Саймон Скэрроу

ГЛАДИАТОР ПО КРОВИ

От автора

Книга эта посвящена Мику Уэббу и персоналу начальной школы Святого Креста в Стоуке.

Спасибо вам за все, что вы сделали для моих сыновей Джо и Ника.

Снова от всего сердца благодарю мою жену Кэролайн, прогладившую носом каждую главу на выходе из компьютера. А еще Мег, исполняющую обязанности моего агента, а также, безусловно, одного из самых лучших на свете редакторов — Марион, всегда умудряющуюся удержать в рамках мою фантазию и направить повествование в более стройное и ясное русло. Наконец, огромное спасибо моему сыну Джо, обладателю просто выдающихся энциклопедических познаний в области содержания этой серии, который избавил меня от позорнейшей из ошибок. Джо — ты гений.

Карты

Сердце Римской империи. 49 г. н. э.

1 — Иллирия; 2 — Рим; 3 — Средиземное море; 4 — Крит; 5 — Александрия; 6 — Кесария; 7 — Сирия.

Римская провинция Крит.

1 — Матала; 2 — Гортина; 3 — Кипрана; 4 — Кносс; 5 — Литт; 6 — Оло.

Глава 1

— Придем в Маталу на следующем галсе,[1] — объявил корабельщик, притеняя глаза ладонью и внимательно вглядываясь в позолоченные вечерним солнцем берега Крита, раскинувшиеся по правому борту.

Возле него на палубе стояли несколько направлявшихся в Рим пассажиров: сенатор-римлянин с дочерью и двое центурионов.[2] Все четверо вместе со служанкой дочери, молодой иудеянкой, сели на корабль в Кесарии. Корабельщик гордился своим судном. Старина «Гор» принадлежал ранее к александрийскому флоту, возившему зерно через море в Рим. Невзирая на возраст, корабль оставался крепким и мореходным, а опытный кормчий был достаточно уверен в своем мастерстве, чтобы при необходимости уходить подальше от берега. Таким-то вот образом после выхода из кесарийской гавани «Гор» направился прямо в открытое море и по прошествии трех дней оказался возле берегов Крита.

— Успеем прийти в Маталу до наступления ночи? — спросил сенатор.

— Боюсь, что нет… — Корабельщик чуть улыбнулся. — Не хочу даже пытаться подходить к берегу в темноте. Корабль тяжело гружен и глубоко ушел в воду. Можем сесть на камни.

— Тогда что будем делать сегодня ночью?

Капитан на мгновение поджал губы.

— Постоим возле берега, а с зарей войдем в гавань. Придется потерять день, но другого выхода нет. Лучше помолимся Посейдону, чтобы, оставив Маталу, мы нагнали потерянное время.

Центурион постарше с разочарованием вздохнул:

— Ох уж это море. Прямых путей по нему не бывает. Лучше было бы ехать по суше.

Его товарищ, высокий и худощавый, голову которого украшала темная и кудрявая шевелюра, рассмеялся и хлопнул по плечу своего коренастого спутника.

— А я-то считал, что являюсь здесь самым нетерпеливым! Не надо, Макрон, мы все равно окажемся в Риме много быстрее, чем если бы ехали по суше.

— Смотрю, ты другую песню запел, а кажется, еще вчера ненавидел море.

— Я от него не в восторге, но у меня есть причины стремиться в Рим как можно скорее.

— Вне сомнения. — Центурион Макрон подмигнул, чуть качнув головой в сторону дочери сенатора. — А я буду рад получить новый пост. Опять в легион, и уже постоянно. Ведают боги, мы с тобой достаточно потрудились, чтобы заслужить повышение… Не так ли, Катон, мой друг? Два года на восточной границе… Хватит с меня жары, песка и жажды. Теперь хотелось бы получить непыльное и уютное местечко где-нибудь в Галлии. В котором можно малость передохнуть.

— Это ты сейчас говоришь, — расхохотался Катон. — Но я знаю тебя, Макрон. Не пройдет и месяца, как ты будешь лезть на стенку от скуки.

— Не знаю. Но хотелось бы вернуться к нормальному воинскому делу. Не по мне эти грязные императорские палаты.

Катон с чувством кивнул. С того самого часа и дня, когда они исполнили свое первое задание на службе Нарцисса, личного секретаря императора и главы имперской шпионской сети, боевых друзей со всех сторон окружали дополнительные опасности — сверх обыкновенных, присущих военной службе. На лице Катона проступило жесткое выражение.

— Боюсь, что это не в нашей власти. Чем больше дел мы уладим, тем больше шансов на то, что нас позовут снова.

— И вправду, — с чувством шепнул Макрон. — Вот дерьмо…

Затем, вспомнив о присутствии сенатора и его дочери, он бросил в их сторону извиняющийся взгляд и кашлянул:

— Виноват, молодая госпожа. Прости мой галльский…

Сенатор улыбнулся.

— За последние месяцы нам пришлось наслушаться куда более худших выражений, центурион Макрон. И, признаться, мы успели привыкнуть к грубым солдатским манерам. Иначе я едва ли стал бы терпеть то внимание, которое Катон оказывает моей дочери, так ведь?

Та ответила с улыбкой:

— Не волнуйся, отец, я скоро укрощу его.

Катон просиял, когда она взяла его под руку и пылко пожала ее. Посмотрев на молодых людей, корабельщик поскреб подбородок.

— Значит, замуж, госпожа Юлия?

Девушка кивнула:

— Как только мы возвратимся в Рим.

— Вот тебе раз, а я-то и сам надеялся просить вашей руки, — пошутил капитан. Он бросил на Катона испытующий взгляд. На лице центуриона не было заметно шрамов, обычных на лицах опытных вояк.

Кроме того, греческому корабельщику еще не приходилось видеть такого юного центуриона, еще не достигшего даже тридцати лет, и он не мог избежать мысли о том, что молодой человек получил свой чин благодаря покровительству некоего влиятельного друга. Впрочем, медали[3] на обмундировании центуриона свидетельствовали о подлинных, ратным трудом добытых отличиях. Бесспорно, в личности Катона было заключено много больше, чем корабел мог заподозрить с первого взгляда. Центурион Макрон, напротив, во всем казался закаленным воякой. Уступая своему спутнику в росте целую голову, он обладал бычьим сложением, а мускулистые руки были покрыты многочисленными шрамами. Казавшийся лет на пятнадцать старше Катона, он коротко стриг темные волосы над пронзительными карими глазами, однако морщинки в уголках глаз указывали на склонность к шутке при случае.

Наварх[4] не без зависти обратил взгляд к младшему из сотников. Женясь на дочери сенатора, центурион Катон обретал опору до конца дней своих, деньги, общественное положение и предпочтение в карьере. Однако при всем том мореходу было ясно, что симпатия между молодым центурионом и сенаторской дочкой вполне реальна. Каждый день, на закате, оба, обнявшись, стояли на палубе, провожая взглядом светило, погружавшееся в искрящиеся светом волны.

Близился вечер, «Гор» шел параллельно берегу, минуя одну из тех бухточек, с которыми хозяин корабля успел познакомиться в те долгие годы, когда служил на торговых судах, вдоль и поперек пересекавших Средиземное море. Когда солнце скользнуло за горизонт, ярко высвечивая последними прямыми лучами ограждавшие сушу холмы и горы, все, кто был на палубе, принялись рассматривать берег. Неподалеку от края воды начинались поля крупного имения, и в сгущающемся сумраке были заметны длинные вереницы рабов, возвращавшихся с полей, рощ и виноградников. Устало шаркая ногами, они брели в свои конуры, подгоняемые кнутами и палками надсмотрщиков.

Юлия поежилась возле Катона, и он спросил:

— Ты замерзла?

— Нет. На них посмотрела. — Она показала на вереницу рабов, втягивавшихся во двор, на закрывающиеся за последним из них ворота. — Жуткая жизнь… Они же все-таки люди.

— Однако у вас дома тоже есть рабы.

— Конечно, но мы хорошо содержим их, и в Риме они пользуются кое-какими свободами. Не то что эти бедняги, обреченные на тяжелый труд от утренней до вечерней зари. И обращаются с ними, как со скотиной.

Катон ненадолго задумался, прежде чем ответить.

— Такова участь рабов, работают ли они в таком вот поместье, в рудниках или на стройках. Немногим из них удается попасть в такое имение, как ваше, или получить возможность пройти обучение в отряде гладиаторов.

— Попасть в гладиаторы? — Юлия удивленно приподняла брови. — И это удача? Как можно считать удачливым человека, обреченного на подобную участь?

Молодой человек пожал плечами.

— Учеба их трудна, но после того, как она заканчивается, жизнь гладиатора не столь уж плоха. Владельцы хорошо заботятся о них, а лучшие бойцы даже сколачивают состояние и живут припеваючи.

— Пока арена не отберет у них жизнь.

— Да, но они рискуют не более, чем любой легионер, и притом живут с большим комфортом. Если гладиатор проживет достаточно долго, он может получить свободу и выйти на покой состоятельным человеком. Подобное удается не столь уж многим из легионеров.

— Истинная правда, — буркнул Макрон. — Жаль, что переучиваться в гладиаторы мне уже поздно.

Юлия удивленно посмотрела на него.

— Конечно, ты шутишь…

— Зачем? Если мое дело — убивать людей, так пусть уж за него хорошо платят.

Увидев недовольную гримаску на лице дочери, сенатор Семпроний усмехнулся:

— Не обращай на него внимания, дитя мое. Центурион Макрон шутит. Он сражается ради славы Рима, а не мошны раба, даже если она туго набита золотом.

Макрон поднял бровь.

— Уж и не знаю, кто из нас шутит…

Катон улыбнулся и взглянул на берег. Жилища рабов уродливым пятном чернели на склоне обращенного к заливу холма. Там было тихо, только единственный факел пылал над воротами, около которых можно было еще различить темный силуэт приглядывавшего за рабами караульщика. Бытовая сторона рабства, почти незаметная для большинства римлян, особенно знатных, таких, как сенатор Семпроний и его дочь. Надушенные и облаченные в одинаковые наряды, рабы богатых домов ничуть не напоминали собой оборванцев, трудившихся в этих латифундиях,[5] всегда усталых, голодных, находившихся под неусыпным контролем на предмет любых возмущений, которые карались с едва ли не зверской жестокостью и стремительностью.

Власть казалась жестокой, но империя — более того, всякий известный Катону культурный народ — нуждалась в рабах, созидавших общее благосостояние и кормивших многолюдные города. Катон вновь увидел перед собой жесткое напоминание об ужасных различиях судеб людских. Худшие проявления рабства, с его точки зрения, позорили род людской, а отказаться от него никак не представлялось возможным.

Вдруг он ощутил, как дрогнула палуба под его сапогами, и поглядел вниз.

— Проклятье! — рыкнул Макрон. — Что это?

Юлия вцепилась в руку Катона:

— Что такое? Что происходит?

По всей палубе раздавались возгласы, полные удивления и тревоги, экипаж судна и прочие пассажиры «Гора» тревожно глядели себе под ноги.

— Наткнулись на камни, — воскликнул Семпроний, хватаясь за поручень.

Корабельщик покачал головой.

— Это невозможно. Мы находимся слишком далеко от берега. Я знаю эти воды. Мелей здесь нет на пятьдесят миль в обе стороны. Клянусь. Только… Посмотрите сюда! На море!

Он протянул руку, указывая на море; повернувшись в указанном направлении, все заметили, что поверхность воды как бы вскипела. Считаное мгновение, показавшееся куда более долгим, чем это положено, море продолжало колебаться под аккомпанемент тупого гула корпуса корабля. Несколько человек попадали на колени и принялись возносить лихорадочные молитвы богам. Обняв Юлию, Катон посмотрел поверх ее головы на своего друга. Макрон скрипнул зубами, ответил ему пристальным взглядом и сжал кулаки… Впервые за время долгого знакомства Катону показалось, что он заметил страх в глазах друга, страх перед непонятным.

— Наверное, морское чудовище шалит, — негромко вымолвил Макрон.

— Морское чудовище?

— Не иначе. Ах ты, дерьмо… и какой преисподней ради согласился я путешествовать морем?

Но тут легкая тряска прекратилась столь же внезапно, как и началась, и мгновение спустя по поверхности моря побежали, как и прежде, ровные волны, непринужденно раскачивавшие судно. Какое-то мгновение никто на корабле не шевелился и не заговаривал, полагая, наверное, что странное явление может повториться опять. Юлия кашлянула.

— Как ты думаешь, это вот… не знаю что, — закончилось?

— Понятия не имею, — негромко отозвался Катон.

Этот короткий обмен фразами нарушил затянувшееся молчание. Макрон от всего сердца глубоко вздохнул, а корабельщик отвернулся от пассажиров и бросил хмурый взгляд в сторону кормчего. Тот как раз выпустил из рук рукоятку громадного рулевого весла, находившегося на корме «Гора», и укрылся под кормовым украшением судна, уже медленно разворачивавшегося под ветром.

— И что, во имя Аида, ты делаешь? — громыхнул наварх. — Живо на свое место, возвращай корабль на курс.

Когда кормчий схватился за рулевое весло, наварх обратил яростный взор к остальным мореходам:

— По местам! Шевелитесь! Живо!

Моряки с заметной напряженностью в движениях вернулись к своим делам, поправив уже затрепетавший по краям парус, когда «Гор» начал терять ветер, но кормчий налег на весло, и корабль вернулся к первоначальному курсу.

Макрон нервно лизнул губы.

— Все и в самом деле закончилось?

Катон прислушался к своим ощущениям и посмотрел на море, казавшееся в точности таким, каким было прежде — до того, как началась тряска.

— Похоже, что так.

— Слава богам.

Юлия кивнула, и тут глаза ее расширились, когда она вспомнила о служанке, придремавшей на своем коврике в каюте, которую она делила со своей госпожой и сенатором.

— Пойду посмотрю, как там Джесмия. Бедняжка, должно быть, в ужасе.

Молодой человек выпустил ее из своих объятий, и она заторопилась по палубе к узкому трапу, уводившему вниз, в каюты, где размещались те, кто мог себе это позволить. Более бедные пассажиры жили и спали прямо на палубе «Гора».

Едва Юлия исчезла из поля зрения, от берега донеслись слабые крики, и Катон, Макрон и Семпроний обратили глаза к суше. В уже сгустившемся сумраке они могли различить фигуры, бежавшие прочь из поместья. Точнее, того, что от него осталось. Стены рухнули, открыв прятавшиеся за ними лачуги; стояли лишь две из них, остальные превратились в развалины.

— Владыки Тартара!.. — Макрон смотрел на руины. — Что же здесь произошло?

— Землетрясение, — отозвался Семпроний. — Другого не придумаешь. Я пережил нечто подобное в Вифинии, когда служил там трибуном. Земля затряслась, послышался глухой рев. Так продолжалось какое-то время, некоторые дома как бы рассыпались или развалились на куски. Находившиеся в них люди оказались заваленными битым камнем. — Он поежился при воспоминании. — Погибли сотни людей…

— Но если это было землетрясение, тогда почему мы ощутили его здесь, в море?

— Не знаю, Макрон. Дела богов превыше человеческого разумения.

— Так-то так, — сухо заметил Катон, — но если земля содрогнется достаточно сильно, вода передаст ее дрожь кораблям.

— Вполне возможно, — согласился Семпроний. — В любом случае нам повезло. Гнев богов в полной мере обрушился на тех, кто находился на суше.

Несколько мгновений все трое рассматривали развалины жилищ рабов, неторопливо уплывавшие назад, за корму продвигавшегося вперед «Гора». В руинах вспыхнул пожар, должно быть, перекинувшийся от кухни, где уже начинали готовить вечернюю трапезу. Языки огня разгоняли сумрак, освещая еще не пришедших в себя людей. Некоторые из них в отчаянной спешке разбирали руины, чтобы высвободить заваленных. Катон с жалостью покачал головой.

— Слава богам, мы в море. Не хотел бы я сейчас оказаться на берегу. Уж хоть за это будь благодарен, Макрон.

— В самом деле? — негромко отозвался ветеран. — Почему ты решил, что боги уже разобрались с нами?

— Эй, на палубе! — донесся сверху голос. — Смотри сюда, наварх!

Моряк, сидевший верхом на рее у самой верхушки мачты, указал свободной рукой на запад вдоль берега.

— Доложи, как положено! — рявкнул снизу вверх наварх. — Что ты там увидел?

После короткой паузы моряк ответил встревоженным голосом:

— Не знаю, господин. Никогда не видел ничего подобного. Линия… прямая, словно стена… выросшая прямо поперек моря.

— Ерунда, парень! Это невозможно.

— Господин, клянусь, это стена… на стену похожа.

— Дурак! — Капитан бросился к борту корабля, ухватился за тросы и полез наверх к впередсмотрящему. — Ну, утырок, и где эта твоя стена?

Впередсмотрящий ткнул ладонью в сторону горизонта, к меркнувшему свету заходящего солнца. Капитан сразу прищурился, а потом, когда глаза его привыкли к свету, он увидел ее. Слабый отблеск отраженного света тянулся от горизонта над темной полосой, пролегшей из моря к самому берегу Крита. Там, где она доходила до суши, бушевала водяная пена.

— Матерь богов, — охнул наварх, похолодев.

Дозорный был прав. На «Гора» накатывала стена… стена воды. Огромная волна надвигалась вдоль берега прямо в сторону корабля — будучи уже всего в двух-трех милях, она мчалась к ним быстрее, чем самый быстрый из скаковых коней.

Глава 2

— Вот это волна. — Глаза Катона округлились. — Какая огромная!

— Как твой клятый утес, — ответил капитан. — И прет вдоль берега прямо на нас.

— Тогда надо изменить курс, — посоветовал Семпроний, — убраться с ее пути…

— На это времени уже нет. В любом случае она протянулась до самого горизонта, уклониться от нее невозможно.

Сенатор и оба центуриона красноречиво посмотрели на наварха, и Семпроний, наконец, промолвил:

— И что же нам теперь делать?

— Что делать? — Корабельщик коротко рассмеялся. — Помолиться, попрощаться друг с другом и ждать, пока волна обрушится на нас.

Катон покачал головой.

— Нет. Ты еще можешь что-то сделать и спасти корабль.

— Говорю тебе, поздно, — вяло проговорил мореход. — Ты еще не видел ее, эту волну. Но увидишь, как только она ударит.

Все глаза обратились к горизонту, и тут Катон заметил как бы темную тень на кромке мира, казавшуюся еще тонкой, ничем не опасной линией. Он попытался рассмотреть ее, после чего повернулся к наварху.

— Но ты же видал всякие шторма, так ведь?

— О, да! Но шторм — одно дело, а такая волна — совсем другое. Надежды нет никакой.

— Вот дерьмо! — возопил Макрон и, обеими руками ухватив наварха за ворот, привлек грека к себе. — Надежда есть всегда. Я выжил в стольких треклятых сражениях не для того, чтобы утонуть на твоем корыте. Только я не моряк. Это твоя работа. Твоему кораблю грозит опасность. Пытайся вывести его из беды. Делай все возможное, чтобы дать нам шанс выжить! Понял меня? — Он встряхнул наварха. — Ну же!

Грек потупился под жестким взглядом центуриона и кивнул:

— Я сделаю все, что в моих силах.

— Так-то лучше, — осклабился Макрон, выпуская наварха. — Может, и мы сумеем чем-то помочь?

Моряк нервно глотнул.

— Если вы не против, не путайтесь под ногами.

Глаза Макрона сузились.

— И только?

— Можете привязать себя к мачте или к чему-нибудь еще, чтобы волна не смыла за борт.

— Хорошо.

Повернувшись к нему спиной, наварх начал раздавать приказания экипажу; моряки принялись распускать рифы[6] на громадном главном парусе. Кормчий у руля, напрягаясь, разворачивал «Гора» носом к закату.

— Что он делает? — возмутился Семпроний. — Этот дурак поворачивает корабль носом к волне.

Катон кивнул.

— Разумная мера. Нос — самая крепкая часть корабля. Встретив волну носом, мы можем пробить ее, если корабль не сумеет вскарабкаться на нее.

Семпроний посмотрел на него.

— Надеюсь, что ты прав. Ради себя самого, ради меня и ради всех нас.

Как только сенатор умолк, Катон подумал о Юлии и, заторопившись к каютам, окликнул Макрона:

— Привяжись к мачте, и сенатора тоже привяжи.

— А ты куда?

— За Юлией и Джесмией. На палубе безопаснее.

Тот кивнул и снова посмотрел на горизонт; волна теперь была видна более отчетливо: огромной полосой она уходила в море, в то время как другой конец ее в облаке водяной пыли разбивался о берег.

— Торопись, Катон!

Молодой человек пробежал по палубе и по короткому трапу соскочил вниз в пассажирское отделение, узкие каютки которого вмещали тех, кто заплатил внушительную сумму за плавание до самого Рима. Отбросив в сторону грубое полотно, которым был завешен вход в каюту Юлии, он засунул голову внутрь. Девушка сидела на палубе, обнимая Джесмию.

— Катон! В чем дело?

— Нет времени объяснять.

Шагнув вперед, молодой человек рывком поднял девушку на ноги. Джесмия встала рядом, глаза ее были полны ужаса.

— Господин Катон, — губы ее дрожали, — я слышала, как кто-то сказал, что там наверху чудовище.

— Никакого чудовища нет, — отрезал центурион, выталкивая обеих из каютки и направляя их вверх по трапу. — Просто надо как можно быстрее подняться на палубу.

Юлия, оступаясь, поднималась по трапу.

— Но зачем? Что происходит?

Бросив короткий взгляд на Джесмию, Катон ответил:

— Доверься мне и делай так, как я скажу…

На палубе уже царили хаос и ужас. Макрон только что привязал сенатора к мачте и поспешными движениями завязывал веревку на себе. Вокруг прочие пассажиры и экипаж старательно привязывали себя к чему-либо прочному. Наварх присоединился к кормчему на его небольшой палубе; оба они крепко держали рулевое весло, вперив мрачные взоры в набегающую волну.

Джесмия в ужасе огляделась и замерла на месте.

Катон схватил ее за руку и потащил к мачте.

— Живо, девчонка! Времени в обрез.

Оказавшись возле Макрона и Семпрония, он толкнул обеих девушек на палубу и схватил конец веревки, которой его товарищ привязал себя к мачте. Посмотрев вверх, заметил, что мчавшаяся с невероятной скоростью вдоль берега волна уже совсем рядом.

— Поднимите руки! — крикнул Катон девушкам.

Охватив веревкой их тела, он перевязал ею мачту, а конец закрепил на петле вокруг тела Макрона.

— А как ты сам, парень? — встревожился, глянув на него, Макрон.

— Нужен еще кусок каната.

Катон распрямился и огляделся. Ни единой свободной веревки уже не было видно — всё расхватали. И тут взор его упал за борт корабля: шагах в пятидесяти посреди моря из воды вынырнула влажная глыба… следом, прямо на глазах Катона выступали все новые и новые камни. Казалось, что ближе к берегу волна всосала в себя всю воду, обнажив рифы и даже корпус разбитого старого корабля. Зрелище это на какое-то время поглотило все его внимание, но тут полный ужаса вопль одного из моряков заставил его перевести взгляд на волну. Теперь ее могли видеть все, кто находился на палубе. Огромное темное чудовище, непрозрачное, стеклянистое, увенчанное пенным гребнем, накатывало на корабль. Перед нею в последних лучах заката на мгновение блеснули белые крылышки чайки, после чего птица полностью исчезла в тени волны.

— Катон!

Повернувшись, молодой центурион увидел, какими глазами Юлия смотрит на него, протягивая руку и пытаясь схватить его ладонь. Катон понял, что привязываться уже нет времени. Он опоздал. Рухнув на палубу, он втиснулся между Макроном и Юлией, постаравшись обхватить обоих за плечи. Легкий ветерок, дувший от кормы вдоль корабля, вдруг утих, и парус провис на рее, как старая шкура, а потом вдруг выгнулся в обратном направлении, гонимый тем воздухом, который гигантская волна толкала перед собой. Перед кораблем вырос целый водный холм, гребень которого поднимался даже над мачтой. Ощутив, как сжался в комок желудок, Катон скрипнул зубами и впился взглядом в набегавшее чудовище.

Палуба вздрогнула, нос корабля подбросило вверх, воздух наполнили полные ужаса крики и стенания, а также страшный грохот волны о борт «Гора». Собравшиеся возле мачты прижались друг к другу, палуба задралась под немыслимым углом, и над сразу сделавшимся крохотным кораблем нависла водяная гора. На какое-то мгновение Катон ощутил невольный трепет перед грозившей судну могучей силой, а потом заметил пену и водяную пыль над гребнем волны. С коротким воплем один из матросов упал с реи на палубу, и голос его умолк, когда голова несчастного разбилась о крышку люка.

В этот самый миг «Гор» прекратил недолгое сопротивление волне и покатился назад. Вода хлынула на судно, захлестнув мачту в десяти футах над римлянами, привязанными к ее основанию. И перед тем как тонны черного потопа придавили корабль, Макрон крикнул волне:

— Плевал я на тебя!

Когда море обрушилось на них, голову Катона ударило о мачту, и на мгновение в глазах его вспыхнул свет. Инстинктивно открыв рот в крике, он ощутил губами соленую воду. Великая сила сносила его с места, вырывая из рук спутников. Покрепче вцепившись в веревку, перехватывавшую тело Юлии, Катон вложил весь остаток сил в пальцы, впившиеся в плечо Макрона. Всякое ощущение направления было утрачено, корабль крутило и вертело. Уши Катона наполнял грохот кипящей вокруг воды. Что-то толкнуло его, к нему протянулись руки; он понял, что это кто-то из моряков. Чьи-то пальцы впились в его лицо, протянулись к глазам. Ощутив угрозу, Катон был вынужден выпустить Макрона и попытаться отбиться. Тут новый поток воды окатил его и пытавшегося зацепиться за него моряка, отбросив обоих во тьму, далеко от обломка мачты. Лишь какой-то миг человек этот боролся за жизнь с отчаянием дикого зверя, а потом его понесло прочь. Катон покатился через голову, крутясь в вихре волны; стиснув губы, он лишь старался сохранить дыхание, но, наконец, терпеть уже не осталось сил, и он открыл рот, стремясь как-то умерить забушевавшее в груди пламя. Соленая вода хлынула в горло и в легкие, и Катон понял, задыхаясь, что умирает.

Между тем волна прокатилась дальше, оставив за собой кружащий водоворот. Постепенно корпус торгового корабля вынырнул на поверхность, посреди пены и водяной пыли. Блеснув бортами под еще не погасшими лучами светила, судно неторопливо начало выравниваться. Когда кромки бортов, а затем и палуба появились над поверхностью моря, надстройки невозможно было узнать. Украшавшая нос фигура египетского бога была снесена напрочь, оставив только расщепленный обрубок. Мачту, парус, оснастку и рулевое весло также унесло с собой море, прихватив заодно капитана и кормчего. Пока вода стекала через шпигаты,[7] «Гор» продолжал раскачиваться, и на мгновение показалось, что судно может перевернуться. Но в последний момент корабль успокоился и остановился, осев поглубже в воде — плавучей руиной, оставшейся от гордого судна. Вокруг «Гора» кружили обломки мачты и такелажа, тянулись щупальца оснастки. Несколько тел вынырнули на поверхность и мокрыми тряпками распростерлись на ней.

Макрон склонил голову набок, открыл глаза и попытался откашляться, изгоняя из легких соленую воду. Тряхнув головой, он огляделся по сторонам. На палубе шевелилась горстка выживших людей — пусть изрядно потрепанных и оглушенных, но все же оставшихся в живых, благодаря веревкам, удержавшим их на корабле. Макрон изверг остатки воды, казалось, уже с самого дна своего желудка, и, очищая рот, плюнул на палубу.

— Очаровательное зрелище…

Повернув голову, он увидел перед собой Семпрония, на лице которого замерла слабая улыбка; сенатор тоже кашлял и отплевывался. Ощутив движение с другой стороны, Макрон заметил болезненную гримасу на лице Юлии — ее тошнило.

— Все в порядке, госпожа?

— О, все превосходно, спасибо, — пробормотала она и вдруг замерла на месте. — Катон! А где Катон?

Макрон бегло осмотрел палубу, однако друга его нигде не было видно. Он попытался пробудить память, как бы снова погружаясь в жуткую морскую тьму.

— Когда на нас накатила волна, он держался за меня. А потом… потом я ничего не помню.

— Катон! — крикнула Юлия в окружавший их полумрак, пытаясь освободиться от веревки, все еще привязывавшей ее к тому пню, в который превратились остатки мачты.

Ослабив узел, она выскользнула и поднялась на ноги.

— Катон! Где ты?

Макрон сбросил с себя охватившие его тело петли и стал рядом с ней. Теперь он уже внимательно осмотрел палубу, однако было очевидно, что Катона на ней нет.

— Катона взяла вода, госпожа.

— Вода? — Девушка повернулась к нему. — Нет. Этого не может быть.

Макрон беспомощно посмотрел на нее и обвел палубу рукой.

— Его здесь нет.

Юлия затрясла головой и шагнув в сторону от центуриона, охрипшим голосом крикнула:

— Катон! Катон! Где ты?

Посмотрев на нее, Макрон повернулся к сенатору, чтобы помочь ему подняться на ноги.

— Благодарю, — буркнул Семпроний. — Лучше посмотри на эту девчонку, на Джесмию.

Кивнув, Макрон повернулся к служанке. Она лежала возле мачты, голову ее болтало из стороны в сторону в такт качке. Молодой человек пригнулся и осторожно взял девушку за подбородок. Глаза ее смотрели куда-то вдаль. А потом он заметил темный синяк, уже начинавший наливаться на ее горле, заметный даже в остатках дневного света. Выпустив из руки подбородок, он заметил со вздохом:

— Ничего не поделаешь. Она сломала шею.

Семпроний шепнул:

— Бедняжка.

— Она умерла? — Юлия обернулась. — Не может быть! Она же была привязана совсем рядом со мной.

— Она умерла, молодая госпожа, — негромко проговорил Макрон. — Ее ударил какой-то предмет, принесенный волной. Кусок дерева, часть мачты. Что угодно.

Юлия пригнулась к своей служанке и обхватила ее за плечи.

— Джесмия! Проснись. Проснись, тебе говорю! Приказываю тебе проснуться! — Она отчаянно тряхнула мертвую девушку, и голова той неприятно качнулась. Макрон опустился на колени перед Юлией и взял ее руки в свои.

— Молодая госпожа, она умерла. Она больше не слышит тебя. И ты ничего не можешь теперь сделать для нее. — Помедлив, он глубоко вздохнул, чтобы успокоить собственные чувства. — Как и для Катона.

Юлия бросила на него гневный взгляд, а затем скривилась и прижала руки к лицу, скрывая рыдания. Макрон нерешительно положил ей руку на плечи и попытался придумать какие-то утешительные слова. Однако таковые в голову вовсе не приходили, и они молча сидели в сгущавшихся сумерках. Теперь, когда волна прошла дальше вдоль побережья, море начало постепенно успокаиваться. Наконец Макрон поднялся на ноги и потянул за рукав туники Семпрония.

— Лучше позаботься о ней, господин.

— Что? — Сенатор ненадолго нахмурился: потрясение, вызванное волной, да и тем, что он остался в живых, еще не успело пройти. Наконец он перевел взгляд на дочь и кивнул: — Да, ты прав. Я пригляжу за ней. Что будем делать, Макрон?

— Что, господин?

— Что мы будем делать теперь?

Макрон поскреб подбородок.

— Попытаемся удержать корабль на плаву, чтобы ночью не потонул. А утром посмотрим, что да как.

— И всё?

Макрон глубоко вздохнул.

— Господин, я не заядлый моряк. Я солдат. Но я сделаю все, что в моих силах. Хорошо?

Как только сенатор уселся и обнял дочь, Макрон распрямился и гаркнул на всю палубу:

— На ноги, сонные увальни! Живо сюда, ко мне. Теперь надо спасти корабль!

Возле него начали собираться люди, Макрон то и дело вглядывался во тьму, все еще надеясь увидеть выходящего из нее Катона, живого и невредимого. Но так и не обнаружил его среди перепуганных и потрясенных людей, собравшихся вокруг оставшегося от мачты пня.

Глава 3

— Ваш капитан погиб, — объявил Макрон. — Как и тот, что стоял возле руля. Кто идет за ними следующим по рангу?

Члены экипажа переглянулись, и вперед выступил пожилой человек.

— Это буду я, господин.

— Сумеешь управлять кораблем?

— Наверное, да, господин. Я разделяю с капитаном обязанности вахтенного. Ну, то есть разделял, пока…

Моряк махнул рукой в сторону кормы и пожал плечами. Макрон понял, что тот еще не совсем отошел после перенесенного потрясения и пока на него трудно положиться.

— Хорошо, пока я возьму бразды правления на себя. Как только корабль сделается вновь мореходным, ты станешь его капитаном. Согласен?

Помощник отстраненно пожал плечами. Макрон оглядел палубу, по которой прокатилась небольшая волна, перехлестнувшая через борт полузатопленного судна.

— Сначала нам надо облегчить корабль. Надо, чтобы все начали выбрасывать груз за борт. Как только борта поднимутся над водой, мы начнем вычерпывать воду.

— С какого груза начать, господин? — спросил помощник.

— С того, что окажется ближе. А теперь открывай палубный люк и приступай к делу.

Доски люка растрескались под ударами груза, когда корабль встал на дыбы. Как только веревки оказались развязанными, Макрон и все прочие оторвали треснувшие доски и побросали их за борт «Гора». Последние лучи солнца уже гасли, когда Макрон перегнулся через комингс[8] и заглянул в трюм. Если при погрузке и соблюдался какой-то порядок, то от него не осталось теперь никакого следа в хаотичной груде битых амфор, мешков с зерном и тюков с тканями, наполнявших трюм. Под ними плескалась вода.

— Берись за работу, — распорядился Макрон. — Берите все, что попадет под руку, и бросайте за борт. — Он ткнул пальцем в ближайших к нему моряков. — Вы, четверо, спускайтесь в трюм и подавайте грузы наверх. Остальные будут принимать и бросать за борт.

Моряки спустили ноги через комингс люка и опустились в трюм, стараясь осторожно ступать на груду груза. Сверху Макрон заметил несколько деревянных сундучков.

— Начнем с них.

Когда первый из сундуков появился на палубе, помощник капитана, уставившись на него, нервно глотнул.

— Господин, выбрасывать это никак нельзя.

— Что так? Почему?

— Эти сундуки принадлежат римскому господину, в них находятся редкие специи. Это большая ценность.

— Какая жалость, — ответил Макрон. — А теперь бери сундук — и в воду его.

Помощник капитана помотал головой:

— Нет, господин. Я не возьму на себя ответственность за это.

Макрон со вздохом нагнулся, поднял сундук, подошел к борту и выбросил его в море. Вернувшись к помощнику, он не мог не удивиться ужасу, написанному на лице моряка.

— Все просто. Видел? Никаких сложностей, если только захотеть. Эй, вы, за работу! И не смотрите на всякие ценности, грош им цена. Все отправляется за борт. Понятно?

Спустившиеся в трюм матросы усердно взялись за дело, поднимая различные грузы на палубу, где их немедленно подхватывали сильные руки собратьев и отправляли за борт. Макрон повернулся к помощнику и негромко процедил:

— А теперь, если у тебя нет возражений, можешь помочь мне спасать твой сраный корабль.

Заметив грозное выражение на лице центуриона, помощник торопливо кивнул и поспешно спрыгнул вниз, чтобы помочь остальным.

— Так-то оно лучше, — кивнул Макрон.

Когда на палубе появились новые сундуки и тюки с мокрой материей, к центуриону подошли Семпроний и его дочь. Сенатор кашлянул.

— Не можем ли мы помочь?

— Конечно, можешь, господин. Чем больше рук — тем лучше. И если эти мореходы начнут лениться, пинай их в задницы. Нам нужно облегчить корабль как можно скорее.

— Постараюсь.

— Спасибо тебе, господин. — Макрон повернулся к Юлии. — А ты, молодая госпожа, можешь пока укрыться на корме.

Юлия возмущенно задрала подбородок.

— Ну нет. Если только я могу чем-то помочь…

Макрон поднял бровь.

— Догадываюсь, что значил для тебя Катон, госпожа. Лучше повоюй со своим горем. К тому же нам нужны только мужские руки. Не хочу обидеть, но ты будешь только путаться под ногами…

— В самом деле? — Глаза Юлии сузились. Она сбросила с плеч промокший плащ на палубу. Склонившись, девушка спрыгнула в трюм, подняла один из сундуков и поставила его на палубу. Поглядев на нее, Макрон пожал плечами.

— Ну, как тебе угодно, молодая госпожа, — лицо его посуровело, — а я, пожалуй, займусь мертвецами.

— Мертвецами? — посмотрел на него Семпроний. — А не кажется ли тебе, что заниматься ими чуточку поздно?

— Нам необходимо облегчить корабль, а значит, им также придется отправиться за борт, господин, — негромким голосом пояснил Макрон. — Мне приходилось встречаться со смертью, так что позволь мне сделать это.

— За борт? — Семпроний посмотрел в сторону оставшегося от мачты пня, около которого в неловкой позе осталось тело Джесмии. — Даже ее?

— Да, господин, — печально добавил Макрон. — Даже ее.

— Как жаль, — задумчиво проговорил Семпроний, глядя на труп. — Девочка так и не успела пожить.

— Иным достается и меньше, господин. Да, смерть ее оказалась не столь уж тяжелой, как могло бы случиться. — Макрону вспомнилась осада Пальмиры, в ходе которой он встретил Джесмию. Если бы крепость пала, девушку вместе со всеми остальными защитниками предали бы мечу после пыток и насилия. Однако сенатор был прав: жизнь Джесмии пресекалась как раз тогда, когда она могла надеяться на какую-то удачу. Вздохнув, Макрон подошел к телу девушки. Оно еще оставалось привязанным к мачте канатом. Центурион извлек кинжал, быстрыми движениями перепилил грубый канат и отбросил концы. Убрав клинок в ножны, он запустил руки под тело и поднял его. Голова Джесмии привалилась к его плечу, словно спала. Макрон ровным шагом подошел к борту корабля и поднял тело девушки над поручнем.

В последний раз бросив взгляд на молодое лицо, он предал Джесмию морю, с плеском бросив ее тело в воду. Волосы и одежда заклубились в воде, а потом небольшая волна бросила тело на корпус судна, и, отхлынув, унесла его прочь. Макрон вздохнул и отвернулся, занявшись поисками следующего трупа. Их оказалось всего три; остальных, как и Катона, смыла за борт титаническая волна, обрушившаяся на «Гор». Ветеран помедлил, вновь вспоминая о друге. Катон был для него чем-то вроде близкого родственника. За годы совместной службы он привык видеть в нем младшего брата. И теперь этот брат погиб. В сердце Макрона уже угнездилась немая усталость, но он знал, что горе придет потом, когда будет время подумать.

— Бедняга Катон, он никогда не любил воду…

Печально покачав головой, Макрон подобрал последний труп — тело невысокого и худого купца, поднявшегося на борт корабля в Кесарии. Крякнув, он поднял тело и отбросил его подальше от корабля, после чего вернулся к люку, чтобы помочь остальным облегчать судно.

Жгучая мука в легких Катона, казалось, растянулась на целую вечность, а потом, когда зрение стало меркнуть, он заметил светлое пятно в окружавшей его темной воде. Брыкнув из последних сил ногами, центурион заметил, что свет становится ярче, и в сердце его забрезжила надежда на то, что он все-таки вынырнет на поверхность. Потом, когда боль сделалась совершенно непереносимой, Катон почувствовал, что вот-вот потеряет сознание; уши его вдруг взорвались бурей звуков, и голова его вынырнула из воды. С мучительным усилием откашляв воду из легких, он слабо шевельнул ногами, чтобы остаться на поверхности.

Поначалу дыхание выходило из груди рваными вздохами. Вода плескала ему в лицо и рот, заставляя снова кашлять и отплевываться. Глаза драло так сильно, что, пытаясь остаться наверху, Катон был вынужден зажмурить их. Туника и тяжелые армейские сапоги тянули его вниз, не давая удержаться на поверхности. Центурион понял, что если бы на нем было что-то еще, то он наверняка утонул бы. Дыхание постепенно вернулось к нему, а когда сердце перестало ударять в уши, он открыл глаза и увидел окружавшую его неровную поверхность моря.

В первый момент Катон увидел одну только воду, однако, повернув голову, он заметил берег Крита. Плыть до него нужно было не одну милю, и Катон усомнился в том, что у него хватит на это сил. Затем нечто ткнуло его в бок, и он в панике повернулся. Рядом с ним на поверхности оказался кусок корабельной реи с обрывком паруса на ней и щупальцами канатов. Ухватившись за рею и положив на нее руки, Катон шумно вздохнул. Качаясь вверх и вниз с волной, пловец принялся рассматривать окрестности. Море было усеяно обломками, смытыми с «Гора»; видно было и несколько тел.

На какое-то мгновение Катона поразил ужас при мысли о том, что он может оказаться единственным уцелевшим среди всех плывших на корабле. Всех остальных вместе с судном увлекла на дно обрушившаяся на торговый корабль волна. Макрон… Юлия, ее отец и Джесмия, все они погибли, подумал он в слепой панике, исторгшей глубокий стон из его груди.

Новая волна подняла Катона вверх, и тогда он увидел корабль, а точнее, то, что осталось от него: глубоко осевший в воду корпус. Мачты и кормовая надстройка были снесены напрочь, и в сгущавшихся сумерках он различил несколько рассеянно бродивших по палубе силуэтов. Катон попытался окликнуть их, но сумел издать только болезненный стон, а подкатившая незаметно небольшая волна наполнила его рот соленой водой. Отплевавшись, Катон вновь попытался вскрикнуть, а затем в наступающей тьме задрыгал ногами в воде, стараясь справиться с отчаянием. Там, на корабле, его не видели. В любом случае люди на палубе больше интересовались собственными проблемами, чем судьбой выживших в море. Катон поежился. В воде было уже достаточно холодно, и он сомневался, что сможет провести в ней всю ночь.

Вцепившись в обломок деревянной реи, Катон попытался подгрести к кораблю. Сделать это было непросто, однако отчаянная надежда на спасение придала ему силу, позволившую направить свой путь по волнам к «Гору». Продвижение его было мучительно медленным, и он все боялся, что опустившийся мрак вот-вот скроет корабль.

Расстояние постепенно сокращалось, и, хотя на море легла ночь, света звезд все-таки хватало, чтобы очертить черную тень корабля над темной волнующейся водой. Подобравшись ближе, молодой человек вновь попытался позвать на помощь, однако слабый голос его растворился в шипении и плеске волн, ударявших в борт корабля. Уже невдалеке от «Гора» Катон наткнулся на ушедший глубоко в воду сундук. Оттолкнув его в сторону, он продолжил свой путь к кораблю.

У края борта появились две фигуры; пыхтя от напряжения, они тащили с собой большую амфору.

— Бросаем по счету три, — рыкнул низкий голос, и они начали раскачивать тяжелый сосуд. Катон превосходно знал этот голос, и, хотя он собирался выкрикнуть приветствие, звук замер в его груди, едва он сообразил, что тяжелый горшок может приземлиться прямо ему на голову.

— Стой! — вырвался из его горла хриплый крик. Подняв руку над водой, он отчаянно замахал, пытаясь привлечь к себе внимание. — Опустите этот поганый горшок!

— Какого хрена? — обратился к воде Макрон. — Катон? Ты, что ли?

— Да… да… И поставь эту дрянь, пока ты не вышвырнул ее мне на голову!

— Что? Ах, да. — Макрон повернулся к своему помощнику. — Отставить. Клади амфору вниз, да аккуратнее. Катон, погоди. Схожу за веревкой.

— Будто я куда собирался… — с облегчением буркнул Катон.

Мгновение спустя темный силуэт Макрона появился над поручнем, и канат плюхнулся в воду.

Холодные пальцы Катона нащупали конец веревки. Вцепившись в нее изо всех сил, он пробормотал сквозь стиснутые зубы:

— Тяни.

Крякнув, Макрон потянул своего друга из моря, и когда плечи молодого центуриона высоко поднялись над водой, ухватил его за тунику, чтобы втащить на борт. Катон рухнул на палубу и перекатился на бок; грудь его тяжко вздымалась после заплыва с реей к борту «Гора». Он поежился, ощутив холодный ночной ветерок. Макрон не мог не усмехнуться.

— Вот она, твоя истинная природа: точь-в-точь мокрая крыса, вот ты кто.

Друг нахмурился.

— Не вижу повода для смеха в нашей ситуации.

— Значит, и не особо стараешься.

Катон тряхнул головой, а потом сердце его замерло, едва он оглядел палубу и увидел весь нанесенный кораблю ущерб, а также горстку силуэтов, суетившихся вокруг люка.

— Юлия… Где Юлия?

— С ней все в порядке, парень. И с ее отцом тоже. — Макрон помедлил и кашлянул. — А вот Джесмии нет.

— Нет?

— Погибла. Шею ее переломило, когда корабль опрокинулся. Мы потеряли многих моряков и пассажиров. В основном смытых за борт. Остальные погибли или изувечены корабельными обломками.

— Так значит, Юлия жива, — пробормотал под нос Катон, ощущая, как волна облегчения прокатывается по всему его телу. Он глубоко вздохнул, чтобы успокоить колотящееся сердце, и поглядел на Макрона. — Она считает, что я погиб?

Ветеран кивнул:

— Но не теряет самообладания — конечно, все-таки дочь сенатора. Однако ты можешь без промедления успокоить ее. А потом нам придется вновь сделать это корыто мореходным, иначе всем нам предстоит отправиться на дно.

Катон с трудом поднялся на ноги.

— Где она?

— В трюме. Помогает избавляться от груза. По собственному желанию, я здесь ни при чем, можешь не спрашивать. А теперь, — Макрон обратился к стоявшему рядом напарнику, — вернемся к делу.

Оставив Макрона и моряка управляться с громоздкой амфорой, Катон направился, ступая по палубе, к открытому люку. Его встретил широкой улыбкой выглянувший из люка Семпроний.

— Вот это встреча! А я-то уже думал, что ты погиб, центурион.

Катон принял протянутую ему руку и пожал ее. Сенатор молча посмотрел на него и негромко произнес:

— Рад видеть тебя. А я уже опасался худшего.

— И я тоже, — печальным тоном промолвил Катон. — Но боги, похоже, еще не свели со мной счеты.

— Похоже на то. Я совершу жертвоприношение Фортуне сразу же, как только мы ступим на берег.

— Благодарю тебя, господин. — кивнул Катон, вглядываясь мимо сенатора в темный трюм. Даже во мраке он немедленно узнал Юлию. Та как раз согнулась над тюком пропитанной водой тонкой ткани, пытаясь поднять его на плечо.

— Прости меня, господин. — Катон выпустил руку сенатора и спрыгнул через край люка, остановившись чуть позади Юлии. Нагнувшись, чтобы помочь девушке, он отвел в сторону ее руку, берясь за ткань. Она вздрогнула и отрезала:

— Сама справлюсь!

— Позволь мне помочь тебе, Юлия.

Та на мгновение застыла, а потом шепнула, не поворачивая головы:

— Катон?

— Конечно.

Выронив тюк, Юлия распрямилась, повернулась и бросилась ему на шею.

— Катон! О, Катон… А я-то думала…

Она посмотрела ему в глаза, губы ее дрожали. А потом девушка уткнулась лицом в его промокшую грудь и стиснула кулаки за его спиной. Ощутив дрожь и услышав рыдание, Катон чуть отстранился, чтобы заглянуть ей в лицо.

— Ну же, все в порядке, Юлия. Успокойся, моя любимая. Нет нужды плакать, я жив и здоров.

— Знаю, знаю… но я уже мысленно попрощалась с тобой.

— В самом деле? — Катон поднял бровь. В том, что он выжил в волне, чувствовалась необыкновенная удача. Он криво усмехнулся: — Одной волной, какая бы она ни была, меня не прикончить.

Юлия разжала объятья и забарабанила его кулачками по груди.

— Никогда больше так со мной не поступай.

— Обещаю. Если только на нас не обрушится новая волна.

— Катон, — буркнула она. — Не надо так!

Разговор их прервал нарочитый кашель, и, повернувшись, молодые люди увидели Макрона, который, уперев руки в бока, с интересом заглядывал в трюм.

— Если ваш разговор закончен, не стоит ли уже взяться за работу?

Первые часы ночи ушли на то, чтобы по возможности избавиться от груза. Работа постепенно становилась все более тяжелой, так как открылись нижние слои груза, состоящие из самых тяжелых предметов. Существенная доля их оказалась сорванной с места, многое разбилось о корпус или нижнюю часть люка. Однако, ко всеобщему облегчению, «Гор» поднимался все выше над водою. По мере разборки трюма становилось ясно, что корабль изрядно хлебнул воды.

— Можем начать вычерпывать, как только выбросим еще некоторое количество хлама, — решил Макрон. — Так мы вернее останемся на плаву.

Помощник капитана поскреб подбородок.

— Да, надеюсь на это.

Макрон повернулся к нему с недовольным выражением на лице.

— Есть вопросы?

— Конечно. — Помощник был явно удивлен. — Груз разбросало по всему трюму, корабль опрокидывался. Нам повезло, что он выправился. Очень повезло. Раз он остался на плаву, значит, был очень хорошо построен. Но повреждений должно быть немерено. Многие швы разошлись, наверное, открылись течи…

Макрон пожал плечами:

— Тогда нам придется вычерпывать воду быстрее, чем она поступает.

— Можно попробовать…

— Олухи пробуют; мы сделаем, — твердо сказал Макрон.

Помощник капитана чуть кивнул.

— Как знаешь. Но раз все в относительном порядке, мне придется слазить в трюм — поискать течи. А потом попытаться заткнуть их.

— И почему не полезть в него сейчас?

— Там осталось много свободного груза, центурион. Волна крепчает, и меня может раздавить или завалить, если «Гор» повалится на борт. Придется продолжить разгрузку.

— Здравое соображение. Когда сочтешь возможным, скажи, я помогу тебе.

Макрон осмотрел палубу, и взгляд его остановился на торчащем вверх обломке мачты.

— Но меня заботит кое-что еще.

— Что именно, господин?

— Можно оставить корабль на плаву, но как заставить его плыть дальше?

Помощник указал на запасную мачту, привязанную возле одного из бортов судна.

— Придется поставить новую. Найдутся и канаты, и старый парус. Затем нужно будет сделать новый руль с рукояткой из обломков крышки трюма. Тогда мы сможем кое-как поворачивать, однако плыть будем медленно, и никакого шторма уже не переживем. — Он поежился. — И даже волны вполовину меньше той, что едва не потопила нас.

— Тогда за дело. Как только мы вернем судну ход, сразу же направляемся к ближайшей гавани на Крите.

Помощник задумался на мгновение и кивнул:

— К Матале… Лучше не придумаешь.

— Значит, к Матале. А теперь за работу.

Как только помощник решил, что в трюме достаточно безопасно, он аккуратно спустился на оставшуюся груду груза и направился к борту. Макрон помог ему спуститься, а потом спустился и сам, следуя за помощником с мешком старой промасленной парусины. Сюда, внутрь, совсем не проникал звездный свет, и ровные поскрипывания обшивки и плеск волн по обеим сторонам корпуса заставляли центуриона нервничать.

— Сюда, — позвал помощник. — Держись поближе ко мне.

— Не отстану, не беспокойся.

Помощник направился вперед, пробираясь между ребрами шпангоутов[9] «Гора». После чего он методично проследовал назад, нащупывая трещины и течи. Время от времени замирал на месте, просил у Макрона смолёную тряпку, затем они оба, сидя на корточках в холодной воде, заталкивали неподатливый материал в узкие щели, открывшиеся в стыках досок обшивки. Когда они обошли вокруг кормы, вернулись к носу и на ощупь пробрались к люку, Макрон выбрался по лестнице на палубу и опустился на нее, утомленный и замерзший.

— Неужели эти заплаты не пропускают воду? — спросил он у помощника.

— Они только уменьшат течь. Ничего лучшего мы сейчас предпринять не можем. Как только поставим мачту, выделим две смены людей вычерпывать воду.

— Отлично. Я возьму под контроль одну смену. Катон может взять вторую. Я хочу, чтобы все свои силы ты употребил на то, чтобы корабль не потонул и мы добрались до порта.

Помощник вздохнул:

— Я сделаю все, что от меня зависит, центурион.

— Конечно, сделаешь. Но если корабль пойдет ко дну и мы утонем, я сделаю из твоих кишок шнурки для сандалий. — Он хлопнул моряка по спине. — А теперь давай ставить эту самую мачту.

С помощью обоих офицеров моряки отвязали запасную мачту и приставили ее конец к пеньку, оставшемуся от основной. Затем, привязав четыре веревки к свободному концу, Макрон вместе с пятью моряками поставили ее вертикально. Помощник с двумя сильными мужчинами удерживал нижний конец мачты на месте, в то время как Катон руководил двумя отрядами, тянувшими за веревки. Новая мачта неторопливо поднялась и стала возле обрубка старой, а Макрон со своими подручными удерживал ее на месте двумя веревками. Помощник и его люди торопливо примотали новую мачту к обрубку, насколько это было возможно, и укрепили ее канатами, поняв, что ничего лучше у них уже не получится. Однако об отдыхе речи и быть не могло: экипажу пришлось укреплять мачту расчалками,[10] изготавливать снасти и рею, на которую пошли два связанных воедино гребных весла. Наконец, из кладовой извлекли старый парус и прикрепили его к рее. Импровизированный руль спустили за кормой в воду и приставили к нему человека, после чего парус аккуратно подняли на мачту.

Легкий ветерок наполнил своим дуновением затрепетавший парус под критическим взором помощника капитана. Тот отдал новый приказ, и «Гор» начал набирать ход по невысокой волне, как раз когда горизонт на востоке посветлел. Те, кто не помогал управлять судном, в изнеможении повалились на палубу. Сенатор Семпроний уложил Юлию головой себе на колени и укрыл дочь своим плащом. Как только помощник удостоверился в том, что корабль после выполненного ночью грубого ремонта ведет себя достаточно хорошо, он явился с отчетом к Макрону и Катону.

— Мы идем вдоль берега, господа мои. Должны добраться до Маталы к концу дня. Можем стать там на ремонт.

— Отлично, — улыбнулся Макрон. — Ты хорошо потрудился.

Помощник был слишком утомлен для изъявления благодарностей. Коротко кинув, он отдал распоряжение стоявшему у руля человеку, а затем прислонился к борту. Макрон потер руки и, оборотившись к проступающей на небе заре, произнес:

— Ну как, слышал? Живыми и здоровыми сойдем на сушу к концу дня…

Катон не ответил. Он разглядывал далекий берег Крита. Через какое-то мгновение потянулся и потер шею.

— Живыми и здоровыми, говоришь? Надеюсь на это.

Макрон нахмурился:

— Что не так? Избавление от водяной могилы уже не радует тебя?

— О, тут жаловаться не на что. — Катон заставил себя улыбнуться. — Все дело в том, что если эта волна едва не погубила корабль, то одни только боги знают, что она натворила на самом Крите…

Глава 4

Пока «Гор» неспешно огибал мыс, находившиеся на борту сумели получить первое представление об опустошении, которое произвела в порту Маталы гигантская волна. Склады и причалы были разнесены вдребезги, и обломки их унесло вверх по склону к плотной группе домов, обрушившихся под тяжестью ударившей в берег воды. Разбитые рыбацкие лодки и корабли усеивали камни и скалы по обоим берегам бухты. Но и дальше по склону, выше той отметины, куда добралась вода, разрушений было не меньше. Большие и малые дома расплющены как бы ступней некоего титана. Еще выше, на суше, полыхали вырвавшиеся из-под контроля пожары, и столбы дыма уходили в полуденное небо. Среди руин можно было видеть лишь горстку людей, в основном разбиравших завалы в поисках своих родных или каких-нибудь ценностей. Прочие, еще не избавившиеся от потрясения, просто сидели, тупо глядя в пространство.

Макрон судорожно глотнул.

— Что за преисподняя здесь разверзлась?

— Волна, — пояснила Юлия. — Должно быть, она уничтожила порт, прежде чем добраться до нас.

— Тут не только волна потрудилась, — покачал головой Катон. — Волна далеко выплеснулась на сушу, но и там, куда она не дошла, видно множество разрушений. — Он повернулся к сенатору. — Похоже на то землетрясение в Вифинии, о котором ты рассказывал нам.

Семпроний какое-то время рассматривал открывшуюся перед ним картину и ответил не сразу:

— Нет, здесь хуже, много хуже. Никогда не видел ничего подобного.

Они продолжали рассматривать сцену опустошения, пока «Гор» пробирался в гавань. Несмотря на ночной ремонт, течи в корпусе корабля полностью заделать не удалось, и уцелевшие члены экипажа и пассажиры, по очереди сменяя друг друга, выстроившись цепочкой, поднимали наверх воду из трюма. Уровень воды в корпусе неспешно поднимался весь день, заставляя судно постепенно погружаться в волну и еще более замедляя и без того небыстрый ход.

Помощник смотрел в воду, приглядываясь к темным пятнам подводных камней, рассыпавшихся возле мыса. Наконец он выпрямился и указал на полоску галечника под скалой на противоположной стороне бухты.

— Я намереваюсь выбросить корабль на берег в этом месте. Судно теперь недолго продержится на плаву, господин, — пояснил он. — А на берегу его еще можно использовать вместе с той малостью, что еще осталась от груза.

— Разумная мысль, — одобрил Катон. — Впрочем, сомневаюсь в том, что корабль удастся починить в этом порту в ближайшее время. А кстати, и в любом порту на этой стороне острова. То, что произошло здесь, непременно должно было случиться и повсюду.

— Ты действительно так считаешь? — удивилась Юлия.

— Ты видела волну. Что могло преградить ей путь вдоль берега, а потом в море? Не удивлюсь, если окажется, что она дошла до берегов Сирии, и только там выдохлась. — Катон махнул рукой в сторону берега. — Такая волна и землетрясение должны были уничтожить все, что находится у моря.

Память немедленно напомнила ему о картине гибели стана рабов, который они видели еще вчера.

— Погибших должны быть сотни, а может, и тысячи. Похоже, что здесь не осталось ни одного целого дома. Кто знает, с чем мы столкнемся, когда высадимся на берег… скорее всего, с полным хаосом.

— Однако нам нужно починить корабль, — настойчивым тоном проговорила Юлия, — чтобы вернуться в Рим. Если уничтожены здешние корабли, нам придется чинить этот.

— А кто будет это делать? — спросил Катон. — Причалы исчезли. Корабельные мастерские — тоже, да и корабельных плотников, наверное, унесла и потопила волна.

Юлия на мгновение задумалась.

— Тогда что же нам делать?

Катон усталым движением провел пальцами по просоленным волосам.

— Спустимся на берег, попытаемся найти того, кто обладает какой-либо властью. Быть может, узнав о том, что среди нас находится твой отец, римский сенатор, они предоставят нам помощь и кров.

— Кров? — сухо усмехнулся Макрон. — Хорошая идея. Какой может быть кров? Насколько я вижу, зданий уцелело немного, причем большую часть их составляют обыкновенные лачуги.

— Ты прав, — согласился его товарищ. — Но под словом «кров» я подразумевал нечто более широкое.

— Как это?

— Сам думай, Макрон. Остров поставлен вверх ногами. Ты своими глазами видел вчера, что произошло с казармами рабов. Все они теперь на свободе. И, надо думать, так случилось в каждом поместье. Сейчас все будут искать еду и безопасный уголок, чтобы переждать в нем разруху. А потом будут воевать за все это. Нам нужно найти какое-то укрепление или соорудить собственное. Чтобы продержаться, по меньшей мере, до того, как прибудет помощь и восстановится порядок.

Макрон уставился на него кислым взором.

— Клянусь богами, если есть на свете жизнерадостная душа, Катон, так это ты. Едва спаслись из воды, а ты уже пророчишь худшее…

— Ну, прости.

Центурион посмотрел на Юлию.

— И ты еще хочешь выйти за него, молодая госпожа? За человека, у которого амфора всегда наполовину пуста?

Девушка не ответила, но придвинулась к Катону и взяла его за руку.

Следуя приказам помощника, «Гор» боком пересек гавань, направляясь к галечной полосе; приблизившись к берегу, мореплаватели заметили разбросанные по галечнику обломки. Среди разбитых в щепу досок и прядей водорослей можно было видеть несколько распростертых тел. Корабль неуклонно приближался к берегу; помощник кормчего то и дело поглядывал за борт, прикидывая глубину. Когда над его головой вырос высокий утес, ноги Катона ощутили легкий толчок, и палуба остановилась.

— Отвязать парус! — скомандовал помощник кормчего. А когда парус заполоскался под тихим ветерком, глубоко вздохнул и отдал другой приказ: — Спустить парус!

Моряки отвязали веревки, удерживавшие запасной парус, и аккуратно опустили на палубу рею. И тут, наконец, покорившись изнеможению и напряжению наполненных отчаянием ночных часов и целым днем вытаскивания воды из трюма, экипаж и пассажиры дружно повалились на палубу отдыхать.

— И что же нам теперь делать? — спросила Юлия.

— Нам? — поднял бровь Макрон. — Я хочу, чтобы ты, молодая госпожа, оставалась на корабле. Вместе со всеми выжившими моряками и пассажирами. А тем временем мы с Катоном и твоим отцом сходим в Маталу, чтобы узнать, как там дела.

— Я пойду с вами.

— При всем почтении, молодая госпожа, скажу тебе — нет. Пока мы не убедимся в том, что здесь безопасно.

Юлия нахмурилась и перевела взгляд на Катона.

— Возьми меня с собой.

— Не могу, — ответил тот. — Макрон старше по званию. Если он сказал «нет», значит, нет.

— Но Катон…

— Он прав, моя дорогая, — вмешался Семпроний. — Тебе придется остаться здесь. На какое-то время. Мы скоро вернемся. Я обещаю.

Юлия посмотрела отцу в глаза и через какое-то мгновение кивнула.

— Ну, хорошо. Только не рискуйте.

— Ну, рисковать-то мы не станем, — заверил ее Макрон. — Пошли, Катон. Заберем наше вооружение из каюты.

— Вооружение?

— Водой не смыло, я проверял, — пояснил Макрон. — Если на берегу и на самом деле творится такое, о чем ты только что говорил, я предпочту идти туда при оружии.

По прошествии некоторого времени оба центуриона вместе с сенатором уже шли по мелководью от брошенного с носа причального трапа. Помощник капитана «Гора» приказал двоим матросам взять главный якорь и занести его на галечник, прежде чем опускать рогами в грунт. Он еще опробовал надежность крепления якоря, когда трое римлян вышли на сушу и по гальке направились к более надежной почве.

— Всё в порядке? — спросил Макрон.

Помощник кивнул:

— Надежнее корабль уже не поставить. Во всяком случае, теперь не потонет.

— Отлично. Ты хорошо потрудился. Твой капитан был бы тобой доволен.

Помощник склонил голову.

— Наверно. Он был хорошим человеком, господин. Лучшим капитаном из всех, с кем мне пришлось плавать.

— Прискорбная утрата, — равнодушным тоном отозвался Макрон. — А мы направляемся в порт, или точнее в развалины порта, разведать ситуацию. Пока оставайся здесь. Прикажи экипажу держаться по возможности ближе к кораблю, и пусть никто чужой не поднимается на борт.

— Почему?

— Делай так, как я сказал, ладно? Будем надеяться на то, что кто-то уже успел навести в Матале какой-то порядок. Но если нет… тогда мне хотелось быть уверенным в том, что ты следишь за своими людьми и дочерью сенатора. Понятно?

— Да, господин. — Помощник многозначительно кивнул. — В кормовой кладовой у нас заперто кое-какое оружие. На случай нападения пиратов.

— Надеюсь, оно тебе не понадобится, — кисло ухмыльнулся Катон. — Но действуй по обстановке. Если что пойдет не так, загоняй всех на корабль и поднимай трап.

— Да, господин. Удачи.

— Удачи? — Макрон похлопал по висевшему у пояса мечу. — Вот она — моя удача.

Оба центуриона и сенатор побрели к порту по прибрежной гальке. Обернувшись через плечо, Катон увидел, что Юлия следит за их продвижением с носовой палубы. Заметив, что он оглянулся, девушка робко помахала рукой, и Катон усилием воли заставил себя не ответить таким же жестом. Он вновь оказался на войне, и все то время, пока они шли по краю галечника, пристально следил за оставшимися с левой стороны утесами, стараясь не пропустить признаки возможной опасности.

До гавани было не более четверти мили, и по мере приближения к ней оставленного откатившейся волной мусора становилось все больше и больше. А потом начались трупы. Застывшие в неестественных позах тела лежали вперемешку с обломками домов, лодок и унесенными из складов товарами. Волна убивала без разбора, и троим римлянам приходилось перешагивать через трупы детей и стариков. Увидев лежавшую на боку молодую женщину, к груди которой был привязан широким платком младенец, Катон ощутил укол жалости: оба были мертвы. Остановившись на мгновение, он пристально посмотрел на трупы.

Макрон остановился рядом.

— Бедняжка. У нее не было ни единого шанса.

Катон молча кивнул.

Его спутник поглядел вверх, на пологий берег и руины порта.

— Завтра здесь будет смердеть. Нужно как-то разобраться с телами.

— Разобраться? — поднял бровь Семпроний.

— Да, господин. Собственно меня смущает не запах. Дело в том, что за смертоубийством такого масштаба неминуемо приходит болезнь. Я видел, как это случается после осады. Дело было на юге Германии, много лет назад, вскоре после того, как я впервые пошел под орлами. Защитники просто не подбирали трупы, оставляя их на месте, а погода была жаркая. Как в печке. Словом, когда уцелевшие сдались, воняло у них в крепости, как на бойне. И внутри вовсю гуляло поветрие.

— И что вы сделали? — спросил Семпроний.

— А что мы могли сделать? Легат[11] приказал, чтобы уцелевшие оставались в крепости, а потом запер ворота снаружи. Нельзя было позволить, чтобы мор перекинулся на наше войско. По прошествии месяца в живых осталась разве что горстка горожан, настолько дохлых от болезни, что они и в рабы не годились. А вот если бы они хоронили своих, как это положено, выживших оказалось бы куда больше.

— Понимаю. Будем надеяться на то, что начальствующий над портом, если таковой есть, примет нужные меры.

Макрон прищелкнул языком.

— Собачья будет работенка, господин.

— Не наша забота, — пожал плечами Семпроний. — Пошли.

Они шли вдоль берега, пока, наконец, не добрались до руин сторожевой башни, охранявшей вход в гавань. Каменные блоки стены высотой в человеческий рост оставались на месте, однако деревянные брусья, на которых располагался помост, снесло волной. То же самое произошло и с воротами, даже стены поддались ярости волны, обрушившейся на Маталу. Порт, раскинувшийся за едва заметными руинами стены, превратился в груду обломков, древесной щепы и битой черепицы, завалившими четкую решетку улиц, некогда кишевших обитателями приморского городка. Теперь лишь горстка людей ковыляла среди руин, а некоторые сидели и отрешенно вглядывались вдаль.

Потрясенные открывшейся перед ними сценой, трое римлян застыли на краю Маталы. Макрон глубоко вздохнул.

— Так просто через город не проберешься. Лучше обойти по краю и посмотреть, как обстоят дела подальше от воды. — Он показал вверх на склон. Утесы по обе стороны бухты уступали место пологим холмам, обрамлявшим город и сужавшимся к лощине, загибавшейся в невидимой дали, уводя от берега.

Все трое пошли дальше, не отходя далеко от изломанных остатков стены. Склон лишился изрядной доли прежде покрывавших его кустарников и деревьев, и теперь его покрывала все та же кошмарная мешанина мусора и трупов людей и животных, с которой трое мужчин познакомились еще на берегу. Они миновали остатки небольшого грузового кораблика, который волна унесла даже за пределы города и разбила на куски об огромный камень, оставив только шпангоуты с несколькими досками обшивки, застрявшими между камней. Зрелище это вселяло священный трепет в душу Катона. Сила волны была столь же ужасна и невероятна в своем могуществе, как гнев богов.

Как только они добрались до лощины, Катон и его спутники обнаружили, что проще всего было перелезть через остатки стены и осторожно пробираться между руинами. Немногочисленная банда молодчиков деловито таскала ценности из разрушенного дома, должно быть, принадлежавшего одному из самых состоятельных семейств порта. Несколько мраморных бюстов уже валялись возле развалин, а грабители усердно выносили из дома серебряные тарелки и шкатулки с пожитками. Прервав свое занятие, они с опаской посмотрели на проходивших мимо римлян. Рука Макрона привычно потянулась к мечу.

— Плюнь, — буркнул Катон, — нам сейчас не до них.

— Жаль, — фыркнул Макрон, опуская руку вдоль тела.

Дальше они шли, не говоря друг другу ни слова. На противоположной стороне лощины открывалась просторная долина, на которой разрушения, вызванные волной, уступали место последствиям землетрясения, потрясшего остров до самого его основания. Здесь не было портового мусора. Большинство домов просто рухнуло на головы тех, кто находился внутри. Другие дома были разрушены только частично, и лишь несколько вовсе не претерпели никаких разрушений. То же самое можно было сказать о крупных зданиях. Некоторые из храмов превратились просто в груду битого камня, окруженного сломанными колоннами, торчавшими из кучи камней, словно гнилые зубы. Другие, неповрежденные, горделиво высились над руинами. Здесь в живых осталось намного больше людей, чем в порту. Сотни горожан разбирали завалы, спасая из своих домов все, что можно было спасти, или вытаскивая пожитки из жилищ убитых. Небольшие группки местных жителей рассыпались по склонам холма и на равнине, на небольшом расстоянии от города. Тонкие струйки дыма тянулись вверх от маленьких костерков, возле которых ночью грелись уцелевшие.

На большой скале располагался городской акрополь,[12] относительно не затронутый катастрофой. Стены остались на своем месте, хотя одна из приземистых башен съехала вниз, на город, с небольшого утеса, раздавив при этом несколько домов. Несколько солдат охраняли верхнюю часть пологого откоса, ведущего к воротам акрополя, а за стенами были видны крыши административного здания, также выдержавшего землетрясение.

— Похоже, что на лучшее рассчитывать было невозможно, — заметил Катон. — Туда нам и надо.

Семпроний кивнул и возглавил путь по главной улице, шедшей к акрополю от окраины. Прежде эта улица была шириной в пятнадцать шагов, но теперь края ее скрывали развалины, и только по самой середине между битым камнем тянулась узкая тропка. Добравшись до насыпи, трое римлян направились вверх к воротам. Часовые немедленно зашевелились и попытались преградить им дорогу. Макрон с прохладцей посмотрел на них. У часовых были овальные щиты вспомогательных войск, однако они выглядели взволнованными и им было не по себе. Их предводитель, оптион,[13] шагнул вперед и поднял руку.

— Не подходите ближе. Кто вы и по какому делу?

Семпроний кашлянул и принял важную позу.

— Я — Гай Семпроний, римский сенатор. Это мои спутники, центурионы Макрон и Катон. Нам необходимо повидать старшего римского сановника в этом городе. Немедленно.

Оптион внимательно рассмотрел стоявших перед ним мужей. Бесспорно, назвавший себя аристократом держался именно так, как и полагалось персоне его ранга, а того из его спутников, что был ниже ростом, украшало достаточное количество шрамов, что вкупе с крепким сложением делало его подходящим для солдатской профессии. Однако второй был худощав и молод и не обладал внешними признаками высокого чина. Помимо армейских мечей, ничто не могло подтвердить слова первого пришельца. Все трое были одеты в простые туники, на грязных лицах проступала щетина.

— Сенатор, говоришь? — Оптион нервно облизнул губы. — Прости меня за такие слова, господин, но чем ты можешь доказать это?

— Доказать? — нахмурился Семпроний, выставляя вперед руку, чтобы показать золотое сенаторское кольцо, перешедшее к нему от отца. — Вот! Тебе достаточно?

— Ну, наверное… — осторожно проговорил оптион. — А что-нибудь еще есть?

— Что еще тебе нужно? — возмутился Семпроний. — Кольца довольно. А теперь впусти нас, и пусть кто-то из твоих людей проводит нас к тому, кто командует здесь. Пока я не подверг тебя наказанию за неподчинение.

Оптион вытянулся в струнку и отсалютовал.

— Да, господин. Открыть ворота!

Двое из его подчиненных бросились к воротам и потянули тяжелые створки. Дверь со стоном отворилась. Взяв с собой четверых своих людей, оптион лично повел сенатора и обоих центурионов в глубь акрополя. За воротами оказался небольшой дворик, по обеим сторонам которого тянулись приземистые складские помещения, а впереди располагалась базилика.[14] С крыши ее съехало несколько черепиц, и она была разрушена с одного края. В остальном здание оказалось неповрежденным. Солдаты вспомогательных войск сидели в тени стены акрополя, и кое-кто из них с любопытством проводил взглядом оптиона, сопровождавшего римлян к входу в базилику.

— Похоже, что вам повезло, — заметил Макрон. — Здесь, наверху, особых разрушений не видно.

— Да, господин, — оптион огляделся. — Увы, многие из парней находились в городе, когда начался трус земной. А потом ударила волна. До сих пор не могу досчитаться половины когорты.[15]

— Когорты? Какая когорта здесь стоит?

— Двенадцатая Испанская, господин.

— Гарнизонная?

— Последние пятнадцать лет, — пояснил оптион. — Прежде находилась на дунайской границе. Но это было до меня, конечно.

— Понимаю, — кивнул Макрон. — А кто здесь командует?

— Префект[16] Люций Кальпурний, но сейчас он в Гортине,[17] столице провинции, вместе с прочей знатью. На время своего отсутствия он оставил распоряжаться центуриона Портиллуса.

Вступив в базилику, они миновали пустые помещения и пересекли центральный зал, направляясь к цепочке комнат на противоположной стороне здания. Остановившись возле открытой двери, оптион постучал по раме.

— Входи! — откликнулся усталый голос.

Оптион жестом велел своим людям оставаться снаружи и пригласил Семпрония и его спутников в кабинет префекта.

Прикрытые ставнями окна просторной комнаты смотрели над городом в сторону моря. В обычный день из них открывался бы превосходный вид, подумал Катон, но сегодня окна смотрели на панораму разрушения и страданий. Перед окнами за столом сидел плотный мужчина в красной армейской тунике, совершенно лысый и покрытый морщинами. Прищурясь, он посмотрел на посетителей.

— Да? А, это ты, оптион. Кто эти люди?

— Они пришли к главным воротам, господин. — Оптион показал на Семпрония. — Этот благородный муж утверждает, что является римским сенатором Гаем Семпронием. Двое других, по его словам, — центурионы.

— Понятно. — Портиллус вновь прищурился, а затем поднялся из кресла и подошел к гостям, чтобы разглядеть их более внимательно. — Итак, господин мой, могу ли я спросить, что вы делаете здесь, в Матале?

— Безусловно, — терпеливо ответил Семпроний. — Мы находились на направлявшемся в Рим корабле. И вчера вечером возле берегов Крита нас поразила гигантская волна.

— Откуда шел ваш корабль? — прервал его Портиллус. — Из какого порта?

— Из Кесарии, на сирийском берегу, — немедленно ответил Семпроний.

— Может ли это подтвердить капитан корабля?

— Его унесла волна. Но ты можешь расспросить первого помощника, если ощущаешь подобную необходимость.

— Могу. Позже. — Портиллус подозрительно уставился на всех троих. — Полагаю, вы видели, что натворила волна в Матале. Отсюда возникает вопрос: если ей хватило силы разрушить целый город, то как мог уцелеть простой корабль?

— Клянусь богами, не сказал бы, что он уцелел! — вмешался Макрон, одаривший Портиллуса яростным взором. — А вот тебя происходящее, похоже, не затронуло. Не потрудишься ли объяснить, а? Сидишь себе здесь, когда от твоего города осталось смердящее дерьмо.

Семпроний опустил руку на плечо Макрона.

— Довольно. Центурион Портиллус имеет право на осторожность. В ближайшее время на острове обнаружится немало праздношатающегося люда. Пришедший к нему может назвать себя любым именем. Подтвердить свои слова я могу только имеющимся при мне сенаторским кольцом. Вот, смотри.

Он протянул руку Портиллусу, чтобы тот мог рассмотреть кольцо.

Портиллус поскреб подбородок.

— Ну, хорошо, предположим, что вы являетесь теми, кем назвались. Что вы делаете здесь?

— Матала оказалась ближайшим портом, куда смог дотянуть наш корабль, после того как мы по возможности залатали повреждения, — пояснил Семпроний. — Мы надеялись на то, что наш корабль здесь отремонтируют, или что нам удастся пересесть на другой корабль и продолжить путь. Но теперь, увидев, что осталось от Маталы, я понимаю, что мы застряли здесь до прибытия какого-нибудь корабля. А в таком случае нам необходимо жилье на время пребывания здесь. Я надеялся на помощь твоего командира, но, вижу, он отсутствует в городе.

— Ты прав. Он отправился в Гортину, во дворец правителя, на ежегодное пиршество. С префектом и всей местной знатью. Как только нас поразили землетрясение и волна, я послал к нему вестника. Он может вернуться в любой момент и взять бразды правления в свои руки.

— А далеко ли отсюда Гортина? — спросил Катон.

— До нее примерно пятнадцать миль.

— И префект еще не вернулся и не прислал свой ответ?

— Нет, пока еще нет.

Макрон глубоко вздохнул, стараясь подавить в себе чувство негодования.

— А что ты сделал с тех пор?

— Сделал?

— Да, сделал… чтобы помочь этим людям. — Макрон указал большим пальцем в сторону окна. — Чтобы спасти оказавшихся в завалах, помочь раненым, накормить и напоить уцелевших и восстановить порядок. Что?

Портиллус нахмурил лоб.

— Я сделал все необходимое, чтобы собрать всех людей из моей когорты и приготовить их к возвращению префекта, дабы они могли исполнить те приказания, которые он отдаст после возвращения из Гортины. Вот что я сделал.

— Дерьмо собачье! — рявкнул Макрон. — Херня, а не работа. Ты со своими людьми просиживаешь свою задницу за воротами крепости, когда людям внизу нужна ваша помощь. Вы должны поддерживать здесь порядок. У гарнизона сейчас бездна дел.

Семпроний кашлянул.

— Макрон, я не сомневаюсь в том, что центурион Портиллус и его люди сделают все необходимое после возвращения префекта.

— Если только он вернется, — добавил Катон.

Все повернулись к нему. Портиллус удивленно приподнял брови.

— Почему это он не вернется?

— А когда именно ты послал ему весть?

— Прошлой ночью.

— Значит, у него было время на то, чтобы вернуться или ответить. Почему же тогда от него нет вестей?

— Не знаю, — взмахнул рукой Портиллус. — Могло случиться все, что угодно. Быть может, в Гортине его задержали дела.

— Такое возможно, — согласился Катон. — Но если происшедшая катастрофа не ограничилась Маталой, Гортина должна была пострадать ничуть не меньше.

Пока Портиллус пытался переварить следствия, проистекающие из слов Катона, по базилике пронесся цокот конских копыт. Макрон повернулся на звук и подошел к двери. От входа по залу уже бежал воин в плаще, направляясь прямо к палатам префекта.

— Похоже, что мы сейчас узнаем о том, что произошло в Гортине, — ровным тоном промолвил Макрон.

Мгновение спустя новоприбывший, стараясь отдышаться, стал перед тремя офицерами и сенатором. Плащ и лицо его были покрыты пылью после отчаянной скачки. Гонец постарался выпрямиться и отсалютовать, прежде чем изложить свою весть.

— Это и есть тот человек, которого ты послал в Гортину? — спросил Семпроний.

Кивнув, Портиллус посмотрел на гонца.

— Ты нашел префекта?

— Да, господин. То есть я видел его.

— Как это видел? Что ты хочешь сказать? Не городи ерунды!

— Я видел его тело, господин. Префект мертв. Как, наверное, и почти все сановники провинции, господин.

— Мертв? — Портиллус покрутил головой. — Но как это произошло?

— Все они находились на пиру во дворце правителя, когда началось землетрясение. Крыша здания обрушилась на пирующих. Выжившие люди правителя весь день вытаскивали трупы из руин дворца, господин. В живых остались немногие. И то некоторые из них долго не протянут.

— Не верю, — пробормотал Портиллус. — Это попросту невозможно.

Катон шагнул к гонцу.

— А как сам правитель? Тоже погиб?

— Нет. Был еще жив, когда я оставил Гортину. Но плох, очень плох. Ему перебило ноги. Он отослал меня назад с приказом центуриону Портиллусу.

— Мне?

— Да, господин. Теперь ты являешься высшей римской властью в Матале. Он приказал тебе принять здесь командование.

— Мне? — Глаза Портиллуса округлились от неожиданности и тревоги. — Неужели там нет никого старше меня чином… должен же найтись кто-то еще.

— Таковых нет, господин.

— Мне… мне надо подумать, — Портиллус отошел к окну и поглядел в него. — Мне нужно время, чтобы составить план… время, чтобы восстановить порядок. Я…

Он умолк, и плечи его поникли. Склонившись к Катону и Семпронию, Макрон пробормотал:

— Не назвал бы надежной эту пару рук.

— Ты прав, — ответил Семпроний. — Придется что-то предпринять. Прямо сейчас.

Глава 5

Кашлянув, сенатор шагнул к столу префекта.

— Центурион Портиллус!

Офицер торопливо повернулся, уловив командную нотку в голосе сенатора.

— Центурион Портиллус, в настоящей экстренной ситуации я возлагаю на себя обязанности правителя. А также верховное командование всеми армейскими и флотскими силами, присутствующими на Крите, начиная с твоей когорты. Ты понял?

Портиллус был явно изумлен подобным поворотом событий, как и все прочие в комнате. Судорожно глотнув и всплеснув руками, он проговорил:

— Но, господин, правитель, как ты только что слышал, назначил меня.

— Правитель действовал, исходя из того факта, что ты являешься старшим среди уцелевших офицеров. Он не мог знать, что на острове присутствую я или эти двое офицеров. Будучи центурионами легионов, они превосходят тебя в чине, а я, будучи сенатором, пользуюсь соответствующими полномочиями. Именно я являюсь подходящей заменой правителя Гирция и потому намереваюсь принять на себя верховное командование. Надеюсь, это понятно?

Портиллус кивнул и прикусил губу.

— Ты оспариваешь мое решение?

— Ну… словом, да, господин. Остается вопрос протокола.

— Протокола? — проворчал Макрон. — О чем это ты?

— Строго говоря, чтобы вступить на землю провинции, сенатор нуждается в разрешении императора, — нервным тоном продолжил Портиллус.

— Что? — возвысил голос Макрон. — Какую чушь ты несешь? Наш сраный корабль течет, словно решето. Куда еще мы могли бы приплыть? Или, по-твоему, нам следовало бы сперва доплюхать до Рима, чтобы получить одобрение императора, который милостивым кивком разрешил бы нам ступить ногой на этот трижды поганый островок?

— Этого требуют правила, господин.

— Вот дерьмо! — возмутился Макрон. — Плевать на всякие правила, дурак.

Вмешался Семпроний.

— Центурион Портиллус совершенно правильно поднимает этот вопрос. Однако с учетом обстоятельств… чрезвычайных обстоятельств, я бы сказал… полагаю, что общепринятую процедуру можно проигнорировать. К тому же, — он повернулся к Портиллусу, — я уверен в том, что ты охотно переложил бы ответственность за когорту на старшего по званию офицера. Разве не так?

Портиллус склонил голову.

— Конечно, господин. Как прикажешь… — Посмотрев на застывшего возле двери гонца, он продолжил решительным тоном: — Однако я естественным образом хочу иметь твою расписку в том, что ты настоял на том, чтобы принять командование, и возлагаешь на себя полную ответственность за свои действия, господин.

— Как тебе угодно, ты получишь такую расписку, — ответил Семпроний, постаравшись изгнать из голоса презрение. — Итак, я принимаю командование. Ты согласен?

— Да, господин.

— Тогда начнем с восстановления порядка в Матале и оказания помощи всем, кто выжил при землетрясении. — Сенатор посмотрел на Катона и Макрона и на мгновение задумался, прежде чем принять решение. — Центурион Макрон, возлагаю на тебя заботу о порядке в Матале. Приказываю тебе сделать все необходимое для того, чтобы помочь местным жителям. Ты распоряжаешься всеми оставшимися запасами съестного и уцелевшими домами. Особое внимание уделяй спасению раненых и засыпанных в руинах. И никаких грабежей, подобных тому, что мы видели на пути сюда. Любыми средствами предотвращай подобные беззакония. Понятно?

— Да, господин.

— Хорошо. Тогда, центурион Катон, мы с тобой немедленно выезжаем в Гортину. Нужно посмотреть, что там осталось от властей провинции. И там нам придется задержаться, чтобы восстановить правление на Крите и управиться с этим хаосом.

Катон кивнул.

— Да, господин. А как быть с кораблем и теми, кто остался на борту?

Семпроний улыбнулся:

— Юлии там пока ничто не грозит.

— Но здесь она будет под более надежной охраной, господин.

— Конечно. Центурион Макрон позаботится и об этом.

Макрон потрепал друга по плечу.

— Доверься мне, брат.

— Можешь, кстати, позаботиться обо всех остальных матросах и пассажирах, — продолжил Семпроний. — Добавь их к составу когорты. Пусть они не солдаты, но люди надежные. Они более чем доказали, что на них можно положиться в беде.

— Я учту это.

— Моряки? — Центурион Портиллус покачал головой. — В Двенадцатой Испанской? Парни не потерпят этого, господин.

— Потерпят все, что я прикажу, — твердым тоном проговорил Макрон. — И судя по тому, что я видел, они окажутся желанной добавкой к бездельникам, валяющимся под стенами акрополя. А теперь, Портиллус, я хочу, чтобы всех солдат и офицеров созвали на построение. Пора познакомить их с новым командиром.

Как только Портиллус поспешил исполнять приказание, Семпроний пожал руку Макрона.

— Удачи тебе, центурион. Делай все возможное. Если что-то потребуется, посылай ко мне гонца в Гортину.

— Да, господин. И как долго ты намереваешься там остаться?

Подумав мгновение, Семпроний пожал плечами.

— Пока будет необходимо, наверное. Только богам известно, что мы там обнаружим и какова ситуация в остальной части провинции. Ознакомившись с ней, я пришлю тебе известие в Маталу.

Сенатор и Катон позаимствовали из кладовой префекта пару плащей, чтобы не замерзнуть во время ночной скачки в Гортину, выбрали двух лучших коней из конюшни, располагавшейся в углу между двух стен акрополя, и сели в седла. Когда обе лошади направились в сторону ворот, солдаты когорты уже строились под неодобрительным взглядом Макрона, остававшегося в тени колоннады базилики. Проезжая мимо, Катон повернулся в седле.

— До скорой встречи, Макрон.

— Береги себя, дружище. Похоже, что нас ждут сучьи времена.

Возле ворот Семпроний прищелкнул языком и перевел коня на рысь, направляясь вниз по откосу к основной улице города, обрамленной руинами. Проехав через остатки ворот, Катон бросил последний взгляд на море. Хотя он не мог видеть ту сторону бухты, где на берегу остался «Гор», сердце его пронзила острая тревога за Юлию.

Семпроний заметил выражение на лице молодого офицера и улыбнулся.

— Успокойся, Катон. Пока она находится под защитой Макрона, ей ничто не грозит.

Катон заставил себя улыбнуться в ответ.

— Знаю. Не позавидовал бы тому человеку, который дерзнет бросить ему вызов.

Они ехали по ведущей в Гортину дороге, пролегавшей по плавным холмам, где можно было видеть новые картины произведенных землетрясением разрушений. Здание за зданием, виллы, фермы, придорожные святилища были обрушены и превращены в груды кирпича, черепицы и ломаной древесины. Уцелевшие вытаскивали из руин раненых; то и дело попадались рядки обряженных в саваны тел, приготовленных к погребению или кремации. Живые взирали на проезжавших мимо всадников с откровенным ужасом и немым изумлением, и Катон, ощущая себя виноватым, следовал за Семпронием, пытаясь не обращать внимания на страдание, своей тяжестью придавившее землю вдоль всей дороги до Гортины.

Когда начали сгущаться сумерки, Семпроний велел остановиться и дать коням отдых на окраине небольшой деревеньки. Здесь не уцелело ни одного дома, и на пороге ночи живые в зловещем молчании жались друг к другу под теми остатками крова, которые еще можно было найти. Не слышно было ни горестных стенаний, ни стонов раненых. Только от близлежащих руин небольшой фермы доносились тихие всхлипывания. Привязав своего коня к стволу дерева, Катон направился на звуки плача.

— Катон, — негромко остерег его Семпроний, — не заходи далеко.

Центурион кивнул и осторожно направился дальше. В сумраке еще была видна поваленная стена и разлетевшиеся по земле возле нее черепицы. Звук сделался более громким. Пригнувшись к каменным блокам, прежде образовывавшим стену, молодой человек заметил движение под одной из лежавших неподалеку больших черепиц. Он пригнулся и аккуратно снял черепицу. Тонкий голосок вскрикнул, и Катон увидел верхнюю часть тельца маленького, двухлетнего на первый взгляд, ребенка, лежавшего на спине. Малыш был без одежды, пухлое бледное тельце покрывала грязь и запекшаяся кровь. Черепица ударила его по голове, содрав часть кожи вместе с волосами, и черная липкая масса запекшейся крови закрывала часть головы. Глаза ребенка были открыты, круглые синие глаза внимательно смотрели на Катона, и он не переставая скулил.

— Все в порядке, — негромко проговорил Катон. — Тихо ты, все в порядке.

Он убрал мелкие камушки с открытой части тела ребенка и принялся за крупный камень, прикрывавший его от груди до пят. Взявшись за края камня, он поднял его и заметил, что имеет дело с мальчиком. Как только давление на тазе и ногах исчезло, малыш отчаянно закричал пронзительным, полным муки голосом. Отбросив камень, Катон взял мальчика за руку.

— Ну вот, тебе теперь уже легче. Тихо. Молчи. — Катон перевел взгляд на ноги ребенка, и на него сразу же накатила волна дурноты. Камень раздавил детское тело, перебив кости. Тонкие обломки перебитых берцовых костей пронзали кожу.

Мальчонка еще раз вскрикнул и вдруг затрясся всем телом. Торопливо расстегнув застежку плаща, Катон прикрыл им ребенка, подложив один конец под его голову вместо подушки. Все это время крохотная ладошка мальчика с удивительной силой сжимала пальцы Катона; наконец, ребенок притих, глядя на Катона, содрогаясь всем телом и судорожно дыша. Совсем рядом хрустнул гравий под ногами, и, подняв взгляд, Катон увидел Семпрония, подошедшего, чтобы увидеть причину криков.

— И что это у нас тут?

— Мальчик. — Катон отодвинулся в сторону, чтобы сенатор смог увидеть ребенка. — Обрушившаяся стена придавила его.

— В каком он состоянии?

Катон проглотил скопившуюся во рту горечь, и горло его перехватило. Прокашлявшись, он смог ответить:

— Ноги его перебиты.

— Вижу… жить будет?

Какое-то мгновение Катон молчал. Ему хотелось сказать, что мальчик будет жить, что его можно спасти. Но это было ложью. Даже если он выжил бы каким-то чудом, то до конца своих дней остался бы калекой. Никто до сих пор не пришел, чтобы спасти его; Катон поглядел на развалины дома за упавшей стеной, под которыми, вне всякого сомнения, были погребены все члены его семьи. Он посмотрел на ребенка, заставил себя улыбнуться ему, и только потом негромко ответил сенатору:

— Сомневаюсь, что он переживет эту ночь, если мы оставим его здесь, господин. Чудом следует назвать уже то, что он еще жив. Он может остаться в живых, если мы сумеем найти того, кто позаботится о нем. Хирург Двенадцатой Испанской мог бы спасти ему жизнь, но, увы, ценой ног.

Семпроний посмотрел на Катона прищуренными глазами и решительным тоном сказал:

— Жаль, что мы не можем отвезти его назад в Маталу.

— Но почему? До Маталы всего два часа езды по дороге.

— Два часа туда, два часа обратно, а скорее всего, три, потому что ехать придется в темноте. Мне очень жаль, Катон, но мы не можем позволить себе вернуться в Маталу. Нам нужно спешить.

— Почему? — Катон поднял взгляд на Семпрония. — Сперва нужно позаботиться о ребенке.

— У нас на это нет времени. А теперь оставь его, и поехали дальше.

— Оставить его? — Катон покачал головой. — В таком состоянии? Не оставив ему даже шанса?

— У него нет и половины шанса. Ты сам это сказал.

Катон все еще не мог выпустить ручонку мальчика. Он прикусил губу.

— Нет. Я не могу бросить его, господин. Это несправедливо.

Семпроний глубоко вздохнул:

— Центурион Катон, сейчас нам с тобой не до справедливости и несправедливости. Я приказываю тебе.

Оба мужчины взирали друг на друга в напряженном молчании. Затем ребенок вновь пискнул, и, посмотрев вниз, Катон погладил светлые волосики мальчика свободной рукой.

— Тихо, малыш. Тихо…

— Катон, — продолжил Семпроний настойчивым тоном, — нам надо ехать дальше. Мы должны попасть в Гортину так скоро, как это только возможно… чтобы восстановить порядок, чтобы помочь людям, чтобы спасти тех, кого еще можно спасти. А чем мы можем помочь ему? Немногим. Но если мы потратим лучшую часть дня на то, чтобы доставить этого ребенка назад в Маталу, тогда в опасности могут оказаться другие люди.

— Возможно, — ответил Катон. — Как знать? Однако, если мы сейчас бросим мальчика, он точно умрет в холоде и одиночестве.

— Может, умрет, может, нет. Его может кто-то спасти.

— Ты действительно веришь в это?

— А ты действительно считаешь, что наша задержка в пути не поставит под угрозу многие жизни в Гортине? — возразил Семпроний.

Катон нахмурился, раздираемый на части справедливостью слов сенатора и нравственным порывом, побуждавшим его позаботиться о мальчугане. Он решил попробовать другой ход.

— А если бы это была Юлия? Что бы тогда ты сказал?

— К счастью, это не Юлия. Катон, мальчик мой, обратись к разуму. Ты — офицер, у тебя более широкие обязанности — есть долг, есть империя. Тебе ведь, конечно, приходилось во время сражений оставлять тяжелораненых на поле боя? Этот мальчик — такая же жертва судьбы, и ты ничем не можешь изменить этого. Более того, скажу, что малейшее движение причинит ему жутчайшую боль. Ты и в самом деле готов подвергнуть его мучительной скачке в Маталу? Только для того, чтобы он умер там? Милосердие скорее требует оставить его на месте. — Семпроний опустил ладонь на плечо Катона и пожал его. — Поверь мне… А теперь нам надо идти. Пошли.

С горечью в сердце Катону пришлось признать правоту Семпрония. Что бы ни говорило его сердце, у него были обязанности перед другими людьми, перед многими людьми. Отвернувшись от мальчика, он выпустил из ладони крошечную ручонку. Пальчики сразу же зашевелились и попытались вцепиться в Катона, глаза ребенка наполнились ужасом. Катон отодвинулся, убрал руку и вскочил на ноги.

— Пошли. — Семпроний поманил его в сторону стреноженных коней. — У нас нет лишнего времени.

Едва Катон повернулся и последовал за сенатором, сумрак пронзил полный ужаса и паники тоненький голосок, словно дротик проникший в самое сердце молодого человека. Душу центуриона коробило от сознания собственной мерзости, он ощущал себя холодным и бесчеловечным существом, позабывшим обо всех качествах, делающих человека человеком.

