секретарь коммунистической партии Восточного Средиземноморья…

Во весь экран крупным планом — мурло Игнатьева, выходящего из самолета «Як-40» (где кожанка? Где черные джинсы? На экс-волчесотенце был советский серый пиджак, серая рубашка и галстук). Увидев репортеров, Игнатьев устремился к ним, споткнулся и распростерся на земле. После секундной заминки он встал на четвереньки и взвыл:

— Целую тебя, благословенная русская земля!

— Цезарь, твою мать… Маймуна веришвили[17], — пробормотал Князь.

— Новости спорта, — сообщила красавица.

— Что там про «Спартак», товарищ капитан?

— Тихо!

И наконец прозвучало долгожданное:

— О погоде. По сведениям Гидрометцентра…

Полился «Ливерпуль». Верещагин внезапно вскочил, чуть ли не по ногам кинулся к выходу, выбросился на улицу.

— Поплохело спецназу, — успел он услышать за спиной.

Ни черта ему не поплохело. Во всяком случае, не от водки…

Он был… в ужасе?

Нет, в панике.

От того, как просто это будет сделано… И от того, как легко это предотвратить…

Зайти в аппаратную и повернуть рубильник, все тут на хрен обесточивая. И нет никакой войны. Есть девять миллионов человек, которых постепенно превратят в рабов — но зато все они останутся живы.

Какое право ты имеешь за них решать? Кто тебе его дал?

А у кого я должен спрашивать? Покажите мне уполномоченного по правам решать за людей!

Ход истории сопротивлялся вмешательству. Под ботинками Артема скрипел гравий. Ограда на краю площадки над обрывом схватила пальцы холодом.

Он стоял там, закрыв глаза, и не слышал, как в связный и ладный рассказ о взаимоотношениях России и небесной канцелярии вклинилась совершенно несуразная фраза:

— В районе Бахчисарая ожидается внезапный шквальный ветер с дождем и градом. Серьезной опасности подвергаются виноградники…

***

— Я про-шу тебя про-стить, как буд-то псису в небо от-пус-тить! — пропел на мотив «Ливерпуля» Васюк.

Глеб чувствовал, что уже пьян. Пили весь вечер по уезде майора, пили и пели.

Он уже пьян, а еще не ответил на один важный для себя вопрос: что же ему не нравится в сложившейся ситуации?

Ему не нравится старлей, это понятно. Хотя и не совсем правильно. Ему не нравится, что старлей ему нравится. И ему не нравится, что ему не нравится, что старлей ему нравится… Тьфу, пропасть!

Не так он себя ведет. Он ходит, улыбается, разговаривает не так. Давай присмотримся, сказал себе Глеб. Вот он стоит в дверях комнаты отдыха, опираясь одной рукой о косяк, небрежно и расслабленно. Хотя и не совсем расслабленно: пальцы барабанят по кобуре. Кстати, еще одна пушка за поясом, но это как раз не удивительно: Глеб, к примеру, сегодня тоже о двух шпалерах. Не в этом суть. Суть в том, как он стоит. Как он улыбается и говорит. Как смотрит. Встретив его на улице в штатском, Глеб поклялся бы, что он — иностранец. Не спрашивайте, почему. Наши люди в булочную на такси не ездиют.

Глеб вспомнил, как сдержанно старлей пил. Ладно, он на посту, не заливать же до полной неподвижности. А что он сказал, когда Глеб спросил его, прослушивают ли они эфир? «Орел наш, благородный дон Рэба озабочен знать, о чем думают его новые подданные», — сказал Верещагин. Ему и в голову не пришло, что я могу быть стукачом. Или он настолько блатной, что может не бояться стукачей? Старший лейтенант спецназа… да нет, не может он быть таким блатным. Такие блатные так себя не ведут. Такой блатной человек не может не показать, как он велик и какое все вокруг быдло. Старлей же был подчеркнуто корректен. Правильно сказал зампотех — английский лорд, а не старлей спецназа ГРУ.

— Добрый вечер, дорогие товарищи… Предлагаем вашему вниманию вторую серию телевизионного художественного фильма «Рожденная революцией»…

***

Кашук поднес к губам «уоки-токи»:

— Эм-Си.

— Понял, — коротко отозвался Верещагин. Повернулся к вышке — знал, что сейчас Дядя Том смотрит на него — и поднял руку, показав пальцами «Викторию».

— Yeah! — выдохнул Шамиль.

— Полчаса — и где-то здорово запахнет нафталином, — с удовольствием заключил Томилин.

***

— Очень мне непонятно, ваше благородие, товарищ комбат, как это вы не признаете очевидных вещей. Разве можно говорить, что все крымские девушки красивей всех советских? Посмотрите, какой пэрсик — Жорж кивнул на экран, где шла программа «Время».

— Они там все такие, — промычал майор Гречкосий. — Это в телевизоре! А ты бы в село поехал!

Последующие пять минут прошли в ожесточенных спорах о женской красоте. Хозяин кабачка поднял бокал за прекрасных дам. Все временно замолчали, пия вино. На полбокала Жорж Александриди, хозяин и бармен питейного заведения «Приют alkoholikoff», а также подпоручик резерва Вооруженных Сил Юга России, поперхнулся.

— Я что-то не понял, — сказал он, повернувшись к своему вышибале. — Это оно, сори мач?

— По-моему, оно, чиф, — ответил ему Нурмухтаров Мустафа Ахмед-Оглы, вышибала и официант, параллельно — ефрейтор резерва тех же Вооруженных Сил того же Юга России.

***

…Ниночка мимоходом удивилась: какие, к чертям, виноградники? Сроду в программе «Время» не упоминались ни виноградники, ни бахчи, ни сараи. Но удивиться сильнее не было времени: в бумажке сказано «виноградники», значит, виноградники. На Кавказе — солнечно, в горных районах неожиданные снегопады, в Узбекистане…

Совершенно автоматически она дочитала текст, звукач подержал музыку несколько минут и показал рукой: все, отключаю студию. Все облегченно вздохнули.

— Нинка, что это за бред про виноградники? — возмутилась старшая звукорежиссерша Лариса.

— Тут написано! — Нина подняла бумажку.

— Раньше не было. — Лариса вгляделась в распечатку. Впрочем, ничего удивительного: прогноз погоды менялся иногда в самый последний момент, его просто приносили и клали на стол.

— При чем тут виноградники! — заорал замдиректора. — При чем тут виноградники, когда она голая ходит по телецентру!

— Не голая, а в трусах и в блузе! — поправила Ниночка.

— Молчать мне тут! — рявкнул зам. — Пр-роститутка!

— Сам молчи, старый козел, — с удовольствием сказала Ниночка. — А насчет «проститутки» я скажу товарищу А. Ему вряд ли понравится.

— Да кто ты такая! — взвился Лапин. — Кто ты такая товарищу А?

— Я его будущая невестка! — отчеканила Ниночка. — И попрошу вас мне не тыкать. Тем более что сегодня я увольняюсь.

Зам остался стоять соляным столбом, а Ниночка вышла из студии, гордая своей победой, спустилась на лифте, прошагала, не спеша и с удовольствием, два километра до метро, спустилась на станцию подземки и поехала домой.

Возле ее подъезда стоял синий жигуль, «шестерка». К соседям в гости кто-то приехал, решила она, не узнав машину. Но оказалось, не к соседям.

— Нина Сергеевна? — раздалось из открытого окна машины.

Из ведомства жениха, ясно. Только зачем приехали? Передать, что сегодня любимого не будет? Мог бы и сам позвонить…

— Да? — откликнулась она.

Открылась задняя дверь.

— Не согласитесь ли вы сесть на минуточку в машину? — спросили интеллигентным голосом.

— Пожалуйста… — Она подошла к «жигуленку» и, не скрывая своего раздражения, опустилась рядом с мужчиной, одетым в плащ цвета капустного листа.

На передних сиденьях размещались еще двое — один в пижонском замшевом пиджаке, другой — в легкой куртке. Нижняя часть тела у всех троих была затянута в пижонские джинсы.

«Капустная» рука протянулась перед Ниночкой и хлопнула дверями.

Джинсовые ноги давнули на педали, повернулся ключ зажигания.

— В чем дело? — взвизгнула Ниночка, порываясь открыть дверь, но запястья ее тут же оказались в крабьем захвате «плаща».

— Спокойно! — сказал он. — Мы ненадолго, это здесь недалеко. Скоро вернемся… да не дергайся ты, дура!

Имя товарища А, всесильного члена Политбюро, известного нам как Пренеприятнейший, не произвело на похитителей никакого впечатления. За неприметным синим «жигуленком» сомкнулись бесшумные ворота одного из «КБ» на окраине Москвы. А в Ниночкиной квартире всю ночь бесплодно звонил, доводя до исступления кошку Мымру, телефон.

Ближе к утру жалкую и измученную Ниночку вытряхнули из того же синего «жигуленка» где-то в Мытищах. Полночи ее допрашивали под яркой лампой, до которой телевизионным софитам было ох, как далеко. Кололи в вену что-то, от чего путались мысли и добивались одного:

— Кто велел передать в эфир про чертовы бахчисарайские виноградники? Муж? В смысле — будущий муж?

— При чем тут муж, — стонала Ниночка, — При чем тут муж, когда бумажка просто лежала на столе, в папке «К эфиру», понимаете?

— А почему вы нас пугали товарищем А?

— А кем мне еще вас пугать, когда вы ведете себя как бандиты? Кто вы вообще?

— Не ваше дело. Ваше дело — отвечать на вопросы, пока мы задаем их по-хорошему.

Значит можно и по-плохому?

— О, боже, но я же не сама придумала эти виноградники!

— Не вы сами — а кто?

— Да не знаю я! Понимаете, не знаю! Уберите иглу! Уберите иг… иг… ик! Не-е я-а готовлю эти сведения в эфир! Не-е я-а! Спросите у выпускающего реда-актора-а!

— Уже спрашивали, он не знает.

— А если он не знает, от-ик! — ккхуда мне знать?

Вторую половину ночи ей просто не давали спать. Она не знала, что двое высоких чинов обсуждают сейчас видеозапись допроса.

— Да ни хрена она не знает, — вынес свой вердикт Первый Майор (поверьте мне, этот Майор был куда более высоким чином, чем простой армейский майор!).

— Может, просто ловкая, курва, — возразил второй. Он, кстати, тоже был майор, но во всем подчинялся первому. — Подготовленная.

— Да ну! — отмахнулся Первый Майор. — Сам посуди: кто же подставит хорошего агента вот таким дуриком. Да ее и проверяли сто раз: сначала перед тем, как на телевидение взять, потом — перед свадьбой. Обычная мышка, давай отпустим.

— Может, лучше того… — засомневался Второй Майор. — Для верности. Сверхдоза алкоголя.

— Не-ет, это лишнее. Подписку о неразглашении возьмем — и все. Зачем же портить коллеге из КГБ свадьбу?

Видимо, был в этих словах какой-то чрезвычайный смысл, если оба майора искренне, красиво и по-мужски расхохотались.

Утром Ниночке под локти подсунули бумажку. Слезящимися глазами она разобрала только крупный заголовок: ПОДПИСКА О НЕРАЗГЛАШЕНИИ. И, нащупав пальцами перо, которое пододвинули к ней по столу, накарябала подпись.

Ее сунули в машину и позволили задремать. Сквозь закрытые веки она различила свечение близкого рассвета. Значит — уже утро… — И тут ее поглотил темный полиэтиленовый мешок. Со страшной отчетливостью она представила себе: сейчас этим мешком ее задушат и бросят в воду. В Москву-реку. Или в Яузу…

Ее выпихнули из машины, она завопила из последнего воздуха, услышала сквозь вопли удаляющийся мотор, ощутила, что руки свободны и сорвала мешок с головы.

Она не понимала, где находится… Шагнула два раза, подломились колени, и она рухнула на асфальт, ободрав ладони. Полежала несколько секунд, тупо разглядывая сереющие на фоне тусклого неба силуэты крупноблочных панельных чудищ. Что это за район?

Она поднялась, как во сне пошла вперед. Когда совсем рассвело, приблизилась к автобусной остановке. Вывеска была изуродована, на ближайших домах отсутствовали указатели. Под стеной дома дворничиха с метлой загоняла непокорную лужу в люк.

— Что это за район? — квелым голосом спросила Ниночка.

— Мытищи! — искоса глянув, процедила дворничиха. И с невыразимым презрением, которое редко в России распространяется на пьяных мужчин, но почти всегда касается пьяных женщин, бросила: — Закусывать надо было!

Ниночка, сраженная этим унижением, снова опустилась на колени и зарыдала в голос, обхватив руками телеграфный столб.

Глава 8

Красный пароль

Було то вiйсько волонтири –

То всяких юрбиця людей,

Мов запорожцi-чуприндири,

Що Ïх не втне i Асмодей.

Воно-то, начебто, негарне,

Як кажуть то — «нерегулярне»,

Та до вiйни самий злий гад…

I. Котляревський. Енеïда[18]

«Добрым словом и револьвером, — говаривал неглупый мужчина Аль Капоне, — Можно добиться значительно большего, чем просто добрым словом».

Но бывают, бывают такие слова, которые приводят в действие не только револьверы, но и значительно более тяжелое оружие.

И люди живут себе, не зная, что детонатор подсоединен к заряду, таймер включен и время пошло.

Время, вперед! «Та-ам, там-там-там-там-тара-а-ам!»

В 21.40, 29 апреля 1980 года Крым и Союз продолжали жить своей обычной жизнью, не зная, что жребий уже брошен. Так семеро жителей Хиросимы ранним утром спешили на работу по мосту…

***

Прапорщик Андрощук проснулся в подсобном помещении бара «Stopka» со страшной головной болью и распирающим брюхо мочевым пузырем. Сортир… Где-то тут, подумал он, должен быть сортир. Проклятый керченский прапор напоил вусмерть, белогвардейская морда… Который час? Сколько времени он тут провалялся? Вставит ему комбат, ох, вставит, засадит аж по рукоятку…

Прапорщик, пошатываясь, выбрался в длинный коридор, в конце которого слышались голоса. В баре, несмотря на комендантский час, было полно народу.

Чтобы попасть в сортир, помнил Андрощук, нужно пересечь зал…

Он вышел в зал и увидел такое, что напрочь потерял контроль над мочевым пузырем.

Зал был битком набит белогвардейцами. Самыми что ни на есть белогвардейскими мордами, вооруженными до зубов. Некоторые белогвардейские морды были прехорошенькими. Этакие, прямо скажем, белогвардейские мордашки.

Одна из белогвардейских мордашек сделала большие глаза и толкнула в плечо стоящего рядом офицера, который что-то толковал собравшимся. Офицер обернулся и прапорщик узнал в нем утреннего еврея Фельдмана.

Рука прапорщика, повинуясь военному рефлексу на офицерский просвет, дернулась вверх — отдать честь. Потом рука вспомнила, что а) на голове нет фуражки; б) в данной ситуации более уместен другой жест. Она поднялась выше, к ней присоединилась вторая.

— Разумно, — кивнул еврей Фельдман. — Гавриков, обыщите его…

— Ваше благородие, он… — Ефрейтор, видимо, Гавриков, скорчил брезгливую рожу.

— Гавриков, отведите его в сортир и обыщите!

После того как Андрощук был обыскан и простирнул штаны, его ввели обратно в зал.

Фельдман в общих чертах знал историю появления здесь советского прапорщика, так что перешел прямо к делу: куда и с какой целью следовал батальон?

Ответы выскакивали из Андрощука со скоростью шрапнели. Большинство из них были однообразны: не знаю. Он действительно много не знал: был нелюбознателен от природы, да и не отличался большим умом. Но одно-то он помнил точно: часть должна была взять под контроль всех белогвардейцев в городе! То есть все военные объекты и персонал на них. Откуда, едрена мать, эти-то взялись?

***

У каждой маленькой страны, окруженной недружелюбными соседями, есть проблема: необходимо держать большую армию. В соотношении с населением Крыма Вооруженные Силы Юга России составляют довольно весомую часть: на девять миллионов жителей приходится пятьдесят тысяч с хвостиком кадровых военнослужащих.

Но есть еще и те части, которые в докладе одного высокого чина ОСВАГ, последний год работавшего на КГБ, именовались «территориальными формированиями»…

…Пройдитесь по улицам Симфи, Джанкоя или Керчи в час пик. Отыщите в толпе взглядом мужчину от 20 до 45 лет, хорошо одетого, коротко подстриженного, с прямой спиной, упругой походкой и жесткой складкой у рта. В девяти случаях из десяти это — офицер запаса. Загляните в кафе студенческого кампуса или бар, где проводят время рабочие. Выберите парня с мускулистыми предплечьями, уверенной осанкой и такой же короткой стрижкой. С той же вероятностью вы наткнулись на солдата или унтер-офицера-резервиста.

В большинстве стран мира, где армия формируется из наемных служащих, существует одна проблема: это — очень дорогая армия. Страны же, которые исповедуют принцип всеобщей воинской повинности, вынуждены иметь дело с большим количеством отребья, которое попадает в доблестные ряды защитников Родины. Крымская армия, будучи полностью отмобилизована, на пятьдесят процентов состояла из резервистов. И если вы думаете, что в резерве служили всякие вахлаки, которые просто не смогли отвертеться от призыва, вы глубоко заблуждаетесь.

Дело в том, господа, что крымское налоговое законодательство, будучи до анархии либеральным в сфере бизнеса, становилось прямо-таки драконовским, когда дело шло о движимом и недвижимом имуществе. Но в стальных клещах закона была слабина для тех, кто готов отдать жизнь за свою страну. Служащие резерва Вооруженных Сил Юга России имели налоговую скидку в 50 %. Поэтому любой крымский домо-, земле-, и судовладелец имел две заветные мечты:

а) пройти по конкурсу в резерв ВСЮР;

б) родить и вырастить сына, способного пройти по конкурсу в резерв ВСЮР, ибо в резерве можно служить только до 40 лет (офицерам — до 45).

Свое личное оружие и форму резервисты хранят дома, доставая ее каждый второй уикэнд. Раз в год — двухнедельные сборы. По уставу ВСЮР оружие должно храниться в сейфе, каковой житель Крыма покупает за свой счет. Впрочем, это не так уж накладно — чаще всего сейф покупается у другого резервиста, вышедшего в отставку.

Неудивительно, что имущественный и образовательный ценз у рядового состава крымского резерва был достаточно высок. Старые врэвакуанты находили в этом еще одну славную традицию Добровольческой Армии, напрочь отметая тот факт, что под конец Гражданской эта армия давно перестала быть добровольческой. Сам же Барон, подписывая Указ о создании Резерва Вооруженных Сил Юга России, заметил, что резервистам есть, что терять, и это ему нравится.

Что же касается кадровых военных, то они относились к резервистам с той долей легкого презрения, с которой кадровики всего мира смотрят на резерв. Крымцы именовали своих резервистов «нафталинщиками» — мол, все время между сборами их форма хранится в нафталине, хотя это чушь — кто же станет класть в нафталин форму, которую достает раз в две недели?

Марк Фельдман, владелец швейной мастерской, субподрядчик известного продавца готового платья — сети магазинов «PANкратов», был офицером резерва Вооруженных Сил Юга России. Из чего можно ясно заключить, что он был плохим евреем — какой же хороший еврей регулярно нарушает Шабат на протяжении вот уже двадцати лет?

Фельдман служил в регулярных частях и к тридцати годам понял, что выше капитана ему не подняться. Антисемитизма в Крымской Армии нет, что вы! Просто еврей получает продвижение медленней русских, татар и англичан. Хочешь стать в тридцать лет подполковником — мотай в Израиль.

Фельдман не хотел в Израиль. Он там был, когда ездил в отпуск, и ему там совсем не понравилось. Его родным языком был русский, у него была жена-татарка, и главное — здесь, в Крыму, никто не взрывал автобусов с детьми и не устраивал войну в Йом-Киппур. Марк Фельдман вышел в отставку, получил звание капитана, записался в резерв и купил мастерскую.

Но год назад мысли об Израиле начали посещать Фельдмана с назойливостью торговых агентов. Крым заговорил об Идее Общей Судьбы. Сначала Идея маячила неверным призраком, соблазняя умы горстки интеллектуалов. Потом о ней заговорили везде и Марк Иосифович забеспокоился. Потом Идея приобрела характер навязчивой, а Лучников выиграл Антика-ралли. Фельдман, слушая разговоры работниц мастерской, менеджеров «PANкратова» и знакомых в «Stopke» понял, что настало время собирать чемоданы. Когда СОС с триумфом выиграл выборы, Марк Фельдман во второй и в последний раз в жизни напился до бессознательного состояния. Наутро, выпив содовой и приняв холодный душ, Марк занялся оформлением визы для Фариды и двух малолетних бандитов, которых Фарида ему родила. Он отвез их в Израиль и поселил, а сам вернулся в Крым — продавать мастерскую. Мастерская не продавалась. Дураки проголосовать за СОС нашлись, а дураков инвестировать в советскую экономику четыреста миллионов рублей не было. Фельдман сатанел день ото дня, поверяя свои печали хозяину «Stopkʼи» прапорщику Дементьеву. Дементьев сочувственно качал головой, подливал водки и вызывал такси.

Фельдман сам не понимал, чего он ждет. После того как Дума подала заявление о присоединении к СССР, нужно было сваливать сразу же, немедленно. Но вот эта вечная еврейская привычка чего-то дожидаться, это вечное колебание заставляло его сидеть на месте. Да и израильская виза немного успокаивала (Фельдман родился не в Союзе и питал на этот счет какие-то иллюзии).

Вот таким образом капитан Фельдман, командир батальона ополченцев Дроздовской дивизии ВСЮР, дождался сначала интервенции, а потом — «Красного пароля».

***

А теперь пойдет речь о подвиге лейтенанта Агеева, который с одним взводом мотострелков всю ночь удерживал батарею береговой обороны против превосходящих сил крымцев, за что и был по возвращении на Родину награжден медалью «За отвагу».

Спекулянты от истории и дешевые беллетристы, паразитирующие на мумиях великих, на полном серьезе доказывают, что Наполеон-де проиграл сражение под Ватерлоо по причине разыгравшегося насморка.

Был у Наполеона насморк в те дни, не было его — всяко Бонапарт прогадил Ватерлоо не поэтому. Зато доподлинно известно, что лейтенант Агеев не лег этой ночью спать и не пропустил атаку керченских резервистов именно по причине только что залеченного триппера. Вернее, по причине тяжелой рефлексии, вызванной последствиями этой не слишком опасной, но очень вредной болезни…

Агеева и его взвод начальство отправило на мыс Фонарь, охранять батарею береговой артиллерии, прикрывающую Керченский пролив. Другой офицер был бы сильно расстроен таким назначением, не дающим возможности прошвырнуться по здешним магазинам, но не Агеев. Расстроить Агеева сильней, чем он уже был расстроен, никто не сумел бы. Лейтенант пребывал просто в депрессии…

А в чем, собственно, дело? А дело в том, что всего лишь два месяца назад молодой лейтенант женился. Молодая всем была хороша и крепко любила своего избранника, да вот незадача — в полку, где Агеев оказался по распределению, не было свободной квартиры. Поэтому молодые решили так: юная жена поживет со своей матерью, а лейтенант с первой же зарплаты снимет в городе N какую-никакую комнату.

И тут лейтенанту повезло несказанно. В городе N отыскалась дама, которая из года в год сдавала комнаты молодым офицерам. Цена была вполне сносной, а главное — главное! — в комнате была огромных размеров и на удивление прочная двуспальная кровать. Тотчас же молодой жене была послана призывная телеграмма.

Приход в полк свежих кадров в лице Дмитрия Агеева и новоселье следовало отметить. И Агеев, всячески стремясь наладить контакт с будущими сослуживцами, устроил вечеринку…

Набрался Дима неимоверно быстро, поскольку выпить с ним хотел каждый, а приглашено было двадцать два человека, умножить на пятьдесят грамм — вот уже и литр десять. Тут полковник свалится, не то что лейтенант… Дима уже и блевал, и терял сознание, и наконец наступил длительный период забытья, по истечении которого Агеев обнаружил себя на собственной двуспальной кровати рядом с голой девицей поведения, что называется, в весе пера.

Лейтенант быстро вытолкал девицу, на которую в трезвом виде и смотреть-то не хотелось, прилег обратно, и слегка задумался — было у него с ней что-то ночью или не было?

Через два дня характерные симптомы подтвердили: было.

Лейтенант ударился в панику и сдуру рассказал все коллеге-взводному.

— Вот, понимаешь, болит…

— Иди к врачу, дурилка, — посоветовал коллега, а сам пошел по гарнизону — разносить сплетню.

В результате молодая жена, прибыв на место дислокации мужа, почти сразу же узнала о его грехопадении, закатила скандал и уехала к родителям. Агеев колол антибиотики, слал милой жалобные письма и коротал одинокие ночи на несуразно большой проклятой двуспальной кровати…

Примирения с супругой он не достиг, хотя от триппера излечился. А тем временем неумолимо приближался день Д, приближался и, наконец, настал, и Агеев, напоследок послав жене душераздирающее письмо, отправился со своим взводом по маршруту Новороссийск-десантный корабль-Керчь-мыс Фонарь.

И на марше, и на корабле, и на белогвардейской батарее тяжкие думы продолжали терзать Дмитрия. Уснуть он не смог. Мысль о том, как он сам, своими руками по-дурному загробил возможное семейное счастье, изводила его даже месяц спустя. Агеев не спал, бродил вдоль ограждения и услышал в каких-то двадцати метрах возню… Характерный щелчки подсказали: режут колючую проволоку.

— Тревога! — заорал Агеев во весь голос. — Все по местам! Тревога!

Он расстегнул кобуру, выхватил пистолет и выстрелил вверх. Враждебная темнота за проволокой ответила троеточием автоматной очереди. Пули разорвали воздух над головой Агеева. Пригибаясь, лейтенант помчался к БТР.

Из караульного помещения высыпали солдаты.

— По машинам! — кричал лейтенант. — По машинам, огонь!

Убедившись, что его поняли, Агеев забрался в БТР, слегка рассадил бок о край слишком узкого люка, матюкнул конструкторов, врубил «массу», затем включил свет, пролез на место стрелка и вторично матюкнул конструкторов, попытавшись зарядить крупнокалиберный пулемет КПВ. Пулемет не заряжался, тугая пружина не поддавалась, как Агеев ни налегал. Снаружи началась перестрелка. Агеев сплюнул на пол и зарядил спаренный с крупнокалиберным ПКТ.

Длинная очередь, выпущенная по нападавшим, поразила всего несколько человек и заставила отступить остальных. Агеев слышал пронзительный крик с той стороны — значит, самое малое один ранен. По броне БТР застучали пули, и Агеев выпустил еще одну очередь — но на этот раз, кажется, взял слишком высокий прицел.

Новый град пуль, ударивший в БТР, показал, что в дело вступил вражеский пулемет. Агеев, закусив от напряжения губу, начал поворачивать башню, пытаясь отыскать пулеметчика.

***

— Оттуда молотит, сучий потрох, — рядовой Щербачев ткнул пальцем в силуэт БТР. — Двенадцать человек завалил, пятерых — насмерть…

— Сожгите его к такой-то матери… — приказал Григорьев расчету «милашки». — Всех их спалите, к чертям собачьим.

— Есть! — сказал младший унтер Хогарт.

ПТУР «Милан» установили на машине, зарядили и выпустили первую ракету. Один БТР загорелся сразу же. Второй — после повторного выстрела. Третью ракету выпустить не удалось. Крупнокалиберные пули ударили в установку и в окруживших ее людей.

Лейтенанту Агееву удалось-таки зарядить КПВ.

Подпоручик Григорьев извилисто выматерился, взял гранатомет «Карл Густав» и приказал двоим ополченцам ползти следом. «Густав», здоровенное одоробло, во время всего маршрута молотил его то по голове, то по ногам. Но доверить эту дуру одному из рядовых Григорьеву и в голову не пришло: поединок между ним и неизвестным ему советским стрелком приобрел личный характер. Прижимаясь к земле, ползком, он подобрался на расстояние, с которого не боялся уже промахнуться. Моля Бога лишь о том, чтобы пулеметчик его не заметил, а остальное он сам уже проделает на «ять», Григорьев зарядил гранатомет, встал на колено, вскинул трубу на плечо и выстрелил.

БТР дернулся от взрыва, из силового отделения повалил дым. Советские солдаты начали выскакивать из обоих люков, бегом кинулись ко входу в подземный каземат, ополченцы открыли по ним автоматный огонь. Загнав советских в укрытие, ополченцы бросились преодолевать «полосу отчуждения», и кое-кому даже удалось проникнуть внутрь укрепления, за линию, очерченную тремя горящими БТРами, когда заговорили пулеметы в бронеколпаках, прикрывавших батарею с суши…

Атака захлебнулась. Григорьев, матерясь, отвел людей в «мертвую зону».

***

Евпатория, в тот же день, 23.30.

Сон командира Марковской дивизии, неспокойный, тяжелый и гнетущий сон, какой всегда наступает после обжорства и попойки, был прерван самым дерзким и беспардонным образом.

Князя Волынского-Басманова попросту трясли за плечо.

— Ваше высокоблагородие, проснитесь!

— А? Что? О, господи, поручик, в чем дело?!

Это выглядело продолжением сна: его тряс за плечо собственный адъютант поручик Гусаров.

— Какого дьявола, поручик? — Князь резко сел и застонал: в затылок ухнула похмельная боль. Он пошарил руками вслепую, нашел, нажал… Свет ночной лампы оттеснил темноту от постели. Князь сунул ноги в тапочки.

Бред какой-то. Откуда здесь взялся Гусаров, которому полагалось быть на гарнизонной гауптвахте вместе с прочими офицерами? Почему адъютант в полной полевой форме и с оружием? Почему от поручика несет пороховой гарью?

Наиболее сюрреалистичной деталью этой картины было разорванное ухо Гусарова. Князь Волынский-Басманов не одобрял возникшую в армии моду на серьги и увлечение своего адъютанта этой модой. Видимо, кто-то из красных не одобрял этого еще более решительным образом.

— «Красный пароль», ваше…

— Какой… Что? «Красный пароль»? — перебил полковник.

— Так точно, ваше высокоблагородие. Согласно боевому расписанию, вы теперь командуете Крымской Армией.

Князь Басманов подавил приступ тошноты, основной причиной которого было все то же спиртное. Основной. Но не единственной. Полковника замутило и от страха.

Черт возьми, он знал, что это плохо кончится. Он предвидел. Ему снились собаки.

— Простите, поручик, тут же была охрана… И советский майор…

Гусаров широко улыбнулся (губы, заметил князь, тоже разбиты) и показал князю кулак. На костяшках пальцев была кровь.

— Повязали всех. Нам даже стрелять не пришлось! — похвалился он.

«Дурак!» — подумал князь.

— Майора мы связали и заперли в кладовке, — продолжал Гусаров. — Одевайтесь, господин Главнокомандующий, полковник Шеин ждет вас…

«Уж этот ждет — не дождется, — печально и зло подумал князь, надевая камуфляжные штаны. — Этого хлебом не корми — дай повоевать. Господи, за что такое наказание?»

Они проиграют войну с СССР, сомнений в этом нет. Даже победа в драке за город, даже полное уничтожение советской группировки в Крыму — выигрыш временный. Раньше, играя в штабные игры, разрабатывая планы взаимодействия, он знал, что делать: просить помощи у НАТО, давить на ООН… Но сейчас, когда присоединение официально произошло — это бесполезно. Это теперь внутреннее дело СССР. Выступление крымских войск — мятеж. А он — командир мятежной армии. Если это не вернейший путь к стенке, то назовите более верный…

Князь застегнул портупею, сбрызнул лицо одеколоном и выпил стакан «Учан-Су». Затем поцеловал бледную Элен и спустился вниз, к своему командному «Владыке».

***

О да, полковника Шеина действительно можно было не кормить хлебом — да и вообще ничем — на учениях, штабных играх и маневрах. Армия была его хлебом, сложная и опасная мужская игра, для которой он не нашел бы столько слов, сколько француз находит для любви, а русский — для выпивки, но это не мешало ему отдаваться своей игре, пьянеть от нее и знать ее до тонкостей.

Полковник избежал ареста, поскольку с утра находился по личным делам в Саках, а на обратном пути услышал по радио известие о смерти Чернока. Эту новость слышали многие, так что движение на дамбе на какое-то время остановилось: все нажали на тормоза и попытались осмыслить услышанное.

— Ужасно, сэр! — обратился к Шеину мужчина, чей темно-синий «ягуар» встал с шеинским «руссо-балтом» окно в окно. — Таких провокаций можно было ожидать от кого угодно — но от господина Чернока?! Подвижника Общей Судьбы?

— Теперь уже мученика, — буркнул Шеин.

К тому моменту как затор снова двинулся, Шеин сделал несколько выводов. Первый: теперь армией командует его непосредственный начальник, князь Волынский-Басманов. Второй: инцидент с Черноком нужно немедленно обсудить в штабе дивизии.

Третий он сделал в Евпатории после нескольких предварительных звонков в штаб: может, не стоит ему торопиться со сдачей? Советские командиры, занявшие кабинеты офицеров штаба, были вполне вежливые, но какие-то… нервные.

Шеин решил осмотреться и принять решение вечером. Осматривался он сначала, прогуливаясь по улицам в штатском, а потом — смотря телевизор.

Вот тогда-то он и услышал «Красный пароль».

Имея в своем распоряжении три штурмовых батальона резервистов, он рассчитывал на успех. Красные порядком облегчили ему задачу, разместив пленных на городском стадионе, который и сам Шеин, и большинство резервистов знали как свои пять пальцев, регулярно посещая его и болея за «Ахиллес» — футбольный клуб сухопутных войск.

(Во время атаки на стадион центрфорвард «Ахиллеса» подпоручик Стрежнев был тяжело ранен, а через день умер в госпитале. Невыход команды в финал чемпионата Крыма 1981 года болельщики приписывали именно этому обстоятельству…)

Резервисты и освобожденные марковцы атаковали одновременно Восточную базу в Каменоломне, там были дивизионные склады и здание комендатуры, где держали на гауптвахте всех пленных офицеров. У полковника Шеина была только одна попытка, и удалась она полностью. Оставшийся вместо комбата Гречкосия капитан Кобиков растерялся и счел бой проигранным, едва он начался.

На этом ее благородие госпожа Удача решила закрыть Шеину кредит. Да и эффект внезапности был утерян. Пока шла драка за стадион и базу в Каменоломне, майор Беляев привел батальон в состояние боевой готовности и даже попытался предпринять вылазку в Ивановку.

Будь радиостанции полка работоспособны, десантники мобилизовались бы еще раньше: получив сигнал тревоги из Кымыл-Муруна, где еще в десять часов вечера казаки из взвода спецопераций, пользуясь расхлябанностью охраны, развинтили оконные рамы танкового бокса, где их держали, и напали на караульных, сняв их так быстро и бесшумно, что в полусотне шагов, возле оружейного склада, точно такие же часовые так ничего и не услышали и не сообразили — пока не пришел их черед. Связист штаба успел добраться до рации — когда исход короткого боя между десантниками и казаками был уже ясен — но связь не установил: на советских частотах стоял такой хай, словно транслировали свадьбу самого Сатаны. И если бы каждое ругательство, отпущенное связистами по адресу радио-диверсантов, превратилось в пулю, то суммарный вес свинца намного превысил бы вес того, кому он предназначался.

«Ладно, — скрипнул зубами Беляев, — оружие есть, боеприпасы есть — отобьемся. До утра досидим, а там помощь придет».

Тут надо заметить, что ни один из советских командиров, застигнутых этой внезапной ночной атакой, в первые часы и помыслить не мог о том, что советские войска по всему Крыму связаны боями, что к полудню и небо над Островом перестанет принадлежать Советскому Союзу, что никто не придет на помощь. Каждый думал, что его неудачи в этом районе — случай единичный, невезение, досадное недоразумение.

Майор Беляев крепко рассчитывал на своих десантников, но еще больше — на то, что к утру прибудет помощь.

***

— Стрiльба, товарищу майор!

Как будто Грибаков и сам не слышал, что это стрельба, а не марш Мендельсона.

Он вскочил с постели и надел куртку. Кто стреляет? Зачем стреляет? Какая, на хрен, сволочь, срывает процесс мирного воссоединения? «Пьяные солдатики расшалились, не иначе», — подумал он.

Два разрыва гранат опровергли это предположение.

Грибаков выбежал в коридор и увидел, что оборона идет уже полным ходом. Десантники заняли позиции у окон и лупили из автоматов по улице. Улица отвечала тем же.

Организация обороны была стихийной: комбат капитан Юшко, проснувшийся раньше, отдал несколько толковых распоряжений, и сейчас сержанты метались по всему зданию, собирая своих бойцов. Вмешаться на данном этапе означало еще больше усилить неразбериху, и Грибаков ограничился тем, что вызвал к себе связиста Симоненко и поручил ему вызвать 2-й и 3-й батальоны полка, занимавшие казармы танкистов на другом конце города.

Симоненко пошел выполнять приказ и вернулся через пять минут.

— Что такое? — грозно спросил Грибаков.

— Товарищ майор, связи нет.

— Что значит, нет связи?

— Помехи на частотах, товарищ майор. На обеих.

— И на резервных?

— И на резервных.

— Ты связист или кто? — рассердился Грибаков, — Или через десять минут будет связь, или…

Какие кары обрушатся на голову связиста, майор сказать не успел. Входная дверь вылетела от взрыва гранаты. Шестеро десантников упали на месте. Одиночные выстрелы и короткие очереди по окнам превратились в свинцовый шквал. С крыши раздались ответные выстрелы советских АГС.

В фойе вбежал солдат в серо-зеленом, не нашем, камуфляже и с воплем «Ура!» полоснул из автомата «широким веером». Особого эффекта эта очередь не имела, так как все, кто был в фойе, уже лежали на полу.

Победный крик стих, когда грохот выстрелов из автомата сменился одиноким звонким «Клац!». Штурмующий большевистскую твердыню внезапно сообразил, что у него кончились патроны и он вдобавок остался совершенно один. Его рот и глаза испуганно распахнулись, и тут почти все, кто находился в комнате, открыли по нему огонь…

Волна идущих на приступ откатилась. Во дворе и в здании остались трупы — в зеленой советской камуфляжной форме и серо-зеленой крымской.

Грибаков поднялся с пола, отряхивая колени, после чего взял за грудки поднявшегося Симоненко.

— Связь мне! Связь, понял!

Десантники начали собирать раненых и оттаскивать их в безопасное место. Подсчет убитых дал неутешительные результаты. Среди погибших оказался и подполковник Романенко. Граната влетела в окно той комнаты, где он спал на кожаном диване богатырским сном.

Грибаков полагал, что этот штурм далеко не последний. Он хотел вообще, по возможности, избежать нового штурма. Нужно забирать людей и пробиваться в казармы, к батальонам Малышева и Касторова. Гуртом, как говорится, и батьку бить легче.

— Товарищ майор, рация того… повреждена, — доложил Симоненко.

«Убью гада», — подумал Грибаков.

— У нас что, одна рация?

— Остальные… В машинах… Товарищ майор…

Грибаков стиснул кулаки.

— Мы в штабе, маромой! — заорал он. — Как, по-твоему, их командир связывался с казармами!? Позвони по телефону, мудак!

— Й-есть! — пискнул Симоненко и побежал в кабинет белого комдива.

