Идиллия Дедусенко

Жаворонки ночью не поют

Остросюжетная повесть

Уроки физики

Он появился в школе вскоре после зимних каникул. Первой его увидела Рита, выхватила своим цепким взглядом из толпы десятиклассников, вышедших во двор на большой переменке. Мороз в конце января немного ослаб, и ребята стояли в пиджачках или небрежно накинутых на рубашки куртках. Он был в свитере, который выделялся ярким желтовато-коричневым пятном. На нём-то и остановила взгляд Рита, которая от нечего делать обозревала школьный двор. Только что она умирала от скуки, оставшись в классе из солидарности с Зойкой, зубрившей физику, но вдруг глаза её засветились любопытством: это кому же купили такой красивый свитер?

Рита быстро потёрла ладонью стекло и пристально всмотрелась в лицо парнишки. Ребята стояли недалеко от окна, но с правой стороны небольшой лестницы, ведущей к входу, и Рите пришлось сильно склонить голову набок, чтобы получше рассмотреть обладателя свитера. То, что раньше она его никогда не видела, стало ясно с первого взгляда. Остается установить, кто такой. Рита нередко действовала по первому побуждению, но не побежишь же расспрашивать десятиклассников — засмеют. Однако любопытство просто распирало её, она толкнула уткнувшуюся в книгу Зойку и протяжно сказала:

— Ты по-о-смо-о-три, ка-а-ко-ой…

— Кто? — спросила Зойка, не отрываясь от физики.

— Да вон, в свитере! Новенький, наверное.

— Новенький?

Зойка подняла отсутствующие глаза на подругу. Рита нетерпеливо тряхнула головой, снова глянула в окно и увидела, что новенький отделился от компании и пошёл к лестнице.

— Да брось ты жевать эти формулы! — с досадой сказала Рита. — Посмотри скорее, а то уйдет!

Зойка без особого интереса глянула в окно. Двор, такой чистый от свежевыпавшего снега утром, теперь был затоптан. Мальчишки из младших классов носились по двору с воинственными криками. Зойка смотрела на них и никак не могла увидеть того, на кого указывала Рита: она ужасно боялась, что физик её спросит, и все её мысли путались среди недоученных формул.

— Да не туда же смотришь! — Рита дернула Зойку за руку. — Вот же, вот! На факира похож.

Зойка повернула голову и наконец-то увидела высокого, твердо шагавшего паренька в свитере из верблюжьей шерсти. В его фигуре и походке чувствовалась сила уверенного в себе человека.

Парнишка уже приблизился к двери и был метрах в трех от окна, около которого стояли девушки. Прежде чем он вошел, Зойка успела ещё раз взглянуть на него. В его лице действительно было что-то необычное. Может, это ощущение возникло от того, что он сдвинул слишком четко очерченные брови и слегка прищурил большие удлиненные глаза?

— Апо-о-лло-о-он! — протяжно, как это умела только она, восхитилась Рита.

— Ничуть не похож, — меланхолично возразила Зойка. — У Аполлона были голубые глаза, белокурые волосы, а у этого…

— Ой, какая разница! — сказала Рита. — Такой же красивый. Ведь правда, красивый? Бе-езу-умно!

— Ничего себе, — не поддержала её восторга Зойка.

— Да ты что! Совсем от физики отупела. Да у нас таких отродясь не было!

— Взрослый какой-то, — не очень определённо высказалась Зойка.

— Ну и что? Он же с десятиклассниками стоял, там уже все взрослые. А мне вообще нравятся вот такие, сильные.

— А как же Паша?

— Ой, Паша! Друг детства — и больше ничего.

— Друг детства — это не «ничего», это очень много.

В коридоре раздался звонок.

— Ой, я пропала! — спохватилась Зойка и снова уткнулась в учебник.

Мимо, направляясь к своей парте, прошел Паша.

— Ты что, не выучила? — спросил он Зойку.

— Ужасно боюсь, — ответила она, не поднимая головы.

Учитель физики Федор Николаевич Кирьянов, сутуловатый, медлительный, уже тяжело шагал к столу.

Кирьянов раскрыл журнал и с минуту водил ногтем по фамилиям, выбирая «жертву». Как видно, не найдя там подходящей, он поднял своё неспокойное лицо и стал выискивать её непосредственно среди учеников. У Зойки даже руки заледенели от томительного ожидания, а сердце, казалось, остановилось. Длинный палец Кирьяна (как называли его между собой учащиеся) уже нацелился на неё. И тут раздался голос Паши:

— Федор Николаевич, какую задачу я нашёл!

— Задачу? — палец Кирьяна дрогнул и чуть согнулся, но всё ещё нацеливался на Зойку.

— Да, в журнале. Там очень интересно применяется закон Ома.

— Решил?

— Пытался… Не успел, — схитрил Паша.

— Иди к доске, — Кирьян опустил палец.

Зойка перевела дыхание. Когда отвечает Паша Марков, это надолго. Вокруг одного физического явления он нагородит столько, что только они с Кирьяном и могут разобраться.

На этот раз задача была такой длинной и сложной, что Кирьян частенько застывал с самым приятным выражением лица. Когда Паша умолк, учитель вынул из кармана большие круглые часы, цепочку от которых, наверное, давно потерял, и, взглянув на циферблат, понял, что только-только успеет объяснить новый материал. Зойка расслабленно слушала его — «гроза» пронеслась мимо, и ей теперь было легко.

— Говорила же тебе: не спросит, — шепнула Рита. — Трусишка ты.

Кроме способностей к точным наукам, самым замечательным у Паши было его необыкновенное терпение. Не только в классе, но и во всей школе и даже, наверное, в городе не было человека, который сумел бы вывести его из равновесия.

Он родился в одном месяце с Ритой, всего на десять дней позже, что она, однако, использовала при каждом удобном случае, категорически изрекая: «Слушайся старших!» Дома их стояли рядом, семьи дружили из поколения в поколение, и, само собой разумеется, Рита и Паша росли, как родные.

В ноябре сорок первого им исполнилось по шестнадцать. Паша знал Риту как никто другой, и всё же не смог бы сказать, какая она: красива ли, умна, добра или зла. Он никогда над этим не задумывался — не было необходимости. И своё отношение к ней никак не определял, «слушался старших», да и всё. С первого класса носил её портфель в школу и обратно, на перемене доставал из ранца два яблока, себе и Рите, подолгу дожидался её, когда она после уроков ещё болтала с подружками у школьных ворот. Рита воспринимала всё это как должное, положенное ей по какому-то неписаному закону. И Паше никогда не приходила в голову мысль о том, что можно всё изменить, — ему это было просто не нужно.

Впервые он почувствовал что-то иное на новогоднем вечере. Уже полгода шла война, но здесь, в небольшом городке на Северном Кавказе, многое осталось таким, каким было в мирное время. Ночью по-прежнему зажигались огни в незатемнённых окнах — фронт был ещё далеко, и бомбежки не угрожали; по праздникам молодёжь высыпала на улицы, собираясь кучками у чьих-нибудь ворот. Вот и в школе, как обычно, решили устроить маскарад.

Готовиться к нему стали заранее. В физкультурном зале из угла в угол протянули самодельные «флажки», «комочки снега» из ваты на длинных нитках. Посередине, как всегда, стояла ёлка, на этот раз небольшая, но свежесрубленная, ещё источавшая острый запах хвои. Две лампочки на потолке, горевшие вполнакала, и слабенькая гирлянда на ёлке освещали зал тусклым светом, что в тот вечер даже придавало романтическую таинственность. Но самым настоящим сюрпризом на этом маскараде был… духовой оркестр! В городе временно стояла воинская часть, оркестр прислали оттуда, удовлетворив просьбу директора, но вместе с оркестром пришла и довольно большая группа молоденьких солдат, ещё не нюхавших пороха: командир считал, что разрядка перед отправкой на фронт им не помешает. Было и несколько младших командиров, лечившихся в госпитале и со дня на день ожидавших выписки.

Рита велела Паше явиться на бал-маскарад пораньше и ждать её. Он давно уже был в зале и томился бездельем. Нацепив широкий картонный нос с усами, стоял недалеко от двери, прислонившись к стене, и ждал, когда появятся Рита с Зойкой.

Оркестр заиграл вальс «Голубой Дунай», и в этот момент вошли они. Паша, улыбаясь, пошел им навстречу.

— О, маска, я вас знаю! — весело заявила Рита и, сняв шубку, кинула Паше на руки.

Она шагнула к ёлке, и Паше показалось, что перед нею все расступились. Рита была в голубом крепдешиновом платье и белых лодочках, которые будто сами вышли из бот, стоявших у Пашиных ног.

— Убери! — весело приказала Рита, и Паша поднял с пола боты.

Он добродушно улыбнулся: ну, теперь обеспечен занятием на весь вечер, ведь у Риты может появиться ещё тысяча желаний.

— Паша, можно около тебя положить? — Зойка пристраивала своё пальто с цигейковым воротником рядом на стул.

— Давай, — благодушно согласился Паша и, взглянув на неё, замер.

Да Зойка ли это? Длинные каштановые косы распущены, волосы уложены на манер барышень из девятнадцатого века. Тёмно-синее шерстяное платье, в котором она ходила на занятия, было теперь украшено белым, в синий горошек воротником и такими же манжетами, что подчеркивало строгость причёски и делало Зойку какой-то необычной, даже загадочной.

В классе Паша сидел чуть позади Зойки с Ритой в соседнем ряду. Поглядывая иногда на них, думал о Зойке: «Худая какая, шея вот-вот переломится» Неясное, минутное чувство, похожее на жалость, беспокойно шевелилось в нём, но так и не понятое им, быстро проходило.

Вид Зойки на вечере, что называется, застиг его врасплох. Неизвестно, сколько бы простоял Паша в приятном оцепенении, если бы не услышал удивлённый голос Зойки:

— Паша, ты чего?

— Я? Я…ничего.

— А куда Рита подевалась?

В самом деле, куда подевалась Рита? Паша, наконец, оторвал взгляд от Зойки и стал осматривать зал. Скоро он увидел Риту, которую подхватил один из солдатиков и кружил в вальсе. Паша стал наблюдать, как они танцуют. Её голубое платье летало вокруг ёлки, летали длинные светлые локоны, схваченные голубым бантом. Паша видел и чувствовал: Рите было хорошо, радостно, ей всё здесь нравилось — и ёлка, и оркестр, и её голубое платье, и белые лодочки. В какое-то мгновение он вдруг понял: самой себе она тоже нравилась. «Бе-е-зу-умно!» — мысленно произнес он, растягивая слово, как это делала Рита, а потом подумал: она такая счастливая, что ей никто не нужен.

Оркестр умолк, и танцующие стали расходиться по своим местам. Рита и солдат (жёрдочка в гимнастёрке!) остановились недалеко от Паши. Он не слышал, о чём они говорили, только видел её смеющееся лицо, видел, как солдат осторожно взял её под локоть и так же осторожно передвинул на три-четыре шага в сторону, где было поменьше людей. А Рита всё смеялась, слушая его, и при этом едва уловимым движением встряхивала головой. Её волосы взлетали на миг и тут же проливались золотыми струями на плечи, а над ними трепетал голубой бант.

«Какая красивая!» — вдруг осознал Паша, и это открытие изумило его. Что случилось с ним сегодня? Почему он раньше не замечал, что девчонки в их классе такие красивые? «Чтобы увидеть всю прелесть картины, надо найти точку, с которой она видна», — мелькнула в голове фраза, которую он не раз слышал от художника, преподававшего у них в школе рисование и черчение. «Наверное, я только сейчас нашёл эту точку», — подумал Паша. Он смутно начинал догадываться, что впервые в жизни смотрит на Риту отстранённо, с какого-то расстояния, возникшего между ними. Чем оно вызвано, хорошо это или плохо, ещё не понимал, только чувствовал, что так, как прежде, уже не будет.

Рита и солдатик всё ещё стояли неподалеку. Она смеялась; наверное, солдат рассказывал что-то забавное. Оркестр заиграл модный фокстрот, и Рита тотчас сорвалась с места, увлекаемая партнёром. И почти все, кто был в зале, в масках и без них, задвигались в весёлом ритме. Паша теперь только подумал, что ему совсем ни к чему этот картонный нос с усами, всё ещё торчавший на лице. Он снял его и сунул в карман. И как будто только этого и дожидался, чтобы наконец-то как следует оглядеться.

На вечере было много посторонних, из других школ — все, небось, прослышали про духовой оркестр! Паша не любил танцев, терпел их только из-за Риты. Она же за весь вечер так и не подошла к нему и танцевала теперь где-то в другом конце зала. Паша, стоя в полном одиночестве, вовсе заскучал.

Тут он заметил Зойку. Она пробиралась к нему, стараясь обойти веселящуюся толпу, и была явно чем-то обеспокоена. Он снова подумал, как это странно, что ещё вчера он не смог бы описать ни Риту, ни Зойку, так как не видел, какие они, а сегодня словно прозрел. Зойка приостанавливалась, пропуская какую-нибудь пару, и снова шла, поджимая губы от нетерпения, и Паша поймал себя на мысли, что опять рассматривает её так, будто видит впервые. И вдруг он сделал открытие (уже которое за вечер!): она не такая, как все. Почему, понять не мог. Не такая, и всё тут!

В тонких чертах Зойкиного лица, во всей её фигурке было что-то хрупкое, незащищённое. Но удивительнее всего — огромные зеленоватые глаза. Паша не мог понять, что в них таилось, грусть или загадка, только таких глаз больше ни у кого нет.

Наблюдая за Ритой, Паша потерял из вида Зойку и не знал, танцевала она или нет. Увидев её сумрачное лицо, он понял, что Зойка чем-то расстроена. Она была бледна более обычного, и эта прозрачная бледность на удивление шла ей, пробуждая желание защитить, уберечь, поддержать под локоток, как тот солдатик Риту. Паше вдруг показалось, что Зойке, как и ему, тоже очень одиноко на этом маскараде, и нечто, похожее на жалость к ней, вновь зашевелилось в груди, как бывало на уроках.

Зойка подошла и, не глядя на Пашу, молча взяла пальто со стула.

— Ты чего? — спросил Паша, продолжая всматриваться в её лицо («определённо кто-то обидел»).

— Я домой хочу, — ответила она, натягивая пальто.

— Ну, весело же, а ты — домой, — не очень уверенно попробовал убедить её Паша.

— Я не хочу, ничего не хочу! — необычно резко сказала Зойка, и Паша почувствовал, что не может, не должен отпустить её одну.

— Тогда пойдём вместе, — сказал он.

— А как же Рита?

— Её проводят, — уверенно заявил Паша, — вон она…

Он хотел добавить грубое «отплясывает», но воздержался, только указал глазами на Риту, которая в это время приближалась к ним в танце. «Порхает, как стрекоза», — подумал Паша, и это было очень точное определение: Рита в голубом воздушном платье, перетянутая в талии узеньким пояском, действительно была похожа на стрекозу. Но для Паши весь смысл был заключён в слове «порхает», и он почувствовал, как в нём зарождается неведомый ему дотоле протест. Ему расхотелось подавать Рите боты, держать её шубку, бегать за водой. «Пусть этот бегает!» — подумал он о солдате.

Танец кончился, и Паша, сделав несколько шагов с самым решительным видом, положил шубку на руки ошеломлённому солдату:

— Сам держи!

— Не-е-но-орма-а-альный! — пропела изумлённая Рита, а Паша поскорее нырнул в толпу, чтобы не видеть и не слышать её: у него было такое ощущение, будто он только что освободился от того, что так долго не давало ему возможности проявить собственную волю.

Зойку он догнал на улице.

— Зачем ты ушел? — укорила она. — Рита будет волноваться.

— Не будет. А разволнуется, так есть кому успокоить.

Зойка даже остановилась от удивления: их спокойный, терпеливый Паша «выходил из берегов».

— Ты что? — спросила она.

— Это ты что? — сказал Паша, и Зойка уже слышала обычный, терпеливо-успокаивающий голос.

— А что я? — она шла, не глядя на него, но понимала, что не сумела скрыть от него своё состояние.

— Тебя кто обидел? — спросил напрямую Паша.

Зойка молчала, опустив голову. Она не представляла, как может рассказать об этом Паше или кому-либо другому. Один из выздоравливающих лейтенантов сразу разглядел её в толпе и пригласил на танец. Он, в отличие от новобранцев, уже повоевал и красочно описывал окопную жизнь на передовой и то, как ходил в разведку, как получил ранение. Зойка слушала сначала с таким восхищением, что лейтенант даже засмеялся:

— Эх, пичуга! Небось, ни одного выстрела не слышала?

— А где же? — словно оправдываясь, ответила Зойка.

— Кому — окоп, кому — танцы, — каким-то нехорошим голосом сказал лейтенант, и Зойка, уловив не то упрёк, не то явное осуждение, от смущения сбилась с такта.

— Но… если бы было нельзя, не разрешили бы, — робко пыталась она оправдаться.

— Совесть нужно иметь, а не разрешение, — вдруг начал закипать лейтенант. — Тут — танцульки, а в окопах — бойцы, товарищи мои, может, вот в эту минуту гибнут!

Зойка, окончательно смутившись, молчала, будто именно она была виновата в том, что за тысячи вёрст от фронта, в тылу, в школе в новогоднюю ночь устроили «танцульки». Она было остановилась, но, увлекаемая лейтенантом, ещё продолжала двигаться.

— Ладно, пичуга, — примирительно сказал лейтенант, — жизнь есть жизнь. У каждого своё.

Зойка не понимала, чего же хочет этот неспокойный лейтенант, который, осуждая танцульки, тем не менее, сам танцует весь вечер. Разгоряченный весёлым шумом маскарада, он всё теснее прижимал её к себе, рука его скользила по её спине с непонятным упорством, и ей это было неприятно, тягостно. Она попыталась высвободиться, но лейтенант не отпустил и, приблизив горячие губы к уху, прошептал:

— Пичуга, у тебя сестры старшей нет?

Зойка, хотя и не поняла вопроса до конца, почувствовала в нём что-то стыдное, и ей стал отвратителен этот лейтенант, тяжело и горячо дышавший прямо в ухо. Она рванулась из его рук:

— Пустите меня!

Лейтенант ослабил хватку, но не отпустил. Его лицо исказилось гневом:

— Строишь тут из себя! Да меня, может, убьют через несколько дней!

— Отпустите немедленно! — опять рванулась Зойка.

— Да иди, иди! — лейтенант разжал руки. — Сидят тут за нашей спиной! Ещё и не скажи ничего.

Зойка так живо сейчас всё это представила, что даже содрогнулась от унизительного чувства, охватившего её тогда и вновь остро пережитого. Но сильнее всего её уязвили слова лейтенанта о том, что она сидит за его спиной. И все они тут, в тылу, живут, работают, учатся, даже танцуют только потому, что где-то на фронте вот такие лейтенанты ходят в разведку, сидят в окопах, стреляют и сами могут в любую минуту «схватить пулю», как он выразился.