— Надо ехать, — возвысил голос Семпроний, схватив Катона за руку и потянув прочь от становящегося все более громким детского крика. — По коням, и поехали. И не забывай того, что я тебе только что сказал. В тебе нуждаются сейчас другие люди.

Он подвел Катона к коню и чуть подсадил молодого человека, помогая тому сесть в седло. После торопливо снял путы с ног коня, ткнул поводьями в руки Катона, после чего хлопнул по боку животного, с пронзительным ржанием тронувшегося с места. Затем Семпроний сам поднялся в седло и пришпорил коня следом за своим спутником. Поравнявшись с центурионом, он бросил на него короткий взгляд: на лице Катона застыло мрачное выражение. Ощущение собственной вины отягощало сердце Семпрония. Долг обязывал их обоих оставить искалеченное дитя, но Катон явно воспринимал совершенную ими несправедливость острее. Молодой человек явно был наделен чуткой душой. Глубоко переживая, он не боялся показывать свои чувства. Погоняя коня вперед, Семпроний ощущал вместе с тем и нотку утешения: во всяком случае, дочь его выбрала в мужья достойного человека.

Ночь сгущалась над Критом, а они все ехали вперед по дороге в Гортину, пролегавшей по богатому сельскому краю. По обеим сторонам дороги уходили к далеким холмам масличные рощи, фруктовые сады и виноградники. Большая часть здешних земель была скуплена и собрана в поместья, принадлежавшие некоторым из самых богатых людей империи. И пока владельцы поместий наслаждались городской роскошью, в имениях распоряжались управляющие, которым подчинялись надсмотрщики, командовавшие отрядами рабов, трудившихся от утренней до вечерней зари. Короткая жизнь большинства рабов была полна жестокости, и смерть становилась для них избавлением. Теперь, впрочем, отметил Катон, ситуация изменилась. Землетрясение уничтожило каменные поместья, и обитавшие в деревянных лачугах рабы, конечно же, ухватились за возможность совершить побег или отомстить своим хозяевам.

Ночь выдалась ясной, и хотя тонкий месяц вместе с усыпанным звездами небом освещал дорогу, Семпроний перевел коней на шаг.

— Не стоит торопить коней, не то оступятся, — пояснил он. — К тому же пусть немного передохнут.

— И я тоже.

Катон изменил позу и потер поясницу. Ночной воздух дышал прохладой, и он усомнился в том, что поступил правильно, оставив свой плащ умирающему мальчику. Впрочем, центурион немедленно прогнал недостойную мысль и принялся вглядываться в окружающий ландшафт. Дорога шла на невысокий гребень, и как только они оказались на самом верху, Катон заметил справа от дороги, не более чем в четверти мили от себя, яркое пламя.

— Что же, о боги, там творится? — пробормотал Семпроний.

Оба всадника остановили коней, всматриваясь во взмывающие к небу рыжие языки. Возле руин, в которых превратились здания фермы, был разведен огромный костер. Вокруг огня поставили четыре прочных столба с перекладинами наверху, на которых корчились опаляемые жаром трое обнаженных мужчин и женщина. Они извивались от боли, и их пронзительные, доносящиеся издалека вопли заставили похолодеть кровь в жилах Катона.

Позади высвеченных пламенем резких контуров четверых людей, медленно поджаривавшихся на крестах, Катон различил кольцо силуэтов компании, явно наслаждавшейся зрелищем. Некоторые из них держали в руках кувшины, из которых то и дело отпивали, другие плясали, а несколько бросали камни в распятых людей.

Катон нервно глотнул.

— Похоже, что рабы дорвались до мести.

Оба они некоторое время рассматривали мрачную сцену, и сенатор, наконец, прошептал:

— Ах, бедолаги.

— Боюсь, что нам придется увидеть еще не одну подобную трагедию, — проговорил Катон. — Зараза будет распространяться по всему острову, можно не сомневаться.

Тем временем из толпы выступил коренастый мужчина с молотом и направился к кресту, на котором была распята женщина. Он выбил клинья, удерживавшие крест на месте, и, привалившись к столбу, толкнул его в сторону огня. Крест наклонился, на секунду завис в воздухе вместе с отчаянно и тщетно забившейся в путах женщиной, а потом повалился в костер, подняв тучу искр… к ночному небу взметнулись языки пламени вместе с предсмертным воплем жертвы, полным муки и ужаса.

— С меня довольно, — объявил Катон. — Поехали-ка дальше, господин.

— Да… да, конечно.

Катон натянул поводья, поворачивая коня в сторону Гортины, и уже собрался ударить пятками в его бока, когда вдруг заметил появившуюся на дороге в десяти шагах от него темную фигуру.

— И куда это мы собрались посреди ночи? — с сильным акцентом проговорил на латыни бодрый мужской голос. — Двое полуночников на дороге… не к добру это.

Дружелюбная интонация заставила сенатора Семпрония облегченно вздохнуть, в то время как рука Катона привычным движением потянулась к мечу.

— Лучше убирайся отсюда подальше, — проговорил Семпроний. — Неподалеку отсюда гуляет банда рабов. Так что спасайся, пока можешь.

— Ого! — обратился куда-то назад мужчина, делая несколько шагов в сторону всадников. — Судя по твоему голосу, ты из этих, из лучших, самый настоящий римлянин и все такое.

— Я — римский чиновник, — признал Семпроний. — И мне нужно как можно скорее попасть в Гортину… поэтому отойди в сторону, добрый человек, чтобы мы могли продолжить путь.

Незнакомец оказался уже совсем недалеко от Катона, и молодой человек видел его достаточно ясно. Человек этот, одетый в рваную тунику, был высок и широкоплеч, грязные волосы на его голове и бороде были взлохмачены. В руке его оказалась длинная дубинка. Усмехнувшись, он поднял ее и положил на плечо.

— Вот что: теперь эта часть дороги принадлежит мне, и я решил брать пошлину с проезжих. — Тон его сделался жестким. — Начиная с вас обоих. А теперь живо слезайте с коней и ведите их ко мне. Вместе с конями отдадите и все, что есть при вас ценного.

— Что такое? — напрягся в седле Семпроний. — Как ты смеешь?

Пока человек говорил, Катон заметил движение по обе стороны дороги и различил несколько окружающих их фигур. Пальцы его сжали рукоятку меча, и он негромко проговорил:

— Господин, мы в беде. Достань свой меч.

— В беде? — Семпроний оглянулся и замер, увидев появившихся из теней людей, державших в руках дубины или вилы, и все они были такими же оборванцами, как и первый. Оба римлянина с легким лязгом обнажили мечи.

— Ну-ну, не стоит испытывать удачу, благородные господа, — ровным тоном проговорил мужчина. — Не нарывайтесь на лишние неприятности. Нас много больше, чем вас. Если начнете сопротивляться, клянусь, выпотрошу вас обоих. Поэтому, будьте любезны, бросайте свои мечи и слезайте с коней.

Сердце Катона заколотилось, по спине пробежал тот колющий холодок, что всегда посещал его перед сражением. Скрипнув зубами, он рыкнул:

— Ну, раз уж ты был настолько любезен с нами, ограничусь одним предупреждением. Убирайтесь с дороги… все… живо!

В наступившей тишине оба римлянина внимательно вглядывались в окружавших людей, а потом один из рабов крикнул:

— Хватай их, ребята!

Тени бросились к всадникам. Катон ударил сапогами коня.

— Скачи, господин!

Семпроний послал коня вперед, но оказался не столь проворным, как Катон, и прежде чем его лошадь успела сделать десять шагов, один из рабов схватил ее под уздцы, в то время как остальные бросились к ним.

— Катон! Помоги!

Повернувшись в седле, Катон увидел сенатора, отчаянно отмахивавшегося коротким мечом от обступивших его фигур.

— Дерьмо! — прошипел Катон и, отчаянным движением потянув узду, развернул своего коня в обратную сторону.

Готовя на ходу меч, он послал животное в сторону обступившей Семпрония толпы. Конь, всхрапнув, ударил грудью человека, вцепившегося в узду, и Катон, описав мечом широкую дугу, заставил рабов расступиться. Сжав коленями бока коня, он объехал Семпрония и рубанул по рукам раба, еще державшего удила. Клинок обрушился вниз, прорезая плоть и перерубая кости; пронзительный вопль вырвался из груди нападавшего, в ужасе уставившегося на почти отрубленную руку. Катон склонился вперед и подхватил поводья, чтобы передать их сенатору.

— Держи!

— Римские суки! — послышался голос, и Катон оглянулся — как раз вовремя: рядом с ним один из рабов уже занес обеими руками вилы, чтобы ударить его.

Поставив меч рукоятью вверх, Катон встретил удар. Металл с резким звоном встретил металл, и Катон отбил зубья вил вниз, к земле. Однако спустя мгновение он ощутил бедром резкий удар, и ржание коня сообщило, что второй зуб вил вонзился ему в бок. Катон охнул, а потом, ударив мечом назад, глубоко вонзил острие в грудь нападавшего, в самую ямочку под шеей. Раб с коротким криком рухнул на землю, выронив из рук древко вил. Орудие его на мгновение затрепетало, терзая плоть коня и всадника, но Катон сбросил его мечом. Оглядевшись, он заметил, что двое уложенных им рабов поохладили боевой пыл нападавших.

— Скачи, господин! — крикнул он Семпронию.

На сей раз он дождался, когда конь сенатора вырвался из кольца, после чего шлепнул мечом плашмя по крупу своего коня и пустился галопом следом за Семпронием. За его спиной раздался глухой крик, еще одни вилы пролетели в опасной близости от ноги центуриона и нырнули вниз, в темноту. Катон пригнулся, сжав в кулаке рукоятку меча, чтобы невзначай не выронить его по пути до Гортины. За спиной его нападающие взвыли от ярости, кое-кто бросился вдогонку за всадниками, но, наконец, рабы сдались и принялись осыпать римлян ругательствами, постепенно стихавшими за спиной Катона, скакавшего за Семпронием вдоль дороги.

Глава 6

Макрон с усталым вздохом закончил чтение рапортов, которые потребовал от офицеров и чиновников когорты. Снаружи уже наступила ночь, и из окна покоев префекта было заметно неровное мерцание факелов на стенах акрополя. Он моргнул, потер глаза и протяжно, во весь рот зевнул, прежде чем возвратиться с прежним вниманием к работе. Стопа сложенных на его столе восковых дощечек описывала силу каждой центурии в когорте, имена лучших людей были подчеркнуты их центурионами. Убитые или пропавшие без вести были помечены крестами. Кроме того, на столе находился подробный рапорт обо всех имеющихся в когорте припасах, составленный квартирмейстером, и донесение единственного в когорте помощника хирурга. Сам хирург во время землетрясения находился в порту и так и не объявился с тех пор. Служившее лазаретом помещение казармы было полно раненых, и помощник хирурга требовал выделить ему помощников, для того, чтобы он смог справиться с таким потоком раненых.

В дополнение к своим прочим делам Макрон отправил в бухту отряд, поручив ему найти пассажиров и экипаж «Гора» и проводить их к акрополю. Здесь им надлежало предоставить кров, и Макрон намеревался предложить пригодным к службе пополнить собой ряды когорты до окончания чрезвычайного положения.

Приняв на себя командование когортой, он провел тщательный осмотр людей, выстроившихся по центуриям во дворе акрополя. Ситуация оказалась именно такой, какой описывал ее Портиллус: лишь половине его людей удалось пережить поразившее Маталу землетрясение. Среди уцелевших многие еще не оправились от потрясения, вызванного утратой товарищей и смертным ужасом перед богом, которому было угодно обрушить всю свою ярость на порт. Пока Макрон неторопливо шествовал вдоль рядов Двенадцатой Испанской, его опытный глаз подметил, что когорта ничем не отличается от прочих гарнизонов, расквартированных в наиболее благополучных провинциях империи. Она была укомплектована усталыми ветеранами, подорвавшими здоровье в походах и переведенными на Крит, где им приходилось исполнять необременительные полицейские функции. К ним добавлялась горстка скудоумных тощих юнцов, которым можно было доверить оружие, надеясь разве что на то, что они не причинят им вреда ни себе, ни окружающим.

Макрон покачал головой. В таком виде когорта не представляла собой особой пользы с точки зрения восстановления порядка и помощи мирному населению. В расчете на предстоящие дни он хотел бы располагать людьми более боеспособными и в большем количестве. Ну а пока следует сделать все возможное, полагаясь на наличные ресурсы. А их, ресурсов, имелось не слишком много, со вздохом признавался он себе. Согласно описям квартирмейстера выходило, что за последние годы резервы когорты весьма оскудели. Губернаторы, один за другим, изо всех сил старались сэкономить на управлении провинцией, чтобы добиться благоволения императора и римского сената. Изношенное военное снаряжение не заменялось, и солдатам приходилось покупать недостающее на местном рынке. Посему они пользовались странной смесью римского доспеха и старинных галльских и греческих шлемов и мечей. Пращей оказалось очень немного, и еще меньше свинцовых пулек к ним; съестное и вода также были запасены в весьма умеренном количестве. Две из имеющихся на акрополе цистерн оказались совершенно сухими, третья была заполнена всего лишь наполовину, причем едва пригодной для питья водой, что Макрон обнаружил лично, в сопровождении квартирмейстера спустившись в вырубленные в живой скале прохладные недра цистерны.

— Мерзость какая! — Выплюнув застоялую воду, ветеран насухо вытер губы тыльной стороной ладони, прежде чем выбраться наверх. — И когда же эту цистерну в последний раз вычерпывали и чистили?

Квартирмейстер пожал плечами:

— Не знаю, господин. Наверное, еще до меня.

— А давно ты здесь служишь?

— Семь лет, господин.

— Семь лет, — ровным голосом повторил Макрон. — И ты предпочел не обращать на воду никакого внимания?

— Никак нет, господин, — возмутился квартирмейстер, человек тощий, морщинистый и смуглый, шрамы на теле которого говорили Макрону о его участии в военных действиях. — Это сам префект не велел мне заниматься ими. Сказал, что раз мы-де находимся на гарнизонной службе и в провинции стоит мир, нет смысла готовиться к осаде.

— Понятно. Теперь все изменилось. Я хочу, чтобы с первым светом ты спустился сюда вместе с подчиненными. Цистерну следует осушить, тщательно вычистить, починить и приготовить к первому же дождю.

— Да, господин.

Макрон посмотрел на квартирмейстера.

— Слушай… как там тебя зовут?

— Корвин, господин. Люций Юнилл Корвин.

— Так вот, Корвин, ворон то есть… — ухмыльнулся Макрон, — тебе идет это имя. Значит, так: город полон людей, нуждающихся в нашей помощи. И мы намереваемся помочь уцелевшим. Нам нужно откопать засыпанных в развалинах; всех — здоровых и раненых — накормить и напоить, позаботиться о том, чтобы у них была крыша над головой. И вообще потрудиться, чтобы здесь восстановился порядок. Если съестные припасы подойдут к концу, тогда наша задача по поддержанию мира станет весьма сложной. И на сей случай мне нужно, чтобы Двенадцатая Испанская до последнего человека была должным образом экипирована и готова к боевым действиям. А это означает, что я хочу, чтобы ты достал палец из задницы и обеспечил наших людей всем необходимым. Понятно?

— Да, господин. Я сделаю все, что могу.

Макрон покачал головой.

— Что могу — нам не подойдет. Ты сделаешь все, что я потребую от тебя. Если ты не сумеешь справиться, тогда я разжалую тебя в рядовые и подберу такого человека, который справится с делом.

— Н-но, господин, у тебя нет права на это, — запротестовал Корвин. — Я буду жаловаться префекту. Ты не вправе разжаловать меня.

— Можешь жаловаться сколько угодно. Префект мертв.

— Мертв?

— Погиб в Гортине во время землетрясения… вместе с большинством старших в ранге сановников провинции. Поэтому сенатор Семпроний взял здесь власть в свои руки. Поэтому я поставлен во главе когорты. И поэтому ты начнешь честно отрабатывать свое жалованье впервые за последние несколько лет.

Макрон умолк и дружелюбно толкнул собеседника в грудь.

— Все теперь зависит от нас обоих, Корвин. Только мы с тобой можем избавить население этого города от голода и хаоса. А теперь я спрошу тебя один только раз: справишься ли ты со своим делом?

Корвин глубоко вздохнул и кивнул.

— Молодец! А теперь мне нужна полная опись снаряжения когорты к концу первой ночной стражи, так что начинай без промедления.

— Да, господин.

Отсалютовав, Корвин направился прочь, торопясь по двору к арсеналу и складам. Проводив его быстрым взглядом, Макрон вздохнул. Оставалось только надеяться, что нынешнее назначение останется самым недолгим в его послужном списке. Придется поставить когорту на ноги и справиться с кризисом в Матале до прибытия нового префекта. А потом с Катоном и всеми остальными он продолжит свое путешествие в Рим. И чем скорее, тем лучше, решил Макрон на пути в резиденцию префекта.

Закончив чтение навощенных табличек, ветеран послал за Портиллусом. Ожидая его, он налил себе вина из одного из небольших кувшинов, которые префект хранил на небольшом стеллаже в углу комнаты. Провалившиеся внутрь черепицы разбили кувшины, остававшиеся на верхней полке, но стоявшие внизу уцелели. Вытащив затычку, Макрон принюхался. Тонкий аромат коснулся его ноздрей, и центурион улыбнулся. Покойный префект явно умел потешить свою душу. Прищурясь, Макрон заглянул внутрь кувшина.

— И наполовину полон. — Он еще раз улыбнулся, отнес кувшин и серебряную чарку к себе на стол и наполнил последнюю почти до края. — Катастрофа оказалась не всеобъемлющей.

В дверь постучали. Не дожидаясь ответа, Портиллус открыл ее и вошел в палату. По лицу его пробежала мимолетная недовольная гримаса, когда он увидел вино на столе перед центурионом и перевел взгляд на кувшины в углу комнаты. Макрон немедленно понял, что Портиллус сам рассчитывал на этот напиток — теперь, когда бывший его обладатель в подобных земных развлечениях уже не нуждался.

— Хм-хм, ты посылал за мной, господин.

— Да. Закрой дверь.

Как только дверь оказалась закрытой, а Портиллус остановился перед его столом, Макрон кашлянул и начал:

— Когорта находится в неважном состоянии, центурион, и тебе, конечно же, это известно. Дисциплина хромает, личный состав никудышный, а офицеры — еще хуже. Однако, — продолжил он, — такое положение надо менять. А поскольку ты второй по чину после меня, будешь помогать мне исправлять ситуацию. Ясно?

Портиллус кивнул с явным сомнением на лице.

— Не слышу ответа, центурион.

— Да, господин, конечно.

— Хорошо. — Макрон постучал по восковым табличкам. — Мне нужны восемь десятков лучших людей когорты для организации боевой центурии. Им пойдет лучшее вооружение, командовать ими будет лучший офицер. Кого рекомендуешь?

Портиллус в раздумье надул губы, прежде чем ответить.

— Центуриона Милона, господин. Его прислали из легионов всего год назад.

— Значит, еще не успел размякнуть. Отлично, пусть будет Милон. Пусть выберет себе знаменосца, оптиона и писаря, кого захочет.

— Да, господин.

— Что касается всех остальных… пусть с рассветом выходят работать в город. Панцири и все прочее можно оставить в казарме, но мечи пусть возьмут с собой и разделятся на две группы. Половину из них придется занять извлечением людей из развалин и переноской раненых к месту лечения. Остальные пусть прочесывают руины в поисках еды и вина. Несколько человек можно отрядить возить воду в цистерны из ближайших ручьев.

— Но чтобы наполнить цистерны, потребуется целая вечность, господин.

— Ну что ж, торопиться нам некуда, так ведь, Портиллус?

— Так, господин.

— Отлично, такими и будут приказы на завтра. Прикажи людям воздержаться от грабежей, это важно. Если они встретят шайки грабителей из горожан, пусть разгоняют их. Если потребуется, пусть разбивают им лбы, но мечи в ход не пускают. Здешние люди уже достаточно пострадали. И еще, последнее. По словам Корвина, у нас есть в запасе палатки. Конечно, они старые и ими не пользовались много лет, но для ночлега горожанам сгодятся. Пусть их разобьют на обращенном к акрополю склоне за городом.

Портиллус кивнул и, пожевав губами, спросил:

— Господин?

— Что?

— Мне вот что пришло в голову. Большая часть еды в Матале хранилась на складах. Возле главного рынка.

— И что с того?

— Волна разрушила весь этот район и утащила за собой все, что могла. Оставшаяся провизия наверняка испорчена. Другой пищи, кроме той, что находилась в домах во время землетрясения, мы не найдем. Но ее будет очень мало, господин.

— Гмм, разумное соображение. — Макрон откинулся назад и почесал щеку. — Что ж… все равно придется собрать все, что возможно спасти, а потом заняться поисками других источников пропитания. Есть ли неподалеку от порта какие-нибудь поместья?

Портиллус на мгновение задумался.

— Ближайшее находится чуть дальше по побережью, принадлежит сенатору Канлию. Там производят оливковое масло и зерно.

— Для начала неплохо. Я пошлю туда людей с фургонами. Пусть возьмут там всё, что нам нужно, и пусть хозяин поместья выставляет нам счет, когда известие придет к нему в Рим.

— Сенатору Канлию это не понравится, господин.

— Нетрудно догадаться, — фыркнул Макрон. — Но к этому времени проблема будет уже не моей, а потому плевать. Нам нужен надежный запас продовольствия, чтобы наши люди и горожане не голодали, пока мы устанавливаем здесь порядок.

— Будем надеяться, что нам это удастся, господин.

— Еще как удастся, — улыбнулся Макрон. — Я не допущу ничего другого. Ну, на этом пока все, Портиллус. Я прикажу писарям написать задания для каждого подразделения. Приготовив все нужное, они присоединятся к тебе и остальным офицерам. Словом, я хочу, чтобы с восходом солнца Двенадцатая Испанская приступила к службе.

В дверь снова постучали.

— Войдите!

Дверь отворилась, на пороге появился солдат вспомогательной когорты и отсалютовал:

— Из бухты возвращается патруль, господин.

— Экипаж и пассажиры идут с ним?

— Да, господин.

— Хорошо. Как только они войдут в ворота, пусть мужчин проводят в казарму, распредели их как-нибудь. А как только они окажутся там, скажешь им, что они призваны на военную службу в когорту и должны подчиняться армейской дисциплине. И растолкуй им подоходчивей, что это значит, ладно?

Солдат ухмыльнулся:

— Да, господин.

— Женщин и детей пусть проводят в базилику. Они могут разместиться в административном зале. А потом спроси дочь сенатора, не соблаговолит ли она присоединиться ко мне.

— Да, господин.

Солдат отдал честь и вышел из комнаты.

Центурион Портиллус приподнял бровь:

— Дочь Семпрония? Посреди общего сброда? Сомневаюсь в том, что дочери человека, носящего тогу с пурпурной полосой, понравится подобный ночлег.

Макрон припомнил то отчаянное время, когда он познакомился с Юлией во время осады пальмирской крепости. Она рисковала собой наравне с прочими защитниками цитадели и не требовала ничего свыше положенного всем скудного рациона, целиком посвятив себя уходу за ранеными и умирающими. Юлия не принадлежала к числу изнеженных аристократок и доказала свое достоинство.

— Она справится, — ответил Макрон. — Она не из слабых. Юлия Семпрония крепко стоит на ногах. И потом, у нее нет выбора.

Портиллус поджал губы:

— Лучше скажи это ей, чем мне, господин… Что ж, мне пора идти. Служба и все такое.

— Да, приступай к делам, — ворчливо напутствовал его Макрон. — И не забывай того, что я сказал. Отныне в когорте не место никакой расхлябанности, и это относится ко всем: и к офицерам, и к рядовым.

— Понимаю, господин.

Портиллус склонил голову и поспешил вон из комнаты. На мгновение Макрон остался в одиночестве. Ласково посмотрев на чарку с вином, он с жадностью поднес ее к губам и осушил.

— Отменный напиток!

Центурион стер струйку вина с подбородка и с удовлетворенной улыбкой откинулся назад в кресле. Тело его ныло после тяжких трудов вчерашнего дня, глаза саднило. На мгновение он закрыл их, наслаждаясь утешительным отдыхом и коротким покоем. Вино еще освежало гортань и уже согревало желудок… Он сложил руки на животе.

— Отдохну-ка немного, — сказал он себе самому сквозь подступающую дремоту. — Одно мгновение…

— Не помешаю?

— Ч-ч-что? — Макрон выпрямился в кресле и протер глаза. На пороге его покоев стояла улыбавшаяся Юлия.

— Я про то, что ты слишком громко храпел…

— Храпел? — Макрон виновато покрутил головой. — Вот дерьмо. Я просто разговаривал сам с собой.

— С закрытыми глазами.

Макрон нахмурился.

— Я умею делать два дела одновременно, как тебе известно, молодая госпожа.

— Прости, Макрон, не хотела задеть тебя. После всех недавних испытаний ты, наверное, на ногах не стоишь. Как и все мы.

— И куда девались эти мои поганые манеры? — буркнул Макрон себе под нос, вскакивая на ноги и пододвигая к столу второе кресло. Похлопал по сиденью. — Ну вот, молодая госпожа Юлия. Садись.

— Спасибо. — Она глубоко вздохнула. — Итак, где мой отец и Катон?

— Ускакали, госпожа.

— Ускакали? Куда?

— В Гортину. Сразу, как только мы узнали, что правитель провинции, его приближенные и старшие офицеры погибли во время землетрясения… были убиты на месте. Твой отец сказал, что должен взять правление в свои руки. Они с Катоном взяли двух лошадей из конюшни и уехали, не теряя ни мгновения.

— Обычная картина, — с легкой горечью произнесла Юлия. — И никакой весточки мне не оставили, так?

— Э… весточки как таковой, собственно, не было.

— А что Катон?

— Ну, он, конечно, велел передать, что любит тебя, и велел, чтобы я позаботился о тебе до его возвращения.

Глянув на центуриона, Юлия покачала головой.

— Ты совсем не умеешь лгать, Макрон. Лучше оставь это занятие таким людям, как мой отец, знающим его в совершенстве.

— Ну, если ты так говоришь…

Юлия огляделась вокруг, посмотрела в окно — на склон, противоположный акрополю. Там уже горели несколько костров, к жару которых жались крохотные фигурки.

— Поверить не могу в то, что все, что мы видели по пути сюда, существует на самом деле, — негромко проговорила она. — Я думала, что это нам досталось на корабле. Но тут…

— Нам действительно досталось на корабле, молодая госпожа. И нам повезло уже в том, что мы добрались сюда. Но ты права, на порт обрушилось худшее бедствие. Портиллус рассказал мне, что они услышали оглушительный рев и грохот, а потом начали дрожать и рушиться дома, начиная с самых старых и ветхих. А в таких, естественно, селилась самая здешняя беднота. Тысячи людей оказались погребенными под руинами. А потом тряска прекратилась так же внезапно, как и началась. Оставшиеся в живых бедняги уже было решили, что все закончилось. — Макрон поежился. — Но тут на порт обрушилась волна, прокатилась вверх по ложбине, все разрушая и всех убивая на своем пути. Портиллус сказал, что она унесла столько же жизней, сколько взяло землетрясение.

Какое-то мгновение Юлия просто смотрела на него, а затем затрясла головой и пробормотала:

— Великие боги… что же эти люди могли натворить здесь, чтобы заслужить подобную кару?

— Кому ведома воля богов? — Макрон зевнул. — Но чем бы ни заслужили люди Крита подобное наказание, за свой грех они дорого заплатили.

Юлия поглядела в окно, все еще пытаясь охватить умом все разрушения, которые видели пассажиры корабля, поднимаясь наверх. Трудно было даже представить себе, сколько городов и селений разделили участь Маталы. Наконец она с тревогой спросила:

— Как, по-твоему, все закончилось? Может ли повториться землетрясение?

— Не имею представления, молодая госпожа. Я — всего лишь солдат, а не прорицатель. — Макрон склонился вперед и попытался придать своему голосу самую убедительную интонацию. — С той поры как мы высадились на берег, земля больше не тряслась. Остается только молиться богам, чтобы те избавили нас от новых страданий.

— Да, это так. Если только молитвы действительно помогают.

— Ну, во всяком случае, они не вредят.

— Не спорю. — Юлия на мгновение притихла, а потом снова посмотрела на Макрона. — Как ты думаешь, им ничто не грозит в этой тьме? Моему отцу и Катону?

— Не вижу причин для беспокойства. Они вооружены мечами, а здешние жители, должно быть, слишком углублены в собственные дела, чтобы чинить им препоны. С ними все будет в порядке, молодая госпожа. Катон — парень крепкий. Он приглядит за тем, чтобы твой отец благополучно добрался до Гортины и они могли бы заняться нужными делами. Поверь мне, Катон знает, что делает. С ними все будет в порядке.

Глава 7

— Какого же рожна мы там делали? — сквозь стиснутые зубы ворчал Катон, пока сенатор перевязывал его рану своим шейным платком. — Вообще нам следовало дождаться света, прежде чем выезжать.

— Тихо! — Семпроний бросил нервный взгляд на соседние деревья. — Они могли увязаться за нами.

— Сомневаюсь. Мы отъехали почти на две мили, прежде чем не выдержал конь.

Катон умолк, так как его ногу пронзила жгучая боль. Когда она утихла, центурион глубоко вздохнул и продолжил:

— Не сомневаюсь в том, что они отказались от погони задолго до этого.

— Будем надеяться на это. — Семпроний завязал узел и проверил, не соскользнет ли импровизированная повязка. — Вот. Так будет нормально. Я виноват, Катон. Мне следовало замедлить шаг, как только мы оторвались от преследователей. Было просто безумием нестись галопом по такой дороге во тьме. Просто чудо, что твоя лошадь не пала раньше и что уцелела моя.

— Однако теперь на двоих у нас один конь, — мрачно усмехнулся Катон. — Так что ни о каком галопе речи больше быть не может.

Раненого коня Катона они оставили на дороге — на том месте, где животное упало с кровавой пеной на губах и ноздрях. Семпроний подсадил Катона на круп своего коня, и еще милю они проехали вдвоем; наконец дорога превратилась в узкую тропу посреди сосновой рощи, и они остановились, чтобы перевязать рану Катона. Зубец пронзил мышцу на задней поверхности ноги, не задев кость и не разорвав крупных кровеносных сосудов. Рана обильно кровоточила, однако, невзирая на боль, Катон обнаружил, что все-таки может ступать на ногу. Он прошел несколько шагов и присел, позволив Семпронию осмотреть и перевязать рану — насколько это было возможно в скудном свете молодого месяца и звезд.

Семпроний отодвинулся назад и сел на землю, скрестив на животе руки.

— И что, по-твоему, нам теперь остается делать?

— Не стоит рисковать, мы не можем позволить себе встречи с еще одной шайкой взбунтовавшихся рабов… Лучше дождаться первого света, когда мы сможем видеть перед собой дорогу и избегать неприятностей.

— Да, ты прав. — Семпроний повернул голову, бросив взгляд в направлении дороги. — Но ты уверен в том, что это были рабы?

— Скорее всего. Все они были в лохмотьях, и, кроме того, подкараулили нас возле поместья, где мы видели… — Воспоминание было слишком мучительным, и Катон шумно откашлялся. — Должно быть, вышли на дорогу в поисках легкой поживы. Нам повезло… Мы сумели удрать. Но если бунтующие рабы и зрелище, которое мы видели по пути, успели стать этой ночью обыденностью на этом острове, тогда мы оказываемся перед перспективой куда более страшной, чем я предполагал.

— С чего бы?

— Что, если нам предстоит столкнуться с восстанием рабов?

— Восстанием? Едва ли. Скорее всего, это какие-то временные волнения. Вполне естественно, что, воспользовавшись ситуацией, рабы обращают свой гнев на надсмотрщиков. Но как только эти ничтожества напьются до бесчувствия и очнутся в похмелье, готов держать пари, что никакого представления о том, что делать дальше, у них не будет. Некоторые попробуют убежать в горы и присоединиться к разбойникам, но остальные будут слоняться вокруг поместья, пока кто-нибудь не явится и не приберет их к рукам.

— Ты так думаешь? — с сомнением проговорил Катон. — По-моему, ты недооцениваешь опасность, господин.

— Это всего только рабы, мой мальчик. Цепные… нижайшие из низших, немногим лучшие зверей. Поверь мне, они не привыкли принимать самостоятельные решения. Без надсмотрщика, без способного возглавить их человека они не поймут, что надо делать в такой ситуации.

— Надеюсь, что ты прав… Однако что делать, если среди них обнаружится вожак? Что тогда?

— Этого не случится. Я достаточно перевидал поместий на своем веку и прекрасно знаю, как они устроены. Всякого, в ком есть хотя бы унция духа или независимости, либо продают в школу гладиаторов, либо ломают наказаниями в качестве назидания всем остальным. Рабов мы усмирим достаточно быстро. Как только выявят и поймают главарей, ответственных за ту жуткую картину, свидетелями которой мы были, их распнут, а тела оставят гнить на потеху воронам. На мой взгляд, подобная мера станет достаточным назиданием, которого рабы долго не забудут.

Катон кивнул. И все же на душе его было неспокойно. Кто знает, сколько рабов находится на острове. Если они сумеют объединиться и найти вожака, тогда их армия может представить серьезную угрозу римским интересам на Крите. Впрочем, опасаться следовало не только рабов. В горах всегда водились разбойники, преступники, беглые и отверженные, всегда готовые воспользоваться хаосом. Если рабы и разбойники объединят свои силы, ничто, кроме регулярной армии, не сможет сохранить остров в составе империи.

Катон переменил позу и привалился к стволу упавшего дерева.

— На мой взгляд, нам нужно отдохнуть, господин. Мы с тобой не спали почти два дня. Беру на себя первую стражу. Я разбужу тебя, когда настанет твоя очередь.

— Честное решение, но не забудь разбудить меня. Я не могу позволить, чтобы тобой овладела усталость, когда мне нужна будет твоя помощь в Гортине.

— Я разбужу тебя, господин. Честное слово.

— Ну, хорошо.

Семпроний окинул взором окрестности и выбрал местечко возле соседнего дерева, под которым насыпалась мягкая горка сосновых иголок. Закутавшись в плащ, он опустился на землю, положив голову на корень. Совсем скоро дыхание его сделалось ровным и глубоким; наконец, он начал похрапывать.

Откинув голову назад, Катон посмотрел в небо. Ночь выдалась светлой, звезды и луна блистали на темном бархатном пологе. Зрелище это помогло ему на мгновение успокоить взбудораженный ум, и он подумал, как было бы хорошо, если бы Юлия сейчас была с ним, устроившаяся возле плеча так, чтобы волосы ее касались его подбородка. В памяти его словно повеяло ее любимыми духами, и центурион улыбнулся. Затем внимание его привлек вдруг вспыхнувший вдалеке огонь, и, опустив взор от небес, Катон попытался вглядеться в царящую на земле темную ночь. Пламя разбушевалось над равниной в нескольких милях от обоих римлян, и на его глазах языки огня скоро поглотили все здание. Он долго смотрел на этот огонь, ощущая, как крепнет в груди ощущение мрачного предчувствия.

Принявший от него стражу сенатор Семпроний разбудил Катона перед самым рассветом. Шевельнувшись, центурион обнаружил, что укрыт плащом сенатора. Кивнув в сторону плаща, он пробормотал слова благодарности.

— Он был нужен тебе больше, чем мне, — улыбнулся Семпроний. — Мне нетрудно походить взад и вперед, чтобы согреться. И кстати, это напомнило мне молодые годы, когда я служил на Рейне младшим трибуном[18] в Девятом легионе. Никаких удобств там предусмотрено не было, скажу я тебе. Впрочем, забыл, ты, кажется, служил на той же границе, не так ли?

— Да, господин. И отслужив там одну зиму, человек уже не надеялся пережить вторую. Холодно, как в Аиде.

— Что ж, помню. — Семпроний зябко поежился, а затем подал Катону руку. — Вставай, пора ехать.

Поднявшись, Катон невольно застонал. Раненая нога одеревенела и немедленно начала пульсировать, когда он перенес на нее вес своего тела.

Семпроний озабоченно посмотрел на него:

— Как нога? Плохо?

— Бывало и хуже. Когда рану омоют, после нескольких дней отдыха буду в полном порядке.

— Боюсь, что возможности отдохнуть нам никто не предоставит.

Поднявшись в седло, сенатор склонился, подавая руку Катону. Конь переступил на месте, принимая дополнительный вес. Когда Катон обхватил его руками, Семпроний прищелкнул языком, направляя коня по тропке в сторону дороги. Выехав из сосняка, центурион посмотрел в сторону огня, который видел ночью, но там никого не было… стояли только обгорелые остатки стен. Черными пятнами среди окружающего ландшафта виднелись другие обгорелые строения, далекая вереница людей пробиралась по полю. Были то рабы или свободные люди, Катон сказать на таком расстоянии не мог. Впереди обоих римлян на дороге никого не было, и Семпроний направил коня к Гортине ровной рысью.

После того как поднявшееся солнце пролило на земли провинции свой ласковый свет, они заметили еще несколько отрядов людей. Возле дороги им иногда встречались уцелевшие горожане, копошившиеся в руинах своих домов, разыскивая ценности. Некоторые из них сидели среди развалин и безучастно смотрели на путников, в то время как другие протягивали руки и просили поесть. Семпроний упорно не обращал на них никакого внимания; не отводя глаз от дороги, он лишь подгонял пятками коня, заставляя животное поторопиться. То и дело им попадались тела с ножевыми и рублеными ранами, дополнявшие число жертв землетрясения. По мере того как двигалось время к полудню, Катон, оказавшись перед лицом столь масштабных разрушений и смертей, начинал все больше и больше сомневаться в том, что они с сенатором смогут каким-либо образом способствовать тому, чтобы в провинции восстановился порядок. Перспектива уже казалась ему совершенно безнадежной.

Наконец, уже перед полуднем, дорога обогнула холм, и оба путника увидели столицу провинции — город Гортину. Город раскинулся на равнине, северную часть которой занимал расположенный на укрепленном холме акрополь. В городских стенах зияли бреши, они обваливались целыми пряслами[19] между башен. Возле главных ворот, там, где дорога входила в город, как и положено, стояла стража. С дороги было видно, что почти все крыши были в той или иной мере разрушены или повреждены; черными дырами зияли даже красные черепичные кровли устоявших крупнейших общественных зданий и храмов. К городской стене с одной стороны от ворот жалось скопище палаток и сооруженных на скорую руку навесов, над которыми в синее небо уходили дымки кухонных очагов.

Притенив рукой глаза, Семпроний окинул взглядом теперь уже совсем близкий город:

— Похоже, что разрушений здесь меньше, чем в Матале.

— Это понятно. Здесь людям не пришлось иметь дело еще и с волной. Впрочем, не сказал бы, что это такое уж великое благодеяние.

Когда двое людей на одном коне подъехали по мощеной дороге к воротам, выставленные возле них стражники зашевелились. Едва конь оказался не больше чем в футах[20] пятидесяти от ворот, предводитель стражи поднял руку и крикнул:

— Довольно! Оставайтесь на месте! Что вам понадобилось здесь?

Семпроний поднял руку с кольцом.

— Я, римский сенатор Луций Семпроний, хочу видеть правителя провинции.

Переступив на месте, стражник указал на Катона:

— А это кто?

— Центурион Катон. Мы плыли вдоль критского берега к Риму, когда корабль наш поразила гигантская волна.

— Волна? — Стражник не без опаски подошел к чуть приблизившемуся к воротам Семпронию. — Мы слышали, что на берег обрушилась жуткая волна, господин, но рассказывают нечто невероятное… что она уничтожала пристани и прибрежные селения.

— Это правда, — подтвердил Семпроний. — Мы высадились в Матале… точнее, у ее развалин. Там мы узнали, что правитель тяжело ранен. Я приехал, чтобы прояснить ситуацию.

— Дела плохи, господин. В гарнизоне не осталось ни одного живого офицера; почти все они собрались во дворце правителя, когда началось землетрясение. Лишь горстке гостей удалось спастись из пиршественного зала, а остальных раздавила крыша.

— А где сам правитель?

— Он находится в дворцовой конюшне, господин. Она почти не пострадала, и ею пользуются как госпиталем. То есть туда мы сносим раненых.

После недолгой паузы Семпроний спросил:

— В каком он состоянии?

Стражник прикусил губу:

— Приказано говорить, что он выздоровеет.

— Но?..

Часовой огляделся и понизил голос:

— Как говорит мой начальник во дворце… Если тебе нужно повидать правителя, господин, поторопись.

— Хорошо, пропусти же нас.

Стражник кивнул и обратился к своим подчиненным:

— Откройте ворота!

С громким стоном правая створка ворот под руками навалившихся на нее стражников стронулась с места и поползла. Стон превратился в оглушительный скрежет и, наконец, в пронзительный визг, после чего створка остановилась, не желая двигаться далее. В приоткрывшуюся щель едва проходил всадник верхом на коне, и стражник почтительно извинился:

— Прости, господин, но кладка поколебалась, и дальше ворота не открываются.

Семпроний кивнул в знак благодарности и направил коня в щель. Внутри города перед обоими римлянами предстала уже привычная картина разрушений: мостовая главной улицы была засыпана битым камнем. Среди руин и полуразрушенных зданий копошились люди; их было заметно больше, чем в Матале, и впервые за последние дни Катон ощутил некую толику надежды. Итак, думал центурион, некоторые поселения понесли заметно меньший ущерб, чем он предполагал; получается, что Матала приготовила его к худшему. Конь нес обоих римлян вперед, к центру города, мимо рыночной площади, мимо обвалившихся лавок, их погубленного товара, в котором копались уцелевшие горожане. Когда они оказались в центре города, вдоль улицы с обеих ее сторон выстроились крупные общественные здания, и на месте рухнувших сооружений Катон видел поваленные колонны, похожие на стволы огромных деревьев или рассыпавшиеся на мостовой на отдельные барабаны, и лестницы, прежде поднимавшиеся к дверям храмов, а ныне заканчивавшиеся грудами битого камня.

Дворец правителя располагался в самом центре Гортины, на пересечении двух главных улиц. В высокой внешней стене была устроена впечатляющая привратницкая с двумя арками, за которой располагался просторный мощеный двор. Сам дворец, внушительное и впечатляющее сооружение из белого камня, казалось, только что подвергся обстрелу метательных осадных машин. В стенах зияли проломы, и лишь несколько крытых черепицей участков намекали на прежние очертания кровли.

Семпроний затаил дыхание.

— Удивительно то, что в нем вообще можно было выжить.

— Да, — согласился Катон. — А вон там как будто бы находятся конюшни.

Он указал на высокие стены дворика, прижавшегося сбоку к главному зданию. Возле входа в него собралась небольшая толпа стоявших или сидевших на корточках людей; некоторые из них держали детей на руках или поддерживали ожидавших приема родных, едва способных стоять на ногах. Больными занимались два армейских врача в черных туниках, принимавшие в первую очередь самых тяжелых. Было ясно, что толпа находилась в угрюмом настроении, и, уже приблизившись к конюшне, Катон услышал сердитый ропот.

— Расступись! — крикнул Семпроний. — Дорогу мне, я сказал!

Люди нехотя разошлись перед конем, и недовольство тех, кто оказался рядом с обоими римлянами, приобрело еще более выраженный облик.

— Молодой-то, вишь, ранен, — буркнул какой-то старик, — смотри-ка, в ногу угодило.

— Сукин сын, лезет поперед очереди, — раздался еще один голос, и по толпе немедленно пробежал раздраженный ропот, а остававшиеся перед Семпронием все еще отказывались расступиться.

— Дождитесь своей очереди, как ждут все остальные!

Семпроний повел раздраженным оком в сторону кричавшего:

— Я — римский сенатор, недоумок! Делай, как тебе сказано, и отойди в сторону.

— Хрен тебе!

— Богатым один закон, бедным — другой! — выкрикнул еще один мужчина.

— Как и положено! — рявкнул Семпроний. — Как и должно быть. А теперь разойдитесь с моего пути, иначе я сам расчищу себе дорогу!

Чтобы подчеркнуть серьезность своих намерений, он извлек меч, на тот случай, если кто-то в толпе рискнет воспротивиться ему. Люди жгли его яростными взорами, но когда Семпроний ударил пятками в бока коня, толпа расступилась перед ним.

Проехав под аркой, он направился в глубь двора. Из толпы кто-то из мужчин погрозил ему кулаком и выкрикнул:

— Проклятые аристократы! Народ мрет как мухи, а они всё о себе!

Послышались новые недовольные и полные горечи голоса, однако Семпроний с выражением высшего высокомерия на лице подвел коня к коновязи и выскользнул из седла, чтобы привязать животное. После него спешился и Катон, скривившийся, когда острая боль пронзила ногу. Прижав руку к бедру, он огляделся и заметил человека в темной тунике с красной оторочкой на рукавах, вышедшего из одного из стойл.

Мужчина указал на ногу Катона:

— Надо бы взглянуть, что там у тебя такое. — Приближаясь к новоприбывшим, он грязной тряпкой стирал кровь с рук. — Римляне?

Катон кивнул.

Хирург указал на перевязанное бедро центуриона:

— Как это случилось?

— Мы наткнулись на беглых рабов. Один из них ударил меня вилами.

— Нехорошо. Давай я посмотрю твою рану.

— Потом. Нам надо поговорить с правителем, — Катон показал на Семпрония, — у нас к нему срочное дело.

— Как и у всех вокруг, — хирург безрадостно усмехнулся. — Увы, он, бедняга, не способен сейчас говорить с кем бы то ни было.

— Как это ни плохо, — проговорил Семпроний. — Я настаиваю на том, чтобы он принял нас. Немедленно…

Хирург покачал головой.

— Я не могу разрешить тебе волновать моего пациента. Лучше отыщи Марка Глабия, если тебе нужно знать, что происходит.

— Кого?

— Теперь здесь командует Глабий. Вчера он уговорил правителя назначить его своим преемником…

— А какую должность занимал прежде этот Глабий? — поинтересовался Катон. — Гражданского администратора? Или военного?

— Ни ту ни другую. Он был одним из сборщиков налогов в провинции.

— Сборщик налогов? — Семпроний не мог скрыть своего недоверия. — Да с какой вообще стати Гирций вручил власть какому-то сборщику налогов? Неужели среди его приближенных не нашлось человека более высокого ранга?

— Нет, все они были на пиру, когда это произошло. Глабий опоздал к началу пира по не ведомой мне причине. Иначе… — хирург провел по волосам усталой рукой. — В любом случае, оба они — близкие друзья и деловые партнеры. Объяснять, надеюсь, не надо?

Катон мог без труда назвать условия сделки. Правитель Гирций продал Глабию сбор налогов в провинции за сногсшибательную цену. В качестве условия оба они заключили тайное соглашение, согласно которому Гирций получал процент от налогов, выжатых с островитян и купцов, плативших налог с товаров, покидающих Крит или прибывающих на остров. Общепринятая в империи комбинация, являвшаяся одним из средств, позволявших правителям провинции скапливать огромные состояния за время своего пребывания у власти. Схема эта законом не приветствовалась, но, поскольку правителям провинций приходилось отчитываться перед собственными собратьями, многие из которых также стремились получить подобное назначение, шансов на обвинительное заключение было немного. Считалось, однако, что правитель не должен извлекать из провинции слишком много дохода, чтобы не привлечь к себе слишком пристального и опасного внимания императора. Не столь уж редко случалось, что император расправлялся с богатым римлянином, чтобы конфисковать его состояние.

— Вот что, веди нас к правителю, — твердым тоном сказал Семпроний. — Немедленно.

— Если тебе угодно, — хирург склонил голову. — Сюда, господин.

Семпроний предложил руку Катону, и вместе они последовали за хирургом вдоль линии стойл, пока не добрались до большого складского помещения в конце конюшни. Все лишнее из него вынесли и возле дальней стены поставили кровать. На тюфяке лежал человек. Лежал неподвижно, если не считать то опадавшей, то снова вздымавшейся груди. Дыхание с трудом давалось ему. Они пересекли помещение, и Семпроний, заметив простую скамью возле одной из стен, обратился к хирургу:

— Помоги мне перенести ее.

Когда они поставили скамейку возле кровати, правитель Гирций повернул к ним голову. Свет небольшого окошка над головой позволил Катону заметить, что одна сторона головы лежащего полностью закрыта бинтами. Легкое покрывало прятало под собой тело и ноги раненого. Как только Семпроний и Катон уселись на скамью, хирург подошел к ложу и спустил покрывало с груди правителя. Нагое тело по всему правому боку покрывали черные и лиловые синяки. Мышцы и кости под изменившей цвет кожей показались Катону раздавленными. Сломанная рука была заключена в лубок.

Семпроний наклонился вперед и проговорил утешающим тоном:

— Приветствую тебя, Авл Гирций. Мы с тобой встречались раз или два в Римском сенате.

Правитель облизнул губы, едва заметно кивнул и охрипшим голосом прошептал:

— Луций Семпроний… я помню тебя… Что ты здесь делаешь?

— Я прибыл для того, чтобы принять управление провинцией.

Глаза Гирция округлились, он попытался поднять голову и резким тоном спросил:

— Кто тебя прислал?

Легкое движение вызвало приступ мучительной боли, пробежавший по всему телу правителя, и голова его вернулась на прежнее место со стоном и скрежетом зубовным.

Хирург с озабоченным видом склонился к больному:

— Лежи смирно, господин. Ты не должен шевелиться.

Семпроний подождал, пока судорога боли оставила тело правителя и он задышал спокойнее. Тогда лишь сенатор заговорил:

— Никто не посылал меня. Мой корабль плыл вдоль острова, когда случилось землетрясение. Я узнал, что ты ранен, мой друг, и явился, чтобы предложить собственные услуги. Теперь, когда я вижу тебя, мне стало ясно, что тебе потребуется время, чтобы поправиться. Как высший сановник из всех находящихся в провинции, я должен принять на себя дела до тех пор, пока ты не сможешь вернуться к исполнению своих обязанностей.

— В этом нет необходимости… я уже нашел нужного человека.

— Понимаю. Но, Гирций, я не могу позволить сборщику налогов возлагать на себя такую ответственность. Эти псы в лучшем случае развращены. Мы с тобой не можем позволить такому человеку управлять Критом.

Гирций, протестуя, поднял руку. Взяв ее, Семпроний доброжелательно погладил пальцы лежащего.

— Теперь, когда я здесь, тебе не о чем беспокоиться. Твоя провинция в надежных руках. Клянусь в этом своей собственной честью.

— Нет… — Гирций с глухим стоном осел на постель, мышцы лица свела волна муки, которую он старался преодолеть. Наконец, тело его расслабилось, и на лбу выступили бисеринки пота. Неровно дыша, он посмотрел в потолок и пробормотал: — Моя жена… ее уже отыскали?

— Жена? — Сенатор повернулся к врачу и прошептал: — Как она?

— Ее звали Антонией. Говорят, что она ушла с пира незадолго до начала землетрясения. И с тех пор ее никто не видел. Однако мы до сих пор обнаруживаем в грудах обломков тела. Боюсь, что в самом скором времени найдется и ее тело.

— Понимаю. — Какое-то мгновение Семпроний смотрел на мучающегося правителя, а потом повернулся к хирургу: — Оставляю его на твоем попечении. Делай для него все возможное.

— Конечно, господин.

Сенатор понизил голос:

— На пару слов, если не возражаешь…

Он поднялся со скамьи, дав знак остальным последовать его примеру. Возле двери остановился и негромко шепнул хирургу:

— Гирций будет жить?

— Я делаю для этого все возможное. По прошествии должного времени он может оправиться…

— Избавь меня от врачебной лжи. Он будет жить? Да или нет?

Хирург облизнул губы и покачал головой:

— Обе ноги раздавлены. Повреждены внутренние органы, сломаны ребра. Едва ли он протянет больше нескольких дней.

— Понимаю. Тогда делай все возможное, чтобы облегчить его страдания.

Хирург кивнул.

Катон бросил взгляд на ложе:

— И еще. К Гирцию более никого не пускать. Не так ли, господин мой?

— Да, — согласился Семпроний. — Конечно. Таков мой строгий приказ.

— И даже Глабия? — переспросил хирург.

— Его-то в первую очередь, понятно? Ни к чему волновать правителя. Всем заинтересованным говори, что Гирций обрадовался, узнав о том, что я решил взять власть в свои руки. Он полностью доверяет мне и передал в мои руки всю власть над провинцией до собственного выздоровления или прибытия из Рима назначенного сенатом преемника. Такова наша повесть, и ты будешь придерживаться ее. Понятно?

— Да, господин.

— Хорошо. А теперь я хочу, чтобы ты осмотрел рану центуриона. Промой ее и наложи свежую повязку. Он понадобится мне, когда я пойду освобождать Глабия от временного назначения.

Глава 8

Макрон вытер лоб и прищурился в сторону полуденного солнца, пылавшего на совершенно безоблачном небе. От караульной при воротах акрополя он мог видеть группы солдат когорты, аккуратно разбиравших руины в поисках уцелевших. Когда таковые обнаруживались, начинался длительный процесс извлечения. Достать некоторых было относительно просто, однако находились и такие, кто подавал признаки жизни под несколькими футами завалов, претерпев при этом жуткие увечья. Насколько можно было понять, Портиллус со своими людьми методично продвигался по городу в сторону ведущего к порту оврага. Вместе с солдатами трудились рабы — те из них, которые не стали бежать после землетрясения. Почти у каждого из выживших в катастрофе рабов был шанс вырваться на свободу. Беглецов с течением времени найдут и накажут, отметил Макрон. Среди рабов было много клейменых, которые не могли даже надеяться затеряться среди свободных людей. Таким оставалось только укрываться в глуши, влача жалкое существование, лишь немногим лучше рабства.

На склоне горы рядом с Маталой были расставлены палатки из козлиных шкур, найденные на складе вспомогательной когорты, и теперь несколько сотен людей укрывались от солнца в их тени. Кроме них, насчитывалось еще две тысячи потерявших свои дома, которым приходилось ночевать под открытым небом или искать себе укрытие среди деревьев, росших выше по склону. Там же бурлил ручей, приносивший воду с гор, образовывавших становой хребет острова. Макрон видел силуэты горожан, носивших меха и амфоры с водой к палаткам, а у подножия небольшого водопада возле вершины холма, под серебряным каскадом, весело плескались несколько ребятишек.

В воде у них не было недостатка, а самой главной проблемой являлась еда. Прошло уже три дня после того как Макрон принял командование когортой, и за это время стало окончательно ясно, что в порту обнаружилась отчаянная нехватка припасов. Некоторое количество съестного удалось раздобыть в поместье Канлия и извлечь из руин Маталы, присовокупив к скудным запасам, хранившимся на акрополе. Макрону даже пришлось объявить, что все личные запасы продовольствия следует сдать на склады когорты, откуда всем уцелевшим будет выделяться дневной рацион. Тех, кто будет застигнут с собственными припасами или за торговлей съестным на рынке, он намеревался лишать рациона и изгонять из города и его окрестностей. Пойманных при попытке вернуться назад ожидало заключение в одной из цистерн, выбранной Макроном в качестве временной тюрьмы. Последний пункт его указа подразумевал, что пойманных за кражей еды из запасов когорты будут казнить.

Когда эдикт[21] прочли в лагере, послышались негодующие крики, и недовольство толпы немедленно обрело уста в виде главы торгового братства, коренастого торговца по имени Аттикус, который вполне мог бы сойти за брата Макрона, если бы у него был таковой. Протесты не смутили Макрона, который сперва воздевал к небу руки, умиротворяя толпу, а когда это не подействовало, извлек меч и принялся колотить им о край щита одного из своих людей. Когда гневный ропот улегся, он набрал воздуха в грудь и указал на Аттикуса.

— Мне безразлично, что ты там себе думаешь. Мы должны экономить имеющуюся у нас пищу, иначе начнется голод. Как только возобновится подвоз еды в город, можно будет вернуться к нормальному положению дел. А до тех пор следует затянуть пояса и терпеть.

Аттикус фыркнул:

— Ты хочешь, чтобы мы поверили в то, что ты и твои люди не будут брать себе больше, чем честно положено, так?

— Я сам присмотрю за тем, чтобы пища делилась по-честному, — ответил Макрон зычным, привыкшим к командам голосом, так чтобы все могли слышать его. — В первую очередь рацион будут получать те, кто помогает искать среди развалин уцелевших и еду. И те, кто отвечает за поддержание порядка.

— Ха! — Аттикус всплеснул руками. — Так я и знал. Армия заботится о своих людях, а до остальных ей нет дела! Нет, центурион, мы не согласны. — Он повернулся, чтобы обратиться к толпе: — А я говорю, что свою еду мы оставим себе! И пусть солдаты заботятся о себе сами!

Публика с одобрением встретила его слова, и Аттикус еще некоторое время наслаждался успехом, бодро грозя кому-то поднятыми над головой кулаками; наконец, он скрестил руки на груди и с улыбкой посмотрел на Макрона.

— Тих-ха! — взревел Макрон. — Молчать, я сказал!

Однако на сей раз толпа не отреагировала, и из ее недр посыпались насмешки, свист… замелькали угрожающие жесты.

Наконец всеобщий гам надоел Макрону, и он повернулся к двум десяткам солдатам, которых взял с собой для подкрепления собственных слов.

— Ну-ка, пусть послушают вас, парни!

Солдаты-ауксиларии[22] достали мечи и принялись стучать ими о край щитов, наполнив воздух оглушительным грохотом, заглушившим крики разбушевавшейся толпы. Постепенно люди утихли, и Макрон приказал, чтобы солдаты перестали шуметь.

— Так-то лучше. Итак, я рассказал вам, каким образом вы будете жить, и быть посему. И я не потерплю никаких попыток подорвать мой авторитет… власть действующего префекта когорты. Тем, кто захочет увеличить свою порцию, придется поработать на разборке завалов, помочь солдатам обыскивать руины. Кроме того, мне нужны люди на замену тем, кто погиб в катастрофе. Если среди вас есть люди, имеющие опыт военной службы, они могут прийти на акрополь и записаться на службу.

— Не делайте этого! — обратился к толпе Аттикус. — Не предавайте своих. Если мы объединимся против этого солдафона, он ничего не сможет сделать!

— Довольно! — Макрон щелкнул пальцами. — Наслушались! Первая шеренга! Взять этого человека, немедленно!

Аттикус в изумлении открыл рот, однако прежде чем он успел как-то отреагировать, солдаты окружили его, и двое из них, вложив в ножны мечи, заломили ему руки за спиной. Он безуспешно сопротивлялся какое-то мгновение, в толпе послышались сердитые протесты… Макрон, бесстрастно наблюдавший за происходящим под насмешки и оскорбления толпы, отдал приказ своим людям возвращаться на акрополь. Затем занял место возле Аттикуса и удерживавших его людей.

— Сам виноват, не надо было распускать язык.

Аттикус огрызнулся:

— Так говорят все тираны…

— Тиран? — Макрон поджал губы. — Это я-то тиран? Нет, ошибаешься, я всего лишь солдат, старающийся сделать свое дело, а ты, приятель, — просто болтливая затычка в жопе. Так что нечего брехать про свободу и тиранию. Береги свои идеи… выскажешь, когда все закончится.

Аттикус ожег его яростным взором:

— Теперь я в твоих руках, центурион, однако однажды настанет время сводить счеты…

— Конечно. — Макрон кивнул. — Я возьму тебя на заметку.

— Я еще отделаю тебя! — плюнул Аттикус. — Свинья!

Макрон внезапно развернулся и кулаком двинул Аттикуса прямо в висок. Тот, вскрикнув, обмяк в руках державших его с обеих сторон солдат. Макрон пожал плечами.

— Это ему за тиранию. Бросьте его в цистерну и позаботьтесь, чтобы по пути с ним не случилось ничего плохого. Пара дней отдыха в прохладном и тихом месте не повредит этому парню… после его можно будет и отпустить.

Небольшая колонна солдат прокладывала непрямой путь по главной улице, возвращаясь к акрополю. Вступив на рампу,[23] Макрон заметил, что у ворот стоит Юлия. Утром он отправил в город нескольких солдат, чтобы те отыскали для нее в городе подходящие наряды, и теперь девушка встречала его в голубой, длинной, до щиколоток, тунике. Макрон в знак приветствия склонил голову:

— Доброе утро, молодая госпожа. Хорошо ли почивала сегодня?

— Да, спасибо тебе. — Девушка слегка улыбнулась. — Из Гортины никаких вестей?

— Еще рано. Вчера я послал гонца. Вернется, наверное, к вечеру. Так что пока волноваться не о чем.

— Надеюсь на это. — Юлия тронула прядь своих темных волос. — Но я не могу не волноваться, когда речь идет об отце и Катоне. Конечно, Катон и сам пришлет нам весточку, когда станет ясно, что они в безопасности.

— Если здесь все более-менее под контролем, то в Гортине, по моему мнению, они по горло увязнут в делах. Но будь уверена, они пришлют нам весть о себе в первый же подходящий момент. Не беспокойся, госпожа Юлия. Твой отец — крепкий орешек, а Катон у нас из молодых, да ранних. Поверь мне: с ними ничего не случится.

Юлия кивнула с легкой неуверенностью, на мгновение умолкла и лишь после небольшой паузы продолжила:

— А сколько времени, по-твоему, нам придется провести здесь?

Макрон отошел от солдат, расстегнул ремешок шлема и вытер лоб.

— Трудно сказать. Крит посещают многие корабли, поэтому известие о здешней катастрофе должно скоро добраться до Рима.

— Но я еще не видела ни одного корабля в гавани после нашего прибытия.

— Правда, — согласился Макрон. — Волна, должно быть, погуляла не только тут. С кораблями, находившимися у берега, она, скорее всего, разделалась. А остальные, узнав горестную новость, не спешат высаживаться на берега Крита. Но рано или поздно какой-нибудь корабль зайдет в один из портов острова. Узнав о случившемся, они доставят весть в Рим. А там, получив известие о здешнем опустошении, император непременно пришлет помощь.

— Помощь? Какую помощь?

— Войска, еду и нового правителя, как только он назначит такового. И как только они прибудут, твой отец и все мы сможем оставить этот остров и с первым же кораблем вернуться в Рим.

— А сколько времени пройдет до появления помощи?

Нахмурясь, Макрон прикинул сроки и расстояния.

— Рассуждая логически, я бы сказал, что первый корабль придет из Рима не раньше чем через два месяца.

— Через два месяца? Через два месяца! — Юлия указала на палатки. — При наших запасах еды эти люди не протянут два месяца. Должен найтись более быстрый способ получения помощи. Как насчет ближайших провинций? Египта, Кипра или Греции?

— Они сделают то, что в их силах. Однако беда в том, что, на мой взгляд, они остерегутся что-либо предпринимать, не запросив разрешения в Риме.

Юлия тряхнула головой.

— Но это глупо.

— Это называется бюрократической машиной, молодая госпожа.

— Тем не менее мы должны помочь этим людям.

— Мы и помогаем им. В первую очередь они нуждаются в порядке, и порядок этим людям даю я. Как только он будет окончательно установлен, тогда я смогу заняться едой и удостовериться в том, что каждый накормлен так, как это позволяют наши припасы. Всем нам придется нелегко, госпожа. Откровенно говоря, не имею привычки миндальничать с толпой горожан.

— Вижу, — едким тоном отозвалась Юлия, глянув на колонну и Аттикуса посреди нее. — Ситуация была разрешена самым удачным образом. Не сомневаюсь, что любовь здешних граждан нам обеспечена.

— Ну, это по обстоятельствам, — Макрон нахмурился. — Я же не выставляю свою кандидатуру на выборах, моя госпожа. А просто хочу сделать для выживших все возможное. Я хочу, чтобы им удалось пережить это несчастье и вернуться к нормальной жизни. И если это означает, что мне приходится пользоваться методами, которые не по вкусу толпе и смутьянам, подобным этому вот Аттикусу, что ж, тем хуже.

— Для кого? Для тебя или для них?

— Для всех нас. — Макрон вернул на место фетровый подшлемник и водрузил на него шлем. — Если у тебя все, молодая госпожа, мне пора вернуться к работе.

Он направился вслед за своими людьми, на ходу застегивая пряжки шлема. Юлия проводила его взглядом, прекрасно понимая, что правда не на ее стороне. Она была знакома с Макроном достаточно давно и потому знала, что прямолинейные и жесткие методы в его исполнении всегда преследуют добрую и честную цель. Но к тому времени, когда она все-таки решила извиниться, Макрон уже вошел в базилику и исчез из вида.

Рассердившись на себя, Юлия хлопнула по ноге, а потом отвернулась от акрополя и принялась рассматривать уставленный палатками склон. Толпа, собравшаяся, чтобы заслушать указ Макрона, расходилась неспешно; кучки людей оставались на месте, вне сомнения, изливая свое раздражение. В данный момент, подумала она, они подчиняются Макрону, но когда провиант станет заканчиваться, голод и отчаяние разрушат нынешний хрупкий порядок. Перспектива заставила девушку поежиться, и она неторопливо направилась через ворота в акрополь. Здесь ей нечего было делать. Она уже предлагала свои услуги хирургу когорты, но тот с ходу отверг ее предложение ухаживать за ранеными, сказав, что госпиталь не место для сенаторской дочери. Когда она попыталась оспорить его решение, сказав, что ей уже приходилось заниматься этим делом во время осады Пальмиры, хирург едко ответил, что восток населен варварами. На Крите же другие нормы.

Хотя Юлия и надеялась на правоту хирурга, она успела достаточно повидать мир, чтобы понимать, что всякая цивилизация находится всего в нескольких шагах от анархии и кровавого хаоса, всегда сопутствующих голоду. Эта мысль немедленно вызвала у нее желание оказаться возле отца и Катона. Она уже томилась по молодому человеку, желанное общество которого приносило ей ощущение безопасности.

— Надеюсь, ты позвал меня не для того, чтобы я выслушивал пустяки, — проговорил Макрон, вставив факел в железную скобу и опустившись на край цистерны, чтобы посмотреть на Аттикуса. Грек был прикован за лодыжку цепью к каменной стенке. Белая туника его уже была изукрашена потеками грязи. Он провел в заточении всего одну ночь, однако темнота, сырость, вонь и уединение действовали на него с впечатляющей скоростью. — Ты сказал стражу, что у тебя ко мне есть важное дело.

— Это так. Я хочу предложить тебе сделку.

— В самом деле? — Макрон чуть улыбнулся. — Какого рода? Хочешь обещать примерно вести себя, если я тебя отпущу?

— Да. Обещаю.

— Понятно, но почему я должен верить тебе? Как ты понимаешь, я доверяю тебе не больше, чем ты мне.

Аттикус нервно облизал губы:

— Я знаю, где найти пищу.

— Я тоже… поэтому мы и разбираем руины.

— Я хочу сказать, что знаю, где находится много еды. Достаточно, чтобы людям хватило на много дней.

— О! И где же находятся эти запасы?

— В сельском поместье моего друга.

— Где именно?

— На побережье… не столь уж далеко отсюда. Поместье принадлежит моему другу Деметрию из Итаки.

— Мы уже побывали там. Вчера я посылал туда отряд, и мои люди вернулись с пустыми руками. Похоже, что рабы или их собратья-разбойники уже побывали там и выгребли все зерновые ямы.

Аттикус улыбнулся:

— Думай так, если хочешь. Но Деметрий — человек осторожный. Обитая возле моря, он привык опасаться пиратских набегов. И потому держит все свои ценности и почти весь урожай в небольшом селе, расположенном примерно в миле от основного поместья. Проехать туда достаточно сложно, а сельцо защищено палисадом. Думаю, что Деметрий отъехал туда сразу, как только окончилось землетрясение.

— Если он уцелел при этом.

— Не стоит сомневаться. Деметрий — человек изобретательный.

— Итак, ты готов проводить нас туда?

— В обмен на свободу… и награду.

— Как только ты укажешь мне, где находится это сельцо, — ответил Макрон. — И если ты не соврал, я подумаю о том, чтобы выпустить тебя.

— Так не пойдет. Или ты берешь меня с собой, чтобы я провел вас в село, и отпускаешь меня на свободу, или же голодайте… не возражаю, — небрежно повел рукой Аттикус. — Но ты, конечно, всегда можешь вырвать нужные сведения из меня пыткой, а потом втихую убить.

Макрон неторопливо кивнул:

— Неплохая, скажу тебе, мысль. Вставленная в задницу раскаленная кочерга превосходно развязывает язык. Если хочешь, можно попробовать.

Аттикус в упор посмотрел на Макрона в расчете на то, что римлянин все-таки шутит, однако в глазах центуриона горел зловещий огонек, и грек нервно сглотнул.

— Я покажу тебе это место, после чего ты можешь отпустить меня на свободу.

— Я подумаю об этом.

— Я не стану сотрудничать с тобой, если ты не обещаешь отпустить меня, — проговорил Аттикус, собрав последние остатки независимости.

— Ты опоздал со своим предложением, мой друг. На самом деле ты уже сказал мне все, что мне нужно. Нисколько не сомневаюсь, что ты не собираешься унести эти сведения с собой в могилу. Поэтому дело всего лишь за пыткой… пока ты не сдашься. Но если по какой-то случайности ты окажешься более крепким, чем я о тебе думаю, то можешь и не дожить до ее конца. Я не стану скорбеть, если у меня станет одним голодным ртом меньше… после того, как мы раздернем тебя по кусочкам, понемногу и не торопясь. — Макрон выпрямился и невозмутимо поскреб подбородок. — Итак, будешь говорить или нам придется с пристрастием допросить тебя?

Скрипнув зубами, Аттикус прошипел:

— Хорошо, отведу тебя к сельцу. Там ты отпустишь меня?

— Если будешь честен со мной, и я тебя не обману, — ответил Макрон, подымаясь и направляясь вверх по лестнице.

— Эй! А как же я? — окликнул его Аттикус.

Макрон остановился и оглянулся.

— Ты назвал меня тираном. Это можно пережить. Но свинью, с другой стороны, забыть несколько труднее. Еще одна проведенная здесь ночь поможет тебе научиться почтительности. Приятных сновидений.

Глава 9

Небольшой отряд выехал из Маталы на рассвете. Макрон взял сорок копейщиков из своей боевой центурии в качестве охраны четырех фургонов, ибо на большее количество повозок оставшихся в живых коней и мулов не хватало. Горсточка горожан вызвалась в качестве возниц и грузчиков. Аттикуса, заросшего щетиной и моргающего, извлекли из цистерны и посадили на скамейку возницы первой повозки. Увидев Макрона, когда тот прошел мимо него в голову колонны, он скривился. Центурион Портиллус уже снабдил центуриона указаниями относительно дороги к поместью, и Аттикусу оставалось проводить фуражиров оттуда до сельца. Распоряжаться в городе в свое отсутствие Макрон оставил Портиллуса. Располагая помощью центуриона Милона и пяти десятков боевой центурии, а также людьми, посланными в поисковые отряды, он обладал достаточными силами, чтобы уладить любые неприятности с беженцами в отсутствии Макрона.

В последний раз оглядев колонну и удостоверившись в том, что все в порядке, Макрон взмахнул рукой и указал вперед. Первые десятки шагнули вперед, хрустя подбитыми гвоздями сапогами по сухой дороге. За хрустом раздалось ровное цоканье копыт коней и мулов, за которым последовал глухой грохот тележных колес. Несколько следивших за отбытием беженцев провожали взглядом два замыкавших колонну десятка. Отдав дань любопытству, они, наконец, возвратились к повседневным заботам, к поискам среди руин пропитания и ценностей, которые можно будет сохранить до тех пор, пока кризис не завершится и вновь начнется нормальная жизнь.

Дорога поначалу вела вверх и в глубь острова, а потом соединилась с главной дорогой, протянувшейся вдоль южного побережья Крита. Милевые столбы отмечали расстояние до Гортины, и Макрон повел колонну именно в этом направлении. От Катона и Семпрония до сих пор не пришло и слова, и Макрон уже начинал беспокоиться. Возможно, с ними что-то случилось на дороге к столице провинции, однако, не послав к ней разведывательный отряд или не пройдя весь путь самому, ничего выяснить было нельзя. Попытавшись прогнать из своей головы тревогу, Макрон вглядывался в окружающий ландшафт. Как только дорога вышла на плодородную равнину, занимавшую большую часть южной оконечности острова, с обеих сторон потянулись возделанные земли, усыпанные лачугами мелких землевладельцев, внушительными сооружениями поместий и время от времени попадавшимися деревеньками. Они дошли до отмеченного милевым камнем перекрестка, и, следуя инструкциям, полученным от Портиллуса, Макрон увел свой отряд с главной дороги на более узкую, идущую к поместью Деметрия. Колонна топала по мирной дороге, а по обеим сторонам над цветами лениво жужжали насекомые.

— Господин! — Один из возглавлявших колонну ауксилариев вдруг указал вперед.

Сперва Макрон заметил как бы груду грязного тряпья, но тут же понял, что видит труп. Подняв руку вверх, он крикнул:

— Стой!

Пока люди и телеги останавливали ход, Макрон осторожно направился к телу по каменистой дороге, внимательно поглядывая по сторонам. Убитый при жизни впечатлял своей мощью, вопреки редким седым волосам и изрезанным морщинами лицу. Труп лежал на боку, свернувшись в клубок. Израненная кожа почернела от синяков. Натягивавшие кожу шишки и выступы указывали на множество переломов; некогда крепкая челюсть был раздроблена на мелкие куски, так что изуродованное лицо едва ли мог признать даже человек, знавший убитого при жизни.

Макрон присел на корточки, чтобы обследовать тело, наморщив нос от густого запаха мертвечины. Туника пошита из хорошего материала, пояс украшен серебром. На ногах покойника армейские сапоги, далеко не новые, но ухоженные… Крепкий кожаный хлыст туго охватывал его горло. Язык вывалился из распухших губ, глаза выкатились из орбит. На лбу его четко выделялось клеймо с изображением Митры,[24] и Макрон понял, что видит перед собой ветерана-легионера. Уволившись из армии, он стал надсмотрщиком за рабами. Суровый быт легионов делал отставников подходящими для такого занятия, но также превращал их в первую мишень гнева восставших рабов.

Подсунув руки под тело, Макрон откатил его с дороги в траву на обочине. Встав в полный рост, он махнул рукой своему отряду, посылая его вперед, мимо трупа. Люди старались не смотреть на него… заметив этот знак опасности, более опытные и нервные начали вглядываться в окружающий ландшафт. Невдалеке от покойника начиналась оливковая роща; миновав ее, дорога выходила на просторную площадь к многочисленным строениям и пустым зерновым ямам. Чуть поодаль находились впечатляющие ворота, за которыми виднелась вилла владельца поместья. В четверти мили от нее располагались казармы рабов. В ограждавшей их стене зияли громадные бреши, сквозь которые Макрон видел руины длинных бараков, в которых рабов запирали на всю ночь. Теперь внутри не было никаких признаков жизни.

В воздухе плыл легкий запах дыма, и Макрон немедленно остановил свою колонну перед воротами.

— Первый десяток, за мной!

Стиснув в кулаке рукоятку меча, Макрон с опаской вошел на территорию виллы Деметрия. Одна створка ворот еще оставалась на месте, а вторая была сорвана с петель, так что Макрон вел восьмерых своих солдат, оглядываясь по сторонам. Просторный открытый дворик окружала крытая колоннада, перед землетрясением поддерживавшая черепичную кровлю. Теперь колонны окружали груды битой черепицы. Напротив ворот находились обгорелые руины собственно резиденции. Почерневшие стены и обугленные балки вырисовывались на фоне ясного неба. В центре двора находились остатки большого костра: пепел, головни, непонятные груды черной материи. Возле костра находились три столба с поперечинами. К каждому из них, лицом к огню, было гвоздями приколочено тело. Спины их оставались невредимыми, их еще прикрывала цветная ткань. Однако обращенные к огню лица свидетельствовали о том, что людей этих зажарили на медленном огне. Ткань обуглилась, кожа почернела и пошла пузырями. Жар заставил несчастных оскалиться, и жуткие, обнажившие зубы улыбки приводили в ужас остановившихся под ними солдат.

Взяв слегка обугленную жердь, Макрон поворошил кострище.

— Похоже, что здесь кого-то сожгли, — обернувшись, он принялся рассматривать землю, и заметил дыру, в которой стоял четвертый брус. Конец его все еще торчал из остатков костра. — Вот оно. Похоже, что рабы бросили одного из этих людей в костер.

— Ох, мать твою, и поганая же это смерть, — пробормотал один из солдат.

Отбросив жердь, Макрон оглядел внутренность двора.

— А красивой смерть, понимаешь, и не бывает… Ладно, ребята, пошли. Уже насмотрелись. Сделать здесь ничего нельзя.

Остававшиеся снаружи с любопытством разглядывали пепельные физиономии десятка, побывавшего вместе с Макроном внутри. Центурион подошел к фургону, к скамье которого был прикован Аттикус, и приказал вознице снять с него цепи. Аттикус потер лодыжки и кивнул в сторону виллы.

— Деметрия там не видно?

— Не знаю, на кого он был похож. В любом случае, сказать, кем были эти люди, попросту невозможно.

Аттикус бросил на него торопливый взгляд.

— Что там произошло?

— Похоже, что рабы решили отомстить своему господину и его семье. Испекли их живьем.

— Милостивые боги. — Аттикус глотнул, нервно огляделся по сторонам. — Как, по-твоему, они еще слоняются где-нибудь неподалеку?

Макрон покачал головой.

— Едва ли, если у них есть хотя бы капля ума. Им известен закон: если кто-то из рабов убьет своего господина, следует казнить каждого раба в доме. Думаю, что как только они осознали, что натворили, то сразу убежали в горы.

Лицо Аттикуса сделалось жестким.

— Тогда их нужно выследить и перебить до единого.

— Всему свое время, — ровным тоном ответил Макрон. — А сейчас я хочу, чтобы ты проводил нас к продуктовым запасам Деметрия.

— Да, конечно. — Аттикус бросил последний взгляд на ворота виллы, глубоко вздохнул и показал на узкую тропу, уводившую к далекому сосняку. — Нам туда.

Колонна продолжила движение вперед, радуясь тому, что зловонное пожарище осталось позади. Но прежде чем они добрались до деревьев, от одного из фургонов донесся крик; повернувшись, Макрон увидел, что возница показывает на скопление камней за открытым пространством в полумиле от них. На самой высокой из глыб стояли трое людей, наблюдавших за приезжими.

— Рабы, — прошипел Аттикус сквозь стиснутые зубы. — Нужно схватить их. Центурион, пошли своих людей за этой дышащей убийством сволочью.

Среди ближайших солдат послышался одобрительный ропот, но Макрон покачал головой.

— Не дело это, Аттикус. Мы не можем выделить людей на погоню за ними. К тому же при полном вооружении мои парни попросту не смогут догнать их. В любом случае, рабы знают эту местность много лучше. Скорее всего, они заведут наших людей в ловушку.

— И ты готов отпустить их безнаказанными? — не скрывая удивления, проговорил Аттикус.

— Другого выхода у меня нет. И потом, сейчас у меня есть более важное дело. А рабы пока могут и подождать. — Хмыкнув, Макрон выкрикнул: — Прибавить шагу! Заснули, ленивые увальни?

Они вступили в сосняк, под пятнистую жидкую тень сосен. Макрон вглядывался и в дорогу впереди, и в тени по бокам ее… Так они преодолели еще полмили.

— Не хотелось бы, чтобы ты ошибся в отношении этого запаса провианта, — невозмутимо заметил он.

— Я знаю дорогу, — ответил Аттикус. — Остается только надеяться на то, что рабы не побывали там до нас и не разграбили его. О запасах Деметрия должен был знать далеко не один человек.

Макрон кивнул:

— Будем надеяться на то, что им хватило ума не сжигать съестное. Рабам тоже надо есть.

Дорога резко свернула налево и свернула в ущелье с высокими стенами, представлявшее собой идеальное место для засады, как решил Макрон, рассматривая торчавшие над склоном глыбы. Если обрушить их вниз на колонну, они в прах разобьют повозки, раздавят все на своем пути, будь то конь или человек.

— Далеко ли еще?

— Пришли. — Аттикус поднял руку. — Видишь, там, за деревьями?

Прищурившись, Макрон заметил, что в сотне шагов впереди тропа выходит на открытое место. Склоны по обе стороны ущелья раздвинулись. Как только колонна оказалась на прогалине, он увидел высокий частокол высотой в два человеческих роста. На каждом углу его высились сторожевые башни, тропа заканчивалась у прочных с виду ворот. Перед деревянными стенами валялись тела, пронзенные стрелами и дротиками.

— Похоже, что рабы все-таки нанесли сюда визит, — заметил Макрон. — И хозяева дали им от ворот поворот.

— Стоять на месте! — прозвучал со стены голос, и Макрон заметил нескольких человек, появившихся над заостренными верхушками образовывавших стену бревен. Каждый из них был вооружен копьем. Шевеление началось и на сторожевых башнях, куда по лестницам поднимались лучники. Стоявший над воротами человек поднес ладонь ко рту и снова закричал:

— Я сказал: стоять на месте!

— Стоять! — приказал Макрон. Шагнув вперед, он поднял руку в знак приветствия. — Мы из Маталы. Двенадцатая Испанская. Центурион Макрон.

— Центурион Макрон? Ни разу не слышал о тебе.

— Я высадился на берег сразу после землетрясения.

— Как интересно! — донеслась от ворот едкая реплика. — Проваливайте! Пока я не приказал своим лучникам стрелять.

Макрон бросил взгляд через плечо:

— Аттикус! Вперед!

Солдаты вспомогательной когорты расступились, пропуская Аттикуса, остановившегося рядом с Макроном.

— Ты знаешь этого человека? — указал Макрон.

Аттикус прищурился и улыбнулся:

— Ну, да! Это Деметрий.

Шагнув вперед, он проговорил:

— Деметрий из Итаки, это я, Аттикус!

После короткой паузы человек над воротами заговорил снова, уже с облегчением:

— Аттикус! Ты выжил. Не удивляюсь. Кто твой друг? Я знаю всех офицеров Двенадцатой, но этого вижу впервые.

— Прибыл уже после землетрясения, как он сам и сказал.

— Хорошо. — Деметрий повернулся и окликнул стоявших внизу у частокола. — Откройте ворота!

Слабо скрипнув на служивших петлями канатах, створки повернулись внутрь, и мгновение спустя в них показался улыбающийся Деметрий, направившийся к Аттикусу и Макрону. Обменявшись рукопожатием с другом, владелец поместья повернулся к центуриону.

— Родственник Аттикуса?

— Едва ли, — фыркнул Макрон.

— Вас можно принять за братьев.

— В самом деле? Ну, знаешь ли, теперь придется терпеть и это.

— Смотрю, колючий у тебя друг, Аттикус.

— Он мне не друг, — отрицательно покачал головой Аттикус. — Что здесь произошло? Мы прошли через руины виллы. И когда увидели там трупы, я уже стал бояться, что ты погиб.

Деметрий нахмурился:

— Какие трупы? Что ты хочешь сказать? Что произошло с моей виллой?

— Неужели ты не знаешь?

— Если бы знал, то не спрашивал бы. Рассказывай.

Макрон прокашлялся:

— Ее дотла сожгли рабы. На подходе к вилле мы обнаружили тело надсмотрщика, внутри обнаружились еще четыре трупа.

Кровь отхлынула от лица Деметрия:

— Когда я перевез сюда свою семью, на вилле остался управитель с горсткой доверенных людей.

— Что здесь произошло? — спросил Макрон. — После землетрясения?

Деметрий помолчал некоторое время, собираясь с мыслями.

— В тот вечер рабы работали допоздна, и едва они вернулись с полей, как ударило землетрясение. Вся моя семья находилась в саду. Будь мы в доме, нас ожидала бы судьба кухарей и кухарок — мы были бы раздавлены или заживо погребены. Ну а так мы потеряли только их. Я отдал приказ, чтобы рабы по возможности починили разрушенное, пока мы с семьей будем пребывать тут. Управитель в первый вечер после землетрясения доложил мне, что надсмотрщики удерживают рабов в повиновении, а бреши в стене начали заделывать. Поэтому я решил, что все в порядке, однако на следующий вечер он не пришел… не пришел и на следующий за ним. Тут они и нагрянули. — Он показал на трупы. — Явились уже в сумерках и потребовали, чтобы я открыл ворота. Когда я ответил отказом, они полезли на стены. Я приказал своим людям остановить их, и, как вы видите, они справились с делом. Уцелевшие растворились среди деревьев. С тех пор мы постоянно следим за окрестностями, — усталым тоном закончил Деметрий. — Кто бы ни явился оттуда.

Макрон кивнул в сторону трупов:

— Так это не твои рабы?

— Один или двое. Остальные мне не знакомы.

Глубоко задумавшись, Макрон рассматривал трупы.

— Это меня тревожит. Я надеялся, что бунт имеет местный характер. Однако похоже, что твоих рабов возглавили чужаки. Возможно, разбойники, спустившиеся с гор, чтобы воспользоваться сумятицей и пограбить, или рабы из соседнего поместья. Но, так или иначе, твои рабы подняли открытый мятеж. И с ними придется расправиться, как только я получу такую возможность.

— Расправиться с ними? — встревожился Деметрий. — Но я потратил на них целое состояние.

— Ухнуло твое состояние, вот что тебе скажу, — ровным тоном отозвался Макрон. — Ухнуло так, что спалило виллу и поджарило управляющего и иже с ним.

— Когда я найду зачинщиков, они дорого заплатят мне, — с горечью заметил Деметрий, торопливо переведя взгляд на Макрона. — Но вы-то зачем явились сюда? На выручку к нам?

— Нет, но я приглашаю тебя и всех остальных вернуться с нами в Маталу.

— Так почему же вы здесь?

— Я пришел, чтобы забрать все запасы зерна, маслин и прочего продовольствия, которые ты хранишь здесь, за частоколом.

Глаза Деметрия сузились:

— Так ты хочешь забрать мою собственность?

Макрон кивнул:

— Я здесь для того, чтобы конфисковать ее. Все, что мы погрузим на фургоны, будет надлежащим образом переписано, и ты сможешь потребовать компенсацию, когда на Крите восстановится порядок. А теперь, если ты не возражаешь, я хочу, чтобы фургоны загрузили насколько возможно быстро. Если по округе разгуливают мятежные рабы, нам следует вернуться в Маталу до темноты. — Макрон повернулся и выкрикнул приказ ожидавшей колонне: — Загоняйте фургоны за частокол и грузите их!

— Подожди! — Деметрий вцепился в руку Макрона. — Ты не можешь забрать мою собственность. Я запрещаю тебе!

— Жителям Маталы нужно есть. В городе нет еды, и поэтому нам нужны твои запасы. Прости, но другого выхода нет, — Макрон посмотрел на руку грека. — А теперь, если тебе не трудно, отойди в сторону, чтобы мои люди могли исполнить свое дело.

— Нет… Нет! Ты не вправе этого сделать. Я не позволяю тебе…

Макрон вздохнул:

— Понимаю. Что ж, тогда… Первый десяток! Арестуйте этого человека. Разоружите его сторонников. Если будут сопротивляться, лупите по головам.

— Что такое? — Деметрий огляделся по сторонам одичалым взором, когда двое солдат Макрона схватили его за руки.

Остальная часть колонны вместе с повозками втянулась за частокол. Как и рассчитывал Макрон, лишившись своего вождя, прислужники Деметрия быстро побросали оружие и замерли под стражей, пока солдаты и добровольцы из числа горожан начали грузить мешки с зерном и кувшины с оливковым маслом в фургоны. Деметрий продолжал громко жаловаться на несправедливость. Наконец, Макрон извлек меч и хлопнул его плоской стороной по своей ладони.

— Вот что, добрый человек, помилуй, заткнись, наконец, а? Иначе мне придется тебя уделать.

— Не посмеешь, — плюнул возмущенный Деметрий.

— Посмеет, — вмешался Аттикус. — Поверь мне. Лучше делай, как он говорит. И не медли.

Владелец поместья бросил короткий взгляд на друга, после чего плечи его поникли; отойдя в сторону, он тяжело опустился на один из мешков с зерном, занимавших невысокие навесы внутри частокола.

— Вот это правильно, — ободрил его с улыбкой Макрон.

Фургоны загрузили почти до отказа, так что оси и колеса поскрипывали и стонали, когда возницы повели их из частокола назад по тропе в сторону виллы. Макрон сделал последнюю попытку убедить Деметрия отправиться вместе с ними, однако владелец поместья был непреклонен в том, что должен защищать оставшуюся часть своих припасов. После недолгих колебаний к колонне примкнули несколько людей Деметрия. Горсточка оставшихся с ним провожала взглядами колонну, постепенно втягивавшуюся в сосняк, росший по обеим сторонам ущелья.

Уже на тропе Макрон повернулся к Аттикусу и буркнул:

— Твой друг глуп. Вчера он еще мог отбиться от рабов. Но если они наберут силу, то в следующий раз придут с более решительными намерениями. Скорее всего, Деметрия и всех, кто остался с ним, ждет тот же самый конец, что и тех, кого мы видели на вилле.

— Ты и в самом деле так считаешь?

— Уверять не буду, — согласился Макрон. — Но, похоже, что рабы стали организовываться. А если так, то перед нами встает серьезная проблема. Положение дел на острове может стать совсем скверным.

Аттикус на мгновение умолк.

— Надеюсь, что ты ошибаешься.

— И я тоже, — ответил негромко Макрон, вглядываясь в стенки ущелья, пока тяжело груженная колонна неторопливо пробиралась по тропе.

Как только они выбрались из ущелья, центурион облегченно вздохнул. Но дорога скоро втянулась в густой сосняк, и вот уже впереди она вынырнула из деревьев на открытую равнину и впереди замаячили очертания виллы. Макрон повернулся к Аттикусу, чтобы пошутить по поводу леса, и тут где-то среди деревьев послышался треск, словно хрустнула ветка. Макрон торопливо вгляделся в тени под ветвями деревьев.

Сумрак кишел силуэтами, украдкой подбиравшимися к колонне с обеих сторон. Обнажив меч, Макрон набрал полную грудь воздуха и завопил:

— Засада!

Глава 10

От деревьев понесся дружный нежданный вопль; его подхватили голоса нападавших, со всех сторон бросившихся из теней к отряду Макрона. Центурион выдвинул вперед правую ногу, обратив свой щит к ближайшим врагам, выставил меч, готовясь нанести удар.

— Сомкнуться! Лицом к ним! — крикнул он своим людям, перекрывая шум.

В большинстве своем солдаты отреагировали мгновенно и, выставив копья, повернулись лицом к врагу. Однако внезапность нападения ошеломила некоторых, отшатнувшихся пред лицом натиска.

— Продолжай движение! — приказал Макрон первому вознице.

Когда нападавшие вышли из тени, Макрон заметил, что все они одеты в старые потрепанные рубахи, в большинстве своем босы и вооружены разного рода ножами, топорами и вилами. Мечи находились в руках немногих, и они явно не умели ими пользоваться. Враги напирали, крутя мечами над головами, на лицах их были написаны ужас и дикая ненависть. Впрочем, времени озираться по сторонам уже не было, так как первый из них, скрежеща зубами, с безумным, остановившимся взглядом рубанул Макрона косой. Центурион принял скользящий удар на щит и опорной ногой подсек рвавшегося вперед раба. Пока тот пытался восстановить равновесие, Макрон вонзил ему меч в грудь между ребер, и сразу же вырвал оружие из раны. Брызнула кровь. Нападавший согнулся пополам, выронил косу и, попытавшись зажать рану руками, рухнул на землю, корчась от мучительной боли.

Макрон огляделся. Из-под деревьев валили новые рабы. О числе их трудно было судить, однако они явно превосходили числом солдат Макрона. Тем не менее его ауксиларии, солдаты вспомогательной когорты, были опытными и хорошо вооруженными бойцами. Макрон видел, что люди его удерживают свои места, методично рубя рабов, наступавших неорганизованной толпой.

Внезапный рык заставил Макрона вновь обратить свое внимание на приближавшегося к нему раба, размахивавшего мясницким топором. Центурион едва успел выбросить вверх свой щит, так что тяжелое лезвие, прорубив бронзовую окантовку и кроша дерево, вонзилось в край щита и застряло в нем.

— А теперь дай вдарить и мне! — огрызнулся Макрон, рубанув сбоку по голове нападавшего.

Клинок звякнул, прорубив кожу и кость, хлюпнули мозги. Раб с недоуменным выражением на лице пал на колени, Макрон вытащил меч и отбил в сторону гардой засевший в щите топор. Тут чьи-то пальцы вцепились в его лодыжку, и, посмотрев вниз, Макрон увидел, что первый из сраженных рабов, ухватив его за лодыжку, собирается впиться зубами в голень.

— И не думай! — Макрон стряхнул руку и старательно, всем весом, наступил на ладонь врага подбитой гвоздями подошвой. После чего вырубил поверженного раба ударом нижнего края щита по голове. — Раз тебя уложили, лежи и не дергайся!

Макрон направился вдоль тропы, держась возле передового воза. Посмотрев налево, он заметил, что кое-кто из его людей слишком увлекся битвой и забыл про то, что фургоны движутся вперед.

— Не останавливаться! — закричал центурион. — Защищайте долбаные телеги!

Несмотря на скверное вооружение и на то, что их рубили десятками, рабы не останавливали свой отчаянный натиск, будто не имея страха перед смертью. Макрон заметил одного из них, проткнутого копьем во время атаки; окровавленный наконечник копья уже торчал из его спины, но раб все-таки тянул руки вперед, пытаясь достать до головы солдата. Выпустив копье, тот выхватил меч и ткнул в горло раба. Захлебываясь полным ярости воплем, раб потянулся в сторону своего противника, брызжа на него кровью, и только тут силы, наконец, оставили его, и он рухнул на колени, опираясь на застрявшее в теле копье. Ауксиларий отступил назад, торопливо оглянулся, чтобы удостовериться в том, что не нарушает свободный строй своих товарищей, шедших вдоль дороги, делая все возможное, чтобы защитить возы. Земля по обе стороны дороги уже была усеяна трупами, но рабы не ослабляли натиск. Макрон зарубил беззубого старика, годящегося ему в отцы, и тот умер, проклиная центуриона.

На плечо Макрона легла рука, и он повернулся, готовый ответить ударом, но успел вовремя остановить меч, увидев, что рука принадлежит Аттикусу.

— Дай мне оружие, — попросил тот, — пока меня не искрошили на мелкие куски!

Бросив короткий взгляд вокруг себя, Макрон заметил вилы, лежавшие возле тела юного, почти мальчишки, раба.

— Вон вилы! Бери.

Аттикус поднял вилы и прочно обхватил пальцами древко, направив зубья на человека, бежавшего к нему с шипастой дубинкой. Раб занес дубинку по коварной дуге, прицеливаясь Аттикусу в голову. Тот отразил удар, с размаха вонзил вилы в желудок раба и, крякнув от напряжения, вознес врага над головой. Тот завопил от боли, ощущая, как тяжесть собственного тела еще прочнее накалывает его на железные острия вил. Повернув вилы вбок, Аттикус сбросил врага на землю. Поставив ногу на грудь поверженного противника, он вырвал вилы и огляделся по сторонам, выискивая новую угрозу.

— Добрая работа, — оскалился Макрон.

Передовой воз уже выкатил из леса на открытое место и продолжил свое движение к разрушенной вилле, возница то и дело пощелкивал кнутом, подгоняя коней и мулов вперед. Впереди него паре солдат пришлось подняться на край откоса, прежде чем их столкнули вниз. Скрипнув зубами, Макрон догнал фургон и крикнул:

— Не гони так быстро, дурак!