Грибакова охватил мандраж. Он еще надеялся, что эта ночная перестрелка — дурацкая случайность, просто кто-то чего-то недослышал и недопонял. Но по всему было видно, что надежды эти не оправдаются.

— Товарищ майор, к телефону, — сказал Симоненко. — Капитан Малышев.

Грибаков схватился за трубку, как блокадник за кусок хлеба.

— Малышев? — заорал он. — Что у тебя? Освободили всех пленных? М-мать их… Что делать будем, капитан? Вот и я так думаю. Что Касторов? В голову? 3-зар-раза… Вакуленко не вернулся? Слушай, что у тебя со связью? Тоже помехи… Нет, комполка теперь я. Откинулся Романенко. Значит, будем пробиваться…

Согласовать план действий они не успели. Начался второй штурм.

Примерно то же происходило везде, где стояли части Советской Армии, заброшенные в Крым. Потрясенные крымским вероломством десантники и мотострелки дрались отчаянно, но бестолково. Никакой возможности скоординировать действия не было: все рабочие частоты кто-то старательно забивал помехами.

В Каче солдаты полка спецопераций перебили охрану и вырвались на свободу.

В Саках резервисты и освобожденные ими егеря отбивали авиабазу.

В Евпатории ополченцы освободили пленных и взяли в окружение 161-й парашютно-десантный полк.

В Кымыл-Муруне командир роты казачьих резервистов и командир разведбата есаул Денисов поносили друг друга последними словами: не зная, что разведчики уже освободили себя сами, резервисты кинулись на штурм, и в стычке со своими погибло девять человек.

В Севастополе шли уличные бои, в которых ни одна из сторон не могла взять верх.

В Симферополе резервисты натолкнулись на спецназ и были выброшены из города.

В Керчи была почти без боя отбита батарея береговой обороны на мысе Ак-Бурун. После сражения крымцы освободили порт и судостроительный завод.

В Ялте командир 104-й дивизии ВДВ генерал Драчев вместе с батальоном охраны пробивался на восток, к Гурзуфскому Седлу.

В Курман-Кемельчи капитан Суровцев приказал перебросить через ограду, к штурмующим, труп командира бронемобильного батальона подполковника Велецкого, забитого насмерть, объявил пленных заложниками и пригрозил, что будет убивать офицеров по одному каждую минуту, если беляки не отступят.

***

Капитан Суровцев убил Велецкого сразу после того, как началась стрельба и расположение части, занятое ротой Суровцева, оказалось в осаде.

Капитан, в отличие от своих сослуживцев, не был ни напуган, ни потрясен внезапным вероломным нападением белых резервистов. Вадим Суровцев с детства усвоил, что белякам верить нельзя. Этому научил дед, прошедший через врангелевскую контрразведку и чудом спасшийся во время наступления красных на Александровск (ныне — город Запорожье). Недели, которые он провел, избитый и израненный, в подвале тюрьмы, впечатались в его память так же прочно, как рубцы от белогвардейской плетки — в его спину. Вадим в свое время много слышал от Нестора Суровцева про тот подвал, и белых ненавидел активно.

Поэтому когда в городе началась стрельба и расположение части попробовали взять штурмом (Суровцев отбил штурм — нечего делать), он не гадал, кто бы это мог быть. Он решил расспросить людей компетентных. А буде компетентные люди откажутся его консультировать, Вадим Суровцев вспомнит дедушкины рассказы и применит к белячкам их же собственные методы.

— Парфенов! — крикнул он сержанту, — А приведи-ка ко мне белого комбата.

Подполковника Велецкого привели меньше чем через минуту — Суровцева в роте старались не сердить. Тот, кто сердил его, имел обыкновение ходить в синяках от частых совершенно случайных падений на лестнице.

— По документам, — Суровцев постучал пальцем по папке, — у вас все на месте. Кто только что штурмовал расположение части?

Велецкий промолчал. Пусть советский командир немножко напряжет мозги и найдет в сейфе досье на резервистов части.

— Молчишь, сука? — Суровцев вытащил из ножен десантный нож. Белый комбат не выглядел героем. Капитан был почти уверен, что ему не придется пускать нож в ход.

— Раздевайся, — сказал он.

Подполковник Велецкий действительно не выглядел героем. Ему было сорок шесть, он уже начал лысеть, носил усы щеточкой и, сколько ни тренировался, не мог ничего поделать с «пивным» брюшком. Но, тем не менее, Вильгельм Велецкий был гордым человеком. Гордость не является исключительной привилегией людей с волевыми подбородками.

— Я не понял, товарищ капитан, вы «красный» или «голубой»? — спросил он.

Суровцев завелся с пол-оборота.

Он не посчитал Велецкого серьезным противником. И поплатился за это сильным ушибом коленной чашечки. Велецкий наверняка успел бы нанести и более тяжкие повреждения, пока капитан света белого не видел от боли, но тут на шум прибежал сержант Парфенов и ударил белого комбата прикладом по затылку.

Когда Суровцев немного остыл и перестал топтать ногами тело на полу, приводить в чувство и допрашивать дальше было уже некого. Капитан вытер со лба пот, показал на тело и велел сержанту:

— Снять с него одежду и перебросить через забор. Передай, что будем убивать по одному каждую минуту, если они не отступят. И расстреляем всех, если начнется штурм. И приведи ко мне кого-нибудь из ротных…

***

Пока белые организовывали отступление, Суровцев твердо выполнял свое обещание. Отступление длилось восемнадцать минут…

К трем часам ночи в Курман-Кемельчи прибыл эскадрон бронетанкового полка под началом ротмистра Черкесова.

Огилви, выслушав по радио доклад о ситуации в Курман-Кемельчи, проклял нафталинщиков-резервистов и скомандовал штурм. Выжидание осточертело горячему потомку кельтов. Он был готов к решительным действиям, каковых предпринять не мог, поскольку танки при осаде зданий в городе ну совершенно бесполезны. Кутасов пообещал выкурить 217-й полк из Джанкоя, чтобы Огилви разделался с ним на просторе в чистом поле, и подполковник ждал, пока в тупую голову советского командира придет мысль двинуться на юг (потому что все остальные пути к отступлению были закрыты танками). Тогда красные окажутся зажаты между танками Огилви и Черкесова, как мокрая простыня между раскаленными роликами гладильной машины.

Но для этого нужно, чтобы Курман-Кемельчи, hell damn it, был свободен!

— Проломите танками ограду! — настаивал он, — и ни черта они не успеют!

— Опомнитесь, сэр! — кричал на одной ноте с ним Климов, командир батальона резервистов. — Несколько гранат в подвал — и все!

— Да не с ума же они сошли!

— А я говорю, там заправляет настоящий маньяк! Спросите вашего ротмистра, если не верите!

— Сэр. — Черкесов взял у Климова микрофон. — Требование об отступлении было нацарапано ножом на груди у подполковника Велецкого. Я думаю, человек, ставящий ультиматумы таким образом, вполне способен убить всех пленных. Просто из принципа.

Подполковник Огилви сдал назад и отменил приказ о штурме. Стиснув зубы и прищурив глаза, он посмотрел в сторону пленных советских десантников.

Никакого особенного антагонизма между крымскими танкистами и пленными десантниками не наблюдалось. Обе стороны восприняли происшедшее как «дело житейское». И когда танкисты изъявили желание изучить БМД, десантники охотно согласились — тем более что в процессе изучения танкисты угощали пивом.

В настоящий момент одна из БМД проявила норов, и теперь два танкиста и десантник-водитель ковырялись в моторе, пытаясь разобраться, что к чему.

Подполковник наблюдал за ними с полминуты. Мысль осенила его как раз в тот момент, когда непокорная БМД завелась…

Потом он увидел, что поручик Белоярцев смотрит туда же.

Они переглянулись.

— Я готов поспорить, сэр, — сказал Белоярцев, — что вы думаете о том же, о чем и я…

***

Всякая чепуха порой приходит в голову перед началом боя.

Капитан Фельдман вдруг очень остро ощутил, что у него уже два месяца не было женщины. Конечно, он ощутил это не просто так. Он это ощутил, глядя на прапорщика Андрееву, переодевавшуюся после рейда в город за советской формой и «языками».

— Ой, не могу! — заливалась фельдфебель Кошкина. — Как этот сержант говорит: «Девушка, вы почему гуляете в комендантский час?» А я ему: «Собаки гуляют, я работаю!» А он мне: «Может, пойдем к нам в машину, поработаем?» А тут подходит сзади Фариз и его по голове тюк!

— Кошкина, хочешь увидеть своего сержанта в трусах? — спросил подпрапорщик Рудаков, бросая на пол ворох советского обмундирования.

— Хотела бы — уже увидела и без трусов.

Все военнопленные — семнадцать человек — были раздеты и заперты в бойлерной. Крымцам нужна была советская форма: иного способа проехать около двадцати километров, не перестреливаясь с советскими постами, которые наверняка будут, Фельдман не знал.

Конечно, так просто захватить семнадцать пленных — пять патрулей и двух праздношатающихся — не удалось бы, не окажись у Фельдмана под началом бойцов, наличие которых в батальоне он сначала рассматривал как издевательство над армией, а сейчас готов был поклониться им в ноги.

Батальон капитана Фельдмана был первым батальоном ополчения, где наравне с мужчинами служили женщины.

Крымские феминистки долго боролись за право женщин служить в резерве. До тех пор «прекрасный пол» брали в войска только на профессиональной основе и на очень ограниченное число специальностей. Если девушке по здоровью или по подготовке не удавалось стать летчиком, она могла выбирать между должностью штабного секретаря и оператором зенитно-ракетных комплексов, диспетчером полетов или сестрой милосердия. Налоговая же скидка — лакомый кусочек, которым приманивали народ в резерв — оставалась недоступной: на армейцев-профессионалов эта льгота не распространялась. Что и возмутило феминисток. Феминистки боролись-боролись, и Главштаб сдался.

Решено было — пока в экспериментальном порядке — создать в одной дивизии один батальон ополчения с участием женщин.

Это и был батальон капитана Фельдмана. Что называется, еврейское счастье.

Узнав, какой сюрприз преподнесло ему командование, Марк Фельдман пережил сложную гамму эмоций. Но выбора у него не было.

Три месяца он выслушивал от товарищей офицеров шуточки на тему гаремов. По окончании периода тренировок шуточки прекратились. Батальон с участием женщин наголову разбил в тактической игре чисто мужской батальон. Свою роль сыграл эффект недооценки противника, чем и пытались оправдываться коллеги.

Полковник Ордынцев дал довольно жесткую отповедь: плохому танцору кое-что мешает. Фельдман пожимал плечами: а чего они ждали? Три месяца девочки (он их теперь называл с теплом — девочки) рвали жилы в тренировочном лагере, бегали с полной выкладкой, ползали на пузе, стреляли из всего, из чего пехотинцу положено стрелять, водили машины, рыли окопы и учились рукопашному бою. Если противники ждали, что они двумя руками свою задницу найти не смогут — значит, сами дураки.

Но у «солдата в юбке» есть еще одно неоспоримое преимущество, которое Фельдман только что оценил в полной мере. Такого солдата действительно можно одеть в юбку (покороче) и блузку с вырезом (поглубже) и отправить на улицу — приманивать патрули. Этот ход подсказала прапорщик Андреева, вне службы — офицер полиции. Сама она неоднократно работала «подставой» — и встреча с Андреевой кончилась для трех серийных насильников и двух грабителей в Арабатской каторжной тюрьме.

В отличие от болтливой Кошкиной, Андреева переодевалась молча. Фельдман, не вовремя вторгшийся на склад бара, деликатно отвернулся. Но успел разглядеть достаточно. Под своей военной формой Андреева, наследница амазонок, носила кружевное белье…

Капитан Фельдман вспомнил Фариду…

Потом вспомнил инструкцию 114-29, строго-настрого запрещавшую сексуальные отношения между военнослужащими, один из которых находится в непосредственном подчинении у другого…

Потом он вспомнил о неминуемом смертельном риске и плюнул на Фариду и на инструкцию.

— Мэм, — спросил он, повернувшись (Андреева была уже в футболке, на складе остались они одни), — А-а… э-э… Что это там у вас?

— Где, сэр? — приподняла бровь Валя Андреева.

— Здесь. — Фельдман слегка оттянул ворот своей тишэтки и показал на левое плечо. Андреева повторила его жест и как бы с удивлением глянула на кружевную лямку своего бра.

— Это такая портупея, сэр… — игриво ответила Андреева. — Я пользуюсь дополнительным вооружением.

— Э-э… довольно крупного калибра, — польстил Фельдман. — И бьете из него наповал.

— Ну, вы ведь тоже вооружены. Хотела бы я знать, чем…

— Обрезом, — быстро сказал Марк.

Прапорщик Андреева покраснела и рассмеялась. Капитан тоже перестал закусывать губы, удерживая улыбку.

— Что, если мы… когда все закончится… поужинаем вместе? — спросил Марк.

— С одним условием…

— ?

— Потом вместе позавтракать.

Она застегнула пояс с кобурой, заправила волосы под шлем и вышла вслед за командиром.

— Может, дадите мне разведчиц? — спросил подпоручик Батищев. — Очень эффективно работают.

— Потому и не отдам, — усмехнулся Фельдман. — А впрочем… забирайте Кошкину и Андрощука. Он уже вполне созрел и готов сотрудничать.

Прапорщик действительно созрел. У него был выбор: поехать с Батищевым в Синягино или быть запертым без одежды в холодной бойлерной. Он выбрал поездку в Синягино.

***

Лейтенант Агеев очень быстро научился использовать минуты затишья для дела. У него осталось двадцать два человека, трое из них были ранены. У него была превосходная позиция — настоящая крепость. Наконец, у него здесь были пушки. А почему не использовать их — использовал же он вражеские пулеметные точки! Интуиция подсказывала быстрее что-то придумать — иначе белые придумают раньше…

Белые придумали раньше. Они начали палить по бронеколпакам ПТУРами. Пулеметы замолчали один за другим, один из пулеметчиков погиб на месте, другой был серьезно обожжен и кричал, пока не потерял сознание. «Не дай Бог такую смерть», — подумал Агеев, бросая орудия и спеша вниз, туда, где беляки прожигали теми же ПТУРами дверь в каземат.

За дверью открывался короткий коридор, который поворачивал на 90 градусов влево, а потом — на те же 90 градусов вправо, наподобие знака интеграла, но с прямыми углами. Преимущества такой планировки беляки смогли оценить в полной мере, когда первого, кто сунулся, просто вышвырнуло свинцом из коридора. Стрелять из двух амбразур можно было не глядя, наугад — узкий коридор простреливался только так, а если бы белые все же вышибли их оттуда, им пришлось бы атаковать еще один такой же поворот с такой же амбразурой.

Беляки, сунувшись раз и ошпарившись, отступили и дали Агееву передышку. «Что дальше? — подумал он. — Думай, Димоха, думай, тут уже не семейное счастье — жизнь на волоске!»

Он точно знал, что разбил их пусковую установку из КПВ. Другой у них не было — какое-то время они пробовали забросать казематы гранатами. Теперь ПТУР откуда-то появился — значит, к ним пришло подкрепление. Логично? Логично. Откуда? Что за подкрепление? Явно не большая группа — иначе был бы не только ПТУР, а кое-что посерьезнее — те же минометы. Логично? Логично. Значит, самое вероятное — эта группа из Синягино или с другой батареи, на мысе Ак-Бурун. Ту батарею они уже взяли и теперь притащились сюда. Логично? Логично, мать ее так, эту логику. Значит, в лучшем случае их там рота. Против роты он какое-то время продержится, особенно если установит здесь, у амбразуры, крымский пулемет — здесь как раз есть такой и немерено к нему патронов, настоящий арсенал.

Продержаться до утра, а там обязательно прибудет помощь. Не может быть, чтобы ее не было!

И лишь одно беспокоило лейтенанта. Такие укрепления — вроде барсучьей норы…

— Здесь должен быть подземный ход, — он невольно процитировал любимый фильм. — Соломатин, Корбан, бросьте все — ищите его!

***

— Я знаю тип этих укреплений. Сам строил на Ак-Бурун, — объяснял Григорьеву и прибывшему из Синягино Батищеву один из рядовых. — Там как пить дать есть подземный ход на случай, если главный вход завалит или что-то еще…

«…Раз на раз не приходится, — подумал Батищев. — В Синягино взяли батарею без боя — охрана спала, единственный трезвый — часовой — отвлекся на разведчицу, командир был пьян. Зато здесь потеряли уже тринадцать человек и ПТУР. Хорошо мы батареи береговой обороны строим, на совесть. Сами потом взять не можем».

— И куда ведет этот ход? — спросил он.

— А шайт его знает! Каждый раз в другом месте. Это же от местности зависит, не везде одинаково строят. Я просто говорю, что он есть.

— И то хорошо. Так, сейчас пойдем в поселок, расспросим пацанов…

— Кого? — устало спросил подпоручик Григорьев.

— Мальчишек. Эти точно знают, где ход.

***

Грибакову не удалось соединить свой батальон с батальонами Малышева и Касторова. Танки надежно перекрывали все пути, и ни гранатометы, ни «Малютки» их броню не пробивали. Послать на верхние этажи домов людей с гранатометами не давала белогвардейская пехота.

Оставалось только пробиваться на юг, в этот Сары-мать-его-Булат, куда они прилетели вчера утром, и там ждать, когда их эвакуируют самолетами или теми же самолетами подбросят помощь.

Колонна, состоящая из БМД и захваченных гражданских машин, в которых разместили раненых, покатила на юг, к вокзалу.

О карьере уже не думалось. Грибакову хотелось пить, хотелось спать, хотелось выйти отлить (что на простреливаемых улицах было рискованно делать), но командовать ему уже совсем не хотелось. Он готов был снять с себя эту шапку Мономаха и переложить ее на другую голову, покрепче. Но такой головы рядом не было, и майор Грибаков, проклиная все на свете, тащил свой командирский крест по улицам Джанкоя в южном направлении.

Ему не нравилось, как легко у них получается продвигаться. Создавалось такое впечатление, что их специально пропускают к вокзалу, имея какой-то дальний план.

Но ничего поделать было нельзя. Малейшая попытка свернуть в сторону пресекалась белыми решительно. Танки стреляли и попадали очень метко, а терять по одной БМД за каждый разведывательный рейд Грибаков не мог.

«Ладно, — подумал он. — На вокзале засада — это и ежу ясно. Это все равно что вы сами мне сказали: там — засада. Ладно, еще посмотрим, кто кого. Мы — десант, поняли? Ты ударишь — я, бля, выживу, я ударю — ты, бля, выживи!»

***

Порт в Керчи или Севастополе — это город в городе. Причем кажется, что город этот выстроили не то древние циклопы, не то инопланетные гигантские чудовища. Ничто здесь не рассчитано на человека, он теряется в огромных формах. Краны, погрузчики, платформы — все на слоновьи масштабы. В складах можно без проблем разместить стадо динозавров. Рельсы, вагоны, крытые погрузочные платформы, цистерны, шланги диаметром с жерло корабельной пушки и кабеля толщиной в руку, краны, контейнеры, мешки, тросы, штабеля леса, кучи угля и руды, слябы железа, бушели зерна, галлоны воды, опреснительные установки, кнехты, насосы, компрессоры, машины, танкеры, сухогрузы, контейнеровозы, пассажирские лайнеры, яхты, баржи, лихтеры, сухие доки, катки, разобранные машины — все это образует причудливый лабиринт порта, его улицы, площади, аркады, тупики, повороты, проспекты и подземки. Это город в городе и здесь можно воевать неделями…

Задача — связывать боем силы красных в районе порта и судоремонтного завода.

Силы — одна рота ополченцев.

Противостоящие силы — батальон мотострелков, усиленный ротой саперов.

Преимущества — знание местности. Половина фельдмановского батальона — портовые или из доков.

Недостатки — численное превосходство противника.

Раскладец…

Полковник Ордынцев, командир бригады, не мог выделить им в помощь ни одного человека.

На практике «связывание боем» обернулось несколькими попытками прорыва — со стороны красных — и пресечением этих попыток — со стороны белых.

Фельдман держался только благодаря нерешительности советского командира. Умело перебрасывая людей туда-сюда, он смог создать эффект присутствия в порту, как минимум, батальона. Атаковать равными силами на плохо знакомой местности красные не решались.

Но рано или поздно, понимал капитан, случится то, что должно случиться. Они перехватили уже троих разведчиков — но будут посланы и четвертый, и пятый, и кому-то из них удастся проскочить, рассмотреть позиции и сообразить, что батальоном тут и не пахнет…

Эфир забивали помехи, но удалось установить связь со штабом по кабелю.

— Сэр! — Фельдман взял наушник с микрофоном. — После рассвета они точно поймут что к чему. А может, и раньше. И тогда нам не устоять. Их трое против одного нашего.

— Ваши предложения?

— Я могу отступить к судоремонтному заводу и закрепиться там.

— Они смогут вас обойти и попасть в город?

— Да, сэр.

— Тогда это исключено. Держите их в порту, сколько сможете, до приказа к отступлению.

— Вас понял, сэр. — Капитан отложил наушник.

— Отходим? — спросил поручик Северин.

— Стоим.

Через час начался штурм — тот самый, решительный, которого Фельдман так опасался. Кто-то из советских разведчиков понял, в чем хитрость и, вернувшись, доложил командиру.

Ожесточенная атака перешла в ближний бой, а потом — и вовсе в рукопашную. И в пылу этой рукопашной один из советских мотострелков, не помня себя от ужаса и ярости, сцепился с одним из крымских резервистов.

Его товарищ, пробегавший мимо, недолго думая, всадил крымцу штык между лопаток. Короткий и тонкий крик заставил обоих оцепенеть.

— Баба… — просипел тот, что нанес удар. — Ой, мамочки…

— Сволочи! — заорал кто-то совсем рядом.

Они даже не успели развернуться — ударила очередь.

— Валя! Валя, погодите… Дышите, Валя! Дышите же, мать вашу так! — Фельдман не сообразил передать ее кому-то другому, он просто никого вокруг не видел. Он забыл про все — помнил только расположение санитарной машины.

Поняв, что не донесет, положил на кучу гравия, разорвал тишэтку. Женщина захрипела, глаза остекленели. Рана сильно кровоточила. Кружевной бра пропитался кровью насквозь и в редких отсветах пламени (горели БТР и «Святогор») казался черным.

— Никаких баб, — прошептал Фельдман, раздирая упаковку перевязочного пакета. — Всех к черту из батальона. Завтра же… Кибенэ мат…

Это были его последние слова. Шальную пулю справедливо называют дурой, а это была всем дурам дура — если бы капитан донес Андрееву до санитарной машины, ее удалось бы спасти.

Фельдман погиб сразу же, Андреева истекала кровью еще пятнадцать минут. В сутолоке боя ее просто не заметили…

***

Что-то в этом было от процесса рождения: ползешь по каменной кишке, упираешься в стену, утыканную металлическими скобками, делаешь по ним два шага вверх и снова оказываешься в каменной кишке, снова ползешь вперед и упираешься в стену со скобками, но на этот раз видишь над собой квадратный колодец, откуда тянет свежим воздухом и слышатся голоса…

Рядовой Корбан быстро пополз задом вперед, пока ноги не провалились в ту первую дыру, встал на одну из скобок и приготовился стрелять.

Сердце колотилось так, что едва не заглушало шорох: в колодец кто-то спускался.

Миша Корбан не видел, куда стрелять. В этой темноте он мог полагаться только на слух и ждал момента, когда ноги спускающегося вниз человека коснутся пола.

Есть!

Он нажал на спуск. Когда стих звон в ушах (стрельба в подземелье — то еще развлечение) он не услышал ни криков, ни стонов. Убил сразу наповал? Тогда кричали бы наверху, не один же он здесь…

Потом был звук — падение, и не просто падение: кругленький железный предмет был брошен с ускорением и быстро катился в Мишину сторону.

Обмирая, Корбан понял: граната.

Он должен был разжать руки, падать вниз, бежать… Но не мог сдвинуться с места.

Граната остановилась перед самым его носом, перекатилась с боку на бок и… покатилась назад.

Коридоры запасных выходов из батарей береговой обороны были запроектированы с наклоном в сторону «улицы».

Именно в тот момент, когда Миша осознал избавление от неминуемой смерти, он был как никогда близок к тому, чтобы напустить в штаны. Все мускулы расслабились разом. Он не спрыгнул в нижний коридор — он рухнул туда, закрывая руками голову.

Граната разорвалась прямо под задницей у беляка, который ее бросил. Стряхнув с себя осколки и бетонную крошку, Миша услышал крик…

***

«Невезение заразно, а инициатива наказуема», — подумал Батищев.

Невезением он заразился от Григорьева, не иначе. Инициативу проявил рядовой Карастоянов, который без приказа бросил гранату и подорвался на ней.

Карастоянова вытащили из колодца на страховочной веревке — он был мертв.

— Еще пять минут — и нам этот ход до жопы. Какие мысли по этому поводу?

— Я полезу. — Кошкина сняла каску.

— Фельдфебель, не дури!

Она уже исчезла в колодце.

— Кошкина! Кошкина, твою мать!!!

Кошкина остановилась на третьей снизу ступеньке.

— Какого черта? — Ефрейтор Шеховцов спустился следом за ней.

— Не топчись по пальцам, — прошипела она и, разрядив одну гранату, крикнула невидимому врагу: — Лови!

Попасть по мелькнувшей в темноте руке довольно трудно. Миша уже сориентировался: здесь слишком мало места, чтобы размахнуться как следует. Граната покатилась обратно, рядовой Корбан спрыгнул вниз, чтобы не задело случайным осколком.

Взрыва не было. Был мягкий прыжок и девять выстрелов подряд: пробираясь, согнувшись, по коридору, Кошкина палила в темноту перед собой, чтобы не дать ему высунуться.

Остановившись на краю второго колодца, она зубами выдернула чеку второй гранаты и бросила ее вниз. На этот раз Мише бежать было некуда…

Третью гранату Кошкина, быстро перебравшись через тело, с хорошего размаху пустила по низу, как шар в кегельбане — в открытый люк. Перезарядила пистолет и кинулась туда, не слыша воплей и стонов: временно оглохла от взрыва…

Батарея сопротивлялась еще полчаса. Ее сдали только тогда, когда раненый Агеев потерял сознание.

В любом несчастье, говорят французы, ищите женщину.

Глава 9

«Вдовы»

Товарищи женщины! Революция освободила вас. Забудьте вы к чертям свое проклятое прошлое! Вы все будете свободно трудиться, и у каждой будет отдельный супруг…

В. Ежов, Р. Ибрагимбеков.

Белое солнце пустыни

Остров Крым, обособившись от континента, все шестьдесят лет представлял собой конечный пункт для многих беглецов и выселенцев. Армяне и греки бежали сюда от турок, цыгане и евреи — от немцев, румыны — от русских, а русские — от советских. Две мировые войны сильно перетряхнули шейкер Европы, в результате чего крымское население представляло собой интересный коктейль.

А поелику армия отражает то общество, которое она призвана защищать, то крымские форсиз были весьма неоднородным институтом.

Конечно, основу его составляло то, что некогда было Добровольческой армией. Со временем изменялись уставы, организация и вооружение, форма и знаки отличия. Что-то из прежнего опыта отбрасывалось. Что-то из нового опыта усваивалось. Но неизменным оставалось деление сухопутных войск на четыре дивизии: Марковскую, Дроздовскую, Корниловскую, Алексеевскую. Неизменной оставалась разница между званиями в пехоте, кавалерии, пересевшей на танки, и казачьих войсках.

Однако англо-крымцы тоже внесли лепту в традиции форсиз. Именно из их поселений пришло и утвердилось в армейском языке чопорное «сэр». Как раз в сороковых англо-крымцы внезапно вспомнили о своей исторической родине и сформировали несколько полков в составе британской армии. Хотя англичане были костяком этих частей, там служили и русские, задетые тем, что Крым стоит в стороне от праведной драки, и евреи, у которых кто-то из родственников погиб в газовой камере. В этих частях попадались даже советские военнослужащие, бежавшие из плена.

Тогда же, во Вторую мировую, был сформирован летный полк «Вдов». Инициатором его создания была беженка Юдифь Губерман, всех близких которой сожрала Треблинка. Целый год Юдифь доказывала военному начальству, что, коль скоро женщин в этой войне разрывают бомбами и загоняют в печи наравне с сильной половиной человечества, то пора дать им возможность расквитаться. Юдифь поддержало множество других беженок, и она добилась своего, став первым командиром женского полка пилотов-бомберов. Почти все в полку были мстительницами — за себя и родных. Самолеты назывались в честь погибших и без вести потерянных в сумеречном гетто, которое раньше называлось Европой. Летчики-мужчины окрестили весь полк «Вдовами». Женщины вывели это название на фюзеляжах самолетов.

Но тут Британии изменила военная удача, ей пришлось покинуть Восточное Средиземноморье. Пока шли дискуссии, перебрасывать ли «Вдов» в Северную Африку, Гитлер решил напасть на «Крым», непотопляемый авианосец союзных войск.

Так «Вдовы» получили боевое крещение. Юдифь Губерман погибла в одном из первых боев, но летчицы сполна рассчитались за своего командира: через неделю после нападения нефтяные разработки Плоешти превратились в огненное море. В свою очередь, крымские коммандос-добровольцы отлично показали себя в Греции и в Италии.

Война закончилась, но начальству было жаль расформировывать отлично подготовленные и проверенные в боях части. Они стали основой двух знаменитых качинских формирований: вертолетного полка (да, «Вдовы» первыми освоили винтокрылое детище Сикорского) и полка спецопераций. Название «Вдовы» сохранили, хотя многим оно представлялось такой же нелепостью, как и корниловский шеврон с черепом и скрещенными шпагами.

Когда в одном небольшом городке на берегу благодатного моря сосредоточено, с одной стороны, пятьсот крепких и отчаянных ребят, а с другой стороны — сто пятьдесят решительных женщин, отношения между ними неизбежно окрашиваются в тона агрессивного флирта. Качинцы редко женились на «Вдовах» (а те, кто решался на такой поступок, делались объектом добродушных и однообразных острот на тему раннего ухода в мир иной), но часто заводили с ними романы. Тамара, встречавшаяся с корниловцем, а не с коммандос, выглядела белой вороной.

Подпоручик Езерский, ни разу не приударивший ни за кем из «Вдов», тоже выглядел белой вороной среди своих. Но его это мало беспокоило. Весь свет ему застила Зиночка, танцовщица из ночного клуба «Мисс Баттерфляй». Больше того — их страсть была взаимной.

Посему увольнительную длиной в сутки, начавшуюся в шесть утра 29 апреля, подпоручик и Зиночка решили провести вместе. Продуктами и шампанским запаслись заранее, с учетом повышенной потребности во всем этом молодых организмов, занимающихся приятной, но интенсивной физической деятельностью. Утром Зиночкино крохотное бунгало отправилось в автономное плавание, которое до следующего утра не должен был прервать ни Бог, ни черт, ни Общая Судьба.

Прошло утро и день, наступил вечер, в Каче высадился вертолетный десант — батальон под командованием майора Колыванова, усиленный ротой спецназа (командир — капитан Таранович), полк спецопераций заперли на хоздворе, а «Вдов» зачем-то вывезли в Севастополь, взбудораженный городок наконец-то успокоился и затих, но все это прошло мимо Езерского и Зизи, предававшихся любовным утехам. Их кораблик стоял на якоре в голубой лагуне, временно неподвластный политическим ветрам.

В это же самое время еще один офицер — советский майор Михаил Колыванов — также переживал острый припадок влюбленности. И кто будет смеяться — получит в морду. Едва увидев ее на КПП, где пятеро солдат уже тянули спички, а шестой и седьмой держали молча вырывающуюся женщину, майор понял: моя! Одним грозным «отставить» он пресек этот разврат. Пусть развлекаются, но не на том лужку, где пасутся командиры.

Она оказалась третьей из летчиц, оставленных в полку. Остальных увезли в Севастополь спецназовцы. Майор отвел ее в облюбованный им домик и оставил там под наглядом доверенного сержанта.

Потому что первым делом — самолеты…

Здесь, в Каче, был еще и учебный центр для пилотов ВВС Крыма. Кстати, инструкторами-пилотами вертолетов были, обратно же, бабы, и майор нашел в этом рациональное зерно: мобилизует. Стремишься распушить хвост и показать все, на что способен. Опять же, выговор от мадам получать никому не хочется…

Бункера для учебных самолетов были выстроены и оборудованы по последнему слову техники. Склад боеприпасов тоже содержался в образцовом порядке. Майор вспомнил советские аэродромы и поежился. Хорошо, что эти ребята своей волей сдались. Доведись с ними воевать — мы бы их, конечно, победили, но и они ж нам кровушки бы попортили!

Майор методично обошел весь учебный центр и везде расставил посты. Но, честное слово, никогда еще аккуратному и исполнительному Михаилу Колыванову так сильно не хотелось покончить с делами побыстрее!

Потому что девчонка — до последнего нерва, до сладкого сжатия в паху он чувствовал это — была как раз тем, чего он всю жизнь ждал, о чем мечтал годы армейского гусарства и неудавшегося супружества. Общепринятой красоты в ней не было, шика тоже, но скульптурная лепка бедер, темные волосы и серые дымчатые глазищи лишили его покоя и пропал, пропал майор!

И, осматривая холодные бункера, гнезда боевых драконов, он согревался, пробуя на вкус и смакуя ее имя: Тамара…

***

Ближе к вечеру Дмитрий Езерский и Зиночка решили сделать паузу подлиннее. Даже в автономном плавании нужно иногда сменять вахтенных.

Они неплотно перекусили (подпоручик планировал еще один заход на цель), и Езерский решил во время ужина слегка нарушить автономность их плавания, включив телевизор. Все могло перевернуться в этом мире, но пропустить еженедельную программу о скачках подпоручик, страстный игрок, не мог никак.

Но, видимо, мир таки перевернулся, потому что по всем каналам шла только Москва! Езерский слегка обиделся. Он, конечно, симпатизировал Общей Судьбе, но не настолько же, черт возьми, чтобы пропускать «Ипподром»!

Он перебрал все варианты настройки, в точности повторяя действия и испытывая эмоции героя советского анекдота «Я т-те пощелкаю!», и уже положил палец на кнопку отключения от сети, когда прозвучала сакраментальная фраза о виноградниках, которую вы, дорогие читатели, должны уже знать наизусть.

***

…Тамара встала и пошла мыться в душ. Она проделывала это четвертый раз за вечер, и знала, что самое большее через час ей захочется мыться еще.

Где он мог спрятать пистолет?

Она нашла маникюрные ножнички, но не знала, сумеет ли с нужной силой вогнать никелированные кончики в бритый затылок, и хватит ли сил потом перерезать себе вены. Если не хватит — лучше не думать, что тогда случится.

Даже если она оденется в его комбез, ей не удастся пересечь территорию базы. Он на голову выше и вдвое шире, так что вид у нее получится далеко не естественный.

Пустые банки из-под джин-тоника тоже не годились в качестве орудия убийства. Майор пил только те, что открывал сам. Не доверяет женщинам. И, в общем, правильно делает. Тамара с отвращением натянула черное кружевное белье. Черт бы его подрал, она покупала этот комплект не для того типа, который сейчас храпит на ее постели!

Нет, уже не храпит. По шевелению в комнате она поняла, что тип проснулся.

Он сидел на краю кровати и ел сладкую кукурузу.

— Есть хочешь? — Он сделал широкий жест в сторону столика.

— Спасибо. — Она села, подцепила ложкой (вилки и ножи майор тоже предусмотрительно спрятал) консервированный ананас из банки, надкусила водянистую сладкую мякоть. Ананасы из банки, видимо, представлялись майору вершиной «шикарной жизни», как и баночный джин-тоник.

— Ты чего вскочила, Томка?

— Ходила в душ.

— А-а… Значит, анекдот: женился чукча на француженке. Его спрашивают: ну как оно ничего? А он говорит: хорошая женщина, только грязная очень. Как грязная, спрашивают? А вот так: два раза в день моется… Не смешно?

— Смешно.

— Что-то ты, подруга, смурная какая-то, — озаботился майор. — Ну, чего грустить-то? Не бойся, не брошу. Не поедешь ты на стадион.

Вот обрадовал-то!

— А я, между прочим, почти в разводе, — интригующе сообщил майор. — Может, того, распишемся?

Тамара расхохоталась. Уже второе брачное предложение за сутки! Да-а, поручик Уточкина, вы зря времени не теряете! Редко какая «вдова» может провести в постели с мужчиной больше одной ночи подряд, а уж получить при этом два предложения руки и сердца! Как же вы, такая разбитная «вдовушка», упустили столь потрясающую возможность на КПП — там было целых семеро крепких парней! Что ж вы запищали, как голенастая тинэйджерка, которую на школьной танцплощадке прижали в углу? Нет, блядовать так блядовать, по полной программе! Она вообразила себе жизнь с этим майором Мишей, ежедневное лицезрение его сатиновых трусов… О, Господи!

Это даже не было изнасилованием — вот, что самое страшное. Она сама пошла за ним. Ни словом не обмолвившись о том, что не хочет его, что для нее он — только меньшее зло, что ее тело еще хранит другое тепло…

Она плакала. Он утешал, как умел, а умел он довольно неуклюже. И ни взглядом, ни жестом не дала она ему понять, что он ей противен, что она всего лишь подчиняется… Улыбалась и старалась понравиться.

Выбор был — он или те семеро.

Но если семеро — ты всего лишь физически слабее. Семеро скрутят кого угодно. А вот идти за спасителем в свою комнату, давясь своим трусливым согласием, и покорно снимать с себя одежду, и переодеваться в черное кружевное белье от «Лиз Шармель» — бра без бретелек, узкие трусики, чулочный пояс… Да, это и есть настоящий позор.

Тогда почему же она сейчас сидит на заднице и жрет ананасы из банки вместо того, чтоб врезать этому козлу стулом по голове? Выжидает удобного момента, недоделанная Юдифь?

— Ну, вот, Томка, ты и развеселилась, — обрадовался Миша. — Я когда тебя увидел, сразу понял, что ты — славная девчонка. С огоньком. Может, еще того… Покувыркаемся?

Сказать «да». Пусть подойдет поближе. И черенком ложки — в глаз…

Во дворе раздался топот сапог, потом забарабанили в дверь. Майор дернулся к подоконнику, потом повернулся к двери:

— Кто там?

«Ах вот где ты прячешь пистолет…»

— Товарищ майор, тут какая-то херня творится. Связь не работает, со штабом бригады контакт утерян…

— Так надо меня среди ночи поднимать? Сами справиться не можете?

— Никак нет, товарищ майор! На всех частотах сплошной шум.

— Так позвоните в штаб по телефону, козлы!

— А как?

— Откуда я, на хер, знаю, как? Томка, как отсюда… — Он осекся.

В лоб ему смотрело дуло «Макарова».

Тамара демонстративно щелкнула предохранителем, передернула затвор.

— Прогони их, — тихо сказала она.

— Дура, положи пистолет.

— Прогони их!

Секунды три майор колебался, потом крикнул:

— Через полчаса я приду, уходите!

Тамара криво улыбнулась, услышав на лестнице топот ног.

— Дура, — как-то печально сказал майор. — Я же с тобой по-человечески. Не пори горячку, Томка, положи пистолет. Ничего тебе не будет. Я обещаю.

— Заткнись. Ложись лицом вниз, руки на голову.

Майор встал в полный рост, скрутил кукиш и предложил:

— Выкуси.