Зойка уже почти оправдала лейтенанта. Он преподал ей важный урок, обнажив самый главный закон: жизнь равна жизни. Почему именно этот лейтенант должен снова идти на фронт и, может быть, погибнуть, а она остаться? Разве её жизнь лучше, ценнее?

— Ты чего молчишь? — спросил Паша.

Зойка немного помедлила и ответила тоже вопросом:

— Паша, ты хочешь на фронт?

— Ещё как.

— Так почему не идёшь?

— Не берут. Мы с Генкой уже ходили в военкомат.

— И что?

— Выгнали, что же ещё.

— Значит, меня тоже выгонят, — констатировала Зойка.

— Ещё как.

— Так почему они нас обвиняют?

Паша не понимал, кто кого и в чём обвиняет, но догадался, что перемена в настроении у неё связана с этим.

— Да никто нас не обвиняет. Кто-то чепуху смолол, а ты слушаешь. Скоро и нам разрешат.

Паша на миг представил себе, как Зойка сидит в мокром окопе и дрожит от холода или пытается вынести с поля боя раненого и не может сдвинуть его с места, потому что тоненькая и слабенькая. Она и сейчас мерзнет в своём стареньком пальтишке, вон как вжала голову в поднятый воротник, пытаясь укрыться от ветра. Может, предложить пробежаться, чтобы она согрелась?

— Давай наперегонки, — сказал Паша.

— Давай!

Около Зойкиного дома они остановились. Зойка поспешно юркнула в калитку и, обернувшись, сказала:

— Ты всё-таки за Ритой сходи. Нечего дуться на неё из-за солдата. Он, может, завтра на фронт уйдёт, и его там убьют.

Паша опешил. Зойка говорила спокойно, рассудительно, но именно этот тон больше всего задевал его: она волнуется за Риту, за солдата, а до него, до Пашки, ей и дела нет. Паша несколько секунд постоял у закрытой калитки, услышал, как Зойка застучала в дверь, и пошёл в школу. Ещё полчаса назад ему казалось, что он решительно освободился от привычной опеки над Ритой, но сейчас начало одолевать беспокойство за неё. Солдаты как пришли строем, так и уйдут, а Рите придется идти одной по тёмным улицам.

Когда Паша вернулся в школу, Рита уже прощалась с солдатами, которых командир построил, чтобы увести с вечера вместе с оркестром. Увидев Пашу, Рита примирительно протянула: «Не-е-нор-ма-а-альный» и улыбнулась снисходительно. Паша смущённо переступил с ноги на ногу и сказал:

— Идём, что ли?

Рита каждый день вспоминала какие-нибудь детали новогоднего вечера и шумно обсуждала их с другими девчонками. Зойка не любила подобных разговоров и бралась за какую-нибудь книгу. А когда Кирьян начал пугать своими точками, чаще всего вынимала из портфеля физику.

Через день после того, как Паша спас Зойку от возможного неуда, она снова дрожала, уткнувшись в учебник. Рита, любившая «поторчать в коридоре», вышла с одноклассницами, шепнув Зойке, что хочет «случайно» столкнуться там с Факиром. Зойка отмахнулась от этого сообщения, она старалась ни о чём не думать, кроме физики.

Сегодня утром она сама, и действительно случайно, встретила Факира на лестнице. Хотела сказать об этом Рите, но что-то её удержало. Он торопливо сбегал по ступеням, всё в том же свитере и так же сдвинув черные, будто специально наведённые брови. Зойка внутренне сжалась, хотела посторониться, уступить ему дорогу, отметив с досадой и смущением, что он опять вызвал в ней такое чувство. К тому же, ей было неловко оттого, что позавчера она и Рита тайком следили за ним из окна. Зойка понимала, что он не мог знать об этом, но всё-таки была очень смущена, хотела проскользнуть незаметно. Но Факир, приостановившись, шагнул вправо и при этом чуть-чуть задержал взгляд на Зойкином лице. Ей показалось, что она уловила в его глазах какой-то интерес.

Зойка, стараясь прогнать воспоминание об утренней встрече, снова принялась за физику. В класс вошел Паша. Он тихо приблизился к Зойке, сочувственно спросил:

— Зубришь?

Она судорожно кивнула головой, шепча формулы.

— А я опять такую задачу приготовил — Кирьян ахнет.

— Не надо, — сказала Зойка, — всё равно когда-то нужно отвечать.

— А давай я тебя поспрашиваю, — предложил Паша. — Может, ты зря боишься.

Но едва она ответила на два вопроса, прозвенел звонок.

— Ладно, Паша, иди на место, — сказала Зойка.

Рита влетела в класс возбужденная, быстро пробежала к своей парте и, сев рядом с Зойкой, зашептала:

— Ой, что было! Да оторвись ты на минуту от физики! Ходим мы с Танькой мимо десятого туда-сюда, туда-сюда, а Факира всё нет и нет. Тогда я говорю Таньке: «Давай здесь постоим, около двери». Она спрашивает: «Зачем?» Ну! Стану я ей объяснять! Говорю: «Подожди, у меня что-то с ногой». И вдруг сзади голос, прямо у меня над ухом: «Девочки, вы кого-нибудь ждете?» Поворачиваюсь — он! И та-а-ак смо-о-отрит на меня! А я так холодно говорю: «Никого не ждём. Пойдём, Таня».

Зойку всегда поражала способность Риты каждую мелочь принимать как знак особого внимания к себе, и она ей высказала это однажды. Рита обиделась, но ненадолго и по-прежнему сооружала себе пьедестал из мелочей. Но разве сегодня не то же самое произошло и с ней, с Зойкой? С чего она взяла, что Факир посмотрел на неё с интересом? Чем же это отличается от неумеренных преувеличений Риты? Ни думать, ни тем более говорить об этом Зойке не хотелось, и она обеспокоенно спросила:

— Что это Федор Николаевич не идёт?

— Правда, — удивилась Рита, — не идёт.

Учитель физики имел обыкновение входить в класс в следующую же секунду после звонка, а иногда и вместе со звонком. Но прошло уже минуты три, а он не появлялся.

— Ребя! — раздался чей-то весёлый голос. — Физики не будет! Кирьян заболел!

И тут открылась дверь. Федор Николаевич медленно переступил через порог и остановился, как будто не знал, куда идти дальше. На его застывшем лице не двигались ни брови, ни губы, ни глаза, сейчас в нём была какая-то отрешённость, словно он ничего не ощущает, а действует подобно заводной игрушке за счёт механизма, который вот-вот остановится.

— Ой, он правда заболел! — прошептала Рита.

Класс, поражённый, молчал. Федор Николаевич в том же состоянии дошёл до стола, сел и молча смотрел в «никуда». Никто ничего не понимал, но и ничего не говорил. Наконец встала староста Таня Лихолетова:

— Федор Николаевич, может, что-нибудь записать на доске?

Он шевельнулся, с усилием разжал губы:

— Писать не будем.

Он опять умолк, прикрыв глаза рукой. Потом, будто стряхнув что-то с души, но не поднимая глаз, спросил:

— Кто…пойдёт к доске?

Как, он не ищет «жертву»? Он предлагает смельчаку самому «идти на заклание»? Все повернулись к Паше. Зойка почувствовала, что сейчас она готова решиться выйти к доске: физик, кажется, не намерен придираться, как обычно.

— Я пойду, — сказала Зойка и направилась к доске.

Уже стоя там, лицом к лицу с классом, Зойка вдруг поняла, что, пожалуй, не должна была этого делать. Необъяснимым чутьём она угадывала за отрешённостью учителя скрытую боль. Ему, наверное, лучше было бы послушать Пашину задачу, а не напрягать душевные силы для того, чтобы оценить её ответ. Но теперь не повернёшь назад.

Говорила Зойка долго и довольно гладко, может быть, потому, что Федор Николаевич, против обыкновения, не перебивал, только брови и рот его несколько раз дернулись в гримасе, когда Зойка, немного сбившись, сама же и поправилась. Она принялась решать задачу, вслух излагая ход решения. Когда написала ответ, Федор Николаевич, не оборачиваясь к доске и не поднимая глаз на учеников, тихо, как будто он очень устал, спросил:

— Марков, правильно?

— Всё верно, Федор Николаевич, — подтвердил Паша.

— Садись, Колчанова, отлично.

Зойка медленно побрела к парте — она не испытывала радости, напротив, теперь уже совсем жалела, что вышла к доске. Ей казалось, что Федор Николаевич не слышал ни одного слова. Наверное, весь класс заметил это, заметил — и молчал. Молчал и учитель с непривычно застывшим лицом, и это непонятное молчание давило стопудовой тяжестью. Паша понял: вот именно сейчас нужна задача, да подлиннее, чтобы хватило до конца урока. Он сказал:

— Федор Николаевич, у меня есть задача.

— Иди, — чуть помедлив, сказал учитель.

Паша писал на доске решение, подробно объясняя каждое действие, а Федор Николаевич ни разу не обернулся, сидел, подперев голову руками и прикрыв глаза. И Зойке опять показалось, что он совершенно ничего не слышит и не понимает. Окончательно пробудившаяся совесть настойчиво скреблась ей в душу: «Тогда за что же „отлично“, за что?» На сердце у неё было нехорошо, как будто её при всех уличили в обмане.

Паша закончил решение вместе со звонком. Федор Николаевич медленно, словно бы нехотя, поднялся и, прижав к боку журнал, тяжело пошёл к двери. Когда он вышел, все несколько секунд молчали, а потом посыпались всякие предположения:

— Его на педсовете взгрели!

— Да больной он, не видите!

Споры разом прекратил Генка Сомов. Он выходил из класса вслед за физиком и теперь вошёл обратно с известием:

— Ребята, у физики сына убили на фронте.

Класс замер. Шла война, и в город пришла уже не одна «похоронка». Но сейчас, всего несколько минут назад, ребята стали непосредственными свидетелями тяжкого горя, которому никогда и нигде не найти утешения.

«Салют, кабальеро!»

Генка Сомов первым приносил в класс новости. Когда он входил и высоко вскидывал руку, это означало, что у Генки есть очередное сообщение. Кто-нибудь кричал в шутку:

— Тихо! Внимание! Говорит «Соминформбюро»!

За Генкой закрепилось несколько кличек: Сом (от фамилии), Рыжик (весь в веснушках) и Ёжик. Последнюю употребляли чаще всего. Он, действительно, походил на ежа, у которого иглы торчат во все стороны — так торчали его густые, будто напружиненные, рыжеватые волосы. При этом у него были маленькие глазки, вытянутый нос со смешным пятачком и небольшой припухший рот. Натуральный ёжик!

Природа нередко совершает ошибки, наделяя человека несовместимыми качествами. Генка был одной из крупнейших её ошибок: при такой внешности он обладал тонкой, легко ранимой душой, тягой ко всему изысканному. А начитавшись романов об испанских грандах, идальго и средневековых рыцарях, он возмечтал привлечь к себе всеобщее внимание. В класс теперь Генка входил не иначе, как со словами «Салют, кабальеро!», так же и прощался, девчонок называл сеньоритами, мальчишек — сеньорами, расшаркивался при каждом удобном случае, сдергивая с головы неописуемым жестом драную ушанку и притоптывая разбитым ботинком.

Это делало Генку ещё более смешным, чем прежде, ребята смеялись от души, что, однако, его ничуть не оскорбляло, а, по-видимому, даже нравилось.

За полминуты до урока истории, когда уже почти все были на местах, Генка вошел с самым многозначительным видом и, вскинув руку, сам провозгласил «голосом Левитана»:

— Внимание! Важное сообщение!

— Истории не будет! — радостно закричал кто-то, но на него зашикали сразу с нескольких сторон — ещё не оправились от потрясения на физике.

Генка состроил презрительную гримасу, важно изогнулся и начал издалека:

— Милостивые господа, сеньоры и сеньориты! Приходилось ли вам когда-нибудь проводить воскресенье в зимнем лесу?

— Чего там делать? — удивилась Рита.

— Клюкву собирать, — сострил кто-то.

— Сеньоры и сеньориты! — громче прежнего продолжал Генка. — Нам доверяют более важное дело: будем собирать…дрова!

— Дрова? — раздались удивлённые голоса.

— Да. Переходим на самообеспечение.

— Ой, я, наверное, не приду, — застонала Рита. — Вчера так ногу подвернула — стать не могу.

— Голубка моя, — назидательно сказал, подходя к ней, Генка, — если ногу подвернула вчера, надо было сегодня утром хоть немного похромать.

— Не-е-но-о-ормальный! — возмутилась Рита под общий хохот. — Я и так хромаю, только не показываю этого!

— Мы одни поедем? — поинтересовалась Таня.

— Мы и десятый.

— Как будто я не понимаю, что нужно собирать дрова, — вдруг заявила Рита, и Зойка поняла, почему. — Уж как-нибудь прихромаю.

В воскресенье старшеклассники собрались на школьном дворе. Рита нехотя шла к машине, прихрамывая. Кажется, она притащилась совершенно напрасно: Факира не было. Зойка тоже видела, что его нет. Ей было досадно, что она об этом думает. «Вот уж ненормальная», — обругала она себя любимым словечком подруги.

Ребята уже сидели в машинах, а Рита всё плелась, слегка припадая на ногу и опираясь на Пашу. «Да пусть остаётся, без больных управимся!» — кричали из машины. Рита приостановилась: а почему бы и не остаться, если сами разрешают? И вдруг во двор вбежал Факир. Из-под распахнутого полушубка был виден всё тот же желтовато-коричневый свитер. Рита, увидев его, захромала ещё больше, но решительно направилась к машине. Десятиклассники кричали:

— Лёня! Глухов! Сюда! Скорее!

Лёня, пробегая мимо Риты с Пашей, приостановился:

— Помочь?

— Если можно, — томно ответила Рита.

Поддерживаемая с двух сторон, Рита быстро дошла и взобралась на грузовик. Зойке показалось, что, подсаживая её, Лёня пристально посмотрел на неё, на Зойку. «Кажется — крестись», — мысленно оборвала она себя любимой поговоркой бабушки. Ей была неприятна нелепая игра Риты, но скажи ей об этом, ещё подумает, что Зойка ей завидует.

— Ну как? — интригующе спросила Рита, усаживаясь рядом с Зойкой, та только плечами пожала: дескать, что и говорить, очаровала.

Классы работали на разных участках, и Рита довольствовалась тем, что без конца «перемывала» инцидент на школьном дворе. Зойка не очень внимательно слушала её болтовню. Ещё с утра чувствовала слабость, лёгкое головокружение и жжение в горле. Сейчас, таская дрова, взмокла, распарилась и жадно хватала морозный воздух, который приятно охлаждал. Паша заметил, что она уже выбивается из сил, подошёл:

— Пойди, посиди в кабине.

— Ты что! — возразила Зойка.

— Заболеешь — потом за тебя отвечать.

— Не тебе же отвечать.

— Всё равно кому, — не унимался Паша. — Таня, ты староста, прикажи ей! Посмотри, сейчас рухнет. Можно посидеть в грузовике.

— Отдохни, — сказала Таня. — Все будем отдыхать по очереди.

— О-о-ой, — застонала подошедшая Рита, — совсем нога разболелась.

— Вот и полезайте обе в кабину, — сказал Паша. — Отдохнёте — от вас больше пользы будет.

Небольшая передышка оказалась кстати, но Зойку поскрёбывали угрызения совести: все работают, а она сидит, слабее других оказалась.

Ночью у Зойки начался жар, а утром она уже не смогла оторвать голову от подушки. Бабушка, достав из своего тайника в кухонном шкафу малиновое варенье, пыталась напоить внучку целебным чаем, но её организм ничего не принимал: тошнота подступала чуть ли не к самой макушке. Мать пораньше побежала за врачом в поликлинику, а Юрке приказала сказать в школе, что сестра заболела и на занятия не придёт. Юрка ещё на улице встретил Генку и всё сказал. Генка вошёл в класс с высоко поднятой рукой:

— Сеньоры и сеньориты! Одну прекрасную даму подкосила коварная болезнь.

— Немецкого не будет! — раздался радостный вопль.

— Мария Игнатьевна жива и здорова, чего и тебе желает, — галантно отозвался Генка. — Зойка заболела.

— Нашел, чем шутить, — тихо сказал Паша, но так, что его услышали все.

— Не-е-нор-ма-а-альный, — высказалась в Генкин адрес Рита.

— Ну, может, она и ничего, — пролепетал смутившийся Генка, — может, чуть прихворнула. Сходим после уроков и узнаем.

К Зойке направились трое: Рита, Паша и Генка. У двери их встретила удручённая бабушка.

— Вот, — говорила она, разводя руками, — температура сорок. Весь день глаз не открывает, ничего не ест. Врачиха приходила, молоденькая такая. Говорит, как бы не это…воспаление лёгких. А может, что в горле. Так разве от горла так болеют? Рецепт выписала. Вот чего-то тут, не разберу.

Паша взял бумажку, прочёл, сунул в карман и сказал:

— Я поищу…

Генка, глядя с порога на Зойку, не то спавшую, не то лежавшую без сознания, вдруг сказал громким шёпотом:

— А она не…это…

Он хотел спросить «не умерла?», но потом сам этого испугался и сказал совсем другое:

— Дышит, кажется…

— Каждый человек дышит! — оборвала его Рита, догадавшись, что он хотел сказать на самом деле. — Идите отсюда! Когда людей много, больному вредно.

Паша и Генка послушно вышли. Зойка лежала бледная, с заострившимся носом, и Рите вдруг показалось, что она действительно не дышит. В испуге Рита прислонила ухо к груди подруги, уловила глухие торопливые удары сердца и радостно сказала бабушке:

— Стучит!

— Кто стучит? — не поняла бабушка.

— Сердце, говорю, стучит!

Рита смотрела на Зойку и думала, что никогда у неё не было подруги лучше этой. Только в девятом они сели за парту вместе. Столько лет ходили в один класс и словно не замечали друг друга. Зойке ближе была серьезная Таня, которая тоже интересовалась литературой и искусством. Изредка они обменивались впечатлениями о прочитанном, но виделись в основном в школе. Свободные часы Зойка любила проводить дома. За партой сидела рядом с Генкой, которого воспринимала как нечто привычное, как сама парта.

Однажды Рита случайно остановилась около Зойки, которая на перемене так и не поднялась, захваченная какой-то книгой. На дворе лил дождь, и многие толкались в классе, образуя тот неописуемый гвалт, каким в такие минуты оглашается вся школа. Но Зойка ничего не слышала, уткнувшись в книгу. Рита скользнула взглядом по строчкам, шутя приподняла несколько листков и небрежно спросила:

— Неужели так интересно?