Возница, не обращая внимания, гнал вперед; примеру его последовали и остальные повозки, оставив добровольцев и солдат отбиваться от рабов, наседавших на колонну роем разъяренных ос. Один из людей Макрона, шедший за последним фургоном, споткнулся и упал, распростершись на мелком гравии. Тут же с кровожадными, полными ярости воплями на него набросились сразу несколько рабов, принявшихся рубить и колоть поднимавшегося с земли солдата. Пронзительно вскрикнув, тот сразу умолк под градом посыпавшихся на его голову ударов топора.

Опасность была очевидна Макрону. Если его людям в колонне не удастся держаться вместе, их перебьют по одному. Нужно было замедлить движение головного фургона. Ругнувшись, ветеран выпустил рукоятку щита и отбросил его в сторону, чтобы не мешал на бегу. К счастью, нападавшие не дали ему времени надеть поножи, да и панцирь не был слишком тяжелым. Бросив в ножны меч, центурион со всех ног рванулся вперед мимо тяжелых задних колес. Повозка подскочила на камне, и тяжелый кувшин с оливковым маслом, едва не угодив в Макрона, разбился на каменистой тропе. Перепрыгнув через груду черепков, центурион поравнялся с возницей, ухватился за край скамейки и вспрыгнул на подножку. Возница бросил на него испуганный взгляд, но, заметив своего, успокоился и вновь щелкнул кнутом.

Макрон не стал тратить времени на уговоры и, поднявшись на ноги, двинул кулаком вознице под дых, так что тот со стоном перегнулся, выронил кнут и вожжи и, задыхаясь, осел на скамейку. Подхватив вожжи, Макрон потянул их на себя, осаживая лошадей.

— Тпру! Тпру же!

С испуганным ржанием кони замедлили шаг, чему помогла и чуть пошедшая вверх дорога. Макрон перевел животных на ровную рысь, после чего огляделся. Рядом оказался Аттикус, отмахивавшийся вилами от двоих рабов. Теперь, когда колонна оказалась на открытом месте, Макрон мог точнее оценить ситуацию. На поле, по обе стороны дороги можно было видеть две-три сотни рабов. Став свидетелями массовой бойни своих собратьев в момент нападения, остальные двигались теперь более осторожно и держались поодаль от колонны, выжидая удобного мгновения, чтобы напасть на отставших или вклиниться между возами и защищающими их людьми.

— Аттикус! — крикнул ему Макрон. — Сюда!

Купец сделал выпад в сторону ближайших к нему рабов и с опаской потрусил рядом с передовым фургоном. Склонившись к нему, Макрон ухватил его за руку и помог взобраться на скамью возницы.

— Вот, бери вожжи. И не гони… Смотри, чтобы скорость была такой, чтобы за тобой могли угнаться не только фургоны, но и люди. Понятно?

Аттикус кивнул, все еще тяжело дыша после напряжения боя. Взяв вожжи в одну руку, он крепко стиснул в другой древко своего оружия. Подождав мгновение, чтобы попасть в шаг, Макрон тяжело соскочил с фургона. Оказавшись на земле, он выпрямился и достал меч из ножен.

— Двенадцатая Испанская! К фургонам!

Солдаты вспомогательной когорты и добровольцы, похватавшие оружие живых и раненых, образовали редкую цепь вокруг возов, и колонна продолжила движение по дороге размеренным шагом. Рядом держались и рабы, остававшиеся на расстоянии длины копья от края телег. Некоторые из них начинали подхватывать с земли камни и швырять их в римских солдат. Неровные звуки ударов импровизированных снарядов о металл сопровождали колонну на всем пути к руинам виллы. Отбросивший свой щит Макрон старательно уклонялся от замеченных камней, однако один из них все-таки ударил его в плечо. Везло не всем лишенным доспехов добровольцам: Макрон видел, как один из них получил камнем по голове. Несчастный вскрикнул, прижал ладонь к виску и сошел с дороги. К нему немедленно подскочил раб, державший в руках молот, и обрушил свое орудие на беднягу, превратив череп в кровавую кашу мозгов и костей.

Миновав виллу, они продолжили свой путь к перекрестку дороги на Гортину. Рабы все не отставали. То и дело они нагибались к земле за камнями и кидали их в идущих римлян. Солдаты вспомогательной когорты со своей стороны не опускали щитов, а когда позволяла ситуация, отвечали меткими бросками. Путь отряда Макрона отмечали трупы и тела раненых рабов, среди которых осталась горстка солдат и горожан.

— Долго еще они будут преследовать нас? — спросил Аттикус, пригнувшийся к коням на месте возницы.

— Пока не надоест, — отрывисто бросил Макрон, пригибаясь к земле, чтобы забрать щит у одного из своих людей, упавших в голове колонны. Крупный камень попал в колено этому человеку, и он, скрипя зубами от боли, опустился на землю. Макрон повернулся к ближайшим из своих людей.

— Помогите ему забраться в фургон!

Те вдвоем потащили стенающего солдата к задней части воза и помогли ему взобраться наверх, Макрон тем временем прикрывал их своим щитом. Тем временем град камней ослабел, и центурион заметил, что рабы отступили. Сотнях в двух шагов от дороги, на основании обрушившейся стены, стоял человек, выкрикивавший приказы рабам. В отличие от всех остальных, он был в кожаном доспехе с поручами и в кожаном подшлемнике. На переброшенной через плечо перевязи висел меч. Позади него стояли еще несколько человек в подобном обмундировании. Когда рабы собрались перед ним толпой, он приступил к указаниям: решительными жестами указал в сторону дороги, и отряд рабов немедленно бросился к ней. Остальные вернулись к колонне и возобновили свое занятие, забрасывая ее камнями различного размера. Однако на сей раз они избрали новую цель, сконцентрировав свое внимание на передовом фургоне.

— Они целят в животных… в коней и мулов! — сообразил Макрон. — Прикрыть их!

Солдаты обступили по бокам животных, впряженных в первый воз, стараясь самым лучшим образом защитить их. Однако мишени были слишком большими, и то и дело, получив очередной удар, несчастная тварь ржала и дергалась в упряжи. Аттикус изо всех сил старался сдержать коней, но из-за частых остановок колонна теперь едва ползла. Макрон в негодовании скрипел зубами, вполне осознавая, что убежавшая к главной дороге часть рабов, вне сомнения, готовит новое нападение. Посмотрев на небо, он понял, что уже вечереет. Если они не ускорят шаг, то вполне возможно, что ночь встретит их на дороге в Маталу в окружении врагов. Если такое случится, тьма станет на сторону рабов.

Макрон вновь посмотрел на предводителя восставших. Тот шел возле тропы в сотне шагов от центуриона, время от времени останавливаясь и наблюдая за продвижением своей армии, по-прежнему старавшейся по возможности замедлить продвижение фургонов.

— Думаешь, все будет по-твоему, приятель? — буркнул Макрон, поворачиваясь к своим людям. — По моему слову первые три десятка следуют за мной. Быстро, прямо, производя как можно больше шума. Приготовьтесь…

Напрягая мышцы, Макрон неторопливо шагал по дороге, наблюдая и выжидая, дожидаясь того мгновения, когда нападающие рабы совсем обнаглеют. Некоторые из них с презрительными ухмылками и оскорблениями подбегали к колонне футов на десять, прежде чем бросить камень в солдат. Макрон дождался, пока несколько человек оказались совсем рядом с колонной — со своими метательными снарядами и оскорблениями, — и набрал воздуха в легкие.

— Вперед! — Он бросился с дороги на рабов, отчаянно работая ногами. — Бей их, ребята! Смерть им!

С гортанным рыком солдаты его обрушились на рабов, продвигаясь в сторону их вожака. Ближайшие из нападавших повернулись и бросились наутек, в спешке мешая друг другу. Трое из них, споткнувшись, повалились в жесткую траву. На мгновение задержавшись, Макрон пронзил мечом одного из них, пытавшегося подняться и уже вставшего на четвереньки. Меч глубоко ушел между лопаток неудачника, и раб рухнул плашмя, едва Макрон вырвал клинок и бросился вперед, вопя во весь голос. Силы рабов, пусть и не обремененных панцирями подобно солдатам вспомогательной когорты, подтачивал изнурительный многолетний труд; среди них были и немолодые люди. Так что римляне косили их без труда и пощады. Макрон вместе со своими людьми бежал вдоль дороги, убивая всякого, кто попадался им навстречу.

Вражеский предводитель извлек меч и приказал своим сподвижникам остановиться и сопротивляться. Стоявшие возле него хорошо вооруженные люди сомкнулись вокруг своего вождя, достали мечи и приготовились к схватке. Когда первые из беглецов оказались возле него, предводитель яростно обругал их. Встретив такой свирепый отпор, они повернулись к римлянам лицом, образовав грубое подобие строя, способного сопротивляться даже столь разношерстным оружием. У некоторых в руках были одни только подобранные с земли камни, другие стояли перед солдатами вспомогательной когорты с пустыми руками.

Макрон решил, что три его десятка добились всего, чего можно было достичь за счет внезапности. Дальнейшее преследование врага только утомит их, а теперь, когда рабы повернулись к ним лицом, эффект неожиданности оказался полностью утраченным. Тяжело дыша, центурион остановился.

— Двенадцатая, стоять! Стройся возле меня, ребята!

Вырвавшиеся вперед его люди прекратили погоню и торопливо собрались вокруг Макрона. Горстка сорвиголов успела забежать подальше, прежде чем они увидели выжидавший вражеский строй. Тут они остановились и отошли на надежное расстояние от врага, прежде чем трусцой присоединиться к своим товарищам, выстроившись в одну линию по обе руки центуриона.

— Живо! — закричал им Макрон. — Живо… как только можете!

Один из рабов выкрикнул оскорбление вслед отступавшим римлянам, однако кровь, стучавшая в ушах Макрона, помешала ему вдуматься в смысл ругательства. К брани присоединились новые голоса, и буквально за мгновение воздух наполнился презрительными воплями, насмешками и свистом рабов, провожавших отодвигавшихся римлян. Отступая к основной колонне, Макрон не мог сдержать язвительной улыбки. Вопреки поднятому гвалту, рабы отнюдь не стремились бросаться вслед за римлянами и прогонять их обратно к фургонам. Должно быть, то же самое ощущал и их вожак, понимавший, что возможность для контратаки вот-вот ускользнет из его пальцев. Окликнув приближенных, он зашагал вперед сквозь непоседливую массу рабов в сторону солдат, призвав остальных следовать за ним. Они выходили вперед сперва по одному, а затем уже толпой направились в сторону уступавших в числе римлян.

— Вот дерьмо, — выругался Макрон. — А я думал, что они нескоро оправятся от испуга.

Глянув через плечо, он заметил, что колонна успела продвинуться вперед за время их короткого и отчаянного натиска. Теперь его солдаты поравнялись с последним из фургонов, а остальные десятки центурии выполняли приказ, держась возле животных, увлекавших вперед возы.

— Хорошо, ребята! — гаркнул Макрон. — По моему приказу поворачиваемся и бежим к последнему фургону. Там становимся в арьергард… Исполняй!

Повернувшись на месте, они пробежали пять десятков шагов свободной земли, отделявшей их от конца колонны. За спиной римлян рабы с радостным воплем бросились в погоню за Макроном и его людьми, перепрыгивая через убитых собратьев. Как только солдаты вспомогательной когорты оказались возле последнего фургона, Макрон повернулся и выставил вперед щит. Солдаты выстроились по обе стороны от него, образовав плотную стену щитов, готовую принять на себя натиск нападающих. Первый из рабов ударил в щит Макрона грубой дубиной. Мгновение спустя в бой вступили уже все его люди, отражая удары, коля мечами, отступая, оставаясь рядом с возами. Предводителя рабов Макрон заметил справа от себя, вступившим в поединок с крепким солдатом когорты. Раб пытался обнаружить брешь между щитами, чтобы нанести удар своим мечом — прекрасно украшенным мечом гладиатора, блиставшим под вечерним небом. Солдат сделал выпад, и раб непринужденно уклонился в сторону, прежде чем ответить собственным выпадом, едва не попав в лицо римлянину; острие чиркнуло по наличной гарде. Раб посмотрел в сторону Макрона, на мгновение их взгляды пересеклись. В глазах врага промелькнул огонек узнавания, Макрон в этом не сомневался.

После этого серией яростных ударов раб отогнал своего противника к самому борту воза. Солдат слишком поздно заметил опасность, и сплошной деревянный диск колеса поверг его на землю и прокатился по его телу, ломая бедра и позвоночник, оставив на лице несчастного изумленное выражение. Рот его открылся и закрылся, руки задергались, началась агония.

Односторонний характер боя еще раз напомнил о том, что дорога позади последнего фургона была усеяна телами павших рабов, среди которых осталось только трое солдат когорты. Главарь восставших рабов отозвал своих людей, и, закончив погоню за римлянами, они, тяжело дыша, остановились возле него, провожая взглядами колонну, громыхавшую по дороге на Гортину. Когда колонна отошла от рабов шагов на сто, Макрон опустил меч в ножны и направился вдоль возов, проверяя своих людей и состояние коней и мулов. Камни и камешки различной величины нанесли множество синяков и ссадин людям и животным, однако движение вперед продолжалось.

— До дороги осталось совсем немного, ребята! — попытался подбодрить своих людей Макрон. — Эти ублюдки получили урок и больше не будут досаждать бойцам Двенадцатой Испанской.

Однако он поторопился. Едва фургоны и рабов разделило надежное расстояние, предводитель восставших повел своих людей вперед, держась вровень с колонной римлян. Макрон настороженно приглядывал за ними, однако, когда оказалось, что расстояние это никто не собирается сокращать, ему пришлось удовлетвориться тем, что каждый шаг приближал его подчиненных к безопасной Матале. Прикидывая перспективы, он считал, что у них есть хорошие шансы пробиться в город и еще несколько дней кормить горожан Маталы привезенным на возах хлебом и маслом.

— Господин!

Макрон повернулся на голос и увидел, что один из его людей забежал перед колонной на небольшой пригорок. Он размахивал копьем, чтобы привлечь внимание Макрона.

— Что там у тебя?

Вкатившись на этот пригорок, первый воз остановился на месте, Аттикус поднялся со скамейки возницы и уставился вперед на дорогу. Макрон пробежал мимо фургонов.

— Почему стоим, дурак? Какого хрена ты остановился?

— Смотри сам! — Аттикус указал рукой вперед.

Поравнявшись с первым возом, Макрон посмотрел в указанном направлении. С пригорка он видел дорогу на Гортину, находившуюся едва ли не в сотне шагов, и насыпь, поднимавшуюся к ней от той колеи, на которой они находились. Перекресток занимала толпа рабов, посланных, чтобы преградить путь колонне. Выковыряв из дороги несколько каменных плит и спешно срубив немного деревьев, они успели соорудить примитивную баррикаду. Макрон прикинул на глазок, что возле перекрестка собралось более двух сотен рабов, и еще две сотни двигались следом за фуражирами. Ловушка оказалась надежной. Конечно, такая баррикада не могла остановить солдат Макрона, однако фургоны не смогут продолжить путь, пока ее не уберут. Узкая насыпь намекала на то, что объехать баррикаду не удастся: на крутом склоне возы могли опрокинуться. Альтернатива была проста: либо бросить фургоны и возвратиться в Маталу с пустыми руками, или же, продолжив движение, попытаться прорваться через заслон и одновременно отбиться от нападающих с тыла. Если колонна застрянет, Макрона и его людей окружат и по одному перебьют.

— Что будем делать? — спросил Аттикус. — Что скажешь, Макрон?

— Дерьмо, — выругался сквозь зубы центурион. — Продолжаем движение. Захватываем баррикаду, убираем ее и прорываемся к городу. Матала погибнет без еды. Вперед!

Глубоко вздохнув, Аттикус ударил коней вожжами. Дернувшись, его повозка сдвинулась с места. После недолгой паузы за ней последовали остальные возы и сомкнувшие щиты солдаты вспомогательной когорты. Приближаясь к баррикаде, Макрон видел, как мрачные рабы готовились к обороне, выставляя в сторону римлян грубо отесанные жерди и вилы. Некоторые складывали возле себя подходящие для броска камни. Глянув через плечо, Макрон увидел, что второй отряд рабов прибавил шагу, стремясь приблизиться к охраняемой им колонне. Нас ждет кровавая передряга, отметил он, и шансов на благополучное возвращение в Маталу с фургонами, едой и людьми становится все меньше и меньше. Однако другого выхода нет, подумал отрешенно ветеран. Единственный путь к безопасности пролегает через эту баррикаду. Чуть наклонив голову, Макрон покрепче сжал меч, ровным шагом направляясь в сторону врага.

И вдруг мятежники, державшиеся слева от колонны, отвернулись от приближавшихся повозок и уставились на ведущую в Маталу дорогу. Мгновение спустя некоторые из них начали пятиться, а потом, побросав наземь свое оружие, первые из них бросились наутек через поле к ближайшей масличной роще. Паника молниеносно охватила всю толпу, и еще до того, как римляне добрались до баррикады, возле нее не осталось ни одного раба.

— Владыки Тартара, что там еще?

Фургоны остановились, и Макрон повернулся к дороге. Как только грохот колес и скрипучий солдатский шаг утихли, он уловил новый звук — далекий гром конской поступи, приближавшейся по дороге. Из-за поворота дороги показались погонявшие лошадей первые всадники в красных туниках и галльских шлемах. В руках их были копья, щиты заброшены за спину. Возглавлял направлявшийся к перекрестку отряд воин в пластинчатом доспехе… На голове его красовался шлем центуриона, султан которого развевал ветер.

— Наши! — просиял Макрон. — Наши!!!

Рассыпалась и вторая, гнавшаяся за фургонами, банда рабов. Лишь их предводитель и его спутники оставались на месте. Увидев приближающихся всадников, главарь восставших коротко глянул на фургоны. Соприкоснувшись взглядом с Макроном, он с насмешкой отсалютовал гладиаторским мечом, а затем присоединился к остальным рабам, улепетывавшим к сулящей спасение оливковой роще.

Макрон вновь повернулся к приближавшимся всадникам, перешедшим с галопа на рысь и приблизившимся к баррикаде. Предводитель всадников осадил коня и аккуратно объехал край препятствия, приблизившись к фургонам.

— Центурион Макрон, — послышался знакомый голос. — Какого рожна ты тут делаешь?

— А, это ты, Катон! — рассмеялся Макрон. — Слава богам! А ты-то за каким хреном сюда пожаловал?

Глава 11

— Семпроний послал меня за тобой и Юлией, — пояснил Катон и, спрыгнув с коня, скривился, наступив на раненую ногу. Неловко ступая, он подошел к другу и пожал руку Макрона. — Мы нужны ему в Гортине.

Заметив его хромоту, ветеран кивнул:

— Что это там у тебя, парень?

— Один ублюдок пырнул в бедро, но жить буду.

Глянув через плечо Макрона на фургоны, Катон заметил раненых среди людей и животных.

— Я заметил рабов с дороги. Похоже, что они путались у тебя под ногами.

— Не то слово, — отозвался Макрон. — Просто сами бросались на мечи. Вот уж не думал, что рабы способны так упорно сражаться. Кстати, Гортина находится с той стороны от нас. А ты приехал из Маталы.

Катон кивнул:

— Я сначала побывал там. Центурион Портиллус сообщил мне о том, куда ты направился. Мы с сенатором проезжали здесь несколько дней назад и видели взбунтовавшихся рабов. Вот я и подумал, что лучше лично убедиться, что с тобой все в порядке.

— Ну, что ж, теперь все в порядке. — Макрон указал на турму[25] всадников-эквитов,[26] оставшуюся по ту сторону завала. — А эти откуда?

— Четвертая Батавская ала,[27] расквартированная возле Гортины. Во время землетрясения они потеряли половину коней и больше сотни людей. Учитывая все опасности на дороге, сенатор предоставил нам эскорт.

— Опасности? Так, значит, рабы разгулялись не только здесь?

— Нет. — Катон понизил голос. — Рабы взбунтовались вдоль всего южного берега острова. В основном в крупных поместьях, но среди них есть беглые и из городов. Следовало ожидать, что они постараются воспользоваться ситуацией. Нам сообщили о нескольких нападениях бунтовщиков на фермы и мелкие поселения. Они даже напали на отряд, который Семпроний выслал для охраны поместий на дороге из Гортины.

Катон кивнул в сторону остановившейся позади Макрона колонны:

— Но это? Тебе следовало взять с собой целую сотню.

Он посмотрел в сторону деревьев, среди которых засели рабы. Горстка их маячила на опушке, с опаской наблюдая за римлянами.

— Они наглеют. Нам следует как можно скорее вывести твою колонну на дорогу в Маталу.

Несколько батавов преградили путь возможному нападению из оливковой рощи, в то время как остальные спешились, чтобы помочь людям Макрона расчистить дорогу. И в скором времени колонна уже громыхала по дороге в Маталу, а батавы ехали в две цепочки по обеим сторонам повозок, чтобы отразить любую возможную атаку. Отдав коня на попечение одного из своих людей, Катон шел рядом с Макроном.

— А как обстоят дела в Гортине? — спросил последний.

— Неважно. Город не настолько разрушен, как Матала, но почти все старшие чиновники и офицеры погибли или получили ранения из-за обрушения крыши в доме правителя.

— Правитель еще жив?

Катон покачал головой:

— Умер через несколько часов после нашего прибытия. Но, может, лучше было бы, если бы он погиб на месте.

— Как так?

— Бедняга сильно страдал, но главная беда в том, что он передал власть одному из своих людей — Глабию.

— Догадываюсь… Глабий наслаждается властью и не намеревается уступать ее Семпронию.

Катон сухо улыбнулся:

— Именно. А поскольку он окружил себя друзьями и целым войском телохранителей, то может диктовать свои условия. Поэтому сенатору пришлось пойти на компромисс. Теперь он делит власть с Глабием, который правит в Гортине, в то время как Семпроний распоряжается в остальной части провинции.

— Вот здорово, — нахмурился Макрон. — Этого нам не хватало. Междоусобной войны за власть между двумя политиками на развалинах мира.

— Правильно. Но все это ненадолго, — продолжил Катон. — Семпроний разослал послания во все находящиеся на острове когорты и гарнизоны, где описал ситуацию в Гортине и сообщил, что принял на себя временное командование всеми войсками. Как только они окажутся на нашей стороне, у Глабия не будет оснований упираться. Тогда мы сможем справиться с рабами и восстановить порядок.

— Легче сказать, чем сделать. Если остальные рабы будут вести себя так же, как эта вот банда, тогда нас ждут тяжелые времена, Катон. Поверь мне. Если их правильно вооружить и обучить, эти бунтовщики превратятся в крепкий орешек.

— Семпроний сомневается в этом, — ответил Катон. — По его мнению, их можно не опасаться до тех пор, пока среди них не появится вожак.

— Уже появился. Я видел его. — Перед мысленным взором Макрона предстал человек, которого он видел раздающим приказы рабам. — Достойный противник. Наверняка гладиатор. И вот что еще.

— Что?

— Похоже, он знает меня.

— В самом деле? — Катон приподнял брови.

— Да, мы встретились с ним глазами. И он узнал меня… Это ясно как день.

Катон мгновение помолчал.

— А ты его узнал?

— Не думаю, — нахмурился Макрон. — Сомневаюсь. Должно быть, мы с ним встречались, но где и когда? Но точно не в легионах. Он молод. Не старше тебя, я бы сказал. И, судя по шрамам на лице, побывал в паре-тройке сражений.

— Тогда, может быть, он — профессиональный боец, скажем, гладиатор. Таких на острове немного, поэтому, вернувшись в Гортину и расспросив кого надо, мы довольно скоро узнаем, кто он. Тем не менее, если он и впрямь гладиатор и командует бандой рабов, которая напала на тебя, тогда ты прав: перед нами встает проблема.

— Проблема? — сухо хохотнул Макрон. — Мы находимся в провинции, опустошенной землетрясением и самой распревысокой, трижды долбаной волной, которую мне приходилось видеть в своей жизни. Правитель и почти все его клевреты мертвы. Народу суждено голодать, если только кто-то не поделится запасами съестного. На всем острове едва ли найдется горстка опытных солдат, а теперь у нас еще в окрестностях завелся новый Спартак…[28] и ты говоришь, что у нас проблема. Не могу не восхититься тем, что в легионы до сих пор набирают самых смышленых и лучших. Вот и все, что я могу сказать.

Катон пожал плечами:

— Могло быть и хуже.

— Неужели? И как именно?

— Мы могли бы снова оказаться в Британии.

Недолго помолчав, Макрон прикусил губу и сдался:

— Всегда ты так.

— Вопрос состоит в том, чего наш общий друг-гладиатор надеется добиться своим восстанием? — принялся размышлять вслух Катон. — В данный момент он свободен, как и все его последователи. Первый порыв должен был увести его в горы — подальше от нового пленения и наказания. Рабы должны понимать, что дело только во времени… рано или поздно за ними будет послано сильное войско. Однако землетрясение все переменило. Теперь здесь есть за что бороться.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты сам сказал это, Макрон. У нас есть только горстка людей, на которых мы можем положиться. Нам надо оборонять руины городов, руки наши заняты поддержанием порядка и необходимостью накормить уцелевших. Нам сейчас не до рабских восстаний, какими бы мелкими они ни казались. Если этот гладиатор сумеет уговорить присоединиться к нему других беглецов, не говоря уже обо всех прочих, оставшихся у своих хозяев рабах, то кто может сказать заранее, куда заведет честолюбие этого человека?

Обдумав сказанное, Макрон поджал губы:

— Ты хочешь сказать, что он может замахнуться на весь остров?

— Кто знает? Он способен на это. Однако он может и попытаться заключить сделку с Семпронием, чтобы освободить себя и друзей.

— Сенатор не пойдет на это! — фыркнул Макрон. — Если Рим начнет освобождать взбунтовавшихся рабов на Крите, кто сможет сказать, куда заведет нас такая политика? Семпроний никогда не согласится на такое предложение.

— Конечно. А когда он не согласится, наш гладиатор окажется перед сложным выбором. Если он сдастся, тогда главари будут распяты. И это будет всего лишь началом казней. Поэтому ему придется искать какую-то возможность бежать с Крита — или заняться нами. Вот тут-то и кроется настоящая опасность. Если мы не получим подкреплений, он нас одолеет. А если он вырежет нас…

— Вот дерьмо! Это попросту невозможно. — Макрон расхохотался. — Как только в Риме узнают о том, что здесь произошло, сюда немедленно пришлют армию.

— Вне сомнения. Но к этому времени зло будет уже содеяно. По империи прокатится известие о том, что рабы на Крите восстали и отобрали остров из рук своих господ. Такой пример вдохновит рабов в каждой провинции, находящейся под властью Рима. Вот в чем на самом деле проблема. Семпроний не может позволить себе выпустить власть из своих рук. Да и мы тоже, кстати. Если запахнет жареным, можешь не сомневаться, император постарается найти виноватых. Неужели ты думаешь, что его остановит главная политическая фигура на Крите? Семпроний первым пойдет под топор, и, по моему мнению, мы, в свою очередь, окажемся недалеко от него.

— Экое дерьмо… но ты прав, — пробормотал Макрон, бросив взгляд на далекий холм, где небольшой отряд рабов еще следовал за колонной. — Ну, почему это мы всегда оказываемся в самом дерьме? Всегда мы с тобой?

Посмотрев на своего друга, Катон улыбнулся:

— Однажды я уже задавал тебе этот вопрос.

— В самом деле? И что я сказал?

— Ты посмотрел на меня полными чистой доброты глазами, как у тебя это водится в обычае, и сказал… — Кашлянув, Катон достаточно точно воспроизвел интонацию, с которой Макрон общался с самыми тупыми из своих рекрутов: — Почему мы? Потому что мы здесь, парень. Вот почему!

Макрон посмотрел на Катона:

— Прямо так и сказал?

— Именно. Тогда я решил, что этот афоризм стоит запомнить. Сказано в чисто стоическом духе…

— Скорее в дерьмовом духе. И если я еще раз скажу что-то подобное, ты имеешь право пнуть меня в задницу.

— Ну, раз ты настаиваешь…

Новых нападений на приближавшуюся к Матале колонну уже не последовало. В сгущавшихся сумерках следившие за римлянами рабы повернули назад и растворились среди опускавшихся на ландшафт теней. Перед въездом в город Макрон предпринял последнюю предосторожность. Во время короткой остановки на Аттикуса снова надели цепи, приковавшие его к скамье возницы. Вожжи принял один из ауксилариев. Аттикус ожег Макрона яростным взором и, подняв ногу, потряс тяжелыми звеньями железной цепи.

— С чего бы это вдруг, центурион? Я не заслужил подобного обхождения после всего, что было сделано сегодня.

— Ты принес нам пользу, — согласился Макрон. — Однако ты — отпетый смутьян, и в данный момент я не могу допустить, чтобы ты сеял дерьмовые бредни среди жителей Маталы.

— Я рисковал своей жизнью ради того провианта, который ты везешь в своих повозках!

— Прости. Сам знаешь, какая у леопарда шкура… пятнистая. Пока я не могу доверять тебе. Время еще не пришло.

— А когда оно придет?

— Когда я решу, и ни мгновением раньше.

— А теперь ты скажешь, что оставляешь меня в цепях ради блага моего народа?

— Твоего народа? — хмыкнул Макрон. — Это когда ж эти люди стали твоим народом? Ты говоришь то, что хочешь сам, а не то, что думают они. А теперь будь добрым арестантом, ладно? Мне не хотелось бы прибегать к другим методам убеждения. — Он сжал ладонь в кулак. — Я выразился понятно?

— Твоя угроза чрезвычайно красноречива, — прохладным тоном ответил Аттикус. — Сейчас я в твоей власти, Макрон, но когда ты освободишь меня, я отплачу тебе… отплачу с процентами.

— Ну, конечно. Я даже рассчитываю на это. — Макрон шлепнул по крупу ближайшего к нему коня из упряжки, везшей первый воз, и животное шагнуло вперед. Ауксиларий щелкнул кнутом, и вся упряжка тронулась с места. Прозевавший движение Аттикус повалился спиной на мешки с зерном, уложенные за спиной возницы, вызвав смешок Макрона.

— А ты не слишком жесток по отношению к нему? — спросил Катон.

— Возможно, — Макрон пожал плечами. — Однако я не могу допустить никакого риска до тех пор, пока мы не овладеем ситуацией.

— Кто знает, сколько придется ожидать этого?

Колонна обогнула последний поворот дороги, и перед обоими центурионами открылись руины Маталы и лагерь беженцев. Заметив тяжело груженные возы, наверху которых сидели раненые, они принялись окликать друзей и родных и поспешили из своих палаток и навесов к дороге. Увидев поток людей, хлынувший по склону, Катон бросил взор на редкую цепочку пехотинцев и всадников.

— Декурион![29] — обратился он к командиру турмы. — Прикажи своим людям окружить возы. Не позволяй этим людям приблизиться к ним.

— Да, господин! — Отсалютовав, декурион повернулся к своим людям, отдавая им приказание.

Всадники направили своих коней на обочину дороги, преградив путь к фургонам приближающейся толпе. Катон посмотрел вперед. До рампы, ведущей к воротам акрополя, оставалась еще половина мили. На дорогу перед колонной высыпали первые горожане. Встав рядом с возницей передового фургона, Макрон приложил к губам сложенные рупором руки.

— Эй, с дороги!

После недолгих колебаний горожане отошли на обочину и замерли, пожирая возы голодными глазами. Сзади к ним подходили все новые и новые люди, и давление толпы начало выталкивать стоявших в первых рядах на дорогу. Возница первого фургона инстинктивно потянул на себя вожжи, замедляя ход, чтобы кони не потоптали ближайших к ним горожан.

— С дороги! — вновь завопил Макрон. — С дороги, проклятущие!

Когда стоявшие первыми попытались отступить, исполняя приказ, сзади в толпе раздались гневные крики тех, кто опасался не попасть к раздаче еды. Макрон повернулся к декуриону:

— Возьми восьмерых людей и очисть дорогу.

— Да, господин! Следуйте за мной. — Декурион легко тронул пятками бока коня, направив его шагом вперед; за ним последовали его всадники, расходившиеся веером по обе руки от своего командира.

Они приближались к толпе, и Катон уже видел испуг на лицах старательно пытавшихся отодвинуться назад горожан. Паника распространялась по плотной толпе как лесной пожар… Люди бросились врассыпную от коней всадников декуриона. Макрон повернулся к вознице и буркнул:

— Следуй вровень с ними.

Под сухой треск кнута фургон стронулся с места, загрохотав по мощеной дороге к развалинам городских ворот. Катон, ауксиларии и добровольцы прибавили шагу, продвигаясь вперед мимо обступившей колонну враждебно настроенной толпы.

— Проклятые римляне! — погрозил из толпы кулаком человек в разорванной тунике. — Они хотят все забрать одним себе!

Гнев его подхватили сограждане, и воздух немедленно наполнили злобные крики и насмешки. Молодая мать подняла своего младенца повыше, так чтобы его видали всадники, и пронзительным голосом закричала, что ребенок ее вот-вот умрет, если его не накормят досыта. Катоном владело желание успокоить толпу, обещать всем, что еда будет делиться по-честному, однако он сразу понял, что этот жест окажется бесполезным. Голос его утонет в царящем вокруг колонны шуме, и поэтому сам он покажется толпе слабым.

Отвлеченный криками толпы, он не сразу заметил, что Аттикус пробирается к сложенным на передовом фургоне мешкам с зерном. Когда цепь остановила его, Аттикус упал на живот и таким образом сумел дотянуться до задней стенки повозки. Отвернувшись от толпы, Катон обнаружил, что Аттикус лежит на животе, вытянувшись во весь рост.

— Что он там делает? — спросил один из ауксилариев, шедший возле Катона.

Опершись ногами, Аттикус толкнул руками самые задние мешки с зерном.

— Остановите его! — крикнул Катон, бросаясь к повозке. Однако было уже слишком поздно. Самый верхний из мешков, перевалился через край и шлепнулся на дорогу, раскрывшись при приземлении. Зерно потекло на дорогу с тихим и быстрым шипением. Второй мешок уже валился следом за первым, когда, поравнявшись с фургоном, Катон вспрыгнул наверх. Увидев, что Аттикус старается столкнуть еще один мешок, он со всей силой наступил на его руку. Подбитая гвоздями кованая подошва впилась в плоть грека, и, закричав, он попытался другой рукой столкнуть сапог Катона. Нагнувшись, молодой центурион подхватил третий мешок, не позволив ему упасть. Но прежде чем он успел что-то сделать, в толпе послышался взволнованный вопль, и, скользнув между коней, один из мужчин начал горстью набирать зерно в подол своей рубахи. К нему немедленно присоединились другие, и напор толпы, пытавшейся добраться до просыпанного зерна, оттеснил ауксилариев в сторону.

Наклонившись, Катон с яростью заглянул в глаза Аттикусу и стиснул рукой его горло.

— Попробуй сделать хоть что-то еще в этом роде, и клянусь, я немедленно перережу тебе глотку. Понятно?

Задыхаясь, Аттикус кивнул. Катон на мгновение усилил хватку, чтобы подчеркнуть серьезность своих намерений, и посмотрел на возню позади повозки. Первый фургон еще двигался вперед, пользуясь пространством, расчищенным декурионом и его людьми. Однако отчаянный напор толпы, ринувшейся к зерну, разделил вереницу возов на две части, заставив остановиться остальные три фургона и их охрану.

Повернувшись к Макрону, Катон крикнул:

— Езжайте дальше! Я займусь остальными возами.

Макрон кивнул, и центурион спрыгнул на землю, переступил на месте, чтобы сохранить равновесие, и достал меч. Пробившись ко второму возу, он неподвижно замер перед копошащейся над просыпанным зерном толпой.

— Ауксиларии! Ко мне! Стройся клином!

Катон остановился посреди дороги, и солдаты Двенадцатой построились клином за его спиной. Убедившись в том, что люди его готовы, он набрал полную грудь воздуха и во всю глотку крикнул:

— Щиты ста-авь, копья к бою!

С грохотом древки копий ударили в ободья щитов, составленное из железных наконечников острие обратилось в сторону толпы.

— Ша-агом! — гаркнул Катон, задавая ритм. — Раз… два… раз… два!

Клин ровным шагом приближался вперед, и лица в толпе начали оборачиваться к наступающему строю. Хватая последние горсти зерна, горожане пытались протиснуться в безопасное место.

— Нас убьют! — прозвучал пронзительный голос, и с полными паники воплями горожане разбежались перед наступающими солдатами. Катон крикнул через плечо:

— Фургоны — вперед! Не останавливайтесь, пока мы не доберемся до акрополя.

За спиной грохотали колеса, Катон размеренным шагом шел вперед, сапоги ауксилариев топтали рассыпанное зерно. Перед самым строем какой-то старик, споткнувшись, упал на землю и пытался подняться на ноги, один из солдат движением щита отбросил старика в сторону. Тяжко рухнув на колено, тот свернулся клубком и застонал, держась за ушибленный сустав. Ауксиларий опустил копье, направив острие в старика, но Катон остановил его движением меча.

— Не надо! Пусть живет… переступи через него.

Старика оставили лежать на земле, и когда возы приблизились к нему, тот в ужасе уставился на сотрясавшие землю прочные колеса тяжелых фургонов. Кони аккуратно переступили через лежащего, однако ужас его никак не мог воздействовать на колеса, и Катон, оглянувшийся на тонкий, полный муки крик, с облегчением увидел, что старик все-таки сумел в последний момент вывернуться из-под колеса. Центурион продолжал свое движение по дороге, и задержавшиеся на ней горожане стремились убраться подальше от смертоносных наконечников копий.

Уже перед самыми разрушенными воротами из толпы вылетел камень, ударившийся в щит всадника. Через мгновение за ними последовали другие, чередуясь с комками грязи и навоза, брызги которого разлетались вокруг.

— Не обращать внимания! — рявкнул Катон. — Вперед!

Арьергард колонны втянулся в город и продолжил свое движение по главной улице, уже расчищенной от обломков организованными Макроном рабочими бригадами. Некоторые из горожан увязались следом за ними, все еще бросая в солдат все, что попадалось под руку, но, наконец, сдавшись, они отступили и повернули к своим шатрам, выкрикивая последние оскорбления. Макрон ожидал их на откосе, ведущем к воротам акрополя. Увидев Катона, как раз смахивавшего грязь с плеча, Макрон горестно улыбнулся:

— Что я говорил… Мы всегда в дерьме по самые уши.

— Не скажу, что получил удовольствие, однако мы доставили фургоны в безопасное место, — заметил Катон. — Хватит еды хоть на какое-то время.

— После чего нам придется выйти из города и повторить операцию, — Макрон повернулся к первому фургону и ткнул пальцем в сторону Аттикуса. — Отлично сработано, приятель. Едва не развязал кровопролитие среди своих же собратьев. Доволен?

Аттикус затряс головой:

— Моей вины здесь нет.

— Есть, и еще какая. Если бы ты не выкинул эту штучку, никаких хлопот у нас не возникло бы. — Макрон дал знак двоим своим людям. — Этого обратно в тюрьму. И не кормить следующие два дня.

— Что?!

— В порядке компенсации за выброшенное тобой на землю зерно.

Когда Аттикуса в цепях спустили с фургона и увели, глянув в сторону лагеря беженцев, Катон устало покачал головой:

— Мало нам мятежников на свою голову, так еще и свои горожане во враги лезут.

— Сын мой, благодарностей мы не дождемся, — согласился Макрон, жестом предложив остальным повозкам подниматься к воротам акрополя. — И, невзирая на это, обязаны делать все возможное ради спасения этих людей.

— Ты прав, — ответил Катон и, помолчав несколько мгновений, негромко добавил: — Не хотелось бы говорить так, но если мы не получим никакой помощи извне, причем без особой задержки, в провинции воцарится полный хаос… кровавая баня. И мы почти не способны помешать этому.

Глава 12

— Как, по-твоему, Портиллус годится для такой работы? — спросил Катон, когда они на следующее утро выехали из Маталы. Позади обоих центурионов ехал кавалерийский эскорт. Юлия сидела рядом с возницей в небольшой повозке, находившейся посреди колонны всадников.

— Он знает, что надо делать, — ответил Макрон. — Вечером я отдал ему все необходимые распоряжения. Кормить народ. Удерживать подальше от города восставших рабов. Дело простое. С ним способен справиться даже Портиллус. Если случится что-либо неожиданное, пусть посылает гонца в Гортину и просит указаний. В любом случае, ему не придется иметь дело с Аттикусом.

Макрон кивнул в сторону колонны, в хвосте которой между двумя крепкими всадниками ехал этот нарушитель спокойствия.

— Что ты намереваешься делать с ним?

— Он отважен и стоек, а если научится держать язык за зубами, его можно будет зачислить в Гортине в одну из когорт.

— А если он не согласится?

— В таком случае я предложу ему на выбор другой вариант. Либо ты берешь в руки копье, либо остаешься в цепях.

— С твоей стороны это честное предложение, — кивнул Катон, возвращаясь мыслями в Маталу. Положение в городе оставалось достаточно надежным. Хотя защитить лагерь беженцев не представлялось возможным, у Портиллуса было достаточно людей для того, чтобы защитить акрополь, в котором хватало места, чтобы разместить всех горожан при возникновении внешней опасности. Катон мысленно укорил себя за то, что допустил возможность нападения мятежных рабов на город. Однако предвидеть следует любую ситуацию. Даже такую. — Он справится… не сомневаюсь.

Пока колонна, озираясь по сторонам, пробиралась по дороге в Гортину, солнце неторопливо поднималось на чистое синее небо. Время от времени всадники замечали движение в отдалении, замечали оборванцев, провожавших их взглядом. Мятежных банд не было видно, так что, уверившись в том, что непосредственной опасности нет, Катон придержал коня и, дождавшись, пока повозка Юлии догонит его, пустил животное шагом рядом с ней.

— А я уж гадала, когда это ты почтишь меня своим присутствием, — улыбнулась Юлия. Понизив голос, она продолжила тем же легкомысленным тоном: — Учитывая… э… вчерашние события, я уже было решила, что ты из тех, кто погулял и бросил. Как твой приятель Макрон.

Повернувшись к ней, Катон увидел знойный взор и не мог не улыбнуться при мысли о вчерашнем вечере. Они устроились в небольшом и полузабытом террасном саду, должно быть, служившем предметом гордости и радости одного из предыдущих начальников гарнизона, тосковавшем о своей вилле в Испании. Руины раскинувшегося внизу под ними города окутывала густая и бесформенная тьма, лежавшая там, где совсем недавно горели факелы, мерцали светильники, откуда еще недавно доносились голоса гуляк, веселившихся на улочках возле форума.[30] Теперь внизу царила тишина, окутывавшая даже лагерь беженцев… Наконец небольшая группа горожан, окружавших один из костров, неспешно завела песню, бодрая мелодия которой понеслась над разрушенным городом. Юлия прислонилась к плечу Катона, и он укрыл ее своим плащом.

— Странно, что они еще поют, — негромко проговорила она, — после всего пережитого и потерянного.

— Пожалуй, что так… однако песня принадлежит к числу того немногого, что не могло украсть у них землетрясение или унести волна.

Катон повернулся к девушке и ласково поцеловал ее в лоб. Зажмурив глаза, он вдыхал запах ее волос. Юлия вдруг задрожала.

— Что случилось?

— Ничего.

— Ничего? Неправда, я знаю тебя.

Юлия шевельнулась и посмотрела на его едва освещенное звездами лицо. Проведя пальцами по его щеке, она сказала:

— Катон, любимый мой, той ночью, когда на нас обрушилась волна, я едва не похоронила тебя. Когда волна нахлынула, я посчитала, что все мы погибли. Оказавшись под ней, в холодной морской тьме, я сдалась ужасу и в последние мгновения утешала себя тем, что там, по ту сторону смерти, мы будем с тобою вместе.

Судорожно глотнув, она продолжила:

— А потом, когда корабль вынырнул из волны, я увидела, что тебя нет рядом. Я осталась в живых, но тебя отняли у меня. — Она отвернулась, вытирая глаза. — В это мгновение мне казалось, что сердце мое вырвали из тела. Помню, как хотелось мне умереть. Броситься в море, чтобы соединиться с тобой. Какое-то мгновение я не хотела ничего другого.

— Но ведь этого не произошло.

— Катон, это не смешно. Я и в самом деле была готова пойти на это. Я даже не представляла себе, как много ты значишь для меня до того самого мгновения, когда посчитала тебя умершим.

— Но я не умер. — Он поцеловал ее ладонь. — Так что слава богам. Мы с тобой живы, и даже очень живы, любовь моя, и нам есть ради чего жить.

— Понимаю, — задумчиво кивнула Юлия. — И то, что мы оба понимаем это, быть может, стало полезным итогом всего пережитого нами.

Они смотрели на лагерь беженцев на склоне горы напротив акрополя. К костру, около которого пели, подходили новые люди, добавляя свои голоса к песне. Мелодия теперь сделалась более ясной, и Катон с Юлией какое-то время прислушивались к ней. Молодой центурион был растроган контрастом между тяжким бременем еще не изжитой трагедии и полной бодрости и света мелодией, пронзавшей тьму тяжелым пологом придавившей окрестные горы ночи. Он привлек Юлию к себе и негромко шепнул ей на ухо:

— Я хочу тебя.

— Сейчас? — прошептала она. — Прямо здесь?

— Да.

Недолго посмотрев на Катона, Юлия припала к его губам и, обняв за шею, привлекла к себе, опускаясь навзничь в прохладную траву сада. Тепло прихлынуло к начинавшим твердеть чреслам Катона. Они целовались, наслаждаясь прикосновением, теплотой и запахом друг друга. Наконец, Юлия пошире развела ноги и сказала:

— Сейчас, мой Катон. Сейчас. Я хочу, чтобы ты вошел в меня. Только не разбереди свою ногу…

Катон вспоминал эту сценку с обновленным пылом. Он улыбнулся Юлии, раскачивавшейся в повозке.

— Знаю, о чем ты думаешь, — рассмеялась она.

— Неужели мои мысли настолько очевидны?

— Очевидны, поверь мне. Ты же мужчина. Чего тут гадать.

Оба расхохотались. Ближайшие всадники с удивленными выражениями на лицах повернулись к молодым людям, после чего вновь обратили свое внимание на окрестности в поисках признаков опасности.

Без каких-либо приключений они приехали в Гортину уже в сумерках. Город открылся перед ними, появившись на повороте из-за склонов холма. После Маталы Макрон с удивлением отметил, насколько меньше пострадала от землетрясения столица провинции, чем ее порт. Возле дороги, ведущей к главным воротам, располагался походный лагерь. Десяток ауксилариев охранял вход. Макрон указал на них.

— Кто это?

Катон подъехал к нему поближе.

— Подразделения Пятой Галльской и Десятой Македонской из гарнизонов Кносса и Аксо. С севера нам сообщили, что разрушения там были не такими серьезными, и Семпроний приказал, чтобы они направили подкрепление в Гортину. В ближайшие несколько дней к нам подойдут войска из других городов.

— Ну, это хоть что-то, — одобрительно кивнул Макрон. — Если только они находятся не в таком состоянии, как парни из Двенадцатой Испанской. Чтобы привести здешние дела в порядок, нам нужны надежные руки. Как бы мне хотелось располагать сейчас несколькими когортами Второго легиона!..

— Не все ауксиларии таковы, как в Двенадцатой, — возразил Катон. — Те люди, которыми мы с тобой командовали при Бушире и Пальмире, были отличными бойцами. Не хуже легионеров. Ты сам так говорил.

— Не стану возражать, — согласился Макрон. — Но только потому, что мы с тобой, Катон, работали над ними не покладая рук. Гоняли на учениях крепко и часто. Мы готовили их к войне. Беда гарнизонов заключается в том, что офицеры распускают своих солдат. Нередко те становятся ничуть не лучше лежебок из городской стражи. Готов побиться о большой заклад в том, что вспомогательные когорты на Крите скроены из того же самого материала.

— Возможно. Однако заранее это сказать трудно.

Макрон уставился на него.

— В самом деле? Ты готов поспорить на большие деньги, что среди них найдется хотя бы один человек, достойный занять место в рядах Второго легиона?

Обдумав пари, Катон на мгновение умолк, после чего покачал головой:

— Трудно представить себе более простой способ избавиться от лишних денег.

Эскорт остался возле городских ворот, и декурион, получивший приказ сдать Аттикуса в одну из пеших когорт, направился со своими людьми в лагерь на противоположной стороне Гортины. Макрон и Катон спешились и повели своих коней в поводу по главной улице, тележка с Юлией последовала за ними. Внутри городских стен разрушенные кварталы города были полны самодельных шатров и временных укрытий. Они миновали несколько бригад рабов, разбиравших завалы и ремонтировавших храмы и деловые постройки. Катон отметил, что рабы надежно скованы попарно и за всеми ними внимательно присматривают надсмотрщики с тяжелыми дубинками. Беднейшие дома Гортины были оставлены их хозяевами, все еще копавшимися в развалинах в поисках ценных вещей и любых продуктов, не испортившихся на жаре, что последовала за землетрясением. Возле больших домов и окружавших городской форум складов была выставлена стража.

— Похоже, что Глабий заботится о своих, — невозмутимо прокомментировал Макрон.

— Пока что, — отозвался Катон. — Но не думаю, чтобы Семпроний примирился с таким положением дел.

— Почему бы и нет? Богатые всегда заботятся друг о друге.

— Ты спрашиваешь — почему? — вступила в разговор Юлия. — Потому что отец мой не дурак, центурион Макрон. Он понимает, что клин, вбитый между местными жителями, будет только вредить всем усилиям по восстановлению провинции и поможет делу восставших рабов. Вот поэтому.

Макрон поскреб щетину на подбородке.

— Ну, раз ты так говоришь…

— Верь мне, — продолжила девушка. — Отец поступит именно так, как надо. Он всегда выбирает правильный путь.

Катон вполне мог поверить ее словам. В характере сенатора присутствовали строгая моральная жилка и чувство долга пред Римом, перевешивающие любую личную выгоду. Именно поэтому Семпроний так и не шагнул выше должности квестора.[31] Если бы он хотел и умел брать и давать взятки, то уже давно стал бы правителем провинции.

Они вышли на форум, где отчаявшиеся торговцы расставили немногочисленные прилавки, надеясь за свой товар получить деньги и купить на них еду для своих семей. И хотя было уже поздно, и в обыкновенный день они давно уже сидели бы по домам, торговцы терпеливо ожидали возможных покупателей посреди почти полностью опустевшей площади. Дворец правителя располагался недалеко от форума. Двоих римских офицеров и повозку с Юлией пропустили без малейшей задержки, и когда они вышли во двор, Катон отметил, что дворец охраняют ауксиларии. Здесь не было городской стражи и телохранителей, остававшихся верными Глабию.

Макрон окликнул одного из дворцовых рабов:

— Эй, ты, где находится сенатор Семпроний?

— Вон там, господин, — склонив голову, раб указал в сторону конюшенного двора.

— Прими коней, — приказал Макрон, передавая вожжи рабу.

Катон помог Юлии спуститься с повозки, и втроем они направились к входу во двор. Возле него уже не толклась беспорядочная толпа ожидавших лечения; от зданий и различного рода хранилищ по обе стороны двора веяло ощущением покоя и порядка. Находящиеся справа помещения все еще использовались в качестве временного госпиталя, а те, что располагались по левую руку, Семпроний занял под свой штаб. Когда Макрона, Катона и Юлию провели в бывший фуражный склад, они увидели сенатора, сидевшего за столом, поставленным у задней стены. Перед ним высилась стопка навощенных табличек с отчетами. Опустив на стол медный стилус,[32] сенатор, невзирая на всю явную усталость, улыбнулся. Выпустив руку Катона, Юлия подбежала к отцу и обняла его.

— Не задуши, моя дорогая! — усмехнулся он, нежно целуя дочь в щеку. Макрон и Катон замерли возле двери в неловком молчании, наконец, Семпроний дал им знак приблизиться. Юлия выпрямилась и уселась на скамейке писцов сбоку стола.

— Рад снова видеть вас, благородные римляне, — приветствовал центурионов Семпроний. — Садитесь. Как обстоят дела в Матале, Макрон?

— Не столь уж плохо, господин. Пищу раздаем ежедневно, запасов хватит еще на несколько дней. Люди, конечно, не рады, но мы справляемся с их недовольством. Однако сейчас, — он бросил взгляд на Катона, — основную опасность представляет собой восстание рабов.

— Восстание? — Семпроний нахмурился. — Сомневаюсь, чтобы горстку мелких волнений можно было назвать восстанием.

— Дело зашло дальше мелких волнений, господин. — Макрон коротко описал нападение рабов на колонну фуражиров, упомянув о том, что рабами руководил человек в кожаной каске.

— Говоришь, гладиатор? — переспросил Семпроний, когда Макрон завершил свой рассказ.

— Так мне кажется, господин. И если я прав, его личность нетрудно будет установить. Я опишу твоим писцам все, что о нем помню, и, быть может, его узнают по этому описанию.

— Должно быть, узнают, но зачем это нам?

Макрон удивился:

— Ну, господин, знать имя своего врага всегда полезно.

— Но ты же сказал, что он знает тебя.

— Так мне показалось. Впрочем, сам я не вспомнил его. Пока еще. Если мне удастся узнать о нем побольше, то я, быть может, сумею припомнить, кто он такой, и получу представление о степени опасности, которую представляет этот раб.

Ненадолго задумавшись, Семпроний кивнул:

— Хорошо. Я позабочусь о том, чтобы его описание разослали. Хотя не понимаю, каким образом один гладиатор может расстроить мои планы по восстановлению порядка на Крите. Он представляет собой не большую угрозу, чем любой другой раб из всей этой засевшей в горах шушеры.

Юлия наклонилась вперед:

— Отец, Риму уже случалось недооценить опасность, которую представляет собой беглый гладиатор. Центурион Макрон прав в своих опасениях.

Семпроний нахмурился, а потом, осознав намек, усмехнулся:

— Но это же Крит, моя дорогая, а не Кампанья. Гладиаторских школ здесь много меньше, чем вокруг Капуи. Нового Спартака здесь можно не опасаться. К тому же я сомневаюсь, что во всей империи найдется хотя бы один раб, не знающий о той жуткой участи, которая постигла тех, кто последовал за Спартаком. Они могут бежать и скрываться, но любой беглый убоится оказаться вовлеченным в общее восстание. Их скоро поймают, вернут к хозяевам и накажут.

Макрон втянул в себя воздух, вспоминая фанатический пыл, с которым рабы нападали на его отряд.

— Хорошо сказано, господин, надеюсь, что ты прав.

— Я в этом не сомневаюсь. — Выражение на лице Семпрония смягчилось. — А сейчас перед нами стоят куда более насущные проблемы, чем этот ваш гладиатор.

— В самом деле? — Макрон приподнял брови.

— В самом деле, — ответил Семпроний. — Мне до сих пор приходится бороться с этим тупицей, Марком Глабием. Я убедил его передать мне дворец правителя, но он занял акрополь и окружил себя телохранителями. Кроме того, он захватил контроль над продовольственными припасами и перенес их в хранилища акрополя. А пока он контролирует запасы еды, он контролирует и Гортину, а в известной мере и мои войска, поскольку я вынужден обращаться к нему за солдатскими рационами. Вообще, я мог бы приготовиться к тому, чтобы смотреть на все это сквозь пальцы, если бы Глабий кормил людей и помогал бы им оправиться после землетрясения, но он не делает этого. Он защищает собственность своих друзей, открыто позволяет им наживаться на нехватке продовольствия за счет своих запасов, тратит средства провинциальной казны на закупку зерна и мяса для раздачи бедным по неслыханным ценам. Зерно часто испорченное, мясо гнилое. Сложилось нетерпимое положение дел, — заключил Семпроний.

— Тогда почему ты миришься с ним, господин? — спросил Катон.

— Почему? — Семпроний поднялся из-за стола и направился к двери во двор. — Пойдемте со мной, и я покажу вам причину…

Он вывел их на середину конюшенного двора и показал на акрополь, возведенный неподалеку на холме, доминировавшем над центром города. Узкая дорога, огибая склон, поднималась к воротам, защищенным с обеих сторон крепкими башнями.

— Как вы можете видеть, Глабий выбрал себе безопасное место, чтобы пересидеть кризис. Чтобы захватить акрополь, потребуется целое войско, а он располагает провизией, чтобы выдержать осаду, в то время как у меня ее нет совсем, — даже для того, чтобы послать войска к его стенам. К тому же, учитывая все стоящие пред нами проблемы, будет безумием пытаться подчинить Глабия силой.

— Что же ты в таком случае предлагаешь, господин? — спросил Макрон.

— Я намереваюсь собрать здесь достаточно солдат, чтобы не случилось народного восстания, вызванного неспособностью Глабия к власти. Также я намереваюсь восстановить порядок на фермах и поместьях южной части острова и утихомирить рабов, которые так тревожат вас. Как только это будет достигнуто, я улажу свои взаимоотношения с Глабием.

Катон покачал головой:

— Сомневаюсь, чтобы это было хорошей идеей. Ты позволишь мне высказать свое мнение?

— Что ты хочешь сказать?

— Глабий является сборщиком налогов, господин. Ты прекрасно знаешь, какие у таких, как он, связи в Риме. Ты наживешь опасных врагов, если попытаешься сместить его.

— А не сделав этого, я рискую утратить контроль над провинцией.

— Это так, — согласился Катон. Сенатор действительно оказался в чрезвычайно трудном положении.

Посмотрев на акрополь усталым взором, Семпроний продолжил:

— Сегодня утром я отослал в Рим подробный отчет о здешней ситуации. И сказал, что буду ждать указаний относительно Глабия.

Макрон и Катон торопливо переглянулись. Сенатор намеревался последовать легким путем, дожидаясь приказа, снимая с себя ответственность за ситуацию на Крите. Потребуется месяца два, чтобы ответ добрался до Гортины. И все это время Глабий будет иметь возможность пользоваться ситуацией, ставя под угрозу безопасность не только одной провинции, но и всей империи, если известие о воцарившемся на остове безвластии распространится по Средиземноморью. Важно, что сенатор осознает необходимость устранения Глабия. Даже вопреки тому, что таким образом наживет себе врагов в Риме, отметил Катон. Он кашлянул.

— Господин, едва ли мы можем позволить себе дожидаться инструкций из Рима. Нам придется действовать самостоятельно. До того, как Глабий успеет озлобить местных жителей против римской власти.

Семпроний поднял бровь:

— Что ты предлагаешь в подобном случае?

Уважительная интонация сенатора по отношению к нижестоящему не прошла мимо Макрона, и ему пришлось постараться сдержать удивление, когда Катон ответил:

— Нам придется взять под контроль все съестные припасы, господин. А это означает, что нам нужно арестовать Глабия и разоружить его телохранителей. Как только это будет сделано, народ станет на нашу сторону.

— И мы сделаем друзей Глабия своими врагами. — Семпроний недолго помолчал. — И здесь, и в Риме.

— Этого не избежать. К тому же арифметика ситуации вполне очевидна, господин. Голодающих здесь много больше, чем друзей Глабия. Какую партию нам выгоднее привлечь на свою сторону?

Семпроний поджал губы и, окинув взглядом собеседников, обратил беспомощный взор к стенам акрополя. Юлия взяла отца под руку.

— Катон прав. Тебе нужно действовать. Без промедления.

Помолчав, сенатор задумчиво кивнул:

— Ну, хорошо. Глабий получит свое.

Глава 13

На следующее утро сенатор Семпроний вызвал к себе своих старших офицеров. Кроме Макрона и Катона, присутствовали командиры трех вспомогательных когорт. Префектом Батавской кавалерии был Марцелл, худощавый, суровый ветеран, совершенно седой, наделенный проницательными темными глазами. Подразделения двух пехотных когорт привели центурионы Альбин и Плотий, прослужившие в своих когортах с первого дня службы. Нехорошо это, решил Макрон, с неудовольствием подумавший, что свой ранг они могли бы заслужить и в легионах.

— Жаль, — шепнул он Катону, пока сенатор представлял присутствующих. — Но придется примириться.

Бросив на него недовольный взор, Семпроний продолжил:

— Макрон, действующий префект Двенадцатой Испанской в Матале. Центурион Катон, исполняющий обязанности моего военного советника и начальника штаба…

Марцелл бросил испытующий взгляд на Катона:

— Могу ли я узнать действительный ранг Макрона и Катона?

— Конечно. — Семпроний кивнул. — Оба центурионы высшего легионерского ранга, ожидающие нового назначения по прибытии в Рим.

— Понятно. — Марцелл кивнул с ноткой удовлетворения. — Тогда, как префект, я являюсь старшим из присутствующих здесь офицеров.

— Технически — да, — согласился ровным тоном Семпроний. — Однако в качестве высшего сановника провинции я имею решающее слово в замещении должностей. И в настоящее время я полагаю уместным назначить Макрона командующим нашими силами.

— Должен заявить протест, господин. Макрон является всего лишь действующим префектом. Мне же этот чин принадлежит на постоянной основе. Посему командовать должен я.

— Твой протест принят, префект Марцелл; однако я уже вынес решение. Префект Макрон возглавит моих людей.

— Понятно. — Марцелл кивнул. — Но я бы хотел, чтобы это отметили письменно.

— В самом деле? — Семпроний явно удивился, но тут же спросил. — А тебе это действительно надо?

Невозмутимо встретив его взгляд, префект батавов покачал головой:

— Вообще говоря, нет. В конце концов, какая разница? Едва ли командиры будут удостоены наград за действия по разрешению этого кризиса.

— Именно, — согласился Семпроний. — Мы заняты лишь охраной порядка, господа. Наши цели — восстановить порядок, накормить людей и поймать рабов, бежавших от своих хозяев. Только и всего.

Он окинул взглядом своих подчиненных.

— Рассмотрев ситуацию, я наметил следующие меры достижения поставленных нами целей. Батавская конница и Пятая Галльская займутся ловлей беглых рабов и всяких прочих бандитов, грабящих народ и провинцию. — Пожевав губу, он после некоторой паузы продолжил: — Командовать ими будет префект Марцелл.

Макрон кашлянул.

— Прошу прощения, господин. Мне казалось, что ты назначил меня главнокомандующим.

— Я это сделал.

— Тогда не следовало ли мне возглавить этот отряд?

— Твои особые дарования пока необходимы мне здесь.

— Какие, господин?

— Объясню позже. — Семпроний повернулся к центуриону Плотию. — Десятая Македонская когорта останется в Гортине, чтобы поддержать порядок и помочь с восстановлением города. Центурион Катон назначит рабочие задания твоим людям.

— Да, господин, — кивнул Плотий.

— Вопросы есть?

Марцелл проговорил:

— Да, господин. На выполнение поставленной задачи моим людям потребуется не один день, и нам необходим запас продовольствия. Дело в том, что Марк Глабий не склонен делиться запасами, которые он собрал здесь на своем холме.

— Я слышал об этом.

— Дело в том, что он выделяет мне половину того, что необходимо для людей и коней, да еще на дневной основе. Мне необходимы припасы по меньшей мере на десять дней, причем полностью всё, что положено.

— Я уже затребовал их у него, — ответил Семпроний. — Однако Глабий известил меня о том, что сперва должен накормить жителей Гортины. Он может предоставить тебе — по его собственным словам — лишь пятидневный запас провианта при половинном рационе для твоих людей и коней.

Марцелл помрачнел.

— Так не пойдет, господин. В любом случае, кто он такой, чтобы решать, сколько может или не может выделить провианта из своих запасов?

— Действительно, кто он такой? — вяло улыбнулся Семпроний. — Глабий сидит на ларе с провиантом. Причем сидит на этом ларе наверху — на акрополе. Пока ситуация не изменится, распределение припасов находится в его руках. Тем временем ты и твои люди возьмете то, что он выделяет нам, а когда рационы закончатся, будете питаться с земли.

Катон наклонился вперед.

— Прошу прощения, господин…

— Что у тебя?

— Префект Марцелл и его люди будут вести военные действия не на вражеской территории. Во всяком случае, не враждебной к ним сейчас. У местных жителей и без того не много еды, и если явятся наши войска и начнут обирать их, тогда нам едва ли придется рассчитывать на лояльность этих людей… причем озлобление возникнет в самые ближайшие дни.

— Ну и что с того? — взволнованным тоном отозвался Семпроний. — Нам нужно кормить своих солдат.

— Это так, но будет лучше, если они будут брать во всех селениях на своем пути понемногу, и если будут обязательно расплачиваться за провизию…

— Расплачиваться? — фыркнул Марцелл. — Мы — армия… армия, а не торговцы, парень. Армия не платит, она берет.

Катон закусил губу.

— При нынешнем положении дел я рекомендовал бы тебе платить за провиант, господин. Если мы не хотим, чтобы крестьяне, рабы и разбойники объединились против нас.

— Пусть только попробуют, — нахмурился Марцелл. — Тогда я втопчу их в землю.

— Я бы не рекомендовал тебе это делать, заметил Семпроний. — Не думаю, что императору доставит удовольствие известие о том, что количество налогоплательщиков на этом острове снизилось ниже необходимого. Делай, как говорит тебе Катон, — плати за припасы и не оставляй за собой голодающих. Это понятно?

— Да, господин.

— Хорошо, тогда я хочу, чтобы ты и центурион Альбин приготовили своих людей к выступлению с первым светом. Дальнейшие приказания будут присылаться с гонцами. И я хочу регулярно получать от тебя отчеты о твоем продвижении, Марцелл. Каждый второй день…

— Да, господин. Это всё?

Посмотрев на него мгновение, Семпроний кивнул:

— Да. Совет закончен. Все могут идти, кроме центурионов Катона и Макрона.

Оба офицера остались на своих скамьях, в то время как трое других отодвинули кресла, отсалютовали и оставили комнату. Как только дверь за ними закрылась и звуки шагов по брусчатке конюшенного двора удалились в достаточной мере, Макрон, откашлявшись, задиристо наклонился вперед.

— Могу я спросить, почему командование отрядом, направленным на усмирение рабов, не было доверено мне?

— Вопрос не в доверии, — вздохнул Семпроний. — Дело в том, что я не сомневаюсь в тебе много больше, чем не уверен в Марцелле.

— Э?.. Не понимаю тебя, господин.

— Ты видел, что это за человек. Честолюбивый и обидчивый. Марцелл прослужил на Крите достаточно долго, чтобы предпочитать мне своего человека — пусть и подобного Глабию. Могу ошибаться в его отношении, однако рисковать не готов. Так что предпочту, чтобы он находился подальше от Гортины, пока мы будем разделываться с Глабием. Охота на беглых рабов и расправа над ними займет его на какое-то время. К тому же, — Семпроний улыбнулся, — я ведь говорил, Макрон, что нуждаюсь в твоих талантах именно здесь.

— Да, господин?

— На мой взгляд, настало время уладить мои разногласия с Глабием и убедить его уйти в отставку с занимаемого поста. Я не имею малейшего намерения отпускать Марцелла на юг провинции при недостатке провианта. Посему нам надлежит со всей возможной скоростью наложить свои лапы на припасы и на акрополь.

Глянув на Катона, Макрон подмигнул:

— Вот и я предлагал нечто подобное.

Катон посмотрел на Семпрония.

— Что ты задумал, господин?

— Некую уловку, которую мы приведем в действие, как только Марцелл окажется на порядочном расстоянии от Гортины. Где-нибудь завтра днем. — Семпроний не смог сдержать легкой ухмылки. — И тогда мы проверим, есть ли у Глабия хребет. Пока это всё, господа.

Макрон и Катон были уже возле двери, когда Семпроний окликнул их:

— Кстати. Я выяснил, кем может оказаться этот самый гладиатор. Похоже, что жена правителя приобрела его во время своей поездки в Рим несколько месяцев назад. Будучи восходящей звездой, он обошелся Антонии в небольшое состояние.

— Но зачем? — спросил Катон. — Зачем может понадобиться гладиатор римской матроне?

Макрон и Семпроний переглянулись, и Макрон возвел очи к небу.

— Ах да. — Катон покраснел. — Не подумал об этом. А как его звали?

— Этого я не узнал, — ответил Семпроний. — Знаю, что он сражался под кличкой «Железный Фракиец». Боюсь, отсюда многого не вытянешь. Однако если он уцелел в землетрясении, то вполне мог возглавить рабов.

Когда солнце начало опускаться за громаду акрополя, Семпроний в компании двоих людей в туниках простых писцов, на плечах которых висели сумки с письменными принадлежностями, — направился вверх по дороге, ведущей к главным воротам акрополя. Около полудня он послал к Глабию вестника, затребовав встречу для обсуждения снабжения войск. Глабий дал согласие и на встречу, и на время, предложенное Семпронием.

На склоне, ведущем к акрополю, уже сгущались тени, наполнявшие сумраком узкие переулки между домами, теснившимися внизу. Наверху, по верху стены, окаймлявшей вершину холма, расхаживала горстка людей Глабия; темные силуэты их вырисовывались на фоне ослепительного неба. На Семпронии была белая туника с широкой красной полосой по подолу, соответствовавшая его высокому общественному положению. Через плечо его была переброшена перевязь, на которой из богато украшенных ножен выступала рукоять меча, передававшегося в его роду из поколения в поколение и уцелевшего при кораблекрушении.

Подъем становился все круче, дорога начала вилять по склону, и Макрон, повернувшись к Катону, пробормотал:

— У нас ничего не получится. Жаль, что мы поддались на уговоры.

— Если помалкивать и не нервничать, все будет в порядке. — Катон постучал пальцем по губам.

Макрон стиснул зубы и отрешенно помотал головой. Ступал он несколько неловко из-за привязанного на спине кинжала. Катон тоже шел неуклюже, чуть прихрамывая из-за не совсем еще зажившей раны бедра. Голову его прикрывала фетровая шапочка: чтобы не узнали люди Глабия, которые могли побывать в штаб-квартире сенатора. Сам он также встречался с Глабием, и тот вполне мог узнать его при встрече, но тогда сборщик налогов уже вряд ли смог бы что-то предпринимать.

Небольшое движение внизу привлекло внимание Макрона, и он увидел цепочку ауксилариев, украдкой пробиравшихся по узким закоулкам между домами и лавками, сгрудившимися под холмом. Эта часть города не пострадала настолько серьезно, как остальные, но даже при этом центуриону Плотию и его людям приходилось находить путь между редкими завалами так, чтобы не встревожить часовых на стенах вверху.

Двое караульщиков при воротах поднялись и взяли в руки копья, завидев сенатора и сопровождавших его писцов. Оба они, отметил Катон, были рослыми и тяжеловесными; расплющенные носы свидетельствовали либо о прошлом кулачных бойцов, либо о времени, проведенном в уличных бандах, непременно присутствующих в каждом крупном городе империи. Они шагнули, преграждая путь к закрытым воротам, и один из них поднял руку, останавливая Семпрония.

— Назови свое дело, господин, — проговорил он без тени смущения.

— Я пришел на встречу с Марком Глабием. Он ожидает меня.

С непринужденной улыбкой стражник ответил:

— Правитель Марк Глабий разрешил пропустить тебя, господин, но ничего не сказал о твоих спутниках.

Семпроний сдержал гнев:

— Эти двое служат мне личными секретарями. Они нужны мне, чтобы делать записи во время разговора. Теперь пропусти нас.

Сенатор шагнул к воротам. Стражник свистнул, и его напарник преградил путь Семпронию.

— Убирайся с моего пути, — процедил Семпроний.

— Не спеши, господин, — проговорил страж. — Прежде чем пропустить вас, я должен обыскать эти сумки. — Он показал на сумки, свисавшие с плеч Макрона и Катона. — Положите на землю и отступите на два шага.

Исполнив требование, оба центуриона наблюдали за тем, как стражник, нагнувшись, по очереди открыл обе сумки, пошевелил в них вощеные таблички и стили, после чего закрыл их и отошел в сторону.

— Берите.

Забирая свою сумку, Катон буквально ощущал, как крепнет гнев в душе Макрона, и посоветовал другу успокоиться. Приблизившись к воротам, стражник громко крикнул, чтобы ворота открыли. Изнутри донесся тупой скрежет — отодвигали засов, и через какое-то мгновение одна из створок застонала на петлях и качнулась внутрь. Стражники отступили в сторону, и Семпроний, прищелкнув пальцами, повел Макрона и Катона внутрь.

Подобно многим греческим городам, на акрополе возвышались храмы и святилища богов, наиболее почитаемых местными жителями. Кроме того, здесь располагалось некоторое количество административных зданий и казарм, построенных рядом со стенами, огибавшими край холма. Жрецов не было видно. Горстка мужей в нарядных туниках, устроившись в тени деревьев, попивала вино из тонкогорлой амфоры.

— Похоже, что первые люди Гортины ни в чем недостатка не знают, — пробормотал Макрон.

Возле одной из казарм крупная группа людей следила за игрой в кости, еще шестеро расхаживали по стенам, время от времени поглядывая в сторону города и простиравшейся к Матале равнины или в сторону поднимавшихся за Гортиной холмов. Землетрясение разрушило один из малых храмов и повредило кровли всех остальных. Двухэтажное административное здание оказалось в основном целым, если не считать рухнувшего портика, остатки которого грудами битого камня лежали по обе стороны от входа.

Минуя храм Юпитера Лучшего и Величайшего, Катон заметил, что здание это оказалось самым новым и наименее поврежденным на всем акрополе. За окружающими храм колоннами он заметил мешки с зерном и штабели амфор, сложенные возле внешних стен. Главные двери были открыты, и в сумрачном покое угадывались груды разных припасов. Ускорив шаг, Катон поймал на себе взгляд Семпрония и кивнул сенатору в сторону храма.

— Хватит на долгое время — и на всех жителей города, и на наших людей.

— Знаю, — холодно отозвался Семпроний. — Проклятый Глабий…

Он подвел центурионов к административному зданию, где на страже стоял еще один из наемников Глабия. Семпроний вновь объяснил свое дело, после чего стражник кивнул и резким жестом пригласил их следовать за собой. Они миновали главный зал, занятый прекрасными коврами, мебелью, статуями и ящиками для свитков. Должно быть, из дома Глабия, подумал Катон: перенесено на хранение в акрополь до тех пор, пока кризис не завершится. Дверь на противоположной стороне зала открывалась в небольшой дворик с колоннадой. Лестница на дальней стороне дворика поднималась на второй этаж, к комнатам, построенным на самой стене. Стражник провел их по узкому коридору до двери в самом конце его. Остановившись, он постучал по раме.

— Входи! — донесся изнутри высокий голос, и стражник поднял задвижку и отступил вбок, пропуская Семпрония и его людей.

Окна узкой и длинной комнаты выходили на одну сторону, открывая прекрасный вид на город. Небольшие оконца, высоко проделанные в противоположной стене, пропускали внутрь янтарные лучи близящегося к закату солнца. Глабий сидел за столом возле одного из окон. Перед ним лежала стопка вощеных табличек; одна, раскрытая, находилась перед ним. Увидев гостей, он торопливо сделал последнюю заметку и закрыл табличку.

Шагая по комнате, Макрон приглядывался к человеку, разговаривать с которым они явились. Марк Глабий был невысоким, на целую голову ниже самого Макрона, однако покрывавший все тело толстый слой жира заставлял его щеки обвисать и трястись. Хотя морщины на лице Глабия намекали на солидный возраст, Макрон с удивлением обнаружил, что голова его покрыта кудрявыми черными волосами, и только потом заметил, что это парик. Сборщик налогов был одет в шелковую тунику, ноги его облекали мягкие сапоги оленьей кожи, зашнурованные ниже колен. Поднявшись на ноги, Глабий поклонился гостям.

— Приветствую тебя, сенатор… — Он бросил проницательный взгляд на Макрона; Катон предпочел остановиться за плечом Семпрония. — Не ожидал, что ты явишься не один. Заручился свидетелями нашей беседы, так?

— Эти люди являются моими секретарями, а не свидетелями, — ответил прохладным тоном Семпроний. — Они будут записывать.

— Оба? Хватило бы и одного.

— Чиновнику меньшего ранга — возможно, — возразил Семпроний. — Но, как сенатор и действующий правитель острова, я сам выбираю, сколько мне нужно людей.

— Действующий правитель? — улыбнулся Глабий. — Увы, ты не имеешь прав на этот титул. Мой бедный друг Гирций самым определенным образом засвидетельствовал это в последние часы своей жизни.

— Тем не менее я принял правление на себя и запросил подтверждение в Риме.

Недовольная гримаса скользнула по лицу Глабия, он снова улыбнулся:

— Как странно. Я как раз отправил письмо своему доброму другу, императорскому секретарю Нарциссу, с просьбой подтвердить мои собственные претензии на этот пост. Значит, мы скоро узнаем, кого из нас предпочтет Рим. Во всяком случае, я полагаю, что вы пришли сюда с запросом на питание для своих солдат.

Макрон наклонился и открыл свою сумку. Начав одной рукой перебирать ее содержимое, он украдкой завел другую за спину. Сенатор Семпроний кашлянул, покачал головой и ответил сборщику налогов:

— Нет, не на этот раз. Я закончил с запросами, Глабий. Не будет больше и платежей по несусветным ценам за те скудные припасы, которые ты предоставляешь моим людям. Я пришел забрать у тебя контроль над собранной здесь провизией. Далее, я хочу, чтобы ты, твои друзья и наемные бандиты немедленно покинули акрополь…

На мгновение глаза Глабия тревожно расширились.

— К моему сожалению, сенатор, я не могу выполнить оба твоих желания. — Выйдя из-за стола, так, чтобы иметь перед собой свободную дорогу к двери, он проговорил: — А теперь, если вы не возражаете, я, по моему разумению, обязан пригласить собственных… м-м, свидетелей.

Он уже открыл рот, чтобы набрать в грудь воздуха и кликнуть стражу, когда Семпроний повернулся к Макрону и кивнул:

— Сейчас.

Центурион вскочил на ноги с кинжалом в руке, бросился на Глабия и ударом отбросил его к стене, заставив задохнуться от внезапной боли. И прежде чем сборщик налогов успел прийти в себя, Макрон развернул его к себе, схватил рукой за нижнюю челюсть и приставил лезвие кинжала к горлу.

— Не шевелись, — прошипел он на ухо Глабия. — Кинжал у меня как бритва: перережет твою глотку при малейшем нажиме.

Глабий попытался вывернуться, и Макрон левой рукой стиснул его гортань.

— Я же сказал, не дергайся. И если пискнешь без моего разрешения, больше тебе никогда и ничего говорить не придется. Понятно?

Глабий решил было кивнуть, но обоснованно передумал и проскулил:

— Да.

Катон наклонился к столу и повернул к себе табличку, над которой трудился Глабий. Раскрыв ее, он пробежал глазами колонки цифр под исключающими непонимания заголовками и негромко присвистнул.

— Похоже, что ты уже состряпал маленькое состояние на закупках зерна… Да что я говорю — маленькое! Огромное, клянусь богами. Этот документ мне потребуется. — Он повернулся к Семпронию за разрешением: — Каково твое мнение, господин?

— Бери и клади в сумку. Не сомневаюсь в том, что Нарцисс будет восхищен, узнав, как ловко его друг доит провинциальную казну.

— Да, господин.

— Отлично. — Улыбнувшись, Семпроний встал перед Глабием и скрестил руки на груди. — Теперь, когда я располагаю твоим полным вниманием и содействием, слушай меня внимательно. Ты сделаешь в точности так, как я тебе скажу. Если сделаешь, останешься жить. Если напортачишь, попытаешься убежать или выкрикнуть предупреждение, тогда центурион Макрон прирежет тебя на месте. Так что слушай. Вот что тебе предстоит сделать…

Кабинет Глабия они покинули уже вчетвером. Троих гостей сопровождал сборщик налогов, следовавший за сенатором, в то время как Макрон и Катон держались позади Глабия. В правой руке Макрон держал кинжал, пряча его в переброшенной через плечо сумке. Спереди в ней была сделана небольшая прорезь, из которой выступал самый кончик оружия, вполне достаточный для того, чтобы напоминать о себе боку Глабия на всем пути по коридору и вниз по лестнице до двора. Стражник, провожавший сенатора со спутниками к Глабию, расположился в тени колоннады, но, завидев обоих сановников, поспешно поднялся на ноги. Остановившись, Глабий позвал стражника:

— Ко мне!

Тот вытянулся в струнку перед пришедшими, с любопытством разглядывая всех четверых, и Глабий принялся давать приказания:

— Я хочу чтобы всех людей немедленно собрали возле храма Юпитера.

— Да, господин.

Макрон отпустил Глабию в качестве напоминания легчайший из возможных уколов.

— Ах, да, — поспешно добавил Глабий. — Проверь, чтобы все были там, в том числе караульные у ворот и стража на стенах.

— Все-все? — стражник не мог сдержать удивления.

— Да, все до единого! — хриплым голосом произнес Глабий. — Т-ты слышал меня? Все.

— Но как быть с воротами? Кто будет охранять их?

— Теперь это неважно. Я хочу, чтобы все были возле храма, для… э… — Глабий прикусил губу, но, получив легкое напоминание от Макрона, продолжил. — Для награды! Да, я хочу вознаградить вас. За вашу верную службу. За все тяжелые труды на благо народа Гортины, помогающие нам пережить эти нелегкие времена!

Макрон пригнулся чуть ближе и шепнул в спину:

— Полегче бери. Соли, да не пересаливай, ладно?

Едва заметно кивнув, Глабий прочистил глотку:

— Просто собери людей. Скажи им, что я хочу обратиться к ним… к ним и к моим родным и друзьям, пребывающим на акрополе. Извести всех и немедленно. Ступай!

Склонив голову, стражник шагом направился прочь.

— Да не шагом, бегом! — окрикнул его Глабий после очередного полученного от Макрона тычка.

Бросив последний взгляд за спину, стражник рысцой отправился исполнять приказание. Как только звук его шагов затих вдали, Глабий нервно глотнул и посмотрел на Семпрония.

— Как, по-твоему, он поверил мне?

— Молись богам, чтобы поверил.

Глабий внимательно посмотрел на сенатора:

— Не могу понять, чего именно ты добиваешься, но с рук это тебе не сойдет.

— Посмотрим. Ты пока играй свою роль, а об остальном позаботимся мы сами.

— Но чего вы хотите?

— Увидишь. А теперь пора идти. До входа в храм. И там будем ждать, пока соберутся все твои люди.

Под неусыпным присмотром Макрона Глабий неторопливо прошествовал к выходу из здания и остановился в дверях. Держась в тени, Семпроний и центурионы следили за тем, как телохранители и наемники потянулись один за другим по акрополю, собираясь у колоннады храма Юпитера. Семпроний выбрал это место во время предшествовавшего визита, отметив, как храм скрывает от взгляда главные ворота. Они выжидали, наблюдая за тем, как гости сборщика налогов огибали угол, передавая друг другу амфору, как, бодро переговариваясь, они подыскали себе тенистый уголок и расположились в нем, за веселым разговором ожидая гостеприимного хозяина. И все это время Макрон легонько тыкал острием в поясницу Глабия. Когда тот однажды чуть дернулся вперед, Макрон ухватил сборщика налогов за тунику и резко дернул:

— Смотри, как только подумаешь бежать, я тебя уделаю.

— Я и не думал об этом! Клянусь. Просто… я боюсь.

Подмигнув Катону, Макрон рыкнул:

— Вот и хорошо. Страх может сохранить тебе жизнь.

Глотнув, Глабий кивнул.

Они дождались мгновения, когда стало ясно, что собрались все сторонники Глабия, после чего Семпроний повернулся к нему.

— Помнишь все, что тебе надо сделать?

— Всё. Абсолютно…

— Тогда исполняй. — Семпроний глубоко вздохнул и, положив руку на плечо Глабия, вместе с ним вышел на мощеную площадь перед храмом. Прежде чем тронуться с места, он шепнул Катону: — Действуй, центурион.

— Да, господин. — Отсалютовав, молодой центурион направился к главным воротам, зажав восковую табличку под мышкой, как и подобает исполняющему поручение мелкому писцу.

Глабий огляделся:

— Куда это он?

— Тебе-то что, — отозвался из-за его спины Макрон. — Направь все свое внимание на то, что тебе предстоит сделать.

Подойдя к собравшимся возле храма, они замедлили шаг. Люди немедленно замерли на месте и выжидательно повернулись к Глабию и его спутникам.

— Достаточно, — проговорил Семпроний, останавливаясь. — Приступай к своей роли.

Находясь между Макроном, замершим чуть позади, и Семпронием с другого бока, Глабий нервно и глубоко вздохнул и поднял руку.

— Друзья мои! Верные соратники! С радостью объявляю вам, что мы с сенатором Семпронием договорились относительно управления провинцией. Я решил…

— Не торопись, — шепнул Семпроний, — тяни время, как я сказал тебе.

Когда Глабий продолжил, сенатор бросил взгляд в сторону и отметил, что Катон находится уже на половине пути к воротам. Глабию следовало отвлечь своих людей еще на какое-то время.

— Итак, я решил, во-первых, поблагодарить вас за дружбу и верную службу. Вы были для меня источником огромной поддержки в эти тревожные дни после того, как боги поразили нашу цветущую Гортину…

Катон оглянулся и с облегчением заметил, что все внимание пособников обращено к Глабию. Никто и не думал интересоваться писцом, которого сенатор отослал с каким-то поручением. Он продолжил свой путь от храма, надеясь, что за спиной его собрались все сторонники сборщика налогов. Впереди находились покинутые стражниками ворота. Запирал их тяжелый брус засова, окованный с обоих концов медью. Оказавшись возле ворот, Катон огляделся, но не обнаружил признаков жизни в этой стороне акрополя. Опустив вощеную табличку в наплечную сумку, он перекинул лямку через голову, после чего опустил сумку на землю, поспешил к засову и ухватился за рукоятку, пытаясь сдвинуть его в сторону. Брус чуть сдвинулся с места. Набрав воздуха в грудь, Катон скрипнул зубами и навалился на рукоятку всем весом своего тела, глухо ворча, напрягая все мышцы своего тела. На сей раз засов подвинулся чуть дальше, сопровождая свои движения тупым скрежетом.

На мгновение расслабившись, Катон тут же продолжил усилия, и брус медленно пополз к железным петлям, через которые был пропущен, запирая собой обе створки. Наконец он выполз из петли левой створки и лег в приемную пазуху. Центурион подвинул его чуть дальше, мимо тонкой полоски дневного света, разделявшей обе створки, а потом выпустил из рук.

Вцепившись в пустую петлю, Катон откинулся назад, упираясь подошвами сапог в истертую колесами мостовую. Со скрипучим стоном, показавшимся ему оглушительным, створка поползла назад. Она уже чуть приоткрылась, когда кожаный занавес, исполнявший роль двери в расположенную рядом латрину,[33] отлетел в сторону, и из отхожего места выскочил на ходу оправлявший рубаху мужчина. Под мышкой его были зажаты ножны, ремешки портупеи свисали до самых сандалий. Бросив взгляд в сторону ворот, он замер, увидев Катона.

— Владыки Аида…

Катон с новой силой навалился на створку.

— Прекрати! Прекрати немедленно! — завопил стражник, выпуская из рук подол туники, извлекая меч и отбрасывая ножны одним плавным движением. — Эй ты, убирайся от ворот!

Скользнув сквозь щель, Катон приложил ладони рупором ко рту и завопил, обратившись к ведущей в город дороге:

— Десятая Македонская! Ко мне!

Снова послышался скрежет, и, повернувшись, центурион увидел, что стражник навалился на створку ворот.

— Ой, не надо! — посоветовал Катон, доставая через разрез туники спрятанный под одеждой кинжал.

Плотно стиснув в кулаке рукоять, он навалился всем телом на дверь, остановив ее. Удар заставил караульного отшатнуться, и, воспользовавшись возможностью, Катон потянул на себя створку ворот, приоткрыв их на пару футов, и скользнул в образовавшуюся щель. Страж отступил на шаг, пригнулся и выставил вперед меч. Поглядев на кинжал в руке Катона, он фыркнул:

— Беги, парень! Тогда, может, и не умрешь.

Волна ярости окатила Катона. Снизу, из-за ворот донесся голос центуриона Плотия, посылавшего своих людей вперед. Если он, Катон, не выстоит, ворота закроют перед самым носом бегущих. Нервно глотнув, он покачал головой и ответил:

— Нет уж, лучше беги ты.

— Что?..

На мгновение по лицу стражника пробежало удивление, после чего, стиснув зубы, он бросился в атаку и, оказавшись на удобном расстоянии, немедленно сделал выпад, целя Катону в живот. Тот ловко отпрыгнул в сторону, зашипев от боли в раненой ноге, возле которой клинок вспорол воздух. Пока меч шел назад, Катон попытался попасть врагу по руке. Атака была отчаянной, лезвия кинжала и меча зазвенели, столкнувшись. Стражник немедленно отвел оружие и обрушил на Катона удар по плавной дуге. Тому не оставалось ничего другого, как опуститься на колено и уклониться от сверкнувшего над головой блестящего лезвия. Стражник вложил в удар всю свою силу, и инерция меча развернула его, на мгновение лишив равновесия. Катон сделал выпад вперед, ударив в обутую в сапог ногу противника, рассекая кожаные ремни и плоть. Полный боли вопль. Центурион вырвал свое оружие и дважды перекатился с боку на бок, прежде чем подняться на ноги.

Кровь хлестала из ноги стража, он вращал глазами и рычал от боли и ярости. Наконец округлившиеся, грозно сверкавшие глаза его вновь обратились к Катону. С бессмысленным воплем на устах стражник шагнул вперед, отчаянно размахивая мечом. Центурион понимал, что любой пропущенный удар искалечит его, если не убьет на месте. Он выставил кинжал перед собой, готовясь отразить выпад. Первый удар прошел мимо цели, но второй, коварный, обратный, обрушился на кинжал с такой силой, что тот, вращаясь, вылетел из руки Катона и звякнул о камни мостовой на некотором удалении.

— А теперь, тощий ублюдок, — рыкнул стражник, оттесняя Катона к неподвижной створке, — тебе пора умереть.

От ворот донеслись какие-то крики, и кое-кто из людей Глабия уже начинал поворачивать голову. Даже сам Глабий на мгновение смолк и посмотрел налево. Однако Макрон кольнул его в ягодицу.

— Говори же.

Негромко воскликнув, Глабий дернулся на полшага вперед и пришел в себя.

— Займи их внимание, — дал негромкое указание Семпроний. — Действуй.

Глабий кивнул, еще раз набрал воздуха в грудь и, изо всех сил стараясь не обращать внимания на прилетевший от ворот новый крик, продолжил:

— Друзья мои, позвольте сказать, что, посовещавшись с сенатором, я согласился отказаться от поста правителя ради единства и безопасности нашего народа. Итак, я приветствую сенатора Гая Семпрония в качестве исполняющего обязанности правителя провинции Крит! — Он поднял руку со стиснутым кулаком к небу.

Реакции не последовало. Лица его друзей и сторонников свидетельствовали, что они не верят своим ушам; некоторые из них уже продвигались бочком к месту, откуда можно было бы рассмотреть происходящее возле главных ворот. Молчание нарушил один из телохранителей, шагнувший вперед и ткнувший пальцем в сторону Глабия.

— А кто будет платить нам, а?

— Он прав! — присоединился к возмущению другой голос. — Мы лишимся твоей сраной работы.

Раздался целый хор недовольных голосов. Наконец, тонкий и сердитый голос провозгласил:

— А зачем нам этот жирный ублюдок? Давайте сами выберем себе правителя, парни! Пора вспомнить о демократии, так?

Толпа зашлась смехом, и Глабий простер к ним обе руки, призывая к тишине:

— Делайте, как я говорю! Это я плачу вам!

— Теперь уже нет! — послышалось из толпы; кто-то в первых рядах нагнулся, подобрал камень и швырнул его в сборщика налогов, угодив тому в плечо.

— Ох! — дернулся Глабий.

Макрон негромко шепнул сенатору:

— Мы проигрываем ситуацию, господин. Если останемся здесь еще хоть сколько-нибудь, эти «друзья» отобедают нашими жареными яйцами.

Катон не отводил глаз от приближавшегося к нему острия меча — сверкающего и сулящего смерть. На сей раз страж не промахнется. Но из-за ворот уже доносился топот ног Плотия и его ауксилариев, торопившихся к открытым воротам. Услышал их и страж, в нерешительности обернувшийся через плечо.

Времени на размышления не было, и Катон среагировал инстинктивно. Пригнувшись, он прыгнул вперед, проскользнув под клинком, обхватил стражника за ноги и всем своим весом попытался сбить своего врага на землю. Удар заставил стражника отступить на шаг, однако крепкое сложение позволило ему устоять, и он яростно взглянул на Катона. Клинок его все еще был обращен к небу, и он со смаком обрушил рукоять на голову центуриона.

Зубы Катона лязгнули, в глазах потемнело. Пальцы, впивавшиеся в ноги врага, ослабели, несмотря на всю волю, с которой он заставлял их держать. Тело на мгновение отказало ему, он тяжко рухнул на бок. Как только зрение начало проясняться, первое, что увидел сощурившийся от света Катон, был силуэт склонившегося над ним противника, уже заносившего меч с воплем:

— Ну, сейчас получишь!..

На Катона обрушилась настоящая буря звуков: топот сапог, скрип петель ворот, стон внезапной боли. Катон заморгал. Стражник куда-то исчез; сам он смотрел в синее небо, на фоне которого образовался новый расплывчатый силуэт.

— Центурион Катон! Ты жив, господин?

— Что? — Катон на мгновение зажмурил глаза, прогоняя дурноту. Чужие руки подняли его на ноги и не дали упасть.

— Господин?

Воин открыл глаза, перед которыми на сей раз предстало вполне четкое и озабоченное лицо центуриона Плотия.

— Все хорошо. Этот тип оглушил меня, но сейчас все хорошо.

Ауксиларии толпой валили через ворота на площадь внутри акрополя. Катон указал рукой на храм Юпитера, перед которым Макрон, Семпроний и Глабий отступали перед разъяренной толпой.

— Плотий, со всеми людьми туда, быстрее!

Тот кивнул и поднял меч, созывая своих людей. Заметив алую полоску на краю лезвия, Катон посмотрел вниз и увидел у своих ног раскроенное мечом лицо стражника.

— Десятая Македонская! — рявкнул Плотий. — За мной!

И он затопал по камням мостовой, рванувшись в сторону храма; за ним спешили его люди, взяв на изготовку щиты и копья. Неуверенной рысью поспешил за ними и Катон, к которому после удара по голове еще не вполне вернулось чувство равновесия.

Теперь камни сыпались на них дождем, и Макрону и остальным двоим приходилось прикрывать головы руками. Глабий бросился бежать к административному зданию. Увидев это, толпа с восторженным воплем устремилась за ним.

— Господин! — окликнул Макрон Семпрония. — Бежим!

Оба римлянина повернулись на месте и пустились следом за Глабием, преследуемые ближайшими соратниками сборщика налогов. Позади толпы друзья и клевреты сборщика налогов отступали с ужасом на лице. Глабий, пыхтя, добежал до входа и сразу же бросился к своему кабинету, словно там можно было укрыться от преследователей. Оставшийся за его спиной Макрон немедленно сообразил, что если они не остановятся, то будут пойманы и убиты на месте. Дверной проем представлял собой удобное место для обороны. Замерев на месте, ветеран повернулся боком, пропуская Семпрония.

— Бери-ка эту дубинку, господин! — Макрон указал сенатору на удобный обломок столба, оказавшийся под рукой на груде битого камня.