Она слишком поздно поняла, что он провоцировал ее, прощупывал. Искал предел ее решимости. Он не подчинится, надо стрелять, потом выбежать в холл и попытаться прорваться к машине. Если надо будет — проложить туда дорогу пулями. Она не совсем ясно представляла, что будет делать после того, как истратит здесь весь боезапас, но первый пункт программы уже сам по себе выглядел неплохо.

Ее палец напрягся на спусковом крючке, и в это время майор своим кукишем ударил ее по руке, держащей пистолет. Выстрел ушел в пол, а майор второй рукой врезал Тамаре по скуле.

Ее голова еще раскалывалась от малинового звона, когда майор повалил ее на постель и сорвал бра. Одной рукой он схватил ее за грудь, а другой — ударил по второй щеке. От боли Тамара не могла даже заплакать. Она не успела заметить, когда он вошел, и словно сквозь вату услышала:

— Товарищ майор, что случилось?

— Нечаянный выстрел! Ничего страшного, валите отсюда!

Он выполнял свою работу так, будто рубил дрова: ритмично, сильно, с характерным хриплым сопением. Тамара попыталась укусить его в лицо, но он даже не стал размениваться на третью оплеуху — просто прижал ее голову предплечьем и держал так, пока не кончил, рыча сквозь зубы.

Тамара чувствовала себя так, словно по ней проехал бульдозер. Цыпленок табака.

Майор встал, подобрал с пола пистолет. Потом натянул комбез, сел у окна, закурил.

Тамара собирала себя по частям. Повернуть голову. Подтянуть руку. Опереться на локоть. Сесть.

— Ну что, позвать ребят? — спросил майор. — Всю роту? Или только взвод?

— Если ты считаешь, что сам не справился, давай. Если на одну женщину вы можете только взводом… Но первый, кто попробует, недосчитается пары яиц, понял?

Майор неожиданно улыбнулся.

— Ты мне такая даже больше нравишься. Люблю смелых.

— Ты лучше убей меня, bastard. Потому что рано или поздно я тебя все равно убью.

— Ох, не смеши меня, Томка. — Он встал. — Ладно, пойду посмотрю, что там у них со связью. Ты не будешь искать, чем меня зарезать?

Тамара плюнула ему в лицо. Плевок не достиг цели — девочки из приличных врэвакуантских семей не умеют правильно плеваться. Слюна упала на штанину.

— Слижешь, — сказал майор. Это был не вопрос, а утверждение.

— Пошел на х…

Следующая оплеуха была ленивой, но от этого не менее тяжелой. Тамара обнаружила себя лежащей почти под креслом.

Внутри поднимался истерический смех и вой, но она загнала его обратно. Не слыша собственных слов, сказала:

— Дурак. Ты можешь меня бить, пока не отлетит голова. Ты можешь позвать всех своих холуев. Но я сама для тебя больше ничего не сделаю.

— Посмотрим. — Майор поднял с пола ее бра, вытер им штанину и бросил бра ей в лицо. Потом натянул куртку и вышел за дверь.

Она плакала долго, вжимаясь в подушку опозоренным своим разбитым лицом, плакала до дрожи, до пронзительного тягучего чувства в паху, плакала со слезами и без слез, а потом снова потащила в ванную изгвалтованное тело.

Самое обидное — то, что она могла легко всего этого избежать. Стоило только остаться с Артемом, в его бахчисарайской квартире.

Сейчас она уже с трудом могла вспомнить причину, по которой сорвалась и поехала сюда. Каждый человек хотя бы раз в жизни бывает таким дураком, что остается только диву даваться. Но одни расплачиваются за это дешевле, а другие — дороже. Кажется, Тамара относилась ко второй категории.

Хотелось почувствовать себя не дезертиром, прячущимся по углам, а офицером, который делит с армией поражение. Всю жизнь она пробивалась, не желая, чтоб ей делали скидку на пол. Она стремилась доказать, что может все не хуже любого мужика. И тяготы плена «Вдовы» перенесут наравне со всеми, потому что они — такие же солдаты и офицеры, как и все.

Разница оказалась лишь в том, что, скажем, поручика батальона технического обслуживания Дементьева никто не порывался растянуть на полу караулки, а на поручика Уточкину нашлись аж семь желающих.

«Лучников, — подумала она, — я надеюсь, что тебя сейчас трахают в жопу бейсбольной битой».

Тамара завернулась в простыню, нашла сигареты, но закурить не смогла: майор унес зажигалку. Предусмотрительный майор.

В комнату кто-то заглянул. Шаги Миши Колыванова Тамара уже научилась отличать от всех других, поэтому, не оглядываясь, определила: не он.

— Get out! — сказала она, не оборачиваясь. Тот не двинулся с места.

Она повернулась и произнесла уже по-русски:

— Пшел вон!

Рядовой смерил ее взглядом, особо задержавшись на лиловых уже скулах, потом гоготнул и лишь тогда закрыл дверь.

Обозначил ее статус. Она — шлюха майора. Его игрушка — пока еще любимая и неприкосновенная, но приподнятая над положением полковой девки лишь командирским капризом. «Наступит и наш черед», — вот, что говорил этот взгляд и эта усмешечка.

Надо что-то делать. Найти хоть какое-то оружие, пробиться на аэродром или погибнуть. По крайней мере, от пули, а не…

Маникюрные ножнички. Что можно сделать с их помощью? Майора уже не зарежешь, он теперь будет подпускать ее близко только с одной целью, и ничего острого взять не позволит. Что можно учинить, кроме самоубийства — довольно болезненного и вовсе не привлекательного?

Можно погасить свет. То есть свет можно погасить и так, но при помощи ножниц можно погасить его радикально, во всем коттеджике для одиноких офицеров. А в темноте — врезать этому, у дверей. Как следует, чем-нибудь очень тяжелым. Легкий плетеный стульчик для этого не годится, фуршетный столик — тем более. Что-нибудь более основательное.

Душ.

Она пошла в ванную. Попыталась свинтить опору, на которую вешался душ. Если это удастся, у нее будет вполне приличный стерженек из никелированной стали, с треугольным тяжеленьким навершием. Вот только чем воспользоваться в качестве отвертки? Собственные ногти для этого не годились, маникюрные ножнички с запасом проворачивались в головке круглого винта. Нужно что-то более широкое.

Она вернулась в комнату в поисках подходящего инструмента. Ложка? Возможно.

Винты не поддавались. Наверное, слегка приржавели от влаги…

Уксус. Но его нет.

Лимонная кислота.

Тамара выжала на болты пол-лимона, оставшиеся от вечернего пиршества. Получится или нет?

Первый болт поддался минут через десять. Через полчаса у нее имелась вполне сносная дубинка.

Теперь ножницы.

Тамара помнила, что если обмотать рукоятки ножниц сухой тканью, ее вроде не должно ударить током. Но кто его знает, как оно получится на самом деле. Конечно, майор будет здорово недоволен, когда обнаружит в облюбованной комнате кучу горелого мяса, но ее это вряд ли утешит.

В общем, попробуем.

Она обмотала руку простыней и, разведя кончики ножниц, сунула их в розетку.

Ну, конечно. До двух дырок одновременно они не достают.

Тамара чертыхнулась, но вспомнила, как можно выйти из положения: просто развинтить ножнички.

Этот винтик брался уже и ногтем.

Разомкнув ножницы на две половинки и сведя их концами вместе, она снова обернула руку тканью, перекрестилась и сунула в розетку хромированные кончики.

Раздался треск, полетели синие искры, завоняло паленым пластиком. Тамара ощутила сквозь ткань, как мгновенно накалились колечки ножниц, и отдернула руку.

Комната ухнула во тьму.

Тамара отшвырнула ножнички, кинулась в душ и замерла там с поднятым орудием возмездия.

Но десантник оказался сообразительным парнем и в дверь входить не стал. Он оставался в коридорчике.

— Эй, ты! — крикнул он. — Где ты там! А ну, встань у окна, чтобы я тебя видел!

Тамара не отзывалась. Она тоже умеет вызывать людей на провокацию.

— Вылезай, красавица! — Он попытался поймать ее на лесть. — Вылезай, сука!

Она улыбнулась. Ну, иди же сюда, дурачок, иди, мой сладкий.

— Если найду, дам в глаз! — пообещал он. — Слышишь, блядь?

Ну, иди же!

Он сделал шаг. Потом — еще один. И третий.

Последний.

Уловив движение сбоку от себя, он поднял руку, защищаясь. Но тяжелая железная пластина ударила его по руке и предплечье сломалось с глухим треском. Автомат выпал. Тамара еще раз ударила — по голове. Тебе бы сразу стрелять, глупенький, а ты решил, что справишься с бабой голыми руками.

Против лома нет приема.

Он успел крикнуть — вот, что плохо. Надо делать все очень быстро, снять с него комбез, чтоб не бежать до аэродрома в трусах. Забрать автомат и патроны. Пара голых сисек — совсем не то оружие, которое она хотела бы использовать против десанта.

Перед тем как выбежать из комнаты, Тамара не отказала себе в удовольствии врезать лежащему по яйцам. Она не помнила, был он среди тех, кто хотел поиметь ее в самом начале. Может, он вообще не интересовался женщинами. Может, у него были другие сексуальные предпочтения. Честно говоря, ей было наплевать.

Она выскочила из темного коттеджика и побежала в сторону аэродрома под прикрытием живой изгороди. Мелкий гравий, которым была усыпана дорожка, колол босые ноги. Она решила бежать под кустами, по траве. Те, кто бежал навстречу, не заметили ее, когда она упала и прижалась к земле под низкими ветками жасмина.

Да ее, собственно, никто и не искал, поняла она. На базе творилась какая-то беготня, но к ней эта беготня не имела отношения. Она поползла по траве, проклиная все на свете, а мимо нее по дорожке пронеслись два БМД. В сторону аэродрома, черт бы все это подрал. Что их так всполошило?

Она не проделала и четверти пути, когда с аэродрома раздались автоматные очереди. Тамара решила плюнуть на все и бежать.

Выросшего перед ней десантника она заметила слишком поздно. Откуда взялся?

— А ну, стой! — Он попытался схватить ее за плечо, она увернулась и короткой очередью прошила его грудь.

Падая в кусты жасмина, он смотрел на нее с удивлением ребенка, которому протянули пустой фантик от конфеты. Она отшатнулась в другую сторону, ноги подкосились. Но никто не бежал на выстрел, никому она была не нужна. И слава Богу.

Тамара встала, стараясь успокоиться, чтоб не дрожали ноги. Подошла к телу, оттащила его в сторону, под куст. Потом огляделась, забросала гравием темные пятна на дорожке. Подобрала автомат и запасной рожок с патронами.

К архитектору жилого городка для «Вдов» она уже успела проникнуться искренней благодарностью. Это, наверное, был эстет, помешанный на зеленых насаждениях, что сейчас весьма кстати. Откуда же выскочил этот парень? Из клуба?

Она нырнула в заросли и под прикрытием зелени подошла к темному клубу. Светилось только одно окно — бильярдная. Десантников не было видно. Тамара раздвинула ветки и подошла к крыльцу. Держа автомат наизготовку, да так, чтоб он не брякнул о другой, боком (не терять из поля зрения дорожку) поднялась по лестнице и толкнула ногой дверь.

***

Десантник на КПП полка спецопераций изумленно таращился на белого офицера, который требовал, чтобы его пропустили в лагерь для интернированных.

«Пьяный, что ли?» — подумал солдат.

От офицера действительно попахивало вином, но и по запаху, и по виду судя, он был не настолько «поддавши», чтобы проситься под арест.

«Просто псих», — догадался солдат и облегченно вздохнул.

— Товарищ старший лейтенант! — крикнул он, — тут к вам их благородие пришло!

Старший лейтенант Гуков, уже успевший раздобыть подборку «Хастлера» за два года и обложившийся ею по периметру, был ужасно недоволен тем, что его оторвали от разглядывания веселых картинок, по сравнению с которыми «Playboy» — это приложение к «Мурзилке».

— Чего надо? — спросил он у беляка.

— Товарищ старший лейтенант, моя часть находится на казарменном положении. Я пришел в свой полк.

«Вот зараза! — подумал Гуков. — Оформляй его, время трать…»

— Завтра приходи.

— Согласно приказу я должен находиться в расположении части круглосуточно.

Парень — хуже триппера, пристанет — не отцепится, понял Гуков. Это, стало быть, тот самый, которого утром недосчитались.

— Как фамилия? — спросил старлей.

— Подпоручик Езерский.

— Андрющенко. — Гуков пальцем подозвал ефрейтора. — Отведи подпоручика к остальным.

И лейтенант вернулся к «хастлеру».

Он думал, что решил проблему, а на самом деле создал ее.

Импровизированный концлагерь уже успел пропахнуть тем, чем пахнут все концлагеря: человеческими испарениями, человеческими испражнениями и человеческой тоской. К пополнению компании все присутствующие отнеслись равнодушно.

Доложившись по форме полковнику Александрову, Езерский нарвался на холодную отповедь.

— Где вы изволили шляться, господин подпоручик? Впрочем, можете не отвечать. Круги под глазами, запах винного перегара… Новосветское брют? Господин подпоручик прощался со свободой в лучшем борделе…

— «Красный пароль», сэр! — шепотом выкрикнул свое единственное оправдание бедный подпоручик.

…В половине одиннадцатого вечера окончательно стемнело, и бойцы роты «Тень» начали пробираться через колючую проволоку. Примитивное заграждение было преодолено очень быстро, а для снятия часовых качинцы обычно использовали гитарные струны, о чем красные не знали и при обыске этих струн в голенищах ботинок не нашли. После короткого «соло» лагерь бросился за ограду, причем большинство бойцов было вооружено только «спаренной ручной установкой» — двумя крепкими кулаками. Многим этого хватило. Качинцы были злее, лучше подготовлены, их элементарно было больше, чем спецназовцев и десантников, вместе взятых.

Хотя, конечно, не обошлось без жертв.

В числе убитых оказался и подпоручик Езерский. Командир роты спецназа капитан Таранович дрался с отчаянием обреченного и хотел лишь одного — прихватить как можно больше белых гадов с собой. С Езерского он начал, напав первым и ударив подпоручика ножом в горло. Следующим номером намечен был полковник Александров, оказавшийся ближе всех, но здесь произошла осечка: быстро поняв, что в ближний бой с огромным Тарановичем соваться нечего, полковник без лишних мудрствований метнул нож. Так капитан подал своим солдатам последний в жизни пример.

Закончив на территории своего полка, крымские спецназовцы начали готовить рейд на аэродром и военный городок «Вдов». Нужно было сообщить соседкам о «Красном пароле»…

***

Разгромленный бар требовал осторожности передвижения. Кругом валялось битое стекло, ходить босиком было опасно. Но выбора Тамара не имела: вперед и вверх, как поет любимый бард Артема.

Вспомнив о Верещагине, она почувствовала горечь. Конечно, Тамара была реалисткой и знала, что только в кино герой бросается на помощь возлюбленной, расшвыривая по пути батальоны врагов. Но, черт возьми, Арт даже не попытался ее догнать по пути в Качу. Хотя знал, какой трассой она поедет, и знал, какие пробки на дорогах из-за перемещения советских войск. Надо признать честно: ее несостоявшийся муж — заносчивый и самовлюбленный, как и все мужики.

Тамара поднялась на верхний этаж. Еще на лестнице она услышала стоны, но не ускорила шаг: она стремилась держать под контролем все три двери, ведущие с маленькой галерейки, соответственно, в бильярдную, комнату для карточных игр и комнату психологической разгрузки. Ей совсем не хотелось, чтоб оттуда неожиданно выскочил молодой человек с автоматом.

Поэтому она толкнула ногой по очереди обе закрытые двери, перед тем как войти в бильярдную.

В карточной никого не было. Свет Тамара не зажигала, чтоб не привлекать внимания, но ни движения в темноте, ни дыхания она не услышала. В комнате психологической разгрузки кто-то лежал на диване. Миндально желтела кожа, казалось, что нагое тело висит в темноте. Сомнений не было — женщина. Тамара подошла поближе, вгляделась в лицо при скудном свете, ползущем в двери бильярдной…

Это была Фатма Фаттахова, и сначала показалось, что она мертва. Тамара потрогала ее плечо — ничего похожего на могильный холод. Кожа была прохладной, но резиновости мертвой плоти в ней не было.

— Фатма! — тихо позвала Тамара. — Очнись, Фатма! — она похлопала ее по щекам.

Голова бессильно мотнулась. На щеке блеснула дорожка слюны. Выдох мощно отдавал перегаром.

Тамара выругалась и подобралась к бильярдной. Набралась духу и вошла туда, вернее, впрыгнула, тут же прижавшись спиной к стене и водя автоматом из стороны в сторону.

Никого. Нет, один человек в комнате был.

На зеленом сукне бильярдного стола лежала штабс-капитан Рахиль Левкович. Лицо Левкович распухло и почернело, Тамара узнала ее только по роскошной гриве черных волос, коротко подстриженных, но таких густых и вьющихся, что кроме «афро» у Рахиль не получалось никакой прически.

Рахиль была в сознании и узнала Тамару, ее грудь колыхнулась в судорожном всхлипе, а глаза закрылись. Тамара испугалась — в своем ли она уме? Быстро спустившись по лестнице, она обыскала бар и поднялась наверх с недопитой бутылкой анисовой водки.

Рахиль осушила бутылку в три глотка, как гренадер.

— You should better bring some water[19].

— Извини.

Рахиль слезла со стола, постояла, шатаясь, опираясь на один из углов, потом подошла к окну.

— Там Фатма, — сказала Тамара.

— Я знаю, — отозвалась Рахиль. — Бедная дурочка думала, что если не будет сопротивляться, ее оставит себе кто-то один. Напоили вусмерть.

На спине и бедрах Рахиль темнели продолговатые синяки.

— Что с тобой сделали, — ужаснулась Тамара.

— После четвертого мне стало все равно, — пожала плечами Рахиль. Теперь она подошла к пирамиде с киями и выбрала один. Самый толстый.

— Надо его обломать, не знаю, хватит ли у меня сил. Наверное, положу его одним концом на кресло и поставлю на вот это место ножку стола.

Приводя свой план в действие, Рахиль продолжала рассказывать:

— Они решили меня расшевелить и стали тушить сигареты… — Она показала покрытые язвами предплечья. — Хотели заставить меня кричать.

— У меня есть автомат, — сообщила Тамара. — Зачем тебе эта дубинка?

— Ничего, пригодится…

Ей просто нужно что-то делать, поняла Там. Хоть что-нибудь…

Левкович навалилась всем весом на бильярдный стол, кончик кия хрустнул. Остальное Рахиль доделала руками. Теперь у нее была удобная дубинка длиной примерно с бейсбольную биту.

— Ты не знаешь, что там за стрельба? Почему они разбежались?

— У них начались неполадки со связью. Это все, что я знаю.

— А-а… Слушай, отдай комбез. Не могу я ходить голой.

— У меня под ним ничего нет.

— Ну, и хрен? Кого тут стесняться?

— Тогда он и тебе ни к чему.

Рахиль сорвала с окна портьеру и завернулась в нее.

— Я сейчас пойду поссать и поблевать, — доверительно сообщила она. — Ты попробуй что-нибудь сделать с Фат.

Тамара кивнула.

— Дать тебе автомат? — спросила она.

— Пока не надо. Мне бы этот дрючок удержать… Как тебе удалось вырваться? — спросила Рахиль, выходя.

— У меня был всего один.

— Повезло. Бери Фат и пойдем в сортир.

— Иди сама.

— Дура. Если кто-то придет, в сортире лучше обороняться. Там только один вход и стены каменные.

Тамара поняла, что Рахиль права.

Они вместе вошли в соседнюю комнату, взяли за руки неподвижное тело Фатмы и поволокли его вниз по лестнице. При каждом шаге пятки девушки гулко ударялись о деревянные ступени.

— Ш-шайт, я надеялась тут положить ее и отдохнуть, — просипела Рахиль.

— Пошли! — Тамара сделала шаг вперед.

Когда они дошли до выхода, все три успели порезаться. Но даже боль не привела Фатму в чувство.

— Мешигинэ хазерем[20], — процедила Рахиль, увидев разгром, учиненный в туалете.

Пришлось оторвать от ее хламиды кусок и вытереть грязный пол, прежде чем класть на него Фатму. Тамара занималась уборкой, а Рахиль стояла на стреме. Вернее, сидела на стреме — стоять у нее не было сил.

Тамара швырнула грязную тряпку в кусты. Потом приняла у Рахиль оружие и встала возле входа сама.

— Блевать буду, — сообщила Левкович и бросилась в кабинку. По кафельному полу за ней тянулся кровавый след.

Тамара переключилась на то, что происходило снаружи. Автоматные очереди стали ближе. Слышались крики. Ее побег или не обнаружили, или десантникам было не до того. Надо как можно скорее привести Фат в себя, иначе им не удастся никуда уйти.

После того, что она увидела, ей было жаль, что первого десантника она оставила в живых.

Стоны, доносившиеся из кабинки, смолкли. Вместо них послышался шум воды. Выйдя к умывальнику, Рахиль долго мыла голову, потом полоскала рот, потом набирала в мыльницу воды и обливала свое тело. Розовые струйки исчезали в решетке стока.

— Все болит, — пожаловалась Рахиль. — Как хорошо быть пьяной, а? Море по колено. Фат начала шевелиться, я постою на часах, а ты помоги ей проблеваться. Сигареты есть?

— Нет.

— Погано.

Тамара отдала ей оружие и подошла к Фатме. Та и вправду шевелилась, обводила потолок мутным взглядом, стонала и пыталась встать. В кабинке Фат быстро поняла, что от нее требуется, но рвать ей было нечем.

Тамара поднесла ей воды в мыльнице. Запах и привкус мыла быстро возымели свое действие: Фатму скрутило в спазме. После того как желто-зеленая, едко пахнущая слизь и белая пена уплыли в глубины канализации, Фат обвела помещение более осмысленным взглядом. Посиневшие губы шевельнулись:

— Тэм…

— Еще воды?

Фатма покачала головой, и ее снова скорежило.

Выстрелы сменились взрывами. По улице пробежали несколько «голубых беретов». Правда, в данный момент это название не очень подходило: беретов ни на ком не было, большинство были голыми до пояса, а один — только в трусах.

Рахиль внезапно закричала и нажала на триггер. Очередь скосила раздетого и швырнула его на гравий. Тамара бросилась к подруге, оттолкнула ее от дверного проема и подхватила свой автомат. В дверь ударили пули, не нанося прямого вреда женщинам, откалывая кусочки кафеля и покрывая зеркала паутиной трещин.

— Свет! — крикнула Тамара, надеясь, что Фатма ее услышит.

Свет в сортире погас.

Тамара на коленках подползла к двери, высунулась ровно настолько, чтоб можно стало вести огонь и стриганула пулями в одну из теней на дороге. Послышался вскрик, снова ударили очереди, короткие и прицельные. Солдаты отползли под прикрытием кустов, а потом поднялись и… побежали.

Тамара не поверила своим глазам. Она осторожно вышла из дверей, подкралась к телу на дорожке… «Берет», молодой парень с бритой головой и птичьими глазами — круглыми, серыми и без ресниц, — лежал на боку и часто дышал, зажимая рукой живот. Лицо его было таким бессмысленно жалким, что Тамара захотела нагнуться к нему и посмотреть нельзя ли чем-то помочь.

— Отойди, — услышала она сзади.

Прицельным одиночным выстрелом в голову Рахиль добила парня.

— Ты идиотка, — устало сказала Тамара. — Ты выдала нас своей пальбой, мы ввязались в перестрелку, потратили патроны, а новых не достали. Его друзья унесли и автомат, и обойму. Ты что, не соображаешь, что стрелять можно только по одиночкам?

Она поменяла рожки автомата и отступила снова в глубь аллеи, к клубу.

Свет опять горел, в дверях стояла Фатма с дубинкой в руке.

— Я услышала, как вы собачитесь, — сообщила она. — Нашли время.

— Тихо! — прошипела Рахиль.

Она направила автомат на дорожку, по которой, почти не шурша гравием, приближались пока еще невидимые люди. Тамара подняла автомат, но не видела, куда стрелять. Паника охватила ее: они были уже здесь — но где?

— Выходите с поднятыми руками и бросайте на землю оружие, — послышался голос. — И без глупостей: первая же граната, если что, — ваша!

По каким-то еле уловимым интонациям в голосе Тамара поняла, что это — свои, крымцы.

— Мы «Вдовы»! — крикнула она. — Поручик Уточкина, штабс-капитан Левкович, подпоручик Фаттахо-ва!

— Все равно выходите по одной, если есть оружие — бросьте.

Фонарик загорелся в конце тропинки и осветил ее. Тамара вступила в полосу света, положила автомат на гравий и опустила руки. За ней то же самое сделала Рахиль. Фат не рассталась с дубинкой, но ребята посмотрели на это сквозь пальцы.

Загорелся другой фонарик, и при свете его показался говоривший: среднего роста худой мужчина, силуэт и профиль которого в луче света показались Тамаре такими знакомыми, что у нее захватило дух: неужели ожила безумная мечта, отдающая внимательным чтением дамских романов?

Но мужчина повернулся к свету лицом и очарование-наваждение рассеялось.

— Бурцев, ты, что ли? — спросила Рахиль.

Со всеми офицерами из коммандос, вплоть до подполковника, она была на «ты».

— Там больше никого нет? — спросил Бурцев, оглядывая женщин.

Тамара сделала отрицательный жест. Только сейчас она ощутила, как болят израненные стеклом и гравием ноги.

— А в помещении клуба?

— Тоже никого, — ответила за нее Рахиль.

— Хорошо, вернитесь туда. Если хотите, можете взять оружие. Нам нужно еще закончить здесь… Где остальные женщины?

— Всех вывезли в Севастополь, — сказала Рахиль. — Мы остались случайно.

— Я понял, — сдержанно ответил Бурцев.

— Что ты понял? Что ты понял, факимада?! — закричала Рахиль. — Думаешь, нам хотелось остаться? Думаешь, нас спрашивали?

— Успокойся, Рахиль! — испуганно осадил ее Бурцев. — Ничего такого я не думал. Я… сочувствую вам. Я понимаю…

— Ни черта ты не понимаешь, — отрезала Рахиль. — И кончим этот разговор.

— Я не против, — обиделся Бурцев.

***

Такой подлости от женщин в целом и от Тамары в частности майор Колыванов не ожидал. Многие говорили ему, что ждать от бабы благодарности и честности — пустое дело, и, вроде бы, жизнь не раз подтверждала это… Но дураки, досадовал Колыванов, учатся только на своих ошибках.

Почему она взъелась на него? Разве ж он ее не спас? Разве не по-человечески обошелся? Разве хотел того же, чего остальные — всемером на круг? Ведь нет же, добро сделал и добра хотел в ответ, тепла, нормального отношения… А она, оказывается, только и ждала, пока он покажет, где его «шпалер». И второй раз он обошелся с ней по-божески, когда отобрал пушку — ведь мог бы и в самом деле позвать ребят и устроить ей египетские ночи. Нет, пожалел. Покорен был этим отчаянным протестом: не тряпка, настоящая женщина, рассчитывал все наладить… Наладил один. Гришке Семанцеву руку сломала и голову развалила, стерва. Ладно, где-то сержант и сам виноват: позор, что так дал себя поймать. Хоть и бабы, но все же офицеры и чему-то они научены.

Но когда их всех перестреляли и похватали, когда двое качинцев держали его за руки, а третий бил по ребрам и по морде — ведь не вступилась. Стояла и смотрела, дрянь. Ладно, двух других летчиц отделали по первое число. Озверели ребята. С цепи сорвались. Не всякий может удержаться, когда такой соблазн: делай, что хочешь, и ничего тебе за это не будет… И зудит бес: попробуй, ведь может статься, в жизни никогда такого больше не будет, и с женой своей ты этого не сделаешь… И отставать от других не хочется… Но с Тамарой-то всего этого не было! Это он, Михаил Колыванов, лично постарался, чтобы с ней такого не было!

«Ну, — подумал он, — жив буду, не забуду. Ни одна баба от меня ни добра, ни доверия не увидит. Потому что знаю я теперь, во что оно обходится: в поломанные ребра и разбитую морду».

Глубокая ночь над Качей скрывала творившуюся в городке суматоху. Качинские спецназовцы готовили рейд на Севастополь, чтобы освободить пилотов. Десантники, посаженные на тот же хоздвор, куда они днем загнали качинцев, и не помышляли о побеге. Придут наши, тогда и посчитаемся. А в том, что они придут, сомнений не было.

Поручик Бурцев разбирался в управлении советской БМД, но мысли его блуждали где-то в жилом городке «вдов», среди «живой изгороди», там, где он увидел в луче фонаря черноволосую женщину в комбезе советского десантника.

Глава 10

Кольт майора Лебедя

Господь создал людей сильными и слабыми. Полковник Кольт уравнял шансы.

Эпитафия

— Товарищ капитан, проснитесь! Вставайте, пожалуйста, товарищ капитан!

Глеб продрал глаза:

— Час ночи, какого хрена… — Во рту было сухо и гадостно, как в заброшенной выгребной яме, голова гудела и слегка подводило живот — коньяк вчера мешали с водкой и пивом, закусывая фисташками и картофельными чипсами…

Он встал, расправил затекшее от спанья в кресле тело, надел куртку, пояс и пошел в сортир.

Облегчившись, помыв руки, лицо и сполоснув рот, он чувствовал себя уже почти человеком. Для окончательного пробуждения необходима была сигарета.

— Что такое, что за херня? — спросил Глеб, закуривая.

— Сами удивляемся, что за херня, товарищ капитан, — ответил Петраков. — В городе, кажется, бой.

Глеб обругал себя дураком: ветер действительно доносил канонаду. Ялта была отсюда не видна, закрытая хребтиной горы, но Гурзуф лежал в полной темноте, и темнота эта изредка озарялась вспышками, которые Глебу хорошо были знакомы: так взрываются гранаты. Виднелось несколько светлых пятен — видимо, что-то горело.

— Бинокль, — сказал Глеб.

Верещагин сунул ему в руку бинокль — трофейный, цейссовский.

То, что горело в Гурзуфе, действительно было кострами. Похоже, пылали машины на улицах.

— Трам-тарарам, — с чувством сказал Глеб. — Артем, ты что думаешь? Что произошло?

— Не иначе как вторжение марсиан, — усмехнулся Верещагин. — Не задавайте идиотских вопросов, Глеб, и не получите идиотских ответов. Конечно, это местные.

— Этого быть не может! — сказал Петраков. — Местные за нас. Они сами нас позвали!

— Ну, тогда остаются только марсиане.

— Хватит глупых шуток, — оборвал Стумбиньш. — Что мы будем делать?

Собственно говоря, первый шаг был ясен: посылка разведчиков. Петраков уже собирал свой взвод.

— Блин, как же это вышло? — пробормотал Глеб себе под нос.

— Еще одно, — сказал Стумбиньш. — Связи нет, товарищ капитан.

— Как нет?

— Помехи на всех частотах. Очень сильные.

Первое, что пришло в голову Глебу — телевышка. Нет, исключено: телевышка работала весь день и со связью все было в порядке. Значит, на одной из этих высоток установили мощный генератор помех. Еще одна головная боль.

Они пошли в комнату отдыха и расстелили карту на столе. Собрался разведвзвод. Глеб отобрал девятерых, наметил цель: узнать, что и как в Гурзуфе и на Никитском перевале. Программа-максимум — найти постановщик помех. В огневой контакт не вступать — категорически, разве что в самом крайнем случае. Выжить, вернуться и доложить.

Верещагин тоже послал двоих: Миллера и Сидорука. Остальные готовились, если что, оборонять телепередающий центр. У Глеба с Верещагиным образовалась маленькая пауза.

— Пойдем выпьем кофе, — предложил старший лейтенант.

— Что?

— А что еще делать?

Они перебрались в кабинет и дернули «эспрессо» из кофеварки.

Глеб ухватился пальцами за притолоку двери и подтянулся на одной руке.

— Дернул черт заснуть, — пожаловался он. — Теперь глаза слипаются. Как ты?

— Это дело нужно перетоптать, — с видом знатока ответил старлей. — Накатывает волнами. Если каждый новый приступ сонливости переносить на ногах, то все яки.

Согревая ладони о стакан, Глеб сел прямо на стол и начал перебирать канцелярские принадлежности. Взял со стола штучку непонятного назначения и неприятного вида, щелкнул два раза хромированными клыками.

— И на кой вот эта вэшчь? — спросил он.

— Расшиватель. Скрепки выдергивать. — Верещагин бросил в его сторону быстрый взгляд и снова уставился в окно.

— С ума сойти. Только для этого? И больше ни для чего? Что, ножиком скрепку нельзя отогнуть?

— Можно, Глеб. Но нужны рабочие места, нужно что-то делать из отходов пластика и стали, нужно давать работу куче рекламных агентств… Здесь масса народу занята тем, что придумывает, как бы что получше сделать, а потом получше продать. Конечно, можно скрепки вытягивать ножом, можно ножницами, можно ногтями или зубами. Можно пиво разливать в канистры, а пирожки заворачивать в газеты, а пластиковые пакетики стирать и сушить на прищепке. Но это — общество потребления, и они ни за что не откажутся от вот таких штучек. Покупай больше, работай меньше, жри слаще. Вот такая у них философия.

— Слушай, ты! — Глеб смял в руке пластиковый стаканчик. — Ты, конечно, великий специалист по «их нравам». Прям-таки наш замполит Захаров. Я понимаю — заграночки, разведка, то да се… Но скажи — неужели это нормально, что я, офицер Советской Армии, сыну своему кроссовки купить не могу? Что, так трудно выпуск кроссовок в стране наладить? Ладно, «жрите больше» — это философия глупая и неправильная, я согласен. Но почему нельзя жрать столько, сколько надо, не больше и не меньше? Почему у нас только Москва жрет от пуза, а в глубинке — шаром покати? Почему они при своей отсталой системе так с жиру бесятся, что придумали машинку для выдергивания скрепок, а мы со своей передовой системой сидим голые и босые? Давайте мы немного поживем в обществе потребления, а там уж сами решим, хорошо это или плохо.

— Глеб, ну вот если я тебе скажу, что хрен редьки не слаще — поверишь?

— Да чем, чем плохо, скажи мне?

— Да тем, что никто уже не хочет ни за что бороться. И когда приходит хана — в лице нас с тобой, Глеб! — все сидят, сложив ручки на животе, и ждут, что кто-то их выручит. И я не буду их за это осуждать. Понимаешь, трудно человеку подыхать с оружием в руках за то, чтобы кто-то через год купил себе новый автомобиль.

— Да что ты такое городишь, Артем! Ты вспомни, за что воевали наши отцы — за то, чтобы мы пожили наконец-то по-человечески! Ты никогда такого от своего отца не слышал, Верещагин?

— Нет, Асмоловский. Никогда.

— По-твоему, подыхать, чтобы дети жили по-людски, глупо? А подыхать непонятно вообще ради чего — не глупо? Зная, что ни тебе, ни твоим близким от твоей победы ни холодно ни жарко, и кто от нее выиграет — так это бровеносец наш, который очередную цацку на грудь себе повесит. Вот я думаю, что ты не прав. Они тут очень быстро взялись защищать свое общество потребления. А мне ради чужого ордена погибать офигенно не хочется.

Верещагин пожал плечами и вышел из кабинета, направляясь в аппаратную.

***

Командир 1-го горноегерского батальона капитан Карташов слегка разозлился. Красных пропустили к Гурзуфу, а он этого не хотел. Сидеть в зарослях и скалах над дорогой и обстреливать идущие по дороге машины было гораздо удобнее, чем вести ночной бой на улицах съежившегося от страха ялтинского пригорода. Однако, судя по всему, красные не собирались удерживать Гурзуф. Они прорывались к Никитскому перевалу, к дороге на Симфи.

Карташов хотел послать на Никитский перевал отряд и уже отдал такой приказ, когда связист позвал его к командно-штабной машине.

— Jasper-4? — голос в наушнике безошибочно назвал позывной. — Мах?

— Here, — сдержанно отозвался Карташов, с удивлением отметив, что помехи в эфире временно прекратились, по меньшей мере, на крымских частотах.

— Ты послал людей к Никитскому перевалу? — Голос, говорящий по-английски бегло, но с неистребимым русским акцентом, был капитану знаком.

— Кто вы?

— Макс, Е — это функция от D или от t?

— Арт? — радостно удивился Карташов. Где-то поблизости, в пределах досягаемости армейской рации, находился старый товарищ по Карасу-Базару, Верещагин. Надо думать, не один, а со своей ротой.

— Ты послал людей к перевалу? Если послал — отзови немедленно: от Гурзуфского Седла движется рота советских десантников. Их разведчик связался с разведчиком того батальона, который готовится прорываться через перевал, вы окажетесь между ними как котлета в сэндвиче.

— Твою мать, — сказал Карташов. — Ты где и что?

— Долго объяснять. Пропусти их через перевал, а сам посылай людей в обход, через Гурзуф, к Изобильному — мы закроем им обратный путь, а вы их раздавите.

— Где вы? Сколько вас?

— Мало! Не рассчитывай на меня: я взорву мост через Альму, когда они пройдут, и буду сообщать тебе об их перемещениях, но мне некого послать на помощь. Все, не могу говорить — связь через полчаса.

Карташов положил наушник. На миг мелькнуло подозрение — а не ловушка ли это? Но, будь это ловушка, кто бы дал Верещагину говорить под дулом по-английски?

— Дай мне Петренко, — сказал он радисту.

— Яшма-4 вызывает Яшму-12, — забубнил радист в микрофон. — Яшма-4 вызывает Яшму-12…

***

Почему все пошло криво?

Майор Лебедь снова и снова задавал себе этот вопрос и не мог найти ответа.

Единственной воинской частью, контролирующей район Ялтинско-Алуштинской агломерации, был его батальон — если не считать комендантской роты генерала Драчева, надумавшего оставить на один вечер свой штаб в Симферополе и развлечься в благодатной Ялте.

Городской голова (сам он предпочитал называться мэром и по-русски почти не говорил) был в восторге от Общей Судьбы и закатил офицерам банкет. В момент начала военных действий генерал Драчев сидел с городским начальством за ужином в ресторане «Невский проспект», и ел устрицы с лимонным соком. Буржуйские разносолы, надо сказать, ему впрок не пошли. Когда в десять вечера половина персонала ресторана и гостиницы ворвалась в банкетный зал, одетая в камуфляж и с оружием в руках, устрицы внутри генерала настойчиво запросились обратно.

Пьяную комендантскую роту застали врасплох, а комдива едва не взяли в плен. И если бы не ребята из батальона Лебедя, то Драчеву показали бы, почем фунт гороху.

Но майор взял дело в свои руки. Резервисты были выбиты из «Невского проспекта» после чего батальон начал отступать из города. Одно было плохо: упустили пленных. Нужно было сделать ноги быстрее, чем эти пленные разберут оружие и соберутся в погоню.

Через Ялту до Массандры они прошли, как пьеса Софронова через цензуру — почти без потерь. Видно было, что крымцы не хотят начинать драку в городе. Но погоня следовала за ними по пятам. Арьергард отстреливался почти непрерывно. Самое обидное — насколько майор заметил, эти нападающие были просто бандой вахлаков. Правда, очень большой бандой. И очень хорошо знающей эти места бандой. Они следовали за батальоном на своих вислозадых машинах, находили какие-то грунтовые дороги в горах, где БМД проехать не могли, выезжали на трассу впереди батальона и устраивали засады. Нанеся быстрый удар, снова исчезали, а десантникам оставалось только подсчитывать раненых и убитых. На рожон эти гады не лезли, предпочитали нападать из-за угла, и майор, скрипя зубами, признавал, что эта тактика принесет им успех, если десантники не покинут как можно скорее трижды проклятую курортную зону, перевалив через Никитский перевал и рванув на всех парах к Симферополю, как уже сделал генерал Драчев.