— Очень!

Зойка будто выдохнула это слово. Её тихий голос был наполнен такой страстью, что Рита, сделавшая уже шаг к шумной ватаге, приостановилась, поинтересовалась:

— А что это?

— «Воспоминания Полины Анненковой».

— Кто така-а-ая?

— Француженка. Полина Гебль. Выпросила у царя разрешение повенчаться с декабристом, сосланным на каторгу. И осталась с ним в Сибири.

— О-о-о! — заинтересованно протянула Рита. — Так это же про любо-о-овь!

Она тут же вытолкала подошедшего Генку, выбросила из парты его ранец и приказала принести свой портфель, объявив ему, что отныне он будет сидеть рядом с Пашей. Сама же так и осталась около Зойки, вдруг осознав, что эта неразговорчивая девчонка её давно уже чем-то неодолимо притягивает.

При явном несходстве характеров они всё-таки подружились. Если Рита изливала свои восторги и печали бурно, экспансивно, то Зойка вела себя сдержанно. «Скрытная ты», — укоряла её Рита. Но когда нужно было высказать о ком-либо определённое мнение, Зойка была откровенна до беспощадности. Рита так не умела, она предпочитала вообще не высказывать своего мнения в острых ситуациях, отделываясь любимыми словечками и междометиями. А Зойке говорила, смеясь: «Ты — моя громко высказанная совесть. Что ни скажешь, всё от нас двоих».

Рита теперь сознавала, что вчера в лесу вела себя нехорошо. Видела, что Зойка ослабела, но от дела отлынивала, а Зойкина совесть опять сработала за двоих.

Вошёл Паша.

— Вот лекарство. Как она?

— Спит, наверное, — неопределённо ответила Рита.

— А она…не без сознания?

Паша еле выговорил эти слова, почему-то пронизавшие его безотчётным страхом. Рита с испугом посмотрела на него, на Зойку, прошептала:

— Не знаю.

— Ты попробуй…р-разб-буди…

Паша даже заикался от страха, потому что Зойка лежала, будто неживая. Рита осторожно потолкала Зойку, та не шевелилась. «О-ой», — тихонько заскулила Рита. Бабушка выглянула из-за ширмы:

— Чего вы, чего?

Зойка вдруг шевельнулась, приоткрыла веки и повела туда-сюда невидящими глазами. Это было так страшно, что Рита подскочила: «Ой, умирает!» Сейчас она готова была одна вырубить лес, только бы Зойка жила! Паша, стоя у порога, в томительном ожидании мял шапку и чувствовал, как в животе медленно поворачивался клубочек страха.

— Да что ты, что ты! — махнула бабушка рукой на Риту. — Живая она. Вон и пот выступил. Покойники-то не потеют. А вы не тревожьте её, идите. Пусть спит, скорее поправится.

Рита и Паша уже подходили к своей улице, когда увидели Генку с Лёней. Рита тут же «собралась», приготовилась к встрече — миновать им друг друга никак невозможно.

— Ну, как она там? — спросил Генка, понимая, что Рита и Паша идут от Зойки.

— Ой, это такой ужас! — ответила Рита и принялась красочно описывать, как Зойка сначала лежала без движения, а потом поводила глазами и снова впала в беспамятство.

— Это девчонка из нашего класса, на лесозаготовке простудилась, — пояснил Генка Лёне. — Может, видел её? В пуховой шапочке ходит.

— В белой? — уточнил Лёня, и изумленная Рита растерянно посмотрела на него.

— В белой, — деловито подтвердил Генка, ему такая деталь в Лёнином вопросе ни о чём не говорила. — Соседка моя, напротив нашего дома живёт, в двадцать первом номере.

— Мы вместе сидим, — добавила Рита в надежде продолжить разговор.

Лёня мельком взглянул на неё, и она поняла, что продолжения не будет. А Лёня уже повернулся к Генке:

— Завтра в школе будешь?

— А как же!

— Встретимся. А сейчас мне пора.

Лёня повернулся на миг к Рите и Паше, махнул всем рукой и быстро зашагал по улице.

Поникшая Рита грустно смотрела вслед уходящему Лёне. Догадливый Паша деликатно молчал, потом осторожно тронул её за руку, мягко сказал:

— Пойдём домой, холодно. А то ещё и ты заболеешь.

Рита, увидев, как Лёня заворачивает за угол, послушно кивнула головой.

Он стоял у окна и, продышав на морозном стекле «глазок», смотрел на улицу. Огни в домах давно погасли, и всё вокруг освещалось лишь светом нескольких звёзд, прорвавшихся сквозь тучи. Откуда-то доносился вой собаки, приглушенный ветром. Такие ветры в эту пору здесь не редкость, в них было что-то беспокойное, горестное, и он чувствовал, как в нём самом растут беспокойство и растерянность. Он думал о девчонке, схватившей простуду в зимнем лесу, и мучился от своей беспомощности.

— Ты чего не спишь? — спросила мать, проходя из кухни в свою комнату.

— Сейчас лягу, — ответил он.

Мать тоже взглянула в окно через «глазок» и вздохнула:

— Тревожная ночь. Старики говорят, хорошая ночь для смерти, чтоб никто не видал.

Он вздрогнул. Мать хлопнула дверью, а он всё стоял и уже не видел ни домов, ни звёзд. «Хорошая ночь для смерти…» А если она умерла? Он тут себе стоит и ничего не делает, а она…

Он оборвал свою страшную мысль, тихо вышел в коридор, наскоро оделся. Торопливо шагая по улицам, загадал так: темно в окнах — жива, а светятся — значит, что-то случилось, без нужды ночью никто лампу не зажигает. Сердце его сильно и часто билось, дышать становилось всё тяжелее, но он с каждой минутой ускорял шаг, уже почти бежал. Неизвестность пугала его, давила страшной тяжестью. Ему казалось, что он не выдержит этой муки. Но когда вышел на Степную улицу, замедлил темп, всматриваясь в дома, которые в темноте казались совсем одинаковыми, как новобранцы, выстроившиеся в шеренгу. Им овладело такое беспокойство, будто он уже наверняка знал, что случилось самое худшее. От этой мысли сердце обмирало, а непослушные ноги с трудом отрывались от земли.

Иногда ветер разрывал тучи, и в узкую щель пробивался печальный свет луны, и тогда всё вокруг обволакивало голубовато-молочной пеленой. В другую ночь он бы залюбовался фантастической игрой природы, но сейчас не видел ничего вокруг — его мысли и чувства сосредоточились на доме под номером 21. И чем ближе он к нему подходил, тем тяжелее становились шаги и всё чаще подкатывала к горлу удушливая волна страха. Наконец он замер перед тёмными окнами, перевел дыхание.

Он не помнил, сколько простоял вот так, не считал ни минут, ни часов. Продрогнув, несколько раз собирался уйти, но тогда ему казалось, что в доме, за тёмными окнами, раздавался плач и какой-то шум. Прислушиваясь, он понимал, что это скрипят деревья да чья-то калитка «плачет» под ударами ветра. Наконец он уже совсем собрался уйти, обнаружив, что стало светать, как вдруг услышал сзади негромкий и удивленный шепот:

— Салют, кабальеро! Проснулся, смотрю, кто-то стоит и стоит… А это ты…

Корабль на Степной улице

Зойка никогда не ожидала такого от бабушки, испуганно думала: «Зачем она это делает, зачем?» Бабушка, распоров подушку, вынимала пригоршнями перо и засовывала Зойке в рот. Перо расползалось во рту и лезло внутрь, забивая бронхи. Зойка чувствовала, что её лёгкие, как подушки, уже полны пера, а бабушка всё толкала и толкала его. «Я же задохнусь, — подумала Зойка, — задохнусь». Она пыталась вытащить перо, сама лезла в рот пальцами, но его было очень много, и дышать становилось всё тяжелее.

— Господи, что это с ней? — прошептала бабушка, увидев, как Зойка корчится, мечется в бреду и, тяжело дыша, лезет пальцами в рот.

— Кризис, — сказала врач, всё та же молоденькая, которая приходила в первый раз; она сделала Зойке какой-то укол и теперь ждала результата.

Тихонько отворилась дверь, и непривычно робко вошел Генка. В руке у него был бумажный пакетик.

— Вот, — сказал Генка, — лекарство. Принёс тут один. У него мать в госпитале работает.

— Дай сюда.

Врач вынула из пакетика крошечные ампулы, радостно сказала:

— Да мы её теперь живо на ноги поставим! Бабуля, где шприц прокипятить?

Бабушка поспешила в коридор разводить примус.

— Будет…жить? — солидно поинтересовался Генка.

Врач, уже забывшая о нём, удивлённо обернулась, а потом понимающе улыбнулась:

— Будет, будет!

Генка тихонько вышел. К Зойке он не просто привык, потому что жили напротив, учились в одном классе, сидели несколько лет за одной партой, он её уважал за серьёзность и прямоту, за товарищескую надежность. И когда первый раз увидел Зойку больную, беспомощную, умирающую (!), не на шутку встревожился. Поделился с Лёней своими опасениями, а тот и принёс редкое лекарство. Нехорошо, что у раненых взяли, но ведь Зойке тоже жить надо.

В середине февраля она уже ходила по комнате, с любопытством смотрела на улицу и во двор через оттаявшие стёкла. Их улица, такая простенькая, как и всё в этом небольшом городке, сейчас казалась ей изумительно красивой. Сугробы поднимались под самые окна маленьких домиков, а над крышами стоял дымок, похожий на вытянутый кошачий хвост. «К хорошей погоде», — радостно думала Зойка, и ей хотелось поскорее выйти из дома. И в школу, в школу, к друзьям! Так хотелось в школу!

Воскресенье. За стеной у тётки Степаниды с раннего утра играл патефон. А у них было тихо. Юрка куда-то забежал, мама тоже ушла, когда Зойка ещё спала. Одна бабушка толклась в доме. Зойка слышала, как она гремит чем-то в коридоре, который одновременно служил и кухней. Скоро бабушка внесла оладьи в глубокой синей тарелке, потом налила из баночки мёда в блюдце и сказала Зойке:

— Ешь вот. Тебе сейчас хорошо есть надо.

Зойка, улыбаясь, смотрела на бабушку и вспоминала тот нелепый бред, когда ей казалось, что бабушка вталкивает в неё перо из распоротой подушки. Привидится же такое!

— Чего улыбаешься-то? Давай скорей за стол садись.

Зойка села, обмакнула оладушек в мёд — вкусно! Теперь ей очень хотелось есть, и бабушке больше не пришлось её уговаривать. Уминая оладьи, Зойка вдруг спохватилась:

— А ты? А Юрка, мама?

— Да все уже поели, пока ты спала. Ешь, ешь!

Позавтракав, Зойка начала бесцельно бродить по комнате — ей хотелось двигаться. Она вышла в коридор, прислонилась к окну, из которого хорошо были видны соседское крыльцо и их общий дворик. Стихшая было возня у тётки Степаниды усилилась, и даже в коридоре слышались весёлые крики, за которыми едва можно было различить сладкий голос певца, выводившего чисто и нежно: «В парке Чаир распускаются розы…». А потом стали долетать бодрые звуки «Рио-Риты» и снова томный голос: «Утомленное солнце нежно с мо…нежно с мо…нежно с мо…». Пластинку заело, и её сняли.

Степанида любила жить широко, на показ всей улице, и потому любое, даже самое маленькое событие в её доме выносилось во двор, собирая соседей и любопытных. Складывалось впечатление, что у Степаниды всё время что-то происходит.

Зойка увидела, как во двор вошёл с гармошкой Кирюша, которого не взяли на фронт «по причине незрячести». Этими словами он объяснял и все свои действия, поступки. «По причине незрячести» Кирюша не мог работать и поэтому обслуживал за деньги самые различные события в городе, чаще всего свадьбы и крестины. Играл он хорошо, спиртного «на дух» не принимал, за что его любили и охотно звали. Ну, если сюда Кирюша пришёл, значит у Степаниды большой праздник.

Кирюша свет от тьмы отличал, различал и контуры предметов, поэтому ходил сам, без провожатого. Он степенно поднялся на крыльцо и так же степенно отворил дверь, но тут же и вышел обратно вместе с весёлой компанией. Он растянул меха гармошки и запел: «Эх, Андрюша, нам ли жить в печали?» Рядом с ним затопали, приплясывая и помахивая руками, четыре бабы и один дед, такой древний, что за него даже боязно стало: вдруг сейчас рассыплется? А за ними стояли дочь Степаниды Тонька, работавшая санитаркой в госпитале, и…молодой лейтенант! Зойка всмотрелась внимательно: ну, конечно, он, тот самый, что был у них в школе на новогоднем вечере. Тонька была из тех, о которых бабы на улице говорят: «Видная из себя». И хозяйка отменная. Так что лейтенант не прогадал. Счастливая Тонька взяла его за руку, и он в ответ сдержанно улыбнулся.

Из комнаты в коридор вышла бабушка.

— Что это у них? — спросила Зойка, хотя и сама уже догадывалась.

— Да свадьба! Тонька замуж выходит.

Зойка смотрела на лейтенанта и вспоминала, как он дышал ей в ухо, спрашивая насчёт старшей сестры. Ну вот, сам нашёл. Ей казалась нелепой эта громкая свадьба. В такое время… Расписались бы и всё. Чего шуметь на всю улицу? Сам же говорил, что его товарищи там, в окопах, гибнут. За «танцульки» рассердился, а теперь гуляет. Зойка не понимала, как это совместить. Хотя шум наверняка устроила Степанида. Ей же надо, чтобы всё было, как она говорит, «путём», чтобы потом никто не сказал, будто они силком лейтенанта к себе в дом заманили.

На шум поприходили соседки. Одни стояли, подперев щёки руками, и тихо улыбались, другие весело давали советы, напутствовали молодых и потешались над ветхим дедом Макаром: «Ой, глядите, как пляшет! Того и смотри, крыльцо в щепки разнесёт!» А он невпопад с музыкой едва притопывал ногами и кричал: «Го-о-орь-ка-а!» Соседки тотчас подхватили дружными голосами: «Горько! Горько!» Молодые стали целоваться по требованию публики.

Зойке было неловко смотреть на них, и она хотела отойти от окна, но тут Степанида, обращаясь к соседкам, запричитала:

— Смотрите, люди добрые! Счастье рядом с горем идёт. Сегодня свадьба, а через три дня проводы. Уезжает соколик снова на фронт. Останется моя Антонина, как и я…э-э-эх, без мужика!

— Да не каркайте вы, мама! — в сердцах крикнула Тонька.

— Э-э-эх, доченька, куда судьба повернёт, никто не знает! — орала пьяненькая Степанида. — Горькие мы с тобой, горькие! Ох, и злая доля вдовья!

Все знали, что Степанида первая на улице получила похоронку на мужа, всего через месяц после начала войны, и потому бабы не останавливали её: пусть выкричится, выплачется — может, и полегчает. А Степанида уже приставала к лейтенанту:

— Да ты не боись, сынок! Пуля — дура, авось, не тронет. Ну, а ежели чего… Ты мне только внука оставь, не обдели радостью! Григорием назову, чтобы, значит, как дед…Э-э-эх!

— Мы хоть и с фронта, а не порченые, маманя, — отозвался лейтенант, развеселив соседок.

Свадьба ещё немного пошумела и вернулась в дом. Зойка почувствовала, что устала, и снова прилегла. Вошла мать с плетёной кошёлкой, которую бабушка смешно называла зимбелем.

— Ну как, удачно? — спросила бабушка у матери.

— Ничего. Масла купила. Ещё мёду, а то кончается уже. Сала, муки. Там ещё по мелочи чего.

Зойка с удивлением рассматривала мать: с нею что-то произошло. Пока Зойка болела, вроде как и голову не поднимала, ничего вокруг себя не видела, а теперь что же это? Раньше она тайком не раз любовалась матерью. Уложит мать косу вокруг головы, наденет белую вышитую кофточку — и вот вам русская красавица. А сейчас будто с неё краски соскоблили. Бледная, измученная, с тёмными кругами около глаз, мать часто хваталась за грудь и «исходила» кашлем. Почему она так кашляет? Болеет, что ли? И как Зойка раньше этого не замечала? Стёганная фуфайка и серый платок старили мать. «А почему же фуфайка? — вдруг промелькнула мысль. — Где её пальто?»

— Мама, где твоё пальто?

Мать молча расстегивала фуфайку.

— Где твоё пальто? — настойчиво повторила Зойка.

— Да вон оно! — указала бабушка на стол. — В зимбеле её пальто!

— Ты…Ты продала пальто? — догадалась, наконец, Зойка.

— Кушать-то надо, — ответила за мать бабушка. — А тут позаболели. Тебе вон сколько всего надо. Да и на матери лица нет. Тоже вон грудью ослабла.

Мать, раздевшись, ушла за ширму, где стояла её кровать. Скрипнули пружины — видно, легла. Ошеломлённая Зойка смотрела, как бабушка убирает продукты. «Это из-за меня, — терзалась она, — из-за меня». Ей стало стыдно, как тогда, на уроке физики. Почему ей раньше и в голову не приходило, на что они живут? Ведь в семье работала только мать. А много ли она могла заработать на фабрике, где шили эти самые фуфайки? Как ей трудно, наверное. А тут ещё отец молчит. Уже три месяца. Жив ли?

Зойка лежала, закрыв глаза, и думала, как бы помочь матери. Придётся бросить школу, работать надо.

Бабушка тяжело шаркала тапочками, мешала думать. Бросить школу…Легко сказать. Всего полтора года осталось. После десятилетки в институт можно поступить. Папа очень хотел, чтобы она стала инженером… Вот ненормальная! Какой институт? Война же!

Бабушка посмотрела на Зойку, заглянула за ширму: позасыпали. Пусть поспят. Она тяжело вздохнула: идёт беда за бедой, и ничего не поделаешь, горю-то заслон не выставишь.

Зойка слышала, как бабушка возится потихоньку, но ей не хотелось разговаривать, и она продолжала лежать с закрытыми глазами, теперь уже думая о бабушке.

Когда-то бабушка работала дояркой на ферме, но теперь её скрюченные пальцы никуда не годились, а ноги с распухшими от ревматизма коленями почти не сгибались. И она стала похожа на большую каменную бабу, которая стоит у входа в музей в краевом центре, куда Зойку и Юрку ещё до войны возил папа.

Зойке было до слёз жалко бабушку, особенно с тех пор, как она получила сообщение, что её младший сын, командир Красной Армии Алексей Колчанов пропал без вести. Он служил где-то недалеко от Бреста. В первые дни войны пришло от него единственное письмо. Даже не письмо, а записка, где он сообщал, что после того, как их рота вынуждена была отойти, они закрепились на маленькой железнодорожной станции, и он посылает им письмецо, чтобы они не беспокоились, он им скоро ещё напишет.