Семпроний подхватил палку, поудобнее перехватил ее, и вдвоем они обратились к подступающей толпе. Расставив понадежнее ноги, Макрон, оскалившись, выставил вперед кинжал. Впереди толпы бежал один человек, тот самый, что бросил первый камень. Приблизившись к входу, он остановился, в нерешительности глядя на Макрона и Семпрония. Следующие двое последовали его примеру, а затем и основная толпа притихла, обнаружив перед собой двоих римлян.

— Бросайте оружие и уходите! — приказал Семпроний.

Никакой реакции не последовало, толпа взирала на него с откровенной враждой. Рискнув глянуть налево, сенатор увидел первых ауксилариев, бегущих в сторону храма.

— Убьем их! — донесся голос из тыльной части толпы. — Убьем!

— Тихо! — Семпроний протянул вперед руку. — Тот, кто прикоснется к нам хоть мизинцем, погибнет! Вы проиграли. Пришли мои люди. Вон они! Смотрите! — Он ткнул пальцем в сторону Плотия и его людей, уже приближавшихся к храму: — Бросайте оружие, пока еще не поздно. Этим людям приказано убивать всех, кто будет сопротивляться! Делайте, как я говорю: бросайте мечи!

Толпа на мгновение застыла в неуверенности, и какое-то мгновение Макрон даже опасался того, что они будут сопротивляться и начнут с того, что убьют их с сенатором. Но тут раздался тупой лязг рукояти первого меча о камни мостовой. Звук повторился, затем оружие побросали все.

— А теперь всем отойти, — приказал Семпроний. — Вон туда, к храму!

Толпа шевельнулась, люди попятились, с опаской глядя на приближавшихся ауксилариев. К тому времени, когда Плотий и его люди оказались у входа в здание, на площадке перед ним уже никого не было.

Заметив на руках Макрона и Семпрония ссадины и ушибы, Плотий воскликнул:

— Вы ранены?

Семпроний покачал головой:

— Все в порядке. Ничего серьезного. Пригляди за арестованными. Немедленно сведи их вниз с акрополя. Оставь в амфитеатре. Пусть ночью попотеют там, а утром отпустишь их по домам. Всех, кроме Глабия. Этому нужна тихая и уединенная камера здесь, наверху, и никого не пускай к нему.

— Да, господин, — отсалютовал Плотий.

Сквозь ряды ауксилариев протиснулся Катон, разыскивавший встревоженным взглядом Макрона. Увидев друга, он улыбнулся и хлопнул его по плечу:

— Видел я, как они бросились за тобой. Признаюсь, в какой-то момент уже опасался худшего.

— Худшего он опасался! — возмущенно фыркнул Макрон.

Видно было, что он хотел перевести все в шутку, но, покачав головой, центурион шумно вздохнул:

— Вот хрень какая: худшее и впрямь было недалеко.

Глава 14

В последующие дни Катон занимался организацией питания жителей Гортины и беженцев, расположившихся в руинах и за стенами города. Ознакомившись с подробным перечнем припасов, собранных на акрополе, он решил, что их хватит местному населению, по крайней мере, на месяц. Теперь каждое утро с акрополя съезжали телеги, направлявшиеся к раздаточным пунктам, где за дневной порцией уже строились очереди. Возы сопровождали десятки ауксилариев, защищавших продовольствие и приглядывавших за тем, чтобы все терпеливо дожидались получения положенной порции продуктов.

В то же самое время были конфискованы запасы съестного, сделанные друзьями Глабия, а ставшее несъедобным зерно и мясо, которыми они торговали, сожгли в яме за городом. Поначалу торговцы протестовали, требовали компенсации и угрожали послать жалобы в Рим. Катон сдержанно рекомендовал им не медлить с жалобами и добавил, что пошлет собственный рапорт о безнравственном расхищении имперских фондов по сговору с Глабием. Коммерсанты немедленно притихли, а некоторые из них, более осведомленные о жестком характере императорского правосудия, даже предлагали вернуть крупные суммы, полученные ими от торговли испорченными продуктами по завышенным ценам.

Катон рассылал отряды по сельскому краю, занимавшему южную равнину, в поисках продуктов, чтобы пополнить запасы, хранящиеся на акрополе. Поступление и наличие продуктов каждый день изменялись, посему ему приходилось вести учет потребления, пока, наконец, однажды вечером, когда Семпроний обедал на акрополе в своих новых покоях, Юлия не предложила взять на себя это дело. Трапеза стала привычной, сенатор, его дочь, Катон и Макрон располагались на ложах перед невысоким столом. Семпроний сидел рядом с дочерью, Макрон располагался слева от сенатора, а Катон — справа от Юлии. Блюда были простыми, поскольку сенатор считал своим долгом во всем разделять лишения населения города Гортины. Тем не менее горстка уцелевших в землетрясении и не разбежавшихся кухонных рабов умела подать эти скромные и скудные кушанья с таким же шиком, как и подаваемые на великом пиру, и Макрон потреблял их с большим наслаждением.

— Чудесно! — проговорил он, поставив блюдо рубленой свинины с медовым гарумом[34] и слизывая с губ капельку соуса. — Всю ночь ел бы это вот.

— Как и все здешние горожане, оставшиеся за этими стенами, — заметил неторопливо жевавший Семпроний. — Однако нам приходится руководить, подавая всем пример, что, конечно, известно столь многоопытному центуриону.

— Что ж, — вздохнул Макрон. — Всему свое время и место.

— Увы, да. — Сделав глоток, Семпроний ненадолго задумался. — Скоро нам опять потребуется продовольствие.

— А как насчет Египта? — поинтересовался Катон. — Уж там-то, конечно, зерна более чем достаточно?

Семпроний кивнул. Расположенные вдоль Нила поля славились своей урожайностью и служили крупнейшим источником зерна для кишащего многолюдием Рима, давно привыкшего полагаться на оплачивавшиеся императорами регулярные раздачи хлеба.

— Я хорошо знаю тамошнего легата, Гая Петрония. Мы вместе служили на Рейне. Петроний был одним из трибунов конницы… Он хороший человек. Я мог бы попросить его, однако шансы на экстренные поставки невелики. Рим является первым и единственным претендентом на египетское зерно. И по правде говоря, нам следует рассчитывать только на собственные запасы. А это значит, что тебе надлежит вести доскональный учет их расходования, поступления и наличия.

— Согласен. Но мне потребуется помощь в ведении описей, господин. Вот если бы ты выделил мне нескольких твоих писцов…

— Мне их самому не хватает. Но я посмотрю, что можно сделать.

Юлия опустила тарелку и повернулась на ложе:

— А как насчет меня, отец? Я могла бы помочь Катону.

— Ты? — Семпроний приподнял брови.

— Почему бы и нет? Ты платил за мое образование лучшим учителям Рима. Думаю, подсчет мешков и амфор не окажется для меня трудным делом.

— Не сомневаюсь в этом, но я платил этим дорогим и лучшим учителям не для того, чтобы ты выполняла работу простого писца.

— Ну, конечно, — продолжила Юлия шаловливым тоном. — Но как там насчет руководства посредством личного примера? Разве в подобной ситуации эта идея относится не ко всем нам? Это покажет местным жителям, что даже высокопоставленные римляне разделяют их трудности. Тонкий политический ход, разве не так?

Бросив на нее короткий взгляд, Семпроний скорбно покачал головой.

— Благородные римляне, если хотите выслушать совет, слушайте: никогда не заводите детей. Или, если этого никак не удается избежать, никогда не балуйте их, иначе посадите себе на голову.

— Пью за благое пожелание! — рассмеялся Макрон и, подняв кубок с вином, одним глотком отпил половину содержимого.

Юлия нахмурилась:

— Разве я когда-либо не выказывала тебе должного почтения, отец?

— Ну, раз уж ты сама это упомянула…

Переглянувшись, оба разразились легким смешком.

Юлия похлопала отца по руке и потянулась к яблоку. С ласковой улыбкой посмотрев на дочь, сенатор негромко проговорил:

— Иногда ты так напоминаешь мне свою мать. Видят боги, как мне не хватает ее.

Он потупил взгляд, кашлянул, а потом торопливо взял чашу и протянул ее Макрону.

— Наполни ее, центурион. Я присоединяюсь к твоему тосту.

Когда ободки их чаш соприкоснулись, Юлия повернулась к Катону, взяла его за руку, погладила тыльную сторону ладони большим пальцем и улыбнулась.

— Во всяком случае, таким образом, мы сможем проводить вместе много больше времени…

— Однако все равно придется не забывать об обязанностях.

— Это уж что как называть, — прошептала она, смутив этим Катона, и рассмеялась.

Семпроний оглянулся.

— О чем это ты, моя девочка?

— Так, ни о чем. Личная шутка.

— Понимаю, — Семпроний перевел взгляд на Катона. — Последи за тем, чтобы она работала, и работала усердно.

— Да, господин.

После продолжительного молчания сенатор снова повернулся к Макрону.

— А как идет подготовка людей?

Приняв командование над остающимися в Гортине войсками, Макрон начал суровую подготовку ауксилариев. Поначалу Семпроний не испытывал уверенности в том, что подобная трата времени настолько необходима. Войска были нужны ему для поддержания порядка на улицах и в лагере беженцев, были нужны, чтобы помогать добровольцам из числа местных жителей и отрядам рабов разбирать мусор и ремонтировать дома, сточные канавы и небольшой акведук, по которому в город поступала вода. Однако Макрон слишком хорошо помнил свирепость, проявленную рабами, с которыми он сражался, обороняя направлявшийся в Маталу караван возов с продовольствием, и настаивал, что людей нужно как можно скорее приготовить к бою. Посему солдаты Десятой Македонской были разделены на две группы, попеременно занимавшиеся работами в городе и боевой подготовкой на располагавшемся за стенами Гортины плацу.

Помедлив немного, Макрон ответил:

— По правде сказать, парни Десятой занимаются охотно, и моральное состояние когорты меня удовлетворяет, что в наших обстоятельствах даже удивительно. Беда в том, что они слишком много времени провели на гарнизонной службе и размякли. Среди них едва ли найдется человек, способный с полной выкладкой пройти пятнадцать миль и в конце перехода построить укрепленный лагерь. Перестраиваются слишком медленно, в строю расхлябаны. Но мы растем. Еще месяц-другой, и никакая банда рабов им будет не страшна.

— Надеюсь на это. Судя по сообщениям, которые я получаю от Марцелла, рабы особой опасности не представляют. Он прочесал равнину и загнал их в горы. А теперь намеревается заморить их голодом или хотя бы достаточно ослабить, перед тем как самому пойти в горы, обнаружить их стан и раздавить всякое сопротивление.

Макрон одобрительно кивнул.

— Разумная последовательность действий. Удачи ему. Но мне все же кажется, что рабы вряд ли утратили боевой дух. Во время нашей вылазки за продовольствием они прямо-таки рвались в бой.

— Но, быть может, это ты со своими людьми заставил их приуныть. В конце концов, ты же сам писал в своем рапорте, что нанес им тяжелые потери.

— Что было, то было, — ровным тоном отозвался Макрон. Убийство плохо вооруженных и необученных военному делу рабов не доставляло ему удовольствия. Но вопрос стоял так: или он, или его, и времени на сожаление отведено не было.

— Итак, они загнаны в угол, — заключил Семпроний, — мы избавились также от Глабия и его клевретов и располагаем достаточным количеством продовольствия, чтобы пережить кризис. Как мне кажется, худшее уже позади. Император одобрит наши усилия, и как только провинция успокоится и из Рима прибудет новый правитель, мы сможем продолжить наше путешествие домой. — Он благосклонно улыбнулся Макрону и Катону. — На мой взгляд, у нас есть основания для удовлетворения, благородные римляне.

— Очередной тост? — Макрон поднял чашу.

— Действительно. — Семпроний рассмеялся. — За успех.

Чаши их соприкоснулись краями, и сенатор повернулся к Катону.

— Что такое? Где твоя чаша? Поднимай кубок, Катон.

Тот заставил себя улыбнуться.

— Раз ты просишь, господин. За наш успех.

Выпив, он поставил чашу на стол. Юлия стиснула руку Катона:

— Откуда такое уныние?

— Я еще не уверен в успехе, — пожал плечами Катон. — Должно быть, по привычке. Я просто никак не могу увериться, что здесь не возникнет новых проблем.

На лице Юлии проступило разочарование:

— А я-то думала, что имею дело с оптимистом, полным молодой радости.

— Действительно, я еще молод, — согласился Катон. — И все же я успел повидать больше в этом мире, чем многие из моих ровесников, да и тех, кто постарше. Что-то подсказывает мне, что история эта еще не закончилась. Помяните мои слова.

— Это тебе хреново копье, а не сраный костыль! — рявкнул Макрон в ухо ауксилария, пнув в тупой конец древка. Копье вылетело из рук усталого солдата, и, потеряв равновесие, он рухнул на землю, взметнув облако пыли.

— И что теперь? — Макрон согнулся над упавшим, уперев руки в бока и продолжая орать: — Заснул прямо на плацу?! Унылое дерьмо! За кого ты меня принимаешь, за свою дохлую мамашу, пришедшую разбудить тебя? — Пнув упавшего в ребра, он гаркнул: — На ноги, говорю!

Макрон распрямился и продолжил обход центурии, по его приказу дважды обежавшей вокруг города и только что вернувшейся на плац. Став свидетелями участи первого в строю, остальные торопливо становились навытяжку, тяжело дыша, прижимая к себе щиты и копья и глядя по уставу вперед. Макрон, в своей безрукавной кольчуге, при поножах и шлеме, позаимствованных из запасов Двенадцатой Испанской, находился в куда лучшей форме, чем ауксиларии, и без одышки зашагал вдоль первой шеренги, с презрительным выражением рассматривая македонцев. Единственным, кто смотрел на него с требуемой бодростью духа, был Аттикус, оказавшийся одним из лучших рекрутов среди всех, с которыми приходилось иметь дело Макрону: крепким и наделенным природным талантом в обращении с оружием. Макрон уже наметил грека к производству в оптионы.

— Я видел компанию старых швей, занимавшихся своим делом с большим военным пылом, чем вы! Жалкие люди. Владыки Тартара! Разве можно так пыхтеть после легкой пробежки? Поэтому после занятий с копьем мы повторяем это упражнение, и если кто упадет или не сумеет стать смирно, когда мы вернемся сюда, я так пну его под задницу, что собственные яйца у него изо рта вылетят. Слушайте сюда!

Дойдя до конца строя, Макрон повернулся на месте и ткнул пальцем в сторону десяти соломенных фигур, привязанных к вкопанным в землю жердям в тридцати шагах от строя.

— Вот ваши мишени, по одной на десяток. И тот, кто не сумеет попасть в неподвижную мишень на убранном плацу, будет мне на хрен не нужен на поле боя, посреди луж крови и трупов. Вы бросаете свои копья до тех пор, пока у каждого не наберется по пять точных попаданий. Мне безразлично, сколько времени уйдет у вас на это… Я человек терпеливый и не знаю большего удовольствия, чем до темноты торчать на плацу, пока вы бросаете копья. Стройся по десяткам!

Ауксиларии заторопились по местам. В большинстве десятков насчитывалось меньше восьми человек: некоторые погибли при землетрясении, были больные и раненые.

— Первый в ряду! — рявкнул Макрон. — Дротик готовь!

Первые в своих рядах ауксиларии шагнули вперед, держа копья над головой, и занесли руку назад. Они пользовались легкими дротиками, более тонкими, чем обыкновенное оружие, иногда выполнявшими функции копья. Макрон дождался мгновения, когда все приготовились и получили возможность прицелиться.

— Бросай копья!

Сделав шаг вперед, все с натугой бросили дротики, по дуге, рассекая воздух, понесшиеся к цели. Солому на мишенях взъерошили лишь два копья; три пролетели мимо, а пять даже не долетели до цели.

Скрестив руки на груди, Макрон окинул взором бросавших копья ауксилариев, застывших, опустив руки.

— Более жалкого результата мне не приходилось видеть! На поле боя вы сможете выжить только в том случае, если враг помрет со смеха, глядя на подобные дерьмовые потуги. Назад, девки. Следующие!

Учение продолжалось. Ауксиларии никак не могли приблизиться к тому, что Макрон считал нормой, приводя центуриона в крайнюю степень негодования. Одно дело — угрозами заставлять их заниматься учением, другое дело — смотреть на это издевательство самому. Некоторые из солдат ловко обращались с копьем, большая часть могла попасть в мишень один раз из двух, но была и горстка совсем безнадежных, которые, на взгляд Макрона, промахнулись бы даже в том случае, если бы до мишени можно было достать плевком.

Наконец он увидел, что из ближайших городских ворот появился Катон, направившийся к плацу. Молодой центурион подошел к другу, они обменялись приветствием. Когда очередные метательные снаряды по большей части разминулась с целью, Катон прищелкнул языком.

— Рад видеть, что мастерство наставника не оставило тебя.

— Ха-ха и еще раз ха, — буркнул Макрон. — А ты зачем приперся? Надо думать, не для того, чтобы только отлить?

— А что, если так?

— В любом случае, от тебя с копьем никогда не было особого толка. Помнится, в Германии ты разок чуть не насадил меня на вертел.

— Тогда я был всего только новобранцем, — возмутился Катон. — С тех пор я, конечно, овладел копьем.

— Да ну? — В глазах Макрона запрыгали искорки. — Девицы мои! С восторгом объявляю вам, что к нам прибыл настоящий солдат, всегда готовый продемонстрировать вам истинное мастерство в метании дротиков.

— Макрон… — попытался остановить его Катон.

— Эй ты! — Макрон указал на ближайшего к нему ауксилария. — Передай свой дротик центуриону Катону!

— Макрон, у меня действительно нет времени.

— Вот дерьмо. Ну-ка посмотрим, кто у нас успел все забыть, а? — Макрон указал на копье, которое солдат протянул Катону. — Чувствуй себя как дома.

Катон в гневе сощурил глаза. Схватив оружие, он вышел в начало строя. Повернувшись лицом к мишени, всмотрелся в нее, подкинул копье в руке и занес его над головой. Точно выставив вперед ногу, он отвел назад правую руку, навел на мишень левую, выставив ее по среднему пальцу. Затем, глубоко вздохнув, напряг мышцы и выпустил из рук копье, вложив в бросок всю силу. Оружие взмыло вверх, достигло высшей точки полета, нырнуло вниз и пронзило мишень прямо в центре соломенного манекена.

Повернувшись к Макрону, Катон триумфально воздел кулаки к небу и небрежно бросил:

— Так-то вот!

Постаравшись вернуть себе непринужденный вид, он направился к другу, стараясь не придавать никакого значения удачному броску — не метание же копий в цель является высшим достижением его рабочего дня. Макрон с восхищением покачал головой.

— Отличный бросок.

— А зачем подначивал, Макрон?

— Ну, если честно, не такой уж плохой, если забыть о том, что ты бросил эту хреновину с совершенно не нужным разворотом.

— Что? — Катон поспешно обернулся к мишени. Конечно же, острие дротика еще торчало из груди манекена, в то время как тупой конец клонился к земле на другой стороне. — Дерьмо…

— Ничего-ничего. — Макрон похлопал друга по плечу. — Полезная импровизация, скажем так.

Катон нахмурился:

— Ха-ха и еще раз ха.

Макрон расхохотался:

— Ну, так что именно привело тебя сюда?

— Распоряжение Семпрония. Обвалилась часть сточной канавы, нужно расчистить. Он хочет поручить это важное дело тебе с твоими людьми.

— Ах, спасибо тебе. Ни в чем другом я просто не нуждался.

Катон с улыбкой еще раз отсалютовал Макрону.

— Как аукнется, так и откликнется, да? Забегу к тебе потом. А сейчас мне придется вернуться на акрополь, к восторгам делопроизводства. Ну, приятного времяпрепровождения.

Солнечные лучи вливались в расположенные высоко в стене слуховые окошки комнаты, соседней с той, которую недавно занимал Глабий. Окна ее были также обращены к городу, и Катон мог видеть руины и полуразрушенные здания, омытые оранжевым закатным светом. Ум его постоянно обращался к снедавшей его с недавних пор тревоге. В последние дни оптимистичным докладам Марцелла, говорившим о наступлении его отряда, противоречили приходившие слухи и вести о многочисленных набегах рабов на уединенные фермы и поместья. А позавчера конная турма, отправленная на поиски одного исчезнувшего и не подававшего вестей о себе небольшого отряда, по возвращении донесла Катону, что обнаружила тела пропавших людей. Более того, всего в трех милях от Гортины всадники миновали деревню, в которой были вырезаны все мужчины, женщины и дети. Их изувеченные тела рабы накидали грудой посреди селения…

— Эй! — окликнула его Юлия от противоположного края стола. — Не соблаговолишь ли заняться делом? — Она постучала стилусом по лежавшей перед ней табличке. — К вечеру моему отцу нужны точные цифры за сегодняшний день, а мы еще не переписали даже то, что прибыло сегодня на возах в полдень.

— Прости. — Катон расцвел в улыбке. — Задумался.

Взяв опись провианта, привезенного на первой повозке, он принялся считать галочки, обозначающие каждый мешок, чтобы объявить Юлии итоговый результат.

Тут в дверь резко постучали, и Катон обернулся.

— Войди!

Дверь отворилась, и в ней появился один из писцов Семпрония.

— Прости, что беспокою тебя, господин, но сенатор хочет немедленно видеть тебя.

— Немедленно? — Катон посмотрел на Юлию и заметил, как она нахмурилась. — Хорошо, сейчас иду. — Отодвинув стул, он поднялся и на мгновение замер. — Продолжим потом.

Юлия устало кивнула.

Следом за писцом Катон вышел из комнаты, пытаясь на ходу сообразить, зачем он мог так спешно понадобиться Семпронию. Ведь они должны были встретиться только на вечернем совещании. Дверь комнаты сенатора в конце коридора была открыта, и писец, остановившись, постучал по косяку.

— Центурион Катон, господин.

— Хорошо, пусть войдет.

Писец отступил в сторону, и Катон мимо него вошел в помещение. Семпроний сидел за своим столом. Возле стола сбоку стоял офицер. Катон узнал в нем одного из центурионов Марцелла. Он был в боевом облачении, правую руку перетягивала окровавленная тряпка. Центурион выглядел утомленным и напряженным, щеки его покрывала щетина. Семпроний бросил на Катона угрюмый взгляд.

— Я послал за Макроном. Он вот-вот подойдет. Кстати, ты знаком с центурионом Миконом?

Семпроний указал Катону на офицера. Бросив на последнего короткий взгляд, молодой человек пересек комнату и остановился возле стола.

— Насколько я понимаю, ты прибыл с донесением от префекта Марцелла?

Микон вопросительно посмотрел на сенатора.

— Рассказывай, — усталым тоном молвил Семпроний, — рассказывай ему все.

Катон повернулся к центуриону Микону, и тот, кашлянув, произнес:

— Да, господин. Префект Марцелл мертв.

— Мертв?

— Да, господин. — Микон угрюмо кивнул. — Погиб вместе со всеми людьми.

Глава 15

Парфянин поднял взгляд от иглы с нитью из жилы ягненка. Меч солдата оставил на бедре гладиатора длинный порез. К счастью, рана оказалась неглубокой и чистой, и обильное кровотечение вымыло из нее грязь и пыль. Мышца повреждена незначительно, так что рана легко срастется. Гладиатор стоял перед ним в одной набедренной повязке. Торс его покрывали несколько шрамов, каждый из которых, если судить по виду, мог бы искалечить или вовсе отправить к праотцам человека более слабого. И хотя он был крепок и ловок еще до того, как стал рабом, два года усердных тренировок сделали его тело совершенным. Парфянин никогда не видел подобных ему в те дни, когда обрабатывал раны телохранителей своего господина.

А добрая была жизнь, промелькнуло в памяти, до той самой пограничной стычки, в которой его захватили и потом продали в качестве хирурга семейству состоятельного греческого торговца. А потом началась бесконечная процессия рабов обваренных, рабов с вывихнутыми лодыжками и кистями, рабынь с венерическими болезнями из принадлежавшего торговцу афинского борделя. Парфянин путешествовал по острову со своим господином, когда на Крит обрушилось землетрясение. Он находился на улице, возле той гостиницы, где остановился его грек со своими приспешниками, когда земля взревела и загрохотала под ногами, выбив из-под них опору. Когда землетрясение миновало и он встал на ноги, на месте гостиницы осталась только груда камней, из-под которой не доносилось ни звука.

Воспользовавшись возможностью, парфянин бежал в горы, по которым бродил два дня, не имея крохи во рту, постепенно становясь голодней и голоднее, пока, наконец, не наткнулся на гладиатора и его банду рабов. Сперва он довольствовался теми объедками, которые ему доставались, и намеревался вернуться к побережью и пробраться украдкой на борт уходящего на восток корабля. Но за это время он успел подружиться с гладиатором. В этом человеке было нечто такое, что напомнило парфянину о господине, которому он служил на родине: неистребимая аура властности и не знающей препятствий решимости. Как только гладиатор узнал о его врачебном опыте, парфянина попросили остаться с рабами и заняться их лечением. Впервые в жизни ему предложили выбор, и, оценивая новизну ситуации, решая собственную судьбу, он заметил на себе прямой взгляд гладиатора, дожидавшегося ответа. И в этот самый момент парфянин понял, что выбор сделан.

В последовавшие дни банда гладиатора росла как на дрожжах, к ней присоединялись новые рабы, молившие о возможности с оружием в руках поквитаться с бывшими господами. Гладиатор принимал всех, отделяя способных сражаться. Остальных он отсылал на вершину большого плоского холма, служившего рабам базой. Подступы к вершине уже были защищены рвами и палисадами, и тысячи рабов поселились на нем в грубых укрытиях или просто под открытым небом. Невзирая на все трудности и не оставлявший всех страх пред римскими солдатами и поимкой, они были счастливы и наслаждались каждым проведенным на свободе днем.

Парфянин наклонился к ране, внимательно обследуя ее. Трех стежков будет достаточно, чтобы сшить поврежденную мышцу. Еще девять или десять потребуется, чтобы стянуть рану, решил он, поднимая глаза.

— Будет больно. Ты готов, Аякс?

— Приступай.

Гладиатор остался стоять, а хирург наклонился вперед и ткнул иглой в рану, соединяя два края мышцы. Пронзив мускул, он надавил иглой дальше, делая стежок за стежком, и, наконец, завязал узлом остаток нити и обрезал ее. Он посмотрел вверх.

— Нормально?

Аякс кивнул, не отводя взгляда стальных глаз от раскинувшейся внизу панорамы. Омытый теплым утренним светом, он стоял на краю скалы, поднимавшейся над узкой расщелиной. Солнце встало уже с час назад, и первые лучи его уже проникали в недра теснины, освещая трупы римских солдат, лежавших — кто разбросав руки, кто скорчившись — возле узкой тропы. С ними мешались лошадиные трупы и тела сотен рабов, сражавшихся с попавшими в засаду римлянами. Битва была кровавой, Аякс еще не мог изгнать ее сцены из памяти. Отчаянной храбрости его людей противостояла броня, оружие и военное искусство римлян. Последнего из врагов поймали и убили перед самым рассветом. Теперь его люди избавляли убитых от всего, что могло послужить нуждам его растущей армии. Еще вчера взбунтовавшиеся были вооружены разного рода мечами, ножами, косами, копьями, вилами и топорами. Теперь у них появилось полное вооружение, и Аякс знал, как им пользоваться. Некоторые из его людей также были гладиаторами, и они уже начали учить лучших среди рабов военному делу. Те, в свой черед, передадут полученные знания другим рабам; прежде чем закончится месяц, в его распоряжении будут тысячи бойцов, и ничто тогда не сможет стать на пути восстания.

Он вздрогнул, когда хирург свел вместе открытые края раны и, пропустив иголку сквозь кожу, ловко натянул нить, прежде чем провести иглу сквозь плоть в противоположном направлении. Боль была жгучей, однако, стиснув зубы, Аякс старался не выдать свои страдания. Боль свидетельствует о жизни, говорил его первый учитель в гладиаторской школе возле Брундизия.[35] Умение терпеть боль есть мера мужа, продолжил тренер, обходя строй новобранцев и ударяя каждого из них в лицо. Дергавшихся или скуливших он бил снова и снова, пока они не падали в крови на землю. На следующий день он повторил упражнение, на следующий за ним — тоже, и к концу первых десяти дней все они научились принимать удары с каменными выражениями на лицах.

Поэтому Аякс стоял как неприступная скала, пока парфянин неспешно зашивал его рану, и не глядел вниз, пока сам хирург не встал с иглой в окровавленных пальцах, другой рукой потянувшись к тряпке из своей сумки.

— Ну, вот и всё. Вечером я снова посмотрю твою рану. И постарайся сегодня не слишком перенапрягать ногу: шов может разойтись.

Гладиатор — что было не в его привычке — улыбнулся:

— Сегодня ее напрягать незачем, Кярим. Рабы добыли свою победу; будем праздновать ее. Перевязав свои раны и похоронив убитых, мы возвратимся в свой стан. Заколем стадо коз, зажарим их, устроим пир, достойный богов.

— Чьих богов? Моих или твоих?

Аякс рассмеялся и хлопнул парфянина по плечу:

— Не твоих, и не моих, а может, и твоих, и моих. Какая разница? Пока мы свободные люди, кому интересно, в каких богов мы веруем? Жизнь и так хороша, но еще более сладкой ее делает поражение этих ублюдков-римлян.

— Да, — Кярим кивнул, насухо вытирая руки тряпкой и глядя на распростертые внизу тела. Он недолго помолчал. — Как жаль, что этот мальчик…

Улыбка на лице Аякса померкла, когда он вспомнил мальчишку, заведшего римлян в ловушку.

— Он знал, на что идет. Поллион был воистину отважен.

Аякс медленно стиснул пальцы в кулак.

— Мы не забудем его. Он оплатил нашу победу собственной жизнью. В память его я убью пленных римлян.

Парфянин посмотрел на него полными тревоги глазами.

— Но почему ты так ненавидишь их?

— Странный вопрос. Они сделали меня рабом.

— Они ничем не хуже других рабовладельцев. Но ты не ненавидишь их так, потому что они римляне.

— Ты прав, — Аякс чуть улыбнулся. — На самом деле у меня есть собственные основания ненавидеть империю и, в частности, нескольких римлян. Но это ничего не значит. И пока моя ненависть питает стремление к свободе — моей, твоей, всех рабов, готовых последовать за мной, — пусть существует себе, ладно?

Они обменялись улыбками, а потом Аякс нахмурился, заметив небольшую группу пленников, которых под охраной вели к нему вдоль края утеса. Возглавлял цепочку молодой человек, высокий и широкоплечий; он расплылся в улыбке, приблизившись к своему вождю. Скрестив руки на груди и выпрямившись, Аякс с суровым выражением на лице посмотрел на подведенных к нему пленников.

— Хилон, что такое? Я же приказал не брать пленных.

— Да, Аякс, я не забыл. Но этот вот. — Хилон повернулся и, схватив одного из пленников за плечо, грубо толкнул его вперед так, что тот споткнулся и едва устоял на ногах. — Это центурион. Я поймал его вместе с остальными, прятавшимися под повозкой в хвосте колонны. Они не стали сопротивляться и просто побросали мечи. А я-то считал, что центуриону положено умереть, но не сдаваться.

Аякс бросил взгляд на римского офицера:

— Он говорит правду?

Центурион, уставившись в землю, кивнул.

— Но почему? Скажи, почему ты обесчестил себя и людей, которыми командовал?

— Почему? — Центурион перевел нервный взгляд на Аякса. — Мы были разгромлены, дальнейшее сопротивление показалось мне бесполезным.

— Трус! — завопил Аякс. — Трус! Сопротивляться нужно всегда, до последнего издыхания! Всегда… И поэтому я стою здесь как победитель. А ты склоняешься поверженным. Ты унижен, римлянин, — и еще более, потому что предпочел позор смерти. Раб живет в позоре и покорности, он всегда пребывает в страхе. В этом у него нет выбора, и смерть является для него просто освобождением от унижения и смерти. Вот, что узнал я, когда Рим сделал меня рабом.

Смолкнув на мгновение, он с насмешкой посмотрел на центуриона.

— Вот почему эти рабы победили тебя, римлянин. Они знают, что умирать стоит только за собственную свободу. И все же ты и эти ничтожества предпочли сдаться, отказаться от своей свободы, чтобы не умереть. И поэтому мы победили вас. Поэтому мы одолеем всех римских солдат на Крите. Потому что наша воля крепче вашей.

Центурион молча смотрел на него, ужасаясь полного ярости взгляда Аякса. После напряженной паузы гладиатор набрал воздуха в грудь и спросил:

— Как твое имя, центурион?

— Центурион Микон, господин. Вторая турма Второй Батавской конной когорты.

— Что ж, центурион Микон, похоже, что Второй Батавской конной когорты больше не существует. Посему она больше не нуждается в центурионе. — Аякс быстрым движением извлек кинжал и схватил Микона за ремни на кольчужном нагруднике, свидетельствовавшие о его офицерском чине. К ним были прикреплены три награды за кампании. Аякс с улыбкой подсунул лезвие под кожаный ремень на плече центуриона — римлянин вздрогнул — и быстрым движением разрезал ремень. Потом проделал подобную операцию на другом плече, разрезал тесемки на поясе и сорвал ремни с медалями с груди Микона. Подняв их повыше, чтобы видели все его люди, он брезгливым движением зашвырнул награды в ущелье. Наблюдавшие за этой драмой рабы приветствовали этот жест одобрительным ревом.

— Ты больше не центурион, — фыркнул Аякс. — Ты всего лишь последний ошметок твоей драгоценной когорты. — Он повернулся к Хилону: — Бери своих пленников и сбрасывай их по одному с этой скалы.

Хилон ухмыльнулся.

— Да, полководец! С удовольствием.

— Нет! — выкрикнул один из батавов-ауксилариев. — Ты не смеешь этого сделать! Мы же сдались!

— И зря, — холодно ответил Аякс. — Сомневаюсь, чтобы кто-нибудь из вас пощадил меня, если бы я молил о пощаде на песке арены. Хилон, действуй.

Хилон и двое его людей схватили ближайшего к ним ауксилария и бесцеремонно повлекли его к краю обрывавшейся в ущелье скалы. Извивавшийся в их хватке римлянин визжал и просил пощады. Сопротивляющегося солдата подтащили к краю, остановившись на безопасном расстоянии; двое рабов держали его за руки. Хилон зашел за спину ауксилария, а потом, пнув сапогом пониже спины, послал солдата вперед; оба раба одновременно разжали руки. С полным ужаса воплем, размахивая руками и ногами, батав полетел с края утеса. Тело его вращалось, он пытался вцепиться в воздух. Вопли его прекратились мгновением позже, когда голова его ударилась о скальный выступ и разлетелась, как зрелый арбуз. Тело отскочило от камня и с хрустом рухнуло в валуны у подножия скалы. Один за другим подобную смерть приняли и его товарищи; рабы приветствовали каждого из них, ведомых к краю утеса, и осмеивали тех, кто сопротивлялся сильнее.

Наконец остался в живых только Микон. Рухнув на колени, содрогаясь всем телом, он дожидался своей участи. Люди Хилона потащили его к краю скалы, однако еще на некотором расстоянии от него их остановил голос Аякса:

— Довольно!

Хилон и его люди повернулись к своему предводителю с вопросительными выражениями на лице.

— Отпустите его. — Аякс жестом подозвал всех к себе. — Пусть живет. Приведите его сюда.

Трясущегося римлянина бросили на землю перед гладиатором, и Аякс молча, с отвращением рассматривал этого человека, жалким образом бормотавшего свои ничтожные благодарности.

— Молчи, пес! — Он пнул римлянина. — Слушай меня. Я хочу, чтобы ты вернулся в Гортину и рассказал своим начальникам — всем встречным и поперечным — о том, что видел здесь. Ты расскажешь им, что рабы останутся свободными и что мы огнем и мечом уничтожим всякого, кто посмеет встать между нами и свободой… А теперь встань, трусливая тварь. На ноги! Пока я не передумал.

Сотрясаясь всем телом, Микон поднялся на ноги и встал перед Аяксом.

— Римлянин, ты понял, что тебе следует сделать?

— Д-да.

Аякс повернулся к Хилону:

— Найди ему коня и проводи подальше отсюда — так, чтобы наши парни не соблазнились возможностью погнаться за ним и прирезать. Отвези подальше. И там отпустишь. Это понятно?

Хилон склонил голову.

— Да, полководец. Как прикажешь.

В ту ночь под звездным небом вспыхнули костры, согревавшие праздновавших победу рабов. Посреди образовывавших их стан разношерстных палаток и навесов находилось большое открытое пространство, оставленное перед шатрами Аякса и его ближайших сподвижников. Рабы выкопали почти сотню ям, и в них с наступлением ночи, над грудами жарких углей, стали жариться пронзенные вертелами бараньи туши, наполняя воздух дивными ароматами. Для рабов, привыкших питаться неизменной кашей и мелкими зверьками, которых можно поймать в силки, подобное пиршество было верхом роскоши, которой наслаждались их прежние господа и о которой им оставалось только мечтать. По приказу Аякса всем раздавали вино, хлеб и фрукты из садов и кухонь захваченных рабами поместий.

Пока сподвижники его пировали, Аякс переходил от костра к костру, приветствуя участников засады и терпеливо выслушивая их похвальбы о собственных подвигах в недавней битве. Сердце его ликовало при виде этих присоединившихся к его войне с Римом оборванцев, недавно еще таких униженных, но теперь исполнившихся воинственного пыла. Теперь они без всяких сомнений пойдут за ним в битве туда, куда он их поведет. В Риме он привык к восхищению людей, явившихся поглазеть на гладиаторские игрища, но здесь все было совсем по-другому. Эти бывшие рабы, эти люди шли за ним не потому, что он выигрывал для них заклады, не потому, что тешил их природную кровожадность. Они пошли за ним, потому что разделяли с ним общее бремя. А теперь, решил он, должно быть, и общую судьбу.

Он пробуждал в них честолюбие мелкими налетами на поместья и деревни, нападениями на римских фуражиров. И только убедившись в том, что они готовы к бою, спланировал вчерашнюю ночную засаду. Он следил за отрядом римлян с той самой поры, как войско выступило из Гортины. Поражениями в мелких стычках он заманил римского командира в горы, а затем, когда ловушка была расставлена, подослал к ним этого мальчугана. Ребенок ни минуты не раздумывал, когда Аякс попросил Поллиона исполнить задание, которое почти наверняка окончится его смертью. Отца мальчишки убил надсмотрщик, а мать продали в бордель. Он жил одной только местью. Он с охотой пошел на смерть, и Аякс радовался, видя это, потому что и сам поступил бы на месте этого ребенка точно так же. Он давно уже привык к мысли о том, что не существует ничего такого, чего он не смог бы сделать ради унижения и погибели Рима, и всего, что связано с ним. Со временем и его соратники научатся ненавидеть этот город и его людей так же сильно, как он, как этот мальчик, и сам Рим вострепещет, увидев, как могучий прилив тех, кого он считал неразумными тварями, нахлынет, чтобы поглотить империю.

Аякс позволил себе на мгновение погрузиться в мечты о Риме, раздавленном его пятою, но тут же осадил разгулявшееся воображение и сосредоточился на ближайших нуждах. Одержана победа в маленькой битве. Настало время пожинать ее плоды — пока потрясенные римляне не оправились от поражения.

Кострища погасли, рабы доели последние остатки трапезы, выпили до последней капли вино. Некоторые начинали петь, вспоминая обрывки песен, памятных с тех времен, когда они сами или их предки были людьми свободными. Песни эти, собранные со всех уголков империи, своими мелодиями и ритмами, подчас непривычными для слуха Аякса, глубоко растрогали гладиатора. Воистину не было такого уголка земли, который не ощутил бы на своей спине плеть Рима. Сердце его вновь наполнилось холодной, словно лед, ненавистью и жаждой отмщения.

Возвратившись в середину лагеря, он поднялся на повозку, высоко нагруженную захваченными доспехами и оружием, и, встав на скамье возницы с мечом в одной руке и штандартом батавской когорты в другой, ударил мечом по серебряному диску с изображением императора. Окружавшая толпа повернулась на звук и начала затихать, обратив к своему вождю полные ожидания глаза. Аякс опустил свой меч и окинул взором море лиц, освещенных неярким трепещущим пламенем факелов. Наполнив легкие воздухом, он провозгласил:

— Сегодня вы ели лучшее мясо, пили изысканное вино, набивали животы лучшими яствами, отобранными нами у тех, кто раньше называл себя вашими хозяевами. Но скажите мне, что было сегодня самым вкусным?

— Жареная баранина! — выкрикнул чей-то голос под одобрительный ропот сотен голосов.

— Гарум! — сменил его другой голос.

— Фиги!

— Щелка моей бабы! — заорал кто-то, встреченный громогласным всеобщим хохотом.

Аякс вновь звякнул мечом по штандарту, чтобы заставить всех замолчать.

— Все вы ошибаетесь! Я скажу вам, что сегодня было самым сладким для каждого из нас… свобода! Свобода!

Воздевая сжатые кулаки к небесам, рабы разразились криками, повторяя:

— Свобода! Свобода!

Когда голоса притихли, Аякс продолжил:

— Друзья мои, мы выиграли только первую из многих битв. Но не без выгоды для себя. Взяв в руки дубинки и вилы с цепами и косами, мы вышли на бой с людьми в доспехах, с мечами и копьями. Теперь их оружие досталось нам, и в следующий раз мы сразимся с римлянами на равных… нет, на наших, на справедливых условиях. Они разъелись… разжирели на наших трудах и страданиях, им недоступна решимость тех, кто вышел на бой за свою свободу. Вот почему они проиграют. Вот почему мы победим!

Слова его были встречены с еще большим восторгом. Аякс мгновение наслаждался им, а потом поднял меч и призвал людей к тишине.

— Друзья мои, мы вкусили радость свободы, мы познали ликование победы, но дело наше находится еще в самом начале. У меня есть план. Мы потребуем, чтобы они признали наше право на свободу. Мы потребуем, чтобы римляне выпустили всех нас из своей империи. Однако вполне возможно, что они не обнаружат желания выполнить столь разумное требование…

Толпа расхохоталась и принялась выкрикивать насмешки. Наконец, Аякс продолжил:

— А потому, друзья мои, мы должны преподать им урок, показать, насколько серьезны наши намерения. Завтра утром я поведу свое войско с этого холма на равнину. Через несколько дней я докажу римлянам, что вчерашнее ночное поражение не было случайностью. Я нанесу им новое поражение, которое собьет с них спесь и научит их смирению. Через несколько дней они узнают, сколь ужасным может быть наше отмщение… Тогда им придется выполнить наши требования. И если они не сделают этого, тогда клянусь в том, что мы перебьем на этом острове всех римлян до единого.

Он воздел свой меч к небесам:

— Смерть Риму! Смерть Риму!

Толпа подхватила эти слова, и призыв его гремел над равниной всю ночь, всей своей силой вызывая Рим на решительный бой.

Аякс спустился на землю и подошел к Хилону.

— Пора завершить ночные развлечения. Пусть люди принесут мою ручную зверушку.

— С удовольствием, — ухмыльнулся Хилон.

Он повернулся в сторону, жестом приказав горстке мужчин последовать за ним в шатер Аякса. Мгновение спустя они появились из него с железной клеткой в руках. Увидев клетку, толпа подалась вперед, окружив ее широким кругом. Когда Хилон и его люди поставили клетку между кухонных очагов, Аякс подошел к ней и заглянул между прутьев. Оранжевый свет костров, проходя между прутьями, позволил ему увидеть внутри человеческую фигуру. Нагое тело женщины было покрыто синяками, она обнимала руками колени, а пряди сальных волос спускались на мясистые плечи.

— Госпожа моя Антония, спасибо, что ты присоединилась к нам, — насмешливым голосом молвил Аякс. — Жаль, что ты пропустила пир, однако развлечения еще не закончились. Самое лучшее, в твою честь, я приберег напоследок. Я прекрасно знаю все твои вкусы. Выучил за те месяцы, которые мне приходилось служить тебе в качестве племенного быка. Ты и представить себе не можешь, насколько одна мысль о тебе, о твоем мягком, вялом жирном теле вселяла в меня отвращение. Ты позорила мое семя, ты пачкала меня. Пришло твое время валяться в грязи.

Щелкнув пальцами, он приказал Хилону.

— Выпусти ее!

Хилон перерезал веревки, которыми дверь клетки была привязана к решетке, и, запустив руку внутрь, извлек из нее жену бывшего правителя. После недолгого и жалкого сопротивления она упала к ногам Аякса, и в толпе послышались звуки голодного одобрения.

— Я буду с тобой добр, — холодно усмехнулся Аякс. — Позволю тебе выбирать. На спине или раком.

Женщина посмотрела на него полными ужаса глазами, губы ее тряслись.

— Прошу тебя, умоляю… помилуй меня.

— Нет.

— Тогда почему ты спас меня? Тогда после землетрясения ты пришел за мной в сад. Почему?

— Ради этого мгновения, моя госпожа. Да, в известной мере я спас тебя… спас для того, чтобы иметь возможность отомстить тебе за то унижение, которому ты подвергла меня, сделав своей игрушкой. Я спас тебя для этих добрых мужей. — Аякс показал на Хилона и его спутников, пересмеивавшихся с жестокими улыбками на лицах. — Возьмите ее и используйте любым способом, а когда надоест, швырните в ущелье ко всем прочим.

Аякс отвернулся и направился к своему шатру. Позади него толпа наблюдала за тем, как Хилон и двое его подручных разложили римлянку лицом вниз на голой земле. Мгновение спустя первый из пронзительных, полных ужаса и муки воплей вырвался из ее груди.

Глава 16

Макрон явился в кабинет Семпрония в облаке легкого аромата, подтверждавшего, что центурион действительно контролировал ремонтные работы в городской сточной канаве. Он кивнул Катону в знак приветствия, отдал честь сенатору и обратил полный любопытства взор к центуриону Микону.

— Теперь все собрались, рассаживайтесь. — Семпроний сложил руки вместе. — И пусть центурион Микон доложит о происшедшем. Насколько я понимаю, ты еще ни о чем не знаешь, Макрон?

Тот посмотрел на Катона и покачал головой:

— Ничего совершенно не знаю. Слышал только какие-то вопли на форуме, направляясь сюда.

— Вопли?

— Да. Ничего похожего на праздник в их голосах не было.

— Нашему другу, центуриону Микону хватило ума рассказать свои новости на форуме прежде, чем явиться сюда. К ночи их будет знать вся Гортина.

— Новости? — Макрон нахмурился. — Во имя владык Тартара, скажи мне, господин, что здесь произошло?

— Полное поражение. Марцелл и его отряд полностью уничтожены восставшими рабами. Центуриону Микону удалось спастись. Но лучше выслушаем его самого.

— Конечно, — согласился Макрон, бросив на Микона холодный взгляд. — Рассказ о том, как банда рабов вырезала едва ли не целую тысячу, стоит того, чтобы его услышать.

Семпроний наклонился вперед.

— Тогда слушай.

Воздев к небу руки, Макрон откинулся назад и посмотрел на Микона.

— Будь другом, рассказывай.

Критический тон начальника не смутил центуриона Микона; мгновение помолчав, чтобы собраться с мыслями, он откашлялся и приступил к рассказу.

— Это случилось вчера, в сумерках, в тридцати милях к востоку от Гортины. Как вам известно из рапортов префекта Марцелла, мы выслеживали отряды рабов и прогоняли их от города. И все время они отступали от Гортины в сторону гор. Мы не сомневались в том, что они бегут. Мы прогнали их с равнины и думали, что, заперев в горах, настигнем их, окружим и уничтожим раз и навсегда. Марцелл был уверен, что закончит кампанию менее чем за месяц. И тут, три дня назад, один из наших разъездов поймал раба. Молодого парнишку, лет двенадцати или тринадцати. Его допросили; он сказал, что рабами командует великий гладиатор, поклявшийся привести рабов к свободе или умереть. Наши стали осмеивать его; тогда он сказал, что лично знаком с гладиатором и принадлежит к числу его слуг. Тут он сообразил, что сказал слишком много, и замолчал. Но было уже поздно. Декурион, командовавший разъездом, отвез парня к Марцеллу. Сначала он отказывался говорить. Тогда префект вызвал следователей… — Микон сделал паузу и оглядел присутствующих офицеров. — Вам известно, как хорошо умеют они развязывать языки. Однако им понадобился почти час, чтобы сломать мальчишку. Его избили, прошлись каленым железом, а потом принесли долота. Один только взгляд на них заставил его сдаться. И все же, — задумчиво проговорил центурион Микон, — никогда не видел такой силы духа в подростке… или в рабе.

— Пожалуйста, продолжай, — вмешался Семпроний.

— Да, господин. Так вот, он сказал нам, что знает, где расположились мятежники, и что отведет нас туда, если Марцелл обещает вернуть его бывшему господину без новых пыток. Естественно, префект обещал ему это. После этого Марцелл созвал офицеров, угостил нас вином и сказал, что мы вернемся домой с триумфальной победой, гоня перед собой тысячи пленных рабов, а их предводитель в цепях будет влачиться следом за своими людьми.

На следующее утро он созвал все разъезды и приказал людям готовиться к ночному нападению на стан рабов. Центурион Альбин предложил ему отослать рапорт в Гортину, убеждая не торопиться с атакой, но Марцелл объявил, что куда проще вернуться в город вместе с пленниками после успешного нападения. Ничто не говорит так красноречиво, как успех — таковы были его слова. И мы выступили в горы, следуя указаниям мальчишки, привязанного к коню Марцелла. Поначалу все шло гладко… тропа была широкой, но когда стало смеркаться, а потом и темнеть, оказалось, что тропа сужается и становится все круче. Затем, после двух или трех часов пути, мы заметили неяркий свет на холме, расположенном в миле от нас. Это и был лагерь, как заверил нас мальчишка. Мы продолжили путь с большей осторожностью, Марцелл выслал вперед разведчиков. Какое-то время ничего плохого с ними не было, пока мы не оказались в полумиле от лагеря рабов. Тут один из разведчиков вернулся к нам с известием о том, что дорога пролегает по узкому ущелью, а потом круто взбирается на вершину холма. Марцелл усомнился и приказал колонне остановиться, чтобы снова допросить мальчишку. Тот был непреклонен, и утверждал, что попасть в лагерь можно только по этой тропе, если не считать обходной дороги, по которой в лагерь не придешь и к рассвету. Марцелл приказал нам идти вперед.

Ущелье оказалось очень узким, шагов двадцать шириной, стены его были крутыми, слишком крутыми, чтобы по ним можно было залезть наверх, и мы старались двигаться как можно тише, ибо звуки нашего движения гуляли по нему вдоль и поперек. Когда голова колонны уже начинала выходить на открытое место, вверху над нами на кромках скал вдруг загорелись огни. В руках рабов оказались облитые маслом вязанки хвороста, которые они поджигали и бросали на нас.

Микон снова умолк, вспоминая ужасы вчерашней ночи.

— Огонь был повсюду, вязанки рассыпались искрами вокруг нас. Кони, обезумев, бросались друг на друга, топтали пехоту. Огни осветили нас, и враги — то есть рабы — начали скатывать на нас камни… камни и бревна, в которые они вогнали железные шипы и крючья. Это была чисто мясорубка, господин. Марцелл погиб одним из первых, но все же успел достать меч и перерезать глотку мальчишке. Это было ужасно. Когда все случилось, парень остановился и разразился смехом. Прежде чем умереть, он плюнул в лицо Марцеллу. А мгновение спустя префекта раздавило бревно. Погиб на месте. Командира не стало, и некоторые из нас бросились вперед, к выходу из ловушки. Остальные повернули назад, третьи пытались укрыться от камней под скалами.

— И что ты предпринял? — спросил Макрон.

— Повернул назад, — признался центурион Микон. — Что мне еще оставалось делать? Я созвал всех своих уцелевших людей, и мы повернули назад через колонну тем путем, которым приехали в это место. Но рабы уже успели завалить путь, и ехать было некуда. Некоторые из солдат пытались расчистить завал, однако у рабов по обеим сторонам оврага были выставлены пращники, так что наши люди гибли как мухи. Однако они освободили проезд, и я повел по нему своих людей. — Микон украдкой посмотрел на остальных офицеров. — Мы поскакали к пращникам, чтобы дать всем остальным возможность расчистить баррикаду и вырваться из западни. Однако тут как из-под земли появились копейщики. Они лежали за пращниками, и когда мы помчались вперед, пращники бросились врассыпную, а мы оказались перед самыми остриями. После того как погиб последний из моих людей, я повернул назад и по тропе поскакал к равнине, прорвавшись по пути через горстку рабов, преграждавших путь к отступлению. Я не останавливался, пока не отъехал от ущелья на внушительную часть мили. Тогда я осадил коня, оглянулся и увидел полыхавшее в расщелине пламя. Гулявшие между скал крики и вопли наших людей до сих пор звучат в моих ушах. Копейщики рабов перекрыли путь к отступлению и перебили всех наших людей, пытавшихся вырваться из ловушки.

Центурион Микон поник головой.

— У наших людей не оставалось и полшанса, господин. И я не знал, что делать… возвращаться ли назад, в бой, или выполнить свой долг и явиться сюда с донесением.

— Итак, ты решил спасать свою шкуру, — фыркнул Макрон. — Вместо того чтобы ринуться на помощь погибающим друзьям. Типичное поведение засранца-ауксилария…

Катон склонился вперед:

— Ничего другого центурион Микон сделать не мог.

— Он мог погибнуть, как подобает солдату, а не бежать, поджав хвост, словно пес от плети, бросив своих солдат на смерть.

— Тогда кто доставил бы нам эту весть?

Макрон втянул воздух сквозь зубы. В легионах существовала нерушимая и прочная, как камень, традиция, требовавшая, чтобы центурион не отступал в бою ни на шаг. Очевидно, в когортах царили более вольные нормы.

— Ну, он наверняка мог найти кого-то и послать с донесением…

Семпроний постучал пальцем по доске.

— Довольно! Подобный разговор никуда нас не приведет. Вопрос состоит в том, что нам теперь делать? Этот разгром в корне переменил все соотношение сил. Марцелл увел с собой наших лучших людей и бездарно погубил их. Теперь мы располагаем несколькими небольшими подразделениями на севере острова, Десятой Македонской и когортой в Матале. Сколько всего наберется? В лучшем случае шесть сотен. — Семпроний покачал головой. — Владыки Тартара, каким образом эти ничтожные рабы сумели победить нас? Как могли они победить обученных солдат? Я недооценил и этих рабов, и этого их вожака-гладиатора.

Помалкивая, Катон пытался справиться с охватившим его гневом и негодованием. Вина за неправильную оценку положения, за недооценку его серьезности лежала на самом сенаторе. Они с Макроном представляли себе всю тяжесть ситуации, однако Семпроний пренебрег их опасениями. Соблазнительно было немедленно найти виноватого, однако теперь было не время для разборок. Любые разногласия между ними, людьми, распоряжавшимися в провинции, способны сделать опасную ситуацию еще хуже.

— Итак, — продолжил Семпроний, посмотрев на Макрона и Катона, — вы располагаете практическим боевым опытом. Что мы должны делать?

— Что мы можем сделать? — холодным тоном переспросил Макрон. — Мы оказались в меньшинстве, нас перехитрили и отвесили добрый пинок. Ничего лучшего, чем послать за помощью и затвориться в городе до ее прибытия, я не вижу.

Предложение явно не понравилось Семпронию, и он повернулся к Катону.

— А ты как считаешь?

— Макрон прав, господин. При таком количестве войск у нас нет другого выхода. Будет безумием с оставшимися силами выступать против рабов. Следует оборонять Гортину.

— Оборонять? — Семпроний поднял брови. — Но как? Землетрясение проделало в городской стене два-три десятка брешей.

— Это так, господин. И нам придется заделать их до того, как рабам приспичит пойти на Гортину.

— И ты думаешь, что они способны на это?

— На их месте я поступил бы именно так. Мы находимся в их руках, они могут ставить условия, угрожая уничтожить нас.

— Значит, необходимо немедленно приступить к починке стен.

Макрон покачал головой:

— Это невозможно, господин. Ущерб от землетрясения слишком велик. Даже если мы отправим на ремонтные работы всех мужчин, женщин и детей, потребуется слишком много дней.

Катон на мгновение задумался.

— Значит, нам придется оставить Гортину. Придется перевести всех ее жителей сюда, на акрополь.

— А хватит ли места для всех? — спросил Семпроний. — В городе более пятнадцати тысяч жителей. Условия жизни будут отвратительными.

Катон строго посмотрел на него:

— Либо они поднимаются сюда, либо пытаются договориться с рабами.

— А как насчет Маталы? — вмешался Макрон. — Какую-то часть людей можно было бы отослать туда. Если они выйдут без промедления, то успеют добраться до порта, прежде чем туда с востока придут рабы.

— Нет. Это слишком рискованно. Рабы могли уже выслать дозоры на разделяющую нас равнину. Для защиты отправленных в Маталу горожан нам придется послать сильное войско. А все люди нужны нам здесь, для защиты столицы провинции. — Катон на мгновение умолк. — Однако нам следует послать предупреждение центуриону Портиллусу и известить его о случившемся. Ему придется защищать жителей Маталы. Разумно также приказать ему перевести все городское население в акрополь.

Семпроний осел в кресле.

— Боги мои, эти рабы обратили нас в бегство… Они запрут нас в городе, как крыс в норе… Когда об этом узнают в Риме, я могу считать себя конченым человеком.

Кашлянув, Катон негромко произнес:

— Но если мы не попытаемся сделать все возможное, чтобы спасти оставшееся, господин, мы можем потерять всю провинцию. Этого император никогда не простит. — Дав своим словам попасть в цель, он продолжил: — Главное в том, что мы просто не должны были оказаться здесь. И лишь по слепой случайности наш корабль оказался возле берегов острова, когда по ним ударила волна.

— И что с того?

— То, что я не вижу, за что можно призвать тебя к ответу. Ситуация едва ли могла оказаться хуже, и ты сделал все возможное, чтобы восстановить порядок.

— Спасибо на добром слове, Катон, но я сомневаюсь в том, что император согласится с тобой. Вне зависимости от того, что мы могли или не могли, именно нас он сочтет ответственными, если эти рабы покусятся на римские интересы.

Макрон тяжело вздохнул:

— А это значит, что ты, господин, намереваешься предпринять экстренные меры.

— Предпринять? — беспомощным тоном произнес Семпроний. — Что, собственно, я могу предпринять?

— Обзавестись новым войском, новыми солдатами.

— Но как? Не могу же я извлечь их из здешнего воздуха.

— Займи их в Египте, — отрывистым тоном посоветовал Макрон. — Ты ведь говорил, что знаешь тамошнего императорского легата, так ведь? Гая Петрония. Он ведь из сословия всадников…

Семпроний кивнул.

— А ты сенатор. И потому превосходишь его в ранге. Прикажи ему прислать подкрепления.

Семпроний задумался на мгновение, прежде чем ответить:

— А если он не пришлет их?

— Тогда скажешь ему, что если Крит будет захвачен рабами, ты постараешься, чтобы в Риме узнали, что ты просил его о помощи, и он отказал тебе. В таком случае ты хотя бы не окажешься единственным объектом императорского гнева. — Макрон кисло улыбнулся. — Я просто не вижу никаких соображений, которые способны помешать Петронию избежать возможности оказаться у Клавдия на плохом счету.

— Макрон прав, господин, — проговорил Катон. — Ты ничего не потеряешь, если самым настойчивым образом попросишь помощи у египетского легата. Если ты направишься на побережье и сядешь на первый же оказавшийся в гавани корабль, то уже через несколько дней будешь в Александрии, а через месяц вернешься сюда с подкреплениями. Если ты привезешь с собой достаточно людей, не стоит даже сомневаться в том, что восстание скоро будет подавлено.

— По-твоему, это так просто сделать? — с удивлением посмотрел на него Макрон.

— А что здесь сложного — если не следовать примеру Марцелла?

Семпроний прокашлялся.

— Я не покину Гортину. Об этом не может быть и речи.

— Почему? — уставился на него Катон.

— Ну, подумай сам, Катон. Рабы уничтожили большую часть имевшихся в провинции войск… жители ее зависят от милости победителя. И в этот самый момент персона, исполняющая обязанности правителя Крита, срывается с места, чтобы найти в Египте подкрепления, оставляя своих подчиненных и многие тысячи граждан лицом к лицу с мятежниками. Не самый вдохновляющий пример руководства в такой ситуации, не так ли?

— Это уж пусть говорят другие, господин. А пока тебе придется забыть о подобной возможности. Тебе необходимо отправиться в Египет. Ты знаком с легатом. Только человек, наделенный твоим авторитетом, способен уговорить Петрония прислать подкрепления.

— Ты прав, — согласился Семпроний и неторопливо кивнул, обдумывая проблему. Потом губы его сложились в едва заметную улыбку, и он посмотрел на офицеров. — Однако мы сможем добиться поставленной цели, если я пошлю вместо себя достаточно авторитетного человека, наделив его соответствующими полномочиями. Очевидно, человек, о котором идет речь, должен обладать нужными способностями для переговоров с легатом.

В тот же самый момент сенатор и Макрон обратили свои глаза к Катону. Повинуясь внезапному приливу тревоги, тот выпрямился и замотал головой.

— Нет. Только не меня.

— Почему, собственно говоря? — осведомился Семпроний.

— Я еще слишком молод. Легат с первого взгляда усомнится в том, что меня можно серьезно воспринимать в качестве центуриона, не говоря уже о посланнике правителя Крита. Пошли Макрона.

— Что? — Макрон вздрогнул и посмотрел на Катона яростным взором. — Спасибо тебе.

Семпроний коротко улыбнулся:

— При всем уважении к политическим дарованиям Макрона, его военные таланты найдут самое лучшее применение при обороне Гортины. В Александрии наша просьба о подкреплениях потребует одаренного дипломата. Я считаю, что ты соответствуешь этому определению.

— Да, — ухмыльнулся Макрон. — Я знаю тебя, парень… ты способен уговорить осла добровольно пожертвовать на нужды города заднюю ногу, а после морально обосновать необходимость такого поступка. Сенатор прав: ехать в Александрию надо тебе.

Ощутив, что ситуация выходит из-под его контроля, Катон предпринял последнюю попытку протеста.

— Господин, прошу тебя, измени свое решение. Я и так один из самых молодых центурионов во всей армии Рима. Даже если Петроний согласится с моими аргументами, он едва ли доверит мне войско, способное сокрушить рабов.

— Тогда мне придется повысить тебя в чине, — решил Семпроний. — Конечно, в качестве временной меры, до окончания кампании.

— Повысить меня? — Эта идея ошеломила Катона, однако он понял, что в ней есть смысл. Очень уместная и своевременная мера. — Но в качестве префекта я буду еще более смешон, чем в ранге центуриона. К тому же легат Египта будет обладать старшинством.

— Кто здесь говорит про префекта? Я посылаю тебя в Египет в ранге гражданского трибуна.

— Трибуна? — Теперь Катон был воистину потрясен. В Риме этот ранг считался почетным титулом, однако до сих пор иногда присваивался сановникам, отправлявшимся в провинции с полномочиями императора и его сената. Катон закусил губу: — А ты имеешь право на это?

— В качестве исполняющего обязанности правителя провинции я обладаю такой властью от имени императора. Пока все именно так. Потом, как я уже сказал, что мне терять? Я напишу соответствующий документ и запечатаю его губернаторским перстнем. Впрочем, тебе лучше взять с собой мое фамильное кольцо в качестве доказательства, что именно я послал тебя. Оно вместе с твоим быстрым разумом поможет делу.

— Обязательно поможет, — добавил Макрон. — Иначе мы окажемся по уши в дерьме.

— Не только по уши, — заметил Семпроний. — И если в конечном итоге мы победим, тогда мне остается надеяться на то, что император не станет обращать внимания на тот факт, что я преступил рамки собственных полномочий.

Катон едко улыбнулся:

— А если он не соизволит этого сделать, тогда уже меня возьмут за превышение служебных полномочий. Случалось, что людей обвиняли в измене за подобные вещи. Пожалуй, я предпочту остаться здесь, лицом к лицу с рабами.

— Тогда считай себя покойником так или этак, — пожал плечами Семпроний. — Что тебе терять?

Плечи Катона поникли.

— Ну, ладно, согласен. Еду.

— Вот хороший мальчик! — хлопнул его по спине Макрон. — Езжай в Александрию и найди нам солдат. А не найдешь — всем нам конец.

— Спасибо за напутствие.

— Не за что, — ухмыльнулся Макрон. — Тебе досталась легкая часть дела. Это нам придется иметь дело с этими рабами и гладиатором, который командует ими. Что напоминает мне… — Он повернулся к центуриону Микону, молчавшему во время разговора в несомненной надежде на то, что подобного рода незаметность поможет присутствующим забыть о его позорном бегстве с поля боя, где погиб его командир и все его люди. Тот вздрогнул под взглядом Макрона.

— Господин?

— Этот гладиатор. Тот пойманный вами парень называл его имя?

— Да-да, называл, господин, — Микон кивнул. — Он говорил, что гладиатор этот фракиец, и его зовут Аяксом.

— Аяксом? — Макрон поскреб подбородок, и вдруг пальцы его застыли, а глаза округлились. — Аякс! — Он повернулся к Катону. — Как ты думаешь, такое возможно?

— Так, значит, это имя что-то говорит тебе? — спросил сенатор.

— Говорит. Во всяком случае, мне так кажется. Он узнал меня при встрече, я в этом уверен. Однако, насколько я помню, мне доводилось встречать только одного Аякса, и трудно поверить, что он может оказаться тем самым человеком.

Катон глубоко вздохнул:

— Но если это действительно так, и ему известно, что мы находимся на острове, тогда нам грозит куда большая опасность, чем я предполагал. Аякс не будет знать покоя, пока не насладится местью в полной мере.

— Какой еще местью? — с негодованием прошипел Семпроний. — Быть может, кто-нибудь объяснит мне, что здесь происходит? Кто этот Аякс, и что он имеет против вас?

— Повесть долгая, — заметил Макрон. — Однако у него есть все причины ненавидеть нас. Его отец командовал пиратским флотом, орудовавшим возле берегов Иллирии до тех пор, пока мы с Катоном не положили конец их деловой активности. Мы захватили в плен Аякса, его отца и большинство пиратов. И получили приказание наказать их с примерной жестокостью.

Он передернул плечами.

— Словом, это мы с Катоном распяли его отца и продали самого Аякса в рабство.

Глава 17

Через два дня после того как известие о поражении достигло Гортины, Катон приехал в небольшую рыбацкую деревеньку Кипрана, находившуюся на южном побережье острова. Гавань эту рекомендовали ему, потому что она была отрезана от внутренних областей Крита окружавшими ее крутыми горами. С равниной Кипрану связывала почти нехоженая тропа, кружившая по крутым склонам и ущельям. Рабы едва ли могли просто услышать об этой деревушке, не говоря уже о том, чтобы найти дорогу к ней. В этом укромном уголке должно было найтись какое-нибудь суденышко, способное переправить Катона в Александрию.

Он ехал верхом в компании четверых отборных солдат, на всех были алые туники римских легионеров. Катона снабдили роскошной вышитой туникой из гардероба покойного правителя Гирция, а также его сапогами, которые были чуточку велики, но все же достаточно удобны для ног Катона после долгих лет, проведенных в подкованных сапогах легионера. В запечатанной кожаной трубке, висевшей на тонком ремешке на шее Катона, хранились два документа и фамильное кольцо сенаторского рода Семпрониев. Первое письмо временно присваивало ему ранг трибуна и было подписано и запечатано сенатором Семпронием от имени императора Клавдия. Катон и сенатор надеялись на то, что послание произведет должное впечатление на египетского легата и заставит его послать на Крит необходимую помощь. Подробный отчет, содержавшийся во втором документе, описывал в деталях общую ситуацию на острове и грозные для провинции последствия промедления. Семпроний закончил свое послание требованием, чтобы легат Петроний прислал целую эскадру кораблей и военный отряд, достаточный для того, чтобы усмирить бунтовщиков.

Требования эти, как понимал Катон, были весьма и весьма высокими. Петроний имел все основания отказать или промедлить с оказанием помощи до тех пор, пока из Рима не придет подтверждение запросов Семпрония. Такая задержка могла оказаться фатальной для всех заинтересованных сторон, и сенатор постарался внушить Катону необходимость воспользоваться всеми возможными методами для достижения согласия со стороны Петрония. Придется блефовать и уговаривать, думал Катон. Отнюдь не вдохновляющая перспектива.

Следуя вместе со своим эскортом за пастухом, которого послали проводить их до деревни, Катон размышлял о тех опасностях, которые ожидали Юлию и Макрона в Гортине. Известие о разгроме войска повергло горожан в ужас, и некоторые из них предпочли собрать пожитки и бежать на север, за высокие горы, образовывавшие становой хребет острова. Не имея еды и защиты, они окажутся отданы на милость непогоды и разбойников, нападавших на путников из своих крепостей. Однако спорить с теми, кто предпочел такой риск смерти от рук мятежных рабов, было бесполезно.

Макрон бесстрастно наблюдал за тем, как беженцы уходили из города.

— В любом случае несколькими голодными ртами меньше.

— Верно. — Катон проводил взглядом беженцев чуточку дальше, чем это только что сделал Макрон, и обернулся к своему другу. — Ты и в самом деле считаешь, что сможешь удержать Гортину в случае нападения рабов?

Начались работы по ремонту стен и городских ворот, оставшихся горожан разделили на рабочие отряды. Бреши засыпали битым камнем, на котором поставили нечто вроде бруствера. Макрон поставил в известность сенатора о том, что подобное укрепление долго не выстоит, но Семпроний указал, что лучше, чтобы люди были заняты делом, дающим им к тому же какую-то надежду, а не сидели, со страхом ожидая нового несчастья.

— Мы устроим им представление на стенах. Я раздам оружие и доспехи всем боеспособным мужчинам, так что мы, по крайней мере, создадим видимость доброй драки. Если Аякс сообразит, что мы блефуем, отступим в акрополь и закрепимся. Там мы будем находиться в относительной безопасности.

— Надеюсь на это.

Посмотрев на друга, Макрон заметил на его лице озабоченное выражение.

— Ты боишься за Юлию.

— Конечно, боюсь.

— Я позабочусь о ее безопасности. Если акрополю будет грозить опасность, я сделаю все возможное, чтобы защитить ее и благополучно переправить в другое место.

— А если не сможешь?

— Тогда я буду защищать ее, пока меня не убьют.

Катон недолго помолчал.

— Мне не хотелось бы, чтобы она пострадала от их рук. Если случится так, что рабы захватят ее живой…

— Вот что, Катон, — начал с некоторым смущением Макрон. — Я не готов к тому, чтобы не позволить ей попасть в их руки. — Он умолк и прокашлялся. — Если только ты не хочешь этого.

— Нет, с такой просьбой я не обращусь ни к тебе, ни кому-то другому. Это ее собственный выбор.

— Думаю, да, — Макрон поковырял палкой в щели каменной кладки. — Она отважна и горда. И если настанет такой момент, сама сделает все так, как надо.

Сердце Катона стиснул страх. Разговор этот обрел совершенно нереальный характер. Они разговаривали с той спокойной и размеренной интонацией, которая подобает людям, обсуждающим деловые трудности, технические вопросы. Явившийся его воображению образ Юлии, бессильной жертвы безликой ярости полных мстительной злобы богов, наполнил его сердце еще не изведанной прежде болью. И в то же самое время мысль о том, чтобы предать ее смерти, даже для того, чтобы позволить ей избежать худшего, чем сама смерть, была совершенно непереносима. Ему стало тошно, он стиснул руками камень парапета. Ему хотелось отказаться от поездки в Александрию и остаться в Гортине, чтобы защитить Юлию. В конце концов, легат Египта попросту откажет им в тех силах, которые нужны для подавления восстания. Поручение дурацкое и бессмысленное.

Он глубоко вздохнул, чтобы подавить крепнущую тревогу, отодвинулся от стены и распрямился во весь рост.

— Ладно, будем надеяться, что до этого дело уже не дойдет. Я вернусь так быстро, как это будет возможно.

— Рассчитываю на это.

Они обменялись рукопожатиями, а потом Макрон кивнул в сторону административного здания.

— Ты уже простился с Юлией?

— Нет. Откладываю это до тех пор, пока не выясню, на кого она сердится больше: на меня, за то, что я еду, или на собственного отца, за то, что он послал меня.

Усмехнувшись, Макрон похлопал Катона по плечу.

— Я ж тебя предупреждал, парень. Солдату не стоит слишком близко интересоваться прекрасным полом. Подобный интерес лишает нас мужества, особенно в то время, когда разуму положено сосредоточить свое внимание на совершенно других предметах.

— Ты прав, — согласился Катон. — Слишком прав. Так что иду. — Он поднял руку в комическом приветствии: — Идущий на смерть приветствует тебя![36]

Макрон усмехнулся, провожая взглядом друга, направившегося к караулке, возле которой несколько ауксилариев возились со старой баллистой,[37] обнаруженной в арсенале акрополя.

Спустившись со стены, Катон неспешно направился к административному зданию. Юлия находилась в кабинете, склонившись над таблицей с цифрами. Она не отвлеклась от работы, когда Катон вошел в кабинет.

— Чего тебе нужно?

Катон нервно глотнул.

— Да вот, пришел попрощаться.

— И только? — ответила она невозмутимым тоном, все еще не поднимая глаз. — Ну, хорошо, ты простился, теперь можешь идти.

Катон застыл в дверях, раздираемый на части желанием оставить сие неприветливое помещение и никогда больше не разлучаться с этой девушкой. На щеке ее под лучом, заглянувшим в окно, что-то блеснуло, и Катон понял, что это слеза. Сердце его немедленно наполнилось теплом, болью и сочувствием, и торопливо приблизившись к Юлии, он обнял ее за плечи и нежно поцеловал в затылок.

— Юлия, любовь моя, не плачь.

— Я не плачу, — пробормотала она, ее стройное тело трепетало. — Не плачу.

Катон ласково поднял ее с места, обнял, прижав к себе, а она спрятала свое лицо в складках его плаща.

— Это нечестно… Мы просто не должны были оказаться здесь. Сейчас мы должны были находиться в Риме, устраивать свое будущее. А не торчать здесь, в этих руинах…

— Мы здесь, потому что мы здесь, — проговорил Катон. — И никто не способен изменить этот факт, Юлия.

— Понимаю. Не такая уж я дура. — Она посмотрела на него полными слез покрасневшими глазами и дрогнувшими губами произнесла: — Но почему тебе приходится покидать меня?

— Потому что я должен это сделать. Так приказал твой отец.

— Но почему он не послал вместо тебя Макрона?

— Он решил, что я более пригоден для выполнения его задания. Он считает, что только я могу его выполнить. Он доверяет мне это дело, Юлия. Как и ты, Макрон и все остальные. В случае моего успеха мы сможем одолеть мятежников и, как намеревались, вернуться в Рим. Но если я не сделаю этого, шансов у нас не останется никаких.

Посмотрев на него, она неохотно кивнула.

— Будь отважной, — Катон приподнял голову Юлии за подбородок и поцеловал в губы. — Я вернусь.

— Поклянись в том, что будешь осторожен.

— Я буду очень осторожным, клянусь в этом всеми богами.

Посмотрев друг другу в глаза, они снова поцеловались, и Юлия резким движением вывернулась из объятий и прикоснулась к Катону.

— А теперь ступай, мой дорогой. Не медли.

Это прощание наполнило молодого человека болью, и он едва устоял перед порывом, требовавшим снова заключить девушку в объятия… в последний раз. И все же он неторопливо кивнул, повернулся к двери и ровным шагом вышел в коридор, вниз во дворик, ни разу не оглянувшись назад. Он не настолько доверял себе.

Добравшись до поворота тропы, пастух остановился и указал в сторону моря. Поравнявшись с ним, Катон осадил коня и посмотрел вниз, на открывшуюся перед ним рыбацкую деревню. Называть ее портовой было бы преувеличением, отметил Катон, разглядывая горстку строений, разбросанных вдоль узкого, похожего на серп пляжа из серого песка, зажатого между двумя скалистыми мысами. Вода казалась чистой даже за мысами, ограждавшими бухту. Разрушившая порт Маталы волна прокатилась мимо Кипраны, произведя здесь много меньшие разрушения. Она смела только несколько домов, оказавшихся ближе всего к воде, но не дотянулась до тех, что были построены над песчаной полоской. Рыбацким лодкам и сетям, сушившимся на шестах у берега, повезло меньше. Волна смыла их и разбила о скалы обоих мысов. Суденышки, получившие несущественные повреждения, как раз чинили на берегу. И только одна лодка сохла на песке, готовая к плаванию.

— Поехали, — махнул Катон своим спутникам, и они стали спускаться одной цепочкой.

После недлинной прямой тропинка начала вилять по склону холма, выписывая многочисленные петли. Когда небольшой отряд начал свой спуск, несколько местных жителей выглянули из своих домов и принялись с опаской рассматривать новоявленных гостей. Катон увидел, как один из них бегом бросился к самому большому из строений, откуда почти сразу появилась целая группа мужчин, дружно направившихся к тому месту, где тропа входила в деревню, и остановившихся там, поджидая римлян.

Подъехав к ним, Катон поднял руку в знак приветствия. Оставшийся позади проводник и четверо солдат с опаской поглядывали по сторонам.

— Остановитесь! — крикнул по-гречески один из местных жителей и, шагнув вперед, ткнул пальцем в сторону Катона. — Кто ты такой?

— Трибун Квинт Лициний Катон из Гортины.

— В самом деле? — Местными жителями предводительствовал широкоплечий и коротконогий мужчина, голову которого покрывали плотно прилегающие к черепу кудрявые седые волосы. Скосив голову набок, он продолжил с подозрением в голосе: — Что привело тебя сюда, римлянин?

— Дело государственной важности. Срочная имперская необходимость.

— Какое дело?

Катон оставался невдалеке от рыбацкого старшины.

— Я везу послание от правителя провинции легату Египта. Мне нужна лодка, чтобы добраться вместе с моими людьми до Александрии.

— Но зачем столь важному сановнику обращаться сюда за лодкой?

— Потому что из всех портов на южном берегу острова одна лишь Кипрана не полностью разрушена землетрясением или рабами. Успел ли кто-нибудь из мятежников побывать у вас?

Старшина покачал головой.

— Очень немногие люди берутся пересекать горы, чтобы прийти к нам. Рабы в этом ничем не отличаются от свободных. — Помолчав, он добавил: — А откуда мне знать, что вы сами не из восставших?

— Разве я похож на раба?

— Не похож, — согласился старшина. Но откуда мне знать… быть может, вы убили римлян и воспользовались их одеждой, чтобы бежать с острова.

— Что? — Катон с раздражением кивнул головой. — Какая ерунда. Я назвал тебе свое настоящее имя, и мы приехали сюда, чтобы попасть в Александрию.

— Прости, трибун, нам нечем тебе помочь. Попытайся найти, что ищешь, в другом месте.

— У нас нет времени обращаться в другие места, — твердым тоном сказал Катон, указывая на пляж. — Эта лодка вместе с экипажем нужна мне немедленно. Мы оплатим проезд и оставим вам этих коней.

— Ничем не могу помочь тебе. Эта лодка нужна нам для ловли. Лишь на ней еще можно выходить в море, у нас нет другого судна. Мы не можем отдать ее тебе.

— Я могу заплатить тебе столько, сколько нужно на покупку нескольких новых лодок, — ответил Катон. — Назови свою цену.

— Мы не можем есть деньги, сейчас они бесполезны. Только эта лодка отделяет нас от голодной смерти. Прости меня, трибун, но она не продается.

Наклонившись вперед в седле, Катон в упор посмотрел на старшину и продолжил:

— Нам нужна эта лодка, и мы получим ее вместе с лучшим моряком вашей деревни. Как я уже говорил, вы получите щедрую плату. Если у вас не хватает еды, тогда берите все ценное и перебирайтесь в Гортину. Если ты все еще возражаешь, то можешь доложить свое дело правителю. А теперь пойми, что у меня нет ни секунды лишнего времени.

Выскользнув из седла, Катон извлек из чересседельной сумы мешочек с серебряными монетами, выданный ему из казны провинции по приказу Семпрония. Он бросил его старшине, поймавшему мешочек на лету и едва не выронившему деньги.

— Здесь три сотни денариев, — пояснил Катон. — Хватит вам на несколько новых лодок.

Старшина взвесил мешок на руке и вновь покачал головой.

— Я же сказал тебе. Эти деньги нам ни к чему.

Подойдя к нему с грозным выражением на лице, Катон проворчал:

— У меня нет времени на споры с тобой. Найди мне человека, который может немедленно вывести эту лодку в море. Если я не сумею как можно скорее попасть в Александрию, то рабы захватят весь остров. Ты этого хочешь?

— Мы здесь сами по себе, — настаивал старшина, — зачем им связываться с нами?

— Потому что они не будут знать покоя, пока не захватят весь Крит. Не считаясь с тем, сколько человек погибнет при этом. Если ты уведешь своих людей в Гортину, я гарантирую тебе покровительство.

— Покровительство? — Улыбнувшись, старшина отошел на шаг от Катона. Блеснул полированный металл, и, глянув вниз, Катон увидел, что собеседник его извлек небольшой кривой нож, остальные немедленно последовали его примеру. — Мы не нуждаемся в покровительстве. В отличие от тебя, римлянин.

Катон торопливо огляделся. Перед ним стояли восемь человек, однако половину их составляли люди немолодые и хилые. Подходили и новые местные жители. Некоторые держали в руках дубинки, другой явился с зазубренным рыболовным гарпуном.

— Уберите свои ножи, — приказал Катон. — И не дури. Мои люди и я — профессиональные солдаты. Если хочешь драться, учти, что, несмотря на ваше превосходство в числе, мы перебьем вас, не потеряв ни одного человека.

Старшина задумался на мгновение, а потом сплюнул в сторону.

— Это ты загнул, римлянин.

Катон откинул назад плащ и положил руку на рукоять меча.

— Хочешь проверить?

За спиной Катона люди его с металлическим лязгом обнажили мечи. Остававшийся позади них пастух попятился, повернулся и бросился бежать из деревни. Звуки его шагов растворялись вдали. Обе группы людей молча мерили друг друга взглядами, дожидаясь, пока противник сделает первый ход. Наконец рыбацкий старшина неспешно улыбнулся.

— Ну, хорошо. Незачем устраивать здесь бойню. Пусть это дело будет между нами с тобой, римлянин. Я предлагаю тебе поединок. Если ты победишь, бери лодку с моими лучшими людьми. Если верх достанется мне, твои люди уходят из деревни и ищут лодку где-нибудь еще.

Катон немедленно прикинул шансы. Невзирая на мощное сложение, рыбацкий старшина наверняка не был опытным бойцом и потрошил рыбу много чаще, чем дрался. Риск с его стороны был, однако общая схватка между обеими сторонами стоила бы куда больше жизней. Он кивнул.

— Ладно, договорились. Мечи или кинжалы?

— Я предпочитаю этот клинок, — ухмыльнулся рыбак. — Он хорошо послужил мне в прошлом.

— И то хорошо. — Катон потянулся, разгоняя кровь в онемевших ногах. Расстегнув плащ, он стащил через голову перевязь с мечом и передал ее ближайшему из своих людей. — Вот что, возьмешь вот это, — наклонившись к солдату поближе, он понизил голос. — Если со мной что-либо случится, письмо правителя у меня вот здесь. — Катон погладил кожаную трубку под туникой. — Хватай одного из этих людей и тащи в лодку. Это письмо должно попасть в Александрию любой ценой. Понятно?

— Да, господин.

Катон повернулся к предводителю рыбаков. Выставив вперед кинжал, он с осторожностью направился к рыбаку и остановился на безопасном расстоянии.

— Итак, мы оговорили условия. Если ты проигрываешь, значит, лодка моя, так?

Рыбак кивнул:

— Так. Парни, не забудьте дать ему то, что он просит — если он победит.

Катон пригнулся, уведя лезвие вбок, как учил его Макрон в первые дни пребывания во Втором легионе. Рыбак сделал то же самое, в то время как его сотоварищи образовали свободную дугу за его спиной. Когда противник его оказался ближе, Катон впервые заметил шрам на его лбу — выжженное примитивное изображение солнца. И в миг жуткого откровения понял, что имеет дело совсем не с рыбаком. На дальнейшие размышления времени не осталось, потому что противник бросился вперед, целясь в державшую нож руку. Катон резким движением отвел ее назад, чуть повернулся направо, чтобы сохранить равновесие, и в свою очередь сделал выпад. Тот с ухмылкой отпрыгнул назад.

— Хорошая реакция, трибун, — пробормотал он на латыни, заставив Катона похолодеть.

Молниеносным движением противник атаковал его снова. Катон шевельнулся, чтобы парировать выпад, но быстрый, как молния, клинок рыбака изменил направление движения и ударил вперед и вверх, метя в горло Катона. Молодой человек уклонился поворотом головы, и самое острие клинка рассекло воздух и царапнуло его ухо.

Небольшой порез жег, и теплая струйка потекла вниз по шее Катона. Крутанув головой, он пригнулся, готовый атаковать и защищаться, и спокойным тоном проговорил:

— Служил, значит?

Рыбак улыбнулся.

— Бывало такое.

— Легионер, если судить по клейму Митры…

Рыбак промолчал.

— Значит, дезертир.

— Какая тебе разница? — рыбак улыбнулся. — И не думай, что сумеешь заговорить мне зубы. Первая кровь моя, трибун. Ну, как, нравится, богатейчик? Я собираюсь постепенно обстругать тебя, как палку.

Катон внимательно наблюдал за ним; мысли его неслись, сменяя друг друга. Перед ним был солдат; обученный профессионал. Все указывало на то, что во владении ножом он был, по меньшей мере, равен Катону, если не превосходил его. Никакими преимуществами в технике молодой центурион не обладал. Однако были основания и для надежды.

Противник явно принимал его за отпрыска аристократического рода, считая мягким и неопытным.

— Попробуй, подонок, — надменно усмехнулся Катон.

Он немедленно рванулся вперед, отчаянно размахивая клинком, держа его на расстоянии вытянутой руки, старясь, чтобы тело оставалось вне досягаемости ножа его противника. Рыбак непринужденно уходил от его атак или отражал их быстрыми движениями клинка, звякавшего, ударяя о лезвие римлянина. Катон, тяжело дыша, отступил, кровь продолжала сочиться из его уха.

— Ты нежен, как младенец, трибун, — фыркнул его противник. — Как и все вы, аристократишки… маменькины сыночки, решившие поиграть в войну. Так что порадуюсь нашей встрече.

Он наступал, нанося удар за ударом, со смехом встречая отчаянные старания отступавшего Катона парировать каждый удар. И тут молодой человек споткнулся и с криком упал на спину. Рыбак немедленно рванулся вперед, приготовив нож к тому, чтобы нанести удар в грудь Катона. Молодой человек повернулся на бок и резким движением подсек ногу противника чуть ниже колена. Собственное движение и потеря опорной ноги заставили рыбака потерять равновесие, и он тяжело рухнул на землю лицом вниз. Катон немедленно вскочил ему на спину, вцепился в волосы и легким движением провел лезвием по горлу противника, порезав кожу. Склонившись вперед, он прошептал рыбаку на ухо:

— Ты прав, нам, любителям, ни в коем случае не следует связываться с профессионалами. — Катон распрямился. — Сдавайся, или я перережу тебе горло.

— Ублюдок…

Центурион потянул его за волосы.

— Последний шанс. Сдавайся или умри.

— Ладно, ты победил, — прохрипел рыбак.

— Громче. Чтобы все слышали.

— Сдаюсь! Сдаюсь. Римлянин победил!

— Так-то оно лучше. — Катон ослабил хватку, и голова побежденного уткнулась в песок. Осторожно поднявшись, он попятился и вложил в ножны свой кинжал. Его противник перекатился на спину и сел, потирая небольшой порез на шее. Он с недоумением уставился на Катона.

— Ты не похож на знакомых мне трибунов. Где ты вырос, в трущобах Субуры?[38]

Катон покачал головой:

— Нет, получилось так, что в императорском дворце.

— Что?

— Это ничего не значит… А теперь мне нужна эта лодка. — Помедлив, он ткнул пальцем в недавнего противника. — И я хочу, чтобы управлял ею ты.

— Я?

— Ты прежде был солдатом. Малость заржавел, но в драке поможешь. Ты годишься мне. Как твое имя, солдат?

— Яннис. Так меня здесь зовут.

— Честный ответ. — Катон протянул руку, и после недолгих колебаний рыбак позволил себе воспользоваться предложенной помощью и поднялся на ноги.

— Если ты здесь главный, твоим людям потребуется заместитель. Лучше назначь его сам. Если без лодки они останутся голодными, тогда пусть лучше идут в Гортину. Пусть скажут людям у городских ворот, что их прислал трибун Катон. Но, что бы ни случилось, пусть твои люди держатся подальше от банд восставших рабов, которые могут попасться им на пути.

Яннис кивнул:

— Хорошо, трибун. Пусть будет так, как ты говоришь.

Он отправился говорить со своими людьми, и Катон не сводил с него глаз, опасаясь возможной измены. После недолгого прощания Яннис указал Катону и его спутникам на край воды.

— А у тебя нет здесь жены или просто женщины? — спросил Катон, поравнявшись с ним.

— Что тебе до того? — бросил отрывисто Яннис и добавил, передернув плечами: — Ее убила волна.

— Сочувствую. Волна осиротила многих. Именно поэтому я должен добраться до Александрии. И привезти оттуда людей, которые помогут нам восстановить порядок.

— То есть победить рабов, так?

— Получается, что так.

Рыбацкая лодка имела в длину, должно быть, футов двадцать пять, мачта была укреплена чуть впереди середины корпуса. Рулевое весло располагалось сзади у борта, на дне лежала пара весел.

— До Египта доплывет? — усомнился один из людей Катона.

— Не хуже, чем любое другое суденышко, — ответил Яннис, поворачиваясь к своим людям, принесшим из деревни меха с водой и связки вяленой рыбы. Скромные эти припасы они поместили в ящики по обе стороны мачты, затем Яннис повернулся к Катону: — Полезайте.

Римляне забрались в лодку и тут же уселись, когда Яннис выкрикнул приказ. Рыбаки столкнули лодку на спокойные воды бухты, зайдя в воду по грудь. Яннис перевалился через борт и показал на весла.

— По одному человеку на весло; вставляйте между этими колышками. Вот так.

Вставив весла на места, солдаты неловко выгребли к входу в бухту, а Яннис сел на корму, взяв рукоять рулевого весла. Оглянувшись, Катон увидел, что рыбаки остались стоять на берегу, провожая в море свою последнюю лодку. Владевшие ими уныние и отчаяние, казалось, можно было потрогать рукой. Внезапный толчок под килем заставил Катона вцепиться в борт.

Яннис расхохотался:

— Это еще не волна, трибун. Подожди, пока мы выйдем в открытое море. Тогда узнаешь, что почем.

Катон заставил себя выпустить борт из рук и сел, глядя вперед, за спины своих людей, выводивших рыбацкую лодку из бухты. Как только они оказались на открытой воде, небольшая лодочка начала взлетать и опускаться вместе с волной, отчего Катон нервно глотнул, пытаясь при этом сохранить непринужденное выражение на лице. Когда суша осталась позади, Яннис приказал солдатам перестать грести и сложить весла на дне лодки. Он развязал узлы, крепившие парус к рее, и поднял ее на мачте. Как только парус оказался на месте, ветер наполнил его, и лодка рванулась вперед, прочь от берега.

— И сколько нам придется плыть до Александрии? — спросил Катон.

Яннис задумался, хмуря брови.

— Ну, дня три до берега Африки, а потом еще три дня вдоль берега, если ветер останется благоприятным.

— Шесть дней, — безрадостно повторил Катон. Им предстояло провести шесть дней втиснутыми в утлую лодчонку, в которой оставались свободными едва ли два фута свободного пространства. Пугала его и вода, не знавшая покоя за бортами. Даже короткое плаванье на «Горе» заставляло его волноваться, а перспектива остаться наедине с морем в открытой лодке вселяла уже откровенный ужас. Однако уклониться было невозможно. Жизни Макрона, Юлии и всех остальных зависели от того, доберется ли он до Александрии.

Он еще несколько раз оглядывался на землю, гадая, доведется ли ему еще раз увидеть своих друзей.

Глава 18

В дни, последовавшие за отбытием Катона, Макрон занимал людей тяжелыми работами по восстановлению городских стен. Заделаны были бреши в стене; кроме того, во время землетрясения обрушились одни из городских ворот, и уцелевшие каменщики пустили на их восстановление камни располагавшегося неподалеку храма, не выдержавшего труса земного. Приготовления Макрона не ограничивались стенами — его рабочие бригады, снабженные армейскими инструментами, рыли в жесткой каменистой земле оборонительные рвы напротив наиболее поврежденных участков стен. Тяжелый грунт не позволял даже думать о том, чтобы окопать рвом весь город. Поэтому Макрон обратился к другим методам отражения вражеских атак.

Призвав к себе на акрополь часть городских кузнецов, он познакомил мастеров с одной из любимых в легионах разновидностей оборонительного оружия. На задворках арсенала хранился небольшой ящик «железного чеснока», и Макрон взял из него одну рогульку для всеобщего обозрения. Он повертел перед собой эту снабженную четырьмя шипами железку, а потом уронил на стол перед собой с грохотом, от которого кузнецы подпрыгнули.

— Вот, — показал Макрон. — Видите, как он приземляется: острием вверх? Так будет всегда, и, если рассыпать колючки в траве, враг не увидит их, пока не наступит. Шип пронзает ногу и калечит свою жертву. Практически гарантированно останавливает атаку. — Макрон ласково посмотрел на железку. — Очаровательная вещица. Сколько раз она спасала мою шкуру от неприятностей, я и сосчитать не могу. — Он перевел глаза на кузнецов. — Вопрос состоит в том, сумеете ли вы навертеть их в достаточном количестве до прихода Аякса и его толпы?

Один из кузнецов подошел к столу, чтобы рассмотреть предмет повнимательнее. Взяв колючку, он взвесил ее в руке и кивнул.

— Сделать несложно, но могу ли я предложить усовершенствование?

— На здоровье, — предложил Макрон, которому хотелось узнать, как грек может усовершенствовать римскую конструкцию.

— Такие острия легко извлечь. Ранив своего врага, ты не лишишь его подвижности.

— В самом деле? — Макрон приподнял бровь. — А мне казалось, что засевший в ноге такой вот поганый шип надолго сотрет улыбку с лица любого вояки. Или не так?

— Ну да, — согласился грек. — Нисколько не сомневаюсь. Но все дело в том, что жертва этого приспособления может или дохромать до поля битвы, или, наоборот, уйти с него. Что, если мы зазубрим концы? Тогда извлечь колючку становится невозможно, и врагу придется остановиться, чтобы вырезать ее, или ждать, пока его вынесут с поля боя.

Макрон покачал головой:

— Нет. Если эта хренова штуковина зазубрена, тогда раненый уносит ее с собой с поля боя. А какой в этом смысл? А вот если она сделала свое дело и ее отбросили в сторону, тогда она ждет на поле свою следующую жертву. Понятно?

— Это так, — вмешался еще один кузнец. — Но ты забываешь о том, что для того, чтобы увести раненого с поля боя, нужен, по меньшей мере, еще один человек. Так что зазубренная колючка лишит врага тех же двоих человек.

Первый грек прищелкнул пальцами:

— А что, если те, кто поведет раненого с поля боя, также будут наступать на эти штуковины? Тогда число раненых возрастет и в два, и в четыре, и в восемь раз.