Возник один неприятный вопрос: кто должен остаться в арьергарде, дав товарищу генералу и своим боевым друзьям возможность добраться до Симферополя?

Очередная засада была устроена по дороге к Никите. Сукины дети со снайперскими винтовками заняли десятка два точек и планомерно расстреливали всех, кто высовывался. Дураков было мало, и тогда гады палили просто по БМД, и винтовочные пули пробивали-таки алюминиевую броню и иногда в кого-то попадали. У гадов не иначе как были приборы ночного видения. У гадов было до хрена — и больше! — патронов. У гадов была связь.

Если бы у майора была хотя бы связь! Если бы он мог хотя бы нормально командовать своим батальоном! Но все частоты — две основные, две резервные — были забиты помехами. Дорога от Ялты до Никиты, которую крымский водитель промахивает за двадцать минут с учетом автомобильных пробок, заняла у батальона шесть часов. За это время Лебедь потерял еще четверть личного состава.

Поэтому, когда его еще и на Никитском перевале встретили огнем, подбив из гранатометов два БМД, он был готов лично рвать на куски сволочей-белогвардейцев. Он приказал вычистить весь склон над дорогой. Ребята выскочили из БМД и кинулись наверх пешим строем. Поднявшись метров на сто, они угодили под ураганный автоматный огонь. Несмотря на достаточно ясную лунную ночь потребовалось некоторое время, чтобы разобрать, что свои лупят по своим: роту капитана Деева принял за авангард наступающих беляков взвод лейтенанта Васюка из роты капитана Асмоловского. Пятеро погибли, четверо было ранено. Майору Лебедю в этот день положительно не везло.

Он наскочил было на Глеба с матюками, но скоро понял, что поступает как сволочь: все-таки Асмоловский шел не куда-нибудь, а к нему на выручку, и не его вина, что разведчики с обеих сторон напутали, приняли своих за врагов, и части схлобыстнулись в темноте.

Он извинился, после чего они начали думать.

Позиция сейчас у батальона была, в общем-то, хорошей. Если бы беляки взялись сейчас штурмовать Никитский перевал, они оказались бы ровно в том же положении, что и десантники два часа назад. Поэтому майор подозревал, что штурмовать Никитский перевал они не будут. Дурных нема.

— Как там этот твой? Верещагин? — спросил он.

— Ему как днем дали приказ не покидать вышку — так и не отменили.

— А насчет поперек приказа пойти он как — не такой?

Глеб решительно покачал головой — не такой.

— Это хорошо. Значит, он нас и прикроет.

— Ну, это нужно еще у него спросить, — вставил Говоров. — Это еще неизвестно.

— У него всего восемь человек, — сказал Глеб.

— Что ты предлагаешь? Оставить ему кого-то?

Глеб опустил голову. Он ясно понимал: если кто и должен оставаться с Верещагиным, то он. Его рота — самая свежая, остальные уже измучены ночным боем.

— Я останусь, — сказал он.

Палишко открыл было рот, но под взглядом майора снова его закрыл.

— Со мной — только добровольцы, — добавил Глеб. — Зачем мне больше взвода. Дорогу мы удержим столько, сколько потребуется. А теперь нужно отходить обратно к Гурзуфскому Седлу, и быстро — если побережье у них в руках, они могут выйти к нам наперерез.

— Хорошо, — сказал майор, подумав. — Насчет остаться со спецназовцми — ты, по-моему, горячишься. Но это мы на месте посмотрим.

Перед тем как захлопнуть люк БМД, капитан Асмоловский посмотрел на северо-восток — где ажурной свечкой торчала телевышка.

***

По расчетам Верещагина, красные должны были вернуться через час, много — полтора. Значит, нужно было торопиться.

Армейские уоки-токи рассчитаны не больше чем на четыре километра, но для Кашука, электронщика милостью Божьей, подключить уоки-токи к пульту телепередающей станции оказалось плевым делом. Правда, связь вышла медленной — Миллер и Берлиани слышали, что говорит Артем, а сами передать сведения могли только через Сидорука, засевшего на горе Черной. Берлиани этот «испорченный телефон» слегка раздражал.

Артем сообщил, что корниловцы и резервисты уже в районе Малого Маяка и что Карташов собирается послать Князю в помощь роту резервистов на «Бовах». Князь ответил, что они уже перебираются через Конек.

Он уже добрался до искомого места, где две дороги пересекали Альму, а потом — Узень. Рвать, вестимо, нужно было Узеньский мостик — тогда дорога сделается непроходимой только для БМД, а «Бовы», в случае надобности, пройдут.

Едва Георгий распаковал взрывчатку и принялся лепить пластик на опоры моста, как Артем вышел на связь и сообщил: красные вернулись на Роман-Кош.

***

Отражение атаки минометным огнем в переводе с русского на русский — это взрывы, стоны и крики, крошево тел, выпущенные кишки, оторванные конечности, скрип земли, песка и известки на зубах, выбитые стекла, кровь из ушей, визг мин и лязг осколков.

Резервисты кинулись в атаку, а попали в пекло. Тут нужно быть уже обстрелянным профессионалом, чтобы понять: останавливаться, а тем более отступать в такой ситуации — вдвойне губительно. Нужно бежать вперед и встретить врага лицом к лицу, не позволяя ему убивать тебя на расстоянии…

Штурмовую команду для следующей атаки Шеин приказал сформировать из ветеранов турецкой кампании. Отправил на крышу высотного дома снайперов — подавить вражеские минометы. Собрать, по возможности, всех раненых — доносящиеся с передовой стоны и вопли не способствуют укреплению боевого духа.

Волынский-Басманов, прибывший на место, схватился за голову.

— Кто уполномочил вас начинать боевые действия, Шеин?! Вы с ума сошли? Присоединение к СССР одобрено Думой, это мятеж!

— Я действую строго по уставу, сэр. По уставу, который предписывает мне начинать боевые действия по «Красному паролю».

— А вы не задумывались, кто передал этот пароль? Напрасно, милостивый государь, напрасно! У кого есть полномочия для его передачи? Я скажу: у Верховного Главнокомандующего. Главком Павлович был… изолирован еще днем, начальник Главштаба — тоже. По боевому расписанию командование принял Чернок, но Чернок был убит, и теперь главком — я. А я такого приказа не отдавал!

— «Красный пароль» был передан из Москвы, сэр… — тихо сказал адъютант.

— Молчать! — резко обернулся к нему Василий Ксенофонтович. — Молчать, пока вас не спросят. Дисциплину забыли?! Мы должны думать не только о себе, Шеин, но обо всей нашей стране, о России. Да, господа, о России, которой вновь угрожает кровавая гражданская война. Ибо в сложившейся ситуации наши действия нельзя назвать иначе как «мятеж».

— Возможно, — холодно ответил Шеин. — Но уже поздно что-либо менять.

***

— Уходить нужно, товарищ майор… — сказал ефрейтор Зимин.

— Спасибо, ефрейтор, я как-нибудь сам решу, что нам делать. Можете идти.

Беляев высоко оценил мужество и прекрасную подготовку Зимина, одного из шестерых посланных на разведку и одного из двоих вернувшихся, принесшего самые полные сведения. Он был даже готов представить Зимина к награде, но не собирался выслушивать от него советы и замечания. Даже правильные.

Действительно, надо было уходить. Помощь не придет, это ясно. В штабе дивизии или ничего о них не знают, или там свои проблемы.

Но куда уходить? Где прорывать кольцо окружения? Первоначальным планом было снестись с двумя другими батальонами, ударить одновременно, соединиться и уходить в Саки, к авиабазе.

Вернувшиеся разведчики принесли невеселые вести: два других батальона уже не окружены, а разбиты и захвачены в плен. Беляки кругом, их полно, они тоже подтащили минометы и орудия, и если еще не стреляют, то лишь потому, что чего-то ждут.

Беляев нутром чуял, что сейчас ему предложат сдачу. Он посмотрел на изящный телефонный аппарат, украшение стола, и, словно разбуженный его взглядом, телефон зазвонил.

— Майор Беляев слушает.

— Полковник Волынский-Басманов говорит. Товарищ майор, как вы себе представляете свое положение?

— Не дождетесь.

— Через сорок минут завершится эвакуация прилегающих районов, и вы будете атакованы.

— Зачем вы мне это рассказываете?

— Странный вопрос, товарищ майор. Это мой родной город, я не хочу развалить его до фундамента, пытаясь вас отсюда вытурить или убить. Уходите лучше сами.

— А вы будете нас ждать на дороге?

— Майор, мне очень жаль, но у вас нет выбора, — крымский комдив бросил трубку.

Сука, подумал Беляев. Зачем он позвонил? О моменте начала штурма, видимо, не врал: эвакуация мирных жителей действительно шла полным ходом, и собственные подсчеты майора показывали, что все будет закончено в пределах часа. Но трудно было представить, чтобы враг врагу звонил исключительно по доброте душевной. Хотя… Этот комдив, насколько его помнил Беляев, тот еще жук. Вполне в его характере и на елку влезть, и яйца не ободрать. На случай если победит Союз — он всеми силами содействовал и предупреждал. На случай, если победит Крым (если хоть на полсекунды допустить, что такое возможно) — он стремился избежать жертв и разрушений.

Беляев вспомнил нервный тон князя и решил ему поверить.

***

— Вы хорошо подумайте, ребята, — сказал Верещагин. — Мне здесь, по большому счету, никто не нужен. Это мое дело и мой приказ.

— Твоя тройка не вернулась? — спросил майор.

— Вернулась, и я снова ее услал. От Гурзуфа сюда ведет дорожка, по которой БМД не пройдут, а вот их машины проползти могут вполне. Князь там сделает маленький обвальчик.

— Значит, так, — сказал майор. — Мы отходим по U-29. Глеб нас прикрывает. Если все нормально, догоняете нас. Верещагин, ты дурака не валяй, отходи с Глебкой. Ну ее на хрен, вышку эту.

Старлей кивнул.

— Я тоже получил такой приказ, — сказал он. — Мои ребята готовятся к отходу.

— От кого ты получил такой приказ? — слегка офонарел майор.

— Товарищ майор, мы постоянно держим связь со штабом своей бригады в Симферополе. По обычному телефону.

Майор и Глеб переглянулись. Майор постучал кулаком себя по лбу.

— Вот дубина-то, а? — сказал он. — Старлей, где у вас тут аппаратец?

Аппаратец не пригодился: трубка молчала.

— Отключили станцию, — сказал Верещагин. — Поздно, но соображают.

Белобрысый Кашук все ковырялся в аппаратной — наверное, разносил там все напоследок. Потом он задраил двери на кодовый замок.

Своего транспорта у спецназа не было — на гору их забрасывали вертолетом. К дороге спустились на броне БМД и принялись устраивать укрепрайончик. В распоряжении Глеба было четыре БМД, из них две подбитые, но годные к стрельбе, и взвод добровольцев — остальные укатили по направлению к Чучели.

Удерживать белых нужно было не меньше часа. Верещагин, Кашук, Томилин и Миша, по прозвищу Кикс, заняли с пулеметом позицию над дорогой. Оттуда же простреливалась гравийная однорядка — та самая, куда Верещагин послал ребят устраивать обвал.

На первый взгляд, позиция была хреновой — за мостом через пропасть, за эстакадой, все как на ладони. Но Верещагин объяснил одну простую вещь, а Глеб ему сразу поверил, потому что о том же говорил майор: белые не будут переть напролом по шоссе, на машинах, — приборы ночного видения дают им несомненное преимущество, так что, скорее всего, они постараются редкой цепью просочиться к десантникам в тыл и ударить сзади, а значит, позицию надо занимать такую, чтобы в тыл зайти было никак нельзя.

— Что-то нет их долго, — тревожно сказал он, спустившись со своего обрыва. — Я поднимусь повыше да повыкликаю ребят — не случилось ли чего.

Глеб кивнул. Помехи не мешали спецназовцам связываться друг с другом по крымским рациям, но это никак не могло помочь делу: диапазон у этих раций был узкий, радиус действия — крохотный. «Игрушки для магазинной охраны» — охарактеризовал их Верещагин.

Было тихо — только пели цикады. Это казалось диким — такая шикарная южная ночь, цикады и звезды во все небо — как в раю; а через пять или десять минут, может быть, здесь разверзнется ад. Глеб вспомнил, как они с Надей в точно такую же ночь шли с реки через поля к офицерскому городку — и оба лишились невинности самым романтическим образом, в стогу сена — а потом оказалось, что с другой стороны стога спят трое мертвецки пьяных косарей… Глеб убежден был, что именно той ночью он зачал Бориску.

Зверски хотелось курить. Глеб стрельнул у Палишки сигарету и присел за камушком, чтобы не отсвечивать. За шиворот пробирался предутренний холодок, под обрывом начал скапливаться воздушный, какой-то совершенно готический туман. Ощущение пришло неизвестно откуда: рассвета он не увидит. Глеб приказал себе прекратить панику, раздавил окурок и откинулся спиной на камень, вслушиваясь в ночь — нет ли шума моторов или топота ног.

Он был напряжен, с похмелья и недоспал — его сморило. Точнее, он погрузился в довольно тяжкое состояние между сном и явью.

Разбудил его Верещагин.

***

Паренька звали Фарид Мухамметдинов, на вид ему было не больше двадцати, но таких молодых не ставят командовать взводом даже в резерве — так что, как минимум, двадцать три. В зябком предутреннем полумраке Верещагин разглядел его лицо: большие, слегка навыкате глаза, заботливо выпестованные усики и упрямо сжатые губы — явно недоволен тем, что все остальные отправились на горячее дело, а он остался здесь, на горе, под командой подозрительного капитана, которого батальонный приказал слушаться как родную мать. Подозрительный капитан явился на встречу в советской форме, но назвал пароль, который мог услышать только от Карташова. Мухамметдинов раздражался: он привык доверять своим глазам и советский краповый берет слегка его нервировал.

— Когда мы атакуем? — спросил он.

Артем понимал его. Не так давно, в турецкую кампанию, он сам был еще моложе и зеленее. Его прикрепили в качестве помощника к взводному (сейчас он, убейте, не вспомнил бы его фамилию), и командир сформулировал боевую задачу предельно просто: не путаться под ногами. Ну, особенно путаться и не пришлось. Их батальон угодил под турецкий минометный огонь, взводный погиб в первый же миг, и в последующем яростном наступлении было больше страха, чем геройства. Артем бежал-полз-опять бежал сам и гнал «свой» взвод вперед, а не назад, только потому, что впереди была «мертвая зона», а позади — огненный визжащий ад. Эта атака спасла ему жизнь, принесла награду и напрочь излечила от жажды боевой славы.

Он надеялся, что подпоручику повезет больше, чем повезло ему тогда, а ему повезет больше, чем тогда повезло его взводному.

— Я надеюсь, что никогда.

Усатик обиженно вскинул брови. Ему хотелось славы. Не навоевался.

— Подпоручик Мухамметдинов, вы подниметесь на склон Кемаль-Эгерек, вон к тому скальному лобику, и будете вести оттуда минометный огонь, для чего к вашему взводу и прикреплен один минометный расчет. Всем остальным прикажите лежать, не высовываться и не стрелять, пока красные не пойдут в атаку.

— А если не пойдут? — спросил Фарид.

— Тогда слава Богу. Скажите минометному расчету: пусть стреляют по наводке наблюдателя.

— А кто даст наводку?

— Я.

— Что-нибудь еще?

Верещагин вздохнул.

— Нет, ничего. Good luck, подпоручик.

Он пожал Мухамметдинову руку, повернулся и пошел вверх по каменистому склону. Через секунду он превратился в мельтешение камуфляжных пятен, через две это мельтешение слилось с колебанием листвы под ветром.

Стоял час Быка, тяжелый предрассветный морок, и ветер не стихал над Гурзуфским Седлом.

Верещагин поднялся на свою позицию.

— Красные здесь. — Шэм показал на карте. — Квадрат 11,33-С6. Можно еще взять немножко вверх: 11,34-С6. Поправка на ветер — от двух до трех десятых. Точнее не будет — не в баскетбол играем.

— Главное, господин Сандыбеков, не укажите нас, — заметил Кашук.

— Еще раз назовешь Шамиля господином, товарищ прапорщик — огребешь от меня по шее, — сквозь зубы сказал Верещагин.

— Когда они поднимутся? — спросил Шэм.

— Думаю, еще минут десять, не больше.

Шамиль вздохнул. Когда-то он сам таскал минометы и ящики с минами — в те годы, когда Верещагин не был капитаном, а был рядовым, начальство любило устраивать марафонские марш-броски пешим дралом, когда оружие и боеприпасы солдаты должны были переть на себе. Он на своем опыте знал, что такое втаскивать на горную позицию миномет: труба, тренога и двухпудовая платформа, и еще ящик с минами. Спаси Аллах.

— Какие вести от Князя? — спросил Артем.

— Ждут. — Кашук повертел в руках «уоки». — Карташов уже в Алуште. Если он не успеет, вашему Георгию придется отбиваться только с этим стадом резервистов. Правда, Карташов послал ему минометы.

— Хорошо, — сказал Верещагин. — Сейчас я спущусь на какое-то время на позиции десантников…

— Зачем?

Артем не ответил.

— Вы хотите спасти жизнь капитану Асмоловскому, — холодно сказал Кашук. — И всем нам это может дорого обойтись.

— Не ваше дело, Кашук. Лучше поднимитесь наверх и посмотрите, как там Владимир. — Верещагин повернулся и начал спускаться к позициям десантников.

***

Артем тормошил Глеба за плечо.

— Вот зараза… Заснул, — пробормотал капитан. — Который час?

— Шесть четвертого.

— Никого?

— Вроде нет. Хотя мы не уверены. Как будто было какое-то движение внизу на склоне. Хочу, чтобы ты посмотрел, у тебя глаз еще не замылился.

— Твои ребята вернулись?

— Нет. Боюсь, что уже не вернутся.

— М-мать… — из темноты возник рядовой Куценко. — Позови взводного.

Куценко сказал «есть» и пошел за Палишкой. Через минуту тот появился, зевая и потягиваясь — тоже успел давнуть медведя.

— Сергей, пойди с товарищем старшим лейтенантом и осмотри склон. Там вроде было какое-то шевеление. Баев, Куценко, всем — готовность номер один. Увижу, что дрыхнете — поубиваю.

Верещагин пошел обратно, на свою позицию, Палишко двинулся за ним. Глебу показалось, что спецназовец хочет напоследок что-то сказать. Показалось.

Прошло десять минут — Палишко вернулся.

— Понты гонит спецназ, — сказал он, пролезая в БМД к Глебу. — Никто там не шевелится.

И в этот миг воздух рассек тонкий противный вой, который Глеб слышал всего несколько раз в своей жизни, но спутать не мог ни с чем: так воет в полете мина. Потом был взрыв, за ним второй, третий, четвертый — беляки начали минометный обстрел.

В ответ с позиций спецназовцев ударил пулемет. Молотил он по склону Кемаль-Эгерека, но наобум лазаря, с целью скорее вызвать беляков на ответный автоматный огонь и заставить обнаружить свои позиции, чем реально поразить кого-то. Стреляли спецназовцы недолго.

Глеб понял свою и Верещагина фатальную ошибку. Боясь беляцких ПТУРов, способных с одного выстрела превратить БМД в печку-гриль для экипажа, они рассредоточили людей на склоне, в естественных укрытиях: за камнями, за мощным дорожным парапетом, за опорами эстакады — и сделал их уязвимыми для минометного огня. Баев, вслед за спецназовцами, начал палить в темноту из пушечки, и Глеб саданул его между лопаток, чтобы он прекратил дурно тратить снаряды: беляки вели навесной огонь из-за скального лобика. Нужно было подобрать всех, кто добежит до машин, и уматывать. Под прикрытием брони мины им были не страшны, разве что прямое попадание. Палишко тоже уже сообразил в чем дело — и развернул машину так, чтобы за БМД и парапетом можно было добраться до открытого люка. Сделав это, он выскочил в люк и, пригибаясь, побежал ко второй машине — отдать команду к отходу.

Это было бегство.

***

Верещагин догнал Кашука довольно скоро: тот двигался медленнее, чем Шэм. Сандыбеков был где-то впереди. Мины выли, громыхали взрывы, склон озарялся вспышками и приборы ночного видения сходили с ума — егеря ослепли бы, если бы их не сняли. Внизу, на мосту и на дороге, творился ад, и капитан Асмоловский был где-то в этом аду.

Поднявшись на скальный гребень, ведущий к телепередающему центру, Верещагин дал ополченцам команду прекратить пальбу — десантники уже ушли. Со скалы он видел, как БМД свернули к Чучельскому перевалу.

Не верилось: «Красный пароль» прозвучал и Крым вскинулся: так вскидывается из партера, из положения «лежа» борец с мощной шеей, уже почти придавленный к ковру лопатками.

— А ведь мы это сделали, господин капитан, — устало сказал Кашук.

— Ни хрена мы еще не сделали, — устало сказал Верещагин. — Коды прошли или нет? — мы не знаем. Карташов добрался или нет до Конька? — мы не знаем. Володька там жив или нет? — не знаем.

— Сейчас узнаем, — выдохнул Кашук. — О, Господи, и зачем я в это ввязался…

Он оступился и едва не загремел с обрыва — Верещагин, от души процитировав «Гётца фон Берлихингена», удержал его. Он тоже устал как пес, но торопился, а медленный темп Кашука его раздражал. Оставить осваговца топать в одиночку он тоже опасался — тот вполне мог еще раз оступиться, и уже с концами. Им нужно было попасть в аппаратную — перенастроить разговорники на волну Князя и узнать, что творится у хребта Конек. Напряжение этих дня и ночи далось ему дорого — сейчас словно все дрожало внутри, и это было некстати, рано расслабляться. И опять полезло в голову: где Тэмми? Что с ней? Ее прощальная эскапада была страшным потрясением — Верещагин даже как-то не сразу почувствовал боль от разрыва; так контуженный солдат не сразу чувствует, что ему оторвало ногу. Душа оглохла, ослепла и онемела, и вот на этом он продержался без малого сутки, а теперь начала накатывать такая тоска, что хоть с обрыва. В противоположность Кашуку, полагавшему, что самое сложное позади, Верещагин думал, что самое сложное впереди.

Они поднялись к телепередающему центру, перелезли через парапет. Шамиль и Дядя Том встретили хорошей вестью: Володька был все еще жив.

Еще через пятнадцать минут на площадку въехали три «Бовы» взвода ополченцев, и Верещагин тут же послал одну машину вниз, отвезти Козырева и тело Даничева в госпиталь. Потом он кинулся в аппаратную — Кашук наладил связь.

Берлиани не отвечал, зато ответил Сидорук. Он сообщил, что бой у Конька уже закончился, но что-то не так: красных было слишком мало.

Артем, полный беспокойства, еще раз вызвал Берлиани — и на этот раз Георгий ответил.

— Князь, что у вас там?

— У нас там? — Капитан морпехов был в бешенстве. — У нас там комендантская рота 61-го парашютно-десантного полка! Ты понимаешь, что случилось, да?

Верещагин понимал, и ему сделалось тошно. Засада, которую готовили Георгий и Карташов, сорвалась из-за того, что на войне случается сплошь и рядом: из-за идиотской случайности.

…Комендантская рота, чья низкая боеспособность делала ее, скорее, обузой, чем подспорьем, была отправлена Лебедем по трассе еще до того, как белые вышибли батальон из Ялты. В темноте и без карт рота совершенно естественным образом заблудилась и свернула на север не на хребте Конек, а раньше — на Чучельском перевале. Если бы генерал Драчев догадался заехать на Роман-Кош и спросить у Верещагина дорогу, тот бы сказал ему, что первый поворот на север нужно пропустить, потому что он ведет в тупик: дорога упирается в ворота кордона «Олень», южный вход в Крымский национальный парк, где нет ни одной автомобильной дороги. Все частные шоссе-однорядки, расходящиеся оттуда, также ведут в никуда — к рассеянным в горах частным усадьбам. Сворачивать нужно именно на Коньке, откуда в Симферополь ведет Сараманский автобан.

Верещагин рассказал бы все это не из гуманизма (хотя и из него тоже — БМД роты везли раненых) и не из любви к советскому генералу, а просто чтобы избежать вот этаких сюрпризов. Ну, может быть, он еще сообщил бы по радио в аэромобильный полк, что в ближайшие два часа чуть ли не прямо через Аэро-Симфи проедет советский генерал, командир дивизии; но это уже не так принципиально.

Упершись в кордон «Олень», рота поняла, что заехала не туда, но выехать долго не решалась, боясь в темноте заехать к черту на рога. Решился один генерал: его машина развивала достаточную скорость для совершения некоторых проб и ошибок, и он уже заметил, что по гражданскому транспорту крымцы из ПТУРов не палят. Он вернулся на трассу и не рискнул еще раз свернуть на неизвестную дорожку за мостом через Узень, а доехал автобаном до самой Алушты и только там свернул по указателю на Симферополь.

Генерал въехал в Алушту с севера в тот самый момент, когда Карташов въехал туда с юга. Батальон Лебедя в это время еще находился на Никитском перевале, а комендантская рота — на развилке у шоссе. Командир роты старший лейтенант Шамотий был в колебаниях. Наконец, он эти колебания преодолел — рота повернула на восток и на маленькой скорости, чтобы не сковырнуться в темноте с горной дороги (одну машину так уже потеряли), потрусила к Коньку.

Когда начало светать, рота влетела прямо в засаду. Головная машина и следующая за ней были подорваны вместе с мостом, остальные машины корниловцы принялись расстреливать из ПТУРов и гранатометов. Сопротивления почти не было, чему Карташов и Берлиани немало удивились. Приняв сдачу у командира роты, они поняли свою ошибку и ужаснулись ей. Боеприпасы, время и эффект внезапности были потрачены фактически на безобидный обоз с ранеными, а за ними где-то на трассе — неизвестно где, между Коньком и Гурзуфским Седлом — обретался вооруженный, боеготовный и страшно злой десантный батальон.

— И предупрежденный, Гия, — севшим голосом добавил Верещагин. — Они теперь предупреждены. Не такие они дураки.

Берлиани прикусил губы. Гимназический курс латыни он помнил похуже, чем Верещагин, но пословица «Praemonitus — praemunitus»[21] отложилась в памяти четко — не столько стараниями латиниста, сколько благодаря обаянию одного известного ирландского военврача и стратега.

— Мы сейчас рванем к вам, — сказал он.

— Рвите, — согласился Верещагин. — Чем быстрее, тем лучше. Потому что деваться им некуда кроме как сюда.

— Уходите, — быстро сказал Князь. — Хрен с ними, с помехами, делайте ноги.

— Ты знаешь, Князь… Уже поздно.

***

Здесь был перекресток трех дорог. По одной они приехали. Вторая, как доложили посланные разведчики, вела в никуда. Третья прямо-таки просилась, чтобы они поехали по ней. Аккуратный указатель возвещал: «Изобильное». Дорога огибала горушку, забегала в Алушту и быстрой рекой автобана текла в Симферополь. Все это было так заманчиво, что майор ничего хорошего не ждал. Ждал он только одного: рассвета, чтобы хоть тут оказаться с беляками на равных.

Глеб догнал батальон на Чучельском перевале и рассказал майору, как их выбили минометным огнем с Гурзуфского Седла и что спецназовцы, скорее всего, погибли или же попали в плен.

— Не нравится мне это, — вслух сказал майор.

Глебу это нравилось еще меньше.

Капитан Асмоловский и старший лейтенант Говоров, заступивший на место убитого Деева, ждали следующей его реплики.

— Что скажете, ребята? — спросил майор.

— А чего тут думать, ехать в Изобильное, больше-то деваться некуда. На пятках сидят.

Глеб покачал головой.

— Товарищ майор, это скверно выглядит. Я почти ничего не понимаю и соображаю плохо, но с нами как будто играют.

— Заманивают, значит… — Майор оглянулся. — Интересно, кто… И куда… И зачем…

— А выход какой, товарищ капитан? — спросил Говоров. — Ну, вот куда нам деваться, если даже нас заманивают?

— Значит, так, — подытожил майор. — Без разведки — никуда. Васюк! Отбери человек пять. Пусть поднимутся во-он на ту гору. — Майор глянул на карту. — На Черную. А мы их здесь подождем.

Ждали. Спали, кто не стоял в карауле, перевязывали раненых, бегали к найденному поблизости ручью за водой, перекусывали чем у кого было. Глеб не устоял перед соблазном поспать еще немного. Когда его разбудили, было уже почти светло.

Разведчики вернулись и доложили: у хребта Конек только что был бой. В беляцкую засаду угодил какой-то небольшой отряд, по всему судя — остатки заплутавшей комендантской роты. Белых, по прикидкам Васюка, было не больше двух рот. Значит, столько же осталось в Ялте и закупоривают перевалы. Майор уже знал, что такое штурмовать Никитский перевал — и знал, чего ждать на Коньке. Он хотел было уже отдать приказ на выдвижение к Изобильному, но тут Глеб буквально сорвал слова с его языка.

— Товарищ майор!

Лебедь встретился с ним глазами — лицо капитана было бледно.

— Товарищ майор… — сказал он. — Я только что подумал… Это ведь и радиостанция тоже… Можно было бы пробиться сквозь помехи… А они даже не предложили…

— Кто про что, а шелудивый про баню… — зло сказал Лебедь.

— Слушайте! — Асмоловский схватил его за рукав. — Дураки мы! Боже, какие мы дураки! Кто ставит помехи?

— Самолеты РЭБ, — пожал плечами Говоров.

— Какие самолеты? Где ты видел самолеты? Где ты их слышал? Наши патрулируют небо, какие тут могут быть самолеты? Ну, подумайте же вы! Напрягите свои мозги! Они же накрыли нас минометом с первых же выстрелов — кто корректировал огонь?

— М-м! — Лебедь треснул себя кулаком по лбу. — Глеб, ты молодец, а я долбоеб.

— Все мы долбоебы, — беспощадно признал Глеб.

— Так что? — заерзал Говоров.

— Поворачиваем! — Майор принял решение.

***

Бежать действительно было поздно: красные перекрыли бы въезд на серпантин к Роман-Кош раньше, чем два «Бовы» резервистов спустились по нему. Для прямого столкновения транспортеры было непригодны, так что пробиться Верещагин и Мухамметдинов тоже не рассчитывали. Оставалось одно: как можно быстрее закрепиться на вершине и держаться до подхода своих. И это было бы вполне осуществимо, не будь недостатка в боеприпасах и в людях. Верещагин физически не мог прикрыть весь периметр, оставалось положиться на свойства рельефа местности: крутой обрыв, прикрывающий левый фланг и тыл.

Небо серело, но в горах еще все было черно. Стонала глухим тяжелым стоном земля, растревоженная траками БМД, и сердца дрожали от предощущения будущего страха и злости. Войны могут быть более или менее грязными, более или менее кровавыми, более или менее безобразными, и много здесь накручено — политика, экономика, национальные амбиции и личные качества полководцев, техника и организация, пропаганда и агитация, но в конечном счете все сводится к первобытному: вот ты и вот я, и попробуй ты взять мою жизнь, а я попробую ее не отдать и взять твою, и здесь, где мы сцепимся, воя от ужаса и ярости, уже не важно, кто из нас прав, а кто — еще правее, мы выясняем вечный мужской вопрос: кого и почему жизнь любит больше…

***

Глеб отобрал три десятка ребят, которые не спекутся — да нет, никто из десантников бы не спекся, преодолев бегом почти километр по сорокаградусному склону — но Глебу нужны были такие, у которых даже дыхание не собьется, чтобы после этого броска вступить в драку.

И когда беляки ответят на огонь АГС, когда лобовая атака свяжет их боем, Глебовы тридцать человек скажут свое слово. Они траверсируют крутой склон над дорогой, выберутся на площадку, в тыл к белякам, и вступят в рукопашную. Пусть их благородия сами понюхают, каково оно — драться с невидимым, вездесущим, неизвестно откуда взявшимся противником. Пусть нажрутся грязи. Пусть посмотрят, мать их, что такое десант…

Глебу остогадело быть отступающим и обороняющимся. К черту. Теперь он будет нападать сам. Теперь он посчитается с крымцами за все. И ответит, наконец, на свой проклятый вопрос. Потому что если ответ «нет», то он найдет тело спецназовского старлея где-то на этих камнях. А если «да»…

Капитан Асмоловский не знал, какой ответ ему понравится меньше.

Добежав до края обрыва, над которым стремилась в небо ажурная стальная башня, Асмоловский подал знак: ложись! Ближе, не выдав себя шумом, подойти было невозможно. А когда внизу начнется стрельба, белякам будет некогда прислушиваться.

…Так, пулеметное гнездо на вышке они сохранили. Правильно, позиция хорошая, простреливается почти весь склон… Бинокль в предутренней мгле — как мертвому припарка. Это туман или облака? Если вы не знаете, чай это или кофе, то какая вам разница? Большая, господа офицеры. Если эта хрень — туман, с первыми лучами солнца она рассеется. А если облака — нет.

Что это за темные пятна? Машины… Сколько? Две… Считай, взвод. Три пулемета, один — на вышке. А минометы, гиены войны, кошмар этой ночи? Нет, вроде не видно их задранных к небу рыл. Или он ошибается? Нельзя ему ошибаться…

Казалось, что никогда не кончатся минуты между исчезновением в дымке посланного к комбату с результатами разведки рядового и началом далекой, хорошо слышной в тумане стрельбы.

О! Пошла писать губерния: оживилась вышка, затарахтели пулеметы на машинах… Фонтанчики взметенной земли вырастают рядочками, словно кто морковку сажает: АГСы пошли в ход. На них ответили минометным огнем. Глеб прислушался — один. Да, точно, один миномет. Значит, тот самый, что гасил нас. А, заткнулся один из пулеметов… Получи, фашист, гранату!

— Пошли, ребята! — сказал он.

Страшновато, когда под ногами обрыв, и камешки, стронутые ботинком, растворяются во мгле раньше, чем ты слышишь далекий стук… Да ладно, ребята, ничего страшного, какие-то там шестьдесят градусов, всего двадцать метров влево, пройти — что помочиться… Вот она, сваренная из труб оградка, вмурованная в гранит скалы, вот я перебрасываю через нее ногу и чувствую всем своим бренным телом несуразную свою огромность и беззащитность перед лицом пулемета, который, по счастью, нацелен не в меня и исправно молотит в сторону, прямо противоположную той, откуда пришли мы…

Пробежка… Здание передающего центра… Уф, есть, «мертвая зона» достигнута! Следующий! Пошел, пошел, пошел!

Т-твою мать!

Баева успели срезать, едва он ногу перенес через забор. Глеб высунулся из-за угла, поднял автомат, нажал на спуск: жрите, сволочи!

Перебежка, угол гаража, барабанная дробь пуль, попадающих в стальную площадку… Не пробиваются толстые железные листы, но плотность огня хорошая, и хрен вы развернете пулемет, гаврики! Хрен вы поднимете башку, хрен вы вообще что сделаете, потому что Степцов и Зурабов уже тарахтят ботинками по ступеням вверх, и падает убитым второй номер, а пулеметчик, видя, что дело кисло, бросает пулемет и начинает отстреливаться, тоже наматывая пролет за пролетом, затрудняя стрельбу что Прохорову, сажающему с вершины горы, что преследователям, а потом и вовсе швыряет свой автоматик вниз — патроны кончились у нас, жалость-то какая! — и продолжает лезть наверх, словно это ему поможет… Уж больно быстро он лезет, что твой орангутанг, и не по лестнице, а по наружным фермам, «волчьим ходом», красивым и техничным… Еще один скалолаз… Но что там с ним будет — уже плевать, главное — пулемет заткнулся и беляки со своих оборонительных позиций уже бегут сюда — пока что просто узнать, что случилось, а вот трах-тах-тах! — и нет друга ситного, и нет у вас здесь тыла, братцы, один сплошной фронт!

Бежите? Бегите, ребятишки!

Глеб подал знак — все назад! По укрытиям!

Все попрятались.

…И тогда под ноги первому из бегущих он швырнул гранату…

«Ба-бах!» оказался значительно громче, чем Глеб ожидал…

***

Старший унтер Сандыбеков, собираясь, ха-ха, на дело, взял да и сунул в карман альпинистский карабин. Он не знал, зачем вообще взял на Роман-Кош свое скалолазное снаряжение. Теперь он понял — так подсказал сам Аллах. Бросив свой пулемет, отстреливаясь от наступающих, он бежал вверх по решетчатым ступенькам телевышки. У него остался один путь к отступлению: вверх. Задержался лишь на миг: «закрыл за собой дверь». Теперь у него было ровно тридцать секунд — с того момента, когда он утопил стерженек детонатора в массе пластиковой взрывчатки и сорвал предохранитель, и до взрыва.

Выпустив последние патроны, он перекинул автомат за спину, перепрыгнул с лестницы на железные фермы и полез по ним вверх — правильнее будет сказать «пошел», ибо Шэм передвигался по вертикали быстрее, чем иной человек — по ровной земле. Если бы не пули, попадание которых в металл рождает в нем протяжный звук и слегка нервирует, если бы не реальная опасность взрыва, это лазание вообще было бы детской забавой.

Сегодня днем, распределяя взрывчатку по крепежным болтам, они с Хиксом проявили, скорее, скупость, чем щедрость. Им совершенно не нужно было своротить вышку — достаточно как следует пугнуть тех, кто попытается влезть на нее — на тот случай, если дела пойдут совсем плохо…

Если они переборщили со взрывчаткой…

Если он не успеет добраться до верха и защелкнуть карабин на тросе…

Если… Ой, мама! Пятьдесят метров вниз — падать будет больно…

Парень на вершине горы едва не задел очередью по ногам… Одиночными стреляй, кретин! Нет, учиться тебе уже поздно…

Брезентовая тесьма плотно обхватывает руку… Страшно! А вдруг он все-таки разобьется?

Лязг карабина о сталь, щелчок…

И взрыв!

Молния блеснула внизу, звуки перестали существовать, вышка содрогнулась, Шэм сорвался и полетел вниз, заскользил по тросу на петле карабина, отчаянно пытаясь развернуться лицом по направлению движения: на такой скорости приложись спиной, не сумей самортизировать ногами — конец!

Сейчас пригодился бы опыт прыжков с парашютом… жаль, взять его негде…

Развернулся он в последнюю секунду перед столкновением, принял удар на ноги… Бисмалла!

Так, если этот парень наверху не отвлекся на взрыв и не принял это скольжение за падение, то он просто перегнется через край и снимет неудачливого Тарзана пулей… В сторону! Бегом! Ноги болят, ш-шайт, как болят ушибленные ноги!

Он побежал к гаражу, где уже все было приготовлено: вышибли окно вместе с рамой, закрепили веревку за трубу и прицепили жюмар с петлей. В систему влезать-вылезать будет некогда, остается петля — по старинке…

Убедившись, что все правильно и на месте, Шамиль достал «беретту» и кинулся наружу — снять с убитого десантника подсумок с патронами и взять его автомат. Кто-то должен был теперь прикрывать отступление к гаражу.