И всё. Как в воду канул. Больше ни письма, ни похоронки. Бабушка и мама писали запросы и получали ответы: «В списках убитых и раненых не значится». Раз не значится, то, наверное, живой.

— Может, на какой секретной службе, откуда и писать-то нельзя, — обнадёживала себя бабушка. — Он у меня парень с головой.

А сама украдкой вздыхала и долго смотрела на большую фотографию, с которой улыбался молодой командир Алексей Колчанов. Фотографию бабушка отдавала увеличить с той, которую он прислал в первые дни службы на западной границе. Шли недели и месяцы, а сын не объявлялся. И бабушка сдала. Даже немного похудела, будто каменную статую слегка обтесали, не тронув только тяжелые отёчные ноги.

Зойке надоело лежать, тем более, что всё равно ничего не могла придумать. Она слегка приоткрыла глаза и увидела, что бабушка стоит на коленях и, глядя на портрет дяди Алексея, молится. Потом бабушка повернулась к тумбочке и тоже что-то зашептала, молитвенно сложив руки. Зойка перевела взгляд на тумбочку и увидела маленькую фотокарточку отца, прислонённую к шкатулке. Зойка поняла: бабушка боялась, что и он сгинет, как младший сын, неизвестно где и куда.

Нельзя же так, чтобы сразу оба пропали! Так не бывает! Нельзя же! Зойка тихо соскользнула с кровати, обхватила бабушку за плечи и прошептала, сдерживая слёзы:

— Бабушка, не надо, ну не надо.

— Подглядывать — грех, — смутилась бабушка.

— Я не подглядывала, я нечаянно. Они живы, бабушка, живы!

— Так, конечно, живые, а то как же…

Но Зойка видела, что сама бабушка в этом уже сомневается.

В кровати за ширмой завозилась мать. Она сдерживала мучительный кашель, и оттого дыхание у неё было прерывистое, тяжёлое, свистящее. А может, на этот раз она сдерживает слёзы?

Зойка никогда не видела, чтобы мать плакала, только день ото дня грустнее становились её глаза да глубокие скорбные складки залегли у рта. Первое время, как отец замолчал, мать сама выходила навстречу почтальонке, а теперь, завидя её, прячется в комнату. Боится, что придёт с плохой вестью. Но разве от неё спрячешься? Плохая весть, как болезнь, всё равно настигнет, говорит бабушка.

Всю неделю мать ходила на фабрику, как называли швейный цех горкомбината. Там на серой стене висел большой лозунг, выведенный нетвердой рукой: «Всё для фронта!» Это Юрка старался по маминой просьбе. Когда швеи поднимали головы от машинки, им в глаза бросались красные буквы на белом листе бумаги: «Всё для фронта!» И они не жалели себя. Каждый клочок материи, оставшийся после ватников, тоже шёл в дело — из них шили рукавицы для бойцов.

Дома, конечно, такого лозунга не было, но дух его витал в их небольшой опрятной комнате. И по воскресеньям мать тоже сидела за машинкой или вместе с бабушкой вязала теплые носки, которые потом отправляли на фронт.

Мать вышла из-за ширмы, как всегда, обмотав тугую косу вокруг головы. Она сняла с тумбочки фотокарточку отца и строго сказала, не глядя на бабушку:

— Прекратите это, мама.

— А я — ничего. Что же, мне на своих сынков и посмотреть нельзя? Ой, я ж картошку варить поставила!

Бабушка неловко заторопилась к двери. Тут она столкнулась с Юркой, который вошёл недавно и молча наблюдал за происходящим.

— Мам, а я сон видел, — вдруг сказал Юрка.

— Ну ладно! — испуганно оборвала мать. — Куда ночь, туда и сон.

— А я хороший видел, — упорствовал Юрка. — Правда, мам.

Мать выжидающе посмотрела на Юрку, и он понял, что можно рассказывать.

— Будто я замахал руками и полетел прямо над нашими домами, над нашей улицей.

— Растёшь, сынок, — скупо улыбнулась мать.

— А потом смотрю, по нашей улице, как по воде, корабль плывёт, белый-белый. Плыл, плыл и около нашего дома остановился.

Мать побледнела.

— Пустой корабль, что ли?

Юрка часто-часто заморгал глазами, глядя в застывшее лицо матери, а потом с воодушевлением сказал:

— Нет, мам, не пустой! Смотрю, папка наш стоит на палубе и мне рукой машет!

— Врёшь, небось, — тихо вздохнула мать.

— Нет, мам, не вру, — сказал Юрка, но без прежнего воодушевления.

Зойка испытующе смотрела на брата: врёт или не врёт? Юрка покосился на неё и шмыгнул носом. Зойка догадывалась: корабль-то он видел, только наверняка пустой. У неё защемило сердце, и тоскливая волна медленно поднялась от коленок к горлу.

Мать стояла спиной к Зойке и надсадно кашляла, отчего плечи её мелко и часто вздрагивали. У Зойки сердце разрывалось, когда она слышала, как кашляет мать, видела её поблёкшее лицо. Зойку охватывал панический страх: «А что, если мама умрет?» Нет, нельзя так, чтобы в одной семье было столько горя. Дядя Алексей пропал без вести. Скорее всего, нет его уже на этом свете. Отец тоже молчит. Мать на глазах сохнет. Наверное, не врал Юрка: будет письмо, должно быть письмо!

— Эй, Колчановы, дома кто есть?

Кричала почтальонша. Зойка сразу уловила, что голос у нее весёлый, обнадёживающий. Ну, конечно, письмо! Мать, наверное, тоже по голосу тёти Даши догадалась, что она пришла с хорошей вестью. И кинулась к двери. Почтальонша уже стояла у порога (не поленилась по ступенькам взойти!) и снова кричала:

— Колчановы! Спите, что ли? Почту получайте!

— Входи, входи, Даша! — мать распахнула дверь.

— Да некогда мне, вон ещё сколько домов обойти!

— Ты уж войди, Дарья, — сказала бабушка. — Добрую весть за порогом не держат.

— Ох, ну ладно, — согласилась тётя Даша, — чуток передохну. С радостью вас!

Она протянула треугольничек, сложенный из тетрадного листа. Юрка первым подскочил и выхватил его. На письме стоял обратный адрес: полевая почта, Д. Колчанов.

— Я же говорил! Я же говорил! — радостно орал Юрка. — Вот он, корабль!

— Корабль? Какой ещё корабль в нашей-то степи? — громко удивилась тётя Даша.

— Да сон он видел! — радостно доложила мать. — Вот к письму!

— На-ка вот, Дарья, чайку с мёдом попей, — подвигала бабушка почтальонше чашку.

— С мёдом хорошо, — согласилась тётя Даша, — это я люблю.

— Читай же письмо, — нетерпеливо сказала мать Юрке.

Письмо перечитывали несколько раз. Вот, оказывается, почему отец молчал: был слегка ранен в руку, лежал в полевом госпитале. Сам писать не мог, а просить никого не хотел, чтобы дома не испугались чужого почерка. Теперь всё хорошо, и он вернулся в свою часть.

— Может, и Алёшенька где-нибудь в госпитале, — сказала бабушка. — Беда не приходит одна, а и радость тоже компанию любит.

— Да живой Алёшка, сердцем чувствую, живой, — сказала мать. — Ты, случаем, не два корабля видел? А, Юрка?

Юрка засмеялся, отозвавшись на шутку, но теперь-то Зойка окончательно догадалась, что корабль он видел пустой. В приметы она не верила, в сны тоже, а всё же не могла отделаться от тревожного чувства: ведь это война, пока письмо шло, могло что угодно случиться.

— Может, ответ подождешь? — попросила мать тётю Дашу. — Мы быстренько. Всего-то несколько слов и напишем: мол, так и так, весточку получили, жди подробное письмо. А то ж он там тоже беспокоится.

— Ох, Настасья, когда ждать-то?

— А ты ещё чайку с мёдом, — бабушка придвинула блюдце поближе к тёте Даше.

— Ну ладно, пишите, — сказала она, принимаясь за третью чашку чая.

Юрка быстро вырвал листок из тетради.

— Да, — довольно изрекала почтальонша, прихлебывая чай. — В морозы-то как хорошо медок-то.

А Юрка тем временем уже писал отцу под диктовку матери.

— Где мёд брали? — поинтересовалась тётя Даша. — У Демьяновых?

— У них, — ответила бабушка.

— Так дерут же они!

— А что делать? — вздохнула бабушка. — Зойку надо на ноги поднять.

— Ох, уж эта хвороба…что делает! — сочувственно сокрушалась тётя Даша.

— Я уже совсем здоровая, — вмешалась Зойка. — Работать скоро пойду.

Мать, диктовавшая Юрке письмо, остановилась:

— Куда пойдешь?

— Работать!

— А школа?

— После войны доучусь.

— С ума ты, девонька, от болезни свихнулась, — сказала бабушка.

— Какая из тебя работница? — горько вздохнула мать. — Посмотри на себя: кожа да кости.

— Всё равно пойду, — упрямо заявила Зойка. — Ты вещи последние продаёшь, а я буду дома сидеть?

— Что я отцу-то напишу? — привела веский довод мать. — Он в каждом письме наказывает вам с Юрушкой хорошо учиться. Вот и здесь…

Зойка молчала, не находя ответа.

— А ты, знаешь что, — посоветовала тётя Даша, — ты, Зоя, иди контролёром в театр.

— В какой театр?

— Да эвакуировался к нам недавно. С Украины, что ли. Он в каждом городе застревает, пока немцы близко не подойдут. Теперь вот к нам приехал. Работа там вечерняя. Легкая. Оторвал билеты и сиди. Днем — в школу, вечером — на работу.

— А возьмут?

— Помогу! — пообещала тётя Даша. — У меня там сосед сценой заведует: декорации передвигает, свет обеспечивает. Я его попрошу, он похлопочет. Ну, спасибо за мёд, за чай. Я теперь так согрелась — никакой мороз не страшен. Ну, Юрка, давай своё письмо!

Тётя Даша ушла, громко хлопнув дверью.

Встреча у куста сирени

В середине дня солнце так пригрело, что тоненькие сосульки, висевшие под крышей, заслезились, заплакали, а потом и вовсе потекли ручьём. В какие-то полтора-два часа снег осел и потерял своё великолепие. На куст сирени, стоявший у крыльца, слетелись воробьи и затеяли перепалку. Зойка, закутанная с головы до ног, топталась у крылечка и, безотчётно улыбаясь, смотрела, как они суетятся, перескакивая с ветки на ветку, слушала их громкий крик, и на душе у неё было хорошо: просто замечательно выздороветь после такой тяжёлой болезни!

Тёплая погода в эту пору у них не редкость. Старики называли погожие дни с оттепелью «весенними окнами», потому что через такое «окно» уже весну видно. Мягкий, прогретый солнцем воздух приятно заполнял лёгкие и возрождал к жизни каждую клеточку Зойкиного организма. Только сейчас она подумала, что могла бы умереть и никогда бы уже не дышала таким изумительно вкусным воздухом. «Нет, это было бы несправедливо, — без страха, даже весело думала Зойка. — Жизнь только начинается». Она чувствовала себя уже почти совсем здоровой. Вот только голова кружилась, то ли от слабости, то ли от пьянящего воздуха, то ли от каких-то радостных предчувствий. В этот момент Зойка совершенно забыла о том, что уже восемь месяцев идёт война и что надежды на радости сейчас очень хрупкие. Ей хотелось думать только о хорошем и улыбаться, улыбаться… Болезнь словно выпустила наружу вторую половину её натуры, которая до этого скрывалась так глубоко, что Зойка и сама не подозревала о ней, и теперь с весёлым удивлением ощущала трепетные переливы нежности и чего-то ещё, что заполняло её желанием обнять весь мир.

На соседнем крыльце стукнула дверь. Зойка, продолжая улыбаться, повернула голову, но тут же в смущении отвернулась: на верхней ступеньке стоял недавний знакомый, лейтенант, стоял в одной гимнастёрке, на которой поблескивали две медали, и доставал папиросу из коробки с надписью «Казбек».

В какое-то мгновение их взгляды встретились, но Зойке показалось, что лейтенант её не узнал. Она подумала, не вернуться ли в дом, но так не хотелось уходить со двора. Выпросилась у матери всего-то минут на пятнадцать, а прошло не больше пяти. Жалко уходить. Не узнал он её и пусть себе стоит на своём крылечке. А если и узнал, так что такого? Чувство неприязни, вины и ещё чего-то, ей самой непонятного, возникшее на новогоднем вечере, давно прошло. И всё же осталась какая-то неловкость, которая сковывала её в присутствии лейтенанта.

Дверь на Степанидином крыльце снова хлопнула. Это счастливая Тонька вышла, чтобы громогласно объявить права на мужа.

— Коль, ну ты чего? — радостно спросила она.

— Курю вот, — сдержанно отозвался лейтенант.

— Ой, какой ты у меня жаркий! В одной гимнастёрке. Остынешь ведь. Заболе-е-ешь.

— Меня простуда не берёт.

— Ты мне смотри! — радостно пригрозила Тонька и тут только сделала вид, что заметила Зойку.

— Живая, Зой? А говорили, чуть не померла.

Зойка смущённо улыбнулась: дескать, наделала всем хлопот, а вот живая. Обернувшись к Тоньке, она мельком взглянула на лейтенанта — он смотрел в пространство, куда-то мимо неё. Нет, не узнал. Вот и хорошо.

— Коль, ну простынешь ведь!

— Ты сама не простудись. Иди, иди в дом. Я сейчас.

— Ну, ты скорей, Коль. Я твою любимую поставлю — «Брызги шампанского»!

Тонька исчезла за дверью. Лейтенант сошёл с крыльца, остановился в нескольких шагах от Зойки и, так же глядя куда-то поверх её головы, спросил:

— Осуждаешь?

Зойка несмело подняла на него глаза и, совершенно растерянная, молчала: значит, всё-таки узнал!

— Эх ты, пичуга, — продолжал лейтенант, но на этот раз в его голосе не было злости. — Жизнь штука сложная. Тебе этого ещё не понять.

— Ну почему же? — осторожно возразила Зойка. — Я понимаю.

— Что ты понимаешь? — устало и горько сказал лейтенант, и Зойка опять удивилась, как резко меняется его настроение. — Ничего ты не понимаешь. Вот щёлкнет тебя жизнь по носу, тогда поймёшь.

Зойка хотела возразить снова, но, уловив в голосе лейтенанта затаённую горечь, удержалась, промолчала.

— Ты ещё ничего в жизни не видела, а я уже одной войны вот так нахлебался! — лейтенант резанул ладонью по горлу. — Станцию Сосновичи в Белоруссии знаешь? Да откуда тебе знать? У нас там недалеко военный городок стоял. Я, понимаешь, в сороковом женился, а в мае сорок первого у нас пацан родился…Катя, жена…

Лейтенант как-то неловко поперхнулся и умолк, затягиваясь дымом «Казбека». Зойка, поражённая его рассказом, молчала. Она чувствовала, что последует недоброе продолжение. Иначе зачем человеку вторая жена, если одна уже есть, да к тому же с ребёнком?

— Катя, тоненькая такая, бледненькая, аж светится вся, — справился с собой лейтенант. — Смотрю: не выдюжит она, помощь ей нужна. А я-то какой помощник? Всё на учениях, на службе. Ну и вызвал мать с отцом из деревни. Они там дом продали, приехали. А что? Квартира у нас просторная была, две комнаты, всем места хватило. Тут бы жи-и-ить! Да вот — война.

Лейтенант опять умолк, терзая губами папиросу. Зойка боялась пошевелиться, угадывая, что вот сейчас-то и начнётся самое страшное.

— Вой-на-а, — раздельно и задумчиво повторил лейтенант. — В июле немец к нашему городку подкатил. Быстро шел, гад! Наша часть к бою готовилась, а семьи — к эвакуации. Я побежал машину доставать, чтобы своих до станции подбросить. Ведь дитё малое, жена больная, слабая. Да и старики не в лучшем виде. Ну, побежал. Достал! А тут налёт! Шофёр говорит: не проедем. Я ему: езжай! В общем, проехали!

Лейтенант долго молчал, глядя на зажатый пальцами окурок, только губы его судорожно сжимались и разжимались. Зойка ещё не слышала продолжения, но в её глазах уже стоял ужас, словно она сама сумела заглянуть в тот страшный день.

— Приехали…Ничего понять не могу. Не найду дома своего, и всё тут. Полчаса назад стоял, а теперь нету! Еле сообразил, что вот эти развалины…и есть мой дом. Вернее, шофёр уже подсказал. Ну, и все, кто в доме был, все четверо… И дитё малое…тоже… Вот так-то, пичуга.

Вконец искрошенный окурок полетел в подтаявший снег. Лейтенант так стиснул челюсти, что едва разомкнул их потом, чтобы продолжить разговор.

— И вот я тебя спрашиваю: зачем человек на свет рождается? Не знаешь? Молчишь. А я знаю. Чтобы другим жизнь давать, вот зачем. Продолжение рода — это ж не нами придумано. Это ж закон, понимаешь. Закон жизни! Не должна она исчезнуть с земли, жизнь! А я, как остался один… В общем, не помню, как в часть вернулся, как в бой пошёл. Ничего не помню. Помню только, что смерти искал. Лез поперёд всех, ничего не разбирая, а пуля меня не брала. Уж только под осень, во время затишья, когда и не ожидал, мина недалеко от меня как ахнет! Ну, вот ранило. К вам в город попал.

Воробьи совсем обнаглели, подняли на сирени такую оголтелую свару, что лейтенант не выдержал, шуганул их.

— Так вот, лежал в госпитале и думал: раз судьба не дала помереть, надо жениться как можно скорее. Чтобы, понимаешь, исполнить закон жизни. Чтобы остался после меня на земле кто-то. А то на фронте мало ли чего… И чтобы, понимаешь, дом у меня был. Вот кончится война да уцелею я, куда мне возвращаться? А теперь, значит, адрес есть. Может, сын родится, пусть растет, а?

— Пусть растет, — тихо согласилась Зойка, едва шевеля губами от глубокой жалости к этому лейтенанту, который уже не казался ей таким странным.

Она боялась и стыдилась сказать что-нибудь ещё. Слова сочувствия казались ей сейчас нелепыми, неуместными, пустыми. Разве могут они поддержать человека в таком горе? Может, и родит ему Тонька другого сына, а эта боль останется навсегда, на всю жизнь, как отметина от оспы. И будет время от времени всплывать в сердце крутой волной, как сегодня.

— Ладно, пичуга, заговорил тебя совсем. Ты уж прости. Долго на душе копилось.