— Что-что? — заморгал Макрон, поднимая руки. — Остановимся на этом! Вот что, я просто хотел, чтобы вы сказали мне, можете ли наделать подобных штуковин. Вот и всё. Так можете или нет?

— Конечно, можем. — Грек был явно задет. — Но почему бы заодно не улучшить твою колючку? Вот что я хочу сказать.

— Мы могли бы образовать проектный комитет, — с надеждой в голосе предложил кто-то из кузнецов.

— Нет! — возразил Макрон.

— Опробовав несколько вариантов, мы могли бы обеспечить тебя более эффективной конструкцией, центурион.

— Времени нет, — Макрон начал волноваться. — К тому же проклятая штуковина и без того работоспособна. Так?

Расстроенный грек прикусил губу.

— На мой взгляд, ее работоспособность несколько ограничена.

Макрон на мгновение зажмурил глаза, а открыв их, ткнул пальцем в грудь кузнеца.

— Просто делайте их. Столько, сколько сможете. Причем именно так, а не иначе. Надеюсь, это вам совершенно ясно? Нет, не надо говорить, просто кивните.

Кузнецы кротко кивнули в знак согласия.

— Спасибо, — вздохнул с облегчением Макрон. — Тогда приступайте к работе. Известите меня, когда будет готова первая партия. А теперь ступайте.

Подойдя к двери, Макрон настежь распахнул ее, приглашая кузнецов покинуть его кабинет. Как только помещение оставил последний из них, ветеран закрыл дверь, вернулся к столу и сел, рассматривая «чеснок» и давая время улечься своему раздражению.

— Греки… — пробормотал он. — Вечно у них тысяча слов там, где можно обойтись одним.

Помимо укрепления обороны города, Макрон занялся набором новобранцев для укрепления боевой мощи ауксилариев. Поначалу Семпроний считал необходимым ограничиться добровольцами, но когда на отмеренном центурионом плац-параде за городскими стенами объявилась неполная сотня горожан, пришлось прибегнуть к более строгим мерам. В город отправили несколько десятков ауксилариев разыскивать пригодных к военной службе мужчин, которых отводили на плац-парад. Там их поставили перед Макроном, выбиравшим способных, на его взгляд, усилить местный гарнизон. Подробные сведения о каждом из них — имя, фамилия, улица, на которой живет, и род занятий — были предоставлены Макрону, сидевшему за походным столиком под тентом.

Эта процессия недовольных мужчин, способных носить оружие, но не желавших защищать собственный город и свои семьи, была неприятна ему. Среди них оказался высокий и мускулистый молодой человек, одетый в дорогую тунику. Темные волосы его были аккуратно подстрижены, подбородок украшала ровная бородка. Макрон не сразу узнал его, но потом вдруг сообразил, что видел этого парня на акрополе среди приближенных Глабия в день смещения сборщика налогов.

— Имя?

— Пандар, сын Полокрита.

Макрон бросил на него грозный взгляд.

— Далее ты будешь обращаться ко мне «господин». Понятно?

— Не вижу необходимости называть тебя господином, римлянин.

— Это еще почему? — многообещающе улыбнулся Макрон.

— Потому что я не солдат и никогда им не буду. Далее, я намерен протестовать по поводу подобного обращения со мной в высоких инстанциях. У моего отца есть политические связи в Риме. Как только там узнают, что скромный офицер посмел вытащить свободного человека из родного дома и под угрозой насилия заставил его вступить в армию, на твою голову обрушится беспримерное наказание.

Довольный своим кратким монологом Пандар покровительственно улыбнулся Макрону.

— Пока еще не поздно положить конец разыгранной тобой мелкой драме. А точнее, комедии.

Повернувшись, он показал на цепочку выстроившихся под солнцем мужчин, ожидавших приема у Макрона. Со стороны очереди донесся согласный ропот.

— Отпусти нас, римлянин, и я окажу тебе любезность: так уж и быть, не донесу о твоей преступной деятельности твоему римскому начальству.

Выпрямившись и скрестив на груди руки, он сверху вниз посмотрел на сидящего Макрона. Коротко глянув на него, последний с усталым вздохом опустил стиль на восковую табличку.

— Пандар, ты закончил?

— Закончил? — Пандар сперва нахмурился, а потом возмутился: — Ты что, считаешь, что я говорю несерьезно?

— Ну что ты, конечно, серьезно; просто я не склонен воспринимать тебя всерьез, — ответил Макрон. — Ну, сам посуди. Разодет, как дешевая девка. И не духами ли от тебя разит?

— Мужской запах. Кстати, очень дорогими духами.

— То есть ты выглядишь, как девка мужского пола, и пахнешь, как она же. Ну, это мне безразлично… пока безразлично. А вот что не безразлично, так это почему подобные тебе люди считают себя слишком хорошими, чтобы пачкать ручонки о рукоять меча… чтобы защитить свое собственное достояние: свой город, свою семью, своих друзей, если у тебя есть таковые. Что делает тебя таким особенным? Почему ты считаешь, что не должен встать в общий строй готовых к битве мужей?

— Мой отец платит налоги, — попытался возразить Пандар. — Он выплачивает столько, что его родственникам не нужно сражаться; мы оставляем это дело таким ничтожествам, как ты.

Он не смог отказать себе в высокомерной насмешке, однако, произнеся эти слова, сообразил, что совершил оплошность.

— То есть я хотел сказать, что…

— Заткнись! — крикнул прямо в лицо ему Макрон. — Жалкий и пустой трус! Это ты и тебе подобные ничтожны. Ты и все те, у кого нет сердца, нет отваги, нет чувства чести и долга в такой мере, что они думают, будто за деньги можно купить все на свете. Впрочем, деньги должны тревожить сейчас тебя в наименьшей степени. За стенами твоего города собралась армия рабов, дожидающихся удобного момента, чтобы напасть на этот город. Ты и в самом деле считаешь, что тебя с твоей родней не прирежут только потому, что у тебя есть связи в Риме? Долбаный идиот. — Макрон покрутил головой в крайнем гневе. — Во всей этой ситуации у нас есть один-единственный шанс уцелеть, и то если все способные держать оружие выйдут на стены, готовые к тому, чтобы убивать или быть убитыми. И сейчас мне совершенно все равно, кто ты — юный извращенец или сын самого императора. Ты берешь меч и занимаешь свое место в общем строю. Ты будешь учиться сражаться среди ауксилариев. А потом будешь драться, как лев, чтобы прогнать ублюдков-мятежников от родного города, а если потребуется, умрешь как сраный герой, с клинком в руке, извергая проклятия в лицо своим врагам. Я донес до тебя свою мысль?

Макрон резко дернул головой в сторону Пандара, едва не стукнувшись с ним лбами, и грек нервным движением отступил.

— Я не хотел сказать ничего плохого, — всплеснул руками Пандар.

— Господин! — взревел Макрон, поставив обутую ногу за пяткой молодого человека и толкнув его в грудь, так что тот споткнулся и повалился на землю. Шагнув вперед, Макрон поставил колено на грудь Пандара, выхватил кинжал и поднес клинок к глазам юного грека. — Последний раз говорю. Разговаривая со мной, ты называешь меня господин. Понял?

— Да-да, господин! — проскулил Пандар.

— Так-то оно лучше! — Макрон поднялся. — Теперь бери снаряжение и доложись центуриону на учебной площадке вместе с прочими рекрутами. Подымайся! На ноги, живо!

Пандар вскочил на ноги и поспешил к повозке, с которой оптион вспомогательной когорты и четверо его подчиненных выдавали меч, шлем, панцирь и щит всякому, кого посылали в эту сторону. Макрон повернулся к череде ожидавших мужчин. Очередь по большей части составляли простые горожане, среди которых, впрочем, некоторые были одеты получше. Он прошел мимо всей цепочки, обозревая их, а затем вернулся в тень своего навеса.

— Есть среди вас такие, кто предпочел бы не вставать в боевой строй рядом со мной и с моим героическим другом Пандаром? Ну?

Никто не хотел смотреть ему в глаза, все молчали. Макрон кивнул:

— Это хорошо.

Повернувшись, он подошел к своему табурету, сел за стол и взял в руку стилус.

— Следующий!

Через восемь дней после того как Катон отправился в Александрию, Макрон обедал вместе с сенатором Семпронием и его дочерью. Жиденькое варево из свинины и бобов с хлебом подавал один из немногих оставшихся рабов Гирция; остальные бежали в горы или присоединились к войску бунтовщика Аякса.

Раб, пожилой, согбенный и хрупкий с вида, давно привык помалкивать и не смотреть хозяевам в глаза. Какое-то мгновение Макрон рассматривал его, пытаясь понять, что это значит — вести жизнь раба. Еще ребенком он привык видеть этих людей на улицах Остии и Рима, и потому на самом деле никогда не задумывался о том, что значит быть одним из них. Затем последовали долгие проведенные в армии годы, когда с рабами он сталкивался только во время отпусков. Был еще ряд случаев, когда он видел, как гордых вражеских воинов брали в плен и в цепях отправляли в рабство. Более того, он имел доход от собственной доли в таких пленниках, и полученные за них деньги заслоняли собой участь этих обогативших его людей.

Когда раб подал еду и отошел к стене, чтобы замереть возле нее, Макрон все рассматривал его, время от времени обмакивая ломоть хлеба в дышавшую парком чашу с бульоном. Ему хотелось спросить у старика, что он думает об Аяксе. И что думает о римлянах и греках, решивших нанести поражение бунтовщику-гладиатору и его соратникам. Если он вообще что-то думает о них.

Макрон задумался. Как может раб не думать о восстании рабов, если в городе не разговаривали теперь почти ни о чем другом? Возможно ли, чтобы этот, такой молчаливый, такой сдержанный раб в глубине души таил глубокую, жгучую ненависть к своим господам и стремился примкнуть к восставшим? Не может ли случиться, что он старательно прислушивается ко всем разговорам, свидетелем которых оказывается, дожидаясь возможности бежать и передать информацию Аяксу? А не может ли случиться так, что он таит в своей груди еще более коварный умысел? Ему не потребуется особого труда, чтобы раздобыть яд в достаточном количестве для того, чтобы отравить всех троих, которых он обслуживал за вечерней трапезой.

Макрон посмотрел на свое блюдо с растущим подозрением. Опустив сочащийся подливкой кусок хлеба на блюдо, он повернулся к рабу.

— Эй ты, подойди ближе.

Раб нервно шагнул вперед, глядя по очереди на всех троих римлян, расположившихся на ложах вокруг стола. Семпроний посмотрел на дочь, и Юлия вопросительно подняла бровь.

Макрон утер губы.

— Раб, ты слышал о поражении префекта Марцелла, как я понимаю.

Тот торопливо кивнул.

— Тебя порадовала эта весть?

— Господин?

— Я спрашиваю, порадовала ли тебя эта весть? Ты ведь раб. И как ты воспринимаешь победу мятежников? Она доставляет тебе удовольствие?

Раб потупил глаза и покачал головой.

— Смотри мне в глаза, — потребовал Макрон; раб против желания поднял голову и посмотрел ему в лицо. — Конечно же, ты на стороне тех, кто сделает тебя свободным? Ну? Говори же.

Раб с явной тревогой продумывал ответ. Макрон терпеливо ждал, и тот, наконец, заговорил:

— Господин, я хочу на свободу. Как и многие рабы. Однако у меня есть сбережения, и однажды я сумею выкупить свою свободу. Для меня это единственный способ. Рабы, присоединившиеся к Аяксу, сейчас, может быть, и свободны, однако, я думаю, ими владеет ужас перед возвращением в рабство, перед утратой свободы. Значит, их свобода не настоящая. Когда я, наконец, обрету свободу, я хочу, чтобы она была чиста от страха, так же как я — от рабства… — Умолкнув, он обвел взглядом римлян. — Я сделал свой выбор. Те рабы, что пошли за гладиатором, сделали свой. — Он повернулся к Макрону. — Чего еще ты хочешь услышать от меня, господин?

Задумавшись на мгновение, центурион кивнул:

— Оставь нас.

Раб склонил голову и отступил от стола.

— Он лжет, — пробормотал Макрон.

— А чего ты от него ждешь? — спросил Семпроний. — Откровенного признания в симпатии к Аяксу? Нечестно ставить его в такое положение.

— Быть может. — Макрон отодвинул тарелку.

— Интересно, как дела у Катона? — вступила в разговор Юлия. — Должно быть, он уже в Александрии. Как, по-твоему, отец?

Семпроний задумался на мгновение, а потом кивнул.

— Я бы тоже так сказал, если все сложилось благополучно. В чем нимало не сомневаюсь, — добавил он поспешно, после чего запустил ложку в блюдо и, выудив кусок мяса, отправил его в рот. Лицо его мучительно скривилось. Вскочив на ноги, Макрон шагнул к сенатору, бросив при этом взгляд на раба.

— Господин! Что с тобой? Что случилось?

Движением руки Семпроний остановил Макрона и кивнул. Проглотив кусок, он залил глоток вином.

— Проклятье, мясо совсем не остыло!

Со вздохом облегчения Макрон возвратился на ложе. Деликатно дуя на собственную ложку, Юлия с любопытством посмотрела на него.

— Что с тобой?

— Ничего. Просто подумал… пустяки, — заставив себя улыбнуться, Макрон торопливо переменил тему: — Хорошо бы, чтобы Катон в сей момент сидел на званом пиру у легата Египта и заговаривал ему зубы. Сама знаешь, каков он у нас.

Юлия улыбнулась.

— Да уж, уговаривать он умеет.

При этих словах Семпроний нахмурился, и Макрон невольно расхохотался, не сумев вовремя остановить себя. Какое-то мгновение на лице сенатора еще сохранялось недовольное выражение, однако, в конце концов, сдался и он, присоединяясь к общему веселью. После всего напряжения предшествующих дней и тревожного ожидания появления войска рабов перед зачиненными наскоро стенами Гортины, смех приносил облегчение обоим мужчинам. Когда веселье стихло, Макрон налил сенатору полную чашу вина и поднял свою собственную, произнося тост.

— За Катона. Чтобы сапоги трибуна пришлись ему впору и чтобы он возвратился к нам во главе большого войска…

— Пью за него.

— И я тоже, — подняла свою чашу Юлия. Отпив несколько глотков, она негромко произнесла: — Клянусь богами, мне его так не хватает.

Макрон кивнул. Он не хотел говорить, чтобы не показалось, что он нуждается в товарище больше допустимого. Однако ветеран и в самом деле предпочел бы, чтобы Катон находился рядом с ним во время всей этой лихорадочной подготовки городских стен и их защитников к отражению врага.

Отпив из своей чаши, Семпроний поставил ее на стол.

— Как движутся дела, Макрон? Твои новобранцы к чему-нибудь да пригодны?

— О, они преуспевают в учебе и в большинстве своем уже сообразили, за какой конец следует держать меч. Однако за то время, которым мы располагаем до того, как бунтовщики подступят к стенам Гортины, из них не получится хороших или даже просто посредственных воинов. Командование ими я поручил центуриону Микону. Так сказать, предоставил ему шанс заслужить прощение. При всем том особой ценности они не представляют, но будут лучше вооружены, чем большинство рабов, с которыми им предстоит встретиться.

— Однако можно не сомневаться, что этот самый Аякс раздал среди своих доспехи и оружие, снятое с тел Марцелла и его людей.

— Это так, — согласился Макрон. — И потому я отдал под командование центуриона Микону столь же подготовленных в военном отношении солдат.

Семпроний устало вздохнул:

— Значит, особой помощи ждать от них не придется.

— Могу только надеяться на то, что они докажут ошибочность моего мнения.

Разговор прервали три поданных трубой сигнала — установленный Макроном знак тревоги. Он торопливо поднялся на ноги, его примеру последовали и остальные; забросив еду, они поспешили из административного здания вдоль по акрополю к башне над главными воротами в город. Мужчины с оружием в руках валили из казарм к своим местам на стене. Взбежав по истертым каменным ступеням, Макрон выскочил на платформу и поспешил к парапету. Под ним на равнине распростерся весь город. Один из находившихся в карауле дозорных показал рукой на запад.

— Вон там, господин.

Притенив глаза, Макрон посмотрел в сторону заходящего солнца, лучи которого поначалу укрыли приближающегося врага. Он удивился, заметив, что бунтовщики подходят с запада, ведь отряд Марцелла был разгромлен на востоке. «Куда ходили рабы?» — подумал он. А потом отбросил все лишние мысли, когда глаза его стали различать мелкие подробности движения врага, маршировавшего по равнине в сторону города. Рабы разделились на две колонны: одна шла прямо на Гортину, а другая, как решил Макрон, загибала на юг, чтобы обойти город и занять позицию к западу от него.

— Итак, Аякс в итоге решил брать быка за рога.

— Да, — чуть запыхавшись, ответил присоединившийся к нему Семпроний. — Похоже на то. Кстати, весьма уместная метафора…

— В самом деле? — Макрон посмотрел на сенатора.

— На этом острове некогда возникло представление — прыжки через быка, Макрон. В прежние времена эта фраза обозначала тот момент, когда акробат был готов встать перед несущимся на него быком и опереться о его рога, чтобы взмыть в прыжке над спиной быка.

Макрон задумчиво посмотрел на сенатора. У Катона обнаруживалось нечто общее с его возможным будущим тестем. Оба они, бесспорно, проводили долгие зимние ночи, обмениваясь подобными бесполезными крупицами информации. Он вздохнул.

— Весьма интересно, господин.

Юлия искоса глянула на него и улыбнулась Макрону, пока отец ее продолжал:

— Беда в том, что метафора обращена на нас. Это мы стоим пред быком, а не Аякс. И я боюсь, что если мы не будем столь же ловкими и проворными, как тот самый акробат, то первого же натиска быка хватит, чтобы втоптать нас в пыль.

Макрон покачал головой:

— Нет, господин. Меня так легко не затопчешь. Перед нами всего лишь взбунтовавшиеся рабы. У них нет боевой подготовки, а уж об осадных орудиях нет и речи. В настоящий момент преимущество на нашей стороне.

— Надеюсь, ты не ошибаешься.

Они продолжали следить за тем, как разворачивалась армия рабов у стен города. Облака пыли, поднятой ногами мятежников, копытами и колесами обоза, придали воздуху теплый оранжевый оттенок. Семпроний велел дочери оставаться на акрополе, а сам вместе с Макроном спустился к городским воротам, чтобы получше рассмотреть противника. Центурион торопливо прикинул численность вражьего войска, пока сумрак не затруднил оценку. Рабы подступали неравными отрядами, там и сям лучи предзакатного солнца отражались от начищенных шлемов, панцирей и прочего оружия.

— Здесь их больше двадцати тысяч, господин, — негромко проговорил Макрон, стараясь, чтобы его слов не подслушал ближайший часовой. — Возможно, и все тридцать.

Обозревая приближавшуюся к стенам города многочисленную рать, Семпроний шумно вздохнул.

— В Риме этому не поверят. Целое войско рабов? Немыслима сама идея.

— Тем не менее мы видим это войско, господин.

— Не спорю.

На их глазах колонны начали рассыпаться, и рабы принялись разбивать лагерь. Вдруг внезапное движение привлекло к себе взгляд Макрона. Чуть повернувшись в сторону, он увидел группу всадников, покинувшую войско и легкой рысью приближавшуюся к городу. Семпроний, заметивший их чуть позже, пробормотал:

— Аякс?

— Кто же еще?

Всадники остановились на расстоянии полета стрелы от стены, и от группы отделился один человек; худой и жилистый, он был облачен в пластинчатый панцирь римского офицера поверх голубой туники. Один из немногих лучников гарнизона наложил стрелу на тетиву и начал прицеливаться.

— Опусти лук! — рявкнул на него Макрон. — Без приказа не стрелять!

Всадник перевел коня на шаг; подбоченясь, он поехал вдоль стены, презрительно обозревая лица защитников города. Макрон безмолвно поблагодарил богов за то, что еще не приказывал разбросать «чеснок» в траве вокруг города. Этот сюрприз он намеревался приберечь для нужного момента.

— Стратег[39] Аякс приветствует своих прежних хозяев! — выкрикнул всадник чистым и приятным голосом.

Семпроний с удивлением посмотрел на Макрона.

— Уже и стратег? Честолюбив гладиатор-то.

Раб вновь обратился к защитникам города.

— Полководец желает поговорить с человеком, именующим себя правителем провинции, сенатором Семпронием.

Семпроний в раздражении фыркнул.

Макрон улыбнулся:

— Он хорошо информирован. Интересно, что он хочет обсудить?

После недолгого молчания Семпроний отрешенно пожал плечами:

— Узнать это можно единственным способом.

И, отвернувшись от парапета, он направился по лестнице вниз к городским воротам.

Глава 19

Аякс в сопровождении Кярима внимательно наблюдал за продвижением своего войска. Хилон успел не раз доказать свою отвагу, с тех пор как во главе небольшого отряда беженцев примкнул к Аяксу в самые первые дни восстания. Однако храбрости его была присуща и некоторая беспечность, которую Аякс подметил еще в самой первой стычке восставших рабов с римским разъездом. Казалось, будто Хилон лишен страха смерти, хотя он и любил свою новую жизнь, свободную от жутких оков рабства. Среди всех ближайших подручных Аякса Хилон явно пользовался наибольшей популярностью у окружающих. Он был рожден свободным, сыном афинского купца. И когда деловой партнер его отца бежал со всем серебром фирмы перед самой уплатой ежегодного налога, семья Хилона разорилась. Сборщик налогов, в соответствии со своим правом, предписал продать неудачливого торговца вместе с семьей в рабство. Пятилетнего тогда еще Хилона разлучили с семьей, так как на рынке рабов его купил римский сановник и отослал на Крит домашним рабом в тамошнее свое поместье.

Все это Аякс постепенно узнал из рассказов у лагерного костра во время похода его войска по разрушенной провинции. Однако о годах своего рабства Хилон говорил мало, и когда он вспоминал о них, в глазах его загоралась жгучая ненависть, которую Аякс вполне понимал. Он уже давно постиг различие между теми, кто был рожден рабом, и теми, кого в рабов превратили. Первые в какой-то мере принимали подобное состояние. Да, они присоединялись к его войску и достаточно хорошо сражались, но в большинстве своем были лишены фанатизма Хилона и тех, кто вместе с ним видел в рабском состоянии печать позора. Каждая перенесенная ими обида и несправедливость глубоко проникала в их душу. Их действие было подобно медленному яду. Это понял когда-то Аякс, размышляя над собственными переживаниями.

Отец его командовал небольшой пиратской флотилией, много лет водившей за нос римский флот. Но, наконец, ее застигли и уничтожили в небольшом заливе на иллирийском берегу. Отец распятием оплатил непокорность Риму. Аякса вместе с прочими взятыми в плен людьми продали в рабство. По иронии судьбы его купил и обучил владелец гладиаторской школы, и теперь он расплачивался со своими прежними хозяевами полученным им на арене мастерством, причиняя им как можно большие страдания. Каждый убитый им римлянин, каждое захваченное и разграбленное поместье, каждый глоток свежего воздуха понемногу изгоняли из его души отраву рабства.

Тревожила его разум одна лишь неопределенность будущего. У него и в мыслях не было затевать восстание, когда после землетрясения он бежал из дворца правителя. Тогда им владело одно лишь врожденное желание бежать, освободиться, спастись с Крита и найти себе где-нибудь тихий уголок, в котором удастся постепенно стереть с души пятно рабства. Когда здание содрогнулось и гнев Посейдона с ревом обрушился на остров, он находился с женой правителя в одной из кладовых позади кухонь, куда она вызвала его. Антония припала спиной к стене, приняв в себя его член, царапая длинными ногтями и перстнями его спину. Когда стены затряслись, она вскрикнула и оттолкнула его от себя, и в этот самый момент Аякс решил стать свободным. Свободным от нее, свободным от униженного положения сексуальной игрушки, свободным от рабства. Короткий удар по лбу лишил похотливую бабу сознания. Перекинув мясистое тело через плечо, Аякс бежал из рушившегося дворца, бежал из дома правителя на улицу, где никто не обратил внимания на мужчину, уносящего от смерти раненую женщину.

Оказавшись за городскими стенами, Аякс ощутил желание прикончить Антонию: задушить… размозжить череп камнем… Однако, обдумав такую месть, он решил, что баба эта должна пострадать столько же, сколько страдал он сам. Ей надлежит в полной мере познать страдания и позор рабыни, прежде чем ей позволят умереть. Так, со связанными руками, в кожаном ошейнике и на поводке, жирная патрицианка волочилась за своим похитителем, искавшим укрытие в холмах за Гортиной. Но укрытие в этих холмах искал не только Аякс. В первую же ночь своей новообретенной свободы он наткнулся на нескольких оборванцев, мужчин и женщин, бежавших из соседнего поместья. Они пригласили его к своему костерку, поделились едой и уже через день признали в нем своего вожака. Они также хотели убить Антонию, и Аякс не испытывал особого желания препятствовать им, однако в конце концов решил, что бывшая хозяйка его пострадала еще в недостаточной мере.

К его банде группами, большими и малыми, и поодиночке присоединялись другие рабы, среди которых оказалось несколько мужчин, прошедших гладиаторскую школу, и даже горстка бывших солдат, разорившихся дотла или просто осужденных на рабство. Этих он определил учителями — преподавать рабам военное дело. Поначалу у них было мало оружия, однако они импровизировали: привязывали ножи к жердям, пускали в ход вилы и косы, выискивали в захваченных поместьях и деревнях мечи и копья.

Сначала Аякс был готов командовать рабами до той поры, пока не удовлетворит собственную жажду мести, после чего он думал возвратиться к своему первоначальному плану: бежать с острова и отыскать себе дом как можно дальше от глаз своих бывших хозяев. Но чем большее количество беглых рабов начинало видеть в нем своего предводителя, чем более явной становилась для него их верность, тем меньше испытывал он желание расставаться со своими людьми. Их связывала взаимная преданность, которую он признал и с которой смирился. Душевное качество, не встречавшееся ему в людях до того, как он стал рабом.

Но раз уж Аякс не мог оставить их, тогда чувство долга требовало, чтобы он постарался избавить их от возвращения к рабскому состоянию. Собрав вокруг себя своих лучших людей, он назначил их командирами отрядов. Они были обязаны научить своих подопечных пользоваться оружием, занимать места в простейшем боевом строю, а также организовывать распределение провианта и трофеев. С самого начала Аякс дал всем понять, что захваченное продовольствие является общей собственностью. Поднявшись на полуразрушенную стену, он обратился к своей разношерстной толпе и сказал, что примет к себе всякого, кто будет исполнять его правила. Он пообещал всем отомстить бывшим хозяевам и привести к свободе. Лишь горстка ехидных скептиков и робких душ решила покинуть лагерь восставших. Оставшаяся же толпа провозгласила месть и вынесла смертный приговор своим бывшим владельцам.

Первым сражением рабов стало нападение на небольшую колонну римских фуражиров, вышедшую из Маталы. Невзирая на тяжелые потери, Аякс был глубоко впечатлен той отвагой, с которой его мятежники бросались на копья и щиты римских солдат. Впоследствии их отвага привела к разгрому большего отряда, по самоуверенности позволившему себе угодить в засаду. Ну а потом, всего три дня назад, его людей ждал еще более крупный успех. Аякс улыбнулся. Об этой победе он охотно поведает этим римлянам, в случае если им хватит храбрости выбраться из-за городской стены, чтобы поговорить с ним.

— Смотри-ка! — Кярим кивнул в сторону города. — Похоже, что римляне клюнули на уговоры Хилона.

Аякс посмотрел в сторону Гортины. Калитка в воротах медленно отворилась. Из нее появилось несколько ауксилариев, выстроившихся боевой цепочкой недалеко от ворот. Мгновение спустя из калитки вышли еще двое мужчин, остановившихся за строем. Хилон, отреагировав на их появление, повернул коня и рысью подъехал к вышедшим, осадив коня прямо перед ближайшим к нему солдатом. Тот нервно отступил на несколько шагов. После короткого обмена словами, Хилон развернул коня и галопом понесся к Аяксу и его спутникам.

Сумерки уже опускались на равнину, из-под копыт его коня разлетались камешки, поднималась пыль.

— Стратег, — ухмыльнулся он. — Похоже, они готовы к переговорам.

— Переговорам? — Аякс пренебрежительно улыбнулся. — Ах, да, поговорить они любят. Но захотят ли слушать?

— Послушают, если хотят жить, — негромко промолвил Кярим. — Хочешь, чтобы я вывел этот воз вперед?

Аякс кивнул:

— Не снимай только покрышку: откинешь ее, когда будешь в пяти десятках шагов.

— Да, стратег.

Кярим развернул своего коня и галопом направился в обоз. Глубоко вздохнув, Аякс жестом пригласил с собой Хилона. Шестеро рабов, шестеро бывших гладиаторов, которых он выбрал в телохранители, рысью взяли с места и последовали за ними, внимательно наблюдая за римлянами в ожидании какой-то уловки. Аякс не имел никаких иллюзий, что его враги обязательно будут соблюдать принятые правила переговоров. Он остановил своего коня на расстоянии, не доступном римскому копью, и дал знак остановиться своим людям.

— Хилон, оставайся здесь вместе с остальными. В случае каких-нибудь неожиданностей подъезжайте ко мне.

— Полководец, им нельзя доверять. Пусть они приблизятся к нам.

— Нет, я хочу, чтобы они видели, что я не боюсь их. — Щелкнув языком, Аякс направил коня вперед. — Оставайся на месте, Хилон. Это приказ. Когда Кярим подведет сюда воз, проследи, чтобы его остановили позади моих телохранителей.

— Да, полководец.

Аякс направил своего коня шагом на открытое место. Лучи заходящего солнца обливали багрянцем сухую траву, каменистую почву и стоявших перед ним римлян. Ауксиларии щурились, некоторые пытались загородиться от света упертыми в землю древками копий. Он понимал, что покажется им темным силуэтом, более высоким, чем обыкновенный человек, и куда более грозным. Яркий свет, правда, превращал его в удобную мишень, однако любому из римлян, собравшемуся бросить дротик или копье, придется прищуриться, тем самым нарушая прицел. Аякс остановился в двадцати шагах от ближайшего из ауксилариев. Конь его фыркнул и ударил в пыльную землю копытом.

— Кто ты такой? — спросил его человек, стоявший за линией римлян.

— Аякс, полководец и вождь армии свободных людей! — Он повел рукой в сторону своего уже устраивавшегося на ночлег войска. — Я пришел назвать свои требования. Лично правителю. Или его заместителю, если правителю не хватает смелости говорить со мной.

— Я не боюсь, — прозвучал надменный ответ. — Ни тебя, ни твоей банды.

— Тогда докажи это! Выйди вперед и стань передо мной лицом к лицу. — Аякс резким движением опустил руку вниз, указывая на землю. — Здесь, без защиты своих людей.

Оба римлянина, стоявшие за цепочкой охраны, смело шагнули вперед, миновав строй, и остановились в десяти футах от Аякса. На одном из них был панцирь, алый плащ и шлем, в руках он держал жезл центуриона. По спине Аякса пробежал холодок. Он узнал этого человека. Это был тот самый офицер, что вел колонну фуражиров. Однако он видел его прежде, видел в каком-то другом месте; Аякс в этом не сомневался, хотя в данный момент не мог вспомнить, где это было. Он повернулся к другому, более рослому римлянину, облаченному в белую тунику с широкой красной полосой. Скрестив руки на груди и выпрямившись во весь рост, тот обратился к Аяксу:

— Говори, с чем пришел, раб.

Аякс с раздражением огрызнулся:

— Я более не раб, и в моем войске ты не найдешь ни одного раба, будь то мужчина или женщина…

— В войске, говоришь? Где здесь войско? Вижу один только сброд.

Аякс не мог не улыбнуться:

— Но этот сброд перебил тысячу твоих лучших людей, Семпроний.

Римлянин стиснул зубы.

— К тому же, — продолжил Аякс, — мое войско контролирует теперь большую часть южного Крита. Мы ходим, куда хотим, а вы, римляне, прячетесь за своими стенами и молите об избавлении. Но ваши боги оставили вас. Ничто теперь не отделяет вас от верной смерти, кроме меня самого.

— Вижу, ты явился, чтобы спасти нас, — усмехнулся Семпроний.

— Я пришел, чтобы дать тебе шанс спасти собственную жизнь и жизни всех, кто находится за стенами Гортины — мужчин, женщин и детей.

— И как я могу спасти их?

— Вернув нам свободу и гарантировав свободный проезд с острова на восточную границу империи.

Семпроний с горькой усмешкой спросил:

— Это всё?

— Честная плата за ваши жизни, ты не находишь?

— Нет. Об этом не может быть и речи. Я не обладаю необходимыми для этого полномочиями.

— Но ты правитель. Ты действуешь от имени императора и сената. Ты можешь даровать нам свободу.

— Какой в этом смысл? — усмехнулся Семпроний. — Ты сам только что сказал, что вы более не рабы.

— Я хочу, чтобы это было написано на бумаге, — уверенно произнес Аякс. — Я хочу иметь гарантию от имени Рима.

— Но зачем? — настаивал на своем Семпроний. — Какая в этом разница?

Аякс улыбнулся:

— Я-то знаю, как вы, римляне, любите всякие бумажонки. Я хочу, чтобы о нашей свободе было объявлено официально.

Семпроний на мгновение смолк:

— Хочешь утереть этой бумагой нам нос, так? Отомстить то есть?

— Да…

Полная муки фигура пригвожденного к кресту и оставленного умирать отца со всей болью и ясностью возникла в памяти Аякса.

— Я имею право отомстить за все страдания, которые претерпел от рук твоих римлян. Как и все, кто следует за мной. Твой император должен радоваться, что я предъявляю столь умеренные требования.

— Но ты должен понимать, что император Клавдий не пойдет на это. И сенат не поддержит. И сам римский народ. Если император начнет выполнять требования рабов, плебс разорвет его на мелкие клочки.

— Полагаю, что у тебя, правитель, есть основания не считать меня обыкновенным рабом, — резким тоном бросил Аякс. — Иначе мы с тобой не говорили бы здесь.

— Ну, хорошо, пусть. Давай предположим в порядке обсуждения, что я соглашаюсь на твои требования. С чего ты решил, что остальные римские чиновники признают мое решение? В любом случае ты нигде не сможешь найти достаточно кораблей, чтобы вывезти свое войско с Крита. Каким образом ты хочешь заставить Рим выполнить свою часть сделки?

— Все просто. Я возьму в заложники тебя и каждого римлянина и всех лучших граждан Гортины. Вы пройдете с нами весь путь… каждый шаг его. И только когда мы достигнем границы, ни мгновением раньше, мы освободим вас. Если император или кто-то из его подчиненных попытается воспрепятствовать нам, тогда я начну убивать заложников, начиная с тебя.

Семпроний коротко вздохнул:

— Этот вариант не пройдет. Я же говорил тебе, что Рим не примет твоих условий.

— Тогда ты должен убедить в этом императора. Как я понимаю, ты с юных лет натаскан в риторике. Причем, вне всякого сомнения, учил тебя ей какой-нибудь дорогой греческий раб. Теперь тебе представляется возможность использовать свои знания для благой цели. От этого зависит твоя жизнь.

— Это нелепо. Я не могу принять твои требования. И ты знаешь это, — Семпроний остановился и набрал полную грудь воздуха. — А теперь дай мне высказать мои требования. Первое: вы складываете оружие и сдаетесь. Второе: называете мне своих главарей. Третье: все прочие рабы должны незамедлительно вернуться к своим хозяевам. В свой черед, я отошлю тебя и прочих главарей в Рим, чтобы император и сенат вынесли вам приговор. Со своей стороны я использую все юридически доступные мне средства, чтобы уменьшить наказание рабам, добровольно вернувшимся к своим хозяевам.

Аякс невозмутимо рассматривал римлянина. Он предвидел высокомерный тон Семпрония и отказ на все его требования. Наступало время продемонстрировать этим римлянам, какая опасность им угрожает.

— Сенатор, твои требования для меня столь же неприемлемы, как мои для тебя. Однако между нами есть разница, и заключается она в том, что положение не позволяет тебе требовать чего-то от нас. — Аякс повернулся в седле и крикнул своим людям: — Хилон! Гони телегу сюда!

Линия всадников расступилась, пропуская вперед тяжелый крытый воз, в который были запряжены две пары волов. Рядом с возницей на передке сидел человек, буквально покрытый грязью. Туника его превратилась в лохмотья, обнажившаяся кожа была покрыта, помимо грязи и крови, ранами и синяками. Он был прикован к возу за руки и за ноги, голова свисала на грудь.

— Что это? — спросил Семпроний.

Аякс повернулся к нему.

— Наверное, ты удивлялся тому, что мы не пошли на Гортину сразу после удачной засады. Я привез ответ в этом фургоне. Видишь ли, моя армия обошла Гортину стороной, ночью, восемь дней назад. Вместо твоего города мы двинулись на Маталу. Командир тамошнего римского гарнизона оказался таким же надменным, как и ты, Семпроний. Он успел собрать большую часть своих людей на акрополе. Тех, кто остался в лагере возле стен города, мы предали мечу. Я послал вестника к воротам акрополя, потребовав его сдачи. Я сказал твоему центуриону Портиллусу, что на акрополе мне нужна только еда, а не он и его люди. Сдавшись, они могут идти на все четыре стороны. Но, если он не откроет ворота акрополя в течение двух дней, я возьму его штурмом и перебью всех, кого найду внутри стен. С радостью скажу, что Портиллус оценил мое предложение и сдался на следующий день… — Аякс умолк, так как грохочущий на камнях воз повернул к городу боком и остановился чуть сзади его. Ощутив трупную вонь и услышав за спиной жужжание мух, он продолжил: — Правда, к прискорбию людей Маталы, мне показалось необходимым сделать из них пример для вас, — чтобы вы поняли, как важно в точности следовать моим указаниям.

— И что же ты с ними сделал? — спросил остававшийся позади Семпрония центурион.

— Только то, что было необходимо. Я вывел гарнизон и горожан из города и приказал своим людям убить их.

Семпроний покачал головой:

— Ты лжешь.

— Я предусмотрел такую реакцию. И посему привез доказательства. Хилон, сними покрывало.

Морща нос от отвращения, Хилон послал коня к борту воза и взялся за угол покрова. Могучим усилием он сдернул ткань с воза на землю. Клубящаяся туча насекомых взмыла в вечерний воздух. Прикрыв рот ладонью, Семпроний отступил на шаг. Ближайший из ауксилариев заглянул в воз и согнулся в блевоте. Аякс с тихим удовлетворением смотрел на реакцию римлян на нагруженный отрубленными головами воз.

— Вот все, что осталось от солдат Двенадцатой Испанской. Остальных мы бросили на прокорм псам и воронам. — Аякс повернулся к вознице фургона и указал ему на прикованного рядом человека. — Освободи его! А потом оставь здесь фургон и возвратись в лагерь.

— Да, полководец, — ответил возница и нырнул под скамью, освобождая чеки, удерживавшие оковы. Закончив с делом, он столкнул со скамьи несчастного, мешком повалившегося на землю и застонавшего.

— Вставай! — приказал Аякс.

Пригнувшись в седле, Хилон схватил узника за волосы и рывком поднял его на ноги. Получив пинок от Хилона, пленник шагнул к Аяксу и двум римлянам.

— Сейчас трудно узнать этого человека, — Аякс с пренебрежением посмотрел на римлян, — однако, полагаю, вы узнали центуриона Портиллуса, бывшего командира гарнизона Маталы. Я решил пощадить его, чтобы он мог подтвердить мои слова. Вот, сенатор, получай твоего узника.

Хилон толкнул Портиллуса в сторону Семпрония, который невольно отшатнулся от представшего перед ним грязного и вонючего существа. Нервно сглотнув, сенатор заставил себя говорить спокойным голосом и обратился к Портиллусу.

— Это правда?

— Да, господин, — пробормотал Портиллус, не имея мужества глянуть в лицо правителю.

— И все они мертвы?

— Да, господин. — Голос центуриона дрогнул. — Я видел, как их убивали. Всех моих людей. И всех горожан, всех до последнего, даже младенцев.

— Понятно. — Семпроний гневно воззрел на него. — И это правда, что вы сдались без боя?

— У нас не было другого выхода, — возразил Портиллус. — Они угрожали предать нас мечу. Ты сам слышал.

— И тем не менее вас перебили. — Выражение на лице Семпрония сделалось жестким. — Ты опозорил себя.

— Не будь слишком строг к нему, — вмешался Аякс. — Я обманул его. Он никак не мог…

— Чего он не мог? — рявкнул Семпроний. — Не мог знать, что нельзя верить рабу на слово?

— Что значит мое слово? Или твое? — Аякс на мгновение смолк. — Оно означает сейчас только то, что тебе теперь известно, какие последствия ждут тебя, если ты откажешься выполнить мои условия. В последний раз говорю, сенатор: ты сдаешь мне Гортину. В противном случае и тебя, и всех остальных ждет участь жителей Маталы. Даю тебе время на раздумья над моим предложением до завтрашнего полудня.

Направив коня к стану рабов, он помедлил и повернулся, указав на Портиллуса:

— Я возвращаю тебе этого человека. Мне он больше не нужен.

Семпроний бросил короткий взгляд на центуриона Портиллуса, а потом кашлянул.

— Мне он тоже не нужен. Трусу не место среди нас.

Аякс пожал плечами:

— Да будет так. Хилон!

— Да, полководец?

— Кончай его.

Кивнув, Хилон спешился. Достав из-за пояса широкий кинжал, он подступил к Портиллусу с жестокой улыбкой на лице. Глаза последнего наполнились ужасом, и он рванулся было к Семпронию, однако цепи заставили его упасть на колени.

— Пощади меня! Пожалей… запрети ему!

Семпроний торопливо отступил назад.

— Не смей просить меня о пощаде, пес!

Хилон остановился за спиной Портиллуса и, ухватив его одной рукой под подбородок, прежде чем тот успел издать членораздельный звук, полоснул центуриона по горлу. Кровь потоком хлынула на землю. Отпустив голову, Хилон сделал шаг назад. Какое-то мгновение Портиллус пытался зажать рану рукой, но вдруг осел, а затем повалился на бок, дергаясь и исходя кровью.

Хилон вытер клинок о тунику поверженного.

— Ублюдок, — взвыл центурион, сопровождавший Семпрония. Достав свой меч, он шагнул вперед.

— Убрать меч! — скомандовал Семпроний.

Не обращая внимания на эти слова, центурион решительным шагом направился в сторону Хилона.

— Давай-ка посмотрим, насколько ты хорош против вооруженного человека!

— Пусть уйдет! — Семпроний ухватил офицера за плечо. — Приказываю тебе, центурион Макрон! Пусть уходит.

Аякс словно окаменел. Замерев на мгновение, он изогнулся в седле, чтобы посмотреть на римского офицера.

— Макрон? Центурион Макрон?

Сердце его наполнила буря эмоций. Горькая ненависть, ярость и странное радостное волнение. Руки его затряслись, он испытывал почти нечеловеческое желание немедленно наброситься на Макрона и растерзать римлянина на части. Кровь колотилась в его висках, пальцы сами сжимались, стремясь обхватить шею ненавистного врага. Но затем этот миг прошел, вернулось самообладание. Не сейчас. Не сейчас, пока не достигнута более высокая цель.

— Итак, Аякс, сын пирата, — неторопливо кивнул Макрон, готовый с мечом в руке встретить любое внезапное нападение, — вспомнил меня, как я вижу?

С рыдающим стоном в груди Аякс попытался сдержать ярость.

— А я тебя прекрасно помню, парнишка, — продолжил Макрон. — И отца твоего помню. Когда эта заварушка закончится, помяни мое слово, тебя ждет его участь. Клянусь в этом владыками Тартара… А может, хочешь сразиться? Прямо сейчас. Один на один! — Он поднял меч. — Ну же.

Аякс глубоко дышал. Чувства его обрели лихорадочную остроту… он ощущал каждый звук, каждый запах, каждый предмет вокруг так, как случалось с ним всякий раз, когда он выходил на арену и слышал сигнал к началу боя. Медленно, неторопливо заставил он себя отказаться от желания немедленно наброситься на Макрона, заставил правую руку опуститься вдоль тела, заставил себя выпрямиться и в упор посмотреть на римлянина.

— Мы еще сразимся с тобой, центурион. Не здесь и не сейчас. Но это время придет. И никакой бог, человек или судьба не откажут мне в праве убить тебя вот этими самыми руками.

Аякс резко развернул коня, ударил пятками в его бока и галопом понесся к своей армии. Сердцем его владела неколебимая решимость. А когда Макрон будет побежден, тогда этот римлянин узнает, что это такое — умирать той долгой, унизительной и мучительной смертью, на которую он отправил отца Аякса.

Глава 20

— И зачем ты устроил эту сцену там, за стенами? — спросил Семпроний, когда они вошли в его кабинет на акрополе. — Ты раздразнил его. Ты видел выражение на его лице в конце твоего разговора? Он был вне себя. Какое-то мгновение мне уже казалось, что он вот-вот набросится на тебя с голыми руками.

— Так было бы лучше для нас, господин, — невозмутимо ответил Макрон. — Тогда я мог бы завалить его. Как по-твоему, сколько времени после смерти Аякса продержалась бы его так называемая армия?

Семпроний бросил на него оценивающий взгляд:

— Почему ты решил, что сумел бы победить его? Человек этот показался мне одним из лучших бойцов среди тех, кого я видал на арене; потом, он научен убивать…

— Как и я. Причем у меня много больший опыт в этом занятии. К тому же весь его гладиаторский опыт не стоил бы ни медного асса,[40] если бы он потерял голову и ринулся в бой.

Семпроний кивнул:

— Понимаю. Теперь понимаю, на что ты рассчитывал. И почему дразнил его.

— Ну, конечно, господин. Первое правило войны — всегда заставляй врага сражаться на твоих условиях.

— Ну что же, должен принести извинения. На мгновение мне показалось, что ты утратил власть над собой.

— Я? — Макрон был явно задет. — Это я-то потерял власть над собой?

— В любом случае благодаря твоему вмешательству я сомневаюсь в том, что Аякс будет щадить кого бы то ни было, если возьмет Гортину.

Семпроний опустился за стол и повернулся лицом к городу. Макрон приказал, чтобы на стену подали факелы и жаровни на тот случай, если мятежники предпримут нападение под покровом тьмы. Обычный караул удвоили, а остальных людей разместили в домах, расположенных возле стены. Примерно в полумиле от города полукругом горели костры, образовывая огромную дугу вдоль охватывающих его сзади холмов. С наступлением ночи из Гортины отправили несколько десятков солдат — разбрасывать «чеснок» на подходе к самым слабым участкам стены. Повсюду царила напряженная тишина: защитники города видели вражеское войско и ждали.

Семпроний отвернулся от окна.

— Если город падет, он возьмет заложников и перебьет всех остальных. Я в этом не сомневаюсь.

— А это значит, что мы не должны сдать ему Гортину.

— Легко сказать, Макрон. Сперва надо продумать все имеющиеся варианты.

Глаза Макрона округлились.

— Неужели ты серьезно можешь думать о сдаче?

— Нет, — ответил Семпроний. — Однако как вариант подобный исход подлежит рассмотрению. Нам придется изложить ситуацию городскому совету. Они должны знать.

Макрон покачал головой:

— Господин, если позволить штатским открывать рты… ну, они непременно примут предложения спасать собственную шкуру.

— Тогда мы должны объяснить им, что Аяксу нельзя доверять.

— Но зачем их вообще спрашивать? Нужно просто сказать им, что мы не сдаемся и будем сражаться с мятежниками до последнего человека — или до того мгновения, пока не вернется с подкреплением Катон.

— Мы должны держать их на своей стороне. Хотя я сомневаюсь, что идея борьбы до последней капли крови заслужит среди них какую-то поддержку. Нам придется придерживаться версии о скором снятии осады извне. — Семпроний зевнул и провел рукой по седеющим волосам. — В любом случае, мы должны созвать совет и объяснить ситуацию горожанам. Я велел собрать их здесь через час. И я хочу, чтобы ты был со мной.

Макрон на мгновение поник.

— Было бы лучше, если бы я остался на стене, господин. На тот случай, если враг решит что-нибудь предпринять.

— Нет. Тебе надо быть здесь. Это приказ. Если этот город можно защитить, тогда они должны услышать это от профессионального солдата. Нам придется отговорить их от сдачи, так что тебе придется быть убедительным, Макрон… Менее всего нам нужен город, разделившийся за нашей спиной перед лицом мятежников.

Члены городского совета входили в кабинет правителя с весьма встревоженными лицами и располагались на скамьях, которые Семпроний приказал принести для них. Сперва он хотел, чтобы они стояли, но в конечном итоге решил, что лучше будет стоять сам, а они — сидеть. Этот старый прием установления власти над публикой он усвоил еще от грека, преподававшего ему риторику. Когда последний из горожан вошел и устроился на скамье, Семпроний посмотрел на Макрона, сидевшего в кресле, поставленном в углу кабинета. Центурион сидел, склонившись вперед, уперев локти в колени, подпирая кулаком щеку, отрешенно глядя в пол. Чуть хмурясь, Семпроний обратился к негромко переговаривавшимся советникам.

— Благодарю вас за своевременное появление здесь, благородные горожане… — Он подождал, пока все умолкли и обратили все свое внимание на него. — Как вам, конечно, уже известно, явившиеся к городу мятежники осадили Гортину. Некоторые из вас к тому же уже слышали, что я вместе с командующим всеми городскими силами на закате встречался с вожаком рабов гладиатором Аяксом. Он потребовал, чтобы мы предоставили ему самому и его последователям свободу и свободный проезд за пределы империи.

— Но почему ты не согласился на его условия? — один из советников, толстый купец, наклонился вперед. — Дай ему то, чего он хочет, и пусть убирается прочь от города.

Несколько его коллег согласно закивали и одобрительно забормотали.

Семпроний сфокусировал свое внимание на этом человеке.

— Полокрит, не так ли? Крупный торговец оливковым маслом.

Тот кивнул и сложил руки на животе, а Макрон пробормотал себе под нос:

— Каков отец, таков и сын. Никакого желания бороться.

— Не все так просто, Полокрит. Даже если я соглашусь на его требования, Аякс хочет получить заложников, чтобы обеспечить выполнение нами своей стороны сделки. Для этого он требует, чтобы мы сдали город и лично сдались ему. Он намеревается держать при себе заложников, пока благополучно не покинет римскую территорию…

Осознав смысл этих слов, заговорил другой советник:

— Это чудовищно. Он не может увести за собой весь город, зачем ему столько голодных ртов? И каким образом могут рабы помешать им бежать?

— Аякс не намеревается брать в заложники всех горожан. Только римлян…

Полокрит кивнул:

— Это честно.

— И самых богатых граждан Гортины, — продолжил Семпроний.

Полокрит вспыхнул.

— Неслыханная наглость! Гладиатор этот сражается с Римом, мы не имеем ничего общего с его войной.

— Почему бы тебе не сходить за стену и не растолковать ему это? — спросил Семпроний. — А теперь тихо… дослушайте меня до конца. Аяксу нужны ценные заложники. Он надеется на то, что император дважды подумает, прежде чем аннулирует любой акт об освобождении этих рабов, если это будет опасно для наших жизней. Должен сразу сказать вам, что ни на мгновение не допускаю даже мысли о том, что Клавдий допустит, чтобы массовое восстание рабов оказалось успешным. Напротив, он сделает все, что в его силах, чтобы выследить и убить Аякса и его сподвижников. Если их смерть можно будет оплатить ценой наших жизней, он на это пойдет… — Сенатор помедлил, заставляя себя продолжать. — Но есть и худшие новости. Я полагаю — более того, абсолютно убежден в том, что, если Гортина сдастся мятежникам, они возьмут заложников, а все остальное население предадут мечу.

— Как ты можешь это знать? — пренебрежительно фыркнул Полокрит.

— Все очень просто. Несколько дней назад гарнизон и жители Маталы сдались мятежникам при условии, что им сохранят жизнь. Теперь все они мертвы.

На мгновение в комнате воцарилась полная тишина и молчание, наконец один из советников спросил:

— Мертвы? Все до одного? Откуда тебе это известно?

— Нам с центурионом сказал об этом сам Аякс, — Семпроний показал на Макрона. — Он привез к городу отрубленные головы солдат Двенадцатой Испанской, а ее командир подтвердил все подробности перед тем, как его зарезали на наших глазах. Если не верите мне, сходите сами и посмотрите по первому свету. Аякс оставил головы перед главными городскими воротами. Сказал, что решил доставить нам и римским властям доказательство серьезности своих намерений. Возможно, что он решил сжечь за собой мосты, чтобы его сторонники точно осознали, что пути назад нет. Нет после того, как они вырезали целый город. Теперь перед рабами открыты две дороги — или свобода, или смерть.

— Если он уже все доказал, тогда ему нет нужды убивать жителей еще одного города, — проговорил Полокрит.

— Не соглашусь с тобой. После Маталы страх последствий более не сдерживает его. — Семпроний припомнил дикую ярость и ненависть, которые видел в глазах гладиатора, и жестокое удовольствие, которое доставила ему смерть Портиллуса. — Скажу больше. Смерть приносит ему удовольствие… он испытывает ненасытную жажду мести к своим бывшим хозяевам. Довериться ему было бы безумием, а предаться ему в руки — прямым самоубийством.

— Что же ты тогда предлагаешь? — беспомощно развел руками Полокрит.

— Мы должны защищать Гортину. Вопреки всем его требованиям.

— Но как мы можем защитить Гортину против такой рати? — Полокрит повернулся к Макрону. — Ты здесь солдат. Какие у нас шансы удержать город?

Макрон посмотрел на него:

— Примерно такие же, как выжить, если мятежники возьмут нас в заложники.

Челюсть советника отвисла, он повернулся к своим собратьям.

— Вы слышали? Ситуация безнадежна.

— Не безнадежна, — резким тоном возразил Макрон. — Я бы так не сказал. Исход зависит от многих факторов. У врага больше людей, однако у них немного хорошего вооружения; кроме того, его люди не обучены солдатскому делу. У них нет осадного снаряжения, и им предстоит на собственном опыте, с нуля учиться брать город штурмом. С другой стороны, учитывая длину стены, которую мы обязаны защищать, и то, что в ней имеются слабые участки, которые нам пришлось поспешно чинить, численность может превозобладать. Однако если мы сумеем отразить все приступы до возвращения Катона с подкреплениями, победа может остаться за нами.

— А насколько ты уверен в том, что твой друг доберется до Египта?

У Макрона были на сей счет собственные сомнения. На пути к рыбацкой деревушке молодого центуриона ожидали определенные опасности, потом ему предстояло переплыть море и высадиться в Африке, и на пути этом одинокий торговый корабль вполне могли перехватить пираты. Но даже если Катон добрался до Александрии, ему предстояло новое путешествие через море. Макрон против собственного желания разочарованно вздохнул.

— Центурион Катон… — он сделал паузу и посмотрел на Семпрония, — то есть трибун Катон, является одним из самых надежных офицеров во всей римской армии. И если кто-то вообще способен добраться до Александрии и вернуться оттуда с войсками, необходимыми для подавления этого восстания, так это только он.

— Понимаю. И сколько, по-твоему, дней нам придется ждать, чтобы он вернулся с армией, достаточно сильной для того, чтобы разгромить гладиатора и его последователей?

— Трудно сказать, — Макрон оттопырил губу. — Как минимум еще десять дней, но, скорее всего, дней двадцать.

Полокрит коротко глянул на него и со смешком покачал головой.

— По ряду причин новость эта меня не радует. — Поднявшись на ноги, он обратился к прочим советникам: — Есть другой способ спасти Гортину, спасти наш народ.

— Что ж, открой его нам, — проговорил Семпроний, — не сомневаюсь, что все мы с восторгом узнаем способ нашего спасения.

Совершенно не обращая на него никакого внимания, Полокрит обратился к своим согражданам:

— Аякс должен понимать, что если его вынудят штурмовать Гортину, он потеряет сотни, а быть может, и тысячи своих людей. На штурм может уйти несколько дней. Все это выведет из равновесия его сторонников. Каждый проведенный в сражении день будет разогревать в них жажду крови. Так что пощады после взятия города нам не будет. Всех нас предадут мечу. Наших женщин будут насиловать и мучить, наших детей зарежут, как овец.

Макрон кивнул:

— Тем больше причин сражаться до последнего человека.

— Нет, — резким тоном возразил ему Полокрит. — Тем больше причин найти другой способ избавления от угрозы, нависшей над нами. — Он продолжил лукавым тоном: — Что, если предложить передать римлян Аяксу? Если мы посодействуем ему в получении заложников, тогда он, конечно, исполнится благодарности к народу Гортины, избавившему его от потерь при взятии города, а также от трудов по устройству осады. — Сделав короткую паузу, Полокрит подытожил: — Полагаю, что мы сумеем заключить с мятежниками сепаратный мир.

Воцарившееся неловкое молчание нарушил своим смехом Макрон.

— Ах ты, наглый греческий ублюдок! На какое-то мгновение мне показалось, что ты говоришь серьезно.

Полокрит обернулся к нему с совершенно невозмутимым выражением на лице.

— Я вполне серьезен.

— Да нет же, ты шутишь. — Макрон улыбнулся. — Потому что если бы ты говорил серьезно, то оказался бы грязным изменником, готовым нанести удар в спину своим. И в таком случае у меня не оставалось бы другого выхода, кроме как перерезать твою глотку и выбросить твой никчемный труп в ров за городскую стену на поживу псам.

— Ты не посмеешь, — спокойным тоном возразил Полокрит.

— Прости, — Макрон пожал плечами, — как я уже сказал, у меня просто не осталось бы другого выхода. При всем моем сожалении, это было бы необходимо. Не сомневаюсь, что ты понял бы меня… Но поскольку ты изволил шутить с нами и на самом деле не способен даже подумать о такой трусливой низости, ничего страшного не произошло. А теперь ты уже закончил свою шутку. О сдаче не может быть речи, как не может быть речи и о переговорах с Аяксом. — Умолкнув, он небрежно извлек из ножен кинжал и принялся вычищать им какое-то пятнышко грязи из-под ногтя. — Надеюсь, я понятно изложил свою мысль, не так ли?

Советники смотрели на Полокрита столь же пристально, как сам он взирал на Макрона, и прикидывали его шансы избежать упомянутой римлянином участи.

— Прости, — Макрон оторвался от маникюра. — Ты что-то сказал?

— Нет.

Макрон нахмурился и неторопливо поднялся из кресла.

— То есть да. — Полокрит отступил на шаг.

— Да?

— Да, — поспешно повторил Полокрит. — Я пошутил.

— Хорошо. — Макрон кивнул и аккуратно вернул кинжал на место. — Так-то вот.

— Ну что ж, — неловко кашлянул Семпроний, — похоже, мы пришли к согласию относительно позиции, на которой стоим, благородные граждане. Важно, чтобы мы выступали единым фронтом перед защитниками и гражданами Гортины. О переговорах с врагом не может быть даже речи. Мы выражаем общую решимость защищать город до самого конца, если это будет необходимо. Верю в то, что все вы осознали это. И на этой высокой ноте согласия я хотел бы закончить наше совещание. Благодарю вас за внимание и за постоянную поддержку.

Поклонившись, он указал глазами на дверь. Полокрит оказался в ней первым, быстрым шагом опередив всех остальных. Остальные последовали за ним, кое-кто бросал нервные взгляды в сторону Макрона. Когда последний из городских старшин оставил кабинет, Семпроний глубоко вздохнул и опустился в свое кресло.

— Едва ли нам удалась вдохновляющая демонстрация единства.

— Увы, господин. — Макрон прикусил губу. — Однако я рассчитываю на то, что рты их на какое-то время закроются.

— Надеюсь на это. — Семпроний потер виски и зажмурил глаза. — Теперь в конечном итоге все зависит от Катона, не так ли?

— Да, ты прав. — Подойдя к окну и опустив руки на раму, Макрон посмотрел в сторону главного стана мятежников. — Сказав, что не знаю лучшего исполнителя для этого дела, я говорил, что думал — и думаю. Вся беда в том, что иногда мало быть лучшим. В прошлом ему везло, а удача может когда-то и оставить.

— Не сбрасывай его со счета чересчур рано, — раздался в комнате голос Юлии.

Оглянувшись, оба мужчины увидели ее у двери. Посмотрев недолго на Макрона, девушка прошла между скамьями и села на ближайшую к столу отца.

— Я и не сбрасывал, — пояснил Макрон. — Я тревожусь за него.

— Как и все мы, — добавил Семпроний. — Притом не без причины. Надеюсь, что он не подведет нас.

— Не подведет, — твердым тоном сказал Макрон.

Семпроний повернулся к дочери:

— Что привело тебя сюда?

— Я пришла, чтобы отчитаться в ежедневном расходе продовольствия. Твоя стража сказала мне, что у тебя совещание. Я подождала снаружи, пока оно не закончилось.

— Как я понимаю, ты слышала все.

— Большую часть. — Юлия кивнула. — Не могу сказать, чтобы здешние лучшие люди произвели на меня особое впечатление. Что ты хочешь делать с ними, отец?

— Делать? Ничего. До тех пор, пока они не станут досаждать нам. Если до этого дойдет, они вполне могут присоединиться к Глабию в подземелье акрополя.

— На твоем месте я взяла бы этого Полокрита под внимательный надзор.

— Она права, — согласился Макрон. — Несомненный смутьян. И лучше всего отправить его под замок прямо сейчас, пока он еще не успел выблевать много яду.

Семпроний обдумал предложение и покачал головой.

— Пока разумнее оставить его в покое. Не стоит заводить в городе лишних врагов, когда нам и так грозит огромная опасность. И нам хватает ее одной. Вот почему я пришел к решению. — Наклонившись вперед, сенатор в упор посмотрел на дочь: — Я хочу, чтобы ты оставила Гортину.

— Оставила Гортину? — Юлия от удивления покачала головой. — О чем ты говоришь? Я остаюсь здесь. С тобой.

— Это невозможно. Чересчур рискованно. Вероятность того, что Аякс со своей армией действительно возьмет город, слишком велика. А если Гортина падет, я не могу даже заставить себя подумать о том, что тогда может случиться с тобой.

— Отец, но мы с тобой не впервые попали в осажденный город.

— Не впервые, но в прошлый раз у нас просто не было выбора. В Пальмире мы оказались в ловушке. Но сейчас у тебя еще есть время оставить Гортину и отправиться на север острова. Будешь там ожидать новостей.

— Я не поеду, — твердым тоном сказала Юлия. — Я останусь с тобой и буду ожидать возвращения Катона. А если город падет, тогда я умру от собственной руки, прежде чем кто-то из мятежников успеет коснуться меня. Клянусь тебе в этом, отец.

На лице Семпрония проступила болезненная гримаса. Стараясь подавить в себе страх за безопасность дочери, он посмотрел на нее.

— Юлия, ты — мое единственное дитя. Самое важное, что есть в моей жизни. Я не могу позволить тебе остаться в таком месте, где жизнь твоя подвергается огромной опасности.

— Э… — Макрон неловко шевельнулся. — Может, мне лучше выйти из комнаты?

— Нет, — ответил Семпроний. — Останься…

Юлия ласково улыбнулась отцу и обеими руками взяла его за руки.

— Отец, я понимаю, как много значу для тебя.

— Нет, не понимаешь. Дети не понимают этого до тех пор, пока у них не появятся собственные дети.

Недолго посмотрев ему в глаза, дочь покачала головой.

— Я не могу уехать отсюда. Я не хочу расставаться с тобой… Кроме того, я должна быть здесь, когда вернется Катон.

Семпроний усталым движением откинулся на спинку кресла.

— Я уже принял решение. Ты оставишь Гортину.

Юлия бросила на него гневный взгляд, а затем опустила голову, глядя на свои руки. И проговорила, уже не скрывая напряжения в голосе:

— И когда ты хочешь, чтобы я оставила город?

— Сегодня же ночью. Полагаю, что Аякс решит обложить город в тот самый момент, когда поймет, что мы не соглашаемся на его условия. Если ты выедешь под покровом темноты, то до рассвета сумеешь оставить между собой и Гортиной несколько миль. Я отправлю с тобой небольшой отряд. Разъезды мятежников не заметят тебя, если ты будешь ехать тихо и направишься на север в холмы. Езжай в Кносс. — Он повернулся к Макрону. — Я хочу, чтобы ты выбрал нескольких надежных людей, которые проводят мою дочь из города.

— Господин?

— Ты поедешь с ними до тех пор, пока вы не окажетесь на безопасном удалении от Гортины. После этого ты можешь вернуться сюда. — Тень смущения пробежала по лицу сенатора. — Я понимаю, что существует большая вероятность того, что возвращение будет сопряжено с известными трудностями, поэтому не приказываю тебе возвращаться. Я просто прошу об этом как о любезности со стороны друга.

— Не беспокойся об этом, господин, — твердым тоном ответил Макрон. — Я с радостью сделаю это. Для тебя и Катона.

— Спасибо тебе. — Семпроний поднялся, через всю комнату подошел к окну и взял Макрона за руку. — Ты — верный друг. И один из лучших известных мне людей.

— Я сказал, что сделаю это, господин. Можешь более не распространяться на эту тему.

Семпроний усмехнулся:

— Отлично. Ступай же. Возьми нужных людей, лучших коней и достаточно еды в дорогу. Доложись сразу после возвращения.

— Да, господин, — кивнул Макрон, и Семпроний выпустил его руку.

Когда центурион направился к двери, Юлия шагнула к отцу и обняла его. Семпроний поцеловал дочь в самую макушку, на мгновение прижал к себе и выпустил из объятий. Она повернулась к двери и, не оглядываясь более, поспешила прочь.

Семпроний какое-то время прислушивался к легкой поступи ее сандалий, скоро растворившейся в тяжелом топоте кованых сапог Макрона, также смолкшем, когда оба они оставили здание. Чтобы заглушить боль в сердце, сенатор глубоко вздохнул и повернулся к россыпи мерцающих огоньков, отмечавших собой лагерь врага.

— Катон, мальчик мой, — пробормотал он себе под нос, — ради всего святого, не подведи же меня.

Глава 21

С наступление рассвета Яннис разбудил Катона, чтобы указать ему на дымный столб, поднимавшийся к небу над горизонтом. Милях в двух по правую руку от них простирался берег Египта, низкий и ничем не примечательный, на котором иногда можно было заметить несколько хижин и рыбацких лодок. Ненадолго причалив к берегу в Дарнисе, чтобы набрать воды, они плыли с тех пор вдоль берега. У побережья не было никаких дорог, и Катону посоветовали продолжать путешествие морем. После того как центурион освоил начатки парусного дела, они с Яннисом по очереди правили лодкой, в то время как прочие римляне старались не путаться у них под ногами в маленьком и тесном, вонючем суденышке. Погода стояла отличная, а устойчивый западный ветер значительно сократил проведенное в плавании время. После того как они покинули Дарнис, стало возможно не приставать к берегу каждую ночь, ибо луна освещала их путь, простирая по волнам искрящуюся дорожку. Но, невзирая на то, что они продвигались вперед достаточно быстро, Катон все время тревожился, возвращаясь памятью к оставшимся в Гортине друзьям. Вот и теперь, когда Яннис аккуратно потрогал его за плечо, ему снилась Юлия, и рыбак с любопытством смотрел на пробудившегося Катона, который спросонья пробормотал:

— Да-да, что такое?

— Уже виден маяк. Я подумал, что это будет тебе интересно.

Катон неловко оторвался от борта лодки и, раскачиваясь в такт движению лодки, стал возле Янниса. Он немедленно заметил столб дыма, у основания которого что-то блестело.

— Сколько нам еще плыть?

— Я слыхал, что верхушка маяка видна с расстояния в двадцать-тридцать миль во все стороны. Солдатом я несколько раз бывал в Александрии. Блеск заметил? Там у них находится отполированное медное зеркало. Днем оно отражает свет солнца, а ночью — пламя костра, который горит на верхушке башни.

Катон читал о великом Александрийском маяке, и потому мысль о том, что он вот-вот увидит это архитектурное чудо, повергала его в восторг. Однако, судя по тому, что он помнил, маяк был всего лишь одной из достопримечательностей этого города, основанного величайшим полководцем истории. Александрию населяли самые блестящие умы, собравшиеся сюда со всех концов мира к колоссальному собранию книг великой библиотеки. И Катон твердо решил побродить по городу, если у него обнаружится немного свободного времени.

С парусом, наполненным стойким западным ветром, рыбацкая лодка ковыляла по волнам. Солнце поднималось все выше. Сопровождавшие Катона солдаты просыпались, замечая далекое сооружение, медленно выползавшее из-за горизонта. Миновали часы; Катон натянул на голову фетровую шапочку и спустил бахрому, чтобы защитить глаза от блеска воды. К полудню порт, за которым раскинулся великий город, оказался совсем близко. Сердце Александрии образовывали огромные комплексы храмов, рынков, дворцов и великой библиотеки: громадные сооружения, достойные города, почти не уступавшего Риму по численности населения. Яннис указал на две гавани, к ближайшей из которых следовало приближаться весьма осторожно из-за опасных мелей и скал у входа. Впереди виднелось несчетное множество кораблей, стоявших на якоре и возле причалов, по которым между судами и длинным рядом складских зданий сновало муравьиное множество мелких фигурок, переносивших грузы с кораблей и на корабли.

Яннис направил свою лодку вокруг Фароса ко второй, меньшей гавани. И только когда они оказались рядом с маяком, построенным на оконечности острова, Катон в полной мере осознал величину сооружения, воздвигнутого по приказу Птолемея Второго.[41] Широкое квадратное основание со стенами и невысокими башнями служило фундаментом главной башни, поднимавшейся вверх более чем на четыре сотни футов. Первый, квадратный уровень ее пронизывали ряды окон. На нем располагалась восьмигранная часть, увенчанная последним, самым невысоким, круглым уровнем, имевшим форму цилиндра. Огонь разжигали на самых верхних этажах башни, над которой блистало огромное медное зеркало. Вокруг верхушки маяка закружил прозрачный водоворот белых пятнышек — должно быть, кто-то из смотрителей бросал объедки чайкам. Сама высота этого сооружения ошеломила Катона и прочих римлян. За всю свою жизнь им не приходилось видеть ничего подобного — даже в Риме при всем величии его зданий. Увидев их потрясенные физиономии, Яннис расхохотался:

— Трепет вселяет, не правда ли? Так вы по-прежнему уверены в том, что Рим является центром вселенной?

— Никак не представлял себе такого величия, — признался Катон. — Но как люди сумели построить такое?

Он был воспитан на представлении о всесилии родного города. Рим был величайшим среди городов, люди его — могущественнейшими среди народов, боги — самыми всевластными среди богов. Ему хватало ума не воспринимать эту дерзкую догму как данность, однако он повидал всю империю, от Британии до Пальмиры, и нигде не видел ничего, что могло бы соперничать с величием Рима. До этого самого дня.

Лодка миновала оконечность острова Фарос. Немного погодя Яннис изменил курс и направил суденышко в порт, открывшийся позади маяка. Ветер теперь задувал с траверза,[42] и суденышко накренилось, когда Яннис поправил главный парус. Основной путь кораблей пролегал справа от них, и Катон заметил, что на них идет целый флот крупных судов. Яннис принял в сторону, чтобы избежать столкновения.

— Хлебный флот, — пояснил он.

Катон кивнул, пытаясь рассмотреть корабли повнимательнее. Высокие, с выпуклыми бортами, они напоминали «Гор», однако были крупнее. Пурпурный вымпел трепетал на верху каждой мачты. Суда проплывали мимо едва ли не с державным величием, так как слабой волне не хватало силы приподнять их. До отказа набитые зерном корабли следовали в Рим, где их груз пойдет на прокорм населению города в ближайшие четыре месяца, а флот вернется в Александрию за следующим грузом. С тех пор как император Август окончательно аннексировал Египет и сделал его римской провинцией, орошаемые великим Нилом плодородные земли стали житницей Рима. К сожалению, плебс привык полагаться на хлебные раздачи, и сменявшие друг друга императоры не смели положить им конец, вне зависимости от того, в какую сумму они им обходились.

Пути флота и рыбацкой лодки разошлись. Яннис вел суденышко к небольшой гавани у основания защищавшего ее полуострова. В укрытых им водах располагался флот римских военных кораблей, за ним ступеньки и откосы поднимались от моря к большому дворцовому комплексу.

— Это старый, царский порт, — проговорил Яннис. — Дворцы были построены еще Птолемеями. Кроме того из них, что находится справа. Это и есть Великая Библиотека…

Катон посмотрел на указанное Яннисом здание. Он уже решил было, что видит очередной дворец, но, посмотрев внимательно, заметил у сводчатого входа ручеек людей, двигавшихся в обоих направлениях. Прочие посетители на балконах верхних этажей расхаживали возле стеллажей со свитками или разговаривали, сойдясь небольшими группками.

Когда рыбацкая лодка приблизилась к одному из выходящих из моря откосов, Яннис отвязал паруса и передал их концы в руки двоих людей Катона:

— Отпустите по моей команде…

Он точно рассчитал расстояние, и когда лодка оказалась всего в пяти десятках футов от берега, крикнул:

— Бросай!

Парус захлопал и затрепетал на ветру, и рыбацкая лодка тотчас потеряла ход. Как раз перед тем как причалить, Яннис налег на рулевое весло, кораблик чуть развернулся и мягко стукнулся об уходившую под воду каменную рампу. Появление их не оказалось незамеченным стражей, охранявшей ведущую ко дворцу лестницу, и десяток легионеров во главе с оптионом бодрым шагом направился вниз по откосу.

— Что это тут еще объявилось? — гаркнул оптион. — Вам, ребята, превосходно известно, что местным здесь высаживаться запрещено. Не позволено. Только для армейских, так что отваливайте.

Катон почувствовал раздражение. После восьми почти бессонных ночей, проведенных на тесной рыбацкой лодке, ему отчаянно хотелось ступить на твердую землю. Он уже собрался разжаловать оптиона за неподчинение начальству, когда осознал, что невероятная усталость мешает ему думать. Его собственная одежда, как и одежда его спутников была перепачкана, после отъезда из Гортины никто не брился. Так что не стоит удивляться тому, что оптион принял их за простых рыбаков.

— Чего вы ждете? — Оптион скрестил на груди руки. — Уматывайте, пока я не приказал ребятам задать вам хорошую взбучку.

Катон кашлянул:

— Дам тебе хороший совет, оптион: не зная броду, не суйся в воду. Я — трибун Квинт Лициний Катон, а эти люди сопровождают меня.

Глаза оптиона сузились, подозрительно уставившись на поднявшихся на ноги в лодке оборванцев, он покачал головой.

— Черта с два ты трибун.

Катон протянул руку к кожаной трубке, снял с нее крышку и вынул письмо о назначении, подписанное и запечатанное Семпронием:

— Вот. Читай.

Оптион посмотрел на море, плескавшееся перед носками его сапог, и покачал головой.

— Нет, неси свою бумагу сюда. Только ты, понял? Остальные пока остаются на местах.

Катон перепрыгнул через борт лодки, оказавшись по колено в воде. Выйдя на сушу, он сунул письмо оптиону. Тот принял документ, развернул его и, быстро пробежав глазами содержание, с опаской посмотрел на Катона.

— Так ты, значит, трибун Катон?

— Как здесь написано. Мне необходимо немедленно повидать легата Петрония.

— Подожди мгновение, господин. Что произошло?

Катон обратил к нему жесткий взор и со стальной ноткой в голосе ответил:

— Оптион, ты считаешь, что для начала я должен изложить свое дело тебе?

На мгновение прикусив губу, оптион отдал ему честь.

— Прости, господин. Приказывай, я повинуюсь.

— Так-то оно лучше. Теперь я хочу, чтобы моих людей накормили и отвели отдыхать. Пусть твой десяток займется ими. А ты отведешь меня к легату.

Оптион кивнул, а потом приказал своим подчиненным помочь Яннису причалить лодку и проводить прибывших в гарнизонные казармы. Повернувшись к Катону, он склонил голову.

— Если тебе угодно последовать за мной, господин.

Он повел Катона вверх по рампе через арку, украшенную фризами с изображениями египетских божеств. На противоположной стороне двора начиналась изящная колоннада, окружавшая его с трех сторон. Напротив арки, в сотне шагов широкий лестничный марш уводил к входу в главный дворец. Перед ним под ослепительным солнцем дежурил десяток легионеров, опиравших копья и щиты о землю под полуденным солнцем. Арка по правую сторону открывалась на оживленную и весьма широкую улицу, полную людей и вьючных животных. Уличный шум отчасти заглушала колоннада, но, тем не менее, городское столпотворение своей живостью отрадно напомнило Катону о Риме.

Когда они шли по двору, оптион повернулся к Катону и улыбнулся, глядя на шаткую походку трибуна.

— Значит, успел поплавать по морю, господин?

Катон кивнул.

— А не расскажешь, чем ты и твои парни занимались все это время в рыбацкой лодке?

— Охотно.

— Э?..

После недолгого изумления до оптиона дошла двусмысленность его вопроса. Он словно проглотил язык, и дальнейший путь они продолжали молча, поднимаясь по ослепительно белым ступеням к входу во дворец. Часовые отсалютовали копьями оптиону, постаравшись глядеть прямо перед собой и не замечать идущего рядом с их офицером пропахшего рыбой бродягу. За входом оказался большой зал, полный просителей, дожидавшихся возможности изложить свою жалобу легату или одному из его подручных. В конце зала располагалась высокая дверь, по бокам которой находились еще восемь легионеров. Перед дверями громоздился стол, за которым восседал центурион в легкой тунике. Жезл его лежал на столе. Он как раз читал одно из прошений, когда оптион и Катон подошли к столу.

— Да? — проговорил он, не поднимая глаз.

Оптион стал навытяжку.

— Разреши доложить о прибытии трибуна Квинта Лициния Катона, господин.

— Да-да, один момент, — автоматически пробормотал центурион, прежде чем осознал услышанные слова. Он посмотрел вверх — на оптиона, потом перевел взгляд на Катона: — Это трибун? Что за ерунду ты городишь?

— Чистая правда, господин. Он показал мне свои документы.

— В самом деле? Позволь и мне посмотреть.

Катон нетерпеливым жестом достал свое письмо. Центурион внимательно прочитал его, тщательно обследовал печать, после чего с шумом вздохнул и, наконец, повернулся к Катону.

— Похоже, что подлинное. Что привело тебя к нам, трибун? Кораблекрушение и спасение на рыбацкой лодке, судя по запаху.

— Я прибыл к легату по делу огромной важности. Меня послал сенатор Семпроний, исполняющий обязанности губернатора Крита.

— Значит, ты хочешь видеть легата?

— Немедленно.

— Сложное дело, господин. Он находится в личных термах.[43] И оставил мне приказ не беспокоить его.

— Очень плохо. Я должен немедленно поговорить с ним.

Центурион сопоставил тяжесть приказа с явным нетерпением Катона и кивнул.

— Ну, ладно, господин. Оптион, проводи трибуна в висячий сад. В личные термы легата.

— Да, господин.

Оптион отдал честь и жестом пригласил Катона следовать за ним, в то время как центурион возвратился к своим прошениям, прикидывая, какие из них способны предоставить ему возможность выжать внушительную взятку. Часовые открыли двери перед Катоном и оптионом, и они оказались во внутреннем помещении. Направо и налево из прихожей разбегались коридоры, а прямо вверх уходила лестница, уводившая к свету и солнцу. Катон последовал за оптионом вверх по лестнице. Они вышли в широкое пространство, огражденное высокими стенами. Сюда доносились лишь отголоски звуков городской жизни, к которым примешивался легкий плеск фонтанов. Пальмы посреди геометрически устроенных цветочных клумб бросали прозрачную тень на мощеные дорожки, пересекавшие устроенный на крыше сад. Возле дальней стены располагалось несколько невысоких строений, мерцала вода бассейна. Дым валил из печи, дававшей тепло парилке и теплым комнатам личных терм легата.

Когда они приблизились к бассейну, Катон увидел группу людей, сидевших в воде и занятых праздной беседой. Еще двое возлежали на мягких скамьях, а рабы-массажисты умащали их спины надушенным маслом.

— Что такое? — воскликнул один из мужчин, увидев подходящих к бассейну Катона и оптиона. — У нас гости! Легат, один из твоих людей привел к нам уличного оборванца.

Послышался смех, офицеры с любопытством посмотрели на оптиона, ставшего навытяжку перед скамьей и отдавшего честь одному из массируемых.

— Господин, разреши сообщить, что с тобой хочет поговорить трибун Катон.

Легат повернул голову в сторону оптиона, а когда он обратил свой взгляд в сторону Катона, по лицу его пробежала тень беспокойства.

— Трибун Катон? Никогда не слышал о таком. Ты его раб? Передай своему господину, чтобы записался ко мне на прием обычным путем. То есть через моих писцов. А теперь ступай.

Катон остался на месте с решительным выражением на лице.

— Я и есть трибун Катон.

— Ты? Трибун? Не верю.

— Я уже предъявлял документ о своих полномочиях двоим твоим офицерам; могу показать и тебе, если хочешь.

— Потом. Сперва скажи мне, что трибун делает в Александрии. Кто прислал тебя? Нарцисс?

Катон не сумел не улыбнуться при упоминании личного секретаря императора. Будучи личным секретарем Клавдия, Нарцисс также руководил внушительной сетью шпионов и убийц, защищая интересы своего патрона.

— Я прибыл не из Рима, господин. Я приплыл сюда с Крита.

Петроний наморщил нос.

— От тебя пахнет тухлой рыбой.

— Для того чтобы добраться сюда, мне удалось найти только рыбацкую лодку. А теперь отошли этих людей, легат Петроний. Мы должны поговорить с глазу на глаз.

— Отослать их прочь? Как ты смеешь?!

— Я должен переговорить с тобой наедине, ибо дело мое не терпит отлагательств. Меня прислал сюда своим приказом исполняющий обязанности губернатора Крита.

— Исполняющий обязанности? Так этого дурака Гирция сместили?

— Гирций мертв вместе со всеми высшими сановниками провинции.

— Мертв? — Легат оттолкнул руки массажиста и сел на скамье лицом к Катону. — Как это произошло?

— На остров обрушилось землетрясение. В тот самый момент, когда это случилось, правитель принимал в своем дворце своих чиновников и местную знать. Крыша дворца обрушилась и похоронила под собой Гирция вместе с его гостями.

— Землетрясение? — Легат поднял бровь. — В городе поговаривают о том, что Крит разрушен огромной волной.

— Остров никуда не делся. Но волна была, и вместе с землетрясением она превратила в руины почти все города и селения острова.

— А кто сейчас распоряжается на Крите?

— Сенатор Люций Семпроний. Мы путешествовали вместе с ним, когда на наш корабль обрушилась та самая волна. Судно едва сумело дойти до ближайшей гавани, где мы и узнали о той беде, что поразила остров. Он взял руководство на себя.

— Семпроний? — задумался легат. — Когда-то мы были знакомы. Отличный был офицер… Так, значит, сейчас он распоряжается на Крите? Что ж, неплохо для него. Однако прости меня, но как я могу убедиться в том, что ты говоришь правду? Что, если тебя только что выловили из моря с какой-то выдумкой? Почему я должен верить тебе?

Достав кольцо из кожаного футляра на шее, Катон передал его Петронию.

— Вот, узнаешь герб?

Приняв кольцо, Петроний всмотрелся в рисунок, изображавший волчью голову над скрещенными молниями, и кивнул:

— Кольцо принадлежит Семпронию… Ну, хорошо, так зачем же он прислал тебя сюда?

Катон многозначительно посмотрел на остальных гостей, прислушивавшихся к разговору в красноречивом молчании.

— Господин, я и в самом деле настаиваю на том, чтобы говорить с тобой наедине.

— Наедине, говоришь? — Петроний бросил короткий взгляд на Катона, а потом хлопнул в ладоши. — Уходите! Оставьте нас! Немедленно.

Его офицеры и прочие гости поспешно выбрались из бассейна, подобрали свои одеяния со скамей и сидений, расставленных вокруг бассейна, и направились в дальний угол сада, где терраса смотрела на гавань. Как только последний из них оказался за пределами слышимости, легат отослал оптиона.

— Стань вон там, в конце бассейна… если я позову, явишься бегом.

— Да, господин, — оптион, отсалютовав, удалился.

Катон не мог не улыбнуться, отметив принятые легатом предосторожности.

— Я и понятия не имел, что должность легата Египта настолько опасна.

— Человек в моем положении должен вести себя осторожно, — Петроний вздохнул. — Египет важная имперская провинция. Легата сюда назначает сам император. Посему этот легат всегда является предметом зависти сенаторов. Кроме того, ему постоянно грозит возможность разочаровать императора, а тебе известно, к чему это приводит.

— Известно.

— Итак. — Петроний взял свою полотняную тунику с конца массажной кушетки и через голову прикрыл ею тело. — Чего от меня хочет сенатор Семпроний? Продовольствия, инженеров, чтобы помочь в ремонтных работах и расчистке завалов?

— Мы будем рады им, господин, однако на острове сложилась куда более серьезная ситуация. Крит охвачен крупным восстанием рабов. В данный момент оно ограничено южной половиной острова, однако мы утратили контроль над положением. Рабы уничтожили посланное против них войско, а уцелевшие солдаты и чиновники заперты в нескольких городах и селениях.

— Скверная новость. — Петроний погладил подбородок и проницательно посмотрел на Катона. — Итак, надо думать, ты явился ко мне за тем, чтобы попросить войско, способное управиться с мятежниками.

Катон кивнул. Настало время проявлять способности златоуста, однако тело его до сих пор боролось с головокружением после долгих и долгих проведенных на море дней, а ум сковывала усталость. Вновь откупорив кожаный футляр, он извлек из него второй свиток.

— Это от правителя.

Катон передал письмо Петронию, сломавшему печать и развернувшему свиток. Прежде чем читать, он посмотрел на трибуна.

— Полагаю, ты не откажешься от питья? И от еды?

— Да, господин.

Петроний указал своему гостю на столы, оставленные его офицерами. На них находились несколько блюд с деликатесами и фруктами, а также серебряные кувшины с вином.

— Садись и угощайся, пока я буду читать.

— Благодарю.

Катон подошел к столам, взял винограда и апельсинов, наслаждаясь их вкусом после долгих дней, проведенных на жесткой сушеной рыбе и твердых сухарях. Опустившись на мягкий табурет, он налил себе чашу разбавленного водой вина и принялся жевать, в то время как Петроний погрузился в чтение краткого сообщения о ситуации на Крите. Наконец легат скатал папирус и, опустившись напротив Катона, налил и себе чашу вина.

— Массаж всегда пробуждает во мне жажду. — Он улыбнулся. — Впрочем, здесь, в Египте, любое дело всегда вызывает жажду. Однако в Александрии климат хотя бы терпим. Но вверх по течению Нила становится нестерпимо жарко, а в пустынях по обе стороны реки нет почти ничего живого. У вас-то на Крите хорошо. — Он постучал свитком о стол. — Во всяком случае, раньше было так.

— Не могу сказать, чтобы у меня было время заметить это, — ответил Катон. — Неудача привела нас к берегам Крита в тот самый момент, когда на острове разразилось землетрясение.

— Неудача с твоей точки зрения. А Криту, возможно, повезло, что там оказались столь высокопоставленные сановники, способные взять власть в свои руки.

— Наверное, — осторожно согласился Катон. До сих пор легат не оспаривал его ранг, и было необходимо убедить Петрония помочь прежде, чем им овладеют сомнения относительно законности присвоения Катону ранга трибуна.

— Семпроний пишет, что нуждается в военной помощи, но не говорит, сколько человек ему нужно. Известны ли тебе его потребности?

— Да, господин, — Катон глубоко вздохнул. Сенатор и оба его старших офицера старательно просчитали силы, необходимые для гарантированной победы над мятежниками. — Один легион, две когорты вспомогательной пехоты, две кавалерийские когорты, а также эскадра кораблей для перевозки и береговых операций.

Выразительно посмотрев на него, Петроний расхохотался.

— Ты шутишь. Это же едва ли не половина всего гарнизона провинции. Нас и так здесь негусто.

— Однако в настоящее время ты не ведешь никакой войны?

— Это так, — согласился Петроний.

— И тебе нет нужды усмирять какое-либо восстание?

— Нет. Но только потому, что у меня хватает людей, чтобы не высовывались местные и пустынные арабы…

— Я понимаю это, господин, но твои войска будут нужны Семпронию только для того, чтобы подавить мятеж рабов. Как только Аякс…

— Аякс?

— Предводитель рабов, господин. Беглый гладиатор. Как только он будет разбит, твои войска смогут немедленно вернуться в Египет. Правитель дает свое слово.

— Спасибо ему на том. — Петроний преувеличенно громко вздохнул. — Слушай, трибун, всегда рад помочь соседней провинции, но Семпроний просит невозможного. У меня здесь два легиона. Двадцать Второй стоит выше по течению, в Гелиополе.[44] Третий Киренаикский распределен по побережью, а ауксиларии занимают гарнизонные города в Дельте. Пройдет не один день, а может, даже и месяц, пока я сумею собрать такое войско, какое нужно Семпронию. К тому времени ваше восстание, возможно, выдохнется само собой.

— Сомневаюсь в этом, — возразил Катон. — Оно набирает силу с каждым днем. Господин, насколько я вижу, ты не понимаешь всей серьезности ситуации. В одном-единственном сражении рабы истребили тысячу наших людей… каким-то образом этот Аякс сумел слепить из них армию, и я опасаюсь, что он намеревается освободить на Крите всех рабов.

— Тогда пусть этим делом занимается Рим. Если ситуация настолько критична, тогда императору придется собрать армию, чтобы подавить восстание.

— Но ему не придется этого делать, если мы предпримем срочные меры, — помедлив, Катон решил перейти к другим аргументам. — Господин, если ты не сумеешь послать помощь Семпронию, тогда Крит будет потерян для империи. Как ты сам говоришь, потребуется большая армия, и, быть может, не один год, чтобы отбить остров у мятежников и выжечь их последнее гнездо. Затраты императора окажутся огромными. И что будет, если он поймет, что восстание можно было подавить раньше, если бы вмешались сторонние силы? Ты сам сказал, что быть человеком императора в Египте — дело нелегкое. Если ты промедлишь сейчас, то, конечно же, разочаруешь императора, а ведь ты сам только что говорил о том, чем кончается подобное разочарование.

Петроний жестко посмотрел на него:

— Ты смеешь шантажировать меня?

— О нет, господин. Нам с Семпронием просто не придется этого делать. Упущенная возможность покажется очевидной всякому, а плебс, к сожалению, имеет привычку во всякой беде искать виноватого. — Катон помедлил. — Действуй немедленно, и окажешься человеком, который спас Крит.

Легат откинулся назад и скрестил руки на груди.

— Но что если я уведу войска из Египта, а в мое отсутствие здесь разразится восстание, в результате которого мы потеряем провинцию? Как, по-твоему, трибун, отреагирует на это плебс?

— Такая возможность в принципе существует, — согласился Катон. — Но в данный момент здесь царит полный порядок. Едва ли здешний народ возмутится так скоро.

— Ну а если?

— Тогда ты и так, и так в проигрыше, господин. Куда лучше спасти Крит, и сделать это быстро, а потом вернуть своих людей в Александрию.

— Это проще сказать, чем сделать.

— Я просто перебираю возможные варианты, господин.

Петроний поднялся и медленно пошел вокруг бассейна, склонив в размышлении голову и соединив руки за спиной. К столу он вернулся уже с готовым решением.

— Я не могу оставить Египет. Если в мое отсутствие здесь что-то произойдет, император отрежет мои яйца себе на завтрак. Далее, я не готов предоставить тебе все силы, о которых ты просишь. Поэтому я предлагаю компромиссное решение, трибун. Здесь у меня стоят восемь когорт Третьего легиона вместе с когортой ауксилариев и когортой всадников — в лагере в двадцати милях от города. Оставив в Александрии две когорты легионеров, я сумею поддержать порядок в городе. Что касается остальных войск… Мне придется переместить своих людей в дельте, но с этим можно справиться. Словом, мое предложение таково. Шесть когорт легионеров, по одной конницы и ауксилариев. В дополнение к кораблям. Или бери, или отказывайся.

Катон задумался. Хватит ли двух с половиной тысяч легионеров и тысячи ауксилариев, чтобы уничтожить Аякса и его армию рабов? Конечно, нет сомнения в том, что качество количеством не заменить, и тяжело вооруженные легионеры прокосят себе дорогу сквозь любую армию рабов. Однако при всем том они будут существенно уступать численно восставшим рабам. Особого смысла в том, чтобы привлечь войско, не имеющее достаточно сил для завершения задачи, не было. С другой стороны, если Семпроний получит возможность нанести удар достаточно быстро, пока положение еще не стабилизировалось, он может одержать победу над мятежниками. Катон кашлянул.

— Это щедрое предложение, господин. Не сомневаюсь в том, что сенатор Семпроний будет вечно благодарен тебе.

— Хрен с ним, твоим Семпронием. Мне важно избежать внимания Нарцисса. Теперь, когда все согласовано, советую тебе как следует отдохнуть. Хорошенько попарься и не забудь при этом побриться. Я прикажу своим людям собраться в Александрии. Подозреваю, что моим штабным офицерам придется потрудиться в ближайшие несколько дней. Но это само по себе и неплохо. Недолгое возвращение к солдатскому делу пойдет им на пользу.

— Да, господин. — Катон ощутил, что с плеч его свалилась огромная тяжесть. — Благодарю тебя.

— Не надо благодарить. Еще рано. Едва ли всем нам удастся спокойно передохнуть, пока этот гладиатор не будет пойман и приколочен к кресту.

Глава 22

Первый штурм Гортины начался через несколько часов после возвращения Аякса в лагерь. Ближайшим сподвижникам еще не приходилось видеть своего вождя в таком гневе, в каком он пребывал, шагая мимо телохранителей в полуразрушенную ферму, выбранную им в качестве штаб-квартиры. Сорвав с плеч плащ и отбросив его в сторону, он потянулся к кувшину с вином, хлебу и сыру, оставленным ему на ужин. Некоторые из его людей при первой же возможности спешили насладиться самыми роскошными деликатесами, которые можно было взять в захваченных войском рабов виллах. Сам Аякс не возражал против подобных слабостей. После прожитой в услужении жизни у них было право наслаждаться свободой во всех ее обличьях. Сам же он предпочитал простую диету, питающую тело, но не разрушающую его, и не делал тайны из своей скромности, понимая, что она еще теснее привяжет к нему последователей.

Теперь он заставил себя усесться за стол и налил себе чашу вина. Разом осушив ее, налил вторую и, обмакнув в вино кусок хлеба, принялся методично жевать, глядя в растрескавшуюся стену перед собой. Владелец фермы был, очевидно, человеком небедным, однако начисто лишенным вкуса. Стены этой комнаты, служившей ему столовой, покрывали росписи, темой которых была вакханальная оргия. Прямо перед Аяксом на стене изображена была пара гладиаторов; секутор,[45] каким был и сам Аякс, с напряжением вглядывался в вооруженного сетью ретиария. Вокруг них были изображены гости, пьющие, жрущие, хохочущие, подгоняющие гладиаторов. Одна из женщин, густо накрашенная, с волнением наблюдавшая за поединком, держала за пенис своего мужчину. В центре пирушки расположился хозяин, веселый и лысый толстяк в съехавшем набок венке из листьев на блестящей макушке; он поднимал в воздух наполненную до краев чашу.