***

Глеб посмотрел наверх и ужаснулся…

Беляки заминировали вышку. Заряд рассчитали точно: сама вышка уцелела, но площадку, где был пулемет и куда — Господи! — поднимались Зурабов и Степцов, — ее сорвало напрочь. Теперь она валялась внизу, скрученная, а лестница, крепившаяся к ней одним краем, жутко ходила вверх-вниз, как нелепые гигантские качели. Обоих рядовых разбросало кусочками в радиусе сорока метров от вышки. Пулемет зашвырнуло почти до линии вражеских сочлененных транспортеров.

А все три белогвардейские машины уже горели, и белогвардейцы бежали сюда, и будет у нас тут сейчас не легкий бой, а тяжелая битва…

Глеб Асмоловский не знал, один он остался в живых или есть еще кто-то. Кто-то стреляет — значит, кто-то есть, никого не видно, значит, все в укрытии, стало быть, набегающих беляков можно угостить еще одной гранатой, а чем их угощать дальше — неясно, патроны в АК закончились. И он бросил еще одну гранату, и кто не успел упасть до взрыва — я не виноват, а сам опять нырнул за угол, перебросил «калаш» за спину и вытащил пистолет. Цель — добежать от гаража до административного корпуса. Программа-минимум. Вперед!

На Верещагина он налетел почти сразу же. Не сразу, правда, узнал: просто взял на прицел крымца, тоже перебрасывающего автомат на спину, — ха, патроны кончились! — и тут крымец посмотрел ему в глаза…

Он выстрелил. Подавив в себе изумление, потрясение, вину, оставив один гнев, он выстрелил. Выпустил пулю в свое преданное доверие.

Но слишком много времени — десятую долю секунды! — Глеб затратил на то, чтобы забыть лицо противника. За это время беляк слитным движением, виденным ранее только в кино про ковбоев, выдернул из кобуры шпалер и бабахнул, не целясь, навскидку…

Пуля толкнула Асмоловского — словно кувалдой в грудь; он упал на одно колено и все-таки выстрелил… Хотел выстрелить еще, но рука не слушалась. Странно, но боль казалась вполне терпимой, он выносил ее без стона или крика, но тем не менее она висела на плече жерновом и гнула к земле все ниже, и ниже, а этот говнюк, не размениваясь на второй выстрел, пнул ногой и выбил «макар», заодно опрокинув противника наземь, перешагнул через него и исчез в застлавшей глаза черноте…

***

Верещагин очень хотел бы, чтоб здесь, в гараже, куда их загнали в конце концов красные, оказался Лучников. Чтобы великий теоретик Общей Судьбы послушал, как кричит человек с оторванной ногой, понюхал, как воняет пороховая гарь, и посмотрел, как выглядят разбрызганные по стенке мозги.

Изначально не было шансов. Потому что советские десантники приняли единственно верное решение в этой ситуации: отвлечение пулеметного огня на атакующих под прикрытием БМД, обход, удар в спину. Это разом сводило на «нет» все преимущества крымских егерей в позиции и вооружении. Отчаянная схватка закончилась тем, что их отбросили с позиций. Все три «Бовы» разнесли гранатами и ПТУРами. Егеря отступили вверх по склону. И их встретили… наверняка автором идеи был Глеб, все здесь рассмотревший… У него уже не спросишь. Хотя замысел в общих чертах удался. Будь у них здесь больше минометов… Тогда можно было бы оставить тыл не на Шэма с заряжающим, а хотя бы на отделение. Можно было бы отразить нападение пулеметным огнем. Ах, как растравляет душу сослагательное наклонение…

Верещагин отбросил пустой магазин, вставил новый, приложился к узкому окну — чем не бойница — и выстрелил по пятнисто-зеленой фигурке, высунувшейся из-за здания генераторной. Фигурка исчезла. Убит? Ранен? Скорее всего, просто убрался.

Интересно, успеют они спуститься, прежде чем всех разнесут гранатами?

Кашук закрылся в аппаратной, и последний, обрезав веревку, должен будет пробиться к нему. За бронированной дверью, возможно, удастся просидеть нужное время. Дьявол! Теперь красные закрепятся здесь и продержатся до морковкиных заговен… Интересно, они уже сообразили, в чем тут дело? Вполне возможно. Среди них есть люди, способные складывать два и два.

Если судить по Глебу…

…Верещагин успел раньше. Кристобаль Хозевич любил успевать раньше… Посмеемся вместе, Глеб, мы ведь оба любим Стругацких… Все дело в том, друзья мои, что Арт уже больше двенадцати часов готовился выстрелить в капитана Асмоловского и знал, что сделает это, если течение боя закрутит их в одном водовороте… А Глеб, если и готовился к чему-то подобному, то имел на это значительно меньше времени.

Но, тем не менее, тоже выстрелил. Уже отброшенный пулей, нажал на триггер, а потом упал, и Артем выбил у него пистолет ногой, перешагнул через его тело и подбежал к Томилину, который истекал кровью и истек, пока Артем донес его до гаража…

Он включил «уоки».

— Вершина вызывает базовый лагерь. Гия, вы скоро?

— Арт, мы летим! Продержитесь еще полчасика!

— Не выйдет. Нет, сколько сможем — продержимся… Патроны вышли. Мы попробуем уйти. Но на всякий случай — прощай.

— Арт!!!

— Прощай, Князь. — Он переключил рычажок. — Кашук! Этим приказом я отменяю все последующие. Вы открываете дверь только мне или одному из офицеров капитана Карташова, и только если наши возьмут гору. Вы поняли?

— Да, сэр…

— Прощайте. — Артем взял рацию за антенну, размахнулся и ударил ею о стенку.

В гараже теперь оставалось трое — Верещагин, Шэм и никитский резервист Ваизов. Должен был остаться один.

— Сэр, — тяжело дыша, просипел Ваизов. — Будем тянуть спички с младшим унтером, кто останется?

— Никаких спичек: младший унтер вас спускает, остаюсь я.

— Сэр! — протестующе крикнул Шамиль.

— Отставить разговоры! Кроме меня, Кашук никого в аппаратную не пустит.

— А если они вскроют аппаратную?!

— Они не убьют нас. Кого угодно — но не нас.

— Кто вам это сказал?

— Ты со мной препираться будешь? — рыкнул Верещагин. — Хочешь спасти мою голову — скорее приведи помощь! Вперед!

Шамиль плюнул на пол и бросил Ваизову конец веревки — обвязаться. Сам вернулся к бойнице.

Времени было очень мало.

С дороги долетел звук взрыва, над обрывом вскинулось пламя и облако дыма — это горящего «Бову» попытались спихнуть с дороги и активировали детонатор очередной пластиковой мины. Востоков на эту дрянь не поскупился… У них было еще минут десять.

Ваизов обвязался веревкой, Шамиль перекинул ее через вбитый в стену крюк для фонаря и начал протравливать — достаточно быстро, чтобы скольжение рядового не превратилось в падение. Верещагин отстреливался теперь один, но перемещался от окна к окну — трюк старый, но довольно эффективный.

— Сэр! — крик прозвучал ему в спину. Шамиль стоял у окна, держась за веревку. Глаза у него были отчаянные. Он, как и Верещагин, мог спуститься за секунды, на одном жюмаре. — Сэр, давайте вы.

— Пошел! — крикнул Артем.

Шамиль выругался сквозь зубы и выбросился в окно.

Настало время выметаться и Верещагину — последняя автоматная обойма расстреляна, а от административного корпуса он будет отрезан, едва на площадку въедет первая БМД. Шамиль был уже внизу — самому Артему этого времени хватило бы спуститься три раза. Он отцепил карабин — тот рыбкой сверкнул в проеме окна и исчез. Артем остался в гараже один против всех. У него была «беретта» и был «стечкин», и было примерно полминуты на то, чтобы пробиться в административный корпус.

Он перекрестился, взял по пистолету в каждую руку и кинулся наружу.

Площадка простреливалась уже насквозь, пули щербили бетон за спиной капитана — он упал на живот и пополз… И наткнулся на какое-то препятствие. И понял, что это — Глеб. Капитан Асмоловский, которого он думал, что убил. Под Глебом натекла лужа крови. Он дергался и хрипел, и Арт знал, почему — кровь скапливалась в плевральной полости и не давала дышать. Нужен был дренаж, и быстро — счет шел на секунды. На те самые секунды, за которые Артем рассчитывал добежать до аппаратной.

Он проклял все на свете, подхватил Асмоловского за подмышки и поволок к гаражу. По ним не стреляли. Артем измазался в крови, пока дотащил раненого до гаража. Он очень надеялся, что его видели — это давало хоть какие-то гарантии на то, что красные предложат сдачу вместо того, чтобы забросать гранатами.

— Credo in unum Deum, Patrem omnipotentem, — Верещагин разрезал на десантнике комбез и тельник. — Factorem coeli et terrae, visibilium omnium, et invisibilium.

Обычно он молился по-русски, но сейчас латынь, холодная и чистая, как горная вода, успокаивала бешено колотящееся сердце. Делай, что должен, и будь что будет. Он обтер рану салфеткой и разорвал зубами пакет с дренажной системой.

— …Et in unum Dominum Jesum Christum, Filium Dei unigenitum, et ex Patre natum ante omnia saecula…

Руки тряслись. Верещагин весь собрался в кулак, чтобы сделать все правильно. Он с десяток раз проделывал эту нехитрую операцию с резиновой куклой, но — это было совсем иначе. Тут не подкрашенная водичка, а кровь, и настоящие, а не пластиковые ребра ходят ходуном…

— …Deum de Deo, lumen de lumine, Deum verum de Deo vero. Genitum, non factum, consubstantialem Patri per quem omnia facta sunt…

Слух донес рокот БМД, нарастающий, переходящий в рев — он уже не слышал собственных слов.

— …Qui propter nos homines, et propter nostram salutem, descendit de coelis. Et incarnatus est de Spiritu Sancto ex Maria Virgine; et homo factus est.

Перевязка. Он проверил, как плотно держится на ране полиэтиленовая пленка, наложил пакет и перехватил бинтом…

— …Crucifixus etiam pro nobis, sub Pontio Pilato passus, et sepultus est…

Едва он закончил, как руки заходили ходуном. Пот заливал глаза. Он попробовал вытереть лоб — и размазал кровь Глеба по своему лицу.

Хриплое, сбивчивое и судорожное дыхание раненого выровнялось. Асмоловский дышал и жил.

— Et resurrexit tertia die, secundum Scripturas. Et ascendit in coelum; sedet at dexteram Patris…

Звук моторов стих, зато площадка наполнилась выкриками и топотом ботинок. К гаражу пока никто не подходил — боялись стрельбы. Артем не мог сдвинуться с места, не мог поднять руки — казалось, все силы его оставили. Теперь, в относительной тишине собственный шепот казался ему оглушительно громким.

— Et iterum venturus est cum gloria, judicare vivos et mortuos; cujus regni non erit finis. Et in unum Spiritum Sanctum, Dominum et vivificantem; qui ex Patre Filioque procedit…

Страх появился позже, когда немного отпустила усталость. В тот момент страха не было — было просто сомнение относительно своей способности встать и что-то сделать. Он чувствовал себя оловянным болваном на морозе: тронь — рассыплешься.

От него больше ничего не зависело. Почти ничего — собственная жизнь.

— …Qui cum Patri et Filio simul adoratur et conglorificatur; qui locutus est per prophetas.

Через полчаса здесь будет Карташов. А красные через какое-то время окажутся в той же ситуации, в которой были корниловцы: три патрона на шесть человек.

«Но что может произойти за эти полчаса? Как минимум, они захотят узнать, где наши и сколько их. Как минимум».

— In unam sanctam, catholicam et apostolicam Ecclesiam…

— Эй, беляки! Сколько вас там? Выходите и сдавайтесь, считаем до трех, потом кидаем гранату. Раз!

— Отставить! Отставить, Васюк, я сказал! Там капитан!

«Целых два».

— …Confiteor unum baptismam in remissionem pecatorum. — Верещагин поднялся с колен. — Expecto resurrectionem mortuorum, et vitam venturi saeculi. — Отстегнул пояс с кобурой и ножом, бросил его за дверь, шагнул в дверной проем. — Amen.

Под десятком прицелов он повернулся и встал лицом к стене. Собственные руки показались ему невыносимо тяжелыми, а чужие, быстро обшарившие тело, — отвратительно огромными.

— Лицом, — сказал майор.

Верещагин повернулся к Лебедю лицом. Выдержал стальной жесткости взгляд.

— Ах, сука… — сказал за спиной майора Палишко. — Ну и сука…

— Сними шлем, — медленно и спокойно проговорил Лебедь.

Трое заскочили в гараж, вынесли Глеба.

— Это ты перевязал его? — спросил майор.

— Я его и подстрелил. — Артем не собирался покупать себе прощение.

Ветер звенел в растяжках и фермах телевышки.

Майор сделал шаг вперед и поднял нож. Артему стоило некоторого усилия не шевельнуться, когда лезвие скользнуло по подбородочному ремню.

— Сними каску, — повторил майор.

Артем снял каску, бросил ее на плитку. В плечи, в локти и запястья, выворачивая руки за спину, тут же вцепились.

— Так куда же подевался наш доблестный спецназ? — спросил майор, — Или ты на полставки? Сегодня — спецназовец, завтра — врангелевец?

— Корниловец, — поправил Артем.

— Добро, корниловец. Да, я ж забыл, ты еще и альпинист… И швец, и жнец, и в дуду игрец. Что ж ты здесь делаешь, альпинист?

— Я здесь живу, товарищ майор. В этой стране.

Лебедь расстегнул кобуру.

— Сволочь. — Его рубленое, топорное лицо наконец-то дрогнуло. — Ты с Глебкой пил, песни пел, а настал час — пулю в него всадил. Вы здесь только так и умеете: из-за угла, исподтишка…

Верещагин ухмыльнулся.

— Мы еще и не так умеем. Знаешь, кто вышвырнул тебя из Ялты, как бродягу из бардака? Резервисты, нафталинные вояки, которые берут в руки винтовку дважды в месяц. Воюйте и дальше так, мне это нравится.

Майор выдернул из кобуры «кольт» и ткнул стволом пленнику в подбородок.

— Скажи еще что-нибудь, — почти прошептал он.

Верещагин с трудом унимал дрожь.

— Мать твоя шлюха, — процедил он.

Щелчок предохранителя заглушил все остальные звуки во вселенной.

Потом изнурительно длилась одна секунда. Ох, и люфт у «кольта» на триггере… Стреляй! Да стреляй же ты, сволочь, сил нет это терпеть!

А потом майор опустил пистолет.

— Легкой смерти ищешь? — спросил он. — Вот тебе, — «кольт» обозначил на левой руке майора отрезок до середины плеча. — Выкупил я тебя на корню, капитан Верещагин. Дурак, думаешь я пальцем деланный? Это ведь вы с самого вечера засирали эфир помехами, так? Ну вот, теперь ты, если хочешь жить, помехи уберешь.

— Товарищ майор, если бы меня не держали за руки, я бы тебе показал то же самое. А так придется сказать на словах: хер тебе, понял? Меня зовут Артемий Верещагин, мой личный номер 197845/XD, и на этом вся наша любовь заканчивается.

— Посмотрим, посмотрим. — Майор отступил на шаг. — Палишко, дай ему как следует. Шеломом по алейхему.

Палишко поднял шлем, взял его за кромку и с размаху, с разворотом корпуса ударил им Верещагина по лицу. Тот повис на руках у десантников, теряя сознание.

Глава 11

Вопрос времени

— Тебя как?… Сразу прикончить, или желаешь помучиться? — спросил унтер.

— Лучше, конечно, помучиться, — ответил рассудительно Сухов.

В. Ежов, Р. Ибрагимбеков.

Белое солнце пустыни

В Симферополь Драчев въехал осторожно, снизив скорость до сорока километров в час. Быстрее ехать было просто опасно: улицы походили на черт-те что, как в хронике про «их нравы», где прогрессивные студенты, выражая свой протест, сжигают машины и бьют камнями стекла. Как будто в Симфи этой ночью куролесило миллиона два прогрессивных студентов…

Но, кажется, все было слава Богу: на каждом углу стояли наши блок-посты, десантники исправно отдавали честь, а над зданием Главштаба, где Драчев расположился со штабом дивизии, пламенел красный флаг.

***

— Товарищ генерал! Связь с командным пунктом в Одессе нарушена, связь с подразделениями дивизии — тоже!

— Товарищ генерал, ночью было совершено нападение! По предварительным данным…

— Товарищ генерал! Командир бригады спецназа…

— Товарищ генерал!..

Драчев следовал за охранниками, прокладывавшими путь сквозь толпу, как торговый корабль за ледоколом. Перед самой дверью кабинета его все-таки перехватил адъютант его начштаба:

— Товарищ генерал, есть вариант решения проблемы со связью.

— Какой?

— Позвонить по телефону в Одессу или любой интересующий нас город.

— Отлично.

— Полковник Савкин спрашивает, вызывать ли истребители для борьбы с постановщиками помех?

Шило в жопе у этого Савкина, подумал Драчев. Вызвать истребители — значит, придется объяснять про террористов. А к объяснениям Драчев пока не готов.

— Не надо. Вызови всех в кабинет на утреннее совещание. Савкина — первым. И кофе мне. Всем кофе, но мне — первому.

Генералу ужасно хотелось спать. Ничего, после утреннего совещания он завалится на пару часиков. Больше нельзя — надо что-то думать с этими сепаратистами.

Черт, замкнутый круг. Тактический центр надо давить как можно быстрее. Для этого надо попросить разрешения в Одессе. Для этого надо позвонить в Одессу, а тогда придется рассказывать очень неприятные для себя вещи — что налетели невесть откуда соловьи-разбойники и вломили Советской Армии такой пизды, какой она не получала с сорок первого года. И на карьере это скажется довольно грустным образом.

В кабинете собрались штабисты дивизии.

— Вчера, — начал Драчев без предисловий, запивая каждую свою реплику обжигающим «Нескафе», — на наши войска было совершено нападение. По всем населенным пунктам, где они были расквартированы, по всем направлениям. Я слушаю нашу доблестную разведку: кто бы это мог быть?

С места поднялся командир разведывательного батальона, майор Корж.

— Товарищ генерал, за время вашего отсутствия было два чрезвычайных происшествия. Первое: по шестому каналу телевидения прошел сигнал тревоги, известный нам как «Красный пароль». Это произошло в 21.36 по местному времени. Второе: во время ночного нападения несколько человек были захвачены в плен. По их словам, они — резервисты вооруженных сил Крыма. Насколько я понял, ими командуют из тактического центра Чуфут-Кале, что под Бахчисараем.

— Так-так… — Драчев поставил чашечку на стол. — Очень интересно. Но тогда вопрос: кто же захватил телевышку, чтобы передать «Красный пароль»? И почему местное телевидение к этому моменту еще продолжало работать?

Корж посмотрел на своего командира, как учитель на двоечника.

— Товарищ генерал, шестой канал — это не местное телевидение. Это Центральное телевидение СССР.

— Что-о?

— Сигнал был передан во время прогноза погоды в программе «Время». Из Москвы.

— Ёб твою мать, — сказал Драчев, садясь.

Из Москвы. Это означает, что там на высшем уровне продолжает действовать крымская резидентура. Это означает, что со своим вторжением СССР попал, как кур в ощип, в заранее спланированную и тщательно подготовленную операцию. Это означает, что нападение резервистов — не вылазка отдельной экстремистской группировки и не запоздалая попытка крымского генералитета исправить положение, а начало войны.

Драчев посмотрел на карту Крыма, висящую на стене. Это была красивая объемная карта с подсветкой, и на ней сам генерал вчера обозначил расположение советских частей в Крыму. Красные флажки, как бородавки, усыпали центр Крыма, побережье, все промышленные и деловые центры, Северный укрепрайон.

— Полковник Ефремов, вы сегодня же двинетесь в Бахчисарай маршем, всем полком, — сказал он наконец. — Ваша задача: выбить экстремистов из тактического центра Чуфут-Кале. По возможности, уничтожить их всех. По дороге разделитесь, один батальон повернет на Ялту, к Гурзуфскому Седлу. Там сейчас наши закрепились, держатся из последних сил.

— Слушаюсь, товарищ генерал… Только разрешите доложить…

— Разрешаю.

— Проблема с горючим стоит очень остро. По состоянию на данный момент я смогу привести в действие… хорошо, если треть машин.

Драчев перевел взгляд с него на полковника Сухарева. Ну-с, что скажет наше ЧМО? Как снабженец предлагает решить проблему с горючим? И почему она вообще возникла, эта проблема?

— Товарищ генерал, — процедил Драчев. — Как так вышло, что две трети машин растратили весь запас топлива по дороге из аэропорта в город?

Ефремов откашлялся, прочищая горло, потом выпалил:

— Многие машины при погрузке в самолеты не были дозаправлены после марша. Те, что были дозаправлены, в основном сейчас на ходу.

Драчев ждал, не отрывая взгляда. Ну, что ты еще будешь врать, голубь наш сизокрылый? Ведь даже в недозаправленной БМД бензина хватит, чтобы объехать весь Крым по периметру. Давай, договаривай…

— Кроме того, многие мои люди не получили еды и сухих пайков, — выдавил из себя Ефремов. — С утра в столице наблюдался дефицит бензина, и местные граждане склонили многих водителей к обмену топлива на продукты.

Две трети личного состава воруют горючку, вздохнул Драчев. И мы собираемся воевать. Да наши деды в гробу бы перевернулись, узнай, что их наследники толкают топливо на вражеской территории в обмен на жратву. В их бытность таких гавриков, если находили, мигом ставили к стенке. К сожалению, сейчас эту проблему должным образом разрешить было трудно: две трети личного состава к стенке не поставишь.

— Короче, достаньте мне топливо где хотите, — процедил он. — Слышите, Сухарев? Все, совещание окончено, все свободны.

— Да, — вспомнил Семенов, когда уже собрался выходить, — тут крутится этот ГРУшник, Резун… Требует встречи…

— Через час, — сказал командир дивизии. — Или даже полтора…

Выпроводив полковников, Драчев вернулся к дивану, снял ботинки, фуражку и китель, ослабил галстук и вытянулся на мягком замшевом пузе импортной мебели. У него есть полтора часа, чтоб восстановить силы. Звонить в Одессу он не собирался. Не такой дурак. В Одессу он позвонит победителем, а пока обрыв связи ему на руку.

Драчев не думал, что это задание будет особенно сложным. Батальон Лебедя выкинули из Ялты потому, что нападение было подлым и неожиданным. На этот раз неожиданно будут действовать они, советские десантники. Конечно, война переходит в плоскость партизанской. Даже с уничтожением тактического центра или его захватом. Но партизаны — это несерьезно. Несерьезно как в прямом, так и в переносном смысле. «Партизанами» в СССР называли резервистов, а какие резервисты вояки — всем известно. А в прямом смысле… Вы скажите мне на милость — где тут можно партизанить? Крым урбанизирован донельзя, города друг к дружке так и липнут, все леса объявлены национальными парками, их за день можно пересечь пешком. Прогадали вы, ребята, со своим «Красным паролем», и я вам это докажу…

С этой мыслью он уснул. Разбудил его Семенов, как он и просил, через полтора часа. В спину полковнику дышал спецназовец Резун.

— В чем дело? — строго спросил генерал, незаметно всовывая ноги в ботинки. — Почему ворвались без спроса?

— Товарищ генерал, — сдерживая нетерпение, сказал разведчик, — Я знаю, как снять помехи…

***

…Если утро начинается с рева дрилл-фельдфебеля «Па-адъем, дурье стоеросовое!», и на улице ноябрь, и за ворот сыплется ледяная пакость, а впереди — марш-бросок, пятьдесят километров пехом, таща на себе палатки, оружие и жратву, и ночевать придется где-нибудь в жидкой рощице, а назавтра — бросок обратно, в тренировочный лагерь, — такое утро называется мерзким.

Если утро начинается с того, что ветер обрывает растяжку палатки, и нужно выползать наружу крепить ее и заодно отлить, и не видно ни щелочки в плотных тучах, уже третий день, и двигаться невозможно — ни вверх ни вниз, и еда кончается, и топливо кончается, и ты уже насквозь больной, и Дядя Том насквозь больной, и понятно, что вся предыдущая работа на маршруте пошла псу под хвост, — такое утро называется отвратительным.

Но если для начала тебе накатывают твоим же шлемом по морде, и сразу ломают нос, и добавляют прикладом под дых, и ты оседаешь на неверных коленях, и мир сужается до кольца рифленых подошв — вот такое утро уже ни в какие ворота не лезет…

Верещагин слишком плохо себя чувствовал, чтобы вербализовать смутные мысли, с которыми он пришел в сознание, но в целом они были именно такими: утро исключительно паскудное и обещает не менее паскудный день. Арт собирался с силами, молился про себя и сквозь ресницы смотрел на происходящее.

Майор быстрым шагом подошел к группе пленных, сидевших на земле.

В СССР считается, что сдача в плен есть проявление трусости, а стояние до последнего и геройская смерть — напротив, проявление мужества. У западных вооруженных сил свое мнение по этому вопросу. Согласно ему, выживший в плену солдат обходится казне дешевле, чем убитый. Выжив в плену, человек может бежать и вновь вступить в ряды. Может не бежать и подрывать вражескую экономику необходимостью себя кормить, одевать, лечить и охранять. Может после войны быть обменен на вражеского пленника и принять участие в мирном строительстве в качестве исправного налогоплательщика, либо остаться в армии, сэкономив стране расходы на обучение зеленого новобранца. Словом, в мире чистогана, где все, даже человеческая жизнь, измеряется деньгами, солдат не обязан оставлять последний патрон для себя.

Крымская точка зрения на этот вопрос являла собой причудливую смесь российского героического раздолбайства, азиатского башибузукства и англосаксонского прагматизма. Держись до конца, гласил неписаный кодекс чести, но раз уж совсем подперло — попробуй сохранить себе жизнь. Только не унижайся до того, чтоб вымаливать ее: честь дороже. И пусть твои пленители знают, что держать тебя на поводке — занятие тяжелое и неблагодарное. При первой возможности, если не дал слова — беги. Но если дал слово не бежать — держи. На допросе назови свое имя и личный номер, ничего больше. Но на всякий случай, для успокоения совести, знай: тебе доверено ровно столько военных секретов, сколько ты можешь рассказать без особого вреда для государства.

Подпоручик Мухамметдинов военных тайн не причастился. Он знал, что состоит в батальоне ополченцев и что в Ялте есть еще три батальона кадровых горных егерей; он знал, что один из этих батальонов отправлялся через Алушту на перехват и что теперь горные егеря наступают с северо-востока, а ополченцы перекрыли Никитский перевал на юго-западе, он также знал, что здесь есть минометный дивизион, противотанковая и зенитная батареи, но где они сейчас и что с ними — он понятия не имел. Все, что знал, он рассказал, потому что не хотел, чтоб ему врезали его же шлемом по лицу, а потом, попинав ногами, скрутили и бросили, словно цуцика, под стеной, как это сделали с Верещагиным. Он и так натерпелся страху, когда, придя в себя на склоне после легкой контузии, увидел направленные ему в лицо стволы «Калашниковых».

Правда, один раз он думал, что его все-таки изобьют: это когда десантники принялись расспрашивать его про этого странного капитана, который сначала ходил в советской форме, а теперь валялся под стеной в окровавленной корниловской. Фарида Мухамметдинова спрашивали, а он ничего не знал, кроме того, что Карташов отдал его этому капитану в подчинение и он здесь так глупо влип. Он опознал одного убитого: длинного Константина Томилина, которого егеря называли Дядя Том. Остальные парни были из его взвода. Как открыть аппаратную — он не ведал. Вот тут уж его совсем было собрались бить, спасло только то, что никто из роты капитана Асмоловского не узнал его в лицо. Ему поверили, оставили в покое и принялись отливать Верещагина водой.

— Палишко, Васюк, — сказал майор. — Здесь есть кто-то из той группы?

Под пристальным взглядом лейтенанта подпоручик побледнел.

— Не-а, — сказал Палишко. — Только тот покойник. Вот, смотрите, — он протянул майору идентификационный браслет.

«На нем ваше имя и личный номер», — вспомнил Мухамметдинов проповедь дрилл-унтера. — «На случай, если дело пойдет плохо — группа крови. И на случай, если дело пойдет совсем плохо — вероисповедание. Так что сейчас по списку скажете мне, в кого вы верите…»

— Константин Томилин, 714006/VS, АВ, православный, — прочитал майор. — Как его остальные называли?

— Костя. — Прапорщик шмыгнул носом. — И Дядя Том. Я еще спрашивал у него, — кивок назад, — почему Дядя Том, он объяснил — потому что фамилия…

— Значит, настоящая… — рассудил майор. — Не хотел бы я, чтоб меня под выдуманной фамилией похоронили. Надень ему обратно, Сережа. — Майор потянул ид-браслет Палишке.

— Ну, а ты что мне скажешь? — его зрачки уперлись в подпоручика.

— Фарид Мухамметдинов, 800512/YH.

— Откуда?

— Из Ялты.

— Да хоть из Магадана! Вы нас гнали?

— Д-да…

— Сколько вас?

— Человек триста…

— Батальон?

— Д-да…

— Где они?

— Не знаю…

Палишко вернулся, гадко улыбаясь и поигрывая шлемом.

— Еще один герой нашелся?

Фарид почувствовал, как немеют губы.

— Я правда не знаю! — быстро крикнул он. — Он… вызвал их сюда.

— Кто?

Фарид кивнул на Верещагина.

— Давно?

— Нет… Не знаю, я не смотрел на часы. Мы еще там были, пока не… Не отступили.

— Минут сорок, — прикинул майор.

— Уходим? — спросил Васюк.

— Куда? Ялта вся под ними. Закрепимся здесь и вызовем помощь.

— Как?

— Кверху каком. Что ты знаешь про вот это вот? — Майор обвел рукой окружающее.

— Ничего он не зна… — сказал Верещагин. Конец фразы смял ботинок рядового Анисимова.

— А ты молчи. — Майор даже не оглянулся. — Палишко, отведи его в кабинет, чтобы не мешал.

Подозрительного капитана уволокли прочь. Он успел сказать подпоручику, что хотел: держаться версии «ничего не знаю». Глупо, решил Фарид. Во-первых, он человек и ему страшно. Во-вторых, он и в самом деле ничего не знает, и жалеет об этом, потому что у него даже нет сведений, которыми можно заплатить за избавление от побоев.

— Еще раз: что ты знаешь про помехи? — спросил майор, присаживаясь перед подпоручиком на корточки и пристально глядя ему в глаза.

— Ничего, — покачал головой подпоручик.

— Так уж и ничего? Послушай, Палишко, этого орла: вышка работает на всю железку, а он ничего не знает. Отвечай быстро, где все это включается, где выключается?

— Там комната есть… — сказал Фарид. — А может, и не комната… Но это все заперто. Человек. Он сидит, включает и выключает…

— Что, до сих пор сидит?

— Да, наверное… Я его видел один раз. Такой высокий, в очках.

— Был такой, — согласился майор. — Значит, никуда не делся, сидит там?

Фарид кивнул.

— А какие-то запасные системы… Кабеля, люки?

— Я ничего не видел. Некогда было…

— Верю, верю. И как же с ним связывался твой командир? Как он вызвал помощь?

— У него был уоки-токи…

— Что?

— Рация.

— Такая? — Майор показал «уоки» убитого Томилина, раскуроченную пулей.

— Да, сэр…

— Н-непонятно… — Майор осмотрел игрушку. — Что-то ты врешь. Радиус действия у этой штучки — два километра. Они бы уже здесь были… Что-то ты врешь…

— Я не вру! — Мухамметдинов не на шутку испугался. — Честное слово!

— Значит, связывался по такой штучке? Ну ладно, подпоручик. Сиди смирно, не дергайся — останешься жив.

Фарид кивнул. Он хотел остаться в живых. Очень хотел.

***

— Кто ты? — спросил майор.

— Артемий Верещагин, 197845/XD.

— Да хоть Папа Римский. Сигнал к началу боевых действий — твоя работа?

— Какой сигнал?

— Товарищ майор, можно я ему врежу? — спросил Палишко. Голос лейтенанта выдавал нетерпение, и майору внезапно захотелось сплюнуть.

— Ты там часом не облизываешься, товарищ лейтенант? — спросил беляк. — Небось, в детстве котят мучил?

Удар был воистину палаческим — пряжкой ремня под лопатку, в нервный узел. Лейтенант в свое время натренировался на «молодых». Уткнувшись головой в колени, зажмурив глаза, корниловец грыз губы.

— Этому у вас учат, товарищ майор? — выдохнул он, распрямившись наконец. — Или это талант-самородок?

— Палишко, не трогать! — гаркнул майор. — Пока я не скажу! Ты что, не видишь, что он нарочно тебя выводит? Слушай сюда, — сказал он пленнику. — Ты дурил нас полдня и ночь. Ты навел беляков на нашу засаду. Твой человек забивает эфир помехами. Из-за тебя мы здесь в окружении. Ты уже вот так наработал на девять грамм, и если хочешь к стенке — так прямо и скажи. Не хочешь — отвечай на мои вопросы. Код от замка в аппаратную?

— Шесть цифр из десяти.

Новый удар швырнул его на пол и развернул лицом вверх. Палишко стоял над ним, и пряжка ремня, обмотанного вокруг ладони, поблескивала тускло, как чешуя копченой скумбрии.

— Мы с тобой не в спортлото играем, — пояснил лейтенант, поднимая опрокинутый стул. — Садись.

Беляк перевернулся на живот, подтянул колени, упираясь лбом в пол, рывком поднялся и сел, изловчившись не промахнуться мимо стула.

— Наверное, в десанте совсем плохо с кадрами, если таких, как ты, берут офицерами, Палишко… — просипел он на мучительном выдохе. — Твое место в стройбате.

Ждал нового удара — и не ошибся. Майор, поморщившись, отвел глаза. Он знал, что долго это не протянется — беляк не из железа.

Он не ошибся.

— Товарищ майор, — попросил белогвардеец. — Уберите идиота. Я собираюсь кое-что сказать, но он сбивает меня с мысли.

— Палишко, выйди ненадолго… — Тон Лебедя не оставлял места возражениям, хотя лейтенант явно собирался возражать. — Говори, что хотел. Только не тяни.

— Сдайтесь, товарищ майор.

— Что?

— Я серьезно. Спасите жизнь себе и своим людям. Сдайтесь. Вы окружены, и вам не уйти.

Майор молчал.

— Я знаю, на что вы рассчитываете… Но посудите сами… Если я — и в самом деле то, что вы думаете, я продержусь столько времени, сколько мне нужно…

— Не боишься?

— Боюсь я или нет — это мое дело. Если я — совсем не то, что вы думаете, то техник просто не доверил мне код от замка. Я его не знаю. Я не говорю, что я самый крутой и мне на все наплевать… Но если вы продолжите меня бить — вам просто не будет в этом пользы. Послушайте… С этой горы нет выхода. Боеприпасы у вас на исходе, помощи ждать неоткуда. Сдайтесь. Это разумно. Ничего постыдного здесь нет. Вы сделали уже все, что могли. Никто не сможет вас осудить. Последний долг командира — сохранить жизнь своим людям.

— Красиво излагаешь, собака… — Майор закурил. — Последняя, черт. Выход, говоришь? Разумный? Шваль подзаборная, ты на себя посмотри, мудила! У тебя ж рожа как вареник с вишней! Это кто тут меня на понт берет, всякие страсти мне рассказывает? Кто кого в плен взял? Встречное предложение, беляк: ты говоришь код от замка, а мы не расписываем тебя под хохлому.

— Я успел сообщить, что мы сдаемся. Если тот командир узнает, что вы допрашивали его офицера с пристрастием — я не знаю, как он поступит.

— Вот так вот? Этот пацан, подпоручик, сказал, что против нас батальон. Здесь — тоже батальон. Позиция — ты сам видел. Мы можем сидеть тут до второго пришествия. Так что ты меня своим командиром не пугай.

— У вас на исходе боеприпасы и половина людей выбита. Да и батальоны у нас побольше…

— Но если мы расколем тебя, здесь очень быстро появится все, что нужно. И оружие, и люди.

— Нет, товарищ майор, не появятся. Вы можете меня на куски разорвать — кода я не знаю.

— Лейтенант!

Палишко вбежал — готовность номер один.

— Александр Иванович, ты же офицер… — Верещагин глотнул кровь, желудок тут же откликнулся спазмом. — Ты же знаешь: каждый делает свою работу и не лезет к соседу — так в нашем ведомстве заведено. Я сделал свою работу. Я не знаю кода.

— Врет? — спросил майор у Палишко.

— Пес его знает. При мне он кода не набирал, связывался по своей говорилке.

— Где говорилка?

— Разбил, — честно сказал Арт.

— А если поискать? — Палишко был не таким уж и дураком.

— Ты делаешь ошибку, товарищ майор. — Корниловец старался говорить как можно ровнее, но зубы все равно выстукивали партию ударных из «Болеро».

— Это ты ошибку делаешь, белячок. — Майор встал. — Мы три часа продержимся, а ты — нет.

— Я попробую.

— Попробуй.

— Товарищ майор! — вбежал запыхавшийся Васюк. — Там… в генераторной… Пойдите посмотрите…

— Глядеть в оба, — приказал Лебедь охранникам.

Вернулся черный от гнева, губы сжаты в ледовую трещину, лицо неподвижно… Все его хорошее отношение к вражине улетучилось при виде десятка трупов. Молча схватил он пленника за волосы и за ворот, сорвал со стула, вышвырнул из кабинета, одним пинком бросил по коридору вперед, тот споткнулся, упал, майор вздернул его на ноги и снова толкнул. Новое падение. Ванька-встанька. Попытался упасть и лежать, не подниматься. Майор схватился за ремень, стянувший запястья, рванул на себя до заплечного хруста: не то что встанешь — вскочишь…

Генераторная. Тяжелая дверь. Семь ступеней вниз.

— Ты, падла, Галича любишь? — Майор подтащил беляка к одному из мертвецов: челюсть разворочена пулей, глаза распахнуты. — Может, ты и Высоцкого любишь? — Второй мертвец, запекшаяся на груди кровь, смертная мука на лице. — Они здесь гнили все время, пока ты с нами песенки пел? Пока ты меня сдаться уговаривал? Да плевать мне теперь на этот код — я тебя, сука, и без кода на куски порежу! Как тебя — соломкой или кубиками?!

Беляк молчал, закрыв глаза, оскалив и сцепив зубы. Майор от души врезал ему под дых.

— Код! — снова закричал Палишко пленнику в лицо. — Код, сука!

— К-х-акой?!

— Код! Цифры! Дверь в аппаратную, пидор!

— Ноль восемь ноль шесть двадцать четыре.

Они переглянулись.

— А если подумать? — спросил майор.

— Нет. Этот… Ирвин и Мэлори… Эверест… Восьмое июня двадцать четвертого года.

Палишко выскочил из генераторной. Вернулся злой как черт и снова схватился было за ремень. Майор остановил его жестом.

— Ты часом ничего не напутал? — спросил он, подходя вплотную. — Может, ты не тех альпинистов зашифровал?

— Я — тех… Вот кого зашифровал Кашук — не знаю. Он же ни черта не понимает в альпинизме.

— П-падла! — Палишко пнул беляка ногой в бедро.

— Я же сказал… Я приказал переключить код и не говорить мне…

— Как еще можно отключить помехи? — спросил майор. — Ток? Электричество? Где-то здесь?