— Это ничего, — пролепетала Зойка.

— Может, не увидимся больше. Так что прощай. А выживу — ещё соседями станем.

Из двери снова выглянула Тонька:

— Ко-о-оль! Ну, ты совсем запропал!

— Иду, иду! — крикнул лейтенант и поспешил в дом.

Три дня Зойку не покидали раздумья. Исповедь лейтенанта сильно растревожила её. Ну, пойдет она отрывать билеты в театре — разве это то дело, которое ей сейчас нужно? Она видела через окно, как уходил на фронт лейтенант. Тонька, всхлипывая, висела у него на плече, Степанида, громко переговариваясь с соседками, шла с другого бока, а следом за ними мелкими шажочками семенил дед Макар. Сам лейтенант шагал крупно и твёрдо, глядя перед собой. На его суровом лице чётко проступали острые желваки. О чём он думал в этот момент? О том, что покидает вновь обретённый дом (кто знает, на время или навсегда?), или вспоминал тот, первый, что лежит в руинах на белорусской земле?

«Вот у него настоящее дело», — подумала Зойка, но тут же и сникла: яснее ясного, на фронт её не возьмут. А может, сходить в горком комсомола?

Побывав утром у врача и получив, наконец, разрешение посещать школу, Зойка прямо оттуда направилась в горком комсомола. У входа одна за другой стояли три полуторки. На первой из них по правому борту — лозунг на красном полотнище: «Все на трудфронт!» Около грузовиков стояли парни и девушки с лопатами, ломами, кирками и весело переговаривались, как будто собрались на праздник, а не на работу.

Из горкома комсомола вышел высокий паренёк с бумагами в руках и, отмечая что-то в них, начал выкликать:

— Стройбаза!

— Здесь! — раздался басовитый голос.

— Давай в первую! На окопы поедете!

Стройбазовцы шумно повалили в первую машину.

— Разнобыткомбинат!

— Здесь мы! Здесь! Вот они! — раздалось сразу несколько девичьих голосов.

Паренёк критически оглядел девушек, вздохнул:

— Работнички… Валяй во вторую!

Зойка не стала дальше слушать, вошла в коридор. К кому же обратиться? Наверное, к первому секретарю? Увидев табличку, осторожно постучала в дверь: её вдруг охватила робость. Постучала ещё, громче — никто не отзывался. Остальные двери то и дело хлопали, кого-то впуская и выпуская. Одна из девушек, чем-то похожая на любимую Зойкину киноактрису Любовь Орлову, приостановилась:

— Тебе чего, девочка?

— Мне к первому секретарю.

— Так его нет. И сегодня не будет. Он добровольцев на фронт провожает. А тебе что, срочно нужно?

— Очень срочно! — с жаром сказала Зойка.

— Ну, так зайди сюда, ко второму, пока он к трудстроевцам с речью не вышел. А может, я помогу?

— Нет, нет!

Зойке не понравилось, что эта «киноактриса» назвала её девочкой. И вообще, смотрит хотя и дружелюбно, но говорит снисходительно, как с маленькой. Скажи ей про завод — небось, только посмеётся. Да и кто она такая? Когда их в октябре сорок первого принимали в комсомол, Зойка её здесь не видела.

За дверью слышались голоса: мужской и женский. Зойка постучала, но опять, наверное, недостаточно громко — ей никто не ответил. «Тут стучи — не стучи, — с досадой подумала Зойка. — Всем некогда». И она открыла дверь без стука.

На пороге большой комнаты, сплошь увешанной плакатами и лозунгами, робко остановилась. На другом конце за длинным столом сидел над бумагами парень, которого она тоже здесь прежде не видела. Около него, чуть наклонившись, стояла красивая, но суровая с виду шатенка, тоже незнакомая. «Поменялись они тут все, что ли? — с тоской подумала Зойка. — К кому обратишься, если все новые?»

Парень вскинул на Зойку синие, почти фиалковые глаза, как будто пронизывающие взглядом насквозь, и Зойка только хотела открыть рот, но поднявшая голову девушка пригвоздила её к месту строгим взглядом.

— Фамилия? — спросила она. — Затолокина?

— Н-нет, Колчанова, — ответила Зойка, заикаясь и стыдясь своей внезапной робости.

Девушка глянула в списки:

— Нет у нас такой. Ты из общепита?

— Из школы.

— А разве мы посылаем школы на трудфронт? — удивился парень и перевёл свои пронзительные глаза на стоявшую рядом девушку.

— Ни в коем случае! — твёрдо ответила та. — Это же дети. Не положено.

— Так чего же ты пришла, Колчанова? — парень снова повернулся к Зойке, которая смущённо топталась на месте, не зная, с чего начать.

— А-а-а! — догадался парень и весело засмеялся. — На фронт хочешь! Хочешь, да?

Зойка быстро кивнула.

— Все на фронт хотят! А в тылу, между прочим, тоже работы хватает. Это сколько же тебе?

— Ш-шестнадцать, — неуверенно произнесла Зойка, но, испугавшись неправды (тут же надо начистоту!), поспешно добавила: — В июле исполнится.

— Э-э-э, до июля ещё сколько! Иди, девочка, учись. Грамотные люди — это тоже большая помощь государству.

— Я на завод хочу! — упрямо заявила Зойка, уворачиваясь от строгого взгляда шатенки.

— Через три года приходи, — весело предложил парень. — Сама понимаешь, литейное производство, там с восемнадцати лет. Иди, Колчанова, учись. Некогда тут с тобой.

Шатенка проводила Зойку за дверь суровым и нетерпеливым взглядом. «Всем некогда, — с досадой подумала Зойка. — У них одно: учись да учись». Она медленно шла по коридору, который как-то внезапно опустел. Её затея не удалась. Ну что ж, не берут на серьёзное дело — придётся идти в театр. По крайней мере, матери помощь будет.

Вечер сюрпризов

Зойка подходила к школе со смешанным чувством радости и тревоги. За три недели она отстала от класса и теперь снова «умирала», вспоминая не об одной физике.

Ей казалось, что она целую вечность не видела ребят, исцарапанные, но такие родные парты, чёрную доску, косо исписанную чьей-нибудь небрежной рукой, не слышала дробных переливов школьного звонка, не вдыхала неповторимый запах класса, исходивший от недавно протёртых полов и кусочка мела, лежавшего на доске. Скоро она снова всё это увидит, ощутит, почувствует, снова встретится с таким дорогим и близким миром школы. Как она могла подумать, что сможет с ней расстаться? И то, что вчера казалось вполне вероятным, сегодня уже было невозможно.

Зойка ещё только вошла в коридор, как её увидел Генка. Он высоко вскинул руку и провозгласил:

— Сеньоры и сеньориты! К нам приближается прекрасная Незнакомка!

Группка ребят, в которой стоял Генка, мгновенно развернулась, и Зойка увидела Риту, Пашу, Таню и…Лёню.

— О-ой, не-е-норма-а-альный! Да это же Зоя! — Рита уже повисла на шее у подруги.

— Когда вы видели у Зойки такие глазищи? — настаивал на своем Генка. — В пол-лица! А сквозь эту прозрачную кожу можно даже мысли прочитать.

— Умолкни, метафизик, — не зло обругала его Таня.

Паша молчал и улыбался. Молчал и Лёня, наблюдая за возней девчонок.

— Ну, хватит её тискать, — сказал Генка. — Не для того она выжила, чтобы вы замучили её своими нежностями.

— Что ты понима-а-ешь! — накинулась на него Рита. — Мальчишки все бесчувственные!

— Не скажи! — отпарировал Генка. — Когда Зойка помирала, кое-кто почти всю ночь у неё под окнами простоял. Нас мать рано поднимает. Я на улицу глянул — стоит. Вышел, смотрю: человек чуть начисто не замерз!

Все разом умолкли. Лёня напряжённо смотрел на Генку, и было не понять, ждёт ли он продолжения или боится его. Паша сначала застыл с улыбкой на лице, но, справившись с замешательством, тихонько закашлял. У девчонок в глазах стоял вопрос: кто же это?

Генка сообразил, что сморозил глупость, обнажив перед всеми личную тайну, и попытался обратить всё в шутку:

— Да ничего такого не было, я всё придумал! Ну, она же, как та старуха из анекдота: и помереть не померла, только время провела. Кланяйся, несчастная, человеку в ножки, если бы он не принес лекарство, мир уже забыл бы о твоем существовании!

Генка подтолкнул Зойку к Лёне.

— Спасибо, — смущённо пролепетала Зойка.

— Я рад, что сумел помочь, — просто и естественно сказал Лёня.

— Ой, у меня идея! — с подчеркнутым воодушевлением воскликнула Рита. — Давайте отметим Зоино выздоровление. Сегодня вечером — у меня. Слышите?

Дверь открыл Паша. Он помог Зойке снять пальто и с нескрываемой жалостью констатировал:

— Ну и худющая стала. Сейчас получишь самый большой кусок пирога…

— С вареньем, абрикосовым! — весело поддержала заглянувшая в переднюю Рита.

Генка тоже выставил свои колючие вихры из комнаты, великодушно пообещал:

— Зой, слышь? Свою добавку тебе отдам.

Притягательный запах пирога, казалось, пропитал всё вокруг. Зойка втянула в себя его поглубже и с несвойственным ей азартом сказала:

— Давайте!

— Что вы там топчетесь? Сажай её скорее за стол! — скомандовала Рита.

Она опять «летала» в каком-то причудливо-пышном платье и была неотразимо красива. Зойка даже запнулась на пороге комнаты, глядя на подругу. В её глазах было столько открытого и радостного восхищения, что Генка засмеялся:

— Остолбенела? Вот и мы тоже. Вошли — еле на ногах удержались. Артистка!

— А я буду артисткой! — весело пообещала Рита. — Вот кончится война…

— Кончится война — замуж выскочишь, — прервал её Генка.

— За кого это-о? — пренебрежительно пропела Рита.

— А хоть за того! Зой, помнишь солдата на новогоднем вечере? Так он пять дней к школе приходил, всё с Ритулей прощался. Как считаешь, за пять дней можно до чего-нибудь договориться?

Зойке вдруг представился лейтенант, уходивший на фронт, его твердый и решительный шаг и беззащитное в своей отрешённости лицо. А с каким чувством уходил на фронт тот солдат, ещё не видевший боя? Уцелеет ли? Такой молодой, тоненький. Жалко будет, если…

— Приду-у-маешь! — услышала она голос Риты. — Может, я человека морально поддержала!

— Действительно, чего привязался? — сказала рассудительная Таня, и Зойка, повернувшись на голос, увидела, что она сидит около патефона, перебирая пластинки.

Не было только одного человека. Не было Лёни.

— Ритуля, нести пирог? — послышался из кухни голос Елены Григорьевны.

Рита глянула на часы, на дверь и с наигранной веселостью крикнула:

— Неси! Семеро одного не ждут!

— А мы можем и подождать, — понимающе сказал Генка, — тем более, что нас пятеро.

— Иди ты со своими шуточками! — отмахнулась от него Рита.

— Несу, несу! — донеслось с кухни, и Елена Григорьевна вошла с пирогом, лежащим на большом цветастом блюде.

— Здравствуй, Зоечка, — ласково сказала Елена Григорьевна. — Рита так переживала из-за тебя. Ты всех напугала своей болезнью. Как сейчас себя чувствуешь?

— Спасибо, хорошо.

— Ты ешь побольше, детка. Тебе надо сил набираться.

Елена Григорьевна, сдержанно-ласковая, величаво-красивая, в меру приветливая и в то же время умевшая держать людей на расстоянии, вызывала у Зойки если не чувство робости, что некоторого смущения. Может быть, именно поэтому она редко бывала у Риты. Елена Григорьевна руководила швейным ателье и была женой работника горисполкома. При всей мягкости обращения с её лица не сходила печать некоторой значительности, что и мешало Зойке заходить в дом Зелениных запросто. Один Паша чувствовал себя здесь легко и свободно.

Зойка украдкой глянула на часы: Лёня опаздывал уже на тридцать минут. Может, и совсем не придет? «А мне-то какое дело?» — урезонивала она себя, но ею, как и Ритой, овладело беспокойство, которое они обе тщательно скрывали. Рита снова будто мимоходом глянула на часы, крикнула матери, которая уже была на кухне:

— Мамуля, у нас часы не отстают?

— Нет, нет! — Елена Григорьевна вошла в комнату. — Риточка, режь пирог, угощай друзей.

Рита, стараясь не смотреть на часы, принялась резать пирог. В этот момент вошел Лёня. В руках у него было несколько веточек с набухшими почками — они налились соком от долго стоявшего тепла, хлынувшего на землю сквозь «весеннее окно».

— Извините, девочки, задержался, — как всегда, просто и мягко сказал Лёня. — Хотел вас чем-нибудь удивить. Вот и сбегал в лес.

Рита радостно выскочила из-за стола:

— О-о-ой, како-о-ое чудо! Мама, посмотри, какая прелесть!

Елена Григорьевна, принимая «букет», сказала:

— Да, да, чудо! Всё как раньше, как раньше. Даже не верится, что война.

А над столом раздался голос «главного информатора школы» Генки Сомова:

— Сеньоры и сеньориты! Вас ожидает ещё один сюрприз!

— Интере-е-есно! В моем доме и без моего ведома! — шутливо возмутилась Рита.

— Так это же твой сюрприз.

— Мо-о-ой? — удивилась Рита.

— Ну да, романсы нам споёшь. «Слушайте, е-если хоти-и — ите…»— изобразил Генка.

— Откуда знаешь? — быстро спросила Рита.

— Я всё знаю, на то я и «Соминформбюро».

— Боже мой, да что тут такого? — сказала Елена Григорьевна, ставя на стол вазу с веточками. — Это я ему сказала, что ты недавно разучила несколько романсов. И пообещала, что ты споёшь.

— Правда, Рита, спой, — стали просить друзья.

— Артистка из народа не должна отказывать народу, — резюмировал Генка.

— Я и не собираюсь отказывать! — весело сказала Рита и сняла со стены гитару.

Слушать её было приятно: свежий чистый голос лился легко и свободно. И держалась Рита так непринуждённо, словно всю жизнь только тем и занималась, что выступала на сцене. Зойка с затаённым восторгом слушала её и думала, как она, в сущности, ещё мало знает эту добрую, красивую и талантливую девчонку. Ею нельзя не восхищаться. Зойка украдкой глянула на Лёню: тот не сводил с Риты удивлённо-радостных глаз. Зойка понимала, что это естественно и справедливо (сама она так петь не умела), но ей вдруг нестерпимо захотелось домой. Она понимала также, что не может сейчас встать и уйти, это будет странно и обидно для товарищей, которые собрались здесь по поводу её выздоровления. Пусть это действительно только повод, но её смятение, в котором она и сама не может разобраться, не должно испортить настроение всем остальным. И Зойка, как с ней нередко бывало, «вжалась», ушла в себя, словно отстраняясь от общего веселья и пытаясь стать ещё более незаметной, чем ей самой это казалось.

Хлопнула дверь в передней, и через минуту в комнату вошёл отец Риты.

— А-а-а, молодежь, здравствуйте.

— Петенька, а мы тебя только завтра ждали, — сказала Елена Григорьевна. — Ты вовремя, у нас чай и пирог.

— Чай кстати, — прогудел баском Пётр Петрович, садясь за стол. — В дороге продрог.

— Ну, что там? Зачем тебя в крайком вызывали?

— Это потом, Леночка.

Пётр Петрович повернулся к репродуктору, висевшему на стене:

— А что радио молчит? Выключили? Сейчас последние известия, надо бы послушать.

Паша сунул вилку в розетку. В чёрной тарелке что-то хрустнуло, и послышался голос Левитана: «…был оставлен после тяжёлых продолжительных боёв с превосходящими силами противника».

— Что оставили? — встревожено спросила Елена Григорьевна, которая на несколько секунд выходила на кухню.

— Не услышали, поздно включили, — ответил Пётр Петрович. — Да не так уж и важно, что именно. Оставили — вот главное. Всё ближе к нам.

— Неужели и сюда доберутся? — тревожно спросила Елена Григорьевна, и на какие-то мгновения за столом воцарилась такая тишина, будто комната была совсем пуста.

— Надо ко всему быть готовыми, — чуть помолчав, уклончиво ответил Пётр Петрович.

— Па-пу-ля, ты что-то знаешь. Скажи нам, тут же все свои.

— Ну, всего сказать не могу. В общем, в случае чего, пойду в партизанский отряд.

— Я с тобой! — Рита вмиг оказалась рядом с отцом.

— Курносых туда не берут, — попробовал отшутиться Пётр Петрович.

— А нас, мужчин, должны взять, — вмешался в разговор Генка.

— А вы, мужчины, учитесь пока, — сказал Пётр Петрович. — Без вас есть кому воевать. А потом видно будет.

Расставались шумно и весело, долго обсуждая хитрости, которые можно применить, чтобы все-таки попасть на фронт или в партизанский отряд. Сначала все вместе провожали Таню, потом — Зойку. Рита, конечно, тоже пошла — она же с Пашей вернётся! Мальчишки всю дорогу состязались в остроумии. Зойка смеялась, как и все, и чувствовала, что недавняя скованность уже совсем прошла. Когда они были недалеко от её дома, Лёня вдруг сказал:

— Я, пожалуй, здесь сверну. Вас так много — Зоя в полнейшей безопасности.

— Её вообще можно мне одному доверить, — солидно предложил Генка.

— Правда, зачем всем идти? — сказала Зойка, стараясь, чтобы её голос звучал ровно и непринуждённо. — Недалеко уже.

— Как хочешь, — потускневшим голосом отозвалась Рита, глядя вслед удалявшемуся Лёне, и, чтобы скрыть свое разочарование, нарочито весело и независимо крикнула: — До завтра!

Лёня на миг обернулся и махнул рукой. Рита и Паша повернули назад.

Зойка шла медленно, и Генка принялся философствовать о превратностях судьбы, когда худосочных солдатиков вроде Ритиного Володи совершенно незаслуженно посылают на передовую, а их, физически развитых ребят, храбрых, ловких и находчивых, не берут на фронт только потому, что они не достигли необходимого возраста. Зойка слушала рассеянно и неожиданно спросила:

— Ген, а кто это был?

— Где? — не понял Генка.

— Под моими окнами.

— Н-нет, Зой, не могу сказать. Я обещал.

— Та-ак, — задумчиво сказала Зойка, — значит, это всё-таки было. И один уже отпал.

— Кто? — удивлённо спросил Генка.

— Ты. Раз обещал, значит, кому-то, не себе же! — весело закончила Зойка, ей казалось, что она знает, кто это был. — Салют!

— Са-лют, — растерянно ответил Генка и, потоптавшись ещё немного, пошёл на другую сторону улицы.