— Ублюдки! — взревел Аякс, хватая кувшин и изо всех сил запуская его в стену. Кувшин раскололся, разлетевшись во все стороны осколками и брызгами вина. По фреске потекла темная жидкость, искажая изображения. Сердце Аякса отчаянно колотилось, он смотрел на стену расширившимися глазами. За спиной его скрипнула петлями дверь.

— Стратег… С тобой все в порядке? — встревоженным тоном спросил Хилон, тут же умолкший, заметив на полу черепки кувшина и винное пятно на стене. — А, стратег?

Аякс не торопился с ответом, стараясь прогнать переполнявшую его черную ярость. Память о собственном рабстве все еще оставалась в его сердце открытой раной, но над памятью о перенесенных им боли и унижении царил образ центуриона Макрона, одного из тех, кто распял его отца и продал в рабство его самого. Макрона и того высокого и тощего офицера — его, Аякса, ровесника, — а также командовавшего ими легата по имени Веспасиан. Но если два последних находились вне пределов его досягаемости, служа своей империи, служа проклятому Риму, Макрон находился в его руках и в его власти. Гладиатор пробормотал себе под нос клятву, пообещав всем чтившимся им богам, что отомстит за отца, отомстит за себя и отдаст Макрона на все возможные муки, прежде чем позволит ему умереть.

Хилон кашлянул:

— Стратег? Чем могу услужить?

Глубоко вздохнув, Аякс повернулся к нему лицом. Хилон командовал лучшим отрядом армии рабов, вооруженных отборным оружием и доспехами, захваченными у римлян.

— Да. Созови своих людей. Построй их. Помнится, мы приготовили лестницы…

— Да, полководец, есть несколько, только они не связаны воедино… Их придется хорошенько связать, прежде чем они понадобятся нам на стенах Гортины.

— Тогда займись этим делом. Немедленно. Мы пойдем на стену сразу же, как только лестницы будут готовы.

— На стену? — Хилон не мог скрыть удивления. Открытый характер был одной из причин, по которой Аякс выбрал его в свои ближайшие друзья. Он не мог ничего скрыть от своего полководца, в особенности признаков сомнения или измены. — Но, полководец, люди шли сегодня целый день. Они собираются спать.

— Это плохо. К тому же римляне видели, что мы разбиваем лагерь. Они не станут ожидать штурма сразу после нашего прихода к городу. Вот почему мы должны пойти на приступ. Чтобы застать их врасплох. — Аякс на мгновение задумался. — Пойдем к тому участку стены, что около главных ворот. Его успели починить, однако стена с виду не прочна, и они не смогли вывести его вровень с остальной стеной. — Он кивнул себе самому. — Да. Мы нападем там, из темноты.

Шлемы часовых на стенах уже поблескивали в мерцающем свете факелов, когда Аякс поднял руку вверх, останавливая идущую за ним колонну. Хилон повторил жест, и люди остановились, безмолвные и тихие, словно тени. Аякс приказал им оставить в лагере все лишнее, вообще все, что могло шумом выдать их приближение. В полумиле за их спинами находился куда больший отряд Кярима, готовый прорваться в захваченную брешь или раскрытые изнутри ворота. Люди его были вооружены самым разношерстным оружием и почти не имели доспехов. Однако сердца их переполняла решимость броситься на врага, как только представится такая возможность.

Люди Хилона шли босиком, на них были пластинчатые панцири и шлемы, в руках — щиты и копья, за перевязи мечей были заткнуты кинжалы. Аякс махнул рукой, рабы аккуратно поставили на землю щиты и скрючились возле них. Аякс опустил на землю свой щит и копье, снял шлем, тихо приказав Хилону сделать то же самое.

Жестом пригласив последнего последовать за ним и пригнувшись, он направился к стенам, находившимся не более чем в сотне шагов от них. Они старались не распрямляться и двигаться медленно, приближаясь к свету пылавших на стене факелов. Ворота находились как раз справа от них, и пламя на жаровне, размещенной на приземистой надвратной башне, время от времени вспыхивало, взрываясь клубами быстро гаснувших искр. Аякс намеревался подобраться к стене как можно ближе, чтобы заметить слабое место в наскоро починенной секции. Если они сумеют преодолеть стену и ворваться в город, тогда нетрудно будет захватить городские ворота и тут же распахнуть их створки перед Кяримом и его людьми, которым предстоит закончить работу. Он уже намеревался подползти поближе к стене, чтобы завершить осмотр укреплений, когда Хилон вдруг схватил его за руку и удержал на месте.

— Что? — свирепо прошипел Аякс, оглядываясь назад.

— Посмотри, — Хилон выпустил его руку и указал вперед, на траву в двух футах от обоих, Сперва Аякс не заметил ничего необычного, а потом все же увидел какой-то темный шип, неестественно прямой и не похожий на окружавшие его травины. Осторожно протянув руку, гладиатор прикоснулся к непонятному предмету. Холодный металл. Аякс подобрал предмет и поднес к глазам, чтобы рассмотреть. В руке его оказалась вещица о четырех шипах. Каждый из них, будучи длиной в палец, заканчивался острием.

— Какие они умные, наши римские друзья, — прошептал он. — Засеяли подходы этими… семенами. Прикрылись от нападения… — Поглядев на предмет, он отбросил его в сторону. — Нам придется расчистить проходы, прежде чем посылать людей вперед.

Хилон кивнул и вдруг застыл, вслушиваясь во тьму. Повернув голову вправо, он указал:

— Вон там.

Прищурясь в указанном направлении, Аякс заметил отступавшую от них темную фигуру, сгорбившуюся над плетеной корзиной; человек что-то доставал и разбрасывал из корзины по сторонам.

— Придется подождать, пока он закончит свое дело, полководец?

— Нет. Он может заметить нас или вернуться этим путем. Подожди здесь, — приказал Аякс, и, вытащив кинжал, привстал и начал медленно заходить справа. Солдат продолжал свое занятие, время от времени останавливаясь и поглядывая в сторону лагеря мятежников, и тогда Аякс замирал, дожидаясь, пока римлянин вернется к своему делу, и только потом рисковал шевельнуться. Зайдя солдату за спину, он стал шаг за шагом приближаться к нему, а затем, стиснув рукоятку кинжала, рванулся вперед, пробежав последние несколько футов. Услышав шелест травы, римлянин оглянулся, но Аякс уже навалился на него, сбив с ног. Зажав его рот, воспользовавшись преимуществом в весе, он прижал голову солдата к земле и приставил острие кинжала к его горлу. Слабый свет факелов позволил гладиатору заметить, что он имеет дело с пожилым и уже в морщинах ауксиларием — ветераном, заканчивающим срок службы.

— Одно движение или звук, и ты мертв, — Аякс прижал лезвие к горлу так, чтобы солдат в полной мере прочувствовал угрозу. — Понятно?

Римлянин чуть заметно кивнул, глаза его наполнял ужас. Он вздрогнул, когда кончик кинжала проколол его кожу.

— Хорошо, — прошептал Аякс, неторопливо отнимая ладонь от рта солдата. — Ты здесь один?

— Н-нет. Не убивай меня.

— Останешься в живых, если будешь точно отвечать на мои вопросы, — Аякс немного отодвинул лезвие. — Итак, сколько вас здесь?

— Четверо. Четверо нас. Двое по ту сторону ворот, а третий идет в ту сторону.

— Он вернется сюда?

Римлянин немного подумал и покачал головой:

— Не скоро. Ему надо прикрыть больше земли.

Аякс кивнул в сторону корзины, которую волок за собой солдат.

— А эти штуковины, которые ты разбрасываешь по земле?

— «Чеснок»?

Аякс чуть улыбнулся:

— Да, «чеснок». На какое расстояние ты их разбрасывал?

— Десять-пятнадцать футов.

— Понятно.

Аякс резко нажал рукой вниз, загоняя кинжал в горло римлянина и далее в череп, поворачивая лезвие влево и вправо, чтобы наверняка попасть в мозг. Солдат дернулся всем телом, но не вскрикнул, только коротко и едва неслышно охнул; тело его обмякло. Аякс отнял руку от трупа и вытащил кинжал, струя теплой крови брызнула ему на кулак. Поднявшись на ноги, он вытер клинок о тунику римлянина, после чего заткнул оружие за пояс и вернулся назад к Хилону.

— Слева еще один, — негромко проговорил он, наклоняясь. — Пошли одного из твоих людей убрать его. А потом нам с тобой придется расчистить тропу вперед.

Вернувшись назад, Аякс забрал копья у четверых своих людей, после чего вернулся к первой рогульке. Воткнув в землю два копья в двадцати футах друг от друга, он на четвереньках принялся обшаривать траву, пока не нашел вторую колючку. Отбросив ее в сторону, продвинулся вперед и отыскал третью. Слева к нему присоединились Хилон и еще один раб, обыскивавшие траву ближе к стене. Они расчистили проход наполовину, когда слева до их слуха донесся задушенный вопль, и все трое замерли на мгновение, обратив все свое внимание к городу и ожидая услышать сигнал тревоги. Аякс смотрел на ближайших к себе часовых, однако они как будто бы не расслышали крик и продолжали прохаживаться по назначенным для обхода участкам.

— Вернемся к делу, — шепнул Аякс, продвигаясь вперед и осторожно шаря рукой в траве в поисках «чеснока».

Он уже было облегченно вздохнул, не услышав сигнала тревоги. Но тут вдоль стены, уже дальше, прозвучал новый крик, передававшийся от часового к часовому, а затем голос горна пронзил прохладный ночной воздух. Вскочив на ноги, Аякс бросился назад к своему щиту и копью. Указывая острием на стену, он завопил, обращаясь к людям Хилона:

— Вперед! Вперед! Покажите этим ублюдкам, как умирают рабы!

Хилон метнулся к нему:

— Но мы еще не убрали «чеснок»! Полководец, останови людей!

Однако было слишком поздно. Несущие лестницы группы рабов уже бежали к ним из тьмы. Аякс показал им на копья.

— Между ними. И прямо к стене!

Они пробежали мимо, неся в руках поспешно связанные лестницы, прямо через пояс разбросанного «чеснока». Всем удалось пересечь его невредимыми, только один из рабов, несших последнюю лестницу, вдруг выпустил ее из рук, и, завопив от боли, повалился в траву, пытаясь извлечь колючку из раненой ноги. Не обращая на него внимания, Аякс бросился следом за лестницами, вперед, к стене. За ним бежали остальные, подгоняемые Хилоном, который указывал безопасный путь вперед между копий.

На стене защитники города с криками указывали друг другу на неожиданную опасность: на бегущих к стенам рабов. Над воротами появлялись новые римляне, через мгновение среди них ярко вспыхнул огонь, и горящая связка пропитанных маслом тряпок, прочертив дугу над парапетом, с шумом рухнула к основанию стены и покатилась от него в ров. Яркий свет четко обрисовал лестницы и несущих их рабов, и часовые схватились за дротики, готовясь бросать их в выныривавшие из ночной тьмы фигуры. Пронзительным крикам трубы ответили голоса горнов по всему городу и на акрополе, и Аякс понял, что время обратилось против него.

Приблизившись ко рву, он остановился на его краю, жестом посылая рабов с лестницами вперед.

— Лезьте вверх! Скорее… торопитесь!

Первая четверка рабов с лестницей, оступаясь и скользя по склону, спустилась в ров, пересекла его и полезла вверх, пользуясь свободными руками для того, чтобы уцепиться за стебли или корни травы. Наконечник дротика вонзился в землю возле ног Аякса; он инстинктивно приподнял щит и пригнулся, ожидая продолжения атаки. На стене постоянно появлялись новые и новые люди, и первое холодное сомнение в исходе атаки пронзило его нутро. Следовало ли идти на такой риск? Неужели его попытка была продиктована скорее желанием найти и убить этого центуриона, а не надеждой застичь врага врасплох?

Другие группы рабов с лестницами бежали мимо него, спускаясь в ров и карабкаясь из него наверх к основанию стены. Наверху вспыхивали новые связки, свет которых выхватывал из тьмы силуэты мятежников; рабы превратились теперь в легкую цель, и Аякс увидел, как пал первый из его людей, пронзенный дротиком, поразившим его спину и глубоко ушедшим в ногу. Выпустив лестницу, терзаемый дикой болью, он повалился на бок. Руки его, вцепившись в дротик, все старались выдернуть его, однако каждое движение рождало только новую боль и крики. Под первой лестницей погиб еще один раб, голову которого размозжил большой камень.

Мимо Аякса пробежали новые бойцы: остатки отряда Хилона бросились через ров и к лестницам, которые удерживали на месте их сотоварищи. Теперь сверху просыпался подлинный град метательных снарядов, уже просто не способных не найти цели в толпе мятежников.

— Вперед! — взревел Аякс. — На лестницы!

Бросившись вперед, гладиатор присоединился к лезущей через ров толпе. Он поднял над собой щит, и тот вдруг упал прямо на него самого под тяжестью обрушившегося сверху тела. Стараясь сохранить равновесие, Аякс перенес вес тела на опорную ногу и напрягся, чтобы свалить труп со щита, а потом продолжил путь, скрипнув зубами, когда от края его щита отскочил камень. Наконец, ощущая, как колотится сердце, он оказался у подножия лестницы.

— Отойди! — крикнул он в лицо рабу, собиравшемуся ступить на первую перекладину.

Другой раб находился уже выше его, преодолев половину лестницы. По обе стороны от Аякса люди его лезли вверх, начиная подниматься на стену. Перехватив копье рукой со щитом, Аякс схватился за боковину лестницы и стал по одной преодолевать перекладины. Перед лицом его сменяли друг друга уложенные всухую ряды грубо обтесанных камней, и гладиатор ругнулся, понимая, что у его войска нет никаких осадных машин. Он подумал, что катапульта или таран с крышей мгновенно разделались бы с наскоро починенной стеной.

Наверху раздались новые крики: римляне заметили, что штурм приобретает невыгодный для них оборот. Бросив взгляд наверх, Аякс заметил неясные очертания голов, выглядывавших из-за парапета, и в этот самый момент новый камень с глухим стуком отскочил от его щита.

— Цельтесь в этих, которые на стене! — закричал Хилон. — Камнями! Булыжниками! Всем, что они кидают в нас!

Некоторые из мятежников начали нагибаться, поднимая с земли метательные снаряды и бросая их во врагов, — и заставили кое-кого из римлян отступить. Некоторые из посланных ими снарядов падали обратно, на тех, кто находился внизу, однако особого ущерба не причиняли, ударяясь о броню, снятую с тел убитых солдат Марцелла.

Лезший впереди Аякса раб добрался до последней ступеньки лестницы, кончавшейся возле парапета. Он задрал ногу, ступил на камень и пропал из вида, уступая Аяксу свое место. Сердце гладиатора отчаянно колотилось, он особенно ощущал свою уязвимость и страх, превосходившие то напряжение, которое было привычно ему на арене или в бою. Правая рука его протянулась к грубым камням, пальцы впились в край парапета. Запустив руку дальше, он ухватился за внутреннюю поверхность стены, подтянулся и занес ногу. При всем том, что нога и рука его давали телу прочную опору, потребовалось некоторое усилие, чтобы перенести собственный вес, отягощенный панцирем и копьем, через парапет на стену.

Аякс легко приземлился на ноги, торопливым движением перебросил копье назад, в правую руку, и укрылся за щитом. Распрямился, посмотрев в обе стороны. Раб, забравшийся на стену перед ним, уже сражался с правой стороны, отчаянно защищая тот пятачок, на который ему удалось приземлиться. Посмотрев в другую сторону, Аякс увидел десяток римлян, старавшихся отбросить лестницы от стены и ударявших вниз копьями. К счастью для гладиатора, они были поглощены своим делом и не видели его. Внизу, в городе, враги толпами валили из боковых улиц к воротной башне и поднимались по лестнице, чтобы помочь своим собратьям отражать натиск мятежников.

Аякс поднял копье, перехватил его сверху и, выставив наконечник над краем щита, двинулся в сторону защитников крепости. Бросив короткий взгляд назад, он заметил, что на стену поднялся еще один раб.

— Следуй за мной, — приказал Аякс, продвигаясь по неширокому ходу, проложенному по верху стены.

Он успел подобраться к ближайшему римлянину на десять футов, прежде чем его заметили. Солдат не успел даже повернуться, когда гладиатор ударил его копьем. Железный наконечник пронзил руку, вскинутую в тщетной попытке отразить удар, прошел сквозь ладонь и впился в горло, рассекая гортань и позвоночник, прежде чем выйти пониже затылка. Аякс ударил щитом, отбрасывая тело вбок и вырывая копье, затем сосредоточил свое внимание на следующем противнике. Коренастый оптион сумел опрокинуть одну из лестниц на головы наступавших снизу рабов; он уже повернулся лицом к Аяксу, выхватив меч и выставив щит.

Какое-то мгновение оба противника просто оценивали друг друга. Аякс немедленно понял, что имеет дело с опытным и умелым бойцом. Поза его была уравновешена, он пригнулся вперед, и позиция предоставляла ему возможность в любой удобный момент перейти к опасной атаке.

Чуть приподняв копье, Аякс сделал выпад в голову оптиона. Тот непринужденно отразил удар и занял прежнюю позу. А потом, внезапно оскалившись, рванулся вперед, целя в бедро гладиатора. Аякс принял удар на щит и без промедления вновь ударил копьем, еще до того, как оптион успел принять оборонительную стойку. Однако солдат оказался удивительно ловким для своей комплекции и нырком ушел от удара.

Аякс попятился на шаг и позволил себе мельком оценить ситуацию. За находившимся впереди него десятком на стене появлялись все новые и новые люди. Внизу из улиц к стене толпой валили другие бойцы. Времени нет совсем, понял Аякс. Если мятежники не смогут поднять на стену достаточно людей, приступ обречен на провал.

Оптион брякнул мечом о край щита и усмехнулся:

— Довольно с тебя, говоришь?

Аякс не мог не расхохотаться. Столь очевидная колкость была ниже достоинства самого зеленого из гладиаторов. Он сделал шаг вперед, намереваясь убрать оптиона и расчистить дорогу для Хилона и его людей. Щит оптиона взлетел вверх, готовый принять следующий удар копья. Аякс ударил еще выше, заставив римлянина еще более поднять щит, после чего гладиатор опустился на колено и, выставив углом край щита, ударил им в лодыжку ближней к нему ноги оптиона. Раздался сухой треск, и, взвыв от боли, оптион рухнул на камень стены. Собравшись, Аякс поднялся над своей жертвой и нанес удар копьем, целя в грудь лежащему. Наступив ногой на римлянина, он вырвал копье и перешагнул через тело.

Смерть оптиона заставила остальных римлян попятиться, тесня товарищей, успевших подняться им на помощь.

Гладиатор бросил взгляд через плечо. На стене оказалось уже десять или даже более бывших рабов во главе с Хилоном. Трое из них бросились бегом в его сторону, и Аякс прижался к парапету, пропуская их.

— Наступайте! — приказал он бегущим. — Не позволяйте им теснить вас назад!

Отступив на несколько шагов, Аякс повернулся и поспешил к Хилону, протянув руку в сторону ворот.

— Туда! Пусть люди бегут в ту сторону. Мы должны немедленно захватить ворота!

Кивнув, Хилон крикнул своим людям:

— Следуйте за мной!

Вместе с несколькими мятежниками Хилон бросился бежать по стене к открытой двери, ведущей в башню. Он находился уже не более чем в длине копья от двери, когда в ней показался римлянин, в изумлении застывший, увидев несущихся на него рабов. Буквально в следующее мгновение Хилон врезался в него, и вместе они влетели в дверь башни. Люди Хилона повалили следом за ним, и до слуха Аякса донеслись крики, звон мечей и стук щитов. Он уже успел перебросить окровавленное копье в левую руку и помогал очередному мятежнику перебраться через парапет, указывая ему в сторону ворот с одним только словом:

— Ступай!

Дожидаясь своего следующего бойца, Аякс бросил взгляд вдоль стены и увидел, что остались стоять только две лестницы. С улицы доносился уже оглушительный топот кованых сапог… Все больше и больше римлян приближалось к слабому месту своей обороны, и он понял, что мятежникам не хватит сил удержать захваченную стену даже какое-то время. Уже один из трех его людей, удерживавших верх стены с дальней от него стороны, перегнулся пополам, получив рану в пах. Двум остальным пришлось отступить, и через мгновение раненый умер от руки перешагнувшего через него римлянина.

Через парапет перелез еще один бывший раб, и Аякс схватил его за руку.

— За мной!

Он поспешил вперед, чтобы помочь двум своим людям, полагаясь на невозможную удачу. Четверо человек могли задержать врага достаточно долго для того, чтобы Хилон успел захватить воротную башню. Они стояли, обратившись щитами к римлянам, разя занесенными над головой копьями. Еще один из защитников крепости повалился вниз со стены, зажимая рукой горло. А потом враги приблизились, щит уперся в щит; хрипя от напряжения, римляне выжимали мятежников назад. Шаг за шагом Аяксу и всем остальным его сподвижникам приходилось отступать; наконец их оттеснили от одной из двух лестниц. Затем рухнул один из его людей, получив удар коротким мечом, просунутым в щель между щитами. За спиной его из башни вновь донеслись звуки борьбы, а потом Хилон приказал своим людям отступать.

— Нет! — завопил во всю глотку Аякс. — Хилон! Держись!

Однако голос его утонул в другом реве, пронзившем насквозь всю ночь: римский офицер, покрывая металлический лязг сражения, завопил:

— Бей ублюдков! Коси их, ребята! Вперед, ребята, за мной!

В плечо Аякса толкнул еще один мятежник, только что поднявшийся по лестнице и присоединившийся к отчаянной схватке. Убедившись в том, что новоприбывший занял его место, Аякс оглянулся, чтобы посмотреть, как идут дела у Хилона. У него заныло под ложечкой, когда на его глазах свежая волна римлян окончательно вытеснила рабов из воротной башни, прогоняя их назад, к единственной оставшейся лестнице. Схватка была проиграна, в этом можно было не сомневаться, и Аякс немедленно понял, что должен теперь делать, чтобы не губить напрасно своих людей.

Он перегнулся через парапет.

— Назад! Все назад!

Обращенные к нему лица были едва различимы в тускнеющим свете пропитанных маслом свертков ткани, отчаяние на их лицах ножом резало сердце, однако ничего больше он сделать не мог.

— Назад, говорю! Отступаем! Быстро!

Один из бунтовщиков повернулся и спустился в ров.

— Стратег! — подбежал к нему запыхавшийся Хилон, лицо его было забрызгано кровью. Он кивнул в сторону последней оставшейся лестницы: — Ты первый.

Какое-то мгновение Аякс хотел отказаться, но разум все-таки взял верх. Приступ провалился, и он нужен своим людям живым.

— Ладно. Только спускайся со своими людьми побыстрее.

— Да, полководец.

Аякс перебросил свое тело через парапет и принялся нащупывать верхнюю перекладину босыми ногами, затем выронил свое копье и полез вниз. Когда он оказался внизу, за ним последовал первый из людей Хилона.

— Не упускать их! — рявкнул римский офицер, покрывая голосом шум на верху стены, и Аякс ощутил, как сжались в комок его внутренности. Посмотрев наверх, он оскалил зубы. Макрон!

Люди его один за другим спускались со стены и пересекали ров. С той стороны из-за него донеслось несколько воплей, полных неожиданной боли, и Аякс понял, что некоторые из них, торопясь уйти от стены, должно быть, наткнулись на пояс «чеснока». Рядом с ним тяжело приземлился Хилон.

— Ты последний?

— Двое еще наверху.

Для них уже ничего нельзя было сделать. Аякс хлопнул Хилона по плечу.

— Пошли.

Оба повернулись и бросились ко рву под последний звон оружия на стене. И тут сверху прогремел голос:

— АЯКС!

Гладиатор остановился и посмотрел назад. Свет факела, пылавшего на верху стены, освещал римского центуриона. Заведя дротик правой рукой за голову, он прицелился в вождя восставших рабов. И, крякнув, метнул оружие вниз. Прицел был точен, темное древко летело прямо в Аякса. Но прежде чем гладиатор успел отреагировать, в него врезалось чье-то тело, оттолкнув его в сторону. Просвистев совсем рядом, дротик с хрустом вонзился, словно в сырой песок. Рефлексы гладиатора сослужили Аяксу добрую службу, он пригнулся. У ног его лежал Хилон, уставившийся вверх и задыхавшийся; пальцы скребли древко, пригвоздившее его к земле.

— Стратег, беги, — сумел выдавить он.

Схватив за древко, Аякс вырвал его, после чего поднял Хилона, взвалил его на спину и побежал: по склону вниз, по дну рва и наверх по другой стороне. Со стены донесся новый гневный крик:

— Что встали, спите на ходу, сукины дети! Вали его!

Еще один дротик вонзился в землю рядом с Аяксом, поднимавшимся наверх по противоположному склону рва. К нему прибавилось еще несколько, пока он осторожно шагал, впиваясь взглядом в траву, чтобы не наступить на «чеснок». Убедившись в том, что засеянный шипами пояс остался позади и дротики уже не долетят до него, гладиатор опустил Хилона на землю. Вскрикнув от боли, тот перекатился на спину, зажимая рукой рану.

— О… боги, боги, как же мне больно, — пробормотал он.

Аякс заметил невдалеке нескольких своих людей.

— Сюда, живо!

Явно узнав голос своего полководца, они, тем не менее, не сразу подчинились его приказу. Аякс указал им на раненого Хилона.

— Отнесите к моему шатру и позовите к нему Кярима. Понятно? Ступайте же, быстро!

Подхватив Хилона, они растворились в ночи. Сердце Аякса все еще бешено билось после неудачного приступа, и тяжело дыша, он повернулся лицом к стене. Шлем центуриона еще был виден над парапетом среди остальных. Услышав заливчатый свист и насмешки врага, Аякс сплюнул, чтобы прочистить горло.

— Макрон! — Он поднес ко рту сложенные рупором ладони и крикнул снова: — Макрон! Когда я возьму этот город, я вырежу твое сердце собственной рукой! Клянусь в этом!

Глава 23

— Владыки Тартара! — Макрон грохнул рукой о парапет и скривился, ощутив болезненное прикосновение камня.

Пущенный им дротик наверняка убил или искалечил бы Аякса, если бы не этот, второй, проклятье на его голову. Без Аякса — Макрон нисколько не сомневался в этом — боевой дух мятежников оказался бы сильно подорван, и даже в том случае, если бы у мятежников появился новый главарь, потеря Аякса принесла бы несколько дней отдыха осажденным.

Макрон отвернулся от отступавших бунтовщиков и осмотрел ближние окрестности. Повсюду лежали распростертые тела, кое-где блоки парапета были сдвинуты перелезавшими через них врагами. Следы рукопашной… Защищавшие стену солдаты ночной стражи были набраны из горожан, которыми командовали оптионы и центурионы из вспомогательной когорты. Если бы не эти люди, горожане ударились бы в бегство.

Макрон ткнул пальцем в ближайшего центуриона.

— Флакк!

— Да, господин?

— Расчисть дорожку по верху стены. Отнесите наших мертвых к братской могиле.

— Да, господин. — Флакк помедлил. — А как насчет остальных?

Макрон указал большим пальцем за стену.

— Пусть полежат на виду у мятежников. Может, эта картина остудит их пыл.

— Да, господин.

Оставив Флакка и его людей за работой, Макрон спустился на улицу и направился вдоль стены к соседней башне. Его решение разместить свои войска возле стены, принятое, как только армия мятежников стала лагерем около города, оказалось удачным. В противном случае внезапное нападение могло бы увенчаться успехом. Людей для сопровождения Юлии Макрон подобрал еще вечером и приказал им приготовить коней к отъезду в четвертый час ночи. Он как раз вернулся в гостиницу, чтобы часок передохнуть, когда прозвучала тревога. Немедленно надев панцирь и взяв меч, ветеран бросился в сторону воротной башни, у которой оказался как раз вовремя для того, чтобы поддержать своих солдат, пытавшихся пробиться вверх по лестнице на стену. Несмотря на легкое вооружение и численное превосходство обороняющихся, свирепая целеустремленность рабов едва не принесла им победу. Макрон повел своих людей в воротную башню, на ходу ободряя их и протискиваясь вперед. К тому времени, когда он оказался на стене, мятежники уже отступали. Лишь несколько человек защищали верх лестницы, по которой спускались вниз их товарищи, и тех быстро зарубили. Затем он увидел внизу несколько отбегающих от стены фигур и отобрал дротик у ближайшего солдата еще до того, как выкрикнул имя гладиатора. Следовало учесть вероятность того, что Аякс находился внизу и возглавлял атаку. В неверном ржавом свете горящих тряпок Макрон узнал своего врага в то самое мгновение, когда тот оглянулся.

А бросок мне удался, подумал Макрон с горечью. Отличный был бросок. Аякс должен был уже отправиться к праотцам, если бы боги по какой-то неведомой причине не пощадили его. Но в следующий раз, с помощью богов или без нее, Макрон твердо решил убить гладиатора и тем самым положить конец устроенной им бойне. Коротко пробормотав себе под нос покаянную молитву Юпитеру и Фортуне, попросив у них прощения за миг нечестия, он обошел все участки стены, прежде чем явиться с докладом к Семпронию.

Сенатор находился у себя, он ждал Макрона. В комнатушке горела единственная масляная лампа, едва освещавшая стены.

— Где ты был? — холодным тоном спросил Семпроний. — Приступ закончился более двух часов назад. Тебе положено уже находиться на дороге вместе с моей дочерью.

— Прости, господин. Я должен был удостовериться в том, что прочие участки стены готовы к обороне — на тот случай, если мятежники предпримут новый приступ.

— Это еще то ли будет, то ли нет, но мы потеряли много времени. Я по-прежнему хочу, чтобы ты увез Юлию из Гортины сегодня ночью.

Макрон ощутил, как тяжесть навалилась на его плечи.

— Господин, через пару часов рассветет. Пытаться покинуть город уже небезопасно. Спокойнее будет, если она останется здесь.

— В самом деле? Судя по первым сообщениям, враги едва не захватили с первой попытки одни из городских ворот.

— Мы отразили этот приступ без особого труда, господин.

— Возможно. Но что, если следующий приступ увенчается успехом? Тогда мы будем заперты здесь, на акрополе… тысячи душ. Долго мы не протянем — кто-нибудь да предаст нас, или же люди решат выдать римлян Аяксу. Я не хотел бы подвергнуть свою дочь такому испытанию. Она должна покинуть город немедленно, пока на это есть еще время.

— Господин, — осторожно произнес Макрон. — Я понимаю твою тревогу за Юлию, однако, на мой взгляд, теперь уже поздно увозить ее из Гортины.

— Почему?

— Мятежники намерены немедленно окружить город, что доказала ночная атака. Хотя они только что стали лагерем там, на равнине, никто не может быть уверенным в том, что они уже не выслали конные разъезды в обход города.

— Тем больше причин увезти мою дочь отсюда. Пока эти твои разъезды действительно не выехали в холмы. Так что ступай немедленно, пока дорога из города через холмы на север еще открыта.

Макрон в волнении посмотрел на собеседника.

— Господин, уверяю тебя, поступок этот нельзя назвать разумным. Доверься моему опыту.

— Прости, Макрон, но думаю, что ты ошибаешься. Я сомневаюсь в том, что эти рабы уже достаточно организованы, чтобы посылать разъезды в горы. Но если и так, через горы ведет слишком много троп, и все их рабы перекрыть не смогут, лишь какую-то часть. Риск есть, отрицать не буду. Но, на мой взгляд, оставлять Юлию здесь куда более опасно. К тому же я не могу сконцентрироваться на обороне Гортины, пока жизнь моей дочери находится под угрозой. Пожалуйста, пойми меня правильно.

Макрон пожал плечами:

— Как тебе угодно, сенатор.

— Хорошо. Я благодарен тебе, Макрон, куда больше, чем ты можешь представить. Итак, моя дочь ждет тебя вместе со своим эскортом. Вывези ее из города на безопасное расстояние, а потом возвращайся.

— Да, господин.

Макрон устало поднялся на ноги, отсалютовал и отправился вон из покоев Семпрония. Он спустился в конюшню, находившуюся возле дворца правителя. Десять избранных им людей поднялись, заметив его. Каждый из них был одет в кольчугу и вооружен мечом. Запас провизии на несколько дней и бурдюки с водой отягощали плечи. Кони были заседланы, двое конюших держали под уздцы животных, предназначенных для Макрона и Юлии. Появившись из тени, она бросила на Макрона вопросительный взгляд.

— Твой отец не передумал. Пора ехать, — распорядился центурион. — К северным воротам. Поведем коней в поводу, пока не дойдем до стены. Незачем подвергать их риску среди этих завалов.

Когда небольшая колонна уже продвигалась по темным улицам Гортины, Юлия негромко спросила:

— Как ты думаешь, они еще раз пойдут этой ночью на приступ?

— Сомневаюсь. Я бы сказал, что они уже воспользовались возможностью застать нас врасплох, надеясь на то, что мы будем ожидать нападения утром или сегодня днем. Они думали застать нас в постели. И, откровенно говоря, едва не преуспели в этом. Но мы задали им хорошую трепку, молодая госпожа. Они потеряли много людей, и им потребуется некоторое время на то, чтобы зализать раны. Сомневаюсь в том, что они рискнут предпринять вторую попытку приступа еще до рассвета. До той поры, когда они смогут видеть «чеснок». — Макрон улыбнулся, радуясь тому, что вовремя приказал изготовить эти железные колючки и их успели разбросать перед атакой рабов. — Пока они будут направлять свои усилия на разрушенные участки стены, мы сможем сдерживать их. Настоящая проблема возникнет, когда они поймут, что у нас слишком мало людей, чтобы оборонять весь город. Если они пойдут на штурм всей стены одновременно, то смогут прорваться внутрь.

— А потом?

— Если подобное произойдет, я отведу людей в акрополь, и там мы постараемся продержаться столько, сколько сумеем.

Юлия бросила взгляд вверх, на темную глыбу возвышавшегося над Гортиной холма.

— А как долго ты сможешь удерживать акрополь?

— Несколько дней. Там нам не будут угрожать атаки мятежников. Проблемой станут вода и бытовые отходы. Как только вода подойдет к концу, начнется сперва жажда, потом болезни, и тут нам придется сдаться. — Заставив себя улыбнуться, Макрон более бодрым тоном произнес: — Но до этого не дойдет, госпожа. К этому времени сюда должен уже вернуться Катон.

— Да, надеюсь на это. — Взяв Макрона за руку, Юлия пожала его пальцы. — Приглядывай тут за отцом.

— За отцом? — Макрон приподнял брови. Само представление о том, что сенатор Семпроний нуждается в каком-либо присмотре, удивило его. Однако, ощутив беспокойство девушки, он кивнул. — Хорошо, присмотрю.

Они дошли до северных ворот, небольших, устроенных под невысокой аркой так, чтобы единственная створка могла пропустить только небольшую тележку или цепочку всадников. Остановив эскорт, Макрон поднялся по лестнице на площадку над воротами. Увидев начальника, дежурный оптион отдал честь. Его уже известили о том, что ночью через его ворота уйдет небольшой отряд.

— Все спокойно? — спросил Макрон.

— Да, господин. Никакого движения.

— Хорошо.

— Слышно было, что у восточных ворот произошла стычка.

— Ничего страшного, — невозмутимо ответил Макрон. — Несколько засранцев пытались залезть на стену. Ничего у них не получилось.

Оптион с явным облегчением ухмыльнулся, и Макрон хлопнул его по спине.

— Твое дело, брат, — следить за тем, что творится возле твоих ворот, а остальные сделают свое дело.

— Да, господин.

Макрон перегнулся через парапет. Отходящая от ворот узкая тропа уходила в высящиеся за городом холмы. В темноте угадывались еще более темные силуэты деревьев и кустов, но в ночном мраке властвовала полная тишина. Он повернулся к оптиону.

— Вот что, не забудь, что я буду возвращаться этим же путем. Будем надеяться, что еще по темноте. Предупреди своих часовых. Не то какой-нибудь сонный пес насадит меня на вертел, словно мятежника.

— Да, господин. Я лично присмотрю за этим.

— Исполняй. — Кивнув оптиону, Макрон спустился по лестнице к Юлии и ее охране. Взяв в руки поводья своего коня, он скомандовал двоим солдатам, караулившим возле двери:

— Открывайте.

Отодвинув тяжелый засов, они потянули за медное кольцо, и створка с легким скрежетом поползла внутрь. Макрон провел своего коня в ночь, за ворота. За ним последовала Юлия и все остальные. Когда последний солдат из ее охраны оказался снаружи, стражники закрыли дверь и задвинули на место засов. Поглядев на своих спутников, Макрон приказал:

— По коням.

Пока солдаты поднимались в седло, центурион подошел, чтобы помочь Юлии, и сложил руки ступенькой, вложив одну в другую.

— Наступай сюда, молодая госпожа.

Оказавшись в седле, она подоткнула под ноги подол своей длинной туники и взяла поводья.

— Ездить верхом умеешь? — спросил Макрон.

Девушка кивнула:

— Раньше я много ездила; надеюсь, в пути все вспомню.

Кивнув, Макрон направился к своему коню. Вскочив в седло, он надежно взял поводья и поднял руку, призывая к себе внимание спутников.

— Вперед.

Небольшая кавалькада бойко направилась по узкой дороге. В сотне шагов от ворот тропа уходила на подъем, превращаясь в колею, утоптанную копытами несчетного количества прошедших по ней мулов. Оказавшись на гребне первого холма, Макрон повернулся в седле и посмотрел назад. Город был очерчен кольцом факелов и жаровен, мерцавших на стене. Факелы и лампы мигали и среди домов и руин, а также на акрополе. По обе стороны города видны были огни костров мятежников. Окинув опытным взглядом оба лагеря, Макрон поспешно оценил число мятежников и усомнился в том, что Катон сумеет привести достаточно войска для того, чтобы просто пробиться в Гортину, не говоря уже о том, чтобы разгромить врага. Момент настоящего испытания потребует напряжения всех сил, подготовки и снаряжения римских легионеров и ауксилариев против подавляющего численного превосходства и фанатичного отчаяния. Макрон не мог предугадать исход подобного конфликта, ничем не напоминавшего все известные ему до сих пор.

Они продолжили свой путь в горы, и Макрон, напрягая зрение и слух, вглядывался вперед и по сторонам, пытаясь уловить подозрительное движение или звук. Они отъехали миль на пять, когда он заметил на востоке первые признаки зари; едва заметный слабый свет четче обрисовал контуры гор. Тропа вышла к сухому руслу реки. Крутые скалы поднимались по обоим ее берегам. Макрон поднял руку.

— Стой.

Спутники его осадили коней, центурион развернул своего коня и кивнул Юлии.

— Мы достаточно далеко отъехали от города. Сомневаюсь, чтобы в этих холмах мог появиться разъезд мятежников. Им нечего грабить здесь. Удачи тебе, госпожа.

— Спасибо тебе, Макрон, — ответила она негромко, глянув в сторону зари. — Тебе давно уже пора было повернуть обратно. Рассветет задолго до того, как ты вернешься в Гортину.

— Со мной все будет в порядке. Они не сразу опомнятся после той трепки, которую мы им только что задали.

— Надеюсь на это.

Недолго помолчав, они обменялись взглядами, а потом Юлия наклонилась в седле, чтобы поцеловать центуриона в щеку.

— Будь осторожен, Макрон. Передай Катону, что я его люблю, когда он вернется в Гортину.

— Передам. — Макрон раскраснелся оттого, что получил поцелуй в присутствии эскорта. — Он будет рад тому, что ты находишься в безопасности. Как только все закончится, он обязательно отыщет тебя.

Она кивнула, а Макрон ударил пятками в бока коня и подъехал к возглавлявшему отряд оптиону.

— Приказ не забыл?

— Нет, господин. — Оптион торопливо повторил инструкции. — Едем в Кносс, а если мятежники пойдут на север, отплываем на корабле в Афины, где дочь сенатора следует отдать под попечение правителя провинции.

— Хорошо. А теперь езжайте.

Они обменялись салютом, и Макрон, переведя коня на рысь, отправился вдоль колонны в обратную сторону, к городу. Оптион приказал двигаться дальше, и Макрон услышал, как за спиной его застучали конские копыта, однако оглядываться не стал. Юлия находилась в безопасности, а он был нужен в Гортине. По правде сказать, сам Макрон предпочел бы остаться в городе, однако сенатор настоял, чтобы он проводил его дочь. Даже не одобряя приказ, ветеран понимал, что он развяжет руки Семпронию и сенатора не будет ничто отвлекать теперь, когда Аякс со своей ордой расположился перед стенами столицы провинции.

Он продолжал спускаться по руслу реки и выехал на тропу там, где она, резко обогнув большую скалу, спускалась в небольшой лесок. Холодный воздух благоухал сосновой хвоей, и Макрон принялся обдумывать предстоящие опасности. Как только Аякс переживет неудачу первого приступа, он сразу поймет, что шанс его — в растяжении обороны города. Координированная серия атак на самые поврежденные участки стены где-нибудь да увенчается успехом. Мятежникам хватит одной бреши; потом они хлынут в город и перебьют всех, кто не успеет вовремя добраться до акрополя.

Макрон настолько погрузился в свои думы, что услышал вражеских разведчиков раньше, чем увидел их. Услышав внезапный крик, он разом осадил коня и огляделся по сторонам, поддавшись на мгновение панике. Тропа шла по склону холма, и деревья уходили от нее слева. Затем она начинала вилять по склону холма. В двух сотнях шагов от себя Макрон увидел целый отряд всадников, числом около полусотни, которые ехали по тропе в бурых и серых рубахах и плащах. Один из них уже заметил его и показывал рукой, окликая остальных… Всадники остановились, посмотрели вверх и сразу заметили красный плащ Макрона. Предводитель выкрикнул команду, люди его пустили коней в галоп и поскакали вперед по тропе.

— Ох, дерьмо, — пробормотал Макрон. Случилось именно то, чего он опасался, и на мгновение в его груди зажглась искра гнева. — Проклятый Семпроний…

На какое-то мгновение он подумал, что нужно увести всадников от Юлии и ее эскорта. Однако сворачивать было некуда. По обе стороны от него поднимались крутые склоны, на которые невозможно было въехать верхом. Макрон мог только ехать вперед или повернуть назад, в ту сторону, откуда приехал. Мгновенно пришло понимание единственно возможного для него действия. Надо было мчаться предупредить отряд о погоне. Резко дернув поводья, центурион развернул коня и, ударив пятками в бока, понесся галопом вверх. За спиной его грохотали копыта, раздавались крики преследователей.

Макрон наклонился вперед, нахлестывая коня свободным концом поводьев, подгоняя его резкими словами и ударами колен. Оказавшись наверху склона, он вновь обогнул скалу, спустился в русло реки и поскакал вперед, разбрызгивая в стороны мелкие камушки и гальку. Макрон видел вперед на несколько сотен шагов — до места, где тропа загибалась, однако кавалькады еще не было видно. Он считал, что его отделяет от преследователей менее четверти мили, но их крики и топот конских копыт гуляли по всему оврагу, отдаваясь от каменных стен. Едва его конь обогнул поворот, Макрон сразу увидел невдалеке Юлию и всех остальных. Ехавший последним ауксиларий повернулся в седле и бросил взгляд назад. Едва завидев Макрона, он крикнул, и кавалькада остановилась. Развернув коня, Юлия с удивлением и тревогой посмотрела на скачущего к ним центуриона.

— Макрон! В чем дело?

— За нами погоня! — крикнул он, подъезжая и погоняя коня. — Скачите, быстрее! Следуйте за мной!

Ветеран пришпорил коня и, возглавив цепочку, поскакал дальше по извивающемуся речному руслу. Время от времени он оглядывался назад, чтобы убедиться в том, что Юлия не отстает, и всякий раз видел, как девушка скачет вместе со всеми остальными, склонившись к гриве коня с выражением предельной сосредоточенности на лице. Стук копыт и редкие крики преследователей наполняли спокойный воздух. Вверху зубастую линию горизонта уже освещали первые лучи солнца, однако на ложе реки было по-прежнему прохладно и сумрачно.

Когда они обогнули еще один поворот, дорога разделилась надвое, и обе ветви как будто бы вели вверх к гребню. Остановив отряд, Макрон попытался выбрать верный вариант. Правая дорога оказалась более узкой и пологой. Вторая была шире и круче, Понадеявшись на то, что она быстрее выведет их наверх, Макрон поднял руку.

— Сюда!

Пустившись по левой дороге, они принялись погонять коней вверх по склону. Пыль и камешки из-под копыт первых животных отлетали назад, попадая в лица следующих за ними солдат. Макрон оставался во главе колонны, держась перед Юлией. Склоны по обеим сторонам становились все круче, наконец, они оказались в ущелье. И вдруг, как только они миновали очередной поворот, тропа закончилась перед крутой скалой, заставив всех остановиться. Фырканье лошадей и скрежет копыт наполнили воздух. Под грохот собственного сердца Макрон уставился на скалу.

— Твою мать! — Сжав пальцы в кулак, он ударил себя по бедру. — Твою мать!

— Макрон. — Юлия посмотрела на него испуганными глазами. — Что нам теперь делать?

Макрон повернулся к ауксилариям.

— Мечи вон! Будем пробиваться с боем!

Кое-кто из солдат с удивлением посмотрел на него, и оптион наконец выкрикнул:

— Вы слышали префекта! Мечи к бою! Разворачивай коней!

Макрон обратился к ближайшему из ауксилариев:

— Оставайся возле госпожи. Если представится возможность увезти ее во время битвы — увози. Езжай в Кносс.

— Да, господин.

Выехав перед отрядом, Макрон поднял меч.

— Поехали!

Они пришпорили коней и, грохоча копытами, устремились вниз по ущелью. Спереди едва слышно доносился топот погони, резкий и искаженный, отражавшийся от стен ущелья. Противники столкнулись друг с другом на повороте. Кони ударялись в коней, всадники сперва старались удержаться в седле и только потом вступали в бой с противником. Макрон и его люди были вооружены положенными по уставу короткими мечами, в то время как враг пользовался разнообразным оружием: короткими и длинными мечами, смертоносными кривыми фалькатами[46] и копьями, бесполезными в этой толчее конских и людских тел. Воздух был наполнен звоном клинков, храпом и ржанием лошадей, кряканьем наносящих удары людей и стонами принимающих эти удары. Поднятая копытами со дна ущелья пыль облаком окутала участников стычки.

Отбив в сторону меч врага, Макрон раскроил надвое череп противника и приготовился к следующему удару. Уголком глаза он заметил, как повалился с коня первый из его людей, пронзенный видавшим виды кавалерийским мечом. Ауксиларий согнулся и сполз с коня, когда его противник выдернул клинок. Один только короткий взгляд мог он уделить окружающему, поворачиваясь, чтобы отбить новый удар и ударить в лицо следующему врагу. Стараясь уклониться, этот раб откинулся слишком далеко назад и свалился с коня. Макрон видел, что его люди безнадежно уступают в численности, и их упорно оттесняют назад. Дикий по силе удар сразил еще одного ауксилария: обрушившийся на его голову меч разбил череп, разбрызгав по сторонам кровь и мозги. Внезапный напор рвавшихся вперед вражеских коней оттеснил Макрона назад, так что он снова оказался возле Юлии.

Она вопросительно посмотрела ему в глаза. Поджав губы, он покачал головой. Шансов на спасение у них более не оставалось. Макрон повернул коня. Следовало подумать о последнем шаге. И ему нужно было время, чтобы подготовить себя к нему.

— Пошли со мной.

— Куда?

Макрон не ответил. Он кивнул солдату, которого назначил стеречь девушку.

— Ступай в бой, парень. Важен каждый меч.

Галопом они поскакали вверх по ущелью и, наконец, оказались в самом его конце. Тут Макрон спешился и предложил Юлии свою руку. Оказавшись на земле, она бросила взгляд на обступившие их высокие скалы.

— Но здесь нет никакого пути. — Юлия посмотрела на Макрона, губы ее дрожали. — Или все-таки есть?

— Нет, госпожа. — Макрон с горечью посмотрел на нее.

Юлия повернулась к ущелью, звуки боя приближались.

— Что они сделают со мной, если возьмут в плен?

Макрон достаточно хорошо представлял ее дальнейшую судьбу. Юлию почти наверняка ждет уйма страданий, прежде чем рабы разделаются с ней.

— Лучше не думай об этом.

— Что? — Посмотрев на него, она жалобным голосом проговорила: — Но я не хочу умирать. И я не хочу страдать.

— Понимаю. — Макрон неловко опустил ей руку на плечи. — Иди сюда…

Он подвел ее к скале, и они повернулись лицом к ущелью. Последний обмен жестокими ударами завершился криком боли, звуки битвы затихли. Поступь коней приближалась. Юлия прижалась к Макрону.

— Я боюсь. Я не хочу умирать.

— Конечно, молодая госпожа, — ласковым голосом ответил Макрон. — Это вполне естественно.

— А ты?

Макрон улыбнулся:

— Смерть давно играет со мной. Я привык к ней. Но знаю одно: быстро они меня не забудут.

Перед ними появился первый из врагов, затем второй, потом из сумрака выступили остальные. Кони рабов приближались шагом, всадники держали оружие наготове. Несколько человек были ранены, и все они не отводили глаз от Макрона и Юлии. Шагнув вперед, ветеран поднял меч.

— Идите сюда, ублюдки! Увидите, как умирает римлянин!

Ответа не было. Дыша смертельным холодом, всадники приближались к Юлии и Макрону. Юлия схватила центуриона за локоть, и он почувствовал, как дрожит ее рука.

— Макрон, не отдавай меня им. Пожалуйста.

От слов этих его сердце охватил ледяной ужас. Избежать того, что нужно было сделать, не представлялось возможным. Макрона замутило. Сглотнув желчь, он обернулся к девушке.

— Прости меня, госпожа.

Посмотрев на приближавшихся рабов, она схватила его за плечи и заглянула в глаза:

— Делай это… быстро!

Лицо Макрона исказила смешанная с беспомощностью мука, он кивнул и опустил окровавленное острие меча к ее животу, под самые ребра. Теплое тело девушки затрепетало под его руками. Зажмурив глаза, Юлия набрала воздуха в грудь, услышав, что один из рабов выкрикнул предупреждение, и враги рванулись вперед.

— Да хранят тебя боги, Катон, любовь моя, — прошептала она. — Макрон, я готова. Делай это.

Глава 24

Экспедиционный отряд собирается слишком долго, негодовал про себя Катон, идя по волнолому от старой царской гавани в большую гавань. Слева от него качались на волнах торговые суда, ожидая места у причала, позади лежал Гептастадион[47] — длинная насыпь, простиравшаяся от материка до острова Фарос. Глянув на нее, Катон не мог не восхититься честолюбием александрийцев. Город этот просто полон чудес, в чем он успел убедиться, ожидая, пока Петроний соберет войско для отправки на Крит. Библиотека привела его в трепет. Молодому человеку еще не приходилось видеть подобное средоточие учености. В дополнение к множеству книг в залах ее было полно ученых, либо негромко обсуждавших общие темы, либо схлестнувшихся в яростном диспуте.

Катон сел на ступени Тимонеума в самом конце волнолома. Отсюда он мог видеть флот, собиравшийся в царской гавани. В дополнение к эскадре военных кораблей Петроний выделил ему четыре легких разведывательных корабля того же самого типа, на котором Катон с Макроном служили, когда несколько лет назад их откомандировали в Равенну на флот. Еще было выделено восемь крупных транспортов для перевозки приданных войску коней и снаряжения. С учетом экипажей кораблей, легат направил почти пять тысяч людей на помощь своему старому другу, сенатору Семпронию.

Назначение командира корпуса было вопросом деликатным. Помимо опытных офицеров, командовавших когортами легиона и вспомогательными частями, Петроний располагал в своем штабе собственными военными трибунами, претендовавшими на командование. Катон напомнил легату о том, что Семпроний примет собственное решение в отношении командира, когда войско окажется на Крите. Равно как и о том, что он просил назначить самого Катона командиром корпуса еще до отправления на Крит. В конце концов Петроний назначил на этот пост старшего центуриона — до прибытия в Гортину. Покрытый шрамами лысый ветеран, сложенный как борец, Деций Фульвий, зычностью гласа не уступал быку. Его военные познания и опыт командира произвели впечатление на Катона, согласившегося с решением легата.

Однако, хотя и командир корпуса был назначен, и корабли приготовлены, подразделения ауксилариев еще были на марше, и их ждали только на следующий день, о чем известили Катона. Префекты, давно привыкшие к спокойной гарнизонной службе в Египте, никак не стремились в новый поход и под всеми предлогами оттягивали отплытие до тех пор, пока легат, наконец, не пригрозил собственной властью снять их с постов и нажаловаться императору. Этот аргумент оказался достаточно веским, и две когорты немедленно выступили к гавани.

Прошло уже несколько дней с тех пор, как он приплыл в Александрию, безрадостно отметил Катон, устраиваясь в тени на ступенях и глядя на море. Где-то за этим простором находился остров Крит, там оставались его друзья, и им грозила опасность. Они нуждались в нем, а он застрял в Александрии, ожидая, когда экспедиционный корпус поднимет, наконец, паруса. С тоской вспомнив о Юлии, молодой человек на мгновение закрыл глаза и подставил лицо морскому ветерку, позволив ему ласкать его кожу, как делала она своими легкими пальцами, заставляя тело его дрожать от вожделения. Ему хотелось вновь заключить ее в объятия, прижать к себе и целовать.

Он самым решительным образом запретил себе размышлять на эту тему. Не стоит углубляться в подобные мысли на публике, а мучительное отсутствие любимой лишь повергнет его в еще большее уныние и сделает нестерпимым ожидание того момента, когда флот, наконец, отплывет из Александрии. Открыв глаза, он ощутил, что ветер посвежел, надувая пузырем тент над ближайшим рыбным прилавком. Торговец уже тревожно поглядывал на запад и убирал свой товар в корзины, чтобы вернуться с ним по молу в город. Катон поднялся со ступенек и перешел на противоположную сторону Тимонеума. Небо позади Гептастадиона затянули темные облака, волна в гавани стала круче. С запада накатывала гроза.

Бросив взгляд на горизонт, Катон подумал, не стоит ли вернуться в комнату, которую отвел ему легат во дворце, некогда служившем домом царям династии Птолемеев. Там, под звуки грозы, ему придется терпеть пустые разговоры и тупые развлечения скучающих офицеров штаба Петрония. Подобная перспектива не доставила ему никакой радости, и он решил остаться и посмотреть на стихию. Сильный порыв ветра стал для него неожиданностью, и Катон, повернувшись, обнаружил, что гроза уже совсем близко. На противоположной от него стороне бухты высокие валы разбивались об основание маяка, крепнущий ветер уносил облака водяной пыли. С моря на берег под темными облаками, растянувшимися на весь горизонт, наползало серое покрывало дождя.

Не тратя времени на приготовления, дождь сразу принялся за дело: крупные капли хлестнули Катона по лицу, и он невольно поежился под холодным ветром, завывшим в здании. Вдруг вспыхнул ослепительный свет, и мгновение спустя над гаванью прокатился оглушительный металлический раскат… В порт пришла гроза. В миле от берега грузовой корабль прорывался в гавань, убрав почти все паруса, ныряя носом в волны, одну за другой. И вдруг далекий парус упал; Катон увидел, что мачта переломилась, а парус, рея и такелаж свалились за борт. Упавший в воду обломок, как тормоз, кренил корабль, разворачивая его носом к набегавшим из моря огромным волнам. На мгновение Катон увидел собравшихся на палубе людей. А затем на корабль обрушилась огромная серая стена, поглотившая его. На поверхность, подобно спине кита, всплыло днище, но уже следующая волна прокатилась по нему, и корабль исчез. Катон старательно вглядывался в то место, где только что было судно, надеясь заметить хотя бы нескольких уцелевших, однако их не было, и его любопытство сменилось ужасом, вызванным внезапной гибелью корабля со всем экипажем.

— Бедняги, — пробормотал он и, повернувшись к морю спиной, неторопливо отправился под крышу Тимонеума; раздуваемое ветром пламя в куполе на вершине маяка звездой блистало на фоне несущихся над головой грозовых туч. Оказавшись под защитой башни, Катон бросил последний взгляд на море, всем сердцем сочувствуя морякам, оказавшимся в море в такую бурю.

Флот был готов к отплытию через два дня, рано утром. Петроний спустился на пристань царской гавани, чтобы попрощаться с Катоном и примипилом[48] Децием Фульвием. Шторм затянулся на целый день, и в торговой гавани затонуло несколько кораблей. К счастью, военный флот потерял только одну трирему,[49] которую не удержали якоря, и волны бросили ее на мол.

— Береги моих людей, — с едва заметной улыбкой сказал Петроний: — Хочу получить их от тебя в добром здравии после того, как вы разделаетесь с восставшими рабами. Одни боги знают, на какой риск я иду, выделяя такую внушительную часть египетского гарнизона на помощь Семпронию. Постарайся, чтобы он хорошо понял это.

— Я обязательно донесу эту мысль до сенатора, господин.

— Хорошо, а еще скажи моему старому другу, что если ему когда-либо приспичит звать на помощь, то пусть без колебаний более не обращается ко мне.

Катон улыбнулся, а Фульвий нахмурился, пожал плечами и отдал честь своему командиру.

— Я позабочусь о парнях, господин. Едва ли банда взбунтовавшихся рабов сумеет доставить мне много хлопот. При всем том я не склонен к излишнему риску.

— Хорошо.

Следом за Фульвием Катон поднялся по трапу на палубу флагманского корабля, немолодой уже квадриремы,[50] носившей имя «Тритон».[51] Как только они оказались на борту, моряки убрали трап, и гребцы оттолкнули корабль от причала. Когда открылся достаточный простор для весел, командовавший флотом наварх отдал приказ, весла опустили на воду, и лопасти вспенили море. Начальствующий над гребцами задал уверенный ритм, и «Тритон» заскользил по волнам царской гавани к выходу в открытое море. Остальные корабли выстроились следом, транспорты с людьми подняли паруса и последовали за военными кораблями. Великолепное зрелище, отметил Катон, глядя на сотни местных жителей, собравшихся на Гептастадионе, чтобы посмотреть на отплытие флота. Передовой корабль уже миновал маяк, и нос «Тритона» качнуло вверх на морской волне. Внезапное движение заставило Катона схватиться за бортовой поручень, и в памяти его невольно возникла картина недавно увиденного кораблекрушения. Поглядев на него, наварх усмехнулся.

— Вижу, ты совсем не моряк?

— Не совсем, — согласился Катон. — Однако за последние дни успел досыта наплаваться по волнам.

— Ну, беспокоиться не о чем. Шторм выдохся. — Наварх окинул взглядом горизонт и принюхался к воздуху. — Нас ждет отличная погода, и мы доберемся до Крита самое большее за три дня.

— Ты умеешь по запаху предсказывать погоду? — удивился Катон.

— Нет. Однако мои пассажиры меньше волнуются, если так думают, — подмигнул наварх.

Катон перешел на корму, чтобы попрощаться с Александрией. К полудню город и берег исчезли за горизонтом, однако маяк все еще был виден, и легкий ветерок наклонно уносил дым сигнального костра к небу.

Отличная погода способствовала продвижению флота, и берег Крита показался вдали к вечеру третьего дня. Внимательно осмотрев берег, наварх определил место будущей высадки и отдал приказ повернуть на запад и следовать вдоль берега к Матале.

— Завтра придем в порт, — объявил он Катону и Фульвию, разделявшим с ним трапезу в крохотной каютке. Он обратился к Катону: — Так ты говоришь, что порт был разрушен волной. А насколько тяжелыми были разрушения?

Прожевав кусок хлеба, Катон проглотил и ответил:

— Особо-то целого ничего не осталось, — припомнил он. — Склады и пристани снесло почти полностью. На берегу и в заливе осталось много поломанных кораблей, но берег по другую сторону бухты чист. Мы можем высадить войско именно там.

— Отлично, — согласился Фульвий. — То есть, насколько тебе известно, нашей высадке никто не будет препятствовать.

— Нет. Если только в Матале ничего не случилось.

— А такое возможно?

Катон покачал головой:

— Я сомневаюсь в этом. В случае прихода мятежников гарнизону было приказано укрыться с горожанами в акрополе. Там удобно обороняться. Без осадных машин бунтовщикам трудно будет взять его. Нет, нам ничто не помешает высадиться в Матале.

— Приятно слышать, — отметил Фульвий. — И как только колонна окажется на марше, мы немедленно разделаемся с этим твоим гладиатором. Сам увидишь!

Солнце уже высоко поднялось на небо, когда флот следом за «Тритоном» вошел в гавань. Наварх не стал рисковать и отправил на нос корабля двух дозорных, высматривать в воде опасные предметы и обломки, принесенные волной или землетрясением. Моряки и легионеры Двадцать Второго облепили борта судна, с любопытством, не веря своим глазам, рассматривая разрушения. Впервые с момента отплытия из Александрии Катон заметил на лице Фульвия отпечаток растерянности.

— Никогда не видел ничего подобного, — пробормотал ветеран. — Порт буквально стерли с лица земли. — Он повернулся к Катону. — Выходит, что ты не преувеличивал, рассказывая об этой волне.

— Нет. И это только начало. — Катон указал в сторону берега. — То, что осталось от города, там наверху, и как только ты увидишь эти развалины, то поймешь, какой удар обрушился на остров.

Продолжая обозревать картину опустошения, Фульвий медленно покачал головой.

Когда военный корабль вошел в бухту, Катон подошел к наварху и указал на корпус «Гора», так и оставшийся у кромки воды:

— Правь туда. Дно здесь песчаное и отлогое…

Наварх кивнул и приказал кормчему изменить курс, после чего «Тритон» изящно развернулся, ритмично взмахивая веслами. Фульвий все еще глядел на руины.

— Странно, — негромко промолвил он. — Никаких признаков жизни. Кто-нибудь должен был уже заметить нас и доложить командиру гарнизона… поднять горожан, наконец.

Катон снова глянул в сторону порта.

— Ты прав. Нигде ни души…

— Значит, после высадки будем действовать осторожно, — решил Фульвий. — На всякий случай.

Их прервал рык наварха, велевшего свободным членам команды, корабельной пехоте и легионерам отойти на корму, за мачту. Пока люди исполняли приказ, таран неторопливо поднялся из воды, и после нескольких гребков наварх приложил руки рупором ко рту:

— Убрать весла! Готовься к высадке!

Весла подняли из воды и убрали, корабль еще какое-то время продолжал движение вперед. Палуба слегка дрогнула, когда киль коснулся песчаного дна, которое постепенно остановило движение корабля.

— Пехота вперед! Опустить трап!

Пока корабельные пехотинцы спускали узкие трапы через прорези в бортах на носу, рядом к берегу приставали другие военные корабли. Глянув назад, на вход в бухту, Катон увидел, как под почти убранными парусами пробираются в гавань транспорты. Будучи слишком большими, чтобы приставать к берегу, они должны были становиться на якорь и ожидать, пока меньшие суда разгрузят на берег людей, коней и снаряжение.

Центурион Фульвий уже надел шлем и застегивал ремешки. Он кивнул Катону.

— Надевай панцирь. Придется послать парней на разведку сразу же, как только мы высадимся на твердую землю.

Надев кольчужный нагрудник, Катон нацепил меч и надел шлем, после чего присоединился к Фульвию и легионерам, собиравшимся у трапов. Помимо экипажа каждый военный корабль перевозил две центурии легионеров, которые стремились как можно быстрее сойти на землю после нескольких дней, проведенных в тесноте на открытой палубе. Корабельная пехота уже сошла на берег и выстроилась на песке в боевой строй. Удовлетворившись готовностью своих людей, Фульвий отдал приказ:

— Так что, ребята, сходим на берег. По трапу спускаемся по одному, если только кто-нибудь из вас не хочет хлебнуть морской водички.

Похохатывая и улыбаясь, легионеры следили за тем, как осторожно спускались на песок по узкому трапу двое первых. Фульвий вновь бросил взгляд на порт.

— По-прежнему никого. Я бы сказал, что меня это уже немного тревожит.

Катон не ответил, однако внутренности его уже сжались в комок, когда он позволил себе прикинуть возможные причины подобного молчания и тишины в порту. Стоя у борта, он дожидался своей очереди высадиться на берег, а потом следом за Фульвием спустился на песок. Оптионы уже строили легионеров, высадившихся с военных кораблей. Как только первая когорта оказалась построенной, Фульвий отдал приказ выступать, и легионеры настороженно направились по берегу к порту, следуя тем же самым путем, что и Катон, после того как раненый волной «Гор» прихромал в гавань. Когда когорта оказалась у самого порта, легионерам пришлось нарушить строй, чтобы обследовать развалины и груды мусора. Невзирая на топот и звон оружия пяти сотен солдат и редкие команды, никто из местных жителей не вышел на звук. Зловещее предчувствие становилось все сильнее, и Катон положил ладонь на рукоять меча, сопровождая Фульвия вверх по неглубокому ущелью к городу.

На пустых улицах царило безмолвие, и когда показался акрополь, Катон посмотрел вверх, но на стенах не было видно дозорных, как и стражников возле остававшихся открытыми настежь ворот. Единственным признаком жизни служило небольшое облачко черных птиц над акрополем.

— Куда они все подевались? — спросил Фульвий, поворачиваясь к Катону. — Неужели ушли? Быть может, Семпроний приказал им перейти в Гортину?

— Не знаю. И не понимаю, зачем это могло ему понадобиться.

Миновав улицы, они подошли к акрополю и начали подниматься по откосу к воротам. От акрополя повеял ветерок, принося с собой трупную вонь. Фульвий, Катон и головная часть когорты остановились. Рука Фульвия невольно устремилась к мечу, остановив движение, он судорожно вздохнул.

— Идем дальше, — рыкнул он своим людям, и они продолжили движение вверх, к открытым воротам.

Внутри стен вонь стала удушающей. Несколько вспугнутых птиц-падальщиков с криками взмыли в воздух, завидев первых людей, поднявшихся на акрополь. Они увидели жуткую сцену. Все видимое пространство было покрыто трупами, раздувшимися и покрытыми пятнами разложения. Камни мостовой были покрыты запекшейся кровью. Чуть поодаль грифы когтями и клювами терзали мертвечину. Пощады здесь не было никому: ни старому и немощному, ни женщинам, ни детям. Все были зарублены насмерть.

Катон огляделся, прикрыв рукой рот и нос.

— Какая преисподняя здесь разверзлась? — пробормотал Фульвий.

— Должно быть, мятежники пошли на приступ и прорвались сюда, — предположил Катон. — Вот почему все они находятся на акрополе, а не в лагере беженцев за городом.

— Но ты говорил, что здесь им ничто не грозит.

— Так оно и было. Ничего не понимаю, какая-то бессмыслица.

Оба они молча обозревали сцену побоища. Затем Фульвий нервно поскреб подбородок.

— Если бунтовщики сумели взять Маталу, нетрудно предположить, что опасность грозит и Гортине.

Катона словно обдало холодом. Гортина… Юлия… Макрон… Его мутило от отчаяния и неуверенности. Проглотив собравшийся в горле комок, он повернулся к Фульвию.

— Надо немедленно выводить всех на берег и идти в Гортину… пока еще не поздно.

— Возможно, что уже слишком поздно.

Слова Фульвия жестоко ранили Катона.

— В таком случае, — проговорил он с холодной решимостью, — нам нужно тем более идти на Гортину. И мы не передохнем, пока последний из бунтовщиков не заплатит нам за эти преступления собственной жизнью.

Глава 25

— Неужели ничего нельзя сделать, чтобы спасти его? — спросил Аякс, когда они вышли из фермы. Кярим льняной тряпкой стер с рук следы крови и гноя и покачал головой.

— Как ни жаль, но все теперь в руках богов. Ты можешь разве что принести жертву Асклепию и попросить его о помощи. Я сделал для Хилона все, что умею, однако рана его воспалилась. Мне уже случалось видеть такое, тебе тоже. Она заразит его кровь, отравит ее, и он умрет. Мне жаль…

— Понимаю. — Аякс с усталой обреченностью кивнул.

Кяриму было больно видеть гладиатора таким опечаленным именно сейчас, когда обязанности стратега отягощали его могучие плечи. Прошло уже пять дней после того, как войско мятежников подступило к стенам Гортины и Аякс затеял свою внезапную ночную атаку. Более двух сотен человек из отряда Хилона погибли или получили ранения, многие из уцелевших были выведены из строя «чесноком» во время бегства. Настроение в лагере рабов упало, и хотя Аякс намеревался предпринять новую попытку штурма города, он прекрасно осознавал, что неудачный ночной приступ подорвал боевой дух его сторонников.

Эта первая после начала восстания крупная неудача заставила Аякса понять, что есть пределы тому, что можно требовать от мужчин и женщин, не привыкших к военным трудностям. Опьяненные свободой, они были готовы фанатично защищать ее. Однако сейчас одного фанатизма было мало: теперь Аяксу нужны были люди, обученные искусству осады и дисциплинированные настолько, чтобы пойти на штурм, вопреки всем опасностям. К тому же он обнаружил, что фанатизм — вещь ненадежная. Бесстрашие и свирепость первых дней восстания уже начали уступать место желанию жить хорошо и наслаждаться роскошными вещами, украденными у прежних хозяев.

Аякс стиснул плечо Кярима.

— Спасибо тебе за все, что ты смог сделать для Хилона…

— Не стоит благодарности, стратег, — печально улыбнулся Кярим. — Хилон мне как брат, так же как и тебе. Люди любили его. Рана его стала для них тяжелым ударом. Жаль, что я не умею вылечивать такие.

— Тем не менее спасибо тебе. — Аякс внимательно посмотрел на соратника. — Но мне нужен человек, способный заменить Хилона.

Аякс впервые заговорил о замене, и Кярим понял, что вождь смирился с тем, что Хилон не поправится.

— Кого ты имеешь в виду? — спросил Кярим.

— Пока я еще не уверен. Первым делом я подумал о тебе.

— Обо мне?

— Почему нет? Ты сражаешься столь же ловко, как и лечишь. И ты верен мне, разве не так?

— И ты еще спрашиваешь? — отозвался Кярим с болезненной гримасой.

— Нет. Прости меня, мой друг. Я не хотел обидеть тебя. Просто иногда во мне пробуждается прежний тупой заурядный гладиатор.

— В тебе нет ничего обыкновенного, — ответил Кярим, указывая жестом на окружающий их лагерь. — Спроси любого. А знаешь, я даже слышал, как некоторые женщины молились тебе… Словно бы ты какой-то бог или царь.

Аякс нахмурился.

— Это глупо. Теперь мы свободны и не принадлежим никому, кроме самих себя.

Кярим посмотрел на него.

— Ты веришь в это, и поэтому люди любят тебя и пойдут за тобой туда, куда ты их поведешь.

Гладиатор выпрямился и окинул взглядом ближайший стан шатров и навесов, под которыми проводили время бывшие рабы. Некоторые разговаривали, другие просто сидели и смотрели на мир такими глазами, словно видели его впервые. Горстка детей играла вокруг клетки, стоявшей у дома фермы, тыкая в узников палками. Вокруг царили мир и покой, однако Аякс понимал, что это ненадолго. Он повернулся к Кяриму.

— Оповести всех. Я хочу, чтобы предводители всех отрядов собрались вечером в саду. Надо поговорить. Сделать определенный выбор. Перераспределить обязанности. Ты понял?

— Да, стратег. Я передам всем.

Кярим повернулся и направился прочь, к той части лагеря, где поставил свои палатки и навесы его отряд. Проводив парфянина взглядом, Аякс вернулся внутрь дома и прошел через колоннаду зала, посреди которого располагался мелкий бассейн. Прежде его заполняла дождевая вода с крыши, однако землетрясение раскололо фундамент, и теперь в сухом водоеме лежали куски штукатурки, пыль и несколько разлетевшихся на части черепиц, попадавших с крыши. Гладиатор шел к лучшей спальне дома, в которой на мягкой постели лежал Хилон. Хотя по обе стороны комнаты были открыты окна, здесь было тепло; приблизившись к раненому, Аякс ощутил неприятный запах. Скрывая печаль, он опустился на колени возле соратника.

Восковая кожа того была покрыта капельками пота. Хилон лежал в тонкой рубахе, покрывавшей тело и прятавшей рану. Ощутив присутствие гладиатора, он открыл глаза, попытался рассмотреть гостя и заставил себя улыбнуться.

— Стратег… а я все думал, когда ты придешь навестить меня. — Говорил он негромко, с легким придыханием.

— Я только что был здесь.

— В самом деле? — Хилон нахмурился. — А я не помню.

— Это все яд, который гуляет в твоей крови, — пояснил Аякс. — Он играет шутки с твоим умом.

— Ах, так. — Хилон протянул ладонь к руке Аякса. Жаркое прикосновение отдавало лихорадкой, и Аякс заставил себя остаться неподвижным. Хилон улыбнулся. — Ты наконец здесь.

— Да.

— Слишком коротко было мое знакомство с тобой, мой стратег.

— И мое с тобой, мой друг.

— Друг? — Хилон удовлетворенно улыбнулся. — Спасибо тебе.

Глаза его увлажнились, и он отвернулся.

— Не стоит стыдиться слез, Хилон. Нам с тобой в своей жизни пришлось перенести столько страданий, что омыть их можно только рекой слез.

Хилон кивнул.

— Не только страданий, но и радости…

— Радости?

— Я встретил тебя, мой стратег. Ты подарил мне свободу и месть.

Аякс ощутил, как судорога сжимает его горло. Лишь заставив себя проглотить комок, он позволил себе заговорить. Чуть наклонившись вперед, погладил влажные волосы, прилипшие к голове Хилона.

Раненый вдруг плотно сжал веки, скривился, и тело его напряглось. Пальцы его крепко стиснули ладонь Аякса, пока он сопротивлялся волне боли, вспыхнувшей в его теле. Наконец, боль отпустила Хилона, и тело его обмякло. Жилка на шее его отчаянно билась, капельки пота выступили на лбу. Через некоторое время дыхание его стало ровнее, и взгляд Хилона вернулся к Аяксу.

— Прости…

— Мне не в чем тебя прощать.

— Но я больше не смогу сражаться рядом с тобой.

— Я это знаю. И не забуду тебя. — Аякс помедлил. — Ты спас мне жизнь. Почему?

— Почему? — Хилон нахмурился. — Потому что ты мне как брат.

Аякс неторопливо кивнул.

— Теперь мне пора идти. Вернусь попозже, и тогда мы с тобой поговорим.

— Спасибо тебе. — Хилон посмотрел на противоположную сторону комнаты, на лежавший возле стены кольчужный нагрудник и сложенное рядом оружие. — Но прежде чем уйдешь, прошу, положи все это возле моей постели.

Аякс посмотрел на оружие.

— Зачем?

— Мой меч в римской крови. Если силы вернутся, я хочу почистить оружие.

Пытливо посмотрев на него, Аякс неторопливо кивнул.

— Хорошо. — Забрав оружие вместе с кольчужным жилетом Хилона, он осторожно положил их рядом с постелью умирающего. — Вот.

— Спасибо тебе, — негромко отозвался Хилон, не отводя взгляда от потолка.

С тяжелым сердцем направившись к двери, Аякс остановился на пороге.

— Мы с тобой еще увидимся, брат мой.

— Да, — прошептал Хилон. — В этой… или в будущей жизни.

Выйдя из комнаты, Аякс на мгновение замер, раздумывая, не стоит ли вернуться к Хилону. Чтобы удержаться от этого, потребовалась вся его сила воли. Хилон страдал от мучительных болей, он умирал. И если он решил собственной рукой окончить свою жизнь, пусть так и будет. Ему решать. За это право он отдал свою жизнь. Тем не менее великая тяжесть лежала на сердце гладиатора, превращаясь в горечь и ненависть. Он посмотрел в сторону клетки… детям уже надоело тыкать в узников палками, и они уселись на расстоянии протянутой руки вокруг клетки, наблюдая за римлянами и наслаждаясь их жалким положением.

— Убирайтесь отсюда!

Он направился к ним, и дети поспешно повскакали на ноги и побежали в лагерь. Аякс подошел к клетке, железному сооружению шести футов длиной и четырех в высоту и в глубину. Места в ней было немного, укрытия от стихий — тоже. По ночам пленные мерзли, днем их мучила жара. Одежду у них отобрали, так что теперь они сидели в собственной грязи. Аякс приказал, чтобы им не причиняли вреда, и поэтому их кормили и поили так, чтобы сохранить жизнь. Запах мочи и кала заставил его наморщить нос; положив руку на верх клетки, гладиатор наклонился вперед, так, чтобы видеть обоих пленников, мужчину и женщину, сидевших в ее противоположных концах.

— Ну, и как сегодня чувствуют себя мои гости?

Мужчина молча посмотрел на него; женщина, глядя в землю, плотнее обхватила колени. Аякс одарил обоих улыбкой.

— Вижу, не нравится; считаете, что можно было устроить вас и поудобней? А знаете, когда меня продали в рабство, первый месяц мне пришлось провести в клетке поменьше этой… с двумя соседями. Сейчас вы вполне можете представить, что это было такое. Однако представить — не значит вынести, как вы можете сейчас убедиться.

Никто из пленников не пошевелился, и Аякс какое-то время смотрел на них, пока женщина не пересела к нему спиной. Аякс расхохотался и присел на корточки, чтобы иметь возможность заглянуть в лицо мужчины. Темные волосы пленника склеивала запекшаяся кровь, оставленная полученным во время пленения ударом.

— Как себя сегодня чувствует твоя голова, центурион? Или мне положено теперь называть тебя префектом?

Макрон не ответил.

— Со дня нашей первой встречи ты определенно пошел в гору. Кем ты был… центурионом корабельной пехоты, а теперь есть на что посмотреть. Командир гарнизона Гортины. Впрочем, я превзошел тебя. За считаные дни — из раба в стратеги.

— Какой ты стратег. — Макрон плюнул на землю. — Всего лишь разбойник. И этот сброд ты называешь армией? — Он кивнул в сторону лагеря.

— Ну, мы добились некоторых успехов. И я бы не сказал, что после начала восстания вы, римляне, покрыли себя неувядаемой славой. Неужели станешь спорить?

Макрон ответил ему гневным взором:

— Тебе прекрасно известно, что твой мятеж закончится одним-единственным образом. На Крите высадится войско, которое сотрет в порошок тебя вместе с твоей братией. Пока вам приходилось иметь дело только со вспомогательными когортами, армией второго сорта. Ты не можешь рассчитывать на победу над легионами.

— Посмотрим, — ответил Аякс. — Но в данный момент я владею всем Критом. Или буду владеть, когда Гортина падет и правитель составит вам компанию в этой клетке.

— Что ты намереваешься сделать с нами? — невозмутимым тоном поинтересовался Макрон. — Ты должен понимать, что в качестве заложников мы бесполезны тебе. Семпроний не сдастся, если ты пообещаешь ему сохранить нам жизнь.

— Я знаю это. Вчера я сделал ему такое предложение и получил отказ. — Аякс повернулся к Юлии. — Решение далось ему нелегко, тебе приятно будет это услышать. Я своими глазами видел, как трудно оно далось ему. Нелегкое это дело терять дочь… или отца. — Он посмотрел в сторону дома. — Или друга.

Макрон проследил направление его взгляда.

— Того, который спас тебе жизнь. Как он сейчас?

Резко выдохнув, Аякс ожег взглядом Макрона.

— Умирает или уже умер. Но что до него тебе?

— Мне неважно, кого я убиваю на поле битвы, — пояснил Макрон. — Но теперь мы находимся в другом месте. Он совершил отважный поступок, достойный восхищения. И я с печалью услышу о его смерти.

— Ну конечно, профессиональное солдатское братство. Но ты кое о чем забываешь. Мой друг был рабом, а не солдатом.

— Рабом, солдатом, какая разница? — усталым тоном отозвался Макрон. — Когда человек берет в руки оружие и выходит против тебя в честной схватке, есть ли что-то важней? Уж кому это знать, как не тебе, гладиатор.

— Не смей называть меня так! — вспыхнул гневом Аякс. — Я больше не гладиатор, римлянин. Я сражаюсь за себя самого и за своих людей. Я скорее умру, чем снова выйду на арену сражаться на потеху толпе.

Аякс умолк, стараясь сдержать ярость. Желание разбить вдребезги замок клетки, вытащить римлянина из дерьма и убить его было слишком сильным. Стиснув кулаки, он зажмурил глаза и несколько раз глубоко вздохнул, преодолев, наконец, гнев. Поднявшись, Аякс отошел от клетки.

— Подожди! — окликнул его Макрон. — Ты так и не ответил, что намереваешься делать с нами. Со мной и этой благородной девицей…

Повернувшись через плечо, Аякс холодно усмехнулся:

— Намереваюсь заставить вас страдать так долго, как это только возможно. А когда заточение в клетке поставит вас на грань сумасшествия, центурион, тогда я убью тебя. Самым медленным из всех возможных способов. Я хочу, чтобы ты умирал медленно и чтобы ты ощущал агонию каждого мгновения этой смерти. Что касается женщины… она бесполезна мне, ибо родной отец отказался от нее. Пусть пока страдает вместе с тобой, а потом я отдам ее своим людям. Они успели полюбить плоть благородных римлянок. — Посмотрев на Юлию, Аякс облизнулся. — И, если мне сперва удастся захватить Гортину, я постараюсь, чтобы твой отец, добрый сенатор, присутствовал здесь при поругании своей дочери.

— Ублюдок! — Макрон ударил ногой о прутья клетки. — Проклятый трус! Клянусь всеми богами, что если ты прикоснешься к волоску на ее голове, то…

— Что? Что «то»? — расхохотался Аякс. — Будешь являться ко мне призраком по ночам? Быть может, я и тебя заставлю быть свидетелем этого процесса, и только потом убью.

Макрон стиснул зубы, и в глотке его что-то заклокотало. Он вцепился в прутья клетки и тряхнул их всей своей силой.

— Макрон! — вдруг в разговор вмешалась Юлия. — Макрон! Посмотри на меня!

Оторвав яростный взор от гладиатора, тот посмотрел на девушку.

— Он просто дразнит тебя, Макрон. Не поддавайся. Не доставляй ему удовольствия. Мы должны быть выше его. Сильнее.

Аякс ухмыльнулся:

— Можешь сколько угодно корчить сейчас отважную аристократку, моя милая госпожа, но посмотрим, насколько тебя хватит, когда ты, наконец, попадешь в руки моих парней… Однако довольно. Мне пора идти. Я уже насладился вашей изысканной беседой. Подлинно насладился. И не сомневаюсь в том, что вскоре нам предстоит новая встреча.

Насмешливо помахав своим пленникам рукой в знак прощания, он направился искать коня, чтобы совершить ежедневный осмотр укреплений Гортины.

Когда в середине дня Аякс вернулся на ферму, его уже ждал Кярим.

— Хилон умер, — ровным тоном сообщил парфянин.

Аякс опустил голову и кивнул.

— Он умер от собственной руки?

— Да.

— Этого он и хотел. Где он?

— Внутри. Я было приказал, чтобы труп завернули в полотно для похорон, но потом подумал, что ты, может, захочешь проститься с ним.

Недолго подумав, Аякс отрицательно качнул головой:

— Он мертв, и я его не забуду. Этого довольно. Прикажи, чтобы его похоронили. Выкопайте ему могилу в спокойном месте, где его не потревожат римляне.

Кярим посмотрел на него, чуть приподняв в удивлении тонкие брови.

— Выходит, ты считаешь, что римляне могут победить нас?

— Могут. В этой жизни возможно все, мой друг. И если наше восстание ждет поражение, я не хочу, чтобы его тело стало трофеем победителей. Как и мое собственное. И твое тоже.

— Понимаю.

— Хорошо. А теперь мне надо поесть. Буду в саду, если кто-нибудь станет искать меня.

Кярим склонил голову:

— Да, стратег.

Весь остаток дня Аякс провел в саду на скамье, склонившись, уперев локти в колени и опустив голову на переплетенные пальцы. Размышляя над ходом восстания, он не отводил глаз от небольшого алтаря домашнему божку, устроенному в уголке сада. Мысль о том, чтобы возглавить восстание, даже не приходила ему в голову, когда он получил шанс вернуть себе свободу, бежав из-под обрушившейся крыши дворца правителя. По правде сказать, после прибытия на Крит он мог бежать в любой момент, однако быть в бегах до конца жизни под страхом жуткого наказания после поимки было ему не по вкусу. Землетрясение изменило все. Сначала он подумал, что оно даст ему превосходную возможность раствориться в небытии, затеряться в развалинах вместе со многими другими. Он рассчитывал изменить внешность, выждать время и найти место на корабле, покидающем остров. Но вместо этого вдруг оказался вожаком небольшой банды беглых рабов, и уже совсем неожиданно — вождем армии мятежников. Положение это давало возможностью отомстить Риму, и Аякс теперь понимал, что соблазнился этой перспективой. Вопрос состоял в том, чем на самом деле могло закончиться это восстание…

Засевший в Гортине надменный аристократ отказался вести какие бы то ни было переговоры об освобождении рабов. Но если свободы невозможно добиться, зачем тогда это восстание? Центурион Макрон прав. По прошествии некоторого времени Рим пришлет сюда сильную армию, которая подавит восстание и учинит жестокую расправу над его участниками. С тяжелым сердцем Аякс понял, что должен сказать об этом своим ближайшим соратникам. Если восстанию суждено чего-то добиться, то он должен быть уверен в том, что те, кто видят в нем вождя, понимают и разделяют его цели.

Командиры отрядов собирались у фермы в подавленном настроении. Известие о смерти Хилона быстро обежало станы мятежников, и многие открыто предавались горю. Вступая в сад, они рассаживались на свободных скамьях или садились на корточки широким полукругом перед Аяксом. Кярим и его помощники нашли в одном из сараев небольшую жаровню и развели в ней костер посреди сада. Неяркий свет позволял Аяксу видеть лица своих приближенных. Все они были тертыми жизнью людьми. Среди них были подобные ему бывшие гладиаторы, другие руководили артелями рабов, трудившихся в поместьях, или артелями грузивших корабли колодников, а то и работали в здешних копях и шахтах. Был среди них каменщик, обреченный складывать гробницы богачей, в то время как его самого в конце жизни ждала братская могила. Был среди них и силач из бродячей артели комедиантов, развлекавший своей силой состоятельных римлян, не подозревая при этом, что придет день, когда он будет раскалывать черепа их соотечественников столь же непринужденно, как колол каштаны в своей могучей ладони.

Но как бы ни провели они свою прошлую жизнь, теперь их объединяло общее дело, и все они ждали, что Аякс приведет их к лучшей доле.

Прочистив глотку, бывший гладиатор поднялся на ноги и провел рукой по черным кудрям.

— Друзья мои, сегодня мы потеряли человека, который был братом всем нам. Простите меня, но в сердце моем горе, иначе я приветствовал бы вас вином и мясом, а Хилон, быть может, и спел бы для нас. — На лицах некоторых рабов появилась мечтательная улыбка. — Но Хилона больше нет с нами, а я не в том настроении, чтобы любезничать. Но еще больше сердце мое угнетает необходимость взглянуть правде в глаза. Правде, которой я обязан сегодня поделиться с вами.

Сделав паузу, он вздохнул, прежде чем продолжить речь.

— Римляне никогда не вернут нам свободу. И никогда не оставят нас в покое. В этом можно не сомневаться.

— Тогда мы сами должны вернуть ее себе, — буркнул каменщик Фуск. — И если римляне будут возражать, их придется просто убить.

Раздался дружный хор одобрения, и Аякс кивнул:

— Прекрасная мысль, и до сих пор она верно служила нам, Фуск. Однако я опасаюсь, что на деле мы добились всего, на что могли только надеяться. Мы победили римлян в бою, мы захватили один из их городов, а теперь уцелевшие римляне заперты за своими стенами. Мы стали хозяевами этого острова. В настоящий момент. А сейчас мы должны спросить себя, какова подлинная цель нашего восстания.

— Ты говоришь как философ, — раздался чей-то голос, кое-кто усмехнулся.

Аякс заставил себя улыбнуться.

— Я не философ. Я предпочитаю действовать, а не думать. Но теперь пришло время подумать. Этого нельзя более откладывать на потом.

На лицах некоторые из рабов еще застыло удивление, когда Аякс сложил на груди руки и продолжил:

— Чего вы хотите добиться?

После недолгого молчания кто-то проговорил:

— Свободы, стратег. Ничего другого мы никогда не хотели.

Аякс кивнул.

— И сейчас она есть у нас. Только ненадолго. Римляне не успокоятся, пока не подавят наше восстание, сколько бы солдат и времени на это ни потребуется. Они не знают жалости. Таков их обычай. Я надеялся, что нам удастся оставить остров, выменяв свободу на заложников, однако правитель не захотел сдавать Гортину. Не удастся нам найти и достаточно кораблей, чтобы переправить всех на другие берега. Поэтому мы должны найти решение здесь, на Крите, причем найти его еще до того, как римляне пришлют сюда свое войско. У нас есть не так много времени, чтобы говорить с позиции силы. И за это время мы должны заставить римлян считать нас самой грозной опасностью для себя. Вот почему мы должны взять Гортину как можно скорее. Нам нужно как можно больше римлян-заложников, чтобы было за что торговаться. Братья мои, мы должны идти на штурм.

Слова его были встречены молчаливым неодобрением. Фуск прокашлялся:

— Стратег, мы потеряли слишком много людей в первом штурме. А ведь атака шла только на одни ворота. Чтобы взять город, нам придется атаковать куда большими силами. В таком случае мы потеряем тысячи людей, а не сотни.

— Правильно. Я этого не отрицаю. Но если мы не возьмем Гортину и Рим не захочет вступать с нами в переговоры, тогда всех нас уже можно считать покойниками.

— Но зачем атаковать город? — продолжил Фуск. — Мы можем взять его измором.

— И сколько времени на это потребуется? Или ты думаешь, что они сидели сложа руки, пока мы разбирались с Маталой? На мой взгляд, они должны были свезти в город все продовольствие, до которого смогли дотянуться. Они могут продержаться не один месяц. Достаточно долго для того, чтобы на Крите высадилась армия и сняла осаду. К тому же, чем мы сами будем питаться все это время? Уже через несколько дней мы опустошим все окрестности, и нам придется посылать фуражиров все дальше и дальше… Нет, город следует взять как можно скорее и любой ценой.

На сей раз некоторые принялись качать головами, послышались протесты. Заговорил еще один раб:

— Стратег, ты слишком много хочешь от наших людей. Они храбры и совершили уже многое. Но чтобы взять Гортину, нужна обученная армия. Я не хочу, чтобы мои люди гибли в непродуманной атаке. Но даже если я и соглашусь, не думаю, что все последуют моему приказу.

Его мнение поддержали и другие командиры отрядов, и Аякс с негодованием посмотрел на них:

— Тогда мы можем полностью исключить потери и приготовиться к сдаче в плен. При удаче мы можем выговорить у правителя милостивые условия — если предложим сложить оружие и закончить восстание. Не сомневаюсь в том, что он удовлетворится казнью главарей и всех, кого заметили в преступлениях против своих хозяев. Только дело не закончится этим. Вам известен закон. Если любой домашний раб оказывается виновным в убийстве своего господина, тогда к смерти приговариваются все рабы дома. Уцелевшие могут считать, что им повезло, если отделаются поркой, прежде чем их вернут владельцам. — Аякс с негодованием обвел собравшихся взглядом. — Итак, пойдем ли мы этим путем, братья мои?

Собравшихся охватило напряженное молчание, наконец Фуск осмелился ответить. Нервно глотнув, он обратился к гладиатору:

— Стратег, похоже, ты обещаешь нам выбор между смертью сейчас и смертью потом. Наши люди живут мгновением. Каждый день свободы для них драгоценный дар. Неужели тебя удивляет, что они слишком дорожат и такой жизнью, чтобы рисковать ею при штурме Гортины?

Аякс ощутил, что внутренности его сжались в комок. Ему хотелось кричать на этих тупиц. Разве они не шли раньше на огромный риск, разве не приносили великие жертвы? Ситуация требовала заново вдохнуть в них отвагу. Он заставил свой голос оставаться спокойным.

— Не сомневаюсь в том, что и Хилон считал свою жизнь драгоценной. Тем не менее он отдал свою жизнь ради восстания и умер без сожаления.

Потупившись, Фуск проговорил:

— Я не Хилон.

— Понятно. А как насчет остальных? Вам его подвиг ни о чем не говорит?

Никто не ответил ему, и Аякс не стал нарушать мучительное для всех виноватое молчание. Он не знал, что делать, не знал, что сказать… Ему пришлось сжать кулаки за спиной и постараться подавить гнев, желание излить на них свою ярость, устыдить их. Какое-то мгновение он был готов отправиться на штурм города в одиночку. Он пойдет к стене с мечом в руке и увидит, кому хватит отваги последовать за ним и исполнить клятву, которую дали они друг другу, объединившись в восстании против Рима.

Но тут в двери дома показался силуэт командира одного из разъездов, которые Аякс рассылал в разведку по всему острову. Он тяжело дышал, на коже его блестел пот.

— Что случилось? — спросил Аякс.

Разведчик обвел взглядом собравшихся командиров и вновь посмотрел на Аякса.

— Говори, — приказал тот. — Докладывай.

Разведчик кивнул, облизнул пересохшие губы и начал:

— Мы нашли корабли, стратег. Целый флот. Они находятся в бухте в трех днях езды отсюда.

— Корабли? Флот? — Аякс поднял бровь. — Военные корабли?

— Нет, стратег. Торговые. Огромные торговые корабли, набитые до отказа зерном. Мы поймали одного из моряков и допросили его. Эти корабли принадлежат к хлебному флоту, везущему зерно в Рим. Они попали в сильный шторм. Два корабля утонули, остальные получили повреждения и зашли в бухту для починки. Там мы и застали их, ожидающих древесины, канатов и парусов, чтобы починить корабли и продолжить плавание в Рим.

Аякс не тратил времени на раздумья.

— А скоро ли они завершат свой ремонт?

— Не слишком, господин. Допрошенный нами моряк утверждал, что им потребуется несколько дней, чтобы найти необходимое и доставить в бухту…

— А где этот моряк?

Разведчик чиркнул себя ногтем по шее.

— Прости, стратег. Я подумал, что так будет лучше.

Аякс кивнул, уже осознавая все значение этой новости.

Улыбнувшись, он пробормотал себе под нос:

— Хлебный флот…

Волнение округлило глаза Фуска.

— Видят боги, мы сумеем прокормить наших людей почти целый год, если сможем захватить этот груз.

Аякс усмехнулся:

— Ты не понял главного, Фуск. Это зерно нужно не нашим людям. Оно нужно Риму. Если хлебный флот не придет, они будут голодать. Там, в Риме, нужно накормить миллион ртов. Как долго, по-твоему, император сумеет не обращать внимания на голодающую толпу? — Гладиатор кивнул в такт своим мыслям. — Наконец мы получим оружие, которое можно будет приставить к самому горлу врага…

Глава 26

Экипажи военных кораблей оставили в Матале хоронить убитых, а Фульвий повел свою колонну на Гортину. Терзаемый тревогой за друзей, Катон ехал впереди с турмой конной когорты. Он вел всадников к столице провинции галопом по пыльной дороге, заранее ужасаясь тому, что может увидеть возле стен города. Новоиспеченный трибун разрешил отдохнуть коням и людям только тогда, когда и те и другие предельно устали… Только тогда он приказал вести коней в поводу, пока животные не отдохнули в достаточной мере, чтобы везти людей.