— Не знаю!

— Кабели?

— Должны быть. Копайте, ребята, копайте…

Лебедь узнал цитату, выматерился.

— Палишко, «говорилку». — Майор бегло изучил приборчик и перевел рычажок настройки в режим «прием». «Игрушка» молчала.

— Скажи, чтоб он, кто там есть, — открыл дверь. Или тебя убьют.

— А если там нет никого?

— Скажи, — в голосе майора прорезалась вороненая сталь.

Арт пожал плечами. Майорский ноготь передвинул рычажок на «передачу».

— Кашук, откройте дверь, — попросил Артем.

— Прикажи. — Палишко ткнул ему носком ботинка в голень.

— Это приказ, Кашук. Откройте им дверь и сдайтесь. Иначе меня убьют.

Приемник издевательски потрескивал. Сквозь открытые двери доносилась еще очень далекая стрельба.

— Он твой, — сказал майор Палишке. — Через полчаса помехи должны исчезнуть, — и вышел.

***

Спецназ ГРУ был послан в Крым, чтобы захватить кое-какие важные военные объекты, кое-какие архивы и кое-каких людей. Оставив политических деятелей на откуп «Альфе», ГРУшники охотились на высших военных чинов, и особенно — на руководителей крымской разведки.

Но у майора Варламова и подчиненного ему капитана Резуна было особое задание. Около года назад один из сотрудников КГБ, в свое время завербованный ГРУ, начал выходить на контакт с высоким чином ОСВАГ. Высокий чин, как это ни странно, прямо-таки напрашивался на вербовку. Сведения, которые он передавал, были выше всяких похвал. Кроме того, чин был активистом Союза Общей Судьбы.

Что-то здесь настораживало, что-то выдавало явную подставу, тот самый мед, которым пахнут липкие ловушки для мух.

И вот в решающий момент чин ускользнул из рук ГРУ и сдался спецназу КГБ, а сотрудник тоже исчез где-то в недрах Лубянки. Майору Варламову и капитану Резуну пришло распоряжение: искать следы таинственной деятельности Высокого Чина. Искать ловушку для мух.

Когда прошел «Красный пароль», оба офицера ГРУ (спецназовская форма была только прикрытием) сделали стойку. Потому что если это не след, то что тогда след?

Но след вел в Москву, а их прислали для оперативной работы в Крыму. Поэтому Варламов ограничился тем, что сообщил по инстанции и позволил себе… скажем так: немного отпустить поводья. А потом началась перестрелка с резервистами, поднявшимися по «Красному паролю», пошли помехи, потерялся в Ялте Драчев, но по большому счету все это было уже не его, Варламова, дело. Как и многие офицеры, майор вел дела по принципу «прокукарекал, а там хоть не рассветай».

Но Резун был не из тех, кто делает карьеру задницей. Владимир решил раскручивать порученное ему дело. Конечно, игра требовала определенной тонкости — узнай Варламов, что капитан химичит у него за спиной — и Володе бы не поздоровилось. Но в тонкой ведомственной игре он уже собаку съел и от всей души надеялся не подавиться хвостом.

В конце концов, какие ставки? Немного зряшной беготни — в случае неудачи. А в случае успеха — головокружительные перспективы. Он, младший офицер, отправленный сюда в качестве «куда пошлют» для Варламова, распутает дело, которое два месяца разрабатывал целый отдел… Ради этого стоит побегать.

Итак, «Красный пароль», переданный из Москвы. Резун лично видел программу «Время», и ошибки здесь быть не могло. Но сразу за «Красным паролем» — дикие, кошмарные помехи на всех наших рабочих частотах. Вопрос: откуда они знают наши частоты?

Рабочая и резервные частоты определяются в течение сорока восьми часов перед операцией методом случайного тыка. Самое вероятное место утечки информации — полк.

Интересная складывается картина, товарищи. Некий высокий чин ОСВАГ завербован КГБ. Через какое-то время после этого происходит воссоединение, а вечером дня «М» по ЦТ передают сигнал «к атаке» для свежеприсоединенных крымцев. И они, родные мои, начинают драться, благо наши части воюют в полный разброд из-за отсутствия связи. Связь — это грязь, как говорят военные, но без нее — никуда, узнать рабочие частоты за сорок восемь часов и передать в батальон РЭБ — это надо успеть. А какая организация в Крыму обладает достаточной для этого мощью, товарищи курсанты? Осведомительное Агентство, отвечает Вовочка Резун. Правильно, Вова, а теперь дополнительный вопрос: не приводит ли тебя в ужас тот факт, что в каждом полку сидит агент ОСВАГ? Нет, товарищ преподаватель, не приводит. Потому как агентов ОСВАГ в полках нет. А есть мирные стукачи, все как один работающие на Комитет Глубинного Бурения. То-то во всем этом видна рука Москвы. Кстати, куда запропал сегодня днем Высокий Чин, за которого нам с товарищем Варламовым еще будет взъебка? А запропал он все в том же, глубинно-бурильном направлении, и все ниточки у нас аккуратно завязываются в узелок.

И тут Зиночка Кибрит решительно трясет завитком каштановых волос, выбившимся из прически, и тихо восклицает:

— Не знаю, ребята! Уж как-то слишком все просто получается!

Ага, слишком все просто, вторит ей Вовочка Резун. Или он совсем дурак, этот Высокий Чин, или я ничего не понимаю. Варламов, например, все понимает: «Красный пароль» — дело московской агентуры ОСВАГ. Но где кончается ОСВАГ и начинается КГБ? Где полиция, а где Беня? Почему по ЦТ, ведь внедрить агентуру на ЦТ гораздо сложнее, чем подделать прогноз погоды и прокрутить его в Крыму на той же частоте, в то же время. Да хороший агент стоит роты спецназа, которая необходима, чтобы взять приступом ретрансляционный центр на Роман-Кош и передать «Красный пароль» оттуда. Но роты нет, штурма тоже нет. На Роман-Кош сидит группа наших из 8-й бригады, и конь у них не валялся…

Ночью в штабе царил переполох из-за того, что пропал Драчев. Комдив закатился в Ялту гулять и испарился вместе с сапогами и комендантской ротой. Отражением атаки противника руководил (и хорошо руководил!) начштаба полковник Савкин, он умудрился даже собрать в боеспособную единицу те части мотострелков, что стояли в городе (а это было наверняка непросто — Резун на собственном опыте знал, что такое советские танкисты, так вот — мотострелки еще хуже).

Драчев появился под утро, ворвался в город на свежекраденном «Мерседесе». От комендантской роты ничего не осталось, а если что и осталось, то оно сильно отстало, поскольку «Мерс» развивает по хорошей крымской дороге сто шестьдесят, а БМД-1 — ровно на сто меньше. Драчев собрал заседание штаба и Резун дорого бы дал, чтобы его послушать.

К тому времени, к утру то есть, у Владимира появилось, что сказать комдиву, и он ждал в приемной, пока заседание закончится.

И когда притомленные бурной ночью полковники разошлись, да еще после полуторачасовой мариновки, он предстал перед красные очи Драчева и сказал фразу, которая должна была принести ему майорские звезды:

— Я знаю, откуда идут помехи.

Но майорские звезды не спешили падать на погоны капитана Резуна. Поелику ни Драчев, ни его верный личарда полковник Семенов Резуну не поверили.

А ведь как все просто! Ну, где, где еще можно установить передатчики такой мощности, чтобы накрыть сетью помех весь Крым? Да, обычно такие штуки устанавливаются на самолетах-постановщиках помех, потому что чем выше генератор радиоволн, тем проще им достигать цели. Но все аэродромы заняты советскими частями, и ни один самолет, кроме наших МИГов, не поднимался в воздух!

Но военные — народ консервативный. Привыкли — самолет. Да и некогда было особенно задумываться. А ответ лежал на поверхности: телевышка! Простая, обыкновенная телевышка. Мощности которой достаточно, чтобы ретранслировать сотню телеканалов на четыреста километров вокруг.

А посчитайте-ка, ребята, куда достанет телевышка с высоты 1600 над морем. Далеко ведь достанет.

— Исключено. — Драчев махнул рукой. — Помехи идут с самого вечера. Всю ночь. А вышку всю ночь контролировали спецназовцы и десантники. Спецназ, кстати, ваш, восьмая бригада.

— Фамилия командира группы? — быстро спросил Резун.

Драчев вскинул на него грозный взгляд: ты еще здесь? Но тон капитана ГРУ ясно говорил: отступать он не намерен, хоть позади и не Москва.

Резун все тщательно обдумывал и был уверен, что прав. На девяносто процентов был уверен.

Семенов наморщил лоб.

— Сейчас вспомню… Старший лейтенант… Характерная фамилия…

«Лошадиная», — вспомнилось Владимиру.

— Верещагин, — щелкнул пальцами Драчев. — Довольны?

Он надеялся, что теперь настырная спецура уберется с его глаз долой.

Но настырная спецура не убралась. Настырная спецура, умело сдерживая возбужденную дрожь в руках, подняла телефонную трубку и, сверившись со списком телефонов на столе, позвонила туда, где находился штаб восьмой бригады спецназа ГРУ.

И на его вопрос ему совершенно однозначно ответили, что офицера по фамилии Верещагин в бригаде нет, а на вышку посылали группу под командованием старшего лейтенанта Чернышова.

— Повторите, пожалуйста, еще раз, — злорадно сказал Резун, нажимая кнопку SP phone.

Через десять минут в его распоряжении были три вертолета: два «Ми-24» и один «Ми-8». Генерал мысленно материл выскочку. Пришлось-таки позвонить в штаб фронта и получить вздрючку за сепаратистов — как будто он, Драчев, их здесь разводит в инкубаторе… Нет, но «спецназовец» каков! Ах сука! Так значит, вот из-за кого Павла Андреевича сначала чуть не убили, а потом Маршал его по телефону выдрал, как щенка… И ведь ни сном ни духом не сказал бы — спецура как спецура, ничем не хуже этого вот, Резуна… Драчев надеялся, что Резун зацапает стервеца живьем и все его кишки намотает на локоть.

Резун, в свою очередь, надеялся, что на Роман-Кош кроме этой группы «спецназа» никого нет. Он надеялся, что сумеет захватить кого-то живым, вытрясти из него самые важные сведения и доложиться раньше, чем Варламов.

И эти надежды разбились о чугунный лоб лейтенанта Палишко.

***

— Ну что?

— Ни фига, блядь… Лей воду. Все, перекур, ребята, отдохнем.

Сам лейтенант участия не принимает. Не хочет ручки утруждать товарищ командир. Всю грязную работу за него Анисимов делай, а ему — благодарность в приказе, как же, добыл важные сведения, майор Пронин. Что, съел, генералиссимус? Не колется белячок? Вот те хрен, чтоб голова не болталась.

— Упертый попался до невозможности его благородие.

— Чего делать будем, ребята?

— А чего делать? Месить его, гад, пока не запоет.

— Сдохнет.

— Не сдохнет. Он крепкий.

— Ну, значит, не запоет. Это спецназ, Серый. Боец. Кулаки сбитые — видел?

— Надо чего-то думать, — сказал Вован. — Потому что из-за этой Зои, гад, Космодемьянской нам всем впарят как я ебу. А устал же, гад, так, что сил нет.

Избивать человека — действительно не такая уж легкая работа. Недаром коллективное бессознательное рисует палача здоровенным парнягой. От ударов руками по лицу страдает в основном лицо, но и руки тоже побаливают.

— Надо по-другому как-то, — выдвинулся Серый. — Потому что мы его скоро убьем на хрен…

— Можно, гад, зажигалкой прижечь. Или сигаретой… — без особого энтузиазма предложил Вован. — Откуда я знаю! Что я вам, гад, инквизитор?

Анисимов взял бычок, посмотрел на тлеющий кончик и решительно погасил окурок о тыльную сторону своей ладони. Не поморщившись.

— Ты чего, Сава?

— Ничего. — Солдат надел ремень. Покосился на дверь. Приниматься за работу ужасно не хотелось. Дерьмовая это работа, собачья. Пусть литер сам ею занимается. Лучше бы он, Анисимов, вниз пошел, там хоть настоящее дело, аж сюда слышно. А то без него разобьют белых, вернется он домой, девки спросят — чем занимался? И что, он пойдет рассказывать, как геройски они втроем одного пиздили? Тьфу, да пошло бы оно все на хрен.

— Остап! — обратился он к рядовому Остапчуку, своей любимой боксерской груше. — Давай, придумай че-нить.

Из корпуса вышел Палишко.

— Анисимов, скоро ваш перекур закончится?

— Так точно, товарищ лейтенант!

— Майор вот-вот вернется. Что делать будем, рядовой? Твои предложения.

— Вон, Генка у нас умный, он сейчас че-нить придумает, — ткнул пальцем Анисимов.

— И что же это он придумает?

— Я попробую, товарищ лейтенант, — почти уверенно сказал Генка.

— Что ты попробуешь? — переспросил лейтенант.

— Понимаете, товарищ лейтенант, — заторопился Генка. — Ну, то есть я думаю, что он сам не знает, какой код там включил этот. И приказов этот тоже не слушается, так? То есть он будет что угодно говорить, этому все равно. Но он же говорит в эту штуку, то есть тот, который там, его слышит, так?

— Ну, — сказал лейтенант. — Короче!

— Нужно, чтобы он кричал.

Молчание. Никто не понял или не захотел понять! Генка поторопился довести свою мысль до слушателей.

— И сказать этому, который там, что мы не перестанем, пока он не откроет. Так?

— Ты… — Лейтенант запнулся. — Ты соображаешь, что говоришь? Ты соображаешь?! — Он сгреб рядового за грудки.

— Да! — пискнул Генка. Руки лейтенанта разжались.

— А ты знаешь, как это сделать?

— Да, — мертвым голосом ответил рядовой.

— Делай, — сказал Палишко. — Давай, командуй, только быстро!

Рядовой Геннадий Остапчук показал на корпус:

— Мне туда на минуточку…

«В сортир, что ли?»

— Иди.

Гена, начитанный мальчик с развитым воображением, пошел не в сортир. Он думал над решением проблемы и вспомнил, что видел на столе в кабинете подходящую вещь.

В корпусе было полно народу. Тяжелораненые, хрипевшие и стонавшие на полу, но больше молчащих — измученных болью, ослабевших от потери крови — наглядные пособия на тему «Почему нужно побыстрее отключить помехи и вызвать помощь».

— Остап, ты куда? — спросил кто-то.

— Приказ! — бросил Генка.

Чем-то это было хорошо: не оправдываться на окрик, а внушительно бросить: «Приказ!»

Он обшарил стол и нашел то, что нужно. Ручки и карандаши уже растащили, в известных целях помылили и бумагу, но на эту штучку никто не позарился — назначение ее было неясно. Генка при всей своей начитанности сам не знал, как она называется и для чего нужна, но выглядела она как самое то, что надо. Может быть, и делать ничего не придется — пленник посмотрит на заходящие друг на друга хромированные клыки, два снизу и два сверху, посмотрит и испугается холодного стального блеска… Испугается так, как боится его сам Гена.

У Гены Остапчука было очень живое воображение.

…Лейтенант сделал рейд по окрестностям, прислушался к перебранке минометов и АГС внизу, за жидким горным леском. Он был в тревоге. Приемлемого выхода из положения не наблюдалось. Может быть, вражина и в самом деле не знает кода. Что же — сидеть и ждать белых?

Во время посещения корпуса он подошел к толстой железной двери, наугад потыкал в замок. Ударил в сталь кулаком, матюкнулся. Каменная кладка, цемент — нашему не чета. Вмуровано мертво. Граната не берет — пробовали. С гранатометом тут не пристроишься: планировка не та.

Он пощелкал рычажком на «говорилке», подавил в себе желание отматюкать того, кто засел за железной дверью. Не поможет. Ладно, открывать он не хочет. Но пусть выключит помехи. Если пройдет то, что предложил Остапчук, — может, и выключит. Всего делов: нажать пару кнопок…

А вдруг там и нет никого?

Ну и хрен ли? Мозгами пошевели: Верещагин и его кодла здесь охрану несли. Охрану. Должны знать все входы и выходы. Должен быть другой способ заткнуть вышку. Палишко не особенно рубит в технике, да ему и не надо задумываться, что это за способ. Пусть беляк сам расскажет.

Он расскажет.

Лейтенант вернулся в генераторную. Пленные и двое рядовых, что их стерегли, проводили его почти одинаковыми тревожными взглядами. Пленные… что-то такое подумалось, связанное с пленными, мелькнуло в башке и ушло сразу же. Ладно, вспомнится.

Беляк лежал на полу, закрыв глаза — с понтом, без сознания. Но Палишко знал, по дыханию слышал, что гад притворяется.

— Ну? — спросил лейтенант. — Будем столбами стоять или как? Анисимов, развяжи ему руки…

Беляка подхватили под руки, перетащили на останки кресла и, перекинув локти через спинку, привязали запястья к ее стальной поперечине. Руки тут же оказались вывернутыми, как на дыбе — спинка была слишком широкой. Мордатый рядовой Микитюк вытащил нож и разрезал горловину тишэтки. Мокрая ткань треснула от рывка в две стороны — с отвратительным, нервным звуком. Футболку стянули на локти.

Палишко достал «уоки», включил рычажок в режим «передачи».

— Слушай сюда, — сказал он в микрофон: жалкая и страшная пародия на майора. — Твой командир просил тебя отключить помехи. Ты не послушался. Сейчас он тебя еще раз попросит. Хорошо попросит.

***

Парень с лицом херувимчика достал из кармана расшиватель, он же антистеплер.

Артем решил было, что наконец-то выпал из окружающей реальности, но секунду спустя убедился в обратном: реальность осталась прежней и приобретала все более скверный оборот. Зачем парнишке антистеплер? Ох, вряд ли он собирается расшивать документы. В советском десанте канцелярскому делу не учат…

Дешевая сценка из дешевого шпионского романа. Гребаное казино «Рояль».

От запредельно страшных ситуаций сознание дистанцируется. Человек наблюдает как бы со стороны: это происходит не с тобой, не здесь и не сейчас. Потому что в противном случае это непереносимо страшно, впадаешь в ступор и не можешь ни двинуться, ни слова сказать — завораживающий ужас уничтожения…

А бывает — мозг работает с чеканной четкостью, и в последние секунды ты просчитываешь ситуацию до конца и в примирении с неизбежным черпаешь неизмеримые силы.

Холодные и острые «зубы» канцелярской игрушки сомкнулись, еще не причиняя боли, на козелке уха.

— Слушай внимательно, — сказал лейтенант Кашуку. — Проси!

«Уоки» ткнули чуть ли не в зубы. И Верещагин понял, что получил оружие.

Месть была его единственным утешительным призом. И не такой он был человек, чтобы отказываться от этой возможности.

— Кашук! — Арт собрался с силами, чтобы говорить как можно четче: радио искажает звуки. — Это я, твой командир, Артемий Верещагин, первая горноегерская… И я приказываю тебе…

…В конце концов, миллионы людей прокалывают уши. Говорят, там мало нервных окончаний.

— Сделай так, чтобы они не ушли отсюда живыми!

Клац!!!

Последние слова он почти выкрикнул: перед глазами разорвалось красное, сердце прыгнуло к горлу, рывок, хруст…

Рядового Анисимова вырвало.

— Это первая просьба, — сказал в микрофон «уоки-токи» Палишко. — Не отключишь через десять секунд — будет вторая. Совсем другая, ты мне поверь… Он тут очень быстро перестанет героя играть.

Мать твою так… Что же будет, если пацан доберется туда, где много нервных окончаний? Вывернутые руки ныли, поперечины сиденья врезались в зад. Придумали же кресло, скоты… Дизайнеры, чтоб их…

Прикосновение стали к груди.

Что Кашук понял из сказанного? Так ли он понял?

— Ну что, козел? — сказал Палишко. — Что, мудила? Помнишь, как ты ходил тут и задирал нос? Все вы тут задирали нос — и твой грузин, и твой татарин… Думаете, лучше нас, белая кость, да? Вот теперь ты покричишь, а они послушают…

Самое трудное, подумал Арт, — это говорить четко и связно. И говорить то, что нужно.

— Товарищ лейтенант… Сергей… Палишко… гордость советской армии и сто второй вэдэвэ… Слушай…

— Ну?

— Насчет стройбата — я был не прав… Я так думаю — ты не доживешь до следующего утра.

— Посмотрим, блядь, кто не доживет.

Он увидел, как сузились глаза херувимчика — за миг до того, как маленькие стальные челюсти снова щелкнули.

На этот раз пацан сделал все медленно…

Арт выдохнул, чтобы не оставить себе воздуха на стон — но недооценил свои легкие. Воздух там остался. Там его оказалось до черта…

— М-мразь краснопузая… смершевский выблядок, баггер, хер ты получишь, а не аппаратную, лейтенант Палишко… — Щелчок, рывок…

— Кашук, убей этих ублюдков! Прикончи их! — Он не знал, удалось ли ему это произнести. Он не знал, жив ли Кашук и слышит ли. Но прокляни Господь его душу, если он услышал — и не понял.

***

…Теоретические познания в области допросов третьей степени Остапчук почерпнул, в основном, из книжек о пионерах-героях. А в книжках о пионерах-героях редко пишут, например, что от сильной боли человека рвет. Что «обливаться холодным потом» — это не образное выражение, оно как нельзя более соответствует реальности. И уж тем более не пишут, что иногда, к вящей потехе экзекуторов, может не выдержать сфинктер мочевого пузыря.

Но там не пишут и еще кое о чем.

…О том, что странный ток пронизывает губы и пальцы, когда железо преодолевает упругое сопротивление плоти…

…Об ужасе и восторге, слитых воедино.

…О том, как это просто, мамочки мои, как просто, и как… здорово!

Конечно, Генка когда-то фантазировал на эти темы. В воспаленном детском мозгу проносились временами видения собственной героической смерти: вот он, Генка Остапчук, истерзанный, но гордый, стоит у щербатой кирпичной стены, в разорванной рубахе и со связанными за спиной руками. Вот он бросает в лицо палачам: «Нас много! Всех не перестреляете!» или еще что-нибудь такое, не менее героическое. Вот грохочет залп, и он падает, обливаясь кровью… От этих видений у маленького Генки что-то щекотно сжималось в животе, и это чувство заставляло его долго и сладко плакать.

Реальность оказалась грубее и жестче. Впервые столкнувшись с насилием, Генка понял, что не может сопротивляться. Получить пряжкой ремня по хребту или по жопе — в этом не было ничего героического. Просто больно и стыдно.

Но он никогда не думал, что сладкое чувство возникнет снова — и в таких обстоятельствах. Конечно, безобразный жалкий беляк — неважная замена тому же Анисимову. Или гаду Джафарову. Но так легко представить кого-нибудь из них вот здесь, на этом кресле, и так это замечательно, что аж дыхание временами перехватывает.

А вот вам всем! Думали, Генка — маменькин сынок, сявка? А вот он делает то, что им слабо, он здесь оказался незаменимым — не товарищ лейтенант, не «деды»-дуболомы, которые умеют только кулаками махать, а он, Генка!

Он уже набил руку. Захват. Щелчок. Рывок. Тихий хриплый вой. Вот так, господин офицер, ты сделан из такого же мяса, как и все люди. Пауза. Дать время осознать боль. Ругань. Ничего так матерится благородие. Умеет и по-нашему, и по-ненашему. Захват-щелчок-рывок…

Настал момент, когда и стоны и ругань стихли. Беляк свесил голову и тупо уставился на свой живот. Генка взял его за подбородок, поднял голову, заглянул в лицо. В сознании, хотя глаза уже мутные-мутные…

— Принеси воды, — скомандовал Генка тому, кто первый откликнется.

— Й-я пойду! — быстро вскочил Скокарев. «Дедушка»-второгодок, ха!

***

Кашук все слышал и все понял.

Он мог снять контрольные наушники. Но не сделал этого, хотя хотел это сделать больше всего на свете.

Для него, электронщика милостью Божией, переключить пульт так, чтобы он принимал сигнал непосредственно с «уоки-токи», было плевым делом. Контрольные наушники подтверждали, что все прошло как надо. Для верности Кашук задействовал все армейские частоты, которые знал, полицейскую, службы спасения 777, пожарную и одну коммерческую, которую ловили приемники крымской бронетехники и (он это знал) любили слушать радисты.

Вы хотели шума на весь Крым, господин Востоков? Вы его получите.

— Где этот гребаный майор? — прошептал осваговец. — Он обещал вернуться через полчаса — ну, и где же он?

Майор не появлялся. Кашук сплюнул в корзину для мусора, посмотрел на часы.

Длилось семнадцать минут.

Наушники замолчали наконец — лейтенант отключил «уоки». По логике вещей — все еще могло кончиться хорошо. По меньшей мере — для него, а разве этого мало?

Он не камикадзе. Он не борец за идею. Он просто солдат, просто выполнял приказ. Он хочет остаться в живых, а для этого нужно не дать отключить помехи, не дать красным вызвать помощь. И не поддаваться глупому порыву выйти отсюда с жалкой «береттой» о последних семи патронах.

Он очень надеялся, что молчание рации означает — Верещагин умер.

Зря он на это надеялся.

Что-то щелкнуло в наушниках, и знакомый голос сказал:

— Ты еще там? Продолжаем разговор…

***

— Они проследовали на северо-запад! — доложил, откозыряв, командир разведвзвода.

— Слава Богу! — Главнокомандующий перекрестился.

Шеин неодобрительно покосился на него.

Это, конечно, хорошо, что красные, сами того не зная, выбрали худший для себя вариант отступления. Повезло. Но командир не должен играть в такую орлянку. Командир должен уметь принимать соответствующие решения быстро. Князю Басманову, с сожалением отметил он, не хватает вот этой самой быстроты и жесткости, он слишком подвержен колебаниям.

Шеин одернул себя. От таких мыслей очень близко до реального мятежа, которым его пугает Басманов. Положение действительно скользкое, и, может быть, даже хорошо, что князь мыслит стратегически, в конце концов, он — главком… Но по-главкомовски правильно было бы оставить евпаторийские дела на него, Шеина, а самому заняться установлением связи с другими дивизиями и превращением отдельных очагов сопротивления в единый крымский фронт…

— Итак, Дэвидсон, — сказал князь. — Что мы решаем с Дэвидсоном?

— Что мы решаем с Кымыл-Муруном, разберемся для начала.

— По-моему, с Кымыл-Муруном все ясно. Предупредим Денисова и отправим за ними в погоню батальон «Воевод», усиленный эскадроном «Витязей».

— Почему не «Святогоров»? — возразил командир бронемобильного батальона капитан Папагос. — Танки и «Воеводы» не смогут их нагнать.

— Они их нагонят, потому что им просто некуда будет деться, — сказал князь. — Кымыл-Мурун наш, Денисов их встретит. Преимущество в скорости не так важно, как преимущество в броне и вооружении. Почему я должен объяснять вам такие элементарные вещи? Так что там с Дэвидсоном?

— Пока что они держатся, — сказал Шеин. — Я совсем недавно выходил на связь. Силы равны, система обороны на авиабазе построена очень разумно, и им удается отбивать все атаки. Хреново будет, если к красным придет подкрепление или у Дэвидсона кончатся боеприпасы. И то и другое вполне реально.

Князь понимал, что полк Беляева был не единственным советским формированием в Крыму.

— Передайте Дэвидсону, что в течение двух часов помощь к ним выйдет, — сказал он. — В самом крайнем случае, если кончатся боеприпасы — пускай сдаются, чтобы выиграть время.

— Они не сдадутся, — подал голос Лобанов.

— Почему это?

— А вы не знаете? — спросил Шеин. — Красные допрашивают наших с пристрастием.

— Бросьте! — отмахнулся князь. — Какой-то любитель золотишка разорвал Гусарову ухо — и уже вся дивизия в панике.

Брови Шеина поползли вверх.

— Гусаров здесь ни при чем, — сказал полковник. — Красные пытают кого-то из наших и передают это по радио.

— Что?

— Это так, сэр, — подтвердил Лобанов. — Один из радистов случайно услышал на общеармейской частоте… Скоро узнали все, не только радисты…

— Когда это было?

— Почему «было»? — мрачно усмехнулся Шеин. — Хотя, возможно, уже и «было». Штабс-капитан, включите радио…

Лобанов включил, повертел тумблер настройки. Нашел.

С минуту они слушали молча…

— Первый… сигнал… — Лобанов говорил так, словно в горле внезапно пересохло, — был зафиксирован сорок минут назад. Потом был… перерыв. И вот…

— Выключите это! — Князь подскочил к радио и выдернул вилку из розетки. — Что, радистам нечего больше делать, кроме как следить за этим… гиньолем?

— Теперь вам понятно, почему Дэвидсон не сдастся? — спросил полковник.

— Да, черт возьми. А вы не подумали, что это может быть провокация? Инсценировка?

— Чья?

— Ну, хотя бы тех неизвестных, кто передал «Красный пароль»! — Князь даже не предполагал, как он близок к истине.

— Побойтесь Бога, ваше сиятельство… — проговорил Шеин. — Побойтесь Бога.

***

Лейтенант Сергей Палишко ощутил острую потребность выйти на свежий воздух. У него была уважительная причина — нужно пойти в БМД, послушать, сняты ли помехи. Была и настоящая причина: желудок плясал краковяк.

Поначалу ему это даже нравилось, казалось хорошей мыслью — и рассчитаться за все, и побесить белую сволочь, и задание выполнить. Теперь он понимал, что зашел слишком далеко. Но при всем понимании этого Палишко не мог остановиться. Срок, отпущенный майором, истек. Там, внизу, шел бой, и канонада теперь звучала ближе… Или Палишке так казалось?

Уже совсем рассвело. Висели мокрые облака, шел гаденький дождик. Лейтенант залез внутрь БМД, снял с рации наушники, покрутил ручку настройки…

В уши ему тут же вонзились мерзкие звуки, которые, собственно, и именуются помехами. Палишко уже знал, что на остальных частотах будет то же самое, но покрутил настройку дальше…

Потом матюкнулся, снял наушники. Так и знал. Так и думал, что ничего не выйдет. Времени у них мало, вот что. Вся игра здесь идет на время, Верещагин не боится ни хрена, потому что знает — если продержится… мать-перемать, час он уже продержался! — то его освободят.

Лейтенант выбрался из БМД. Хотелось закурить, но было нечего. У всех уже закончилось. Может, есть у пленных?

Пленные…

Как там говорил этот гад? Последний долг командира — сохранить жизнь своим людям?

Дураки! Идиоты! Да он же сам, сам сказал, как его расколоть!

Палишко засмеялся.

— Анисимов! — крикнул он.

Анисимов, который после своей позорной «поездки в Ригу» отправился сторожить пленных, обернулся на оклик.

— Давай сюда, в подвал, этого подпоручика!

— Нет! — Фарид завопил, резво отползая назад. — Я все сказал, что знаю! Не надо!

Чтобы привести его в чувство, Анисимов два раза пнул его в бок. После этого подпоручик уже не кричал, а только всхлипывал.

Неправильный конус Роман-Кош все больше и больше становился похож на фатальную воронку. И не чего-нибудь, а мясорубки…

***

Вот и все…

А ты что, раньше не знал, что у поражения вкус блевотины?

Погружение в боль было полным. Он прогибался под ее весом, красно-коричневая тьма под давлением в тысячу атмосфер превращала каждый удар сердца в неодолимый труд. Эта завеса отгородила его от всего происходящего, избавила от всех других мыслей и ощущений.

И когда ему дали отдохнуть, когда тугая пелена боли истончилась и порвалась, он пожалел об этом до слез.

Он плакал, проклиная неторопливую смерть.

Они ждали, пока он окончательно придет в себя. Пока поймет, что на коленях перед ним стоит бледный до зелени подпоручик, а к затылку подпоручика приставлен пистолет. Пока снова научится разбирать человеческую речь и выслушает условие. Пока наберет воздуха в грудь и ответит…

И когда он получил возможность сдаться, сохранив лицо (Что? Что сохранив?), он пожалел только об одном: почему ему не дали такой возможности раньше?

— Здесь, — сказал он, — убитые… спецназовцы… люк…

Палишко, не веря своим ушам, убрал пистолет от затылка Мухамметдинова и приказал оттащить мертвецов в сторону.

Ну, он там и был. Квадратный люк, дверь к сердцу подземных коммуникаций Роман-Кош.

— Ты… — Палишко не находил слов. — Ты что же… Все время… Здесь… Ах ты…

— Да, — еле слышно, почти как вздох. — Развяжи… меня…

— Сволочь… — Лейтенант все смотрел на квадратный проем в полу. Мысль о том, как все было просто, у него искры из глаз высекала.

Гад, гад! Сколько времени ушло! Опять всех нагрел! И опять остался чистеньким — не струсил, не сломался — пацана-резервиста пожалел!

Палишко развернулся, приставил ствол пистолета ко лбу подпоручика Мухамметдинова и выстрелил в упор.

— Вот тебе, — сказал он в невероятной тишине, которая наступила после того, как тело подпоручика упало на пол и по мокрому бетону поползли во все стороны алые разводы.

— Вот тебе… — зачем-то повторил лейтенант.

— Зачем… — полувнятный хрип, казалось, исходил уже не от человека.

— Зачем? — переспросил лейтенант. — Потому что раньше надо было просить, ваше благородие! Я тебя все равно убью, но ты перед смертью себя проклинать будешь, что все сделал не так — вот почему!

Его колотило. Он бесился еще и потому, что белячина, кажется, отключился снова, рано, нет, не вовремя! Он должен видеть «макар», почувствовать вкус металла, и звук его о зубы, и пороховую вонь во рту, и вот тогда — только тогда! — он получит свою пулю.

— Смотри на меня! Смотри, гад!

Арт не слышал его. Начался бред. Сначала в бреду открылась дверь и появился майор Лебедь. Потом в бреду майор лупил лейтенанта по морде. Ради такой картины Верещагин даже поднял голову, хотя это стоило ему судороги. Но последнее удовольствие в жизни случается не каждый день и пропускать его нельзя.

— Т-товарищ майор?! — обиженно просипел лейтенант.

— Что это за филиал гестапо? — Лебедь от гнева забыл железное правило: не распекать и, упаси Боже, не бить офицера при солдатах.

— Товарищ майор, вы же сами сказали…

— Я сказал, чтобы ты устранил помехи, еб твою мать! — прогремел майор. — Я не сказал, чтобы ты устраивал здесь мясорубку!

— Товарищ майор…

— Я уже два года товарищ майор! Какого хрена было нужно это делать? Какого, я спрашиваю?

Арт не понял, почему он лежит на полу. Потом сообразил: майор разрезал ремень, который удерживал его на кресле.

— Ты сам виноват, — почти шепотом сказал Лебедь. — Можно было не доводить до этого.

Артем не спорил. Во-первых, спорить с галлюцинацией глупо, во-вторых, майор прав. Можно было до этого не доводить. «Умереть тяжело и достойно» — ложь. В боли нет достоинства. Почему нужно и в бреду видеть эти рожи? Почему он не бредит кем-то более приятным — Тамарой, к примеру? Нет, не надо. Пусть не будет вообще никого…

Какое-то движение позади и внизу, в люке. Голоса, шаги, стук… Потом — глухой подземный взрыв, и генераторная погрузилась во тьму, изредка озаряемую синими сполохами.

Потом он оказался на том самом матрасе, где лежал раненый Володька. Руки были свободны, но на этом приятные новости заканчивались. Он хотел попросить, чтобы его не оставляли здесь одного с мертвецами и синими искрами, но не смог издать ни звука.

Как он был жесток с Володькой… Как скверно. Как безнадежно…

Забыться не получалось: донимал холод, дрожь переходила в судороги.

И вместе с тем он был странно спокоен: от него больше ничего не зависело, оставалось только ждать, что произойдет раньше: его спасут или истлеет его жизнь.

***

Если бы за дурость давали нобелевку, в 1980-м году у Палишко просто не было бы конкурентов. Бог даст выпутаться, подумал майор, ей же ей, он до старости в лейтенантах проходит. Я ему устрою веселую жизнь.

Пока что атаки белых удавалось отбивать. Пока что. Белые не экономили пули и мины, но берегли людей. Майор был вынужден беречь все. Тем не менее после второй атаки белых он узнал, что половина боеприпасов уже ушла.

Во время затишья корниловцы помахали белым флажком и послали парламентера.

Офицер в чине штабс-капитана смотрел на Лебедя, как Сталин на врага народа. В руке у него была мини-рация. Точь-в-точь такая, как у тех диверсантов. Может, он и был из них — майор видел всех мельком и припоминал с трудом.

— Когда мы начнем штурм, — сказал беляк. — Мы не будем брать пленных, если не прекратится вот это. — Он щелкнул рычажком рации и Лебедь, услышав, обмер.

Заставь дурака Богу молиться — известно, что получится. Лебедь не хотел войны без правил, а усердный лидер все к тому подводил. Комбат рванул наверх лично, а когда прибыл, узнал, что уже поздно. Хренов радиолюбитель в кураже застрелил пленного. Ладно, это можно свалить на потери в бою или попытку к бегству, но на фига ж ты, сука, придурок такой, учинил здесь инквизицию на дому, как ты теперь следы заметешь? Кто знает? Да весь белогвардейский батальон — тебе мало? Помехи отключил? Агромадное тебе спасибо, вовремя! Теперь придумай, как нам выдержать еще один штурм, прежде чем прибудет помощь! Не можешь? Так что ж ты можешь?

Пулеметная очередь… Началось… Фоном — еще один, новый звук: клокочущий гул вертолетных винтов…

Вертолеты?!

Майор пулей вылетел из помещения. В пологом ущелье действительно наводили порядок вертолеты: два «Ми-24» поливали склоны из пулеметов. «Ми-8» шел сюда, видимо, на посадку.

Ребята! Родные наши!

Склон, удерживаемый красными, выдохнул: «Ура-а!», словно камни запели осанну. Майор внезапно обнаружил, что орет сам.

И тут же крики радости сменились воплями гнева: с позиций белых, казалось бы, подавленных пулеметным огнем с воздуха, шваркнули в небо четыре стрелы с дымными хвостами. Три взорвались, «поймав» инфракрасные ловушки. Четвертая попала в «Ми-24»…

Удар! Вертолет, дымясь, ахнулся на склон Чучели. Какое-то время он катился вниз, ломая лопасти и кроша корявые горные деревья, потом его падение, вроде бы, затормозилось у скального обрывчика, а потом неумолимая гравитация взяла свое и вертолет, свалившись на камни, взорвался.

Лопасти «Ми-8» молотили уже над площадкой. Шасси коснулись бетона.

Из кабины на землю спрыгнул первый десантник. Майор чуть не проглотил язык. По площадке навстречу Лебедю шел целый и невредимый Верещагин в советской форме…

Вот так люди и становятся заиками.

Со второго взгляда было понятно, что парень ну ничем не похож на Верещагина. Не темно-русый, а светло-русый, ниже ростом и шире в плечах, сероглазый и склонный, скорее, к полноте.

— Явление третье, — сказал он, подойдя вплотную к майору. — Те же и спецназ.

И голос у него был другой.

— Капитан ГРУ Владимир Резун. Ну, что у вас здесь творится?

***

Хер знает, что у них здесь творится.

Володя Резун вникал в положение и тихо охреневал. Что за сборище идиотов эта армия! Группа диверсантов забивает баки роте десанта целые сутки, а когда десантники начинают понимать, в чем дело, им приходится, теряя людей и попадая в окружение, штурмовать все ту же гору, которую они, будь поумнее, могли бы взять без боя. Так ведь и после этого, запершись в аппаратной, беляк удерживал помехи около часа!