Зойка закрыла за собой калитку и замерла: от крыльца отделилась тёмная фигура человека. В том, как он шагнул навстречу, было что-то знакомое, и её мгновенный страх быстро прошёл. Зойка ещё не успела ничего сообразить, как человек сказал:

— Люблю неожиданности.

Портрет

Зима, не принимая в расчёт календарь, после февральских «весенних окон» снова вошла в силу, крепко зацепившись за землю ледяной коркой, по которой то и дело несло снежную позёмку. При яростных порывах ветра Зойка слегка вздрагивала — старенькое пальто служило ей плохой защитой от стужи. Лёня пытался прикрыть её, и всё же холодный ветер пронизывал насквозь. У входа в театр Зойка приостановилась, но Лёня, открывая дверь, поторопил:

— Иди, иди, замёрзнешь.

— А может, посмотришь «Наймычку»?

— В третий раз? — засмеялся Лёня. — Нет. Уроков много. Ты иди. Я потом зайду за тобой, как всегда.

— Хорошо, — улыбнулась Зойка, — как всегда.

Она вошла в длинный узкий коридор, который здесь громко именовался фойе. В этом здании размещался клуб потребкооперации, а теперь временно в нём поместили эвакуированный с Украины театр, так как лучшего помещения со сценой и вполне приличным залом в городе не было.

Здание не отапливалось. В зале, всегда битком набитом зрителями, это почти не ощущалось, зато в фойе было так холодно, что у Зойки стыли руки и ноги. Но сегодня в первые минуты она почувствовала облегчение: ветра нет — и то хорошо.

В фойе сидели студийцы — ребята из всех трёх школ города, посещавшие студию изобразительного искусства. В этом названии, как и в фойе, было некоторое преувеличение, но на нём настаивал руководитель изостудии Николай Семёнович Короткий. Маленький, щупленький, он вполне оправдывал свою фамилию. С виду спокойный, иной раз даже застенчивый, он, тем не менее, обладал удивительным упорством и неукротимой энергией. По его настоянию и организовали студию, где он вёл занятия совершенно бесплатно, исключительно ради того, чтобы развивать молодые таланты. Говорил он немного, негромко, но так убедительно, используя веские доводы, каким-то особым чутьём угадывая возможные возражения, что быстро ставил в тупик почти каждого, кто пытался с ним поспорить, особенно относительно необходимости изостудии в такое лихое для страны время.

Зойка, как и все ученики школы, где он вёл уроки черчения и рисования, относилась к нему с некоторым почтением: Николай Семёнович был настоящим художником, до войны жил во Львове и писал большие картины. Генка, который всё про всех знал, рассказывал, что художник, потерявший во время эвакуации абсолютно всё, больше всего горевал из-за того, что не сумел вывезти свои картины.

— Здравствуйте, Николай Семёнович, — почти шёпотом сказала Зойка, боясь нарушить тишину студии.

— Здравствуйте, Колчанова, — тоже тихо ответил художник, и Зойка отметила, что он нигде и никогда не изменяет своему правилу обращаться к старшеклассникам на «вы».

Николай Семёнович медленно, осторожно, как будто нащупывая каждый следующий шаг, ходил между самодельными мольбертами, стараясь не стучать своей деревянной ногой, и тихим голосом давал указания питомцам. Студийцы время от времени дышали на застывающие краски, на непослушные, сведённые холодом пальцы или растирали руки и снова брались за кисти и карандаши.

Зойка тихонько прошла в конец фойе, где с потолка на длинном проводе свисала электрическая лампочка, а под ней стоял стул. Студийцы располагались под двумя первыми лампочками и никогда не трогали Зойкин стул — знали, что она приходит немного пораньше, чтобы успеть до начала спектакля выучить уроки. Дома у Колчановых, как и у многих жителей города, электрического света не было, они пользовались керосиновыми лампами, и Зойка с явным удовольствием читала при электрическом освещении.

Она раскрыла учебник геометрии, но никак не могла сосредоточиться. В голову всё время лезли Лёнины слова: «Я потом за тобой зайду, как всегда». Зойка улыбалась: уже «как всегда», а ведь всего две недели прошло с того вечера, когда они собирались у Риты. Распрощавшись со всеми, он тогда ушёл, и Зойку обидела торопливость, с какой он зашагал по переулку, и то, что не захотел дойти до её дома, хотя оставалось совсем немного, — уж слишком подчёркивал своё безразличие к ней. Но когда она увидела его у своего крыльца, то замерла, застыла, совершенно растерявшись.

— Люблю неожиданности, — сказал Лёня.

— Как ты сюда попал? — удивилась Зойка.

— Очень просто. Свернул ещё в один переулок и прыгнул через забор.

— Зачем? — ещё больше удивилась Зойка.

— Это так понятно: чтобы окончательно решить, как вместе убежать на фронт.

Он смеялся, тихо, ласково, слегка покровительственно. Зойка тоже засмеялась, невольно переходя на этот шутливый тон. И как-то разом исчезла её обычная скованность, которая возникала у неё от одного только его взгляда. Зойка говорила легко и непринуждённо, словно была знакома с ним много-много лет. Они долго болтали, и им было так хорошо и весело, что Зойка спохватилась только тогда, когда ноги совсем закоченели.

— Ой, как холодно!

— Иди, а то совсем замёрзнешь, — сказал Лёня, и в этих словах было столько сердечности, участия, что Зойка радостно заулыбалась в ответ.

Тётя Даша не обманула, помогла через своего соседа устроиться Зойке контролёром в театр. Теперь Зойка занята каждый вечер, кроме понедельника, когда в театре выходной, и с друзьями видится только в школе. Рита вдруг присмирела, перестала рассказывать о своих победах над сильным полом. Паша ходил меланхоличный и задумчивый. А Зойка с Лёней были так полны своей радостью, что и не замечали ничего вокруг. Он каждый вечер отводил её в театр, а потом провожал оттуда домой.

Нет, сегодня никак не сосредоточиться. «Ладно, потом доучу», — подумала Зойка и встала. Ей давно хотелось посмотреть, что рисуют юные таланты. Она подошла к Николаю Семёновичу:

— А можно посмотреть?

— Конечно, конечно.

Зойка тихонько пошла от мольберта к мольберту. Она разочарованно смотрела на рисунки — всё, как на школьных уроках: то кувшин с ручкой, то кувшин без ручки, то с одного боку, то с другого, а рядом стакан и кружка. Некоторые срисовывали тыкву, лежавшую на подоконнике. Натюрморты, в общем. Кувшин вроде бы ничего себе, да и тыква похожа. У некоторых были рисунки на вольную тему. У одной девочки, например, — сирень в распахнутом окошке. «Весну торопит», — подумала Зойка. Около Вани Чистякова она задержалась. На его рисунке парень в белой вышитой рубахе шёл с косой по полю, где синими звездочками пестрели васильки. Зойка вспомнила, как косил отец. Она почувствовала что-то, похожее на тихую радость, при виде яркого летнего поля и симпатичного русского парня с косой в руках. «Но ведь это было так давно! — подумала Зойка. — А сейчас война. Разве это надо рисовать?»

— Нравится? — Николай Семёнович тоже смотрел на косаря, стоя за спиной у Зойки.

— Нравится. Только непонятно.

— Что непонятно?

— Почему они это рисуют?

— А что бы вы хотели?

— Не знаю. Но ведь сейчас война.

— Ах, вот что! Танки, самолёты, сражения — это, да? А зачем?

Зойка молчала, не зная, что ответить, а художник продолжал говорить мягко, но настойчиво:

— Война — это горе, а детям его очень трудно выразить в рисунке, потому что оно про-ти-во-ес-тест-вен-но. Что бы ни было в жизни, за всякими невзгодами приходит радость, как за зимой весна. И надо, чтобы люди всегда умели видеть свет будущей весны. Тем более — дети.

— А подвиги? — возразила Зойка. — Ведь это тоже война.

— Подвиги совершаются не только на войне, — заметил художник и, недовольно покрутив головой, убеждённо добавил: — Война и дети несовместимы.

Этот маленький тихий человек был непреклонен, когда дело касалось детей и искусства. Зойка вспомнила, как он на днях «укротил» Феню — мать Вани Чистякова. Ваня был любимым учеником художника, не просто способным, а щедро наделённым талантом. И когда он стал пропускать занятия, художник сильно огорчился.

— Одного таланта художнику мало, — внушал он подростку. — Надо систематически работать. Талант и труд, талант и труд — вот формула всякого успеха. А ты почему опять не был два раза подряд?

— Мать не пускает, Николай Семёнович.

— Почему не пускает?

— Говорит, не время пустяками заниматься.

— Пус-тя-ка-ми? — серое лицо художника покрылось пятнами, так он был возбуждён. — Пустяками! Рафаэль, Репин, Суриков, Левитан! Ай-ай-ай, пустяками…

Николай Семёнович морщился, как от нестерпимой боли, впервые не находя слов. И тут явилась сама Феня. Увидев сына, она сурово сказала:

— Опять убёг, не наколовши дров! На пустяки у тебя время есть, а для дома нету!

Николай Семёнович тихо, как-то бочком подошёл к ней и негромко сказал:

— Здравствуйте.

— Здравствуйте, — несколько смутилась Феня.

— Вы за сыном пришли, за Ваней?

— За ним. Старшой он у меня. Дел вон сколько. Я одна не управляюсь, а он чуть что — и бежит сюда. Вы уж извиняйте, но надо, чтобы он это дело бросил.

— Нельзя, чтобы бросил, — тихо, но настойчиво возразил художник.

— Ну, чего нельзя, — настаивала на своём Феня. — Кабы дело серьёзное, а то так, пустяки одни.

— Дело такое, что серьёзнее быть не может, — не сдавался Николай Семёнович. — Ваш сын талантлив, ему надо учиться.

— Ну, после войны пускай учится, а сейчас, извиняйте, некогда.

— А когда война кончится?

— Почём же я знаю, — опешила Феня.

— Вот! И я не знаю. И никто не знает. Годы уйдут. А талант надо развивать с детства. Ване и так уже пятнадцатый год. Когда же ему учиться, если не сейчас? Вы, мать, должны радоваться, что у него такой дар, а вы сами хотите отнять его у сына. Нехорошо. Да вы хоть видели, как он рисует? Вы посмотрите, посмотрите!

Николай Семёнович стал доставать одну за другой работы Вани и ставить их на подоконник. Феня долго рассматривала рисунки и молчала. Зная, что мать не одобряет его «художества», Ваня ничего не носил домой, все рисунки оставлял в студии, в большом старом шкафу, где хранились краски, кисти, бумага и мольберты.

— Что же вы молчите? — спросил Феню Николай Семёнович. — Или не нравится?

Феня не понимала, хороши рисунки или нет, но ей льстили слова учителя, который при всех сейчас сказал, что у её сына талант. На её подобревшем лице засветилась улыбка, и она сказала:

— Ну, ладно, пускай рисует. Только пускай и дров наколет.

Зойка опять села на свой стул и раскрыла геометрию. Студийцы уже начали скалывать рисунки, вытирать кисточки. Входная дверь громко стукнула, и сразу же раздался басовитый голос уборщицы, тёти Нади:

— Здрасьте вам! Они ещё тут!

В этих словах тёти Нади, как всегда, совместились и приветствие, и выражение крайнего неудовольствия. Она торопилась сделать уборку, а студийцы мешали, и тётя Надя не скрывала раздражения. И вообще, один только вид людей во время уборки в помещении вызывал в ней бурное возмущение. Ей всегда было жалко своего труда. Вот вытрет полы, а они тут же и натопчут. Студийцы уже привыкли к её крику, но всё же спешили поскорее выскочить на улицу. А вслед им нёсся недовольный голос уборщицы:

— Опять мазали! Вот делать-то нечего людям! Руки у них чешутся! Ну и шли бы работать! Рабочие-то руки во как нужны! Дылды здоровые. Повымахали под потолок, а всё маленькими прикидываются. Рисуют они. Ну, чисто в детском саду! Придут, намажут, намусорят, а ты за ними прибирай!

Насчёт мусора она, конечно, зря, студийцы работали очень аккуратно. Николай Семёнович мог бы возразить, но спорить по пустякам было не в его характере. Он деликатно молчал, стоически вынося крик тёти Нади, как неизбежное испытание. Она знала, что другого помещения для изостудии в городе нет, что здесь её разместили по особому распоряжению. Но тётя Надя не уснула бы спокойно, если бы не излила своё недовольство на «пачкунов».

Тётя Надя открыла подсобку и, доставая ведро, швабру, тряпку, продолжала, ни к кому конкретно не обращаясь, изливать своё недовольство тем, что студийцы долго задерживаются, что идёт война и трудно стало с мукой, хлебом, а ей нужно кормить пятерых ребятишек, что веники нынче стали жиденькие и вымести такую махину, как этот «колидор» (она принципиально не признавала иностранного слова «фойе»), просто невозможно. Тётя Надя, наконец, приготовила всё для уборки и пошла туда, где сидела Зойка.

— Всё учишь?

Этим тётя Надя, кажется, тоже была недовольна, и Зойка, стараясь не раздражать её, кивнув головой, осторожно передвинулась вместе со стулом.

— Ну, и я же своему Петьке говорю: учись, а то что отцу на фронт напишем? Да, видать, ему, балбесу, бог ума не дал. По русскому отстаёт.

Двенадцатилетний Петька был старшим из пяти её детей, и тётя Надя связывала с ним единственную надежду: через два года в ФЗУ пойдёт, специальность получит, работать начнёт, всё легче станет.

— Я тоже в ФЗУ училась, — неожиданно доверительно поделилась с Зойкой тётя Надя. — На фрезеровщицу. Это когда ещё в Ростове жили. На большом заводе там работала. Сюда перед самой войной переехали, пришлось завод бросить. По моей специальности мне здесь работы нет. Да и ребятишек вон сколько! Мал мала меньше. Сейчас на заводе в три смены работают. А с кем их оставишь? Тут на два часа ухожу, и то душа изболится. Уж приказываю Петьке, приказываю… Да что с парня возьмёшь? Мне бог девок не дал, одни парни!

Тётя Надя шаркала шваброй и всё говорила, говорила…Вдруг она обнаружила, что Николай Семёнович ещё не ушёл. Он пристроил подрамник под одной из лампочек и теперь готовил кисти.

— А вы чего это…мешок здесь развесили? — стараясь быть вежливой, спросила его тётя Надя, но в голосе её уже слышалась гроза.

— Я ещё работать буду, — тихо, но твердо сказал художник. — У меня срочный заказ: написать портреты передовиков завода.

— У их заказ, а я убрать не могу! — уже открыто возмутилась тётя Надя. — Вы, по крайности, отодвиньте мешок в сторону — вытру тут.

Тётя Надя упорно называла холст мешком, желая уязвить художника, который ей так мешал. Она раздражённо гремела ведром, шаркала шваброй. И вдруг в фойе вошла девушка. Тоненькая, бледная, с большими синими кругами около глаз, в стареньком сером пальтишке чуть не до пят. Ноги в резиновых ботах, заклеенных тусклыми латками. Видно было, что девушка продрогла на мартовском ветру. Она вся сжалась под пальто и была похожа на больную, насильно поднятую с постели. Девушка шагнула залатанными ботами на только что вытертый пол.

— Куда тебя несёт? — закричала тётя Надя. — Не началося ещё, не началося! Слыхала? Вон в ту дверь войдёшь! Пташка ранняя! Готовы уже с утра по театрам шастать!

— Я не в театр, — робко сказала девушка. — Мне велели к художнику.

— К художнику! — продолжала высказывать недовольство тётя Надя. — Вот как раз и натопчешь!

— А давайте я ноги вытру, — смиренно предложила девушка, и это неожиданно успокаивающе подействовало на тётю Надю.

— Вытирай, — смягчилась она, бросив тряпку под ноги девушке, и стала в упор разглядывать её.

Осмотрев девушку, тётя Надя вздохнула:

— Господи, кого присылают…

— А что? — несколько растерянно спросила девушка.

— Да какой из тебя передовик? Вот-вот переломишься. А ручки-то, ручки-то! Ну, стручки сухие, а не руки. Что ж ими сделать-то можно?

— Что надо, то и делаю, — обиделась девушка. — По две с половиной нормы даю. Иногда три смены без перерыва стою. И выдерживаю.

— А что так-то? — заинтересовалась тётя Надя.

— Не придут сменщицы, заболеют или ещё что — вот и стою, у нас производство непрерывное, не бросишь.

— Сознательная, — сказала тётя Надя. — Это я одобряю.

— Вы проходите сюда, не стесняйтесь, — пригласил девушку Николай Семёнович. — Как вас зовут?

— Оля. Оля Потапова.

— Садитесь вот сюда, Оля.

— Только, пожалуйста, недолго, — попросила Оля, — я ещё смену не закончила.

— Ну, посидите, сколько сможете, заодно и отдохнёте, — успокоил её Николай Семёнович и взялся за карандаш.

— Нет, вы, пожалуйста, скорее рисуйте, мне некогда отдыхать, — настаивала Оля.

Зойка с нескрываемым интересом смотрела на девушку, примостившуюся на краешке старого стула. Сколько же ей лет? Семнадцать? Восемнадцать? Не больше. И уже пишут её портрет. Руки, правда, ужасно худые и тонкие, пальцы с чёрными каёмками под ногтями. Ей на миг стало стыдно за свою, как казалось, праздную жизнь. Война идёт, а она ровным счётом ничего не делает. Все ей только и говорят: надо школу кончить. А зачем? Пока будет учиться, война кончится. Так на чужом горбу в рай и въедет, как тётя Надя говорит.

Зойка подняла глаза на героиню труда и вдруг увидела, как девушка стала медленно сползать со стула. Глаза у неё подкатились, веки не до конца закрывали обнажённые белки. Зойка оцепенела от ужаса и не успела ничего сообразить, как Оля рухнула на пол.

Быстрее всех к девушке подбежала тётя Надя, собравшаяся уже уходить.

— Чего сидишь? — крикнула она Зойке. — Не видишь, обморок! Тащи скорее воды!

Зойка вскочила и мигом принесла кружку с водой. Тётя Надя с причитаниями и охами стала брызгать воду в лицо девушке. Оля, наконец, открыла глаза. Тётя Надя и Зойка помогли ей снова сесть на стул. Девушка дрожащими руками поправила на себе одежду, откинула волосы с мокрого лба и попросила Николая Семёновича:

— Пожалуйста, рисуйте скорее, мне ещё на завод надо.

— Да уж на сегодня достаточно, — ответил Николай Семёнович. — Вам не на завод надо. Вам отдохнуть надо. Вы какую смену стоите?

— Третью начала.

— Это что же, две уже отстояла и третью начала? — уточнила тётя Надя.

Оля кивнула головой.