Все это время в голове его кружился вихрь видений. Его воображение рисовало дымящиеся руины Гортины, улицы, заваленные мертвыми телами по всей дороге к акрополю, где… На мгновение Катон с силой зажмурил глаза, чтобы изгнать из воображения это видение, и обратился к молитве, безмолвно умоляя богов пощадить Юлию, Макрона и всех остальных. Если они окажутся в безопасности, Катон поклялся стать слугой — что там, рабом богов — и жить только для того, чтобы угождать им. Если ему надлежит оплатить жизнь своих друзей собственной… что ж, да будет так.

Внутренний голос тем временем настырно корил его за ханжество. С каких это пор он решил настолько довериться божественному вмешательству? Ощутив два раздиравших душу противоположных порыва, Катон решил обратиться к мыслям о мести. Если Аякс уже убил их, молодой центурион поклялся не успокаиваться, доколе гладиатор не будет пойман и убит, чего бы это ему ни стоило. Сердце его захлестывала ненависть, наполнявшая все его существо желанием уничтожить Аякса, истребить всякую малую частицу его существа. До сих пор ему еще не приводилось испытывать подобного стремления к мести, и на короткое мгновение некая часть его разума, еще способная на рациональное мышление, напомнила ему о том, что в точности такое же пламя ненависти бушует в сердце гладиатора.

— На хрен этого Аякса, — пробормотал Катон себе под нос сквозь стиснутые зубы.

Декурион, ведший своего коня за повод рядом с Катоном, посмотрел на него.

— Господин?

— Что тебе? — Катон ожег его яростным взором.

— Мне показалось, что ты что-то сказал. Что-то вроде приказа.

— Нет. Ничего такого. Совсем ничего. — Катон подошел к боку коня. — По коням!

Лошади еще тяжело водили боками, и готовый протестовать декурион с неудовольствием посмотрел на Катона, но передумал. Усталые всадники турмы поднялись в седла и взяли поводья.

— Шевелитесь! — рявкнул Катон на самых медлительных. — Если мы опоздаем, одни только боги сумеют помочь вам.

— Господин, — декурион подвел своего коня ближе к Катону и понизил голос, — парни устали.

— Мне-то что! Нам нужно как можно быстрее попасть в Гортину. Понял?

— Господин, особого смысла торопиться в Гортину нет. — Он показал на своих людей. — Нас всего тридцать. Если там рабы, мы ничего не сможем поделать с ними. Если они уже взяли город, тогда… — он поежился, — тогда мы не сможем отменить случившегося.

— Плевать, — буркнул Катон. — Командую я, и если нам придется загнать коней для того, чтобы поспеть в Гортину до темноты, пусть будет так. Понял?

Декурион глубоко вздохнул и кивнул.

— Тогда поехали. — Катон поднял руку вверх и, указав ею вперед, послал коня с места рысью. — Вперед!

Переведя коней на галоп, турма загромыхала по дороге.

Ближе к вечеру, когда тени стали расти, милевые столбы указали на близость города. Урожай по обе стороны дороги был убран, а садовые и масличные деревья обобраны начисто — словно по ним пронеслась туча саранчи. Попадались и распростертые возле телег и повозок трупы людей, не сумевших уйти от рабов. Свидетельства жестокости прошедшей здесь армии Аякса заставляли нутро Катона сжиматься в кулак. Ужас перед тем зрелищем, которое должно было вот-вот предстать перед ним у стен города, доводил его до грани безумия.

Затем они миновали последний милевой столб, и дорога пошла на подъем. Когда всадники оказались наверху и перед ними открылся город, Катон осадил коня.

— Стой!

Под фырканье лошадей и тяжелое дыхание всадников он, сощурясь, начал осматривать окрестности. Местность вокруг Гортины несла на себе следы огромного лагеря. Сотни костров опалили землю и оставили после себя невысокие кучки пепла. Ни дерева, ни куста… мелкие строения разобраны на топливо и растопку. Там и сям виднелись груды дочиста обглоданных костей животных, на которых копошились птицы и крысы, добиравшие с них последние остатки. Виднелись несколько сортирных канав, однако те, кто стоял здесь лагерем, по большей части пользовались отведенными для этого участками, теперь украшенными оставленными ими кучками. Около стен города можно было видеть несколько человек, еще больше людей находилось на стенах и башнях.

— Наши или нет? — пробормотал декурион.

— Есть только один способ определить это, — ответил Катон, сжимая поводья.

Декурион бросил на него резкий взгляд.

— Если это рабы, то усталые кони не смогут спасти нас.

— Тогда помолись богам, чтобы это оказались наши люди. — Движением руки Катон послал колонну вперед и перевел коня на рысь. Турма приближалась к городу. Приближение всадников отметил тонкий звук трубы, и люди, находившиеся у стен, заторопились к ближайшим воротам и калиткам. Оказавшись в четверти мили от западных ворот, Катон велел знаменосцу турмы поднять повыше значок, чтобы тот был виден находящимся в крепости.

Декурион указал на людей, расположившихся над воротами.

— Точно наши, господин.

— Рано говорить, — ответил Катон. — Мятежники вооружались захваченным у наших людей снаряжением. Смотри внимательнее.

Когда конь Катона шагом приблизился к запертым воротам, из-за парапета высунулась поднявшая руку фигура.

— Стой! Ты, первый, приблизься и назови себя.

Прищелкнув языком, Катон послал коня вперед.

— Я — трибун Катон! Вернулся из Александрии с подкреплениями. Открывай ворота!

— Да, господин, — ответил дежурный оптион с явным облегчением.

Мгновение спустя створки ворот повернулись внутрь, и Катон во главе турмы въехал в город. Проехав под сводом ворот, он соскочил с коня и, подойдя к оптиону, ткнул большим пальцем в сторону равнины.

— Похоже, что во время моего отсутствия у вас побывали гости.

— Да, господин. Много тысяч гостей.

— И много ли хлопот они вам причинили?

— Ходили на приступ, как только пришли к городу, и дорого заплатили за наглость. А потом решили взять нас измором.

— И где же они сейчас?

Оптион покачал головой:

— Не имею представления, господин. Уже сегодня утром их не было. Должно быть, ушли ночью и оставили горящими костры, чтобы мы ничего не заподозрили до первого света. Правитель послал разъезды — чтобы отыскать их и понять, куда они направляются.

— Правитель? — нахмурился Катон. — А где префект? Где Макрон?

— Его нет с нами, господин.

— Нет? — Катон шагнул к оптиону и схватил его за ремни обмундирования. — Что это значит — нет?

— Попал в плен, господин.

— Макрон в плену? Не верю. Как это случилось? Ты же сказал, что атака была отбита.

— Это случилось не во время приступа, господин. Потом, когда он пытался увезти дочь правителя из города в безопасное место.

Катон судорожно глотнул, не мигая, заглянул в глаза оптиона и негромко спросил:

— Значит, дочь правителя тоже в плену?

— Да, господин.

— Откуда тебе это известно?

— Вождь мятежников, этот гладиатор, вывез их к стене в клетке, когда пытался уговорить правителя сдать город.

В сердце Катона появилась надежда.

— Так, значит, они живы!

— Да, господин. Во всяком случае, были живы тогда, когда гладиатор показывал их правителю. Это случилось несколько дней назад, господин. С тех пор их никто больше не видел.

Ужас объял Катона. Поглядев на свои руки, он заметил, как побелели костяшки пальцев, которыми он вцепился в обмундирование оптиона. Выпустив ремни, центурион заставил себя отступить на шаг и указал на своих всадников:

— Проведи этих людей в конюшню во дворце правителя. Позаботься, чтобы людей и животных накормили, и найди им место для отдыха.

— Да, господин.

— Правитель по-прежнему находится в своей резиденции на акрополе?

— Да, господин.

— Отлично. — Катон глубоко вздохнул, чтобы снять накопившееся в груди напряжение. — Исполняй, оптион.

Оставив своего коня на попечение декуриона, он направился пешком по улицам к воротам акрополя. Горожане, мимо которых он проходил, были заняты приготовлением вечерней трапезы и не удостоили его и взгляда. Усталость, напряжение и уныние читались почти на каждом лице. Одни только дети проявляли какую-то живость и довольство, беззаботно играя между грудами битого камня и уцелевшими домами.

Мимолетное облегчение, которое Катон ощутил, узнав, что Макрон и Юлия живы, теперь уступило сознанию того, что они по-прежнему находятся в руках Аякса. В качестве заложников они имеют какую-то ценность, но тот момент, когда враг решит, что никакой пользы из них извлечь невозможно, станет последним в их жизни. Но что еще хуже, если Аяксу взбредет в голову отомстить за смерть отца, то Макрону и Юлии предстоит испытать самые жестокие пытки и мучения, прежде чем им будет дарована великая милость — смерть. От одной мысли об этом Катону сделалось тошно, и он даже на мгновение остановился, прежде чем продолжить путь наверх к акрополю.

Добравшись до резиденции, центурион застал сенатора в его кабинете. Семпроний сидел у окна и пустыми глазами взирал на город. На столе стоял кувшин с вином, в руке сенатор держал кубок… Катон постучал в дверной переплет.

— Ну что еще там? — отозвался Семпроний полным усталости голосом. — Потом, мне кажется, что я приказал не тревожить меня.

— Это я, господин, — негромко проговорил Катон.

Семпроний немедленно повернулся и с явным облегчением проговорил:

— Катон! А я уже думал, что больше не увижу тебя. Входи, мой мальчик. Садись!

Язык его слегка заплетался, и Катон не мог понять, что тому причиной: утомление, горе или вино. Опустив чашу на стол, Семпроний наполнил ее и пододвинул к Катону. Немного вина выплеснулось через край, и тонкая красная струйка потекла по боку кубка. Сенатор подпер голову руками:

— Ну, и что же ты хочешь сообщить мне?

— Господин, я уже слышал о том, что произошло с Макроном и Юлией.

Семпроний сразу поник.

— Да.

— Нам придется надеяться на то, что они все еще живы.

Правитель кивнул, и какое-то время двое мужчин смотрели друг другу в глаза, разделяя горе, которое нельзя было выразить словами. Наконец Семпроний кашлянул и, поглядев вниз, на собственные ладони, произнес:

— Докладывай, будь добр.

— Да, господин. Легат Петроний предоставил почти все то войско, о котором ты просил. Сегодня утром мы высадились в Матале. Я выехал вперед основных сил. Подкрепления придут в Гортину завтра к вечеру.

— Хорошо.

— В Матале также находятся военные корабли и корабельная пехота, на которую мы можем рассчитывать. Подкреплениями командует примипил центурион Фульвий из Двадцать Второго легиона.

— Фульвий? А почему не ты, как я просил?

— Легат Петроний решил, что я слишком молод для подобного командования. Он приказал Фульвию привести подкрепление в Гортину и там передать людей под твою ответственность. Я думал, что командование примет на себя Макрон.

— Да, конечно, но теперь это невозможно. Нам потребуется другой командир. — Семпроний посмотрел на Катона. — Документ, наделяющий тебя правами трибуна, еще при тебе?

— Да, господин. — Катон потянул за кожаный шнурок на своей шее и извлек из-под одежды кожаную трубочку и протянул ее правителю. — Он здесь, вместе с твоим кольцом.

Взяв в руки кожаный чехол, Семпроний снял с него крышку и вывалил содержимое на стол. Надев на палец фамильное кольцо, он взял пергаментную трубочку и постучал ею по столу.

— Макрона с нами более нет. Поэтому командование переходит к тебе, Катон.

— Ко мне? — Центурион в удивлении затряс головой. — Ко мне? Но, господин… я…

Семпроний пододвинул лежащий на столе документ в сторону Катона.

— Вот. Твое назначение остается в силе, а это значит, что по званию ты превосходишь Фульвия. Командование войском Гортины переходит к тебе. Таково мое решение и мой приказ. Когда прибудут подкрепления, я хочу, чтобы ты принял командование над ними, нашел Аякса и уничтожил его армию. Это твоя первая обязанность, Катон. Но ты не должен допустить, чтобы на твои приказы влияли другие соображения.

— Господин?

— Никаких переговоров с мятежниками не должно быть. Никаких сделок в отношении заложников. — Семпроний глотнул. — Моя мысль понятна тебе?

Катон кивнул:

— А если при исполнении твоего приказа мне представится возможность освободить заложников?

Семпроний посмотрел на него полными слез глазами и трясущимися губами прошептал:

— Тогда ты вернешь мне мою дочь, слышишь? И спасешь своего друга Макрона.

— Я сделаю все, что в моих силах, чтобы спасти их обоих, — ответил Катон. — Клянусь собственной жизнью.

Разъезды, посланные на поиски и преследование армии рабов, вернулись в Гортину на следующий вечер, как раз тогда, когда центурион Фульвий вступал в город вместе с пропыленной и утомленной переходом колонной легионеров и ауксилариев. Как только все люди были размещены в городе, Фульвий и командиры были приглашены в резиденцию правителя на акрополе, где ожидали их Катон и Семпроний.

Пока центурионы легиона и префекты ауксилариев размещались на скамьях, поставленных перед столом правителя, выделенные на то дежурные подавали каждому из них чашу подкисленной лимоном воды. Едва они утолили жажду, Семпроний шлепнул ладонью по столу, призывая внимание собравшихся к себе.

— Господа, понимаю, что вы устали, поэтому буду краток. Вас прислали на Крит, чтобы подавить восстание рабов, которым руководит гладиатор Аякс. Согласно последним полученным нами сведениям, его войско идет на восток острова. Он располагает примерно двадцатью тысячами вооруженных мятежников, примерно столько же идет за войском в обозе.

Оценив шансы, офицеры обменялись озабоченными взглядами. Семпроний кашлянул:

— Однако это еще не все. Лишь часть его людей вооружена надлежащим образом, и только горстка имеет военную подготовку или хотя бы боевой опыт. Ваши солдаты без труда победят их, в том случае если вы сумеете остановить рабов и принудить их к сражению. Когда они будут разбиты, все остатки боевого духа в рабах должны быть уничтожены без милосердия… — Сенатор сделал паузу, чтобы дать присутствующим осознать его слова. — Вопросы будут?

Фульвий кивнул:

— А нам известно, почему они сняли осаду и пошли на восток?

— Пока нет.

— А знаем ли мы, куда они направляются?

Семпроний покачал головой:

— Нет. Мне сообщили, что на выбранном ими пути нет городов и крупных портов. Тихий берег возле покинутого города Оло.

— Быть может, они договорились с какими-нибудь кораблями… чтобы те зашли за ними в бухту возле Оло, — добавил Катон, кивая в сторону карты острова, висевшей на дальней стене.

— Но найдут ли они корабли? — спросил Фульвий. — Я думал, что большая часть их разбита волной.

— Рабы награбили много золота, серебра и других ценностей, — ответил Катон. — Не думаю, что им придется долго искать кораблевладельца, наделенного скорее жадностью, чем моральными принципами, и согласного послужить их делу. Однако мы располагаем эскадрой военных кораблей в Матале. Если послать их к Оло, то мы сумеем зажать мятежников между нашими кораблями и солдатами. В таком случае у них не будет другого выхода, кроме как повернуться к нам лицом и принять бой.

— Отлично, — Фульвий кивнул. — Я пошлю приказ кораблям выступить. Мои люди могут завтра, с первым светом выступить на Оло.

Семпроний приподнялся в кресле.

— Не стоит труда, центурион. Необходимые приказы может отдать и мой старший офицер.

— Что? — удивился Фульвий. — Но ведь Макрон, как мне сказали, в плену.

— Да. И потому я предпочел остановиться на другой кандидатуре. — Семпроний указал рукой на Катона. — Трибун примет на себя общее командование здешними войсками и твоим подкреплением.

— Он? — Фульвий посмотрел на Катона. — Господин, я должен заявить протест.

— Ты получил четкие инструкции, центурион. Ты должен передать мне командование, как только придешь в Гортину. И вот ты здесь. Я назначил трибуна Катона командовать общими силами. Ты будешь выступать в качестве его заместителя.

Фульвий покачал головой:

— При всем уважении, господин, трибун еще слишком молод и неопытен, чтобы командовать таким войском.

— Ну да? — Семпроний откинулся назад в кресле и, глядя на Катона, принялся загибать пальцы. — Возведен в оптионы во Втором легионе. Участвовал во вторжении в Британию, где получил награду за отвагу. Вместе с Макроном спас семейство полководца Плавта. Участвовал в пленении вражеского вождя Каратака[52] и в последующем разгроме его войска. Потом служил во флоте Равенны, занимавшемся преследованием и уничтожением пиратской эскадры, базировавшейся на побережье Иллирии. После чего служил в Иудее, где подавил восстание. Потом — когда я познакомился с ним в Пальмире — удержал крепость до подхода нашего войска, а затем победил парфян в пограничном сражении. — Семпроний посмотрел в глаза Катону. — Ничего не забыл?

— Ничего, господин. Однако во всем этом нет моей исключительной заслуги.

Фульвий посмотрел на Катона откровенно восхищенными глазами и тут же повернулся обратно к Семпронию.

— Впечатляющий послужной список. Однако с учетом того, что центурион Макрон попал в плен, мне следовало бы обговорить этот вопрос с моим легатом, господин.

— Довольно! И ты, и Катон получили приказ. Больше обсуждать нечего. Я приказываю вам обоим найти и уничтожить мятежников. Военный совет закончен. Трибун?

Катон напрягся.

— Что, господин?

— У тебя есть работа, действуй. — Семпроний поднялся из кресла, и все офицеры поспешно стали навытяжку, провожая правителя взглядом к двери.

Как только Семпроний оставил комнату, Катон расслабился, и охваченные неловким молчанием офицеры принялись переводить взгляды то на него, то на Фульвия. Катон проговорил:

— Итак, ситуация понятна всем, господа. Пусть люди ночью хорошо отдохнут. В ближайшие дни нас ждут серьезные испытания. — Он чуть улыбнулся. — Все свободны. Центурион Фульвий, останься.

Фульвий кивнул и замер на месте, пока остальные офицеры цепочкой выходили из комнаты, и последний из них прикрыл за собой дверь.

Катон занял кресло, покинутое Семпронием, и невозмутимо посмотрел на своего собеседника.

— Не думаю, что решение правителя слишком обрадовало тебя.

— Не спорю, не обрадовало, — не стал лукавить Фульвий. — Надеюсь, твой послужной список действительно настолько хорош.

— Это так.

— Значит, ты великолепный молодой офицер, — продолжил Фульвий. — И я уверен в том, что ты далеко пойдешь… со временем. Но спроси себя сам, тот ли это момент, когда позволительно предпринимать такой риск и предпочитать молодость опыту?

— Как мне кажется, правитель достаточно убедительно доказал, что я обладаю всем нужным опытом, — отрывисто ответил Катон. — В любом случае, вопрос о том, кто из нас должен командовать, имеет чисто теоретическое значение. Правитель назначил меня. И, конечно, в ходе кампании я всегда буду рад услышать от тебя любые предложения, которые ты захочешь сделать.

Фульвий кивнул, и Катон решил, что следует убедиться в том, что его собеседник не воспримет эту фразу как приглашение подорвать его авторитет:

— Учти одно, Фульвий. Я не потреплю попыток противоречить мне перед другими офицерами и солдатами. Понятно? Если ты не согласен с любыми моими решениями, спорить будем наедине…

— Понятно.

Катон глубоко вздохнул:

— И начиная с этого мгновения, ты будешь называть меня господином.

Справившись с раздражением, Фульвий ответил официальным приветствием:

— Да, господин.

— Хорошо.

Катон испытывал облегчение от того, что конфронтации в настоящий момент удалось избежать. На самом деле он не сомневался в том, что для предстоящей работы трудно найти более подходящего человека, чем Фульвий, не говоря уже о Макроне. Однако способа избежать ответственности, которую возложил на него Семпроний, просто не существовало, если только не передать всю власть центуриону Фульвию, а он не мог пойти на это, пока Юлия и Макрон находились в руках мятежников. Катон молча улыбнулся, осознав, что именно по этой причине Семпроний и возложил на него верховное командование. Сенатору нужен был такой человек, который не станет подвергать риску жизнь его дочери. Единственным человеком, для которого жизнь Юлии была столь же дорога, как и для ее отца, был Катон. Обращение к его послужному списку было всего лишь уловкой, предназначенной для того, чтобы заслужить уважение Фульвия, без особой радости осознал молодой человек. Но, так или иначе, он сделает все, что в его силах, чтобы подавить восстание и спасти Юлию и Макрона.

Фульвий проявлял признаки нетерпения, и Катон прогнал прочие мысли, сосредоточившись на деталях предстоящей кампании.

— Нам нужно спланировать наступление и скоординировать его с военными кораблями. Пошли кого-нибудь за членами твоего штаба. У нас впереди долгая ночь.

— Да, господин. — Фульвий поднялся, отсалютовал и вышел из комнаты.

Катон проводил его глазами, вздохнул и протянул руку к чистой восковой табличке и стило, чтобы сделать заметки по порядку продвижения его войска.

Колонна уже находилась на марше, когда рассвет осветил восточный горизонт водянистым розовым светом. Две турмы всадников ехали на полмили впереди первой когорты легионеров. Конники разъехались широкой полосой, чтобы заранее исключить возможность засад и ликвидировать любых соглядатаев, которых рабы могли оставить на дороге на Оло. Катон разъяснил декурионам каждой турмы, что ему нужны пленные для допроса. И более чем обо всем остальном, он хотел знать, живы ли Макрон и Юлия. Сомнений в том, что именно этим путем прошло войско рабов, не могло быть. Местность на пути римской колонны была опустошена врагами, оставившими на ней сожженные дома, трупы и следы костров. Катона по-прежнему интриговала причина, заставившая Аякса внезапно уйти от Гортины и направиться к восточному побережью.

Сидя верхом на коне возле городских ворот, Катон следил за тем, как длинная колонна легионеров, за которыми следовал обоз и ауксиларии, вытягивалась змеей по дороге, уходившей вверх, к невысоким холмам на горизонте. Через несколько часов военные корабли в Матале также получат приказ и начнут двигаться вдоль южного берега. Но хотя войску нужно пройти всего шестьдесят миль через хребет острова, а флоту предстоит проплыть, по меньшей мере, в четыре раза больше, корабли придут первыми и, согласно приказу, перекроют вход в бухту, не позволяя другим судам ни войти, ни выйти из нее. Если мятежники намеревались бежать с острова морем, путь этот будет закрыт для них, а приближение войска Катона оставит им очень ограниченное пространство для маневра, особенно если учитывать численность их безоружного обоза.

Когда хвост колонны покинул городские ворота, Катон увидел Семпрония, прошедшего через небольшую калитку и направившегося к нему.

Катон отсалютовал.

— Доброе утро, господин. Ты пришел проводить нас?

Семпроний ответил на приветствие рукопожатием:

— Да сохранят боги, Катон, тебя, Юлию и Макрона.

Центурион кивнул:

— Я сделаю все возможное, чтобы освободить их.

— Я знаю это. — Семпроний выпустил его ладонь, отступил на несколько шагов, и Катон уздой и пятками послал коня рысью вперед вдоль вереницы отягощенных походным снаряжением ауксилариев, углублявшихся в облако пыли, поднятой передовыми отрядами.

На переход до горного городка Литт ушло два дня усердного марша. Землетрясение разнесло в щебенку его стены, и мятежные рабы ограбили город, предав мечу почти всех уцелевших жителей. Горстка стариков, женщин и детей с неподвижными лицами бродила между развалин. Катон приказал накормить их и выделил пару десятков солдат, чтобы проводить уцелевших в Гортину. Затем, пока солдаты сооружали походный лагерь из битого камня и устраивались на ночлег, Катон присоединился к Фульвию и его штабу в небольшом храме Афины, уцелевшем в уголке форума. Один из писцов уже зажигал масляные лампы и раздавал их коллегам, сидевшим, скрестив ноги, на полу, приготовясь к обычной писанине — отчетам о численности подразделений и расходовании рационов. Пока Фульвий подписывал каждый из отчетов, Катон начал читать ежедневные сообщения разведчиков, которых Семпроний отправил за войском восставших рабов. Все они подтверждали, что Аякс по-прежнему направляется на восток, в сторону Оло. Катон удовлетворенно кивнул. Теперь вражеское войско уже должно было оказаться на берегу моря, в расставленной западне. Трудно было поверить в то, что Аякс мог совершить такую ошибку, и на какое-то мгновение Катон погрузился в тревоги и сомнения. Здесь крылось нечто непонятное для него. Какая-то причина, объясняющая очевидную как будто ошибку гладиатора.

Закончив с чтением, Катон уже собирался пожелать Фульвию доброй ночи, когда по камням форума перед храмом простучали копыта. Один из солдат, охранявших храм, спросил пароль, и Катон оглянулся. Через какое-то мгновение в храм вбежал разведчик. Посмотрев по сторонам, он увидел красный плащ на плечах Катона, торопливо подошел к нему и отсалютовал.

— Разреши доложить, господин, у меня срочное донесение от моего декуриона.

— Он уже присылал сегодня свой отчет.

— Да, господин. Но с тех пор мы продвинулись дальше, и от нашего лагеря стала видна армия мятежников в Оло.

— И что же?

— Господин, бухта полна грузовых кораблей. Больших кораблей, господин. Почти все они повреждены… поломаны мачты и все такое. Некоторые вытащены на берег, для ремонта, должно быть.

Катон нахмурился. Откуда мятежники могли взять такое количество кораблей? Судя по всему, целый флот. И вдруг его осенило: во всем восточном Средиземноморье в этот самый момент имелся только один такой флот… На мгновение прикусив губу, он спросил:

— А какие-нибудь значки на кораблях вы видели?

— Да, господин. Видели. Пурпурный вымпел на каждой мачте.

Резко вздохнув, Катон посмотрел на Фульвия.

— Ты слышал?

— Да, господин.

— Тогда ты понимаешь, что это означает, — проговорил Катон, ощущая, как по телу пробежал холодок. — Аякс захватил хлебный флот.

— Но если это так, какого Аида флот делает в этой бухте? — спросил Фульвий. — Ему уже надлежит подходить к Остии.

— Это все та же самая буря, — пояснил Катон, — которая разразилась через несколько дней после того, как хлебный флот вышел в море. Должно быть, шторм унес корабли с привычного маршрута, какие-то из них потопил, а другие повредил. В бухту они зашли для ремонта.

Фульвий щелкнул пальцами.

— Так вот почему они сняли осаду! Аякс получил известие о том, что хлебный флот застрял в этой бухте.

Катон кивнул.

— И теперь в его лапы попал хлеб всего Рима. Можно не сомневаться, что если мы не сделаем то, что ему угодно, он уничтожит флот вместе с зерном. А если это случится, через какой-нибудь месяц плебс разнесет Рим на куски.

Глава 27

Макрон смотрел сквозь прутья клетки вдоль склона холма на залив. Время близилось к полудню, и солнце заливало своими лучами клетку, бросая резкие тени на мрачное ее нутро. Вокруг них рабы устраивали новый лагерь по склонам холмов. Аякс предпочел поставить свои шатры на узком скалистом полуострове, защищавшем залив от открытого моря. Люди из его собственного отряда вместе со своими женщинами и детьми расположились широким кольцом вокруг, и Макрон не мог представить себе, каким образом можно ускользнуть из лагеря в том случае, если ему с Юлией удастся выбраться из клетки. Вонь, исходящая от грязных тел, немедленно привлечет внимание преследователей… Их обнаружат и поймают сразу же, как только будет объявлена тревога.

Он видел, что внизу, на противоположном берегу бухты мятежники спешно возводят укрепления вокруг вытащенных на берег кораблей. Грубый частокол ставили на некотором расстоянии от берега, через равные промежутки его разделяли башни. Экипажи хлебного флота и небольшой отряд корабельных пехотинцев, которым надлежало защищать флот от пиратов, были помещены в загородке, устроенной в центре главного лагеря. Сами корабли находились теперь под внимательным присмотром мятежников. Те из них, что получили наиболее тяжелые повреждения во время шторма, находились на берегу, остальные были сцеплены вместе и стояли на якоре в бухте. Аякс справедливо не желал рисковать ценной добычей. Повернув голову, Макрон мог видеть море в промежутке между двумя шатрами, образовывавшими ставку предводителя мятежников. В миле от берега можно было видеть несомненные очертания трех римских военных кораблей. Это уже нечто, решил он. Да, Аякс захватил хлебный флот, однако он не в состоянии воспользоваться кораблями, чтобы покинуть остров.

Взгляд Макрона переместился на Юлию, вжавшуюся в противоположный угол клетки. Она уронила на грудь голову со слипшимися, спускавшимися до плеч прядями.

— Ты не спишь? — негромко спросил Макрон. — Юлия?

Девушка неторопливо подняла голову, лишь две блестящие полоски на грязном лице были свидетелями ее слез. Глотнув, она облизала пересохшие губы.

— Пить хочется, — проскрипела она.

— Мне тоже.

Воду им давали на рассвете, в полдень и в сумерках, вместе с миской жидкой и жирной каши. Так было с самого начала, когда их только посадили в клетку; так было в каждый день перехода после того, как армия мятежников неожиданно ушла от Гортины. Аякс приказал, чтобы его пленников кормили точно так, как рабов в сельских поместьях. В одно и то же время к клетке подходили двое: старуха и крепкий парень из числа телохранителей вождя мятежников. Процесс кормления всегда происходил одинаковым образом. Парень приказывал им перебраться на противоположный край клетки, после чего отпирал дверь для старухи. Она торопливо ставила перед ними два мятых медных котелка с ложками, кашей и водой и отходила от клетки. В первый день даже железный желудок Макрона возмутился от мерзкого запаха варева из тухлых хрящей с салом и ячменем. Однако голод умеет укрощать строптивых, и он скоро привык ценить то малое количество пищи, которое ему доставалось. С каждым днем все более ценной становилась вода, а день превращался в сущую муку пересохшего горла и языка и растрескавшихся губ.

Отсутствие уборной делало их жизнь неизмеримо жуткой, так как жить приходилось посреди собственных экскрементов и полчища мух. Если даже Макрону было не столь уж приятно сидеть нагишом против Юлии и жить в подобных условиях, то девушке никогда не приходилось не только переносить подобное бесчестье, но даже представить себе возможность столь нетерпимого бытия. Макрон пытался помочь ей всеми возможными способами: он отворачивался, когда ей требовалось облегчиться, и намеренно избегал смотреть на нее, только в глаза. К счастью, приносившая пищу старуха дала девушке рваный плащ. Она бросила эту тряпку в клетку, и Юлия немедленно схватила ее и укуталась в вонючую драную ткань. Впрочем, получив столь минимальное утешение, она скоро покорилась мрачному унынию и надолго погружалась в молчание. Макрон взирал на ее страдания с растущей скорбью. Молодая и прекрасная, она не заслуживала подобной участи.

Когда Макрон вспоминал о друге, печаль его еще более увеличивалась. Девушка была дорога Катону более всего на свете. Утрата ее разобьет сердце молодого человека. Кроме того, Макрону хватало здравого смысла, чтобы понимать, что и его собственная смерть станет для Катона тяжелым ударом. Они были близки, как два брата, хотя подчас Макрон видел в нем скорее сына и боялся, что парень пойдет на неоправданный риск, обнаружив, что их обоих взяли в плен. Если только Катон еще жив, останавливал он себя.

Аякс устроил их мучение совершенным образом, думал Макрон. Им была оставлена жизнь, но в остальном они были лишены всякого достоинства, уподоблены животным… нет, хуже, чем животным. Не имея возможности бежать или получить свободу в результате переговоров, они ожидали мрачного будущего, того дня, когда Аякс пресытится их мучениями и предаст обоих в руки своих мясников. Но до этого часа Макрон караулил любой шанс и, насколько это было возможно в столь ограниченном пространстве, упражнял свои мышцы, чтобы тело не обмякло и не одеревенело в тот час, когда ему придется мгновенно перейти к действию.

Повернувшись к Юлии, он заставил себя улыбнуться.

— До полудня уже недолго.

— Время не движется, — шепнула женщина, откинув голову к прутьям и щурясь на копья ослепительного света, разившие пленников с неба. Закрыв глаза, она на некоторое время умолкла и заговорила не сразу. — Сколько дней мы уже находимся здесь?

Макрону пришлось на мгновение задуматься. Хотя он и вел подсчет, однако припомнившееся число озадачило его самого. Он принялся пересчитывать для проверки.

— Кажется, шестнадцать. Да, шестнадцать, я в этом не сомневаюсь.

— Шестнадцать дней, — вздохнула Юлия. — А мне кажется, шестнадцать лет… Я хочу умереть.

— Ну, не надо так говорить, — ответил Макрон заботливым тоном. — Пока живы мы сами, жива и надежда.

Девушка хрипло усмехнулась:

— Живы? И ты считаешь такое существование жизнью?

— Да, считаю. — Макрон постарался по возможности распрямиться и посмотрел на Юлию. — Мы выйдем из этой клетки, Юлия. Не оставляй этой мысли. Я клянусь тебе в этом именами всех богов. Мы выйдем отсюда.

С надеждой посмотрев на него, она кивнула с полной печали улыбкой:

— Ты прав, не спорю. Нас вытащат из этой клетки, чтобы убить. Или, быть может, просто оставят умирать здесь, и однажды кто-нибудь вытащит наши трупы отсюда и бросит в канаву — на потеху крысам, воронам и псам.

— Прекрати! — рявкнул Макрон, заставив себя мило улыбнуться. — Во мне пробуждается голод.

Внимательно посмотрев на него, Юлия расхохоталась. Макрон присоединился к ее веселью, с облегчением радуясь тому, что искорка прежней Юлии еще не погасла. Горстка находившихся неподалеку мятежников прислушалась к веселью, доносившемуся из грязной клетки, после чего один из телохранителей гладиатора подошел к ним и ткнул тупым концом копья в спину Макрона.

— Тихо, ты!

— Отвали на хрен, — отозвался Макрон, и раб ударил еще раз, уже сильнее, больно задев ребра Макрона. Глотнув воздуха, тот скрипнул зубами, стараясь перетерпеть боль. Страж удовлетворенно хрюкнул, плюнул сквозь прутья и неторопливо удалился в тень корявой маслины.

— Макрон, с тобой все в порядке? — Юлия с тревогой посмотрела на него.

— Жить буду. — Он дернулся. — В отличие от этого ублюдка — после того как я окажусь на свободе.

— Слова…

— Я сдержу свое слово. Я возьму это самое вот копье и вгоню ему в жопу, так что изо рта его вылетят гребаные зубы… прости мой галльский, госпожа, опять забылся.

Юлия покачала головой:

— Не стоит извиняться. Как мне кажется, за последние две недели мы с тобой существенно переросли светские условности.

— Но тебе это было труднее, чем мне, надо думать.

— Да… — Юлия переменила позу и негромко простонала, пытаясь найти более удобное положение спиной к прутьям.

Отвернувшись, Макрон снова принялся рассматривать происходящее в заливе. Внушительные и тяжеловесные торговые суда были полностью беззащитными против римских военных кораблей. Тем не менее мятежники заранее узнают об их приближении. Протяженность полуострова составляла чуть менее двух миль, и заканчивался он узким, открывающимся в море проливом. Люди Аякса немедленно увидят римские корабли, если они приблизятся к входу в бухту. И получат достаточно времени, чтобы сжечь или потопить весь хлебный флот.

Макрон вдруг услышал негромкое всхлипывание и, повернувшись, заметил, что Юлия вновь пытается скрыть слезы. Он открыл было рот, чтобы попытаться чем-нибудь утешить девушку, однако понял, что сказать ему нечего. Утешения не было. Никакого. И быть не могло.

— Макрон?

— Да, госпожа?

— Подчас я жалею, что ты не убил меня там, в ущелье, когда у тебя была такая возможность.

Слова ее заставили Макрона устыдиться. Были такие мгновения, когда он и сам жалел о тогдашних колебаниях… нужно было убить Юлию коротким уколом меча, после чего обратить клинок против себя самого. Однако он презирал себя за одну только эту мысль, ибо шанс спастись и отомстить существует всегда, каким бы ничтожным ни кажется. Он хмыкнул.

— Я сделал бы это, но меня успели вырубить еще до того, как я успел ударить. Быть может, боги пощадили нас не без причины.

— В самом деле? И чего ради они нас пощадили? Чтобы посмотреть, сколько мы сумеем выдержать вот это? — Юлия зашлась сухим смешком, закашлялась и умолкла. Наконец она вновь заговорила полным тревоги голосом: — И ты в самом деле думаешь, что Катон будет любить меня, если мы пройдем через все это?

— Конечно! С чего это ты вдруг усомнилась в нем?

Прикусив губу, Юлия посмотрела на собственное тело.

— Посмотри на меня. Я отвратительна. Я превратилась в грязь. Эта… мерзость въелась в меня настолько, что, наверное, я навсегда пропиталась ею.

— Нет ничего такого, что нельзя было бы отмыть в хорошей бане, — бодрым тоном ответил Макрон. — Сама увидишь. Когда все это закончится, сядешь в ванну, отмоешься, хорошенько поешь, и мир сделается совершенно другим. И Катон будет рядом. Говорю тебе: ты станешь утешением для его скорбных глаз.

— Но есть кое-что такое, такая грязь, которую не отскребешь никакой мочалкой, Макрон. — Девушка коротко глянула на центуриона. — Я не дура, и тебе это известно.

— Я никогда не считал тебя дурой.

— Тогда не надо утешать меня. Если — то есть когда — Аяксу надоест держать нас в клетке, он отправит нас на муки, так ведь?

Молчание Макрона оказалось достаточно красноречивым, и Юлия продолжила:

— Однажды ночью, вскоре после того, как нас поймали, я подслушала беседу наших стражников. Они говорили о женщине, которая сидела в этой клетке до нас. О жене Гирция. Когда Аяксу наскучило смотреть на ее унижение, он отдал ее рабам. — Юлия поежилась. — Они насиловали ее всю ночь всеми мыслимыми и немыслимыми способами. Она уже молила убить ее, но никто не обращал внимания на ее мольбы, насилие продолжалось, и в конце концов ее бросили истекать кровью. Макрон, я не переживу этого. Даже если мне удастся сохранить жизнь, я никогда не смогу жить с мужчиной. Никто не захочет меня. Даже Катон отвернется. Я буду обесчещена, и он с презрением в глазах отвернется от меня. — Чувства заставили ее задохнуться, и продолжила она столь тихим голосом, что Макрон едва расслышал ее: — Я все могу пережить, но только не это. Не разлуку с Катоном.

— Ты недооцениваешь его, молодая госпожа. Катон тебе не какое-нибудь чучело. Он обладает истинным пониманием чести и умеет сочувствовать. В первые годы нашего знакомства я пытался выбить из него всякие высокие переживания, только он ведь упрямец. Был им и остается. Он любит тебя, и только это будет для него важно, когда вы снова соединитесь с ним.

— Ты и в самом деле так думаешь?

Девушка посмотрела на него с надеждой в глазах.

— Я знаю это. Так что довольно плакать. — Макрон повел головой в сторону ближайшего сборища мятежников, собравшихся вокруг кострища, в котором над грудой углей на толстой ветке обжаривался молочный поросенок. — Эти ублюдки должны видеть нас сильными и бесстрашными. И ты способна на это, госпожа. Просто вспомни о том, что ты римлянка из знатного рода. Тебе приходится блюсти фамильные традиции.

— Но я боюсь.

— И я тоже, — признался Макрон. — Но ты можешь не позволить им использовать против себя твой собственный страх. Только таким образом мы с тобой можем сейчас досадить Аяксу. Поэтому выше нос, и не обнаруживай робости перед этими сукиными детьми.

— Попытаюсь…

Макрон ощутил, как на плечо его легла тень, на ухо ему шепнул голос:

— Отлично сказано, центурион. Но мы посмотрим, сколько отваги останется в тебе, когда я сделаю с тобой то, что ты сделал с моим отцом.

Аякс обошел торец клетки и уселся на корточки так, чтобы его могли видеть оба пленника. В руке его была куриная ножка, и он поднес ее ко рту, чтобы откусить, однако тут нос гладиатора наморщился, и он небрежно отбросил ножку в сторону. Почти немедленно на кусок мяса налетела пара чаек, принявшихся драться из-за куска.

— От вас воняет, мои друзья. Так несет, что даже есть не хочется. — С насмешкой оглядев своих пленников, Аякс продолжил: — И кто способен поверить в то, что два столь отвратительных образчика человеческой породы принадлежат хозяевам великой римской империи? Вы подобны свиньям, валяющимся в собственном дерьме. Интересно, что сказал бы этот ваш император, увидев вас такими? А ты, женщина, скажи, что подумает твой отец-правитель, увидев тебя такой, какой вижу я? Я не стал бы осуждать его в том случае, если бы он отрекся от тебя. В конце концов, ты просто не имеешь никакого отношения к приличному обществу. И это еще до того, как я спущу на тебя своих молодцов.

Макрон заметил, как вздрогнула Юлия при этих словах, как вжалась она в дальний угол клетки. Заметив это движение, Аякс расхохотался, и Макрон ощутил, как ярость забурлила в его жилах.

— Оставь девчонку в покое, ублюдок! Если надо поиздеваться, издевайся надо мной. Она беспомощна перед тобой. Другое дело я, центурион и легионер. Вот тебе подходящая мишень для насмешек, Аякс. Попробуй-ка достать меня, если посмеешь.

Аякс с приятным удивлением на лице выслушал слова возмущенного Макрона и с насмешкой покачал головой:

— А я так и думал. Наилучшим развлечением для меня станет смерть дочери правителя здесь, перед твоими глазами. Чтобы тебе было над чем поразмыслить, центурион, пока мои люди не пришли за тобой. И потом, когда тебя оставят гнить на кресте, тебе хватит времени, чтобы вспомнить ее участь. Тем более что ты знаешь, что все происходящее — дело твоих собственных рук. Если бы ты не убил моего отца и не продал меня в рабство, никого из нас не было бы здесь сегодня.

— Начнем с того, что если бы твой драный ублюдок-папаша не был бы пиратом и убийцей, мне не пришлось бы распинать его, — ухмыльнулся Макрон. — По делам и честь, не так ли, солнышко?

На мгновение черты Аякса исказила жгучая ненависть. Наконец он со свистом втянул в себя воздух и, скрывая чувства, медленно улыбнулся:

— А знаешь что, Макрон… Я как раз подумал, что лично займусь вбиванием гвоздей в твои руки и ноги. Мне кажется, что это занятие будет приятным…

— Неужели ты держишь нас в клетке ради такого примитивного удовольствия? А я-то думал, что ты захочешь использовать нас в качестве заложников.

— Ну да, я и сам так думал сначала. Однако отец этой девицы решил, что неразумное упрямство дороже ему отеческих чувств. Но теперь я располагаю заложниками, неизмеримо более ценными, чем вы оба. — Аякс чуть повернулся и указал на захваченные корабли. — Теперь я могу или накормить Рим, или заставить его умирать с голода. Как только император узнает, что я захватил хлебный флот, ему придется вступить в переговоры со мной.

Теперь издевка прозвучала уже из уст Макрона:

— А с чего это ты решил, что он станет утруждать себя общением с тобой? Выход из бухты караулят римские военные корабли. Торговые суда не смогут пройти мимо них, а если они останутся в заливе, ты не сможешь защитить их. Флотские выждут нужный момент, без смущения войдут в бухту и отберут у тебя хлебные корабли.

— Ну да? Ты, должно быть, решил, что я родился только вчера, — с насмешкой бросил Аякс. — Эти твои триремы не посмеют войти в бухту, потому что в тот самый момент, когда они сделают это, я прикажу сжечь хлебный флот. Так что, мои дорогие друзья, ситуацию можете оценить сами. Я держу вашего императора за яйца. Увы, как ни прискорбно, этот факт превращает вас всего лишь в мелкую подробность, в развлечение… И то время, когда вы больше не потребуетесь мне, уже не за горами.

Глава 28

Когда колонна завершила четвертый дневной переход, Катон приказал, чтобы лагерь поставили на высоком берегу над Оло. Спустившись немного по склону, ауксиларии образовали заслон, под прикрытием которого легионеры избавились от походной ноши, взяли кирки и лопаты и принялись вгрызаться в каменистую почву. Под жарким солнцем работа казалась особенно тяжелой после утомительного дневного перехода, однако в походе она составляла часть ежедневного распорядка дня, и легионеры делали свое дело старательно, хотя и не без ворчания. К тому времени, когда солнце опустилось на западе за холмы, лагерь окружал ров, за ним выросли вал и частокол, вполне достаточные для отражения внезапного нападения.

Как только строительные работы были закончены, в лагерь созвали ауксилариев, и римское войско устроилось на ночлег. Ночь выдалась безлунная, и хотя звезды слепили своим блеском, окрестности окутывала тьма. Памятуя о стремлении врага перехватить инициативу, Катон удвоил стражу и выставил к палисаду целую когорту, наблюдавшую за подходами к лагерю. Вдвоем с Фульвием они проинспектировали всю оборону и только после этого возвратились к себе, в шатры, находившиеся в самом центре лагеря, на небольшой горке, поднимающейся над валом и открывавшей вид на вражеский стан. Костры мятежников широкой дугой обрамляли темные воды залива, размером своим посрамляя аккуратный стан римлян. На море поблескивали три фонаря — три триремы караулили выход из залива. Остальной флот находился в уютной гавани в нескольких милях к северу, и Катон послал за командовавшим кораблями навархом, пригласив его на следующий день явиться с отчетом.

— Что-то многовато этого сброда, — пробормотал Фульвий, обозревая вражеский стан.

Катон пожал плечами.

— Не столь уж важно, сколько их там. Наши люди лучше, а позиция — выгоднее. Если они нападут, им придется подниматься по склону, после чего преодолеть ров и палисад. Наши люди расправятся со всяким, кто сунется к ним, если дело дойдет до рукопашной.

— Надеюсь, что ты прав, господин, — пробормотал Фульвий. — Но что мы имеем сейчас? Полное равновесие… тупик? Мы можем отразить любую атаку, однако, скорее всего, нам не хватит сил, чтобы захватить их лагерь.

— Мы располагаем позиционным преимуществом и перекрыли единственную дорогу, ведущую от Оло внутрь острова. Флот перекрывает доступ в море, рабы находятся в ловушке. Наша главная проблема заключается в снабжении водой и провиантом. Наших запасов хватит еще на пять дней, после чего придется посылать за припасами людей и возы в Гортину. У мятежников такой проблемы не будет, так как они захватили хлебный флот. Располагая им, они не будут нуждаться в еде много месяцев. Учитывая текущие с гор ручьи, они не будут испытывать и нехватки воды. Тем не менее ситуация такова, что теперь их очередь сидеть в кольце осады.

Охваченный сомнением Фульвий указал на холмы, окружающие залив.

— Если они захотят уйти, то могут сделать это достаточно просто.

— Если захотят. Но зачем им уходить? Здесь у них телеги и возы с добычей, здесь хлебный флот. То есть единственный шанс договориться с Римом. Вот почему Аякс не покинет эти корабли. — Умолкнув, Катон обозрел линию факелов, отмечавшую частокол, защищавший вытащенные на берег корабли. — Нам надо найти способ отогнать мятежников от кораблей. И действовать придется без промедления. Хлебный флот и так запоздал. Скоро имперские кладовые опустеют, и Рим окажется в тисках голода. Словом, если мы не сумеем вовремя освободить корабли…

Катон отвернулся и направился в свой шатер. Фульвий поскреб щеку и после недолгого раздумья последовал за командиром. Оказавшись в шатре, Катон расстегнул застежку плаща и швырнул его на постель. Положенных старшему офицеру удобств в его палатке нельзя было увидеть, так как в Гортине их неоткуда было взять. Потом, отправляясь преследовать взбунтовавшихся рабов, Катон в последнюю очередь думал о себе, и поэтому в шатре был только походный стол и несколько сундуков, в которых хранились платежные ведомости, рапорты о численности находящихся в строю и чистые восковые таблички. Зевнув, он расстегнул пряжки на своем обмундировании, стянул с себя через голову кольчужный жилет и опустил снаряжение на землю. Марш под жарким солнцем и усталость одарили его головной болью, и он отказался от предложенной Фульвием чаши вина, налитой им из кувшина, оставленного кем-то из приставленных к командирам слуг.

Пожав плечами, Фульвий налил себе вина почти до краев кубка и со вздохом опустился на сундук.

— Итак, что мы теперь будем делать?

— Сегодня ночью уже ничего не придумаешь. А завтра разведаем вражеский стан и посмотрим, нет ли в нем какой слабости, которой можно воспользоваться.

— Значит, ты хочешь напасть на них? — предположил Фульвий.

— Не вижу никакой другой возможности. Конечно, во время сражения мы потеряем некоторые из груженных хлебом кораблей, однако нам надо отбить у врага все, что удастся, и предоставить возможность Риму продержаться до той поры, пока из Египта не придет новый флот с зерном. Тем не менее битва будет кровавой, и если что-то пойдет не так, если люди дрогнут, нас изрубят в куски.

— Парни из Двадцать Второго не подведут тебя, господин. Они будут сражаться отважно и, если нападение окажется неудачным, отступят в полном боевом порядке.

— Надеюсь, ты прав, — усталым голосом ответил Катон. — А теперь всё. Я ложусь спать.

Фульвий осушил чашу и встал.

— А я пройдусь еще разок по лагерю, господин. Чтобы быстрее уснуть…

— Хорошо, — кивнул Катон.

Когда Фульвий оставил шатер, молодой центурион снял сапоги, погасил масляную лампу и развернул постель. Хотя ночь была жаркой, легкий ветерок холодил лоб Катона… Снимать также и тунику ему не хотелось. Голова его гудела от утомления, и он с трудом заставлял себя думать, лежа на спине и глядя на покрышку шатра, сшитую из козлиных шкур. Он попытался устроиться поудобнее и заснуть, но в памяти его тут же возникли лица Юлии и Макрона. Если они еще живы, то сейчас находятся в миле-другой от него. Катону приходилось всей силой своего самообладания прятать чувства от Фульвия и других подчиненных. Ему казалось, что сердце его превратилось в кусок свинца, отягощающий тело. Худшие мгновения случались, когда воображение рисовало ему картины их мучений, повергая его в отчаяние, пока ему не удавалось выбросить подобные мысли из головы и сконцентрироваться на других вещах.

Лежа на матрасе, он то и дело поворачивался и, наконец, свернулся клубком на боку, прежде чем его усталое тело и измученный разум наконец покорились сну.

Катона разбудил рев буцины,[53] оповещающий о смене караула. Моргнув, он открыл глаза и вздрогнул, ощутив одеревеневшую спину. Солнечный свет проливался в открытые полы палатки, и Катон немедленно вскочил на ноги, раздраженный тем, что его не разбудили. Натянув сапоги, он зашнуровал их и торопливо вышел из шатра. Перед ним лежал лагерь, солдаты занимались утренними делами, вытирали свои миски и убирали их в заплечные мешки, готовили оружие и доспехи к утренней поверке. Центурион Фульвий сидел за столом перед одной из палаток, делая пометки на навощенной табличке. Он поднялся и отсалютовал Катону, приближавшемуся к нему с ледяным выражением на лице.

— Почему меня не разбудили в конце ночной стражи?

— В этом не было необходимости, господин. — Фульвий изобразил удивление. — Дежурные офицеры не заметили ничего, стоящего твоего внимания, в лагере рабов не заметно никакого движения. Я намеревался раздать утренние приказы кавалерийским разъездам, и только после этого разбудить тебя.

Катон понизил голос настолько, чтобы его мог слышать только Фульвий:

— Тебе прекрасно известно, что старшего офицера надлежит будить с первым светом.

— У меня не было подобного приказа, господин.

— Какие еще приказы… Таков военный обычай. Даже на гарнизонной службе. А в походе об этом не возникает никаких вопросов.

Фульвий не отвечал, ощущая свою вину. Бросив на него яростный взор, Катон с возмущением фыркнул:

— А скажи, когда ты последний раз ходил в поход?

— Это было давно, господин, — признался Фульвий. — В моем предыдущем легионе, на Дунае.

— И сколько же лет назад?

Центурион отвел глаза.

— Двенадцать лет назад, господин.

— И с тех пор ты находился в Египте на гарнизонной службе, полировал медяшку и время от времени устраивал учения, так?

— Парни у меня как наскипидаренные бегали, господин.

— Не сомневаюсь в этом. — Катон вспомнил бесконечные учения и марши первых месяцев его службы во Втором легионе. Сомневался он не в подготовке солдат. — Словом, на двенадцать лет уклонившись от участия в боях, ты считаешь, что способен командовать этими людьми лучше меня. Так?

— Примерно так. — Фульвий застыл на мгновение, прикусив губу. — Можно я скажу напрямую, господин?

— Нет. Центурион, я командую этим войском, и этот факт отменяет всякие споры. Если ты позволишь себе еще раз оспорить мой авторитет или нарушить принятые обычаи, я отстраню тебя от должности и отошлю назад в Гортину. Это понятно?

— Да, господин, — с едкой ноткой в голосе ответил Фульвий.

— Второй раз предупреждать не стану, — процедил сквозь зубы Катон. — А теперь убирайся с глаз моих. Я хочу, чтобы ты проинспектировал первые три когорты легионеров и по исполнении немедленно доложил мне. Ступай.

Катон заметил искорку тревоги в глазах ветерана. Получив приказ, тот стал навытяжку, отсалютовал и направился исполнять поручение. Покачав головой, молодой человек повернулся и направился в свою палатку, приказав одному из адъютантов принести ему завтрак: хлеб, мясо и разбавленное водой вино. Усевшись и целиком обратив свое внимание к стану мятежников, он принялся обдумывать патовую ситуацию. Аякс располагал хлебным флотом и не имел необходимости сражаться с римлянами, в то время как сам он, Катон, мог потерять хлебный флот при неудачной атаке… Кроме того, у него было слишком мало солдат, чтобы считать победу гарантированной. Время работало на мятежников, и у него не оставалось другого выхода, кроме как нападать, не считаясь с шансами.

Обмакивая последний кусок хлеба в чашу с вином, Катон заметил движение во вражеском лагере. От палаток отъехали несколько всадников, а над лагерем появились первые дымки. Всадники проехали сквозь линию передовой охраны и продолжили свое движение вверх по склону к лагерю римлян. Скоро они исчезли за краем частокола, и Катон, оставив стол, поспешно облачился в свой кольчужный жилет, взял шлем и меч и направился в сторону вала, обращенного к лагерю мятежных рабов. Когда он подошел к валу, дежурный центурион уже приказал людям занять свои места. Когорта легионеров расходилась по утоптанной земле на верху вала, занимая места лицом к приближающимся всадникам. Бросив на них взгляд, Катон поднялся по лестнице на помост, устроенный над дощатыми воротами. Уже стоявший там Фульвий кивнул, приветствуя подошедшего Катона.

— Похоже, мятежники решили поговорить, — заметил он.

Рабов было десятеро, все в добротных туниках, пластинчатых панцирях и с римскими по виду мечами — трофеями, снятыми с убитых после разгрома отряда центуриона Марцелла. В руках одного из них находился длинный штандарт с ярким голубым вымпелом, которым он размахивал из стороны в сторону, пока отряд шагом подъезжал к римскому лагерю.

— Приятно видеть, что они соблюдают принятые условности, — пробормотал Фульвий. — Прямо как настоящая армия, так, господин?

— Что ж, в нашем же обмундировании они похожи на армию.

— В нашем обмундировании? — Фульвий помрачнел. — Ах, да… Не хочешь ли приказать, чтобы наши ребята запустили в их сторону несколько пулек из пращей?

— Нет, — жестко ответил Катон. — Я не хочу, чтобы их трогали. У мятежников наши заложники.

Фульвий пожал плечами:

— Ну, это если они живы, господин.

— Они живы.

Всадники остановились в пятидесяти шагах от ворот, а потом один из них подъехал чуть ближе. Катон разглядел смуглое восточное лицо и кривой меч на поясе.

Фульвий поднес ладонь ко рту и рявкнул:

— Остановись!

Всадник послушно осадил коня.

— Чего ты хочешь?

— Мой стратег хочет поговорить с твоим командиром. Здесь, за стенами.

— Зачем? Скажи нам, чего он хочет, и ступай прочь!

Всадник покачал головой:

— Это скажет сам стратег…

— Яйца бы ему оторвать, — пробормотал Фульвий, набирая в грудь воздуха, чтобы ответить.

— Подожди! — сказал Катон, поворачиваясь к Фульвию. — Пусть люди остаются на валу… Пришли к воротам кавалерийскую турму в полном вооружении и готовности. Если я подниму левую руку, немедленно выпускай их. Но только в том случае, если я дам сигнал. Это понятно?

— Неужели ты собрался выйти за ворота? — Фульвий поднял бровь. — За каким хреном, господин? Это ловушка. Они выманят тебя туда и зарубят, после чего пустятся наутек.

— Зачем им это?

— Чтобы подорвать наш боевой дух, господин. Устрани командира, и войско впадет в уныние, кампания будет погублена.

— Если это ловушка и я погибну, командовать будешь ты. — Катон бесстрастно посмотрел на него. — Или ты хочешь сказать, что непригоден для этого дела? А мне казалось, что ты добивался этого. Возможно, это твой шанс.

Центуриону Фульвию хватило совести чуть покраснеть, прежде чем он взял себя в руки и покачал головой:

— Только не таким образом, господин. Будь внимателен там, береги себя, понятно?

Улыбнувшись себе под нос, Катон повернулся и спустился с башни. Оказавшись внизу, он повернулся к легионерам, караулившим возле ворот:

— Откройте, но будьте готовы закрыть ворота по первому приказу.

Часовые отодвинули засов и повернули створку внутрь, Фульвий подозвал к себе офицеров и приказал им немедленно привести одну из конных турм к воротам. Приняв самый важный и уверенный вид, Катон вышел из лагеря между рвов, заканчивавшихся перед воротами, и прошел дальше. Всадники перед ним молча выжидали. Оказавшись на пол-пути между воротами и мятежниками, Катон остановился и крикнул говорившему от лица рабов:

— Я — трибун Катон, командир римского войска и флота. Где твой стратег?

Задние всадники шевельнулись. Один из них пришпорил коня и поскакал вверх по пологому склону. Катон глубоко вздохнул, мышцы его напряглись, готовясь приступить к действию. Рука его потянулась к мечу и на мгновение замерла над рукоятью, прежде чем молодой человек усилием воли заставил себя опустить ее на бедро. Выпрямившись, он застыл на месте, невозмутимым взором рассматривая приближающегося всадника. Тот осадил коня в последний момент, менее чем в десяти футах перед Катоном, окатив его мелкими камешками. Солнце стояло за спиной мятежника, и Катону пришлось прищуриться, а потом и притенить глаза ладонью. После недолгого молчания беглый раб негромко и многозначительно ухмыльнулся.

— Боги добры ко мне, римлянин. Ох, как добры.

— Аякс? — Катон ощутил, как заторопилось его сердце.

— Конечно. Значит, ты помнишь меня?

— Да.

— И помнишь, как поступил с моим отцом, прежде чем ты продал меня в рабство?

— Помню, что мы казнили предводителя шайки пиратов.

— Кто это «мы»?

Осознав свою ошибку, Катон похолодел. Макрону — если он еще жив — и без того грозила опасность. Он хмыкнул:

— Флот Равенны, занятый борьбой с пиратами.

— Забавно, но я помню это событие в чуть более личном варианте. Видишь ли, я очень-очень ясно помню лица и имена двух офицеров, занимавшихся казнью моего отца, а потом они же следили за тем, как меня уводили в рабство вместе с оставшимися в живых людьми отца. Ты был одним из этих двоих. Как ты знаешь, я уже имел великое удовольствие возобновить знакомство с другим.

Катон ощутил, как судорога стиснула его горло, и постарался сконцентрировать все внимание на находившемся перед ним всаднике, пытаясь сохранить невозмутимое выражение.

— Так, значит, заложники еще живы.

— Живы. Пока.

— Слезай с коня, — приказал Катон. — Мне неудобно говорить с тобой, когда солнце светит в глаза.

— Хорошо, римлянин.

Аякс перебросил ногу через спину коня и спрыгнул на землю перед замершим на месте Катоном. Теперь, когда солнце больше не мешало ему, он видел своего противника более отчетливо. На Аяксе была простая туника, обыкновенные сапоги, через плечо его была переброшена перевязь с мечом. Высокий, широкоплечий и мощный, он был еще молод, однако лицо его покрылось морщинами и шрамами, которых не было на нем несколько лет назад. Что-то особенное угадывалось и в глазах, зорких и внимательных, и Катон понял, что время, проведенное этим человеком на арене, научило Аякса все замечать и мгновенно переходить к действию в ответ на угрозу.

— Теперь удобно? — фыркнул Аякс.

— Ты хотел говорить со мной, — ровным тоном сказал Катон, — так говори.

— Я перейду к делу тогда, когда буду готов к этому. Но прежде я хочу узнать, что ты думаешь о нашей ситуации. Согласись, в ней есть некий драматизм.

— Твои развлечения меня не интересуют, раб. Говори, что хочешь, и уходи.

— Раб? — нахмурился на мгновение Аякс. — Теперь уж нет. А тем более после того, как твой император исполнит мои требования.

— Тогда называй свои требования и более не отвлекай от дел. — Катон неторопливо скрестил на груди руки, положив сверху левую — на тот случай, если придется подать сигнал.

— Назову, но только сперва ответь, каково тебе ощущать ответственность за все это? — Аякс указал жестом на оба войска. — За все кровопролитие последнего месяца. Должно быть, не можешь уснуть, имея все это на собственной совести…

Катон ответил не сразу, но с уверенностью в своей правоте:

— Кровопролитие — дело твоих собственных рук, Аякс. И плата, которой Рим потребует от твоих последователей, будет на твоей совести, а не на моей. Если ты сейчас сдашься и выдашь заложников, даю тебе слово, что буду просить о снисхождении к твоим сообщникам.

— В то время как меня ждет участь собственного отца?

— Конечно. Разве может быть иначе после всего того, что ты здесь натворил?

— Ты слишком щедр, — сухо усмехнулся Аякс. — Мог бы и взять на себя часть вины.

— Да ну?

— Ну да. Видишь ли, после того как ты со своим другом сделал меня рабом, я каждый день клялся отомстить вам. По правде говоря, я никогда не ожидал, что мне представится такой шанс, однако само желание сохраняло меня живым и в здравом уме, когда многие гибли на арене. Посему мне придется поблагодарить тебя за это. Ты… — Он ткнул пальцем в сторону Катона. — Это ты сделал возможным мое восстание, и ты станешь причиной унижения Рима. И еще, — глаза Аякса зажглись вдохновением, и он улыбнулся, — и еще ты станешь причиной собственной величайшей муки. Но я забегаю вперед. — После небольшой паузы он вынул из-за пазухи кусок красной ткани. — Я решил кое-что показать тебе, римлянин. Чтобы показать, что я говорю серьезно, и предотвратить какие-нибудь поспешные действия с твоей стороны.

Он повернулся к бухте и указал на вытащенные на берег корабли.

— Видишь тот, что в конце цепочки, отдельно от остальных?

Катон кивнул.

— Хорошо. А теперь смотри. — Аякс поднял руку и медленно замахал из стороны в сторону красным лоскутом, затрепыхавшимся под свежим ветерком. На палубе хлебного корабля повторили сигнал, и спустя мгновение Катон заметил небольшую вспышку и тонкую струйку дыма. Искра быстро превращалась в огонь, и несколько людей спрыгнули с борта на песок. Язык пламени выхлестнул из главного люка и за какое-то мгновение огонь охватил весь корабль, окутавшийся облаком дыма. Аякс повернулся к Катону.

— Вот. Все оставшиеся корабли приготовлены к сожжению по первому моему сигналу. Так что имей это в виду на тот случай, если захочешь внезапной атакой захватить хлебный флот. А теперь перейдем к моим требованиям. — Аякс выставил вперед ладонь с растопыренными пальцами. — Во-первых, ты посылаешь своему правителю известие о том, что он должен от имени императора Клавдия и сената провозгласить всех рабов на Крите свободными. И не надо протестовать, я знаю, что он обладает нужными полномочиями для этого. Согласится с этим Рим или нет, не мое дело. К этому времени я со своими сторонниками буду уже далеко отсюда. Если правитель с соответствующим указом не окажется здесь через пять дней, я начну уничтожать корабли. Во-вторых, как только мы получим этот указ с подписью и печатью из рук самого правителя, ты позволишь мне и моим собратьям подняться на корабли и беспрепятственно уплыть из бухты. Мы вернем вам корабли, как только найдем безопасное место для высадки.

— Но что помешает тебе сжечь их, когда ты достигнешь назначенного тобой места?

— Ничего. — Аякс улыбнулся. — Тебе придется довериться мне.

— Довериться тебе?

— У тебя нет другого выхода. А кроме того, — Аякс посмотрел прямо в глаза Катона, и губы его раздвинулись в ледяной ухмылке, — думаю, что тебя заботит участь заложников… твоих друзей?

— С чего бы? — ровным тоном ответил Катон. — Их уже можно считать мертвыми.

— Лицо подводит тебя, римлянин. Похоже, что их судьба тревожит тебя куда больше, чем ты хочешь признать. Ну а если нет, последнее мое условие тебе будет проще всего выполнить. Итак, в-третьих, завтра на рассвете я пришлю к тебе человека. Ты дашь ему ответ на следующий вопрос. — Аякс помедлил, наслаждаясь мгновением. — Я хочу, чтобы ты выбрал, кого мне оставить в живых — центуриона Макрона или Юлию Семпронию. Сам выберешь, трибун Катон. Ты скажешь моему человеку, кому из них жить, а кому умереть. Если ты не ответишь, тогда я предам обоих смерти перед твоим лагерем, и даю тебе слово, что смерть их будет долгой и мучительной.

Ледяной ужас наполнил тело Катона. Он не мог думать, не мог отыскать подходящий ответ и только стоял и смотрел на своего врага.

Точно истолковав его реакцию, Аякс удовлетворенно кивнул.

— Так что до завтра, трибун.

Поднявшись в седло, он пришпорил коня, вернулся к своим людям, и все они галопом понеслись вниз по склону. Оставаясь на месте, Катон провожал взглядом небольшой отряд, обогнувший край залива и проехавший сквозь лагерь рабов к небольшому холму на уходящем в море полуострове. Лишь после этого он повернулся и не спеша отправился к воротам римского лагеря.

Глава 29

— Атаковать мятежных рабов нам придется сегодня ночью, — решил Катон, передав офицерам требования Аякса.

Собравшиеся в его шатре центурионы беспокойно зашевелились. Снаружи жаркое солнце прожаривало лагерь римлян. Утренний ветерок давно улегся, так что в шатре было душно. Катон созвал своих старших офицеров сразу, как только наварх Деций Бальб прибыл в лагерь, совершив утомительную поездку верхом с берега бухты, в которой поместилась его эскадра. Катон решил атаковать мятежников сразу же, как только вернулся к себе после встречи с Аяксом.

Центурион Каска, префект кавалерийской когорты, отреагировал первым.

— Господин, ты ведь сказал, что враг подожжет корабли при первых признаках нападения.

Катон кивнул:

— Так сказал Аякс, и в этом я верю ему.

— Зачем же нам тогда атаковать? Рабы сожгут флот, и римский народ будет голодать. Безусловно, главной нашей целью должно явиться спасение кораблей… Их нужно отослать в Рим сразу же, как это сделается возможным.

— Даже если это потребует согласия с условиями вождя бунтовщиков?

Бальб задумчиво поскреб подбородок и заговорил не сразу:

— Если ты нападешь на войско рабов и их предводитель уничтожит флот, тогда нас ждет политическая катастрофа. Если ты согласишься на его требования, Рим избежит голода. Тебя, конечно, осудят за потворство воле этого мятежника и его войска. И насколько я могу судить, сенат и император не проявят к тебе никакого снисхождения… — сделав паузу, он посмотрел на Катона. — Похоже, что приходится делать выбор между многими жизнями в Риме и твоим позором, ссылкой или казнью, господин.

Катон чуть улыбнулся:

— Ты прав, но выбор принадлежит мне. Однако считаться, на мой взгляд, следует и с кое-чем другим. С тем, что если мы примем условия Аякса, а он, тем не менее, уничтожит корабли хлебного флота…

— Такое возможно? — спросил Фульвий. — Зачем ему это?

— Все очень просто, — ответил Катон. — Он ненавидит Рим всеми фибрами своего существа. И меня ненавидит едва ли меньше.

— Тебя? Почему, господин?

— Это длинная повесть, но главное в том, что Аякс считает меня и префекта Макрона ответственными за распятие отца и свое обращение в рабство. Он думает сразу о мести и об обретении свободы.

— Прости меня, господин, но ты уверен в этом? — продолжил Фульвий озабоченным голосом. — Не может ли случиться так, что ты преувеличиваешь собственное влияние на поступки этого человека?

— Я уже тщательно все продумал… до малейших подробностей припомнил жесты и слова, сказанные им во время нашего утреннего разговора. И не сомневаюсь в том, что он намеревается причинить Риму и мне как можно больше ущерба. Аякс живет местью. Когда он разговаривал со мной, каждое слово его было рассчитано на то, чтобы увеличить мой страх за друзей. Он хочет как можно дольше помучить меня, прежде чем нанести свой последний сокрушительный удар. Это было видно по его глазам. — Катон поежился, вспоминая безумную ненависть, сверкавшую во взгляде гладиатора. — Я в этом не сомневаюсь. Он сожжет корабли в тот самый момент, когда ощутит, что вместе со своими сторонниками очутился в недосягаемости. Если я прав, то мы ничем не рискуем, решаясь на нападение. Эти корабли в любом случае обречены. И потому мы обязаны предпринять попытку их немедленного спасения. Я надеюсь на то, что, предприняв ночную атаку, мы сумеем застать врага врасплох.

Катон сделал паузу, предоставляя возможность собравшимся оценить его слова.

Бальб по-прежнему не испытывал уверенности.

— Если наше нападение не окажется внезапным и они подожгут корабли, тогда императора невозможно будет убедить в том, что мятежники все равно хотели это сделать. Клавдий потребует головы ответственных за гибель хлебного флота, господин.

Наварху возразил Фульвий:

— Вот поэтому-то нам и надлежит добиться успеха, так ведь? Ты со своим флотом сделаешь свое дело, а мы свое.

Ощутив невольную симпатию к подчиненному, Катон ответил:

— Бальб, если это нужно для твоего душевного спокойствия, я приму на себя полную ответственность за приказ. Готов дать такую гарантию любому офицеру, которому она нужна.

Наварх кивнул и проговорил:

— Благодарю тебя за это, господин. Я охотно приму такую гарантию — на тот случай, если наша атака потерпит неудачу и корабли сгорят.

Катон устало вздохнул:

— Что ж, нет никакой нужды в том, чтобы за неудачу расплачивалось больше народу, чем это необходимо, так?

— И в самом деле, господин, — непринужденно согласился Бальб, после чего склонил голову набок с вопросительным выражением на лице. — Остался последний вопрос.

— Ну?

— Зачем атаковать именно сегодня ночью? Мне кажется, что это несколько поспешно.

Катон замер и посмотрел на наварха. Именно этого момента в обсуждении он опасался. Вопрос был вполне справедливым, и хотя подготовленный им ответ был хорошо обоснован с тактической точки зрения, он прекрасно понимал, что на принятие этого решения первейшее влияние оказали его собственные чувства. Раз этим людям предстояло рисковать своими жизнями, справедливость требовала, чтобы Катон доверился им и рассказал полную правду. Прочистив горло, он обратился к собравшимся голосом, в котором не звучало и тени эмоций:

— Почти все вы знаете, что некоторое время назад мятежники захватили в плен префекта Макрона и дочь правителя. Аякс дал мне понять, что они еще живы и находятся в его лагере.

— Тогда тем больше у нас причин не спешить с атакой, их непременно убьют в самый первый момент, — возразил Бальб. — В таком случае лучше не спешить с действиями. Хотя бы до тех пор, пока ты не попытаешься выторговать их освобождение.

Катон покачал головой:

— Ждать мы не можем. Аякс обещал мне завтра на заре казнить одного из них. Он сказал, что именно я должен выбрать, кого именно. Если я откажусь сделать выбор, смерть ждет их обоих. Вот почему атаковать приходится сегодня ночью.

— Вот дерьмо, — пробормотал Фульвий, с ужасом посмотревший на Катона, осознавая все последствия. — Сочувствую тебе, господин.

Катон потер челюсть.

— Аякс играет с нами. Все части его плана рассчитаны на то, чтобы по возможности долго мучить меня. Но на самом деле для нас здесь открывается возможность. Если Аякс считает, что я парализован тревогой за друзей и неуверенностью, то он и не станет ожидать от меня стремительных действий. Он решит, что я не стану рисковать, чтобы не подвергнуть их жизни опасности. Поэтому-то мы и должны сделать попытку сегодня, пока можно рассчитывать на неожиданность.

— Но что, если все это задумано, чтобы спровоцировать тебя на атаку? — спросил Бальб. — Именно сегодня ночью?

— Зачем ему это? Если мы нападем и он сожжет корабли, тогда мятежникам нечего будет предложить Риму… Сделка сорвется.

— А если он уже отдал приказ поджечь корабли?

— Но зачем ему отдавать такой приказ, если он хочет спровоцировать меня на атаку? — устало вздохнул Катон. — Вот что, Бальб, и так, и этак сразу не бывает.

Дискуссия утомила Катона. Он понимал, что без некоторых возражений его приказы восприниматься не будут. Бальб очевидным образом относился к тем офицерам, которые возводили осторожность в религию, а нерешительность оправдывали желанием учесть все возможные варианты, не предпринимая никаких действий. Классический случай извинения собственного бездействия. Он уже мог понять, почему Макрон так ярился в подобных оказиях и предпочитал самое прямое решение проблемы. «Я принял решение», — сказал себе Катон, оглядев офицеров.

— Итак, выступаем сегодня ночью, господа. А теперь прошу обратить свое внимание к плану.

Достав свиток пергамента, на котором заранее набросал план залива, Катон разложил карту на столе и пригласил офицеров к трем его сторонам, после чего приступил к рассказу.

— Лагерь мятежников расположен в самом конце залива и на берегу упирается в частокол, в конце которого устроено небольшое укрепление, охраняющее наиболее уязвимый фланг. На другой стороне, на этом полуострове, располагается ставка Аякса. Думаю, именно там он и содержит заложников. От нападения со стороны суши бунтовщик защищен собственной армией, а со стороны моря его берегут утесы и обрывы противоположного берега. У оконечности полуострова находится небольшая бухточка с песчаным пляжем, однако она слишком мала и хорошо охраняема, чтобы там можно было высадиться в полной мере. — Катон помедлил, давая время офицерам изучить карту. — Наша цель проста: мы должны не позволить рабам поджечь корабли до того, как мы захватим их.

— Едва ли это возможно, господин, — промолвил, наконец, Фульвий. — У нас есть три варианта: мы нападаем по суше, по морю, или по суше и морю одновременно. Беда в том, что мятежники увидят нас на подходе. При любом нападении с суши нам придется, прежде всего, преодолеть частокол. Если мы придем с моря, часовые рабов увидят корабли еще до того, как те войдут в бухту, даже несмотря на то, что ночь сегодня будет безлунной. Так или иначе, они поднимут тревогу и успеют сжечь корабли хлебной флотилии.

Катон кивнул:

— Ты прав. Всякое предпринятое обычными средствами нападение с суши или с моря обречено на неудачу. Что оставляет нам только один вариант.

Наклонившись вперед, он постучал пальцем по карте в самом конце залива, почти у выхода его в открытое море.

Бальб нахмурился.

— Здесь? Какой в этом смысл? До конца палисада отсюда еще целая миля.

Центурион Фульвий поджал губы.

— Что именно ты хочешь этим сказать, господин?

— Если мы начнем свое нападение с суши или открытого моря, тогда нам придется действовать из самого залива. А с этого направления мятежники не будут ждать никаких неприятностей.

Катон заранее обдумал свою идею. Она была очень рискованной и зависела от точного расчета. В случае неудачи тем, кто пойдет в передовых рядах, едва ли удастся уйти живыми. Хуже того, Катон понимал, что возглавлять их придется ему, а это означало встречу с одним из немногих занятий, которых он страшился, — с плаванием. Распрямившись, трибун посмотрел на Фульвия и ответил:

— Я поведу в залив два отряда. Мы возьмем легкое оружие и проплывем в самое сердце вражеского лагеря, пока не окажемся напротив причаленных к берегу кораблей. После этого мы разделимся на два отряда: один направится к кораблям на берегу, другой — к кораблям, сцепленным в конце бухты. Расстояние примерно одинаково, поэтому мы сможем произвести нападение одновременно. Мы захватим корабли, очистим их от горючего материала, и тогда начнется главная атака. Легионеры захватят укрепление и ударят во фланг. Ауксиларии будут защищать лагерь и перекрывать дорогу к бегству. Тем временем, — Катон повернулся к Бальбу, — твоя эскадра обогнет мыс у входа в залив и на полном ходу подойдет к концу бухты, где ты высадишь корабельную пехоту, которая поможет легионерам.

— Господин, это безумие, — запротестовал Бальб. — Ты хочешь, чтобы твои люди проплыли почти две мили с оружием в руках, а потом забрались на корабли и одолели экипажи… Что, если мятежники держат много народа на каждом из кораблей? Если Аяксу нужен хлебный флот, чтобы поторговаться с Римом, он должен хорошо охранять его.

— Я все утро наблюдал за кораблями, — ответил Катон, — и увидел только горстку людей на каждом из них. Если мятежники по приказу Аякса натащили туда горючих материалов, тогда ему нужно, чтобы на каждом корабле было немного людей, которые должны зажечь огонь и дождаться, чтобы он как следует разгорелся, прежде чем покинуть судно. Выделив по десятку солдат на корабль, стоящий на якоре, и по два десятка на вытащенные на берег, мы без труда захватим их. На якоре стоят двадцать кораблей, еще двенадцать находятся на берегу. Поэтому для выполнения этого задания потребуется одна когорта, не более. Наши люди должны быть хорошими пловцами, а чтобы переправить оружие, мы используем надутые кожаные меха. Вовремя отплыв и двигаясь осторожно, мы сумеем незамеченными подобраться к кораблям, тем более в безлунную ночь. В каждом отряде будет по два человека с буцинами. Как только будут захвачены стоящие на якоре корабли, они подадут сигнал к началу главной атаки.

Катон огляделся.

— Центурион Фульвий, ты будешь командовать сухопутной атакой. Тебе придется взять это укрепление и ударить вдоль пляжа, пока враги не сумели вывести из лагеря достаточно людей, чтобы попытаться отбить у нас и уничтожить корабли хлебного флота.

Фульвий кивнул, и Катон окинул взглядом других офицеров.

— Еще вопросы будут?

Таковых не нашлось, и он с облегчением вздохнул:

— Ну что ж, господа, приказы вам доставят поближе к вечеру. Убедитесь в том, что ваши люди готовы и пораньше накормите их ужином. Ночь будет долгой. Центурион Фульвий, останься. Остальные могут идти. Бальб, ты тоже останься. Все прочие свободны.

Когда офицеры вышли из шатра, Катон обратился к Бальбу:

— Сегодня ночью тебе предстоит исполнить важную роль. Если флот подведет нас, мы можем проиграть и все сражение. А в таком случае тебя ждет не больше милосердия от императора, чем меня, когда он узнает эту новость. Ты понял?

— Да, господин. Я выполню свой долг.

— Отлично. — Катон взял навощенную табличку и протянул ее наварху. — Вот твой приказ. Включая сигнал к началу атаки, убедись в том, что твои корабли вовремя займут исходное положение. А теперь тебе придется поторопиться, чтобы успеть пораньше вернуться к своим кораблям, так что ступай. Конечно, как только мой писец подготовит документ с твоим возражением против моего плана, подтверждающий, что это я приказал тебе принять участие в атаке. Можешь подождать снаружи.

Бальб нахмурился и на мгновение задумался, на лице его красноречиво отражалась буря одолевавших его чувств. Наконец он вздохнул и покачал головой:

— Пожалуй, это излишне, господин. Как ты сказал, меня ждет долгая дорога; лучше я не буду тратить времени на ожидание и поскорее вернусь к своим кораблям.

— Тогда ступай. Удачи тебе.

Наварх улыбнулся:

— Удача скорее потребуется сегодня тебе, господин. Да сохранят тебя боги.

Коротко поклонившись, он повернулся через плечо и вышел из шатра.

— Моряки, — кивнул центурион Фульвий. — Какая от них польза?

— Посмотрим, что ты скажешь, когда сегодня ночью они явятся тебе на выручку.

Фульвий был явно задет.

— Я пройду через весь лагерь мятежников и повешу Аякса за яйца, прежде чем первый его пехотинец ступит на берег.

— Едва ли это окажется настолько просто, — Катон усмехнулся. — Мне нужно обговорить с тобой последний элемент моего плана. Как только мы обезопасим стоящие на якоре корабли, мне потребуются трое твоих лучших людей. Учти, они должны быть добровольцами: я не хочу приказывать кому бы то ни было сопровождать меня на такое опасное дело.

Фульвий в упор посмотрел на него.

— То есть ты хочешь освободить заложников, господин?

— Да. У меня нет другого выхода. Я не могу оставить своих друзей на милость этого гладиатора.

— Я понимаю. Но и ты должен знать, что у тебя немного шансов освободить их.

— Немного, — согласился Катон. — Но мне и прежде случалось попадать в подобные ситуации, и вот… я до сих пор жив.

— Удача не вечно сопутствует человеку, господин.

— В самом деле? Что ж, придется оспорить справедливость этой мысли, центурион. Или погибнуть в попытке… Ну, пойдем, у нас с тобой до ночи уйма работы.

— С хорошими новостями тебя, центурион! — улыбнулся Аякс, присаживаясь на корточки у клетки рядом с Макроном.

Дело шло к вечеру, солнце уже не пекло. Прошло уже несколько часов после того, как Макрон и Юлия получили свою полдневную порцию еды и воды, и губы их запеклись. Гладиатор принес с собой кувшин с водой и как следует приложился к горлышку, после чего с подчеркнутым удовольствием облизал губы и произнес:

— Ах, как приятно! День был долгим и жарким, но, по-моему, мы приготовились к встрече с твоими друзьями, если они попытаются напасть на лагерь.

— Ты что-то сказал про новости, — ответил Макрон. — Говори и проваливай.

— Ну, ладно. Вы и не догадаетесь, с кем я столкнулся нос к носу, когда отправился к лагерю римлян предъявлять свои требования.

Макрон повернул голову к Аяксу. Он понимал, что речь пойдет о Катоне, однако не собирался радовать гладиатора ответом.

— Какая мне разница?

— Вот как! — Аякс изобразил разочарование. — Не стоит становиться таким брюзгой, Макрон. В конце концов, я принес тебе весть о твоем друге, центурионе Катоне. Точнее, о трибуне Катоне, каким он сейчас числится. Восходящая звезда, я бы сказал.

— Катон? — Юлия подняла голову.

— Именно, — проговорил Аякс. — Я поставил перед ним одну трудную проблему, которую ваш друг должен разрешить к завтрашнему утру.

Юлия нахмурилась:

— Что ты хочешь сказать?

— Все очень просто. — С удовлетворением оглядев пленников, Аякс продолжил: — Я решил на рассвете убить одного из вас и попросил вашего друга Катона назвать того, кого мне придется казнить.

Макрон внезапно ударил ногой, попав по железному пруту перед самым лицом гладиатора. Клетка зазвенела под ударом, однако Аякс не шелохнулся.

— Грязный ублюдок! — выкрикнул Макрон надтреснутым голосом.

— Не надо, центурион, ты прекрасно знаешь, что тебя в любом случае ждет смерть. А при таком раскладе тебе, быть может, даже удастся пожить лишние несколько дней — если Катон предпочтет оставить в живых тебя. В противном случае ты узнаешь подлинную цену его дружбы еще до того мгновения, когда, наконец, начнешь молить меня лишить тебя жизни. Так или иначе, я сумею умножить его страдания. Надеюсь, что вы оба — и ты сам, и молодая госпожа — не сможете уснуть сегодня ночью…

Макрон зажмурил глаза, пытаясь прогнать черную ярость, горевшую в каждой мышце его тела. Он стиснул кулаки. Стремление крикнуть, обругать Аякса было практически неодолимым, однако он знал, что подобная реакция вызовет только смех и новые мучения, и потому накрепко стиснул зубы и попытался освободить разум от всяких мыслей.

— А как жаль терять таких друзей… В особенности тебя, Юлия Семпрония. Какой красоткой ты была до того, как я посадил тебя в эту клетку. — Он нагло усмехнулся, и Юлия прижала к телу остатки одежды. — Такую красоту нельзя губить. Я думаю, что тебе надо дать последний шанс насладиться чистотой тела, чистой одеждой и мужским телом до того, как завтра утром мы узнаем судьбу, которую приготовил для тебя Катон.

Юлия в ужасе посмотрела на него и с трепетом в голосе спросила:

— Чего ты хочешь от меня?

— Всего лишь попользоваться тобой, как господа-римляне пользуются своими рабынями. — Аякс подмигнул. — Для тебя это может оказаться полезным уроком. Посмотрим.

Умолкнув, он принюхался к воздуху и скривился:

— Впрочем, чтобы привести тебя в порядок, потребуется не один час. Я прикажу немедленно вымыть тебя на тот случай, если найду нынче ночью время без отвращения насладиться твоей красотой.

Аякс поднялся на ноги, щелкнул языком и указал на Макрона.

— А ты лучше засни пораньше, Макрон. Я не хочу, чтобы мы с молодой госпожой мешали тебе звуками нашего наслаждения.

На сей раз Макрону уже недостало сил сдержать гнев. Испустив утробный стон, он открыл глаза, с ненавистью уставился на Аякса и пробормотал сквозь стиснутые зубы:

— Клянусь всеми богами, что, если мне удастся выбраться отсюда, я голыми руками вырву твой язык вместе с глазами и разорву на мелкие куски.

— Очаровательное желание! — усмехнулся Аякс. Обойдя вокруг клетки, он нагнулся к Макрону, вцепившемуся в прутья. — Но абсолютно нереальное, так ведь?

Распрямившись, он направился к своему шатру. Макрон повернулся к Юлии. Глаза ее были полны ужаса.

— Макрон! Не отдавай меня ему. Пожалуйста, не отдавай.

Макрон покачал головой:

— Я… я ничем не могу помочь тебе.

— Макрон, ну, пожалуйста! — Губы Юлии задрожали, по лицу потекли слезы. — Прошу тебя, не отдавай меня! Ну, пожалуйста!

Центурион попытался не слышать этих просьб, доведенный едва ли не до безумия тем, что ничем, совершенно ничем не может помочь девушке.

Мольбы Юлии внезапно смолкли: к клетке направился один из стражников. Отперев замок, он открыл дверь клетки и направил обнаженный меч в сторону Макрона.

— А ты там не шевелись, понял?

Свободной рукой он схватил Юлию за плечо и вытащил ее из клетки, после чего ногой захлопнул дверь и убрал меч в ножны. Пока он запирал дверь, Макрон подобрался к ближайшим к Юлии прутьям и крикнул:

— Юлия! Посмотри на меня! Посмотри на меня!

Она вздрогнула как от удара, а затем со страхом повернулась к нему, пока страж старался взять ее под мышки.

— Юлия, — продолжил Макрон с ледяной решимостью. — Если тебе представится возможность, убей его!

— Да, — кивнула она. — Да.

Страж поставил ее на ноги, и то ли понес, то ли потащил по песку к палатке Аякса.

Макрон привалился спиной к прутьям, умоляя богов избавить его от этой муки — тем или иным образом.

Глава 30

Катон и его люди добрались до небольшой бухточки у входа в залив только ко второму часу ночи. Луны не было, и хотя проводником шел местный пастух, трудно было следовать за ним по узкой тропинке, извивавшейся среди холмов, а потом круто спускавшейся к берегу. Подобно всем прочим, Катон нес скатку с кинжалом, мечом и пустым мехом для воды. Хотя всякого легионера в той или иной мере учили плавать, умелыми пловцами они в основной массе не становились. Офицеры Катона выбрали среди своих людей более пяти сотен, способных проплыть в длину весь залив — почти две мили. Трое отобранных Фульвием солдат шли сразу за Катоном, следовавшим за пастухом. Они охотно вызвались на опасное дело, едва узнав о нем, и Катон не сомневался в том, что эти трое не подведут его. Среди выбранных Фульвием оказался оптион ауксилариев из Гортины, знавший местность и попросившийся в колонну, когда она выходила из города.

Когда его поставили перед Катоном, трибун посмотрел на новоприбывшего и приподнял бровь.

— Аттикус.

— Да, господин. — Аттикус кивнул.

— Должен признаться: удивлен. Никак не мог представить тебя во главе очереди желающих спасти Макрона.

— Ничто не доставит мне большего удовлетворения, чем его лицо в тот миг, когда он узнает, что это я спасал его, господин.

Катон молча посмотрел на него и не сразу ответил:

— Довольно неожиданная форма мести.

— Ты прекрасно знаешь его характер, господин. Он взбесится.

Катон расхохотался:

— Вы достойны друг друга, Аттикус… Очень хорошо. До встречи вечером. Можешь идти.

Двумя другими спутниками Катона стали легионеры Вульсо и Муса, крепкие и отличные солдаты, рвавшиеся к повышению в чине. Муса привык обращаться с буциной, которую нес в той же связке, что и перевязь с мечом.

Длинная беспорядочная цепочка легионеров спустилась с утеса на грубый песок пляжа. Катон заплатил пастуху; получив мошну с пятьюдесятью полновесными серебряными денариями — целое состояние за ночной переход, — тот пошел вдоль берега и поднялся наверх уже другой тропой. Когда люди собрались на пляже, один из офицеров Катона отсчитал каждый отряд и приказал готовиться к атаке. Плыть предстояло двумя колоннами, причем одна должна была держаться ближе к берегу, на котором ее ожидали причаленные корабли. Катон требовал, чтобы отряды держались поближе друг к другу и чтобы командиры регулярно пересчитывали своих людей. Солдаты, направляющиеся к причаленным к берегу кораблям, должны были входить в воду друг за другом, чтобы между подразделениями выдерживался некоторый интервал. Первый десяток плыл к самому дальнему кораблю, и, поскольку приходилось считаться с интервалами, Катону оставалось надеяться только на то, что его солдаты начнут штурмовать корабли хлебного флота примерно в одно и то же время. При удаче корабли можно было захватить раньше, чем мятежники на берегу осознают опасность и отреагируют на нее.

Сам Катон должен был вести другую колонну к скоплению кораблей, стоящих на якоре посередине бухты. Отряд этот можно было не разделять, солдаты должны были держаться вместе и штурмовать группу кораблей одновременно.

Как только последние солдаты спустились с утеса и сняли сапоги и рубахи, Катон негромко приказал входить в воду. Солдаты надули свои меха и, держа их в руках вместе со связками оружия, вошли по приказу в воду. Оставшись в одной набедренной повязке, Катон поежился в прохладном ночном воздухе. Он решил плыть близко к первым рядам колонны и пропустил вперед два десятка, прежде чем вошел в воду вместе со своими тремя спутниками. Молодой человек не стал говорить остальным офицерам, что является никудышным пловцом. Он стыдился этого факта, и хотя посредством тренировок добился некоторого прогресса, по-прежнему существенно уступал нормам умелых ветеранов уровня Макрона.

Невысокие волны набегали на песок и с шипением откатывались назад. Укрепившись волей, Катон шагнул в воду и побрел навстречу волне. Вода оказалась холодной, и, погружаясь в нее, он крякнул. Волна ударила его в грудь; воспользовавшись возможностью, Катон оттолкнулся ногами, на мгновение окунувшись с головой и придерживая болтавшийся перед ним на поверхности надутый мех.

— Аттикус, — окликнул он спутника громким, в меру возможности, голосом, — за мной.

— Да, господин, — ответил тот, отфыркнувшийся невдалеке от плеча Катона. — Вы, двое, давайте!

Катон брыкнул ногами, сперва торопливо; чуть погодя, привыкнув к воде, он понял, что должен контролировать свои движения, если не хочет добраться до кораблей слишком усталым для того, чтобы сражаться. Продвижение оказалось не быстрым; по прошествии некоторого времени он повернул голову и с удивлением обнаружил, что утес еще совсем рядом. Когда новая волна приподнимала его, он мог видеть впереди костры бунтовщиков, до которых оставались две мили. Справа на холмах колебалось слабое свечение, отмечавшее лагерь римлян. В данный момент в нем должны были находиться лишь пешие ауксиларии и половина конницы. Остальное войско под командованием Фульвия двигалось сейчас за холмами, чтобы спуститься вниз и построиться на берегу в миле от конца палисада мятежников и огороженных им хлебных кораблей. В море триремы Бальба, крадучись, огибали мыс, перед тем как остановиться в ожидании момента, когда на холмах над бухтой вспыхнут три сигнальных маяка. Катон глубоко вздохнул и снова брыкнул ногами, ощущая, что в море вокруг него находятся сотни людей, поспешающих на волнах к кораблям хлебного флота и ожидающей их отчаянной схватке.

Юлия сидела в немом молчании, пока старуха сушила ее волосы шерстяным полотенцем, старательно растирая спускавшиеся на обнаженные плечи густые темные локоны. Она уже давно перестала сопротивляться этой морщинистой бабе и крепышу-стражнику, казавшемуся ее неразлучным спутником. Когда ее вытащили из клетки, она стала сопротивляться, однако стражник шлепнул ее по заду, а потом, ударив по печени, приказал прекратить сопротивление, чтобы не получить еще раз. Шансов на спасение не было, можно было только выхлопотать новую боль.

Юлия покорилась обоим и позволила, чтобы с нее сняли лохмотья. Ее усадили на табурет в конской поилке, в которой старуха окатила ее несколькими ведрами воды, прежде чем взяться за щетку. Грязь настолько въелась в ее тело, что отмыть ее удавалось не сразу и не без боли.

Любые крики и протесты Юлии не производили никакого эффекта, и теперь она просто сидела, сцепив зубы. Странно было, что въевшаяся в тело грязь каким-то образом скрывала ее наготу; и теперь, когда мерзость сходила с ее тела, Юлия начала ощущать на себе пристальный взгляд никуда не отлучавшегося стража. Как только старуха добела отскребла ее кожу, порозовевшую в тех местах, которые пришлось оттирать особенно усердно, она занялась длинными темными волосами девушки, заставив ее склониться над корытом, поливая затылок и энергично и безжалостно разделяя спутавшиеся пряди.

Когда старуха высушила ее волосы, Юлия заставила себя обратиться мыслями к словам, которые Макрон произнес, когда ее вытаскивали из клетки. Возможно, в шатре Аякса ей удастся найти предмет, который можно использовать в качестве оружия. И которым ей удастся незаметно завладеть. Если ей удастся сделать это, она может попытаться убить гладиатора, и мысль о возможности такой удачи ненадолго наполнила ее душу победным восторгом. Перспектива эта заставила ее сердце взволнованно заколотиться в груди. Отложив в сторону полотенце, старуха ткнула гребнем в волосы Юлии. Острая боль заставила девушку вскрикнуть, когда старая карга принялась расчесывать оставшиеся в волосах узелки. Повернувшись, она инстинктивным движением отвесила старухе оплеуху.

— Осторожней, рабыня!

Юлия пожалела о своей вспышке, едва вымолвила эти слова. Ярость вспыхнула в глазах гнусной бабы, она стиснула кулаки и оскалила зубы:

— Драная сука! Рабыня я ей! — Ударом старуха сбросила Юлию с табурета и немедленно набросилась на обнаженную римлянку, осыпая ударами ее лицо, которое девушка пыталась заслонять руками. Град ударов остервеневшей фурии обрушился на ее руки и плечи.

— Мамаша! Довольно с нее, — крикнул стражник, подходя к ним на пару шагов. Схватив старуху за обе руки, он поднял ее на ноги. — Я же сказал тебе, хватит!