— Значит, он там? — Капитан ткнул пальцем в сторону двери.

Лебедь молча кивнул.

Через пять минут спецназовцы закончили с аппаратной. В отличие от крымской, их пластиковая взрывчатка больше напоминала толстую изоленту, которую они наклеили по периметру двери, вминая в тоненькую щель. Взрывник прикрепил детонатор.

— Штурмовая команда — приготовиться, — сказал Резун. — Остальные — вон!

От взрыва дрогнуло все помещение. В коридоре сорвались и упали на пол несколько секций подвесного потолка. В ближайших комнатах треснули ртутные лампы.

— Брать живым! — проорал Владимир, не слыша собственного голоса.

Ныммисте и Зайченко горели рвением выполнить приказ, но ничего у них не получилось. Видимо, крымец ждал атаки, держа в руке гранату с сорванным кольцом. Взрыв, которым вынесло дверь, оглушил его и рука разжалась…

Это была неудача. Это была большая неудача, что Алексей Кашук, 779612/WS, вторая группа крови, православный, погиб. Жаль. Он мог бы рассказать очень много интересного…

— Кто из ваших плотнее всего с ними контактировал? — спросил Резун у майора.

— Капитан Асмоловский. Он ранен.

— Тяжело?

— Достаточно…

— Мы заберем с собой всех тяжелых раненых. Сколько их?

— Одиннадцать человек. А остальные?

— А что остальные? Вертолет не резиновый, товарищ майор. Мы же вообще не знали, что вы здесь и что вас целый батальон. Нам и в голову не приходило, что если на горе наши, помехи могут продолжаться.

— Черт бы его подрал, этого Палишко… — процедил Лебедь. — Что же нам теперь делать?

— Ждите, — только и мог сказать Резун. — Вы же вызвали помощь? Ждите.

— Боеприпасы на исходе.

— Мы оставим… сколько сможем.

— Сколько там вы сможете…

Майор чего-то недоговаривал, как-то колебался.

— Ну, что случилось-то? — спросил спецназовец. — Что вы тут думаете — сказать-не сказать?

Лебедь решительно тряхнул головой.

— А ну, пошли, — сказал он. — Вы — разведка, теперь это ваша забота…

***

— А ведь он умирает… — Резун положил ладонь на шею белогвардейца. — Пульс жидкий, как пиво из бочки. Конашевич, доктора!

Прежде чем длинная фигура спецназовского медика склонилась под притолокой, Резун уже успел отложить в сторону куртку пленника. Взгляд, который он затем кинул на майора, был таков, что Лебедь поспешил сказать:

— Я этого не делал. И не приказывал.

— Что у нас тут? — спросил врач. — Володя, здесь до хрена раненых…

— Валера, это важнее. — Тон не терпел возражений. — Посмотри…

Врач смерил майора тем же самым взглядом.

— Да не я это! — Лебедя бесила необходимость оправдываться. — Летеха, дурак, перестарался.

— Зачем вам это было нужно? — процедил сквозь зубы Резун. — Знаете такую басню — беда, коль пироги начнет печи сапожник? Добывать сведения — это работа военной разведки, майор. Причем мы обходимся без палачества.

— А когда мне было вас дожидаться? — взорвался Лебедь. — Учить — все умные. Что ж ты, такой умный, уложил второго, который в аппаратной сидел? У нас патронов — кот больше бы нагадил, беляки со всех сторон, помощь во как нужна, а тут прилетают какие-то… И учат, мля. Ты не учи, ты вытащи нас отсюда!

Эту тираду капитан не удостоил ответом.

— Валера, что с ним? — повернулся он к доктору.

— Болевая эйфория, скорее всего. — Врач уже шарил в сумке, уже вытаскивал шприцы, иглы, какие-то ампулы… — Шок. Вряд ли что другое. Крови потеряно мало, от столбняка мальчик, я надеюсь, привит… Товарищ майор, и кто же из ваших кадров такой… любознательный?

— Я хотел, чтобы он двери открыл! — голос Палишки был готов сорваться на визг. — А он не открывал! И это не я, это Остапчук! А если он двери не открывал!

Резун пошел на придурка, сжимая кулаки. Если и этот беляк умрет, то все планы на хрен… Как обидно — из-за недоумка-десантника.

— Выберешься отсюда живым, лейтенант Палишко, загоню в стройбат! — прошипел он в мятущиеся глазенки. — Вот тебе мое слово, и за этим я прослежу лично!

— Да что я такого ему сделал! Он даже не крикнул ни разу как следует!

— Пошел вон, — устало сказал майор. — И чтобы я тебя не видел.

— У меня есть знакомый, — врач разорвал перевязочный пакет, — который кричит раньше, чем ему сделают больно… аргументируя это тем, что потом будет поздно. Иногда… кажется, что это очень разумная линия поведения.

***

— Ну что, Гестапо? Плохи наши дела?

— Что? — не понял Генка Остапчук.

— Ща поймешь. — Анисимов дал ему по уху.

— Ты что? — ошарашенно спросил Скокарев.

— А что?! Нас из-за этой падлы вниз послали, вот что! Вставай, Гестапо, хватит валяться.

Вован усмехнулся. И как ему раньше в голову не приходило: ГЕнка ОСТАПчук — Гестапо…

— Спецназовцы улетели, нас одних бросили… — Анисимов тряхнул Остапчука, подняв его с земли. — Нам теперь одним отбиваться, перебьют всех, как цыплят, и все из-за этой гниды…

Остапчук вырвался из рук сержанта, отбежал немного вверх по тропинке.

— Не трогай меня! — закричал он. — Приказ был! Я что, для себя…? Мне что, больше всех надо? Вы же сами… Ах вы!..

К несправедливостям мира, обрушившимся на Генку, зуботычина добавила еще одну. Скот Анисимов! Как будто он сам не принимал в этом участия! Как будто это Генка все выдумал!

Ничего, сказал он себе, утираясь, мы еще посмотрим, кто здесь гнида, товарищ «дед»…

Над головами спускавшихся к передовой десантников два вертолета разорвали наползающий облачный фронт…

Анисимов погиб в бою. Странное дело: пуля поразила его в спину.

Генка Остапчук остался жив, и, хотя Скокарев и Воронин загремели в госпиталь, липучая кличка «Гестапо» не оставила рядового ни в лагере для военнопленных, ни в последний год службы. «Духи», которых он гонял с особенной изобретательностью и жестокостью, считали авторами этой клички себя…

***

Чимборазо и Котопакси…

«Выбирай! Выбирай, Гия! Ты что, уснул, Князь?!» Берлиани спохватывается и начинает выбирать. Веревка ложится змеиными кольцами… Вершина Сокола. Поднимались без крючьев, на одних закладках. На скорость. Потом целую неделю оба двигались с непринужденной грацией голема из Б-фильма. Все болело. Но это потом, а пока — восторг, сладкое вино победы.

«Смотри, вон наша домашняя флотилия! — Арт (тогда еще Тем — свой ник он сменил после того, как прогремел бестселлер Берджесса) показывает пальцем на одно из суденышек, деловито перепахивающих Судакскую бухту. — „Ивица“. А вон там — „Злата“. „Марты“ что-то не видно…» Они ужинали и ночевали у деда Ковача. Ивица, троюродная сестра Артема, строила Князю такие глазки, что великолепная паэлья не лезла в горло. Князь так и не понял, что за кошка пробежала через год между Артом и его родственниками. Но это была кошка очень злая и очень черная — с момента окончания гимназии Арт ни разу не ездил в Судак и не звал Князя на Сокол.

…Керос и Наварон…

«Ты его знаешь?» — «Конечно, знаю… Вадим Востоков, полковник ОСВАГ». — «О чем он тебя спрашивал?» — «Об Эвересте. Меня сейчас все спрашивают об Эвересте, надоело, слушай…»

Он немножко кривил душой. Ему не совсем надоело… Ему, по правде говоря, даже было приятно… Если не упоминать один маленький эпизод…

…О котором спокойно можно промолчать.

А вы знаете, что такое холод? Он поселяется у тебя в сердце и никуда не хочет уходить. Ты пытаешься с ним бороться, пытаешься делать какие-то движения, но при каждом шаге твои ноги пронзает такая боль, что ты воешь и воздух царапает воспаленную глотку… И тогда ты сдаешься на милость холода, который принесет хотя бы краткое облегчение и покой…

Но тут появляется кто-то… Очень упорный кто-то… Очень настроенный не дать тебе умереть… Игла входит в шею, и с дозой стимулятора возвращается жизнь, а с ней — боль. «Князь! Гия! Вставай! Ну, подними свою жопу, шэни дэда, я же тебя не утащу, такого кабана!» Не надо меня никуда тащить. Мне было так хорошо умирать, пока ты, дурак, не появился тут.

«Давай, холера, вставай! Ножками топай, спускайся, замерзнешь ведь к е…ой матери!»

И замерзну. И хорошо. И не трогай меня.

Оплеуха справа… Слева… Снова справа… Травмированные холодом нервные окончания реагируют запоздало, но остро. «Мне… холодно…» — «Холодно? Ах ты скотина! Давай двигайся — и не будет холодно!» — «Мне… больно…» — «Больно? Ты слабак, Князь. Дешевка. Аристократ хренов. Привык, что все на блюдечке, прямо в ручки, тепленьким… И чтобы при этом все хвалили: ах, какой упорный, ах, какой умный, ах, какой смелый! А Эверест — не Главштаб, сюда на папином загривке не въедешь! Шьто, абыдно, да?» — Зачем он так, я же говорил по-русски лучше него, когда мы пришли в гимназию! — «Настоящий мужчина, дитя гор… А на самом деле — пшик, копейки не стоит. Обиделся? Ну, дай мне в морду, если я не прав! Только я прав, а ты утрешься и останешься здесь сидеть… А я спущусь вниз и скажу, что дешевый пижон Гоги Берлиани похоронил вместе с собой все наши надежды».

Это было невыносимо. Он слабо взмахнул рукой, чтобы дотянуться до ненавистного лица, до заиндевевшей бороды — Санта Клаус хренов! — врезать по этой морде так, чтобы сосульки полетели во все стороны. «Слабо!» — прохрипел Арт. — «Тебе всегда было слабо. Ты все делаешь на три четверти, а дальше кривая вывезет. Вот она я, эта кривая. Я лучше. Я умнее, я сильнее, я тебе дам сто очков вперед и все равно обойду на финише. Я тебе отдал Эверест, бездарная ты тварь. Подарил его, ленточкой перевязал — бери! И ты все облажал! Да лучше я замерзну тут на хрен с тобой, чем скажу твоему отцу, что его сын — слабак и дешевка. Но и замерзну я не потому что у меня кишка тонка встать и двигаться, а потому что я того хочу, а чего я хочу — то я делаю. Я мужчина, а ты — так, недоразумение. Холодно тебе? — Арт стянул через голову анорак. — На, подавись!» Рванул застежку пуховки как кольцо гранаты, высвободился, бросил шуршащий пухлый ком к ногам Князя. Зубами сорвал перчатки и швырнул их в снег, потащил кверху свитер. «Не сходи с ума… Что за… стриптиз…» Свитер полетел Князю в лицо самым оскорбительным образом. Арт начал расстегивать рубашку, и это отняло намного больше времени, потому что пальцы замерзли и не гнулись.

И за это время Георгий выслушал о себе много интересного, и обида в нем прямо закипела. Убить гада. Догнать и убить. Сначала силой засунуть в его поганые шмотки, а потом убить. Арт бросил рубашку — туда же, Князю в лицо. С каким-то отстраненным любопытством Георгий ждал — снимет он нижнюю рубашку или нет. Снял. Боже, подумал Князь, с этого ненормального станется убить себя. Если холод режет сквозь всю экипировку, то каково же стоять на морозе полуголому? «Надень, — прошептал он. — Христа ради, надень». — «Черта с два». Столько сознания своего превосходства… Превозмогая боль и слабость Георгий поднялся, с ворохом тряпья сделал шаг вперед: «Надень!» Арт отступил на два шага: «Черта с два! Я сказал, что замерзну здесь с тобой — значит, так и будет!»

Речь его становилась невнятной — зубы стучали, голос срывался на хрип. «Надевай! — зарычал на него Князь. — Хер с тобой, недоумок, я иду! Я уже иду, не собираюсь тут с тобой замерзать, я с тобой срать рядом не сяду теперь, так что одевайся!»

…Конечно, все обиды закончились раньше, чем они спустились в базовый лагерь. Слова, которые Артем бросил в него, были просто словами, призванными разбудить хоть какое-то человеческое чувство, хотя бы гнев. Искренне ли Арт думал то, что говорил? Георгий старался забыть об этом. Арт сказал бы что угодно, лишь бы поднять его на ноги и заставить идти. И сколько здесь было от их мальчишеской дружбы, а сколько — от типично верещагинского прагматизма (замерзни Георгий — и Артему действительно лучше бы не появляться в Крыму) — Князь не хотел знать.

Пять лет он мечтал отблагодарить тем же. Сделать для Артема что-то невероятно благородное, спасти его жизнь, причем с таким видом, словно ему, Георгию-победоносцу, это раз плюнуть…

…и этот гаснущий голос из-за решеточки динамика, из-за грани беспамятства — а потом страшное молчание…

…Вертолеты, загруженные на пределе своих возможностей, обогнули склон горы…

…You have stolen my heart away…[22]

***

А что было делать? Играть в «Триста спартанцев»? С их мизерным количеством боеприпасов? Положить здесь всех, сколько их осталось от батальона, и погибнуть самому?

После того как спецназ улетел, бросив их (спасибо, хоть раненых забрали!), майор не мог заставить людей идти в последнюю безнадежную атаку. И не хотел.

— Что же мне теперь делать, товарищ майор? — паниковал бледный Палишко.

— Застрелиться.

— Вы же… Вы же сами приказали, товарищ майор!

— Я этого тебе не приказывал.

Колыхаясь под ветром, скрипела искореженнная лестничная секция…

Самое трудное было — сказать им, что Верещагина нет на Роман-Кош, его забрал спецназ. Секунд пять казалось, что грузин (Берлиани. Капитан Берлиани) застрелит его, наплевав на статус парламентера.

Они согласились принять сдачу батальона. За одним исключением — лейтенант Сергей Палишко. Будет он убит при попытке к бегству, расстрелян после сдачи или сам прыгнет с обрыва — им все равно.

— Вы меня убили, товарищ майор… Это вы меня убили!

«Нет. Это он тебя убил».

Палишке не хватило духу застрелиться. Ему не хватило духу умереть стоя, глядя убийце в лицо. Белогвардейский сержант (Унтер. Здесь сержант называется унтером.) поставил его на колени и выстрелил в затылок.

(Это вы меня убили, товарищ майор!)

«Нет. Это он тебя убил».

Глава 12

Война

Кому война, а кому — мать родна.

Русская народная пословица

Как развивались в этот день военные события? Почему удача была на стороне Крыма, а не СССР? Каким образом форсиз удалось так быстро восстановить контроль над Островом и подготовить контрудар? Обо всем этом написаны сотни монографий и книг, самая знаменитая из которых — «The Trigger: a Battle for Island of Crimea[23]».

Дело в том, объясняет ее автор, что десятилетиями крымцы готовились именно к этому. Военный сценарий «Все плохо» обыгрывался так и сяк, и форсиз хоть и ругали кретинов, которые сидят в штабах и выдумывают такие ужасы, а все ж таки исправно эти сценарии отрабатывали — штурмовали собственные военные укрепления, обороняли собственные города и освобождали пленных.

Советская же военная доктрина носила исключительно наступательный характер и мало изменилась со времен Второй мировой — малой кровью на чужой территории. Большинство солдат, выброшенных на Остров, было мальчишками-срочниками от 18 до 20 лет, профессиональных унтер-офицеров практически не было, так что сержанты (а любой военный вам скажет, что сержант есть столп армии) — это были те же мальчишки, с тем же близким к нулю не то что боевым — учебным опытом.

Конечно, десантников готовили лучше, и из советских войск на Острове только десантников можно было считать полноценными солдатами (имелась там еще морская пехота и спецназ, но это, согласитесь, капля в море), так ведь и десант не тренировали на подобные ситуации.

Но более всего подгадила советским войскам подготовка офицерского состава. Армия мирного времени — это вообще ужас. Армия мирного времени в тоталитарной империи на стадии загнивания — это тихий кошмар.

Когда решающим фактором офицерской карьеры становится умение выпивать с нужными людьми…

Когда оная карьера оказывается единственной мотивацией офицера, и продвигаются только те, кто умеет хорошо угостить и правильно дать в лапу…

Когда, наконец, вся война, замаскированная красивыми словами, представляет собой хорошо организованную аппаратную интригу, что понятно и ежу — тогда не ждите победы с такой армией в такой войне!

«Как же так, — спрашивали у него советские офицеры, когда десять лет спустя он читал лекцию в Академии Генштаба, — по всему ж выходит, что мы вам тогда должны были навтыкать. Не могли не навтыкать!»

«Конечно, — отвечал он, — должны были. И навтыкали бы, если б не одна стратегическая ошибка: когда готовишь вторжение, нужно готовить именно вторжение. Нужно было выбрать что-то одно. Избери вы путь мягкого, законного, постепенного присоединения, или же следуй вы первоначальному плану — с превентивными бомбежками и жесткой оккупацией — у форсиз не было бы шансов. Нельзя в этом деле быть немножко беременным. Сейчас мы шаг за шагом разберем каждую военную операцию советских войск против форсиз, раз уж вы меня об этом просите, но прежде постарайтесь усвоить: война была проиграна Советским Союзом в тот день, когда главком подписал план военно-спортивного праздника „Весна“».

«Итак, что мне бросилось в глаза сразу же, буквально при первых же разговорах с ветеранами кампании — и с пленными советскими офицерами, и с теми из ваших, кто стал частью программы „Дон“, и с крымцами? Во многих случаях единственное, чего вам не хватало, — это инициативы. И в первую очередь, ее не хватало командирам на уровне батальона, роты и взвода. Многие склонны переоценивать роль радиодиверсии с разрушением связи. Но замечу, что в первые часы войны связи не было и у крымцев. Тем не менее, младшие командиры, собрав свои подразделения, успешно сами себе ставили боевые задачи и решали их. Или хотя бы пытались решить. Обучение и воспитание младшего офицера форсиз имело целью создать бойца, описанного у Стругацких: „Бойцовый Кот есть тактическая единица сам по себе“. Даже резервист, а как же».

…Он вышел из-за кафедры, одетый подчеркнуто не по-военному: в потертые джинсы и раздолбайский черный свитер на голое тело — только дорогие и ухоженные замшевые туфли отличали его от рядового московского итээра. Щелкнул включатель проектора, высветилась карта. Крымский комдив достал из кармана световую указку и с красным лучом в руке стал похож на рыцаря джедай — как раз сейчас идут по столице на большом экране «Звездные войны», и генералы, посещая с внуками сеансы, диву даются: эту сказочку у нас столько лет запрещали? Да тьфу ты!

— У нас шутят, что Сила похожа на губку для мела. — Лектор поднял с полочки названный предмет. — Имеет темную сторону, светлую сторону и находится неизвестно где…

Легкий хохоток — словно сквознячок из открытой форточки. Чувствовалось, что господину полковнику не впервой овладевать вниманием аудитории, удерживать его, то предельно концентрируя информацию, то разбавляя ее шуткой. Наверное, точно так же он читал эту лекцию где-нибудь в Лэнгли или в Сандхерсте. Пес войны. Злой дух. Враг номер один — здесь, в сердце Москвы, в Академии Генштаба, читает лекцию по поводу своей клеветнической книжки, а советские генералы — каждый годится ему не в отцы, так в дядья — старательно конспектируют или, напротив, готовят каверзные вопросы.

— Таким образом, большинство ночных боев, имеющих целью освобождение своих же военных объектов, крымцами было выиграно…

***

Спектакль разыграли на славу. Баррикаду белых ополченцев смели, ворота части открылись перед БМД капитана Вакуленко. Если бы Суровцев знал, что капитан — единственный представитель ВДВ СССР в этой колонне, он бы стоял насмерть.

Капитан Вакуленко не собирался героически погибать. Он вообще не собирался погибать за два года до пенсии, имея жену и троих детей. Узнав про «подвиги» Суровцева, он здорово испугался, как бы белые не решили взять око за око и зуб за зуб. Вакуленке совсем не хотелось, чтобы кто-то замордовал его до смерти и перебросил к Суровцеву через забор, нацарапав на груди ультиматум. Тем более что гибель эта будет совсем зряшной, так как Вадим на такой ультиматум просто положит.

Когда Суровцев понял, что его обманули, было уже поздно. БМД въехали во двор, навели пушки и спаренные с ними пулеметы на советских десантников, после чего из-за ограды кто-то через «матюкальник» предложил сдаться.

Суровцев хотел застрелить предателя Вакуленко, но тот нырнул в люк БМД, словно его за ноги сдернули. В ответ на выстрел капитана застрочил пулемет на головной машине, и Вадим Суровцев упал с перебитыми ногами. Остальные солдаты и офицеры не стали искушать судьбу и сдались.

— Сколько человек он убил? — спросил Белоярцев.

— Четырнадцать, сэр. Комбата, всех ротных командиров и несколько командиров взводов, — ответил Климов.

— Расстрелять, — предложил ротмистр Черкесов.

Предложение было одобрено.

Капитана Суровцева усадили под стеной. Солдаты подвесили бы его за ноги, но офицеры приказали обойтись без лишних зверств. Такой формальностью, как пять холостых патронов для половины расстрельной команды, пренебрегли. Грех убийства капитана Суровцева взял бы на свою душу каждый.

Ранним утром в Белогвардейск вступили остатки 217-го парашютно-десантного полка. Город не предвещал ничего дурного. Хотя кругом виднелись следы боя, возле казарм стояли целехонькие советские БМД, на одной из которых сидел живой и здоровый Вакуленко.

«Отбились, слава тебе, Господи!» — подумал с облегчением Грибаков. Наконец-то измученные беспрерывным боем солдаты получат хоть какой-то отдых, раненых можно будет напоить и сменить им повязки, а сам Грибаков хотя бы по-человечески, без суеты сходит «побеседовать с белым братом».

Он подъехал поближе, открыл люк и выбрался на броню.

— А где Суровцев? — спросил он у Вакуленко.

Услышав имя капитана Суровцева, ополченцы и танкисты напрочь забыли о приказе взять батальон в плен. Ураганный огонь, открытый из всего, что способно стрелять, превратил машины Грибакова в решето, а людей — в изуродованные пулями тела. В живых осталось только 43 человека, и все они были ранены. Уничтожение остатков батальона получило в крымских масс-медиа название «Курман-Кемельчийской бойни».

Через час в город вошел бронетанковый полк Огилви. Позади у подполковника была бессонная ночь, а впереди — бой за Сары-Булат. Фляжка «Лэфройг» сиротливо забилась в самый глубокий карман его комбинезона и валялась там невостребованной.

Подполковник собрал всех бывших пленных и на скорую руку назначил командиров. Убитых ротных он заменил взводными, взводных — прапорщиками и унтерами, унтеров — ефрейторами, и в целом получилось как бы нормально. Город он решил оставить на ополченцев.

Выстроив бронемобильный батальон и противотанковый дивизион на плацу, он оглядел это «боевое формирование» и сказал краткую речь:

— Я тридцать лет думал, что служу в армии. Оказалось — нет. Оказалось, у нас тут отделение Союза Общей-fuckinʼ-Судьбы. Девятьсот здоровых мужиков позволяют сотне ублюдков держать себя в подвале, а их командиру — убивать своих офицеров по одному. Я бы за таких солдат не дал и рубля, но полковник Кутасов рассудил иначе. И ради того, чтобы спасти ваши головы, погибло полсотни казаков. По-моему, каждый из погибших парней стоил девятерых таких, как вы. На штурм Сары-Булата я бы лучше пошел с ними, чем с вами. Но вы еще можете меня убедить в том, что вы — солдаты, крымцы и алексеевцы. По машинам!

Огилви вернулся в свою машину и пригубил, наконец, «Лэфройг».

С того момента, как он увидел лужи крови на площади, ему хотелось набраться до свинячьего визга. Но было нельзя.

***

— Нам долго вспоминали «Курман-Кемельчийскую бойню»: четырнадцать человек с нашей стороны, около полутора сотен — с вашей. И мы не снимаем с себя этого греха: батальон майора Грибакова был расстрелян жестоко, даже не получив предложения о сдаче. Но если бы не те четырнадцать трупов, ополченцы и танкисты не открыли бы огонь, услышав «А где Суровцев?». Так что в конечном счете, чем меньше в армии серийных убийц и социопатов, тем лучше для нее же самой…

Но мы отвлеклись. К семи часам утра форсиз сформулировали для себя основную стратегическую цель: аэродромы. На тот момент уже были освобождены Кача и Багерово. Целями первоочередной важности стали Сары-Булат, Бельбек, Саки, Сарабуз и Аэро-Симфи… Я дорого бы дал, чтобы точно узнать содержание телеконференции командиров дивизий и начальников штабов, но думаю, что речь там шла именно об аэродромах и укрытиях «Ковчег»…

***

— Итак, господа, кто же из нас все-таки приказал передать в эфир «Красный пароль»?

— Не я, — сказал Шевардин.

— И не я, — решительно отрекся Кутасов. — Мы полагали, что это ваш приказ, Василий Ксенофонтович…

— Нет, я здесь ни при чем. — Волынскому-Басманову стало жарко, и он расстегнул воротник. — Адамc?

— Нет, сэр. Мне жаль, но это не я.

— Странно, я грешил на вас…

— Почему?

— Потому что у вас в оперативном подчинении находится батальон радиоэлектронной борьбы. И у вас самый простой доступ к ретрансляционному центру на Роман-Кош.

— Nevertheless[24], я здесь ни при чем. Да так ли уж это важно?

— Однако, полковник! Мы ведем необъявленную войну вот уже восемь часов — и, оказывается, неважно, кто ее начал!

— Перейдем к более насущным вопросам, господа, — оборвал их Кутасов. — Мы должны наконец принять решение по «Ковчегам». Давно рассвело, красные могут поддерживать свои войска авиацией. Важно им помешать. Небо должно быть чистым.

— Конечно, полковник. — Василий Ксенофонтович постарался придать голосу металлическое звучание. — Но здесь очень важна своевременность. Если «Ковчеги» начнут действовать слишком рано, их собьют по одному. Я бы не рискнул выпускать их, не имея возможности поддержать истребительной авиацией…

— …Которая не взлетит, если небо будет «красным»! — перебил его Адамc. — Hellʼs teeth, мы бы и сейчас могли ввести в дело вертолеты, чтобы поддержать атаку на советский танковый полк!

— Что-то вы слишком вольно распоряжаетесь вертолетами!

— Капитан Голдберг выходила с нами на связь и сказала, что готова уже сейчас выслать эскадрилью.

«Чертова баба», — подумал Басманов.

— Мисс Голдберг не подчиняется вам, полковник! — громыхнул он. — И мы не можем сейчас вводить в бой вертолеты. Не раньше, чем освободим Бельбек!

— А Бельбек мы не освободим, если танковый полк дойдет до него и ударит нам в тыл! Достаточно ввести в бой «Ковчеги»! — настаивал Адамc.

— Дайте мне подумать пять минут! — взмолился князь.

— У нас нет пяти минут! — отрезал Кутасов. — Господин главнокомандующий, возьмите себя в руки! «Ковчеги» нужны не больше, чем на полчаса и только в Южном районе — связать боем патрульные самолеты на то время, пока вертолетчики и корниловцы не разделаются с танковым полком, который прет на Бельбек.

— Разве нам не хватит «Кудесников», чтобы очистить небо?

— Не хватит, — уверил его Клембовский. — Большая часть комплексов ПВО привязана к аэродромам и контролируется красными. Полковник Адамc прав: нет смысла беречь резервы. Они неминуемо атакуют нас с воздуха, если мы не атакуем в воздухе их.

— Хорошо, — вздохнул Басманов. — Мое «добро» и код. Пусть «Ковчеги» поднимаются.

***

— Проект «Ковчег» — двенадцать скальных укрытий для самолетов вертикального взлета и посадки «Си-Харриер», последней на тот момент английской разработки. Вам о них ничего не было известно, а это значит, что кто-то в Главштабе еще понимал, что такое «секретность». В общем, когда патрульные самолеты обнаружили, что не все в Крыму слава Богу, им не удалось вернуться и доложить об этом…

Лектор ошибся.

Один самолет все-таки вернулся.

***

Гадская работа — патрулирование. В неудобном кресле ломит спину, после раннего подъема все еще клонит в сон, гипнотизирует однообразная синева над тобой и под тобой, а носом клевать нельзя, скучно — хоть вой! И прихотливая береговая линия Крыма за вчерашний день приелась до тошноты. И все равно есть риск: вчера, например, какой-то долбень ухитрился врезаться в вертолет. А другой долбень, уже из местных, решил на своем «дрозде» полетать по побережью. Ему живо показали, почем фунт гороху, и больше уже никто не высовывался…

А это что? Ё-п-р-с-т! Три чужих объекта на радаре… Нет, четыре!

Не веря своим глазам, капитан направил самолет ниже. Уже можно установить визуальный контакт… Где они, черти?

— Третий, я первый, — сказал он. — Видишь что-то на радаре?

— Так точно, первый.

— Снижаемся.

«Объект» оказался на дистанции визуального контакта, вихрем пронесся мимо «МиГ-25», капитан не сразу рассмотрел, что же это такое…

— Саша, «харриеры»! — выкрикнул потрясенный ведомый.

Головин и сам уже узнал силуэт, похожий на кита-нарвала. Он заложил вираж — самый крутой, на какой только был способен «МиГ». «Харриеры» — значит, «харриеры». Кто взлетит, того и будем бить.

Он был наслышан про этот новый английский истребитель. Говорили о нем совершенно фантастические вещи — чуть ли не задом летать может. Херня это все, усмехнулся в усы бравый капитан. Главное — чтобы горел он, как и все остальные.

— Днепр-два, видим чужих, летим, — доложил далекий голос командира патруля из соседнего сектора.

Головин оценил обстановку: четыре «харриера» против двух «МиГов» — надо скорее идти на сближение с другой парой.

— Днепр-один, атакуем и отходим в квадрат пятнадцать… — сказал он.

— Есть, — слаженно отозвались ведомые.

Они круто забрали вверх, и вовремя: в наушниках Головина прозвучал сигнал «Березки»: пошла ракета. Советский летчик отстрелил ловушки мимоходом, и лишь краем сознания отметил другой сигнал — вражеская ракета ушла за обманкой. Он завершил «мертвую петлю» — слабо вам так, шакалы? — и оказался в хвосте у противника. А вот теперь ты, дружок, готовь попку…

«Харриер» на стал демонстрировать никаких фигур высшего пилотажа. Он просто резко затормозил на месте, как будто это был не реальный воздушный бой, а мультяшка. Мимо проскочила ракета, выпущенная «МиГом» Головина, а за ней — и сам советский самолет. Капитан был так потрясен увиденным, что поначалу даже не испугался, когда его машина дернулась и пошла вниз.

— Твою мать! — услышал он в шлемофоне. И увидел, как один из ведомых — «МиГ» лейтенанта Зорина — распадается на две части. За мгновение до того, как вспыхнули топливные баки, отлетел «фонарь» и пилот вместе с катапультным креслом вылетел из зоны взрыва.

— Днепр-один, первый, я подбит, теряю высоту, ухожу домой, — сказал он. — Третий сбит, это «харриеры», ребята!

— Поняли тебя, уходи. Сейчас мы им вставим, — донеслось из эфира.

«Вставьте им, ребята, — подумал он, направляя полет искалеченной машины к „дому“. — Вставьте и за меня, и за Юрку. А я, даст Бог, вернусь и еще добавлю».

Он начал сливать керосин, облегчая самолет. Никак не мог понять, в чем дело: двигатель просто не работал, как будто на него порчу навели. Тянул кое-как, «на честном слове и на одном крыле». В принципе, можно было бы и катапультироваться, но сработало воспитание советского пилота: сам погибай, а машину спасай. Да и не так вроде все паршиво, нигде не горит, и, кажется, удастся дотянуть до Скадовска…

— Дайте полосу! — зарычал он, когда его запросили с аэродрома. — Полосу, растак вас перетак! Капитан Головин, тридцать третья истребительная!

— А почему сюда?

— Подбили меня!

— Кто?

— Конь в пальто! Или ты даешь мне полосу, блядь, или я так долбану ракетами!..

— Вас понял. — Ошалевший диспетчер постарался расчистить место для посадки как можно скорее.

Самолет приземлился неуклюже, дав «козла», но из многих вариантов приземления подбитого самолета этот был лучшим. Головин откинулся в кресле, перевел дыхание, вытер лоб и открыл «фонарь».

Он уже не спешил. Спустился по трапу, прошелся взад-вперед по полосе, снял шлем и подставил лицо майскому ветру с родными аэродромными примесями, с достоинством извинился перед работниками аэродрома — нервы. Те покивали: понимаем, бывает.

Закурить есть?

Он попыхивал сигареткой, поддавал ногой придорожные одуванчики и радовался жизни. Просто ловил кайф от того, что может вот так идти на своих двоих, пинать одуванчики ботинком и смотреть, как разлетаются парашютики семян, дышать воздухом… Чтобы понять, какой это кайф, надо очень близко познакомиться с курносой.

Правда, капитан даже не подозревал, насколько близко он был с ней знаком.

Он обогнул свой самолет и увидел торчащий из сопла хвост «сайдвиндера».

Что он почувствовал? Ну, как вам это понятно объяснить…

Ноги подкосились, он сел на свежую аэродромную травку и прикурил одну сигарету от другой…

***

— Около десяти утра у Сак сложилась угрожающая ситуация. Если бы в свое время командир 161-го полка не принял роковое решение идти в Кымыл-Мурун, ситуация была бы просто катастрофической. Выбитый из Севастополя танковый батальон, два мотострелковых батальона, неполная рота спецназа — все это присоединилось к 40-й десантно-штурмовой бригаде, осадившей авиабазу… За советскими был перевес сил, даже если считать идущую егерям на помощь бронемобильную бригаду. 161-й полк мог остановить ее по дороге и связать боем. Но он выбрал другую дорогу, повернул в Кымыл-Мурун… Я понимаю, что это решение казалось на тот момент единственно верным… Но именно поэтому его нельзя было выбирать! Единственно верное решение на 100 % просчитывается и твоим противником тоже. А если просчитывается — то именно от него противник и подстраховывается в первую очередь. Идти в Саки в обход озера Сасык — я поступил бы именно так, и так поступил Булатов. Избирать предсказуемый ход — означает уступать инициативу. Уступил инициативу — наполовину проиграл. Да, обход вокруг озера был решением рискованным. Но правильное решение оказалось гибельным.

***

— Товарищ майор, а если в Кымыл-Муруне то же самое, что в Евпатории? — спросил Оганесов.

— Леня, ты можешь что-то с этим сделать?

— Нет.

— Ну и заткнись.

Оганесов высказал то, что давно мучило майора Беляева. Но он предпочитал не забивать себе голову бесполезными колебаниями и опасениями. Чей Кымыл-Мурун, выяснит разведка. Наш — хорошо. Не наш — отобьем. Других вариантов нет.

— Смотрите, товарищ майор!

С легким стрекотанием небо пересекал маленький, почти игрушечный самолетик с радужными знаками на крыльях.

«Белый самолет-разведчик», — Беляев вскинул бинокль, сожалея о потерянных в Евпатории зенитных установках.

— Неделю увольнения тому, кто его собьет! — заорал он.

Солдаты и офицеры открыли по самолетику пальбу. Но запас летучести у таких крошек, как правило, велик. Этот самолетик не был исключением. В мотор или в блок управления никто не попал, «Стрела» не пошла, тепловая сигнатура крохотного моторчика не ловилась… Самолетик растворился в тумане, вставшем к утру над озером Донузлав. Стрельба стихла. Беляев помянул мать.

Колонна продолжила свое движение по трассе. На окраине поселка Мирный они увидели контрольно-пропускной пункт: несколько БТР и караул. Колонна встала.

— Морпехи, черные береты, — сказал Оганесов.

— Сам вижу. Пойдем, поговорим.

Командира морских пехотинцев звали Александром Коцубой, он был в звании капитана и через каждые два слова говорил «нах», не развивая тему дальше. Видимо, нередко попадал в дамское общество и рефлекторно отсекал нецензурный хвост паразитного выражения:

— Со вчерашнего полдня тут, нах, сидим. Скучища смертная. Послали, нах, захватить базу гидросамолетов. Ну, захватили, нах…

— Так это не ваш самолетик тут летал? — невинно спросил Беляев.

— Нет, наши, нах, все здесь. Двенадцать штук, как один.

— А летчики?

— Тоже, нах. Нормальные ребята. Сидим, нах, водку пьем.

— Водку, нах, пьете? — Беляев пришел в бешенство. — Нас только что из Евпатории вышибли! Раненых полроты, а вы тут с ними водку пьете?

— Так кто ж знал? — оскорбился капитан. — С кем тут воевать? Одна рота охраны, рота обслуги, нах, и экипажи — вы что, нах, смеетесь?

— Слушай, капитан, мне не до смеха, — сказал Беляев. — Нам нужно, раз — людей, два — взрывчатку, если она у вас есть, три — за нами погоня. Здесь мы их не задержим, хотим взорвать мост.

Пока шли саперные работы на мосту между дамбой и берегом, Беляев вызвал к себе сержанта Ахмерова, командира отделения разведчиков. Убедившись, что поблизости нет Лени Оганесова, майор начал разговор.

— Ахмеров, ты помнишь, как Овсепяна инвалидом сделал?

— Помню, товарищ майор.

— Кто тебя тогда отмазал?

— Вы, товарищ майор.

— Так вот, Рашид, пришло время долг отдавать. Возьмешь машину, поедешь по дамбе, узнаешь, все ли там чисто. Если чисто — даешь три ракеты и едешь дальше — до Громова. Если кто-то есть — одну и деру. Задание ясно?

— Так точно, товарищ майор!

БМД Ахмерова укатила по дамбе на самой большой скорости. На противоположный берег озера они выехали с ветерком, проехали немного по дороге, осмотрелись… Кругом было чисто, вражеских машин не наблюдалось. Засаду Ахмеров исключил, поскольку спрятаться здесь было негде, голая степь. Он достал ракетницу и сделал три выстрела. Потом снова забрался в люк и хлопнул водителя по спине:

— Вперед.

Они почти доехали до Громова, когда увидели впереди на дороге беляков, вернее, два десятка вражеских боевых машин.

— Назад! — заорал Ахмеров. Машина начала разворачиваться и получила в борт ПТУР «Милан». Сдетонировал боезапас, и душа сержанта Ахмерова отправилась к Аллаху, в которого сержант не верил…

Сотник Башенков выругался со всей изобретательностью, которой славились казаки. Он не собирался отправлять экипаж БМД к праотцам, ему нужен был «язык». Но кто ж знал, что «милашка» угодит в «карусель». Это рулетка…

— Давайте-ка прибавим ходу, — сказал он, закончив тираду. — Сдается мне, они в Мирном не засидятся…

***

Князь Волынский-Басманов задумался. Не о проблеме «Ковчегов» — для него этой проблемы не существовало. Он задумался об истории с «Красным паролем». Мерзкая получается история. Похоже, комдивы убеждены, что приказ все-таки отдал он, Главнокомандующий. Хороши дела… Ему против его воли упорно навязывают роль главаря мятежников. Но кто? Черт возьми, и до полного ареста Генштаба, и до гибели Чернока он был не последней скотинкой в крымской армии! И приказывать ему могли считанные единицы людей! И вдруг бац — появляется Мистер Икс, который перепахивает всю историю на свой манер. Очень мило!