— А ела когда? — грозно спросила тётя Надя.

— Н-не помню, — ответила Оля, кажется, вчера вечером.

— Сутки прошли! Да что же от тебя останется при такой кормёжке? — всплеснула руками тётя Надя. — Ты ж и вовсе двигаться не сможешь. Не-е-е, девка, так дело не пойдёт!

И тётя Надя стала «раздавать команды».

— Зойка, ну-ка сбегай в подсобку, там сумка моя и нож — тащи сюда! Сейчас я ей хлеба и сала отрежу.

— Не надо, — возразила Оля.

— А ты молчи! Покуда на моих глазах не поешь, я тебя отсюдова не выпущу!

— Я, пожалуй, пойду, сказал Николай Семёнович и, попрощавшись, медленно пошёл к выходу, пристукивая деревянной ногой.

Зойка почему-то с жалостью подумала, как ему, наверное, горько, что он ещё в юности получил увечье, из-за которого не смог пойти на фронт. А тётя Надя достала из кошёлки свёрток, завёрнутый в полотенце, развернула его, и Зойка увидела серый круглый хлеб, каких не бывало у них в городе. В другом свёртке оказалось сало.

— Родичи сегодня из села подбросили, — пояснила тётя Надя.

Она отрезала большой ломоть хлеба и насильно сунула в руку Оле, которая всё ещё пыталась сопротивляться. Потом отхватила ножом кусок сала и сунула Оле в другую руку, приговаривая:

— Ешь, ешь! Не стесняйся! Ты для фронта жизни не жалеешь, здоровья. Нешто я хлеба для тебя пожалею?

Зойка с удивлением наблюдала за происходящим. И это их крикливая тётя Надя, которой, казалось, весь свет мешал? А та, оглянувшись на Зойку, вздохнула, отрезала ломтик хлеба, положила на него ломтик сала и протянула ей.

— Нет, нет! — в испуге закричала Зойка, и ей тотчас же представились вечно полуголодные дети тёти Нади, частенько забегавшие к матери в театр. — Нет, нет, я не хочу!

— Да ты что кричишь? — неожиданно тихо и мягко сказала тётя Надя. — Тебя режут, что ли?

— Я н-не хочу, — заикаясь от волнения, выдавила Зойка.

— Ну, не хочешь сейчас, потом съешь, — рассудила тётя Надя, и голос её звучал примирительно, успокаивающе. — А только от хлеба никогда не отказывайся. Грех это.

Она положила хлеб с салом на раскрытый учебник, который Зойка так и держала в руках.

— Дают — бери, а бьют — беги! Верно я говорю? — и тётя Надя снова повернулась к Оле, наблюдая, добросовестно ли та ест, потом отрезала ещё по кусочку хлеба и сала, завернула в обрывок газеты и сунула в карман пальто Оле.

— Не надо, — опять запротестовала девушка.

— Я получше твоего знаю, что надо, а что не надо! — прикрикнула на неё тётя Надя. — А теперь давай собирайся, я тебя до дома доведу. Не приведи господь, опять где-нибудь упадёшь, а на улице уже темно.

— Нет, нет! — твёрдо запротестовала Оля. — Я домой не пойду, мне на завод надо!

— Ну, на завод — так на завод. Доведу до завода. Всё одно по пути.

Обернувшись к Зойке, тётя Надя сказала не без гордости:

— Видала, какие девчата на заводе? У ней и помереть время нету. Хлоп в обморок — и снова на работу. Да-а-а, всё для фронта. Тут разлёживаться некогда. Ну, мы пошли, а ты энтих чертей гони вон в ту дверь, чтоб меньше топтали!

Тётя Надя, конечно, имела в виду зрителей. Она удалилась, довольная тем, что на сей раз все её команды выполнены.

Фильм на потолке

— Настя, солью у тебя не разживусь?

Степанида, непривычно тихая, стояла у порога. И хоть была она в цветастой кофточке, красной стёганой душегрейке и ярко-голубой сатиновой юбке, во всём её облике чувствовалось что-то печальное, даже скорбное. Зойка, собиравшая книги в портфель, подняла голову, глянула на Степаниду и безошибочно определила: не за солью она пришла, на душе наболело — высказаться хочет.

— Случилось что? — тревожно спросила мать, натягивая стёганку, она тоже уловила печальные нотки в голосе соседки.

— А что случится? — небрежно кинула Степанида, но при этом подозрительно часто заморгала глазами. — Как люди, так и мы.

— А-а-а, — понимающе протянула мать. — Ваш пишет-то?

— В том и дело, что нет, — вздохнула Степанида, подойдя, наконец, к самому главному. — Вот как вначале было одно письмо, дескать, в свою часть добрался, и всё.

Степанида опустила голову, не решаясь спросить или сказать что-то ещё, но потом всё-таки спросила:

— Как думаешь, не кинул он Тоньку?

— Да ты что, Степанида! — махнула рукой мать. — Парень такой самостоятельный с виду.

— Самостоятельный, — подтвердила Степанида. — А вот не пишет. В феврале ушел, а сейчас что? Конец апреля.

— Уж не случилось ли чего? — голос матери дрогнул.

— Прислали бы из части-то сообщение, — резонно заметила Степанида. — Меня, Настя, что задело: он, когда на Тоньке женился, всё больше не на неё, а в землю смотрел. С чего бы это, а?

— Придумаешь! — отмахнулась мать. — На фронте он! Там всякое может случиться. Не дай бог, конечно.

Степанида еще постояла немного в раздумье и сказала:

— И ребёночка не будет.

— Да наживут ещё, когда вернётся, — успокоила мать.

— Ну да…если вернётся.

Степанида уже толкнула дверь и вдруг обернулась:

— Ой, забыла тебе сказать. Завтра утром эшелон с ранеными приходит. В госпитале рук не хватает. Может, пойдем на станцию, поможем выгружать?

— Работаем мы, — сказала мать.

— В воскресенье-то?

— Да заказ срочный для фронта.

— Ну, для фронта…это конечно… А я пойду Тоньке помогу.

О прибывающем эшелоне с ранеными Зойка сразу же сказала Тане. Генка, узнав новость, удивился, как она проскочила мимо него. Скоро подошёл Паша. Узнав, в чём дело, срочно собрал комсомольцев. В классе их было девять человек, вполне достаточно, чтобы разгрузить хотя бы один вагон. Но Таня, как староста, объявила и всему классу: желающие могут приходить.

В воскресенье утром все собравшиеся стояли на перроне в ожидании поезда. Народу собралось немало. Тут же стояли две полуторки и три подводы — это для самых тяжелых. Около одной из подвод хлопотали Тонька и Степанида, растряхивая солому, чтобы помягче было лежать раненым.

«Поезд! Поезд!» — пронеслось по толпе, и все увидели состав, который медленно подползал к перрону. Люди придвинулись ближе к вагонам. Зойка, Рита и Таня оказались в самом хвосте поезда и направились к последнему вагону. Сюда стал подгонять подводу дед Макар. На подводе сидели Тонька и Степанида. Они явились всей семьей. Лошадь и подводу дед Макар взял в детдоме, где служил возчиком.

Когда теплушку открыли, Степанида, к которой уже вернулась её обычная шумливость, громко сказала:

— Глядите! Да то ж дети!

Из раскрытой двери действительно выглядывали малыши. Девушка с сумкой на боку, как видно, санитарка, выпрыгнула из теплушки первой и быстро сказала:

— Это беженцы, попавшие под бомбежку. Есть раненые. Две женщины — очень тяжело. Их надо поскорее вынести.

Зойка и Рита стали снимать ребятишек и ставить группкой на перрон. Степанида, Тонька, Таня и санитарка полезли в вагон, чтобы вынести раненых женщин. Скоро их уложили на подводу, к ним посадили пятерых малышей, тоже раненых, но, как видно, не очень тяжело — они ещё держались на ногах. Когда всех выгрузили, девушка распорядилась:

— Этих везите в больницу, а мне покажите дорогу в детдом — ребят надо отвести.

Дети жались друг к другу, как ягнята в грозу, и смотреть на них было невыносимо больно. Чуть в стороне стояла щупленькая старушка с узелком в руке, с виду безучастная ко всему. За другую её руку держалась девочка лет шести. У девочки были испуганно-печальные глаза. На бледном личике только и видны были эти огромные черные глаза, полные страха и скорби.

— Ну, а вы куда же? — это санитарка обратилась к старушке. — Может, отдадите Розу в детдом?

— Нет, уж мы будем вместе с внучкой, пока я жива, — тихо вымолвила старушка, всё так же глядя вниз.

— Ну, смотрите, — девушка поправила сумку. — Идёмте, ребята.

Вся группа двинулась по дороге в сопровождении Тани, которая вызвалась проводить детей. Дед Макар повёз раненых женщин и малышей в больницу. Тонька, Зойка и Рита побежали к другому вагону. Степанида задержалась около старушки с девочкой. Она некоторое время смотрела на них, а потом спросила:

— И сколько вы будете вот так-то стоять?

Старушка, наконец, подняла глаза, такие же чёрные и печальные, как у девочки:

— А куда нам идти?

— Совсем некуда?

— Некуда.

— Издалека сами?

— Из Киева. Уже какой месяц скитаемся. Всё, что было, прожили. Чуть не из милости питаемся. Спасибо, люди добрые попадаются. Всё бы ничего, да сердце прихватывает. Сил уже нет двигаться.

Она говорила тихо, монотонно, даже как-то равнодушно, словно речь шла не о ней и внучке, а о людях посторонних. В её тоне не чувствовалось желания разжалобить, вызвать сочувствие, а была только одна усталость. Но именно это более всего и тронуло Степаниду, которая при всей своей шумливости не могла пройти мимо беспомощных и обездоленных. В ней постоянно жила потребность опекать слабых, «болящих».

— Ну, так поживите у меня недельку, передохните, — предложила Степанида. — Тесно у нас, да как-нибудь уместимся. Мы с отцом в проходной комнате поживём, а вы — с Антониной.

Старушка смотрела в землю, думала. Потом развязала дрожащими руками узелок, извлекла золотой перстенёк с рубином, протянула Степаниде:

— Вот всё, что осталось. Больше заплатить нечем.

— Да ты что, мать?! — почти грозно крикнула Степанида. — Спрячь своё колечко! Кто же за беду плату берёт?

Старушка подняла на Степаниду свои печальные глаза, из которых вот-вот брызнут слёзы, и стала просить:

— Вы не сердитесь, не сердитесь, пожалуйста. Уж извините меня, добрая, добрая вы, милая.

Она приникла к Степанидиной руке и заплакала. У Розы тоже из больших чёрных глаз побежали слёзы. Степанида закашлялась, чтобы самой не расплакаться, и шумно приказала:

— Ну, нечего здесь сырость разводить! Идёмте, идёмте! У меня там всё для чая припасено. Придем — сейчас самовар поставлю.

По дороге выслушала от старушки одну из горестных историй, каких сейчас было так много.

Мира Давыдовна эвакуировалась из Киева вместе с дочерью и внучками. Сначала так и ехали большой семьёй: она, дочь и три внучки. Но на какой-то станции состав разбомбило, уцелевшие беженцы еле добрались до ближайшего села, куда следом за ними вошли немцы.

Хозяева двора, к которым попросилась семья, были хмурые, неразговорчивые. Они разрешили всем пятерым переспать в сарае. Но утром, когда выяснилось, что в село вошли немцы, они переполошились и стали гнать их со двора, выкрикивая обидные слова в адрес евреев, из-за которых теперь все могут погибнуть.

Деваться было некуда, и они уговорили хозяев подержать их в сарае до вечера, когда можно будет тайком поискать другое место. В благодарность дочь сняла с руки золотые часы. Хозяин послушал, не стоят ли, сунул их в карман и вроде успокоился. Под вечер бабушка повела Розу в туалет, стоявший в глубине двора. В это время к воротам подъехал фургон. Из него вышли два немца и хозяин двора. Он вывел из сарая мать Розы и двух девочек и сказал:

— Вот, ваши благородия, еврейки они, забирайте их!

— Иуде, иуде? — зловеще спрашивали пьяные немцы и подгоняли женщину с детьми к машине.

— Они и есть, — суетливо и подобострастно говорил хозяин. — А то ж не видно? А где же ещё двое? Та постойте ж, где же ещё две?

Но немцы его не понимали и были вполне довольны, что уже заполучили трёх евреек. Они отъехали, а хозяин всё бегал то в дом, то в сарай и кричал: «А где же ещё две?» Роза и бабушка, притаившись в нужнике, с ужасом смотрели через щели на то, что происходило во дворе. Странно, но хозяин не догадался заглянуть в туалет. Здесь бабушка и Роза отсиделись, пока хозяин не ушёл со двора, а потом тихо перебрались в стог сена, стоявший за сараем. Ночь провели, не зная своей дальнейшей участи. А на рассвете ту часть села, где они были, отбили наши части. Бабушка и Роза вновь влились в колонну беженцев, так и не сумев ничего узнать о матери с девочками. Они кочевали долго, пока не добрались до Северного Кавказа.

Из санитарного вагона выносили тяжелораненых. Зойка вдруг увидела Лёню — он нёс носилки в паре с Пашей. Наверное, от матери узнал о поезде, а может, от Генки. Накануне, в пятницу и субботу, Зойка с ним не виделась: Лёня сильно подвернул ногу на уроке физкультуры и не мог выйти из дома. Вести о нём доставлял в школу Генка. И вот всё-таки пришёл. Лёня ступал не очень уверенно, ещё прихрамывал, и Зойке захотелось сказать ему что-нибудь хорошее, утешительное. Но бросить носилки она не могла. К тому же, её смущала Рита. Где-то в глубине Зойкиной души жило неясное ощущение какой-то вины перед подругой, но она старалась не думать об этом. Сама же Рита больше не говорила с ней о Лёне. Да и что теперь было обсуждать? Компанией они уже не собирались, а в школе все виделись каждый день. Сходились на большой переменке около какого-нибудь окна и разговаривали. После уроков расходились по домам: у каждого свои заботы. Зойке вечером в театр, на работу. Знали друзья, что Лёня провожает её туда и обратно, или нет, об этом Зойка не задумывалась. Иногда они приходили на спектакли, и Зойка немного даже гордилась тем, что может пропустить их без билетов. Тогда из театра шли все вместе, провожая по прежнему принципу: Таню, Зойку и затем Риту. В такие вечера Лёня и Зойка от друзей не отделялись. Никто из них не старался объяснить эти отношения даже самому себе, они просто стали привычными, необходимыми. Раздумывая об этом, Зойка и не заметила, как они с Ритой оказались около Лёни и Паши. Подруга подтолкнула её:

— Смотри! Подойдем?

— Давай, — согласилась Зойка.

— Привет, мальчики! — несколько небрежно сказала Рита. — Кого вы так осторожно несёте?

Ребята приостановились, бережно придерживая носилки. Девушки посмотрели на раненого. Он был совсем молоденький, просто мальчик, одетый в гимнастёрку. Из расстёгнутого ворота виднелись насквозь пропитанные кровью бинты, ею была пропитана и гимнастёрка. Раненый лежал с закрытыми глазами, скорее всего, без сознания. Чёрные курчавые волосы сбились, а несколько прядей прилипло к мокрому лбу.

— Несите скорее, — прошептала Зойка, — а то…

Она не договорила, потому что боялась сказать, что он умрёт ещё по дороге в госпиталь.

— Как на Володю похож, — задумчиво сказала Рита, когда ребята отошли. — Не лицом, нет. Может, потому, что такой же молодой?

— Ты что-нибудь знаешь о Володе? — спросила Зойка.

— Конечно, он же мне письмо прислал, — торопливо ответила Рита и вдруг предложила: — Слушай, а давай в госпиталь пойдём. Как шефы. Будем концерты давать, письма за раненых писать родным. А этого мальчика я найду и спою ему отдельно. Обязательно!

Зойке предложение понравилось. На следующий день поговорили с Таней и решили втроём взять шефство над одной палатой. После уроков явились в госпиталь.

— Нам самых тяжёлых, — потребовала Таня.

Строгая медсестра, окинув девчонок быстрым взглядом, привела их в палату, где стояли три койки, и вышла, не сказав ни слова.

— Здравствуйте, — приветствовали девушки раненых с порога.

В ответ они услышали лишь один голос, слабый и хриплый, будто застуженный:

— Здравствуйте. Вам кого?

— Мы к вам, — ответила за всех Таня. — Мы шефы.

— А-а-а, так вы подойдите поближе, а то я нэ бачу, — сказал раненый.

Они подошли к нему. Это был пожилой мужчина с большими висячими усами. Говор выдавал в нём человека с Украины. Он с усилием повернул к ним голову, добродушно сказал:

— Зовсим молодэньки дивчатки. А меня Тарасом Григорьевичем кличут. Як Шевченка.

В это время в другом углу раздался внезапный крик:

— В окоп! В окоп! Эх, братишка!

Девушки вздрогнули, обернулись.

— Зовсим плохой, — с сожалением сказал Тарас Григорьевич. — А такий молодэнький. У его ноги перебитые и контузия. Моряк он, из Севастополя. Бредит часто. Сейчас знову будет мамку вспоминать.

Моряк действительно стал быстро-быстро что-то говорить, всё время обращаясь к матери. В бреду он вспоминал и алычовое варенье. На третьей койке тоже завозился раненый, будто силился подняться, но так и не смог. Рита подошла к кровати и вдруг горячо прошептала:

— Это он!

Зойка и Таня придвинулись ближе и увидели того солдата, которого вчера несли Лёня и Паша. Рита поняла, что сегодня ей петь не придётся.

Раненый опять пошевелил руками, пытался повернуть голову, и всё это — не приходя в сознание. Потом у него начался бред. Он всё время просил что-то вроде «дуззы хияр».

— Что он говорит? Чего он хочет? — добивалась от подруг Рита, но никто не мог понять эти странные слова.

— Азербайджанец он, — пояснил Тарас Григорьевич. — Мы с ним в вагоне рядом лежали. Плохой хлопец, зовсим плохой.

— Чего он просит? — настаивала Рита.

— Огурца солёного, наверное. Он, когда в сознание приходил, так всё огурца солёного просил.

— Значит, так, — подытожила деловая Таня. — Алычовое варенье, солёные огурцы. А вам что, Тарас Григорьевич?

— Мне? Мне, дивчатка, ничого нэ трэба.

— Может, бумаги для писем?

— Куда писать? Наша хата под немцем.

На другой день в госпиталь пришли сразу после уроков. Зойка прихватила огурцов (бабушка большая мастерица их солить). Таня разыскала у соседей алычовое варенье, а для Тараса Григорьевича Елена Григорьевна напекла пирожков с картошкой.

— О цэ угодили дивчатка! — нахваливал пирожки Тарас Григорьевич.