Брызгая слюной, она огрызнулась:

— Отпусти меня! Я убью ее!

— Не надо! Если только не хочешь держать ответ перед стратегом.

Старуха ожгла Юлию взором, а потом ногой ударила лежащую девушку в живот. Оттащив в сторону, стражник хорошенько тряхнул ее.

— Я же сказал тебе, мамаша, довольно.

Юлия со стоном перекатилась на бок и ощутила длинную и тонкую рукоятку гребня. Протянув под себя руку, она спрятала находку под мышку.

— А ты слышал ее! — взвыла карга. — Прямо как та сука в Гортине. Ты видел шрамы на моей спине. Видел же. — Она зарыдала и обмякла, страж нежно обнял ее.

— Все в порядке, мама. Прошлое закончилось. Тихо. — Он погладил ладонью ее жесткие седеющие волосы.

— О чем шум?

Юлия увидела, что от своего шатра к ним направляется Аякс. На лице его застыло мрачное выражение, не изменившееся, когда он посмотрел на всех троих, собравшихся у конской поилки.

— Что здесь происходит? Вставай! — оскалился он на Юлию, прежде чем обратиться к старухе и стражу, смотревшим на него со страхом и трепетом. — Отвечайте!

— Это все она, стратег, — страж указал на Юлию. — Она обидела мою мать, и мне пришлось разнять их.

Бросив на него короткий взгляд, Аякс перевел глаза на поднявшуюся на ноги Юлию. Чистое тело заставило его подчеркнуто внимательно рассмотреть ее.

— Такова природа римлян, они всегда пробуждают во всех остальных худшие чувства. Но не волнуйся, — Аякс снова повернулся к старухе. — Если она тебя обидела, то сегодня же заплатит за это. Получив от нее свое, я отдам ее тебе. Смотри только, чтобы она осталась в живых, понятно?

Старуха удовлетворенно кивнула. Аякс щелкнул пальцами.

— Тогда отмой ее дочиста и найди ей какую-нибудь одежду. Что-нибудь чистое и римское. С удовольствием замараю ее. — Шагнув к Юлии, он остановился и приподнял ее голову за подбородок. Рука его легла на ее грудь, и, глядя в лицо девушки, Аякс ощутил прикосновение похоти к чреслам. Юлия ответила ему возмущенным взором.

Аякс разразился жестоким смехом.

— Ну, когда эта ночь кончится, ты забудешь про всякую надменность. Обещаю это тебе. Ты будешь молить меня о пощаде.

— Я скорее умру.

— Нисколько в этом не сомневаюсь, однако тебе не удастся столь легким образом избежать моего наказания.

— Наказания? — Юлия нахмурилась. — И чем же я заслужила его?

Выпустив ее грудь, Аякс отступил на шаг.

— Тем, что родилась римлянкой. — Он повернулся к старухе и стражу. — А теперь побыстрее приготовьте ее для моего ложа. Как только оденете ее и надушите, ведите прямо ко мне.

— Да, стратег. — Страж склонил голову.

Когда Аякс направился обратно к своему шатру, старуха с ледяной ухмылкой приблизилась к Юлии.

— Эти шрамы на моей заднице будут сущей ерундой по сравнению с теми, которые он оставит на твоей.

Пробыв два часа в воде, Катон ощутил озноб. Насколько он мог судить, ему удалось проплыть полторы мили. Он уже сам сомневался в разумности предложенного им плана.

Вокруг него чернели головы и раскачивавшиеся на волнах надутые меха. Время от времени кто-нибудь из десятников окликал своих людей, чтобы убедиться в том, что никто не отстал. Оптион Аттикус вместе с остальными плыл возле своего командира. Судить о том, как продвигается группа, направлявшаяся к причаленным к берегу кораблям, было невозможно, и Катону оставалось только надеяться на то, что они приплывут к цели примерно в тот самый момент, когда он и его люди поднимутся на борт стоявших на якоре кораблей флота. До этого момента оставалось менее часа. Катон брыкнул ногами и продолжил движение вперед, пытаясь одолеть овладевающий телом холод.

Впереди огни лагеря восставших постепенно становились все более четкими, и он уже мог различить отдельные фигуры в свете костров. Возникшая впереди темная масса гасила находящиеся за ней огни, и Катон понял, что его отряд, наконец, приближается к кораблям хлебного флота. Остановившись, он поднял руку.

— Ко мне! Ко мне!

Вода вокруг него вскипела, приказ передавали все дальше и дальше, и его люди начали собираться вместе на ровной волне. Как только плеск стих, Катон, радуясь тому, что окружен таким количеством людей, по возможности громко произнес:

— Ну, пошли!

Солдаты поплыли в сторону флотилии, чуть расходясь по мере приближения к ней. С суровой решимостью приближались они к своей цели. Катон направлялся к самой середине пришвартованных друг к другу кораблей, которые постепенно закрыли от него весь вид на лагерь. Он уже слышал, как плещут волны о корпуса; иногда до него доносился голос, покрывающий плеск волн и шипение моря. Трибун замедлил движения, выгребая старательно, но осторожно, не создавая лишнего шума. Впереди проступила косая темная линия, и Катон понял, что видит якорный канат. Подплыв поближе, он ухватился за грубую веревку, которая, к счастью, оказалась удобно натянутой. Перебросив через ремень мех и связку с оружием, молодой офицер начал подниматься по ней на нос корабля.

Холодный ветерок охватил Катона, однако из-за сосредоточенности и физических усилий он не обращал внимания на мелкое неудобство. Наконец, поднимаясь, Катон добрался до клюза, отверстия для якорного каната в прочном корпусе хлебного судна. И чем дальше он полз, тем больше раскачивался канат, тем больше ему приходилось напрягаться, чтобы удержаться на нем. Наконец он смог дотянуться до корпуса, и, не выпуская веревки, другой рукой нащупал зацепку, подтянулся и ухватился за поручень. Невзирая на протест натруженных мышц, он заставил себя выглянуть из-за края борта. На носу никого не было. Ниже передней палубы находилась средняя палуба с крепким люком, прикрывавшим трюм. За ней маячила более высокая кормовая надстройка. Несколько человек находились на средней палубе; еще один, с копьем в руке, расположился возле рулевого весла. На корабле стоял устойчивый запах смолы, и Катон заметил огонек на корме, где под кожаным колпачком горела лампа. Аякс и в самом деле был готов сжечь корабли.

Сняв ноги с каната, Катон боком перевалился через борт, изо всей силы стараясь не произвести шума, ударившись о палубу. Но вместо палубы он приземлился на мятежника, уснувшего возле борта. Колени его скользнули вдоль бока раба, и тот, охнув, обнаружил над собой мокрого полуголого человека. Катон ударил врага в лицо, голова того глухо брякнула о палубу. Он ударил раба еще и еще раз, наконец убедившись в том, что тот лишился сознания.

Катон сел на корточки, содрогаясь от холода и недавнего напряжения. Воспользовавшись мгновением, он старательно растер тело, чтобы вернуть себе часть тепла. Потом размотал кусок ткани, которой было обернуто его оружие, безмолвно кляня неуклюжие пальцы, долго возившиеся с узлами. Справившись с ними, Катон ощутил успокаивающее прикосновение своего клинка. Скрючившись на палубе, он застегнул на себе пояс с оружием, а потом распрямился, чтобы помочь перебраться на корабль следующему человеку. Им оказался Аттикус, который мгновение спустя уже твердо стоял на ногах, вооруженный и готовый к бою. Новые люди поднимались по якорному канату и присоединялись к ним. Аттикус, достав кинжал, перерезал горло бесчувственному мятежнику.

Когда на борту оказались Аттикус, Вульсо и Муса вместе с еще тремя солдатами, также готовыми к бою, Катон присел на корточки перед ними.

— Все готовы? По моему слову спускаемся на среднюю палубу. Действуем быстро, никого не жалеем. Я хочу захватить корабль, не подняв тревоги. Аттикус, берешь Вульсо и Мусу и идешь по правому борту. Остальные идут за мной. — Катон посмотрел на едва видные силуэты своих солдат, тоже ежившихся от холода и страшного напряжения, присущего последнему мгновению перед началом боя. Крепко взяв в руку меч, он сказал, повернувшись назад:

— Ну, пошли.

Пригнувшись пониже, центурион направился вдоль борта, надеясь, что тени позволят ему застать мятежников врасплох. В конце носовой палубы три ступени вели вниз, на широкую среднюю палубу. Трое мятежников, сидя на ограде люка, негромко переговаривались и передавали из рук в руки мех с вином. Катон заметил, что один из них приложил емкость к губам и сделал несколько глотков. Приблизившись к ним, молодой трибун сперва прибавил шагу, а потом рванулся с места, заводя назад свой меч. Клинок с мягким хрустом вошел в шею первого из рабов, еще только начинавшему поворачиваться на топот бегущих ног. Второй уже успел оглянуться, но тут же получил удар в челюсть, сбросивший его через край внутрь трюма. Третий опустил мех и негромко охнул, когда Катон обратным движением меча прорезал его руку и шею. Он рухнул на палубу, а темные силуэты римских легионеров промчались рядом, расправляясь с остальными мятежниками.

Часовой с копьем смотрел назад с кормы, но, услышав движение на средней палубе, повернулся на звук. Катон вскочил на кормовую палубу, прежде чем тот поднял копье, и бросился прямо на врага. Мятежник просто не успевал пустить в ход свое оружие, и Катон выбросил вперед свой меч буквально на мгновение раньше, чем столкнулся с часовым, отбросив его назад. Ошеломленный столкновением, тот смог только охнуть, когда Катон вонзил меч в его живот. После недолгого сопротивления враг осел на палубу и выронил копье, упавшее со стуком. Тяжело дыша, Катон извлек из тела убитого свой меч и, оглядевшись, увидел, что весь экипаж ликвидирован. Подойдя к масляной лампе, он поспешно задул ее и негромко приказал, указывая на смутные очертания соседнего корабля:

— На следующий.

Пройдя по главной палубе, он осторожно перегнулся через борт. Оба корабля связывали два каната, и Катон указал:

— Подтяните его поближе.

Люди его напряглись, упираясь ногами в борт корабля. Щель между двумя бортами постепенно сузилась, корабли глухо стукнулись друг о друга. Катон немедленно перепрыгнул с борта на другую палубу, за ним последовали Аттикус и все остальные. С некоторых кораблей уже доносились крики и звон оружия. Кто-то закричал, поднимая тревогу, и Катон понял, что момент неожиданности уже исчерпал себя. Набрав воздуха в грудь, он приложил ладонь ко рту:

— Двадцать Второй, побеждай!

Победный клич подхватил Муса и повторили донесшиеся из тьмы голоса. Катон повернулся к Аттикусу:

— Очищай этот корабль.

— Да, господин!

— Муса! Где ты?

К нему приблизился силуэт.

— Господин?

— Буцина при тебе?

— Да, господин. — Легионер поднял изогнутый медный рог.

— Тогда труби, да погромче.

Муса отыскал губами мундштук, наполнил воздухом легкие и дунул в трубу изо всех сил. Первая нота получилась глухой и неточной, и пока Катон ругался, Муса сплюнул и протрубил снова. На сей раз тьму пропорол пронзительный и резкий сигнал. Муса протрубил три короткие ноты, сделал паузу и снова повторил сигнал.

— Отлично! Труби еще! — Катон хлопнул его по спине и отправился к Аттикусу и остальным.

Проходя по главной палубе, он переступил через труп и заметил несколько силуэтов, сражавшихся на противоположной стороне люка. Центурион поспешил к ним, напрягая глаза, чтобы отличить врага от друга. К счастью, на легионерах были только набедренные повязки, в то время как рабы были одеты в длинные рубахи и плащи. Ощутив шевеление сбоку, Катон повернулся и увидел человека, выскочившего из каютки под задней палубой с фалькатой в руке. Пригнувшись пониже, он ударил мечом, угодив в лодыжку врага. Завопив от боли, тот повалился назад, в каюту. По-прежнему пригибаясь, Катон оглядывался, разыскивая взглядом нового врага. Сердце колотилось в его груди, холод и напряжение заставляли сотрясаться тело. Муса все еще трубил в буцину, и в паузах между повторяющимися нотами Катон слышал отголоски других, далеких труб. Значит, второй отряд приступил к захвату причаленных к берегу кораблей. Мгновение спустя на одном из нависающих над бухтой холмов вспыхнула россыпь искр, разгоравшихся, дававших сигнал ожидавшим в море военным кораблям.

Катон отступил к борту корабля и пригляделся. Повсюду вокруг из тьмы доносились отзвуки жестокой схватки — не на жизнь, а на смерть, — разразившейся на поставленных на якорь и связанных вместе кораблях хлебного флота. Легионеры орали во всю глотку, отчасти подбадривая друг друга, но в основном для того, чтобы припугнуть врага. С берега доносился другой хор голосов, к которому уже примешивался рык Фульвия и его людей, штурмовавших фланг палисада. Катон облегченно вздохнул. Пока все шло в соответствии с планом, и успех теперь зависел от того, смогут ли они сохранить натиск, прежде чем Аяксу и его людям удастся организовать сопротивление внезапному нападению.

Глава 31

— Ну, что там еще? — Аякс поднялся с ложа, вслушиваясь в донесшиеся от бухты звуки.

Перед ним стоял один из его телохранителей, крепко державший за руку Юлию, ожидавшую оценки Аякса. Для нее нашли длинную полотняную столу,[54] выкрашенную в ярко-синий цвет, и бывший раб со своего ложа наслаждался зрелищем, которое представляла римлянка. Красавица, отметил он про себя, отпивая глоток разбавленного водой вина. Вся фигура ее пробуждала в нем похоть, и он уже начинал представлять, какого рода удовольствия сможет доставить себе, причиняя этой гордячке по возможности больше боли, когда издалека до слуха его донеслось пение медного горна. Звук повторился. Три высокие ноты и пауза.

Немедленно вскочив на ноги, Аякс бросился вон из шатра. Отбросив прикрывавшие вход полы, он остановился, глядя на противоположную сторону бухты. Факелы и лагерные костры вдоль палисада освещали людей, сражающихся на крепостце, отражавшие свет клинки рассыпали огненные искры. Снова пропела труба. Звуки принеслись оттуда, где им не положено было звучать, и Аякс на мгновение застыл в неуверенности, пока не осознал, что ноты эти донеслись из бухты, от поставленных в ней на якорь кораблей хлебного флота. Нырнув обратно в шатер, он ткнул пальцем в сторону старухи.

— Стереги девку! Глаз с нее не своди. Если улизнет или с ней что случится, ответишь за это своей жизнью!

Подхватив пояс с мечом и на ходу застегнув пряжку, он бросился к лошадям. Его телохранители уже вываливались из палаток и из-под навесов шатров, на ходу пытаясь разглядеть сумятицу, поднявшуюся на той стороне бухты.

— Что встали! — рявкнул Аякс. — На нас напали! Берите оружие и скачите к палисаду! Живо!

Вскочив на ближайшего к нему коня из тех, что держали заседланными и готовыми в любое время дня или ночи, бывший гладиатор припал к спине животного, разобрал поводья, ударил пятками в бока и послал коня по тропе в сторону основного лагеря рабов. Проезжая мимо клетки, в которой находился центурион Макрон, он услыхал, что римлянин вовсю веселится, однако у него не было времени остановиться и навсегда заткнуть ему глотку. Аякс решил сделать это в первый же удобный момент. Жаль, конечно, даровать быструю смерть центуриону Макрону, однако умереть он должен, чтобы почтить память его отца. Вокруг Аякса в свете лагерных костров поднимались сонные фигуры, в смятении рассматривавшие далекий бой. Предводитель кричал, чтобы они брали оружие и шли сражаться с римлянами, пока те не захватили корабли с хлебом.

Скача по лагерю, поминутно отворачивая коня, чтобы не сбить растерявшихся или не заметивших приближения всадника людей, Аякс ощущал, как сосет у него под ложечкой. Он недооценил своего противника. Он не сомневался в том, что угроза сжечь груженные зерном корабли, столь необходимые для самого существования Рима, предотвратит любые попытки нападения на лагерь восставших. Его люди старательно подготовили корабли, в трюмы их были заложены горючие материалы; политые смолой и маслом, они должны были вспыхнуть при первых признаках появления римских военных кораблей. Так почему же они не горят? Оказавшись на небольшом пригорке, Аякс осадил коня и, напрягая глаза, принялся вглядываться в происходившее на той стороне бухты. Свет горящей на песке жаровни позволял ему разглядеть один из причаленных к берегу кораблей. Люди толпились возле его носа, плескали ногами на мелководье, пытаясь подняться на борт и вступить в схватку с защищающими судно. Теперь Аякса осенило. Римляне захватили корабль. Захватили все корабли… Но тут внезапная вспышка пламени озарила палубу и мачту одного из стоящих далее кораблей. Огонь окреп, новые языки рванулись к небу, вычерчивая огнями линии такелажа. На поверхности бухты занялся еще один пожар. Значит, захвачены не все корабли. Значит, есть еще шанс отбить атаку и отобрать корабли у римлян или хотя бы сжечь их, чтобы не дать зерну попасть в руки ненавистного врага.

С ним поравнялись несколько телохранителей, и Аякс поднял руку и ринулся к берегу, крикнув:

— Следуйте за мной!

Объезжая лагерь, он призывал своих последователей к оружию и посылал на берег. И в то же время отчаянно ругал себя самого. Как римлянам удалось сделать это? Как сумели они незаметно пробраться к кораблям хлебного флота? Он предпринял все нужные предосторожности. Его люди стерегли все подступы на суше и на море. Они не могли пропустить столько врагов. Но так ли это? Римляне должны были воспользоваться лодками, однако любую лодку нетрудно заметить даже в безлунную ночь. Неожиданности они могли добиться только в том случае, если под покровом тьмы проплыли через всю бухту… Так, наверное, и случилось, решил Аякс, яростно укоряя самого себя. Тем не менее такой враг достоин восхищения, на миг подумал он.

Кони выехали на берег. На краю лагеря собралась внушительная группа его людей. Остановившись, Аякс повернулся к следовавшим за ним всадникам.

— Кярим! Ты здесь?

— Да, стратег! — Кярим направил к Аяксу своего коня. На нем ничего не было, кроме набедренной повязки и перевязи с мечом.

— Останься здесь. Построй этих людей. Вы должны удержать эту часть лагеря. Если я пошлю за тобой, немедленно приезжай, слышишь?

Кярим склонил голову:

— Да, стратег.

Аякс поехал дальше, к воротам в конце палисада. Они находились внутри периметра основного лагеря и были оставлены открытыми. Впереди царила полная сумятица. Горел только один из оставленных на берегу кораблей. Воздух наполнился ревом пламени и треском древесины, к небу поднимались клубы искр. Свет огромного костра освещал и песок, и воду вокруг. Шум битвы доносился от дальнего конца пляжа, но по всей длине его люди Аякса осаждали носы причаленных кораблей, пытаясь взобраться на борт и сцепиться с голыми по пояс римлянами, отчаянно отбивавшимися мечами, копьями и даже веслами.

Итак, враги, захватившие корабли, не представляют реальной опасности, понял Аякс. Ее представляло войско, ударявшее во фланг. Если его удастся отбросить, тогда корабли нетрудно будет снова отбить. Достав меч из ножен, он поехал вдоль берега, призывая к себе мятежников:

— За мной! За мной!

Собирая по пути новых и новых людей, гладиатор торопился к месту бушевавшего впереди сражения. Здесь дела складывались неудачно для рабов. Легионеры уже захватили укрепление и засели на пляже, сбивая продолговатыми щитами легковооруженных противников и добивая их короткими мечами. Аякс понимал, что в огромном большинстве его люди в подметки не годятся легионерам, но если ему удастся собрать достаточную толпу, одним числом своим она может заставить их отступить к палисаду. Однако сперва восставших надо сплотить.

— Телохранители! Ко мне! — рявкнул Аякс, покрывая грохот оружия, тупой гул ударов по щитам и крики раненых.

Всадники, следовавшие за ним с той стороны залива, успокоили фыркающих коней и достали оружие. Аякс заметил, что его сопровождают человек тридцать-сорок. Достаточно для начала. Он повернулся лицом к врагу, в пятидесяти шагах от него уже теснившему редеющие ряды начинавших отступать мятежников.

— Вперед! — Аякс воздел меч в воздух и ударил пятками коня. Тот заржал, на мгновение стал на дыбы, а потом, опустив голову, отчаянно поскакал вперед, стуча копытами по грубому песку.

Мятежники, оказавшиеся впереди конницы, постарались по возможности освободить ей дорогу, однако некоторые все-таки попали под копыта и были затоптаны. Глядя пред собой, Аякс заметил, что римляне рассыпали строй, начиная преследование врага. И он во главе отряда своих телохранителей врезался в их толпу. Легионеры были защищены не хуже любого гладиатора, с которым ему случалось сражаться на арене, и Аякс готовил свой меч, чтобы ударять в незащищенные руки, лица и шеи. Двое римлян преградили ему путь, и конь разбросал их, ударив грудью в щиты. Склонившись направо, гладиатор полоснул мечом по горлу споткнувшегося легионера. Неглубокая рана длиной всего в несколько дюймов, тем не менее, должна была оказаться смертельной, и Аякс, пригнув голову, поехал дальше. Заметив невдалеке шлем с гребнем, Аякс развернул коня в сторону центуриона, пытавшегося навести порядок в строю. Тот повернулся только в самый последний момент, и глаза его округлились от ужаса в свете горящего за спиной гладиатора корабля. Он запоздал с движением, и острие меча Аякса, войдя в глазницу, раскололо череп и ушло в мозг. Вырвав клинок, Аякс снова повернул коня.

Посмотрев по сторонам, гладиатор заметил, что его нападение остановило наступление римлян. Несколько легионеров остались лежать на земле, другие спина к спине жались друг к другу тесными группами, остальные отступали вдоль берега. Однако он добыл своим людям только короткую передышку. Менее чем в сотне шагов от него второй римский строй наступал на мятежников, над прочной стеной щитов поднимались значки. Повинуясь отрывистому приказу, легионеры ударили мечами в борта щитов; оглушительный металлический лязг испугал лошадь Аякса.

— Ну же, успокойся. — Похлопав животное по боку, гладиатор понял, что из всех мятежников лишь его телохранители остались на прежнем месте. Остальные уже отступали.

Негодуя, Аякс понял, что битва на берегу проиграна. Однако оставалась возможность выставить против легионеров людей Кярима, среди которых многие были вооружены римским оружием и облачены в панцири, снятые с убитых римских солдат. Они могли достаточно долго сдерживать натиск легионеров, пока он сумеет собрать свое войско, приготовить его к сражению с ненавистными римлянами.

— Отступаем! — приказал Аякс. — В лагерь!

Всадники развернулись и поскакали вдоль берега, прикрывая отступление опережавших их пеших рабов. Проезжая мимо кораблей, Аякс видел, что римляне на палубах молча провожают отступающих рабов взглядами, не имея сил радоваться отступлению врага. Но, увидев своих, в строю и с развернутыми штандартами и значками наступающих вдоль берега, они разражались восторженными криками, прокатывавшимися от корабля к кораблю; услыхав этот клич, Аякс в гневе оскалился.

Проехав сквозь ворота палисада, он увидел сидевшего на коне Кярима, внимательно вглядывавшегося вперед. Заметив Аякса, тот замахал рукой и послал коня вперед.

— Стратег! Часовые сообщают, что из римского лагеря вышло еще одно войско. — Он указал рукой в сторону склона. — Их более тысячи, на флангах конница.

Посмотрев на него, Аякс перевел взгляд на наступавшего по берегу врага. Вокруг него толпились мятежники, испуганные и растерянные. Глубоко вздохнув, он крикнул:

— Стройся в ряды! Стройся и стой! Мы можем победить! Мы еще можем разбить их! Мы делали это прежде, и сможем сделать еще раз! Стой и держись!

Крики его прервал голос буцины, донесшийся от выстроенных на берегу кораблей, которому ответило пение труб на холмах. Грохот мечей о щиты обрел новую мощь, становясь почти оглушительным. Мятежники начали отступать, и те из них, что находились на краю толпы за воротами стали бросаться врассыпную, торопясь удалиться от наступающих римских отрядов.

— Стоять на месте! — снова завопил Аякс, но было уже слишком поздно. Страх, словно ветер, пронесся по толпе мятежников, поток людей хлынул в ночь, назад, в лагерь и дальше, спасать свои жизни.

Провожая их взглядом, Аякс ощутил, как свинцом налилось его сердце. Жуткая усталость вдруг бременем легла на его плечи, и он повернулся лицом к наступающим римлянам.

— Стратег! — крикнул Кярим. — Что нам теперь делать?

— Делать? — Аякс покачал головой. — Все потеряно. Нам остается одно — умереть с мечом в руке.

— Нет! — Кярим подъехал к Аяксу и схватил его за руку. — Стратег, ты жив, и пока ты жив, жива и твоя война с Римом. Если ты погибнешь сейчас, значит, все было напрасно. Пока ты жив, восстание продолжается.

Аякс повернулся к нему с написанным на лице безразличием.

— И на что я могу теперь надеяться, друг мой?

Кярим поторопился с ответом:

— У нас есть заложники. Если мы бежим с ними, то сможем выторговать себе свободу. В небольшой бухточке рядом с твоим шатром находятся несколько рыбацких лодок.

Какое-то мгновение Аякс уже не хотел ничего другого, кроме быстрой смерти. Однако смысл сказанных Кяримом слов постепенно дошел до него. Парфянин прав: восстание никогда не закончится, пока некоторые люди могут поддерживать его пламя в сердцах порабощенных империей людей. Действительно, он должен бежать, взяв с собой заложников.

— Хорошо. — Аякс кивнул сподвижнику. — Будем спасаться. Вперед!

Повернув своего коня, он дал знак телохранителям и повел их назад, через лагерь, вокруг оконечности бухты, к своей ставке на полуострове. Повсюду мятежники собирали свои семьи и награбленное, бросаясь врассыпную от наступающих римлян. Аякс не мог не пожалеть их. Капкан замкнулся. Им не будет спасения, их ждет смерть или возвращение в рабство.

К тому времени, когда Катон и его люди очистили от мятежников палубы стоявших на якоре кораблей, горели уже три судна. Лишь два из них подожгли мятежники, прежде чем бежать на берег, — на третий корабль пламя перекинулось само, и теперь все они угрожали стоящей на якоре флотилии.

— Аттикус! — Катон подозвал к себе оптиона. — Возьми два десятка людей. Надо отогнать эти корабли, чтобы огонь не распространился дальше.

Повернувшись к нему спиной, Катон вместе с Вульсо и Мусой, перепрыгивая с палубы на палубу, направился к ближайшему из горящих кораблей. Жар пламени, вырывавшегося из трюма судна, обрушился на него как удар; ему пришлось прикрыть лицо рукой, чтобы оглядеться. Два каната соединяли его судно с горящим.

Пригнувшись за бортом корабля, Катон отдал приказ:

— Вы двое идете к заднему канату. Я займусь передним.

Склонившись пониже, он подобрался к носовому клюзу и извлек кинжал. Трос толщиной в человеческую руку был сплетен из грубой пеньки, и Катон начал пилить его. Палубу вокруг освещало яркое пламя горящих кораблей, раскаленный воздух наполнился ревом пламени и треском взрывавшейся от жара древесины. Искры и обуглившиеся клочья парусов кружили в воздухе, и Катон дернулся, когда один из них опустился на его спину. Сбросив его прочь, он продолжил пилить канат, надеясь, что они сумеют справиться с делом, пока огонь не перекинулся на другие хлебные корабли. Ему удалось перепилить одну из прядей каната, оставшиеся натянуло сильнее, и пилить стало легче. Скрипя зубами, Катон вкладывал каждую крупицу своей силы в движение лезвия, перерезавшего прочный материал. Он перепилил и другую прядь, осталась последняя — тонкая и крепкая, словно кость.

— Ну же, сволочь, — буркнул Катон. — Поддавайся.

С тупым скрипом его кинжал прорезал последнюю прядь, и конец троса ушел в клюз. Катон распрямился и, прищурившись, вгляделся в жаркий воздух, ожидая, когда отплывет горящее судно. Поглядев на корму, он увидел, что Вульсо и Муса бегут к нему.

— Канат перерезан, господин, — крикнул Вульсо. — Но корабль остается на месте.

Катон кивнул и показал на одно из прикрепленных к борту весел.

— Уже заметил. Надо как-то оттолкнуть его. Можно воспользоваться ими. Действуйте!

Они поспешно развязали несложные узлы, удерживавшие длинное весло на месте, а затем, перевалив через борт, уперли лопасть его в борт горящего судна.

Крепко ухватившись за рукоять и твердо став на ноги, Катон скомандовал:

— Вот и хорошо, навались!

И все трое надавили изо всей силы на длинное весло. Постепенно, очень не сразу, Катон ощутил, что корабль трогается с места; сделав шаг вперед, он крикнул:

— Он движется! Еще навались!

Вокруг них на палубу сыпался тлеющий и горящий сор, однако что-то поделать с этим было невозможно, пока горящий корабль не отошел на безопасное расстояние. Трое римлян давили веслом в его борт, тяжело дыша, напрягая мышцы, и без того утомленные ночными трудами. Катон посмотрел вверх и увидел, что разрыв между кораблями расширился до десяти футов. И все это время сопротивление постепенно уменьшалось, по мере того как все трое приближались к борту судна. Продвигая весло вдоль борта, они сумели-таки оттолкнуть горящий корабль; убрав весло на борт, уронили тяжелое древко на палубу. Волны уже подхватили пылающее судно, унося его к берегу и от причаленных рядом кораблей. Удовлетворенно кивнув, Катон повернулся, осматривая палубу. На носу, на ее досках оказалось много тлеющего сора, однако в трюм, куда мятежники наносили горючих материалов, чтобы поджечь корабль, по счастью, не попала ни одна искра.

— Гасите огни! — приказал Катон, выхватывая кусок парусины из ящика перед главной мачтой.

Там же находилось и ведерко с водой для экипажа, куда он поспешно окунул парусину, прежде чем броситься к обгорелому до черноты канату, над которым кое-где поднимались язычки пламени. Погасив их, Катон двинулся дальше, остальные последовали его примеру. Скоро последний из малых очагов пожара оказался погашенным, и все трое, тяжело дыша, проводили глазами удалявшийся пылающий корабль. Схватившись за ванты,[55] Катон вскочил на бортовой поручень. С этого наблюдательного пункта он мог видеть, что Аттикус и его люди также освободили подожженные корабли и теперь отталкивали их подальше. Впрочем, опаляющий жар ощущался даже на расстоянии, и трудно было отвести взор от ослепительного пламени, превратившее море в сплошное отражение рассыпающихся искр.

Посмотрев назад, на берег, Катон увидел легионеров, продвигавшихся мимо горящего на берегу корабля. Он с облегчением заметил, что они уже заняли все охваченное палисадом пространство. При свете лагерных костров были видны тысячи разбегавшихся в разные стороны фигур. Итак, как он и надеялся, вылазка увенчалось успехом. Захваченные врасплох мятежники обратились в бегство, надеясь спасти собственные шкуры. При этом погибли четыре корабля хлебного флота, однако то была приемлемая цена риска, учитывая, что можно было потерять весь флот.

— Господин! — обратился к нему Вульсо, указывая в сторону входа в бухту.

Повернувшись в указанном направлении, Катон вгляделся в темноту. За такелажем судов хлебного флота он различил темные силуэты кораблей, по бокам корпусов которых ритмично поднимались и опускались весла. Вид римской военной флотилии принес ему облегчение, и Катон ответил Вульсо:

— Это наши! Наварх Бальб со своей эскадрой.

Вульсо радостно вскрикнул, и весть о прибытии флота побежала дальше. Все больше и больше солдат приветствовали корабли, когда Катон с Аттикусом, Вульсо и Мусой торопились по палубам зернового флота к первому, самому большому из военных кораблей. Окованный бронзой таран на носу военного судна метил в самый борт корабля, на котором находился Катон, и на какое-то мгновение центурион испугался того, что военный корабль протаранит корпус. Но прозвучал резкий приказ, весла по левому борту легли в воду, в то время как правые весла продолжали грести, и военный корабль начал разворачиваться бортом к хлебному кораблю.

— Трибун Катон! — послышался голос. — Трибун Катон здесь?

— Здесь! — Катон замахал руками. — Здесь!

— Слава богам! — послышался голос Бальба. — Все корабли отбиты?

— Все, но три из них успели поджечь. Возможно, несколько мятежников еще прячутся на этих кораблях. Пошли сюда свою пехоту.

— Есть, господин. Приготовь своих людей принять причальные канаты.

Один за другим военные корабли становились боком к судам хлебного флота; моряки бросали причальные концы, легионеры привязывали их к клюзам, после чего корабли становились борт к борту. Когда поставили абордажные мостки, корабельная пехота хлынула на палубы, взяла под свое попечение пленников и принялась выискивать уцелевших мятежников. Бальб одним из первых перебрался на корабль Катона и немедленно поспешил к трибуну.

— Рад видеть тебя живым, господин, — приветствовал он командира.

Тот не мог сдержать ухмылку:

— Похоже, что ты не надеялся на это.

Бальб пожал плечами:

— Могу только сказать, что рад своей ошибке. Впрочем, заметив горящие корабли, мы уже опасались худшего. Сколько кораблей зернового флота мы потеряли?

— Четыре — три здесь и один на берегу.

— Всего четыре? — Бальб облегченно вздохнул. — Великолепно. Хотя у нас тоже были неприятности: одна из либурн[56] выскочила на мель возле мыса. Не так уж и плохо для ночного перехода в такой близи от берега.

Он явно гордился собственным достижением.

Катон посмотрел на берег. Люди Фульвия уже ворвались в лагерь мятежников и крошили их на мелкие куски. Трибун повернулся к наварху.

— Остаешься здесь за главного. Стереги корабли хлебного флота и пошли на берег часть своих пехотинцев на помощь легионерам.

— Да, господин. Куда ты собрался?

— Осталось несделанным еще одно дело, — спокойным голосом сказал Катон. — Попытаюсь спасти заложников. В случае чего, я оставил приказ, чтобы командование принял центурион Фульвий.

Бальб кивнул:

— Удачи тебе, господин.

Катон усмехнулся постному тону наварха.

— Похоже, ты привык сомневаться во мне. Я вернусь, Бальб. Даю тебе слово.

— Тем более удачи тебе, господин.

— Благодарю, — Катон хлопнул моряка по плечу, повернулся к Аттикусу и остальным, и повел их к шлюпке, причаленной к борту хлебного корабля.

Глава 32

Шлюпка с легким толчком выскочила на полоску песка, и Аттикус упал на колени.

— Вот дерьмо, — пробормотал он, поднимаясь на ноги и перелезая через ее борт.

— Лучше теперь будем говорить по-гречески, — посоветовал Катон, — раз уж мы хотим, чтобы нас приняли за мятежников.

Они переоделись в рубахи, снятые с мятежников, убитых на кораблях хлебного флота, перехватив их в поясе оружейными перевязями. Со стороны римские мечи могли показаться подозрительными, впрочем, их нетрудно было выдать за захваченные. Судя по полным паники и смятения звукам, доносившимся из лагеря, Катон имел все основания надеяться на то, что мятежники уже слишком заняты заботой о собственных жизнях, чтобы разыскивать римлян, пробравшихся в их ряды.

Он указал на возвышающуюся невдалеке скалу.

— Оставим лодку за ней.

Убедившись, что лодка не бросается в глаза и ею можно будет воспользоваться в случае внезапного бегства, трибун повел своих спутников к просторным шатрам в той части лагеря, где вчера видел Аякса и его свиту. Каменистый склон усеивали кусты и пучки грубой травы, цеплявшиеся за их рубахи. Наконец склон стал менее крутым, и голоса бунтовщиков доносились теперь до римлян более четко. Здесь спешили и перекликались, но не было той паники и разгула страстей, которые бушевали в главной части лагеря. Растительности вокруг было меньше, так как рабы уже повыдергивали сухую траву и кусты на растопку. Справа раздался внезапный шелест, и по знаку Катона все четверо припали к земле. Впереди пробежала небольшая группа: мужчина, женщина и двое детей, все с какими-то свертками в руках. Бросив нервный взгляд на верх склона, мужчина подогнал своих спутников вперед. Пробежав невдалеке от римлян, они растворились во тьме. Как только стихли звуки их шагов, Катон с облегчением выдохнул и шепнул:

— Пошли.

Бойцы двинулись дальше, к лагерным кострам, освещавшим склон поверху. Пригибаясь и оглядываясь по сторонам, они продвигались вперед. Над склоном уже были видны верхи палаток, и Катон свернул к небольшому скальному выступу, за которым можно было укрыться и оценить ситуацию. Между двумя глыбами здесь оказался естественный зазор, в котором могли спрятаться двое. Командир приказал легионерам держаться чуть позади, а сам вместе с Аттикусом пополз вперед. Глыбы находились на естественном возвышении, откуда открывался прекрасный обзор места, которое Аякс выбрал для своего шатра и палаток телохранителей. Самые большие шатры окружало открытое пространство, за ним шли палатки поменьше, а сбоку располагался небольшой сарай с давно заброшенными загонами. Костры, оставленные в спешке, вызванной нападением римлян, уже догорали. Осматриваясь, Катон увидел возле большого шатра несколько человек с копьями; возле них сидевшая на корточках старуха торопливо укладывала какие-то пожитки на расстеленное на земле одеяло. Во тьме были заметны другие фигуры, убегавшие от продвигавшихся вдоль берега римлян. Катон невольно удивился, пытаясь понять, на что рассчитывают эти люди. Добравшись до конца полуострова, они окажутся в ловушке.

— И что теперь? — пробормотал Аттикус. — Где, по-твоему, могут держать Макрона и дочь сенатора?

— Где-то невдалеке от его шатра. — Катон вспомнил дикарское веселье в глазах гладиатора, распространявшегося о страданиях Макрона и Юлии. — Он держит их неподалеку от себя, чтобы насладиться их мучениями. И чтобы были под рукой. Возможно, в одной из палаток или в этих загонах. Надо подобраться поближе.

Аттикус кивнул.

— Лучше всего обойти кругом, господин. И зайти за загоны, где света не так много.

Катон осмотрелся.

— Да. Ты прав. Пошли.

Они отползли назад к Вульсо и Мусе, а затем все четверо направились по кустарнику в обход палаток, по длинной дуге, направленной к противоположному краю полуострова. Вокруг то и дело попадались бегущие из лагеря рабы, они устремлялись вверх по склону. И, словно по какому-то неписаному взаимному соглашению, небольшой отряд римлян и ударившиеся в бегство мятежники старательно обходили друг друга, прячась в тени, а затем спешили дальше. Наконец Катон заметил, что самые большие шатры оказались как раз за загонами, и жестом подозвал к себе своих людей.

— Теперь подойдем ближе.

Они крались сквозь ряды укрытий, навесов, натянутых на грубые каркасы, сейчас опустевших. Впрочем, в некоторых находились люди. Внезапно пронзительный крик пробрал кожу мурашками, и Катон не сразу понял, что слышит детский плач. Негромко заворковала женщина, и писк младенца умолк. Но встречалось и другое: кое-кто, удирая из лагеря, воспользовался возможностью задержаться в одной из пустых палаток, рассчитывая найти в ней поживу. Катон едва не споткнулся об одного из них; скрючившись в тени, он тащил из палатки большую серебряную чашу. Мужчина вскочил на ноги, и свет костра упал на его лицо, обрисовав морщины из-под лохматой шевелюры и всклокоченной бороды.

— Осторожно, господин! — Аттикус оттолкнул Катона в сторону, заметив нож в руках мятежника.

Лезвие просвистело мимо уха Катона. Аттикус расчетливым ударом уложил раба на землю. Выхватив нож из пальцев обездвиженного врага, оптион завел руку, чтобы перерезать ему горло.

— Не надо, — остановил его центурион. — Пусть живет. Пошли дальше.

Теперь загоны находились совсем близко, и Катон осторожно прокладывал путь сквозь скопление укрытий. Позади загонов было свободное пространство до того самого шатра, который Катон считал личным шатром гладиатора… Возле него группа людей наблюдала за царившей в основном лагере паникой; они встревоженно переговаривались, однако Катон не мог разобрать их слов. Стены загонов поднимались до его плеч, и трибун понимал, что если он встанет и выглянет из-за стены, разыскивая Макрона и Юлию, его непременно заметят.

Приподнявшись насколько возможно, он негромко позвал:

— Юлия?.. Макрон?..

Ответа не было. Он позвал еще раз, уже погромче. Ответа все равно не было.

— Их нет здесь, — пробормотал Аттикус.

— Нет.

— Что делаем дальше?

— Осматриваемся, — твердым тоном сказал Катон, направившись вдоль стены загона к бреши в ней, позволявшей проползти вперед и оглядеться под прикрытием безопасной тени.

Он увидел ее почти сразу — клетку, находившуюся недалеко от самого большого шатра, вдали от прочих шатких сооружений. Она стояла на самом высоком месте лагеря, открытая всем стихиям. Катон отодвинулся назад. Мимо пробежала еще одна группа мятежников. Римляне неподвижно припали к земле. Как только враги удалились, Катон повернулся к своим спутникам.

— Я знаю теперь, где заложники, — и он рассказал Аттикусу и двоим легионерам о клетке.

— Ты действительно видел их? — спросил оптион.

Катон покачал головой:

— Слишком темно. Но где еще они могут быть?

— Начинаю думать, что где угодно. Скоро здесь окажется толпа рабов, бегущих из лагеря. Так что нам следует как можно скорее найти заложников, господин.

— Тогда пошли. — Катон махнул рукой и, пригнувшись, шагнул вперед, в гущу палаток, находившихся невдалеке от загонов.

Он остановился, давая возможность спутникам поравняться с ним, а потом небольшой отряд продолжил свой путь вверх по склону, подальше от шатров. Справа простиралось море, до слуха доносился звук разбивавшегося внизу прибоя. Рассудив, что они уже поравнялись с клеткой, Катон повел своих спутников назад вверх по склону, осторожно пробираясь между уродливыми кустами и камнями. Кто-то выкрикнул предупреждение, послышались громкие голоса, и Катон на мгновение замер, не сразу осознав, что их просто не могли заметить. Еще несколько шагов, и поверхность выровнялась…

Клетка находилась прямо впереди, шагах в двадцати. За ней до шатра тянулся открытый участок, за ним стояли вооруженные люди, защищая шатер своего вождя от текущего перед ним потока беглецов. Никто из них уже не смотрел на клетку. Прищурясь, Катон различил внутри темные очертания массивной фигуры, спиной прислонившейся к прутьям. Надежда заставила его сердце забиться быстрее, однако его тут же обдало холодом, когда он понял, что в клетке находится один человек, несомненно мужчина.

— Макрон? — позвал он.

Фигура шевельнулась, проговорила хриплым голосом:

— Кто это?

Катон с облегчением вздохнул:

— Это я, Катон.

— Катон? — голос Макрона был полон усталости. — О боги, лишь бы это было правдой.

— Минуту. — Катон повернулся к Аттикусу. — Ты идешь со мной. Муса, Вульсо, следите. Предупредите меня, если кто-нибудь пойдет мимо.

Пригнувшись как можно ниже, Катон пробежал открытое пространство, Аттикус следовал сразу за ним. Они внимательно следили за мятежниками, однако никто не смотрел в их направлении. Оказавшись возле клетки, Катон наморщил нос от запаха человеческих экскрементов. Он припал к земле возле прутьев, напротив Макрона.

— Это действительно ты, — скрежетнул голос Макрона. — А я уже думал, что схожу с ума. Выпусти меня отсюда.

— Где Юлия?

— В шатре. Аякс забрал ее. Велел сперва вымыть.

Катон ощутил, как похолодела кровь в его жилах.

— Он уже…

— Откуда мне знать? — Макрон покачал головой. — Выпусти меня отсюда, и мы освободим ее.

Катон осмотрел дверь клетки.

— Боги, она заперта.

— Конечно, эта сраная дверь заперта, — прошипел Макрон. — Иначе разве сидел бы я тут?

Аттикус усмехнулся:

— Забавно видеть тебя под замком.

— Кто это с тобой? — спросил Макрон. — Неужели этот придурок Аттикус?

— Он самый, — ухмыльнулся купец.

— Ну, дела, — пробормотал Макрон. Он перевел взгляд на друга. — Катон… спасибо тебе.

— Неужели ты думал, что я брошу тебя на верную смерть?

Недолго помолчав, Макрон ответил:

— Случались такие времена, когда надежда меня оставляла.

— Спасибо за доверие.

Макрон сухо усмехнулся.

Вцепившись в прутья двери, Катон скрежетнул зубами, попытавшись раздвинуть их, и с горечью сдался.

— Нужен ключ. У кого он?

— У одного из стражей, вон там, — показал Макрон. — Если я сумею подманить его сюда, вы сумеете вдвоем справиться с ним?

— Придется. — Катон скрючился позади Макрона, жестом приказав Аттикусу лечь.

Схватив прутья клетки, Макрон набрал полную грудь воздух и завопил:

— Стража! Стража! Сюда!

Сделав паузу, он повторил крик, уже сильнее сотрясая прутья. Один из стоявших у шатра мужчин повернулся в его сторону и что-то проговорил, обращаясь к мятежнику, караулившему Макрона и Юлию с момента их пленения. Подобрав с земли копье, он усталым шагом направился к клетке.

— Заткнись, римлянин!

— Имел я тебя! — завопил Макрон, вновь сотрясая клетку. — Имел я тебя, и твою мамашу, старую эту каргу!

Страж замер на месте, а потом опустил копье и, рыча от гнева, рванулся вперед к клетке.

— Дерьмо… — только и успел выговорить Макрон прежде, чем наконечник копья звякнул о прутья, и он уклонился в сторону, чтобы избежать удара.

Немедленно перехватив древко копья, Макрон резко дернул его в сторону. Отклонившийся тупой конец лишил стражника равновесия, тот споткнулся и врезался в стенку клетки. Выпустив копье, Макрон просунул обе могучие руки между прутьями, обхватив шею тщетно пытавшегося освободиться врага и притиснув его к прутьям.

— Делайте его! — проворчал Макрон. — Делайте, пока не вырвался.

Аттикус первым обежал угол клетки и всем телом навалился на стража, не давая ему перевести дух; напряг руки, удушая мятежника. После недолгого сопротивления тот обмяк. Возле шатра Аякса кто-то вскрикнул, и Катон увидел, что остальные мятежники смотрят в их сторону через открытое пространство… Осознав происходящее, они похватали оружие и бросились в сторону клетки.

— Ключ ищи! — крикнул Макрон Аттикусу.

Глянув в сторону Мусы и Вульсо, Катон отчаянным голосом крикнул:

— Ко мне!

Сорвав ключ с шеи стража, Аттикус вставил его в замочную скважину, пока мятежники бежали к ним. Едва щелкнул замок, Макрон распахнул настежь дверь клетки и схватил копье стража. Пригнувшись, он выставил его в сторону набегавших врагов, а Аттикус и Катон обнажили мечи. Издав полный звериной ярости вопль, Макрон рванулся вперед.

— Великий Тартар, он такой же, как был, — негромко ругнулся Катон, торопясь за своим другом по правую руку от него, в то время как Аттикус перешел налево.

Ярость на лице Макрона, наверное, была очевидна даже в слабом свете костерка, мерцавшего перед шатром Аякса, ибо мятежники явно дрогнули и, со страхом озираясь вокруг, выставили вперед оружие. Их было семеро, точнее восьмеро, если добавить старуху, схватившую топор и в исступлении поспешившую за остальными.

Посмотрев вперед, Катон заметил, что враги опустили копья. Разрыв между двумя группами все сокращался. Мятежники пригнулись, расставив ноги и приготовившись к обороне, выставили копья. Макрон и два его спутника бежали вперед, Муса и Вульсо старались догнать их.

— Пятеро против семи копий и безумной старухи с топором, — хохотнул Аттикус. — Никаких шансов!

С резким стуком Макрон отбил удар первого врага. Не останавливаясь, он ударил плечом, сбив с ног своего противника. Продолжая бег, проткнул следующего раба, остановился, вырвал копье и выставил его наконечник вперед, грозя троим стражникам сразу.

— Ну! — рявкнул он. — Кто следующий?

Катон не отводил глаз от раба, выбравшего его в качестве противника и теперь приближавшегося, опустив копье. Он сделал выпад в лицо Катона, но тот без труда отбил наконечник, звякнув металлом о металл. Трибун шагнул вперед, заставив противника отступить, нанося сильные удары по древку копья, зная, что от этого пальцы мятежника онемеют. Еще один удар, и враг выронил копье, быстро развернулся и бросился наутек. Катон не стал его преследовать; повернувшись, он увидел, что Аттикус занят поединком с врагом, более искусно владевшим копьем, чем противник Катона. Муса лежал на земле, из пробитой копьем ноги хлестала кровь, он отчаянно отражал удары. Вульсо, схлестнувшись со своим противником, отбил в сторону копье, а затем, ударив кулаком левой руки в лицо врагу, движением правой загнал ему меч в живот и далее в грудь. Колени мятежника подогнулись, он рухнул на землю, в огромной ране влажно блеснули внутренности.

— Муса! — крикнул легионер, поворачиваясь на помощь своему товарищу.

Но было уже поздно: подобравшаяся сзади к поверженному солдату старуха обрушила свой топор на его макушку. Голова Мусы дернулась вперед, глаза моргнули. Тело задергалось и перевернулось. С победным воплем вырвав топор, кинув последний взгляд на распростертое у клетки тело сына, старуха, скалясь, повернулась к Макрону. Катон устремился было вперед, однако дорогу ему преградил раб, ранивший Мусу. Макрону грозила опасность, поэтому на поединок в фехтовании времени не оставалось. Наполнив легкие воздухом, трибун с бычьим ревом рванулся вперед. Наконечник копья качнулся вверх, враг принял более надежную стойку. Но в самый последний момент Катон нырнул вниз, кувырнулся и, вставая, рубанул по выставленной вперед ноге мятежника. Клинок разбил кость, враг, падая, взвыл от боли. Добивать его времени не было, и Катон обежал клетку, чтобы поравняться со старухой. Однако она далеко опередила его и, занеся топор над головой, кинулась на Макрона.

— Макрон! — крикнул Катон. — Сзади!

Скрипнув зубами, ветеран повернулся и выбросил вперед древко копья, чтобы защитить голову. Топор расщепил древко, но не смог перерубить его. Выпустив из руки сломанное оружие, Макрон обхватил пальцами тонкое запястье старухи, останавливая новый удар. Ему удалось это сделать — топор свистнул возле его плеча и упал на землю. Выпустив его из рук, женщина попыталась вцепиться в лицо Макрона, при этом плюясь и ругаясь.

— Довольно! — Схватив ее за волосы, Макрон отодвинул старуху на расстояние протянутой руки. Плюясь и царапаясь, она попыталась ударить его ногой. Макрон задохнулся от гнева. — Ну, надоела, проклятая.

Он ударил ее свободной рукой, и старуха упала на землю. Схватив топор, центурион стал над нею.

— Макрон! — остановил его руку Катон.

Ветеран с ненавистью посмотрел на старуху, после чего перевел свой взгляд на Катона.

— Поверь мне, она заслужила смерть.

Распрямившись, Катон увидел, что Вульсо прикончил своего противника, последним звонким ударом меча зарубил своего и Аттикус. Уцелевшие рабы побросали свое оружие и растворились в ночи. Римляне позволили себе мгновение, чтобы перевести дух, и Вульсо склонился над Мусой. Пустые глаза последнего были обращены к звездным небесам.

— Он мертв, — проговорил Вульсо.

Катон повернулся к Макрону:

— Теперь я иду за Юлией.

— Будь осторожен, парень, в шатре могут оказаться другие телохранители. Я пойду с тобой.

Тут вдали загремели копыта, и римляне насторожились.

— Это Аякс. — Макрон повернулся к Катону. — Надо спрятаться.

— Только не без Юлии.

— Не будь дураком! Они окажутся здесь до того, как мы успеем вывести ее. — Схватив Катона за руку, Макрон повлек его от шатра назад, к стенам загонов. — Бежим!

Грохот копыт сделался более громким, и Катон ощутил, как содрогается земля. Бросив полный отчаяния взгляд на шатер, он повернулся и бросился наутек вместе с Макроном и остальными. Мгновение спустя Аякс и его телохранители, проскакав через лагерь, остановились перед шатром. Спрыгнув с коня, гладиатор приказал своим соратникам:

— Оставайтесь в седлах!

Шагнув в шатер, он резким движением отбросил в сторону полог. Находясь почти в пяти десятках шагов от входа, Катон внимательно следил за происходящим, опасаясь за жизнь Юлии и в то же время надеясь на то, что в темноте никто не заметит трупы, валяющиеся возле клетки. Он напрягся, готовясь метнуться вперед, однако Макрон схватил его за руку.

— Спокойно, парень. Или все мы погибнем.

Повернувшись, Катон ожег приятеля яростным взором, а потом медленно кивнул, приходя в себя. Ощутив, как расслабляются мышцы, он осел на землю. В шатре какое-то время было тихо, а потом полы его распахнулись, и снаружи появился Аякс с небольшим сундучком в одной руке. Другой рукой он держал за запястье Юлию. Увидев ее, Катон задохнулся: прекрасной, словно заря, казалась она даже издали. Аякс дернул ее за руку, так что девушка потеряла равновесие и упала к ногам собравшихся перед шатром мужчин.

— Посадите ее на коня. Кярим!

— Да, стратег.

— Ты караулишь ее. И отвечаешь за нее собственной жизнью, понятно?

Кярим нагнулся и с помощью остальных поднял девушку. Аякс вскочил на коня и, прижимая сундучок к груди рукой, взял поводья в другую ладонь.

— Везите ее к лодкам!

Телохранители послали своих лошадей вперед, по тропе, уводившей к оконечности полуострова, а гладиатор, глянув в сторону почти не заметной в темноте клетки, приказал двоим своим людям:

— Убейте римлянина и убирайтесь отсюда.

Развернув своего коня, он галопом помчался по тропе, догоняя своих телохранителей. Катон проводил его взглядом, ощущая в сердце свинцовую тяжесть оттого, что Юлию увозили от него. Оба раба, отправленных, чтобы убить Макрона, спешились, привязали поводья к поручню возле шатра и поспешно отправились к клетке.

— Они вот-вот увидят трупы, — шепнул Макрон.

Катон кивнул.

— Эти кони нужны нам. Они не должны уйти живыми… — Приподнявшись, он поглядел на остальных. — Готовы?

Все кивнули.

— Пошли!

Катон рванулся вперед в сторону двоих мятежников; Макрон, Аттикус и Вульсо поспешали за ним. Один из рабов вскрикнул, заметив распростертые на земле тела. Зрелище это на мгновение лишило его ориентации, и лишь в самый последний момент обратили они внимание на топот бегущих ног. Вынырнувший из ночной тьмы меч Катона врубился в плечо ближайшего к нему раба и уперся в кость. Враг рухнул на землю. За это мгновение Макрон уложил второго мятежника ударом в грудь. Удивленно вскрикнув, тот, содрогаясь, упал возле своего сотоварища к ногам Макрона. Вложив в ножны клинок, Катон повернулся к Аттикусу.

— Спрячьтесь где-нибудь здесь до прихода Фульвия.

— Нет, господин, — запротестовал Аттикус, — мы можем помочь.

— Коней только два. Больше вы ничего сделать не сможете. Макрон, поехали, — приказал Катон, направляясь к привязанным лошадям.

— Подожди-ка. — Ветеран остановился, чтобы стянуть рубаху с одного из убитых и поспешно натянул ее на себя. — Так-то оно лучше! Каков твой план? — пропыхтел он, пытаясь угнаться за другом.

— План? — Катон взялся за поводья ближайшего к нему коня. — Едем за ними и освобождаем Юлию. Или погибаем, пытаясь вырвать ее из лап Аякса.

— Как приятно понимать, что ты все продумал.

Вскочив в седла, они взяли поводья и направили коней по тропе, которой воспользовались Аякс и его люди. Катон с криком ударил пятками коня и послал его в галоп. Он понимал, что пускаться в погоню вдвоем — чистое безумие, однако не мог представить себе, как можно будет дальше жить, сознавая, что он сам позволил Юлии остаться пленницей гладиатора. Вдвоем с Макроном они никоим образом не могли одолеть два десятка телохранителей Аякса, но его это не волновало. Разум его исчерпал свои возможности, и теперь Катона подгоняло вперед сердце, стремившееся или спасти любимую, или погибнуть в этой попытке. Только что ее, испуганную и хрупкую, увезли во тьму, и облик ее был словно впечатан в память Катона, припавшего к гриве коня и посылавшего животное вперед.

Дорога оказалась широкой и утоптанной поколениями местных жителей, проходивших вдоль полуострова, — быть может, для того, чтобы сделать приношение в святилище местного божества или чтобы отплыть из мелкой береговой бухточки. Катон мог только догадываться об этом, подгоняя коня и внимательно вглядываясь во тьму. Аякс говорил о лодках… Стало быть, у него был какой-то план спасения. И Катону следовало выяснить это еще до того, как мятежники сумеют воспользоваться своим шансом.

Слева от них просторы залива освещали четыре все еще пылавших корабля. Позади в стане мятежников кишели и метались крошечные фигурки: солдаты Рима прорубали себе путь без всякого снисхождения. Мельком бросив взгляд, назад, Катон выбросил это зрелище из памяти и углубился вперед, в ночь. Ему было понятно, что оба они рискуют, скача галопом во тьме по незнакомой местности. Однако розовоперстая Эос уже золотила горизонт, и дорога впереди вырисовывалась достаточно ясно.

Проехав примерно милю от лагеря рабов, Катон заметил перед собой силуэт другого всадника.

— Догоняем! — крикнул Макрон.

Достав меч из ножен, молодой трибун покрепче обхватил его рукоять и плашмя ударил животное по крупу. Бока коня заходили быстрее, и животное прибавило шагу, догоняя мятежников. За последним всадником в сумраке маячили другие фигуры, и Катон ощутил в душе холодную решимость.

Он был уже шагах в десяти от ближайшего всадника, когда тот обернулся и поглядел назад через плечо. Спустя какое-то мгновение он окликнул ехавшего перед ним всадника, также позвавшего следующего. Кони их замедлили ход, все трое обнажили мечи. Тем временем Катон поравнялся с преследуемым, внимательно вглядываясь в него. Когда они оказались совсем рядом, мятежник рубанул мечом. Сжав бедра и склонившись набок, Катон уклонился от удара, конь его споткнулся, но не упал, и клинок просвистел мимо.

— Теперь моя очередь! — оскалился Катон, вонзая меч в бок мятежника, как раз над поясом. Пронзив рубаху, кожу и мышцы, острие ушло во внутренности, после чего Катон вырвал оружие. Всадник выронил меч и, схватившись за бок, повалился на шею коня. Катон отправился дальше. Макрон уже обогнал его. Двое мятежников развернули коней, чтобы преградить путь Макрону и Катону и уже обнажили мечи. Ветеран послал животное вперед, целя в обоих. Конь послушно скакал вперед и только в самый последний момент повернулся, ударив боком коня мятежника и зажав его ногу. Тот охнул, и прежде чем враг успел оправиться, Макрон рубанул по его правой руке, нанеся глубокую рану над локтем. Клинок выпал из руки его противника, лошадь отшатнулась и рысью направилась прочь с дороги в заросли кустов, росших по обе ее стороны.

Макрон бросился на второго противника. Ему удалось отбить удар, однако клинок отскочил и ударил его коня по шее за ушами. С пронзительным ржанием животное встало на дыбы, ударяя передними копытами. Макрон вылетел из седла; пролетев по воздуху, он тяжело рухнул на бок. Из глаз посыпались искры, когда голова его ударилась о каменистую тропу. Заставив себя встать на четвереньки, он замотал головой, чтобы прояснилось в глазах.

Мятежник, прищелкнув языком, успокоил своего коня и направил его к упавшему римлянину. Увидев ноги приближавшегося к нему животного, Макрон заметил собственный клинок в нескольких футах. Метнувшись к оружию, он схватил его рукоятку, прокатившись под брюхом коня. Оказавшись под животным, ударил мечом вверх, и скривился, когда меч ушел в лошадиное тело и на лицо его хлынула кровь. С предсмертным ржанием конь рванулся вперед. Копыто его ударило в землю как раз около головы Макрона, пока всадник отчаянно пытался усидеть в седле. Рядом с Катоном вдруг возник темный силуэт, и трибун вонзил меч в поясницу мятежника. Почти обезумевшее животное сорвалось прочь с тропы и понеслось вниз по склону, прежде чем споткнуться. Несколько раз кувырнувшись между камней и кустов, всадник и конь застыли на месте, и воцарилось молчание.

Макрон неловко поднялся на ноги. Голова его все еще кружилась; он покрутил ею из стороны в сторону, чтобы избавиться от неприятного ощущения, после чего, оступаясь, направился к раненному им в руку мятежнику. Тот еще оставался в седле и со стоном зажимал рану. Он слишком поздно заметил Макрона, когда спасаться уже было слишком поздно. Взяв поводья, Макрон направил на раба свой меч.

— Если хочешь жить, вылезай из седла…

Мятежник кивнул и, неловко перебросив ногу через седло, спрыгнул на землю по другую сторону от Макрона, после чего ударился в бегство. Центурион внимательно проследил за ним, и когда раб оказался на достаточном расстоянии, убрал в ножны меч и успокоил коня, прежде чем сесть на него. Животное оказалось пугливым, и Макрону пришлось поговорить с ним и поцокать языком, прежде чем повести его к Катону.

— С тобой ничего не случилось? — с тревогой в голосе спросил тот.

— Всё в порядке. Поехали.

Поторопив коней, они продолжили погоню. Короткая схватка дала возможность основной группе рабов уехать вперед, и, продвигаясь по сузившейся дороге, Катон внимательно высматривал признаки присутствия врага. Дорога петляла по самом хребту полуострова, и он все время ждал, что вот-вот заметит гладиатора с оравой его телохранителей. Однако их нигде не было видно, и Катона начинало охватывать жуткое сомнение. Затем дорога поднялась на небольшой холм, с которого открывался вид до самого конца полуострова. Впереди никого не было.

— Дерьмо! — прошипел сквозь стиснутые зубы Катон.

— В какой Аид они провалились? — буркнул Макрон. — Как мы могли упустить их из вида? Как?

— Значит, они свернули с дороги, — решил Катон, проклиная самого себя. — Придется поворачивать назад.

Потянув на себя поводья, он заставил коня развернуться и рысью направился обратно по тропе, внимательно глядя из стороны в сторону. И через четверть мили обнаружил то, что искал: развилку, мимо которой чуть раньше пронесся галопом. От дороги отделялась вьющаяся по склону тропа. Немедленно свернув на нее с главной дороги, они поехали вниз, мимо скал и корявых деревьев. Снизу уже доносились плеск и шипение волн прибоя, а потом тропа вывела их на площадку наверху небольшой скалы, прежде чем, круто повернув в обратную сторону, спуститься к берегу.

Катон услышал доносящиеся снизу крики и звон оружия. Не далее как в нескольких сотнях футов от берега находился небольшой римский военный корабль, в котором он признал одну из либурн. Ее окружали несколько лодок, и Катон сразу сообразил, что именно здесь происходит.

— Дерьмо, это тот самый военный корабль, что ночью сел на мель. Мятежники захватывают его!

Они направили коней вниз по тропе. Ехать пришлось недолго, и Катон с Макроном скоро очутились на узкой полоске песка. Пляж оказался едва ли не в сотню шагов шириной, несколько заброшенных хижин жались к подножию берегового утеса. Мятежники оставили своих коней на краю воды. Там же находилась и горстка лодок поменьше, и оба римлянина соскочили с коней и побежали к ним. Парусов не было ни у одной, только весла. Катон взялся за борт ближайшей к нему лодки.

— Помоги мне!

Зайдя по колено в воду, он потянул лодку на себя, Макрон толкал ее сзади. Днище упрямо волоклось по песку, но, наконец, легкая волна приподняла суденышко, и им удалось оторвать лодку от берега. Они толкали ее вперед, пока вода не стала доходить им до пояса, после чего перелезли внутрь через борт. Когда Катон вставил весла в уключины, а Макрон тяжело уселся на корме, последние звуки сражения стихли. Рассвет уже прикоснулся к водам бухты; Катон, усевшись на среднюю скамью, принялся отчаянно грести в сторону либурны. Если этот военный корабль все еще на мели, мятежники никуда не уйдут.

Молодой трибун понимал, что его с Макроном ждет верная смерть на борту корабля. Он молился богам о том, чтобы им удалось убить гладиатора, прежде чем их зарубят, и тогда Юлия посреди общего смятения сможет каким-то образом спастись. Поглядев через плечо, он заметил, что расстояние между их лодкой и либурной сократилось. Внезапный страх заставил его приглядеться: корабль раскачивался верх и вниз на волнах.

— А ты, кажется, говорил, что он сел на мель, — заметил Макрон.

— Так оно и было. Должно быть, экипаж сумел снять его с камней до появления мятежников на борту.

Катон понял, что в таком случае корабельная пехота перебита, а моряки и гребцы повинуются приказам Аякса и его последователей. Он вновь со всей силой навалился на весла, однако, помимо неумения и лихорадочной спешки, мешали еще и волны, то топившие в себе весло по одному борту, то заставлявшие грести по воздуху с другой стороны, так что однажды одно из весел даже вылетело из уключины.

Когда до либурны оставалось уже около пяти десятков футов, Макрон увидел, как опустились в воду длинные темные лопасти военного корабля. Толкнув корабль вперед, они поднялись, очертили дугу, и вновь опустились в воду, гоня стройное судно вперед.

— Поплыли, — проговорил он негромко.

— Нет! — простонал Катон, в отчаянии удваивая усилия. — Нет. Нет, о, милосердные боги!

Либурна постепенно набирала ход, уходя на простор залива Оло, увеличивая расстояние до лодки Катона. Охваченный отчаянием, молодой человек лихорадочно налегал на весла, мышцы его ныли от перенапряжения. Очертания либурны изменились: она обратилась кормой к преследователям. С ужасом Катон осознал, что догнать корабль ему ни за что не удастся. Бросив грести, он поднялся и, расставив пошире ноги, поднес руки к губам и закричал:

— Юлия!.. Юлия!

После небольшой паузы до него донесся ее голос:

— Катон! Помоги мне!

Крик ее оборвался.

Пара фигур появилась на корме либурны. Аякс крепко держал Юлию за руку. Шагнув вперед, он с насмешкой выкрикнул:

— Прощайся с ней навсегда, Катон. Ты больше не увидишь ее.

— Юлия!

— Теперь она принадлежит мне. И я вправе обойтись с ней так, как мне будет угодно. Запомни это. И вспоминай мщение Аякса каждый день весь остаток твоей жизни.

— Нет! — С губ Катона невольно сорвался крик. — Нет!

Внезапно Юлия занесла свободную руку. В ладони ее блеснул металл, и она вонзила острие в плечо Аякса. Тот взвыл от удивления, боли и ярости, уставившись на гребень, торчавший в его плече. Инстинктивным движением зажав рану, он невольно выпустил руку Юлии. Та немедленно вскочила на борт и, подняв брызги, спрыгнула в воду. Либурна уже набирала ход, и когда Юлия, хватая ртом воздух, появилась на поверхности воды, расстояние между ней и кормой корабля существенно увеличилось. Катон торопливо схватил весла, направляя свое суденышко к девушке, отчаянными гребками стремившейся к лодке.

Выдернув окровавленный гребень, Аякс бросил яростный взор на воду. Он ничем не мог помешать спасению Юлии. К тому времени, когда он сумеет остановить судно и развернуть его в обратную сторону к берегу, юркая лодчонка окажется уже на мелководье, и все трое смогут бежать на оставшихся на берегу конях. К тому же одна из римских трирем уже направлялась из глубины залива на выручку предположительно застрявшей на камнях либурны.

Когда лодка приблизилась к Юлии, Макрон перебрался на нос и нагнулся, подавая ей руку. Юлия схватила его ладонь, и он подтянул девушку из воды, а потом другой рукой помог забраться в крошечное суденышко.

— Вылезай скорее, маленькая госпожа! — осклабился он, усаживая ее на носу. — Я выловил ее, Катон. Разворачивайся и как можно быстрее вези нас на берег.

Катон торопливо повернул лодку к берегу, полагая, что корабль в любой момент может броситься в погоню за ними. Однако либурна невозмутимо направлялась к выходу из залива. Весла ее ритмично поднимались и опускались в воду, корабль быстро удалялся от лодки. Аякс немного постоял на корме, а потом куда-то исчез.

— Нам ничто не грозит, — с облегчением произнес Макрон.

Бросив весла, Катон повернулся и обнял Юлию, неуклюже перебравшуюся в середину лодки и упавшую в его объятия. На мгновение на суденышке установилась полная тишина. Взволнованно дыша, Катон прижимал девушку к себе, ощущая щекой ее влажные волосы. Отвернувшись, Макрон принялся разглядывать удаляющуюся либурну, как раз зашедшую за небольшой остров в конце каменистого полуострова и направившуюся в море.

Глава 33

По прошествии трех дней Семпроний осматривал остатки лагеря рабов, спустившись со своей свитой на берег, где чинили оставшиеся корабли. Исправные суда хлебного флота подняли паруса еще вчера, направившись с грузом прямо в Рим, куда хлеб придет как раз вовремя, предотвращая голод и не подавая плебсу лишний повод для бунта. Несмотря на облегчение и радость по поводу спасения дочери, Семпроний пребывал в ожидании неприятностей, неизбежных после столь серьезного восстания на острове. Сенатор почти не сомневался, что награда императора за спасение хлебного флота, а значит, и поддержание мира на улицах Рима, окажется скудной. Во время ночной атаки были потеряны четыре корабля, и чиновники, ведающие имперской житницей, непременно будут искать ответственных за материальные потери при освобождении флота. Какие-либо официальные взыскания были попросту неизбежны. Семпроний вздохнул. Зачастую пребывание на службе Риму не сулило благодарности, и ему приходилось искать удовлетворение в том, что он, как мог, послужил императору, хотя и утратил при этом четыре корабля.

Впрочем, потеря хлебных судов была наименьшим из зол, размышлял он. Пройдут годы, прежде чем провинция Крит оправится от последствий землетрясения и последовавшего за ним бунта рабов. Хотя мятеж был подавлен, еще оставались связанные с ним неприятные дела. Люди центуриона Фульвия не проявляли снисхождения к мятежникам, и трупы их до сих пор хоронили в огромных ямах, вырытых в каменистой почве вокруг залива. Их были тысячи — мужчины, женщины, дети. Уцелевших в цепях отправляли назад в Гортину под охраной самых жестокосердных из легионеров, не проявлявших никакой жалости к тем, кто брел по дороге или падал на ее обочине. Семпроний миновал вереницы пленных рабов на пути в Оло: цепочки несчастных, с понурыми лицами возвращавшихся в рабство после короткого мгновения возвращенной свободы. Их ожидал особый лагерь за стенами города, пока не будут установлены и извещены прежние владельцы. Если таковые окажутся погибшими, рабы отойдут императору и будут проданы с аукциона. Собранные деньги, за вычетом внушительных комиссионных аукционисту, отправятся в Рим, в имперскую сокровищницу. Семпроний едко улыбнулся при мысли о том, что восстание принесет доход кое-кому в Риме.

Куда более тяжелая участь ожидала тех рабов, кто был уличен в качестве зачинщика, либо взят с оружием в руках. Их оставили в Оло дожидаться отправки в Рим, где их ждала смерть на арене. По слухам, Клавдий намеревался устроить гладиаторский спектакль в искусственном озере, вырытом за пределами Рима: постановку битвы при Акциуме[57] между уменьшенными в размерах кораблями и тысячами осужденных, исполнявших роли обеих сражающихся сторон. Семпроний не сомневался в том, что вклад Крита в спектакль будет принят с одобрением, и пленным мятежникам назначат роли, оставляющие им мало шансов на выживание.

Семпроний весьма сожалел о том, что Аяксу удалось бежать. Его следовало пытать и предать смерти перед глазами его последователей. С него следовало взыскать плату за все бесчестья, нанесенные им дочери сенатора… взыскать с процентами. Пока до его слуха доносились милосердно сдержанные подробности ее пребывания в плену, да и Катон не вдавался в детали относительно условий их заточения. Семпроний был благодарен ему за это. Сенатор запрещал воображению заполнять пробелы в отчете Катона. Это было невыносимо болезненно и доставляло ему такое горе, которого он не знал после смерти жены, второго человека после дочери в его жизни, которую он беззаветно любил.

Однако Юлия была жива и здорова, чем Семпроний и утешал себя. Она находилась в лагере Катона в Оло. И это сделало особенно неприятным сенатору тот приказ, который он вынужден был послать Катону. Однако он понимал, что обязан как можно быстрее послать погоню за Аяксом. Император потребует этого. Посему центурионам Макрону и Катону надлежало взять след Аякса и захватить его в плен или убить вместе со сторонниками. Теперь, когда кризис завершился, Семпроний аннулировал временное возведение Катона в трибуны, и молодой человек возвратился к прежнему рангу. Его приказ извещал Макрона и Катона о том, что они действуют со всеми полномочиями от лица правителя Крита, и все встреченные ими римские чиновники должны оказывать обоим всю возможную помощь. Аякса с его бандой следовало истребить со всей возможной полнотой и безжалостностью, так, чтобы все жители империи узнали, какая участь ждет рабов, восставших против своих господ. Для преследования были выделены две либурны из эскадры, которой командовал Бальб, и две центурии легионеров. Центурион Фульвий уже нажаловался легату в Египет и, вне всякого сомнения, попытается рассорить их. Плохо это, очень плохо, подумал сенатор. Он-то будет вечно благодарен Петронию за поддержку, и уже поклялся Юпитеру Лучшему и Величайшему в том, что однажды расплатится со старым другом за помощь.

Направившись прямо в штабную палатку, Семпроний встретил там дочь. После нежных объятий, сенатор отстранил ее на расстояние вытянутой руки, разыскивая в ее глазах признаки боли и незаживающей раны. Юлия только улыбнулась в ответ.

— Со мной все в порядке, отец. Правда, в порядке. И не надо смотреть на меня такими глазами.

Семпроний вновь прижал ее к себе, поскольку не доверял себе самому, не верил, что сумеет сдержать готовую пролиться слезами радость, переполнявшую его сердце. Наконец он разжал объятия.

— А теперь скажи, где находится твой жених?

— Внизу, у воды; они с Макроном следят за загрузкой своих кораблей. — Умолкнув, Юлия посмотрела на отца. — Неужели он должен плыть? И так скоро?

— Ты знаешь, что должен, — твердым тоном ответил Семпроний. — Это его долг.

— Долг. — Юлия печально улыбнулась. — Вечно этот долг. Его проклятие, я бы сказала.

Сенатор печально улыбнулся:

— Да, вечное проклятие тех, кто служит империи за честь и за совесть, моя дорогая. Пойдем же, отыщем его.

Обе либурны находились за поврежденными судами хлебной флотилии, и, подъехав к военным кораблям, Семпроний и Юлия увидели, что погрузка заканчивается. Оставшиеся в одних рубахах легионеры вносили на корабли запасное оружие, панцири, провизию и воду, поднимаясь на корабли по узким трапам, спущенным с бортов на мелководье. Макрон и Катон, стоя на берегу, обменивались замечаниями, контролируя погрузку и делая пометки на большой навощенной табличке. Заметив приближение правителя и его свиты, оба отсалютовали.

Спешившись, Семпроний подошел к ним.

— Рад видеть тебя снова, Макрон. А я уж боялся, что навсегда лишился этого удовольствия.

Макрон заметно похудел, и лицо его все еще шелушилось после долгого пребывания на солнце. Шагнув вперед, он принял протянутую к нему руку Семпрония.

— Меня не так просто убить, господин. Так было всегда и будет впредь.

— Рад слышать это!

Они обменялись улыбками, после чего Семпроний повернулся к Катону.

— Ты не станешь возражать, если я сперва обменяюсь парой слов с Макроном, прежде чем поговорю с тобой?

— Нет, господин, — ответил Катон, слегка нахмурясь, и повернулся к Юлии. — Можешь пока посидеть рядом со мной.

Они направились к последней партии грузов, сложенной на берегу, и опустились на песок. Юлия припала головой к плечу Катона, он обнял ее за плечи. Какое-то мгновение они просто молчали, слишком глубоко осознавая неизбежность разлуки. Наконец Юлия произнесла:

— Это нечестно.

— Нечестно.

— Ты хотя бы представляешь, сколько продлится твое отсутствие?

— Это зависит от Аякса. Но я вернусь в Рим сразу же, как только он будет захвачен в плен или убит. Клянусь тебе.

Юлия молча кивнула, и Катон понял, что девушка старается не выдать свои чувства. Время от времени он оглядывался на сенатора и Макрона, углубившихся в оживленную беседу. Держа ветерана за руку, Семпроний как будто бы старался убедить его в справедливости своей точки зрения. Сперва Макрон обнаруживал некоторые колебания, но, наконец, бросив короткий взгляд на Катона и недолго подумав, согласился, и они обменялись рукопожатиями.

— Катон! — окликнул его Семпроний.

Они с Юлией поднялись и подошли по песку к сенатору. Макрон был очень серьезен, на лице Семпрония угадывалась озабоченность.

— Мне пришлось принять трудное решение, Катон, которое, возможно, сначала покажется тебе непосильным, — начал Семпроний. — Однако, по моему мнению, новое твое задание будет иметь больше шансов на успех, если ты примешь на себя командование.

— Я? — удивился Катон, посмотрев на сенатора и переведя взгляд на Макрона. — С чего вдруг?

— Так говорит сенатор, — ответил Макрон. — И он прав. Я согласен с ним.

— Но почему? — Ситуация была неприятна Катону. Он всегда полагал, что все грядущие годы ему суждено служить под началом Макрона. И это казалось ему вполне естественным. Макрон научил его всем тонкостям солдатского дела. Опыт и личные достоинства Макрона-солдата Катон всегда ставил себе примером, когда нуждался в таковом. Он повернулся к Семпронию. — Господин, я польщен, но не могу принять это назначение. Макрон превосходит меня.

— Во многом превосходит, — согласился Семпроний. — Но это задание потребует большей тонкости, более широкого кругозора, чем чисто солдатское дело. Вот почему я выбрал тебя. — Он засунул руку в небольшой кисет, висевший у него на поясе, и извлек из него свиток. — Вот письмо о возведении тебя в ранг префекта.

— Префекта? — изумился Катон. Этот ранг открывал ему путь к командованию когортой ауксилариев.

— Конечно, назначение должен утвердить император, — продолжил Семпроний. — Однако надеюсь, что я сумею убедить Клавдия сделать назначение постоянным. Ты заслужил это повышение более, чем кто-либо другой. Поздравляю.

Они обменялись рукопожатиями, после чего Макрон шагнул вперед.

— Мне также хотелось бы поздравить тебя… — и он с кривой улыбкой добавил: — Господин.

Слово это вонзилось в Катона как нож. Неправильное слово, неестественное в устах Макрона. Он заставил себя улыбнуться в ответ.

— Спасибо тебе… спасибо за все.

Кивнув, Макрон указал большим пальцем на дальнюю либурну.

— Мои ребята готовы. Если ты не против, я спущу корабль на воду, господин?

— Да, — кивнул Катон. — Действуй, как знаешь…

Макрон вздохнул, погрозил пальцем, повернулся и направился к трапу своего корабля.

— Хороший человек, — проговорил Семпроний. — Тебе повезло с таким другом.

— Я это знаю, господин.

Повернувшись к Катону Семпроний на мгновение умолк.

— Как думаешь, куда мог направиться этот гладиатор?

— Выйдя в море, его корабль повернул на юг, господин. В сторону Африки.

— Понятно. — Семпроний кашлянул и сделал шаг назад. — Ты получил приказ, префект, так что исполняй.

— Да, господин! — Катон встал навытяжку и отсалютовал.

Повернувшись к берегу, он увидел, что погрузка закончена. Прощаться с Юлией ему придется на людях. Катон взял ее за руки, ощущая, что они дрожат, хотя Юлия, как могла, скрывала готовые пролиться слезы. Нагнувшись, он коротко поцеловал ее в губы, лишь мимоходом прикоснувшись к ним своими губами, потом выпустил ее пальцы, поднялся по трапу и приказал триерарху выводить корабль в море.

Стоя на небольшой задней палубе, Катон наблюдал за тем, как моряки, корабельная пехота и легионеры столпились на корме, чтобы задрать кверху нос корабля; гребцы готовили весла. Наконец запела флейта, задавая ритм, весла сняли корабль с песка и вывели на глубокую воду. Как только они отошли от берега, триерарх отпустил корабельную пехоту и моряки разошлись по местам. Триерарх обратился к Катону:

— Какие будут приказы, господин?

Катон глянул на палубу, понимая, что сейчас на него внимательно смотрят люди, которых ему предстоит вести на одно из самых трудных и опасных дел в их жизни. Он прочистил глотку.

— Передайте на второй корабль, что мы выходим в море и, как только оставляем залив, берем курс на Африку.

— Есть, господин.

Триерарх сложил рупором руки, чтобы передать приказ через разделявшее корабли расстояние, и Катон повернулся к берегу. Сенатор и его дочь еще стояли там, где он расстался с ними, и Семпроний помахал, заметив, что Катон смотрит на него. Осознавая свой новый ранг и ответственность, новоиспеченный префект отсалютовал ему и отвернулся. В этот самый момент он дал себе клятву в том, что оправдает доверие сенатора и, что более важно, своего друга Макрона. А еще поклялся в том, что не даст себе успокоиться, пока гладиатор не будет убит, и только после этого позволит себе вернуться к Юлии.

Послесловие автора

Этот роман начал свою жизнь на Крите несколько лет назад. Исчерпав очевидный перечень древних греческих городов, я воспользовался представившейся возможностью посетить руины римского города Гортины, разрушенного сильнейшим землетрясением в середине первого века нашей эры. Открытые для обозрения руины занимают небольшую часть древнего города, находящуюся у подножия акрополя. Остальной город прикрыт полями по другую сторону главной дороги, и, только побродив по оливковым рощам, можно понять, насколько большой и впечатляющей была некогда столица провинции.

Расхаживая среди руин, я вдруг понял, что время этого землетрясения в точности совпадает со временем возвращения Макрона и Катона после приключений в Сирии и Иудее. Что, если они оказались замешанными в хаос, возникший на острове после землетрясения? И какое воздействие подобное событие могло оказать на провинцию Крит? Обдумывая последствия, я понял, что природная катастрофа чаще всего приводит к социальным потрясениям. К обыкновенному в таких случаях оскудению природных ресурсов, нарушению закона и порядка добавлялся вопрос о том, как пребывавшие на острове рабы отреагируют на возможность избавиться от своего униженного положения. Так мне пришла в голову мысль о восстании рабов. Но чтобы оно могло иметь хотя бы временный успех, рабам был нужен харизматический лидер — какой-нибудь воин. Естественным образом этот ход предполагал гладиатора. Однако мне нужен был человек, который ненавидел бы Рим вообще и Макрона с Катоном в частности. Мне потребовалось несколько недель, чтобы найти своего злодея. Обыкновенно, застряв с обдумыванием сюжета, я беру собаку и направляюсь на прогулку к руинам римского города Venta Icenorum, находящегося примерно в миле от моего дома. На половине пути вокруг его стен я вспомнил Аякса, его горе после казни отца, и жуткую участь раба, ожидавшую его в финале «Пророчества орла». Так я получил героя, в сердце которого темное пламя ненависти будет гореть особенно жарко.

Рабство как таковое играло важную роль в обществе и экономике Римской империи и предшествовавшей ей республики. Масштабное распространение власти Рима на Средиземноморье, происшедшее в III веке до нашей эры, привело к порабощению огромного количества мужчин, женщин и детей покоренных народов. В конце столетия третью часть населения Италии составляли рабы. Многие из них были заперты в огромных поместьях, постепенно сделавшихся особенностью сельского пейзажа, так как богачи скупали небольшие фермы, приходившие в запустение, пока их хозяева годами воевали на границах империи.

Нередко рабы влачили чрезвычайно тяжелое существование. Абсолютное большинство их было обречено на тяжелый труд в условиях лишений и жестокой дисциплины. В особенности так происходило с теми, кто работал, часто скованные одной цепью, в рудниках, на стройках и в полях. Существовали две категории рабов: принадлежащие частным владельцам и государству. Последние считались более удачливыми, так как их реже продавали и им было разрешено владеть собственностью. Рабы частных владельцев считались принадлежащими к familia хозяина; если они прислуживали в домашнем хозяйстве, то становились частью familia urbana, в то время как те, кто работал в поле, подпадали под определение familia rustica. Условия жизни и тех и других могли оказаться жуткими. Некий состоятельный римлянин, Публий Ведий Поллион развлекал своих гостей тем, что бросал рабов в бассейн, полный мурен. Но это очевидный садист. Более характерный пример рабовладельца представляет нам римский историк Плутарх, описывающий человека, который порол своих рабов за любую малую провинность и пытался насадить среди них атмосферу мрачной подозрительности и недоверия.

Посему не стоит удивляться тому, что с первых дней рабы отвечали своим господам открытым неповиновением, попытками побега (многие из которых оказывались удачными) и нередкими восстаниями, причем некоторые из них представляли серьезнейшую опасность для Рима, особенно те, что происходили на Сицилии, и то, которое возглавил Спартак на Итальянском полуострове. Ошибочно будет предполагать, что среди рабов существовало некое универсальное стремление к сопротивлению. Любая тенденция к возникновению своего рода классового самосознания ослаблялась значительным количеством факторов. Во-первых, рабы не представляли собой однородной массы в плане происхождения и языка, и этим фактором активно пользовались хозяева, старясь разделять соотечественников. Во-вторых, рожденные в рабстве не знали, не осознавали, что лишены свободы, и не имели отечества, куда могли бы вернуться. В-третьих, сам институт рабства носил иерархический характер, и сравнительно преуспевавшие рабы отделяли себя от прочих вместо того, чтобы образовывать для них нечто вроде руководящих кадров.

Как следствие, большая часть восстаний носила изолированный характер и заканчивалась простым грабежом. Однако если событие носило более универсальный характер и затрагивало большинство рабского населения, тогда создавались условия для более амбициозной формы восстания. Поэтому я решил, что землетрясение на острове Крит могло создать именно такие условия, которые способствуют возникновению подобного мятежа. При наличии такого предводителя, как Аякс, подобное восстание могло представить собой огромную угрозу для империи — тем примером, который оно подавало другим рабам. Память о великом вожде рабов, гладиаторе Спартаке, могла заново вспыхнуть в сердцах и мыслях рабов Рима.

Сражения гладиаторов были одной из традиций, которые римляне унаследовали от этрусков. Первоначально гладиаторский бой представлял собой форму человеческого жертвоприношения на похоронах, однако в лихорадочной атмосфере последних лет республики честолюбивые политики стали видеть в них средство завоевания поддержки населения. А первый император Август создал практику проведения гладиаторских боев для развлечения римского плебса. Его преемники продолжали в том же духе, зачастую устраивая зрелища, в которых гибли тысячи гладиаторов. В число последних брали плененных воинов, осужденных преступников; существовали даже добровольцы, решившие добиться славы и состояния на арене. Обучение производилось в закрытых гладиаторских школах, в которых рекруты в суровых условиях набирались силы и ловкости, прежде чем их начинали готовить к определенным ролям (в случае Аякса — тяжеловооруженного бойца). Некоторые гладиаторы добивались огромной популярности на арене, подобно современным боксерам или кинозвездам, и могли даже выйти на свободу, однако большинство их было обречено на тяжелые увечья и смерть. Подобные обстоятельства оправдывают Спартака и ему подобных, сумевших по иронии судьбы с успехом использовать свою подготовку против бывших хозяев.

Наконец, некоторых читателей удивит то, что я не упоминаю остров, именуемый теперь Спиналонга. Объясняется это тем, что в самом раннем историческом описании острова отмечается, что прежде он представлял собой конец полуострова Колокита, из этого я и исходил.

Саймон Скэрроу

Примечания

1

Галс — отрезок пути, который проходит парусное судно от одного поворота до другого при лавировании.

2

Центурион (сотник) в римской армии — командир центурии; центурионы высшего ранга командовали также более крупными подразделениями (манипула, когорта, вексилляция).

3

Автор имеет в виду фалеры — металлические (в основном серебряные) бляхи особого вида, выдававшиеся отличившимся в бою и носимые обычно на ремнях.

4

Наварх — командир корабля в Древней Греции.

5

Латифундия — землевладение, занимающее большую площадь. Древнеримские латифундии были наиболее близки к современному индустриальному сельскому хозяйству, их экономика зависела от рабского труда.

6

Риф — поперечный ряд прикрепленных к парусу завязок, при помощи которых можно уменьшить площадь паруса, подбирая и стягивая его нижнюю часть.

7

Шпигаты — водосточная дыра, сток с палубы.

8

Комингс — вертикальные стальные листы или деревянные брусья, ограждающие люки от попадания воды внутрь помещений судна.

9

Шпангоут — поперечное ребро корпуса судна.

10

Расчалка — трос, сохраняющий соединяемые части в определенном положении.

11

Легат — имперский наместник в римской провинции.

12

Акрополь — возвышенная и укрепленная часть древнегреческого города, т. н. «верхний город»; крепость.

13

Оптион — помощник центуриона в древнеримском легионе.

14

Базилика — большое общественное здание, возводившееся в центре древнеримских городов. Здесь отправлялось судопроизводство, заключались торговые сделки; кроме того, горожане приходили сюда провести время.

15

Когорта (лат. cohors, букв, «огороженное место») — одно неглавных тактических подразделений римской армии, с конца II века до н. э. составлявшее основу когортной тактики. С этого времени в легионе стало 10 когорт. При Августе когорта состояла из 555 пехотинцев и 66 всадников; кроме того, в первой когорте было удвоенное число воинов.

16

Префект — вообще всякий представитель какой-нибудь деятельности, круга обязанностей или коллегии, государственной, городской и так далее.

17

Гортина, или Гортин — в древности значительный город на о-ве Крит, при р. Лефее (ныне Иеропотамо), известный еще Гомеру, с храмами Аполлона, Артемиды и Зевса.

18

Трибун — командная должность в римском легионе. В эпоху Республики в каждом римском легионе было несколько (обычно шесть) трибунов, которые должны были командовать легионом по очереди. Как правило, военные трибуны происходили из знатных семей.

19

Прясло — элемент сруба или башни, а также в церковной архитектуре вертикальный фрагмент фасада храма.

20

Римский фут = 29,62 см.

21

Эдикт — программа деятельности римских магистратов, объявляемая при вступлении в должность.

22

Ауксиларии — вспомогательное войско, которое римляне набирали из подвластных им народов.

23

Рампа — наклонная площадка.

24

Митра — один из персидских богов, почитавшийся и в Древнем Риме.

25

Турма — подразделение конницы в римской армии, порядка 30 человек.

26

Эквиты — то же, что всадники, привилегированное сословие в Риме.

27

Ала (крыло) — римская конница, причисленная к легионам; состояла из десяти турм по 30 всадников. При императорах так назывались отдельные конные полки в 500–1000 всадников, возглавлявшиеся местными вождями и называвшиеся, в зависимости от состава, алой батавской, маврской и так далее.

28

Спартак (ок. 109–71 гг до н. э.) — гладиатор-фракиец, вместе с галлами Криксом, Эномаем, Кастом и Ганником возглавлявший крупное восстание рабов, направленное против римской республики.

29

Декурион — представитель декурии (как правило, начальник отряда из 10 всадников).

30

Форум — площадь в центре города вместе с прилегающими зданиями, служила центром общественной жизни.

31

Квестор — первоначально уголовный судья; впоследствии квесторы потеряли свое истинное значение и сделались финансовыми чиновниками, однако выступали и в качестве обвинителей.

32

Стилус — остроконечная палочка для письма у древних греков и римлян.

33

Латрина — отхожее место.

34

Гарум — особый остро-соленый соус. Его готовили из рыбьих потрохов, вымоченных в оливковом масле с разными травами и выдержанных в течение 3–4 месяцев.

35

Брундизий — портовый город (совр. Бриндизи) на Адриатическом побережье Италии, в провинции Калабрия. Со II в. до н. э. Аппиева дорога соединяла Рим с Брундизием, поэтому на протяжении веков этот порт был традиционным местом отправки кораблей из Италии к берегам Греции.

36

Обыгрывается фраза: «Ave, Caesar, Imperator, morituri te salutant» (Славься, Цезарь, император, идущие на смерть приветствуют тебя) — которой, согласно римскому историку Гаю Светонию Транквиллу, приветствовали императора Клавдия отправляющиеся на арену гладиаторы. Уместно употреблялась перед сложным испытанием.

37

Баллиста — античная двухплечевая машина торсионного действия для метания камней.

38

Субура — название района Древнего Рима. Субура, располагавшаяся в низине между холмами Эсквилин, Виминал, Квиринал и Циспий, являлась оживленным местом, населенным в основном бедняками, с большим количеством притонов.

39

Стратег (воевода, военачальник, полководец) — в древнегреческих городах-государствах главнокомандующий войском с полномочиями распоряжаться финансами и вершить суд в вверенном ему войске, а также строить внешние отношения в пределах, необходимых для достижения задач, поставленных перед вверенным ему войском.

40

Асс — древнеримская медная монета.

41

2-й царь Эллинистического Египта 285–245 до н. э.

42

Траверз — направление, перпендикулярное курсу судна.

43

Термы — античные бани.

44

Гелиополь — один из древнейших и важнейших городов в Древнем Египте, расположенный к северо-востоку от современного Каира.

45

Секутор — вид древнеримского гладиатора. Обычно выступал против гладиатора, вооруженного сетью.

46

Фальката — тип кривого меча, типичного для доримской Испании, подобный греческому копису или непальскому кукри.

47

Гептастадион — насыпная дамба длиной в 1300 м, или в семь стадиев, разделяла акваторию порта и одновременно служила мостом, соединявшим материк с островом Фарос.

48

Примипил — первый центурион пилуса первой когорты, старший центурион легиона.

49

Трирема — боевой корабль с тремя рядами весел.

50

Квадрирема, или тетрера — в римском флоте боевое гребное судно с четырьмя рядами весел, длина которых достигала 15 м.

51

Тритон — древнегреческий бог, вестник глубин, сын Посейдона и Амфитриты (у римлян Нептуна и Салации). Во время потопа по приказу Посейдона он затрубил, и волны отступили.

52

Каратак — исторический персонаж, вождь бриттского племени катувеллаунов, по преданию, сын короля Кунобелина из Каталодунума.

53

Буцина — сигнальный рог римских легионеров.

54

Стола — особая форма женской туники с короткими рукавами, широкая и со множеством складок, доходившая до щиколоток, внизу которой пришивалась пурпурная лента или оборка. На талии стола повязывалась поясом. Такую одежду носили матроны из высшего общества и не смели надевать ни отпущенницы, ни женщины легкого поведения, ни рабыни.

55

Ванты — тросы, удерживающие мачту с боков.

56

Бирема, или либурна — судно с двумя рядами весел длиной около 30 м; имело острые обводы и водоизмещение до 80 т. Могла принять на борт до 120 человек.

57

Сражение при Акциуме (2 сентября 31 до н. э.) — последнее великое морское сражение античности между флотами Марка Антония и Октавиана Августа на заключительном этапе периода гражданских войн в Римской республике.

Content

Саймон Скэрроу
ГЛАДИАТОР ПО КРОВИ

От автора

Карты

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Послесловие автора

Примечания