Князь Волынский-Басманов возненавидел Мистера Икс заочно, но сильно. Почти так же сильно, как любил себя — а себя он любил! И сейчас надо было вытаскивать свою любимую задницу из этой мясорубки.

Что ж, у него давно было слабое сердце. Даже особенно притворяться было не надо: пот на лбу уже выступил, вполне натуральный пот, сердечко от горестных раздумий застучало сильнее, и даже зеленый интерн услышит в его ритме всхлипы и хрипы. Осталось только обратить внимание на свое состояние.

От стола, за которым проходила телефонная конференция, он повернулся к креслу Шеина.

— Так что там… у нас… в Саках?

— Булатов не успевает, — коротко ответил Шеин.

***

Если что-то должно случиться, оно случится обязательно…

Могло прибыть подкрепление к красным. Могли у Дэвидсона кончиться боеприпасы. Произошло и то, и другое сразу.

Остатки десантного батальона и полроты спецназа, отступив из Качи, добрались до Сак. К ним прибавились два мотострелковых и танковый батальон, выброшенные из Севастополя. Атака, предпринятая ими совместно, была отбита крымцами с большим трудом. Красные наступали так ретиво, что местами бой перешел в рукопашную.

Отбив красных, командир егерского полка подполковник Дэвидсон выслушал неутешительные новости от начальника склада боеприпасов прапорщика Игонина: следующую атаку, по всей видимости, придется отбивать штыками.

Три часа назад на помощь из Евпатории была послана бронемобильная бригада подполковника Булатова. Опасаясь засады, Булатов пошел в обход озера Сасык. Дэвидсон и сам поступил бы так же. Но осторожность Булатова теперь могла обойтись Дэвидсону дорого…

— Готовьтесь, господа, — сказал он офицерам. — Anyway[25] нам осталось полчаса. Молитесь и раздавайте гранаты.

***

— Бригада только что вышла на связь! — доложил Лобанов. — В Саках будут через десять минут!

— Слава… Богу… — выдохнул Волынский-Басманов.

Окинув критическим взором его бледное лицо и влажный лоб, Шеин встревожился:

— Вам плохо, ваше высокоблагородие?

— Пустое… — Князь задохнулся и рванул ворот…

Начштаба высунулся по пояс в коридор и заорал:

— Медик!

В его голосе гремели властные модуляции, выработанные за годы службы младшим офицером. Медик не мог не появиться на такой зов. Медик не мог не сказать, что состояние князя крайне серьезно и его следовало бы госпитализировать.

Князь держался мужественно, отдавал сквозь таблетку последние распоряжения:

— Передайте командование Адамсу. И обязательно доложите мне о ситуации в Саках. Окажите Булатову любую помощь, любую… Нам нужен аэродром…

***

Саперные работы еще не подошли к концу, когда на майора Беляева свалились две новости: одна хорошая, другая — плохая.

Плохая заключалась в том, что на дороге показались преследователи.

Хорошая — в том, что плохую новость сообщили по радио, а значит, восстановилась связь.

— Черт, самолеты взорвать не успеваем, на х… склад боеприпасов — не успеваем… — То ли потому, что капитан Коцуба нервничал, то ли потому, что дам здесь не было, паразитное выражение он начал приводить без купюр.

— Ну, и пес с ними! Отход! Ничего, капитан, доберемся до места, свяжемся со штабом дивизии — и кончатся все наши мучения…

Коцуба и Беляев были все-таки хорошими командирами. Отход не превратился в паническое бегство, все вовремя оказались на дамбе, и даже успели снять экипаж БМП, прикрывавшей отход и подбитой.

Правда, перенервничал и напартачил взрывник: крутанул машинку слишком рано, пока головные танки и БМП белячков еще не доехали до моста. Взметнулся кверху столб воды и грязи, камни застучали по броне… Но они приносили куда меньше вреда, чем белогвардейские пули и снаряды. Сработай взрывник как полагается — и беляки еще долго вылавливали бы из воды раненых и убитых, и было бы им не до драки. А так они с дороги принялись молотить из своих пушек и пулеметов.

Десантники и морпехи отступили по дамбе — но едва они добрались до противоположного конца, как пушки и пулеметы ударили уже с другого берега: Афанасьев таки не удержал Кымыл-Мурун. Две головные машины загорелись, экипаж одной их них выскочил и попрыгал в озеро, водитель второй решил проблему радикальнее: направил БМД в озеро целиком.

В третьей ехал Беляев, командная машина которого была подбита еще в Евпатории.

— Стреляй! — заорал майор в шлемофон. — Стреляй, козел!

Стрелок не отзывался. Майор добрался до него и увидел, что парень убит.

— Ну, бляди! — зарычал он, выбросил труп с места наводчика, сел за пушку сам и открыл огонь.

А стрелял майор неплохо…

Когда с обеих сторон было подбито по 7–8 машин (за Беляевым числилось две), неприятель дрогнул. Подобрав уцелевших, беляки ретировались.

Майор сильно сомневался, что это полная и окончательная виктория. И, чтобы подтвердить либо развеять сомнения, выслал очередной разведдозор. На сей раз, учтя отрицательный опыт покойного Ахмерова — две машины, одна из которых должна держать вторую в поле зрения и, в случае чего, успеть смыться.

От колонны отделились две БМП, покатили вперед. Остальные занялись ранеными.

***

— Они две машины в разведку послали, — доложил урядник Федотов.

— Первую пропустить, — распорядился Башенков. — Атаковать тогда, когда покажется вторая.

— Есть!

Ловушка была расставлена: на улицах спрятались танки, на окраине у дороги укрылись две «милашки».

Машина десантников въехала в Караджу и добралась до центральной площади, где ее окружили танки. Морпехи попробовали было повернуть назад, но две ракеты пресекли на корню их намерение предупредить товарищей. Причем одна из ракет попала как раз в головную часть, разворотив рацию…

***

— «Оказалось в этой банке не мясо. Оказалась в этой банке салака…» — процедил сквозь зубы Оганесов.

Если он имел в виду, что они ожидали встретить в Карадже БМП, а встретили танки, то попал в самую точку. Форменная салака.

Какой-то морпех выпустил очередь из пулемета в ближайший танк. Геройский поступок, но глупый. Кроме нескольких царапин на броне, танк никаких повреждений не получил и ответного огня не открыл, а просто тронулся с места и наехал на БМП. Пнул ее носом и вмял в строй «соседок», сделав вдвое уже, чем планировали конструкторы. Экипаж еле успел выскочить.

Беляев выругался в последний раз и открыл люк БМД. Выразительным жестом бросил на землю автомат, вытащил пистолет и швырнул туда же.

— Сдаемся! — крикнул он.

Откуда-то сзади на броню головного танка влез усатый мужик с подбитым глазом.

— Кто такие?

— Командир 161-го гвардейского парашютно-десантного полка 102-й гвардейской Свирь-Петрозаводской воздушно-десантной дивизии майор Беляев.

— А, так это твой старший лейтенант у меня на гауптвахте загорает, — весело сказал мужик. — Командир казачьего полка Марковской дивизии есаул Денисов. Извиняй, что не так длинно.

***

Бронемобильная бригада Алексеевской дивизии оставила Курман-Кемельчи около половины восьмого утра и была в районе Сары-Булата через час с небольшим…

— Что это такое? — спросил подполковник Огилви у штабс-капитана Дановича.

Штабс-капитан переадресовал вопрос унтеру Зарайскому.

— «Язык», ваше благородие! — пожал плечами Зарайский.

— А по-моему, задница, — прокомментировал подполковник. — Где вы его откопали?

— В кустах, ваше благородие. Справлял нужду. Малую. — Унтер улыбнулся, — Увидел нас — справил заодно и большую.

— Шутки в сторону, унтер, — одернул подчиненного Данович. — Продолжим допрос. Сколько «Градов» и сколько минометов? Каков боезапас? Он это может нам сказать?

— Сколько «Градов»? — унтер подкрепил вопрос подзатыльником. — Отвечать!

— Товарищи! То есть господа! — Низенький толстый прапорщик переводил мокрые глаза с одного офицера на другого. — Я не знаю ничего! У меня жена, дети… — Он зачем-то полез в карман. — Панченко моя фамилия, из снабжения, а больше — ничего… Господа офицеры… Ваше благородие!!!

— Прапорщик. — Данович скривился. — Ты можешь отвечать по существу, дубина? Сколько «Градов»?

— Н-никак нет, ваше благородие! — Панченко наконец-то нашел в кармане искомое и теперь тыкал его штабс-капитану. Это оказалась фотография полненькой миловидной женщины с двумя детьми по бокам. На фоне моря.

— Он еще и пьян? — Огилви повел носом. — Унтер, это что за дерьмо вы сюда притащили? Больше прапорщиков «языками» не брать. И других засранцев — тоже не брать. Найдите нормального офицера.

— Я к таким и в перчатках больше не притронусь, — пообещал унтер Зарайский. — Давайте, я лучше сам доложу. «Градов» там я насчитал пять, минометов — одна батарея, гаубиц — две. Лупят по Сары-Булату так, что только пыль летит. Наши, понятно, тоже в долгу не остаются. Но надо бы побыстрее, потому что боезапас там уже на исходе. Вот я на карте отметил, что и как. В соприкосновение мы не вступали. Хотя очень хотелось. Потому что, может, это они — по радио?

— Вряд ли, — возразил Данович. — Им развлекаться некогда. Хотя, может быть, и они. Учитывая, что мы видели в Курмане…

— Взять бы вот этого, — процедил Зарайский, слегка встряхивая пленника за шиворот, — посадить перед микрофоном и пощекотать ножичком…

— Отставить, унтер! — рявкнул Огилви, видя, что прапорщик закатывается в обморок. — Ведите его к Галяутдинову, оформляйте и занимайте свое место в строю!

При слове «оформляйте», ошибочно принятом за «расстреляйте», прапорщик спекся окончательно. В полное сознание он пришел только день спустя, в лагере для военнопленных.

Незадачливый «язык» перестал интересовать офицеров раньше, чем отзвучало «Да, сэр!» унтера Зарайского. Они склонились над картой, обсуждая план взятия Сары-Булата.

План был прост, как постные блины, — на что-то посложнее не было времени: штурм авиабазы, на которой закрепились белые, уже начался. Обе стороны дошли до той стадии ожесточения, когда человек не задумывается ни о чем, а просто палит по всему, что движется. И белые, и красные знали, что это последний штурм: на то, чтобы провести или выдержать следующую атаку, сил не хватит. Минометный обстрел занял пятнадцать минут, потом в пролом фронтом около 150 метров устремились БМД, а навстречу им дымными султанами рванули ПТУРы. Две машины загорелись, остальные преодолели полосу препятствий. Десантники, выскочив из машин возле вражеских окопов, бросились в жестокую рукопашную. Отряд штурмового резерва развернул вторую волну атаки, и белые неизбежно должны были быть сметены этой волной…

Рядовой Андрей Матюшенко из минометного расчета, оглохший от почти непрерывной стрельбы, измученный запахом пороховой гари и предельно уставший, все же сумел различить в орудийном громе какой-то посторонний лязг и скрежет… Он оглянулся и прямо над собой увидел громаду многотонной махины, пушечное жерло и тяжелые резные траки…

В одуряющем ритме своей смертельной работы солдаты расчета не обратили внимания на его вопли — они их не слышали, — дергания за рукава и толчки. Они заметили танк только тогда, когда он шандарахнул из своей пушки по БМД. Расчет бросился врассыпную, и вовремя: танк тронулся с места и покатил вперед, утопив миномет в каменистой крымской земле.

Рядовой Андрей Матюшенко в панике не сориентировался и попал под следующий танк. Поначалу он не мог сообразить, что такое опрокинуло его на землю и держит за правую ногу. Он рванулся, попробовал освободиться, но тут стало темно, и, увидев над собой заляпанное грязью железное брюхо, Матюшенко все понял и закричал, прижимаясь к земле и весь скукоживаясь, чтобы не отдать железной твари больше ничего, кроме зацапанной ею ноги. Боль пришла не сразу — поначалу мозг отказывался воспринимать такое количество боли, врачи называют это шоком, но танк переползал через ногу солдата целую вечность, а потом наконец-то съехал с него и пришла боль — такая, которая не оставляет места ничему, кроме себя, и рядовой Андрей Матюшенко потерял сознание.

Младший унтер Ставро, водитель танка, увидев в смотровую щель, что сбил человека, выдал через левое плечо все консервированные спагетти в томатном соусе, что он съел в Курмане. Это был первый человек, которого — как он думал — он убил. И никакого боевого воодушевления при этом не почувствовал. О Господи, где же взять силы убить еще нескольких, едва ли не глядя им в лицо?

Силы он нашел. Они все нашли — и вторая цепь атакующих десантников полегла почти полностью. Большинство тех, кто был в первой, погибло, когда в рукопашную вмешались курманские пехотинцы броне-мобильного батальона.

…Подполковник Огилви обнаружил, что впадает на короткое время в какую-то прострацию, как бы выключается на секунду-другую, и, когда возвращается, ему требуется время, чтобы снова включиться…

— Что вы сказали, Белоярцев?

— Вас вызывает штаб, сэр.

Огилви взял наушник из рук поручика.

— Что теперь, Олег? — спросил он. — Прикажете штурмовать Симферополь?

— Не сейчас. В каком состоянии аэродром?

— Awful[26]. Здесь все разворочено.

— Пусть начинают ремонтировать прямо сейчас. Приказ Главкома. Выходили на связь корниловцы. Скоро Адамc подтянет к Симферополю полк. Я дам вам их частоты, скоординируете действия.

— А как он там… вообще?…

— Постучите по дереву, Брайан: мы их гоним!

— Отчего коммандер такой озадаченный? — спросил Кретов у Черкесова.

— Дал зарок не пить, пока не раздолбаем всех красно-пузых. — Черкесов употребил это антикварное словечко с некоторым смаком. — Видно, Кутасов сказал ему, что это будет еще не скоро.

***

…Новое сообщение из Одессы, из штаба фронта, Драчев выслушал, постепенно меняясь в лице. Из истребителей, патрулирующих небо Крыма, вернулся на базу один? Повторите еще раз — один? Да быть того не может! Драчев был полностью, абсолютно уверен, что аэродромы находятся под его контролем. То, что сообщали из Одессы, было… просто невозможно!

— Рябов! — скомандовал он майору из штаба. — Обзвони мне сейчас все аэродромы. Быстро. Пусть доложат обстановку — как там, что там…

Аэро-Симфи, 9-я десантно-штурмовая — все на месте, все в порядке. Бельбек, батальон майора Исламова — в-вашу мать, мы тут еле держимся! Помощь! Помощи нам! Саки, сороковая штурмовая бригада — на авиабазе беляки, но мы их сейчас оттуда выбьем, они уже при последнем вздохе. Сары-Булат? Молчание… Кача? Кача не отзывается, но там ведь и нет самолетов, кроме учебных. Но не могли же учебные самолеты и разведывательные вертолеты начисто вымести из крымского неба все грозные «МиГи»! Качу тоже занесем в черный список.

— Ты за кого меня держишь? — орал на Рябова Драчев. — По-твоему, откуда эти «харриеры» взялись? Их вообще, по данным разведки, в Крыму нет! А вот такая у нас разведка! Их нет, а они, понимаешь… Короче, так! Захват тактического центра из задачи номер один превращается в задачу номер ноль. Обезвредить, на хрен, все крымское ПВО, все радарные станции. И сразу — на Бельбек. Отстоять аэродром любой ценой. О чем вы говорите, ребята, это делается даже не одним парашютно-десантным полком: одним батальоном!

И начинается дичайшая карусель в штабе сто второй ВДВ, полковники орут на майоров, майоры — на капитанов, капитаны — на лейтенантов, те — на сержантов, сержанты — на рядовых: почему машины к выходу не готовы? Где горючее? Что за бардак? Уже час, как надо быть готовым, а полк не кует и не мелет!

И потный полковник Ефремов в третий раз выходит из кабинета Драчева и берет за грудки полковника Сухарева, и тот корежится от разных неприятных слов, но ни черта не может сделать, поскольку снабженцы всегда воровали, воруют и будут воровать. И если бы в русском языке было не три времени глагола, а, как в английском, штук девять, да еще какой-нибудь плюсквамперфектум, то и тогда глагол «воровать» в сочетании с существительным «снабженец» звучал бы и грамматически, и фактически правильно.

К восьми часам полк более-менее готов на выход. Более-менее — потому что приблизительно сорока человек солдатиков недосчитались, горючки в каждую машину залито на треть, БМД забиты награбленным добром, и если пошуровать, то можно найти что угодно — начиная с картофельных чипсов и заканчивая золотыми украшениями от Картье. Но — приказ есть приказ, его не обсуждают, а — что? Правильно, выполняют. И полк, хоть какой, но готов к выходу.

— Вот это я понимаю, — говорит Драчев и жмет руку Ефремову. — Это по-нашему. Ну, вперед, ребята!

И механизированная колонна выползает из города и тянется по шоссе на Бахчисарай.

***

— Так, я переключаю их на вас.

— Переключайте, Ян.

Полковник Адамc надел наушники.

— Яшма-центр слушает, — сказал он.

— Говорит… э-э, неважно, кто. Симферополь. Сейчас в городе готовится к выходу на Бахчисарай парашютно-десантный полк. Командует полковник Ефремов. У них легкая заминка с топливом и личным составом, но минут через сорок они все-таки смогут выйти. В районе Лакки они разделятся, один батальон повернет на юг, к Скалистому, чтобы въехать в Бахчи по семьдесят девятой вспомогательной.

— А кто вы, собственно, такой?

— Ах, господин полковник, ну зачем вам это знать? Достаточно того, что я говорю правду. Так вот, по моим сведениям, после того, как этот полк выйдет, в городе останется всего два мотострелковых батальона, один батальон советских десантников, одна рота спецназа КГБ «Альфа» и часть бригады спецназа ГРУ. ГРУшники большей частью в Аэро-Симфи.

— Откуда вам все это известно? Вы сами, простите, не из ГРУ?

Вкрадчивый рассмеялся.

— Ой, нет! Но я отвечу на ваш вопрос честно: наши коллеги из ОСВАГ, зная о сроках вторжения, начинили «жучками» здания Главштаба, центральный офис ОСВАГ и Министерство обороны. А каналы связи любезно вывели на нас. При условии, что мы будем передавать вам услышанную информацию. Код восемьсот одиннадцать. Ну, теперь вы мне верите?

Адамc поморщился.

— Пока вы нигде не соврали, — сказал он.

— Мы постараемся откопать еще кое-какие сведения, которые вас заинтересуют, полковник, — пообещал вкрадчивый голос. — Шалом.

— Только МОССАДа нам и не хватало, — пробормотал Адамc, отключая связь. — Как будто мало того, что мы впутались в грязные игры ОСВАГ.

— Все-таки целый полк, Дуг, — с сомнением сказал Кронин. — Удастся ли нам его остановить, пусть даже этот тип сказал правду?

— Не остановить, Леон, — поправил Адамc. — Уничтожить.

***

Полковник Борисов, командир 40-й десантно-штурмовой бригады, дал сигнал «К атаке!». Он был уверен, что на этот раз все выгорит. Последний штурм беляки отбили чуть ли не святым духом, но на этот раз им и святой дух не поможет. Никакой святой дух не может помочь, если нет патронов и гранат, мин и противотанковых ракет. А у беляков все это вышло. Во время последней атаки они не стреляли очередями, и одиночные выстрелы становились все реже…

Но даже если бы у десантников тоже закончились боеприпасы, если бы мертвым грузом валялись у пулеметов вылущенные ленты, если бы автоматы годились только в качестве дубинок или больших рукояток для штык-ножей, то и тогда Борисов гнал бы десантников все в новые и новые атаки. Речь шла не о любви к Родине и не о воинском долге. Речь шла о представлении к званию генерал-майора, которое уже ушло в Москву, в Минобороны на подпись, и которое погорит синим пламенем, если он не отобьет у белых Саки.

На последнее предложение о сдаче беляки ответили отказом.

И десантники бросились в очередной штурм, и встретили очередную стену отчаянного сопротивления, но уже была она хрупка, эта стена, и они проломили ее. Крымцы делали последние выстрелы и падали, бросали последние гранаты и падали, наносили удары штыками и падали, падали, падали…

Но в какой-то момент, неразличимый в угаре сражения, десантники увидели, что падают уже они, что невидимая смерть хлещет по их спинам, и жалкие девять грамм свинца уже для них оборачиваются невыносимым грузом…

Булатов атаковал сороковую бригаду классически, как в учебнике. Три механизированных клина врезались в кольцо окружения на авиабазе и рассекли его, «Витязи» расстреливали советские танки из пушек с большого расстояния, «Воеводы» поливали все вокруг свинцом, сминая и расшвыривая БМД и БМП как спичечные коробки.

Полковник Борисов увидел, что генералом ему стать разве что посмертно. Он предпочел остаться живым полковником и сдал «сводную» бригаду Булатову.

Подполковник Дэвидсон был ранен в бою, но нашел в себе силы встать навстречу своему спасителю, и даже осторожно обнять его (хотя эту русскую фамильярность вообще не одобрял).

— Спасибо, Павел Сергеевич, — сказал он.

— Donʼt mention[27], — отозвался Булатов.

***

— Нужно отметить, что большая часть вины за поражение 30-го апреля лежит на ваших интендантах. Даже самый лучший солдат не может воевать без боеприпасов. Даже самый авантажный танк никуда не уедет без горючего. Из чего исходили те, кто рассчитывал количество боеприпасов и топлива для четырех брошенных в Крым дивизий? Опять-таки из предположения, что Крым сопротивляться не будет.

— Но… разведданные… — прорезался голос с места.

— Значит, мы и здесь вас переиграли.

— Вы что, считаете себя таким хорошим полководцем? — возник второй голос.

— Сыграем в war game? На самом деле в большинстве случаев не нужно быть великим полководцем. Нужно просто знать дело. Военное правило гласит: следует полагаться не на то, что враг не пришел, а на то, что ты ждешь его; следует полагаться не на то, что враг не атакует, а на то, что ты неуязвим. Откуда?

— Мао? — предположил кто-то.

— Почти. Плус-минус две с половиной тысячи лет. Сунь Цзы. Продолжим. Разгильдяйство отдела разведки на тот момент не поддается никакому описанию. Начнем с того, что аэродром в Багерово, где базировались учебно-боевые самолеты «Стриж», не был захвачен 29-го апреля по одной причине: его не внесли в список военных объектов. Цена такой забывчивости — потеря 222-го танкового полка и в конечном счете — Керченского полуострова в сражении у Семи Колодезей…

***

— Здесь погреба есть? — спросил Агафонов у мэра Семи Колодезей.

— Какие погреба? — не понял тот.

— Обыкновенные! Под землей которые! Где картошку зимой держат!

— Я полагаю, что есть, — кивнул ошарашенный мэр. — Но зачем это вам?

— Чтобы никого случайно не поубивало! Залезьте в эти погреба и сидите, пока здесь не закончится, понятно? Передайте быстро по всему поселку, чтобы никто не показывал на улице носа!

Не дожидаясь ответа, он повернулся на каблуках и зашагал на позицию.

Три подбитых танка, притащенных на буксире, затянули в отрытые танковые окопы. Он вспомнил, как были подбиты эти машины: невесть откуда взявшиеся белогвардейские самолеты ударили по их колонне на дороге.

— Суки. — Полковник сплюнул в аккуратно подстриженный газон.

Он шел вдоль канала, по берегу которого и проходила одна из укрепленных линий.

Тот бой был кошмаром. Еть-копать, все это утро было кошмаром и вся вчерашняя ночь. Но тот, закончившийся три часа назад, бой — особенно.

…Человеку молодому, здоровому физически бывает особенно болезненно и несносно сознание своей беспомощности, когда его свалит внезапная хворь или рана. Тело, совсем недавно повиновавшееся тебе беспрекословно, выходит из подчинения, резко ограничивая меру твоей свободы пределами пространства, которое оно занимает лежа. Старик или человек, привыкший к болячкам, способен в этой ситуации на большую твердость духа — такое ему привычно, и он знает, что можно этому противопоставить. А вот здоровяк, внезапно свалившись, нередко ломается психически.

Нечто подобное произошло и с Агафоновым — его полк, совсем недавно бывший единым организмом, слаженным оркестром, разваливался на куски, и полковник не знал, что этому противопоставить. Он не остановился бы ни перед какими мерами, вплоть до публичных расстрелов, но видел, что и это не поможет, и знал, почему — он и сам утратил кураж, он больше не был ни в чем уверен. Даже злости не было — одна усталость и обреченность.

С того момента, когда он увидел самолеты…

Конечно, не в них дело, точнее — не только в них… Но и в них — тоже.

Он увидел самолеты и понял, что небо потеряно.

Этого не могло быть. Такая огромная страна, такая огромная армия, такая мощь, как же так, почему в небе спокойно чувствуют себя белые?

Он решил, что сходит с ума. Но в своем уме или нет — он должен был что-то сделать, впрочем, ребята и сами знали, что делать. «Шилки» сбили один самолет, но радоваться было нечему: не успели они дойти до Новониколаевки, как появилась дюжина белогвардейских учебно-боевых «Стрижей», и у каждого под крыльями было два блока НУР, а в каждом блоке — по две кассетные бомбы. От «Шилок» просто ничего не осталось, а остальные могли только грызть локти. Зенитные пулеметы подбили двоих, но те удержались на лету и, видимо, допиликали как-то до близкого аэродрома. Ребята с «Шилки», перед тем как погибнуть, сбили еще одного, но здесь не футбол, и не будешь утешаться тем, что размочил счет: за белыми, кроме «Шилок», остались три танка, семь БТР и четыре самоходных гаубицы.

Не успели они вытащить раненых и обожженных, взять поврежденные, но хоть на что-то годные машины на буксир и тронуться, как их догнали передовые отряды белогвардейской бронемобильной бригады. О дальнейшем Агафонов вспоминать не хотел. Они отбились, и хоть отступили — но все же не бежали.

…В том-то и весь ужас, что до бегства оставалось совсем немного. Хватало всего, чтобы продолжать драться — боеприпасов, горючего, оружия… Не хватало духу. Агафонов смотрел в глаза солдат на позиции — и не видел в них решимости умереть здесь, но позиции не оставить.

Он запретил болтать о том, что сообщили вернувшиеся с Парпачского перешейка и Арабатской Стрелки разведгруппы: везде был противник, везде он открывал огонь на поражение. Белые отбили Феодосию и Стрелку, единственное, что Агафонов мог попытаться сделать — это удержать Керченский полуостров до подхода своих с Тамани. Они ведь подойдут! Не могут не подойти!!!

Теоретически… Да, теоретически он мог разбить этого Ордынцева… Соединиться с остатками тех, кто ушел из Феодосии… Вернуть Керчь, окопаться на перешейке…

Теоретически он мог и в космос полететь вместо Гагарина…

Этот поселок назывался Семь Колодезей, и здесь они устроили рубеж обороны. С двух сторон их прикрывал канал, с третьей — Апашское соленое озеро, с четвертой наступал подполковник Ордынцев.

Агафонов вышел на связь с 229-м полком, чтобы услышать мрачные новости: от полка остался, от силы, батальон и этот батальон загнан в порт Феодосии, где и будет отстреливаться до последнего патрона. 224-й мотострелковый полк обнадежил: они собирались пробиваться с Арабатской Стрелки, — но Агафонов не рассчитывал и на них. Он почти осязаемо чувствовал, что сегодня ранним утром что-то переломилось, и переломилось в пользу белых. Командующие дивизиями «Несокрушимой и Легендарной» упустили какой-то момент, когда не поздно было собраться и ударить, и дело даже не в помехах, которые утром забивали весь диапазон, а в том, что… Агафонов не мог это определить, но линия разлома проходила и через него, она проходила через каждого, вплоть до последнего первогодка. «Дух относится к телу как три к одному», — чеканно сформулировал Наполеон. Этой ночью был сломан дух советских войск.

Атака началась в три пополудни. Агафонов отметил качество работы артиллеристов: лупили точно по позициям, пристрелка заняла считанные секунды. Надо думать, ребятам на учения отпускают не по три снаряда в год. Полчаса, прикинул Агафонов, а потом они пойдут в атаку.

Через полчаса Агафонов увидел, что оказался прав. Он думал об Ордынцеве лучше.

Все должно было решиться именно сейчас. Нужно только втянуть в бой как можно больше белых, заставить их наступать по всей позиции.

А тем временем танковая рота капитана Сторожихина тихо-онечко обойдет озеро и ударит белым в тыл…

***

— Полковника Агафонова многие ругали за то, что он оставил Семь Колодезей без резерва. Действительно, поселок мог стать ключом к Керченскому полуострову, и тогда весь ход войны сложился бы иначе… На первый взгляд, именно так и кажется. Но после более пристального рассмотрения видно, что вины Агафонова в потере поселка и полуострова нет. Он делал все возможное. Почти наверняка он предполагал нечто подобное со стороны Ордынцева. Все решилось банальным численным превосходством: бронемобильный батальон, усиленный двумя танковыми эскадронами смял роту у Щелкино и на плечах у нее въехал в тыл.

Инстинктивно или сознательно — полковник Агафонов принял мудрое решение. Зачастую резервы, оставленные для затыкания бреши в обороне, только продлевают агонию. В большинстве случаев — лучше быстро проиграть, чем медленно выиграть. Оперативный риск хорош именно тем, что в случае провала сопротивляться становится решительно невозможно… В результате — меньше жертв и разрушений.

— Ишь, какой хитрый! — бросил один из генералов.

— Когда мы начнем говорить о плане «Морская звезда», вы увидите, что мы поступили именно так.

— Ну так если бы мы знали, что Крым остался без резервов…

— Правильно. Поэтому мы приложили все усилия, чтобы вы об этом не узнали. Но давайте поговорим об операции «Морская звезда» потом… Сейчас закончим «разбор полетов» за 30 апреля.

Говоря о войне, Сунь Цзы упоминает о пяти вещах: Небо, Земля, Путь, Полководец и Закон. Земля и Небо — условия местности и метеоусловия — в данном случае не давали ни одной из сторон значимого преимущества. За исключением, пожалуй, того, что крымцы превосходно знали местность, а многие советские командиры не получили сносных карт. Самое лучшее, что было у них в планшетах, — это карта с двухкилометровым разрешением, в принципе неплохая, если бы не ряд вопиющих ошибок. Впрочем, это относится, скорее, к Закону.

Закон — это командные цепочки, управление, снабжение, связь. О снабжении я уже сказал, связь на какое-то время удалось разрушить, после чего управление превратилось в фикцию. Нам удалось поставить советские дивизии именно в те условия, в которых они не привыкли драться: в условия избыточной свободы.

Парадоксальным образом нам сыграло на руку то, что ваши спецслужбы арестовали и вывезли всю верхушку: правительство, Главштаб, некоторых высших командиров. Иными словами, избавили от балласта, который мог бы сковать инициативу армии.

Что же касается советского руководства… Его поведение было… скажем так: предсказуемым.

***

…И вновь собрался весь иконостас. Прошлое заседание было, так сказать, камерным, а сегодняшнее выглядело намного значительнее — уже хотя бы потому, что во главе стола сидел сам Генеральный.

Именно ему предстояло открыть заседание. Тихий и собранный референт распахнул синюю папку, положил ее на лакированную столешницу и отошел на полшага назад, серой тенью нависая над своим подопечным, готовый перевернуть прочитанную страницу или вовремя подсказать непонятное слово. Генеральный водрузил на нос мощные очки, черепаховая оправа которых по тяжести и по внушительности соперничала со знаменитыми бровями, и, прочистив горло иерихонским звуком, начал читать, тщательно пережевывая каждое слово:

— Дорогие товарищи! На повестке дня внеочередного заседания Политбюро ЦК КПСС стоит вопрос о присоединении братского народа Восточного Средиземноморья к дружной семье народов Советского Союза. Отдельные враждебно настроенные элементы хотят сорвать мирное присоединение нового региона к СССР. Экстремистская вылазка так называемых форсиз ставит под удар процесс мирного соглашения. В связи с этим необходимо обсудить ряд вопросов, касающихся как военного, так и внутриполитического аспектов. Слово предоставляется Маршалу Советского Союза…

К Маршалу референта не прилагалось, он сам раскрыл свою папку — не синюю, а защитного цвета. Блеснул тисненый золотом герб Советского Союза, Маршал тоже прочистил горло — но уже отрывисто, по-военному четко, и отбарабанил:

— По данным нашей разведки, военная группировка экстремистов, называющих себя егерями-корниловцами, насчитывает около трех тысяч человек. Их центр располагается в городе Бахчисарай, а командный пункт — в скальной крепости Чуфут-Кале. Около половины — кадровые военные, другая половина — резервисты, поднятые по тревоге. Сепаратистам удалось привести в действие зенитные установки и поднять в воздух самолеты. Имеются потери в летных частях СССР. Сбито около восьми самолетов…

Идиотская формулировка — «около восьми самолетов» — вызвала у Видного лица оскомину. Хотя бы здесь, хотя бы при своих можно точно сказать — сколько самолетов сбили крымские сепаратисты?

— Что значит, поднятые по тревоге? Кто эту тревогу передал? — спросил Пренеприятнейший. — Чем там занимается наша военная разведка?

— Главное Разведуправление Генштаба не обнаружило источник этой информации, — заявил Маршал, как-то очень пристально глядя на Пренеприятнейшего. — Но нам удалось установить, что нас направили на ложный след. Резидентура врага скрывается на нашем телевидении, и не исключено, что сепаратистами Восточного Средиземноморья завербован кое-кто из сотрудников Комитета государственной безопасности.

Когда взорвалась эта бомба, все обернулись к Пренеприятнейшему, который слегка изменился в лице.

— Такими заявлениями не бросаются, товарищ маршал Советского Союза, — сказал он. — За такое можно и партбилет положить.

— Мы осуществляем самую тщательную проверку, — заверил его Маршал. — И ее результаты станут известны Политбюро незамедлительно, как только мы их получим.

— Дальше, — попросил Окающий.

— Самое плохое в этой ситуации, — сказал маршал, — это захват сепаратистами Симферополя. Города и аэродромы юго-западного района теперь находятся полностью под их контролем. Тем не менее, в ближайшее время очаг сопротивления будет подавлен. Сейчас готовятся к выходу еще два десантных корабля, которые под прикрытием эсминцев и торпедных катеров подойдут к Севастополю и высадят морской десант. В настоящее время идет подготовка к переброске двух дивизий ВДВ в заданный район. Но все это будет проделано лишь после того, как аэродромы и расположения воинских частей подвергнутся бомбардировке. Рисковать не будем, сделаем все наверняка. Полностью подготовка к массированному авианалету завершится завтра в 8 утра.

— В 6 утра, — негромко, но весомо сказал Замкнутый. Маршал сделал пометку в папке.

— Хорошо, — сказал Скрытный, — Очень хорошо. Но не может ли так случиться, что наши самолеты встретят в воздухе… э-м-м… превосходящими силами?

— Формирования сепаратистов обладают довольно мощным зенитным вооружением, — признал Маршал. — Но расположения своих частей сепаратисты никак не смогут прикрыть с воздуха. При достаточно массированной атаке… У них просто не хватит самолетов. А зенитный огонь нам удастся подавить противозенитными ракетами.

— Но ведь такая бомбардировка не исключает… случайных жертв среди мирного населения… — вставил Молодой. — Не хотелось бы, знаете ли… Все-таки, воссоединение есть воссоединение. Крайние методы… крайне нежелательны.

Видное лицо владело собой так, как полагалось владеть собой члену Политбюро. И все же холодные мурашки бегали у него между лопатками, а под ложечкой отчаянно сосало. Получилось, думал он, ети его мать, получилось! Война таки началась, и Маршал с Пренеприятнейшим огребли первую порцию недовольства — надо сказать, довольно щедрую. Более того, ГРУшники уже напали на след, и надо его запутать. Обрубить концы. Вывести из игры тех, кто слишком много знает — Востокова и Сергеева.

— Главное, чего паниковать-то? — спросил Пренеприятнейший. — Четыре тыщи бандитов — или мы их по стенке не размажем?

— Только имейте в виду, — сказал Замкнутый, — что у нас тут, оказывается, есть и внутренний противник. Расселся прямо под носом, на ЦТ. А кое-кто (многозначительный взгляд на Пренеприятнейшего) его прозевал. Ну да ладно. Решаем с этой бомбардировкой — кто «за»?

Руки одна за другой поднимались над столом. Рубленая ладонь Пренеприятнейшего, пухлая ладошка Молодого, морщинистая длань Скрытного, теперь очередь его, Видного лица, затем — костлявая лапа Замкнутого и дальше, дальше…

Единогласно!

Днепропетровск, 2000

Примечания

1

Скажите об этом солдатам (англ.).

2

Я тот, кто грабил банк в Монте-Карло (англ.).

3

Шел Берен от полночных гор —

Исполнен скорби, одинок.

Он устремлял печальный взор

Во тьму, ища угасший день.

Его укрыл лесной чертог

И вспыхнул золотой узор

Цветов, пронзающих поток

Волос летящих Лучиэнь.

Дж. Р. Р. Толкиен, «Песнь о Берене и Лучиэнь», первод В. Григорьевой и Г. Грушецкого.

4

«Крылья холопа».

5

Ладно (англ.).

6

Заткнись! (Англ.)

7

Пропасть между поколениями (англ.).

8

Снова (итал.).

9

Пустите меня, ублюдки! (Англ.)

10

Пикничок в солнечный день? (Англ.)

11

Гараж внаем (англ.).

12

Чертовы зубы! (Англ.)

13

Т. Э. Лоуренс. Семь столпов мудрости.

14

Ты спятил (англ.).

15

Я работаю день и ночь, чтобы заплатить по счетам (англ.).

16

Подождите немного (англ.).

17

Обезьяна, сын осла (груз.).

18

Здесь были также горлодеры,

Головорезы, храбрецы, —

Не рекруты, а волонтеры.

Как запорожцы-удальцы.

Конечно, регулярно ратью

Не назовешь такую братью,

Зато сердиты воевать:

Украдут и живьем облупят,

Пред сотней пушек не отступят,

Коль «языка» велишь достать.

И. П. Котляревский, «Энеида»

Перевод В. Потаповой

19

Лучше бы ты принесла воды (англ).

20

Ненормальные свиньи (идиш).

21

Предупрежден — вооружен (лат.).

22

Вы украли сердце мое (англ.).

23

Спусковой крючок — битва за остров Крым (англ.).

24

Тем не менее (англ.).

25

В любом случае (англ.).

26

Ужасно (англ.).

27

Не стоит благодарности (англ.).

Content

Чигиринский Олег
Госпожа удача

Пролог

Глава 1 Два капитана

Глава 2 Кабаре «Пьеро»

Глава 3 Общая судьба

Глава 4 Казус Белли

Глава 5 Айкидо

Глава 6 Сентиментальный марш

Глава 7 Непонятности

Глава 8 Красный пароль

Глава 9 «Вдовы»

Глава 10 Кольт майора Лебедя

Глава 11 Вопрос времени

Глава 12 Война

Примечания