Моряк был в сознании. Таня подложила повыше подушку, чтобы он мог их видеть, а главное — попробовать варенье. Он долго смотрел на банку с вареньем, и Таня всё твердила: «Алычовое, ваше любимое». Моряк вдруг заплакал. Девушки растерялись.

— Что, не такое? — огорчённо спросила Таня.

— Я думал…только моя мама…

Он не мог договорить, но все поняли, о чём он думал: алычовое варенье в его памяти было связано с мамой, с детством, его захлёстывала тоска по дому.

— Петя, а ты попробуй, попробуй, — уговаривал его Тарас Григорьевич. — Оно, може, и полегчает. Всё равно как дома побываешь. А вот пирожка.

Петя наконец успокоился, и Таня принялась его кормить. Рита и Зойка подошли к азербайджанцу, который, кажется, спал.

— Ему сегодня полегчало, — пояснил Тарас Григорьевич. — Утром был в сознании, врачу на вопросы отвечал. Гляди, ещё и поправится наш Азик.

Азик открыл глаза и увидел Риту, которая, склонившись над ним, поправляла постель. Она уловила, что взгляд у него вполне осмысленный, и быстро предложила:

— Солёного огурца хотите?

Азик сделал такое движение, будто хотел подняться, в глазах затеплились огоньки. Зойка подала огурец. Рита сама кормила Азика, осторожно придерживая ему голову.

— О цэ дило, — одобрил Тарас Григорьевич. — Ну и девчатки. Молодцы!

Теперь подруги ходили в госпиталь каждый день после уроков, выделяя для этого «шефский час». Порой им казалось, что они зря стараются. Прошла уже почти неделя, а они ещё не видели улыбки ни на одном лице. Да и голос раненые подавали редко, один Тарас Григорьевич разговаривал с девушками, и то недолго, быстро уставал.

Трудность ещё состояла в том, что раненые совсем не могли двигаться, лежали только на спине. Как и чем их развлечь? Они же всё равно ничего не увидят. Выход нашла Таня. Она взяла у брата фильмоскоп и ленту со сказкой о трёх поросятах. Направили изображение на потолок, и фильм начался. Таня, Зойка и Рита старались изо всех сил, озвучивая поросят и волка, и особенно весело пели знакомую всем с детства песенку: «Нам не страшен серый волк, серый волк…».

Фильм кончился. Девушки встали и посмотрели на своих подшефных, довольны ли? Неужели опять никто не засмеётся? Но нет, все улыбались, даже Азик, который, по всему видно, чувствовал себя всё-таки плохо: лицо у него было жёлтое, крупные капли пота проступили на лбу, над верхней губой, на шее.

— Что тебе ещё принести, Азик? — Рита смотрела на него и ждала ответа.

Азик одними глазами показал: ничего.

— Не нравится мне это, не нравится, — говорила Рита, когда девушки возвращались домой.

Зойка просто не узнавала Риту. В последнее время она сильно изменилась, очень быстро превращаясь из избалованной девчонки в энергичную и заботливую сиделку.

— Мы обязательно должны поставить его на ноги, — сказала Рита.

Она не назвала имени, но подруги поняли, что речь идет об Азике, к которому Рита сильно привязалась, как привязываются к беспомощному доверчивому ребёнку.

— Постараемся, — осторожно поддержала её Таня.

— Что значит «постараемся»? — накинулась на неё Рита. — Он должен жить! Такой молодой. Чего же мы тогда стоим, если дадим ему умереть? Да он уже улыбался! Вы же видели: у-лы-бал-ся!

— Ты успокойся, — как можно сдержаннее сказала Зойка. — Конечно, он будет жить.

Зойка сама удивилась, откуда у неё в голосе эти интонации. Она говорила так, как разговаривают с возбуждёнными детьми, стараясь убедить их в чём-то, успокоить. Да, за какие-нибудь три-четыре месяца они все стали мудрее.

В воскресенье решили повторить фильм на потолке. Ребята узнали и увязались следом. Генка всю дорогу острил и веселил компанию, смешно рассказывая, как раненые теряют сознание, потрясённые красотой Риты. Так и вошли в палату, едва сдерживая смех и шикая друг на друга, чтобы установить приличествующую месту тишину.

Их поразил какой-то хлюпающий звук, раздававшийся в двух противоположных углах палаты. На их приветствие никто не ответил, даже Тарас Григорьевич. Зойка с порога видела, что он прикрывает лицо ладонью, из-под которой виднелись длинные обвисшие усы. Плакал и Петя, отвернувшись к стене. Ужасная догадка осенила девушек. Рита кинулась к постели Азика. Парень смотрел в потолок, губы его были приоткрыты, как будто он силился что-то сказать.

— Азик, — негромко позвала Рита, но в ту же секунду прочитала на его лице, в его остывающих глазах то, чего не хотела понять и принять сердцем.

— А-а-зи-и-ик! — закричала она.

Паша и Лёня подхватили её почти бесчувственную, вытащили за дверь. Генка сильно дернул за руку оцепеневшую Зойку: «Идём!» Таня на какие-то мгновения осталась одна в палате — она хотела подойти к Пете, как-то утешить, но понимала, что вряд ли это сейчас удобно. Петя, словно угадав, что она ещё здесь, повернул голову.

— Не стало нашего братишки, — выдавил он. — Вот только был живой и…

Вошли санитары, вежливо попросили:

— Девушка, выйдите.

Таня вышла. Своих догнала на улице. Все были потрясены и подавлены. Никто из них ещё не видел смерть так близко. Они впервые столкнулись с ней лицом к лицу. Рита, едва перебирая заплетающимися ногами, поддерживаемая с двух сторон Пашей и Лёней, всё время задавала один и тот же вопрос: «Как он мог? Ну, как он мог?» Как будто Азик ушёл из жизни по собственному желанию. Риту усадили на скамейку, и она внезапно замолчала. Молчали все — никому не хотелось говорить в такой момент. Вдруг Рита тихо сказала:

— Сразу после экзаменов пойду на всё лето санитаркой в госпиталь.

Песня жаворонка

Зойка не спала почти всю ночь. Ей всё виделись то пустые глаза Азика, то тяжелая ладонь Тараса Григорьевича, прикрывающая мокрое от слёз лицо, то суровый профиль уходившего на фронт лейтенанта. И всё, что она делала до сих пор, Зойке сейчас казалось таким бессмысленным. Через каких-нибудь полтора месяца (оглянуться не успеешь!) окончится учебный год. Может, всё-таки ей вместе с подругами пойти в госпиталь санитаркой?

Как неудобно лежать, когда не можешь уснуть! Зойка ворочалась, ворочалась и ничего не могла решить. К утру она, наконец, поняла, что обманывает себя, думая, будто сможет привыкнуть к смерти, которая в госпитале была явлением повседневным. И самое трудное — это ощущение совершенной беспомощности перед ней. Оно так остро пронизало её, когда она смотрела на Азика. Нет, ей нужно идти туда, где она будет чувствовать себя уверенной, сильной. Всё-таки надо добиваться, чтобы её направили на завод.

В горком комсомола Зойка попала уже после госпиталя. Необычная тишина в коридоре испугала — «опоздала, нет никого!» Тихонько приоткрыла дверь кабинета, в котором была в прошлый раз, и тотчас закрыла, увидев строгую шатенку: к ней, как она поняла, не подступишься, или, как бабушка говорит, на козе не подъедешь.

Попробовала соседнюю дверь, она чуть скрипнула. Зойка просунула голову и увидела того парня, который так ловко выставил её за дверь в прошлый раз, сказав тоном, не допускавшим возражений: «Иди, девочка, учись». Что она ему опять скажет, какие доводы приведёт, чтобы дали ей, наконец, настоящее дело? А может, он её забыл? Зойка хотела ещё кого-нибудь поискать, посговорчивее, но тут парень поднял голову, увидел её. Лицо у него было утомленное, большие синие глаза казались совсем тёмными, но во взгляде и во всём облике чувствовалось нечто такое, что само собой вызывало на откровенный разговор.

— Ты ко мне? — спросил он, и Зойка поняла, что отступать неуда. — Заходи, только ненадолго.

Зойка подошла поближе и прочла в глубоких потемневших глазах такую усталость, что ей стало стыдно: в такое время беспокоит его по личному вопросу. Хотя как посмотреть…Она же не в дом отдыха просится.

— Кто такая?

— Колчанова.

— Кол-ча-но-ва…Кол-ча-но-ва… — стал припоминать парень.

— Я была уже у вас, товарищ секретарь, на завод просилась, — подсказала Зойка. — Помните?

— А-а-а! — вспомнил секретарь. — Ну как же, как же, помню. Чего сейчас хочешь?

— На завод! — твёрдо сказала Зойка.

— Вот горе мне с тобой! — воскликнул секретарь. — Заладила: на завод! Что делать там будешь?

— Снаряды.

— А может, там не делают снаряды.

— А что же там делают?

— Котелки, каски, фляжки.

— Ко-тел-ки? — Зойка была разочарована. — А как же…всё для фронта?

— Так это тоже для фронта. Ну, кое-что ещё делают, да тебе про то знать не надо.

Ага, проговорился секретарь: кое-что ещё…Зойка решила проявить настойчивость.

— Ладно, буду котелки делать.

— Тебе чего неймётся? — спросил секретарь. — Я же сказал: учись, тогда от тебя больше пользы будет. Вот кончится война, знаешь, как грамотные люди будут нужны! Иди, Колчанова, иди. Некогда мне.

Зойка понуро побрела к выходу. Секретарь углубился в бумаги. В это время дверь отворилась, и без стука вошёл мужчина лет тридцати пяти. Высокий, плотный, весь как будто налитой свежестью и здоровьем. Его слегка полноватое лицо с удивительно гладкой и чистой кожей было довольно привлекательным. Он вошёл по-свойски и, то ли не заметив Зойку, то ли не обращая на неё внимания, чуть не с порога сказал:

— Привет, секретарь! Ты теперь первый?

— Здравствуйте, Андрей Андреевич, — ответил секретарь. — Да, первый. Косолапов на фронт ушёл.

— Всё сидишь? Совсем почернел.

— Ещё до рассвета эшелон с добровольцами отправлял. Третью ночь без сна… А днём свои заботы. Вот актив готовлю.

— Говорил тебе, Евгений, иди ко мне заместителем по воспитательной части. Спал бы как все.

— Да все-то как раз и не спят толком, — усмехнулся Евгений.

Зойка, остановившись около двери в нерешительности, раздумывала: может, подождать, когда выйдет этот Андрей Андреевич, и снова начать «атаку»?

— А я к тебе по делу, — продолжал вошедший. — Организуй мне машину, надо кое-что из колхоза в наше подсобное хозяйство завезти. Своим транспортом нам не управиться — сам знаешь, телега да кляча. А детдому без подсобки никак нельзя, наполовину оттуда кормимся.

— Где же я вам сейчас машину раздобуду?

— Ну, чтоб Королёв полуторку не достал, этого быть не может. Не верил бы в тебя, так и не пришёл бы.

Зойка, наконец, услышала фамилию секретаря, хоть будет знать потом, кого спрашивать. Она устала переминаться с ноги на ногу у двери и шумно вздохнула. Тот, что из детдома, с удивлением оглянулся на девчонку, а секретарь не без досады сказал:

— Ты ещё здесь? Иди в школу и учись!

Зойка ещё раз вздохнула и вышла. На широком деревянном крылечке она остановилась, прислонилась к перилам и, не зная, что предпринять, бесцельно смотрела перед собой, на единственную в городе площадь, где скрещивались две самые длинные улицы. Это и составляло центр их небольшого южного городка. Старожилы гордились, что ведут свой род ещё с тех времён, когда здесь вместе с крепостными сооружениями, возведёнными суворовскими солдатами, поставили свои дома первые поселенцы. Город, почти не менявшийся за все годы существования, перед войной стал расти и строиться. Старые предприятия расширялись, появлялись и новые. Мужчины работали на железнодорожной станции, элеваторе и чугунолитейном заводе. Ну, а теперь, куда ни пойди, везде почти одни женщины. А вот её, Зойку, никуда на серьезное дело не берут.

«Что ж, надо уходить», — решила она. Дверь неожиданно распахнулась, и на крыльцо вышли Королёв с Андреем Андреевичем. Королёв, увидев Зойку, покачал головой («всё ещё здесь?») и обратился к Андрею Андреевичу:

— Послушайте, нет ли у вас подходящей работы для этой девчонки?

Андрей Андреевич окинул взглядом тоненькую хрупкую Зойку и неопределённо пожал плечами:

— Может, няней. Ночной. Днём может учиться, а ночью за детьми смотреть. Да там вполне и выспаться можно.

— Ну, согласна? — спросил Королёв у Зойки. — Там сироты, обездоленные войной дети.

Зойка нерешительно поглядывала то на Королёва, то на Андрея Андреевича. Директор детдома чуть снисходительно, но вполне по-доброму улыбнулся ей. Он определенно нравился Зойке: такой красивый, интеллигентный.

— Немного пообвыкнешь, учебный год закончишь, я тебя пионервожатой сделаю, — пообещал Андрей Андреевич.

— Соглашайся, — сказал Королёв и, видя, что Зойка колеблется, спросил: — Ты когда-нибудь видела, какие глаза у сирот?

— Глаза? — переспросила Зойка. — Нет, не видела.

— Вот пойди и посмотри, тогда сама от них не уйдёшь.

— Как надумаешь, так и приходи, — предложил Андрей Андреевич и не спеша пошёл через площадь.

Королёв поспешно скрылся за дверью, а Зойка всё стояла на крыльце и думала: «Ну какие могут быть глаза у сирот? Как у всех» Но слова секретаря почему-то беспокоили её. Что он хотел сказать? Плачут они всё время, что ли? Так с ними и с ума сойти недолго. Нет, уж лучше в театре билетики отрывать.

Зойка успокоилась надолго. Ни к кому не приставала, не просилась ни на фронт, ни на завод. Прилежно училась, деловито отрывала контрольки от билетов, а в «шефский час» ходила с подругами в госпиталь.

В конце мая стало совсем тепло. Раненые, их подопечные, выздоравливали, и от этого в палате как будто посветлело. На койке Азика лежал таджик средних лет, который всё время путал русские слова и первый же над собой смеялся.

Петя готовился к выписке. Ему выдали его старенькое, поистрепавшееся обмундирование. Он с тоской смотрел на потёртые брюки и говорил:

— Да у нас на флоте юнги в лучших ходят. Меня ж братишки засмеют.

— А мы их перелицуем, — неожиданно предложила Зойка. — У меня мама шьёт.

Брюки перешивали всей семьёй: бабушка и Зойка распарывали швы, Юрка вдевал нитки в иголки, мать смётывала, а потом строчила на машинке. Юрка не выдержал, уснул, а женщины возились до утра. Зато брюки выглядели почти как новые. Увидев их, Петя просиял:

— Спасибо, сестрёнка, спасибо тебе.

— Это всё мама, — отвечала Зойка, — у неё руки золотые.

— Я вас, девчонки, никогда не забуду, — растроганно говорил Петя и при этом смотрел на Таню, которая, пытаясь скрыть смущение, старательно натирала тряпочкой спинку кровати Тараса Григорьевича.

Раненый долго молчал, прислушиваясь к разговору и шарканью тряпки над головой, потом поманил Таню пальцем и позвал:

— Дочка!

Таня наклонилась. Тарас Григорьевич был уже совсем здоров, но встать не мог, так как ему отрезали обе ноги, по его выражению, «под корень».

— Видишь, как оно бывает, дочка, — начал издалека Тарас Григорьевич. — И у Петрухи були ноги побитые, а вот встал. Теперь хоть на танцы… Ты, дочка, под койку глянь: там мои ботинки стоят. Мне их перед тем боем как раз выдали. Они новые зовсим, ни пулей, ни осколком не зацепило. На шута они мне теперь? Отдай своему моряку.

Ботинки действительно оказались почти новыми и вполне годились на Петины ноги.

— Тарас Григорьевич, — чуть не плача, примеряя их, говорил Петя. — Тарас Григорьевич, не забуду…

Голос у Пети срывался, а Тарас Григорьевич прикрыл лицо рукой.

Близились экзамены. Подготовка к ним, госпиталь, работа в театре… У Зойки почти совсем не было свободного времени, и всё же с Лёней виделись каждый вечер — он приходил к театру, чтобы проводить её домой. В те полчаса, что уходили на дорогу, они успевали о многом поговорить. Зойка чаще всего рассказывала о госпитале, Лёня выискивал у знакомых редкие книги и пересказывал что-нибудь интересное, захватывающее, от чего у Зойки глаза становились, «как блюдца» — широкие, удивлённые, и они оба весело смеялись.

Как-то в воскресенье Лёня прибежал рано утром. Солнце ещё не взошло, но розовый горизонт с каждой минутой становился всё ярче и светлее. Зойка спала, когда Лёня стукнул в окно у её кровати. Она испуганно прислонилась к стеклу, но увидела его улыбающееся лицо и тоже заулыбалась, толкнула приоткрытую форточку.

— Вставай скорее! — сказал Лёня. — Пойдём слушать жаворонков!

— Куда? — не поняла Зойка.

— В степь! Жаворонков слушать!

Зойка мигом накинула платье и выскочила на улицу. Они весело перекликались, стараясь обогнать друг друга, и чистый весенний воздух обдавал их приятной свежестью.

Боже мой! Какая степь! И почему это Зойка никогда не бегала сюда ранним утром? Сразу за городом расстилалась пёстрая равнина. Среди зеленого раздолья тянулись к свету тюльпаны, как разноцветные фонарики: розовые, жёлтые, сиреневые… А дальше — ярко-красные лохмачи.

— Ой, как здесь хорошо! — Зойка остановилась, потрясённая тем, что видела сейчас вокруг себя. — Как здесь хорошо!

— Подожди! — остановил её Лёня. — Слушай!

Зойка умолкла и прислушалась. Сначала она ничего не слышала, кроме шелеста ветерка в траве и цветах.

— Ну, где же они? — нетерпеливо спросила она Лёню.

— Сейчас, сейчас. Ты слушай.

Зойка смотрела, как быстро и мощно поднималось над степью солнце, и ждала. И вдруг где-то высоко-высоко, стремительно поднимаясь и обгоняя восходящее солнце, раздалась песня жаворонков. Зойке казалось, будто кто-то брал полные горсти хрустальных шариков и бросал их на серебряный лист, и они катились, катились, наполняя всё вокруг чудесным переливом.

— Как они поют! — восторженно прошептала Зойка.

— Правда, очень торжественно? — спросил Лёня.

Зойка некоторое время молча смотрела в небо, и Лёня видел, как радость постепенно сходит с её лица.

— Послушай, разве можно поверить, что сейчас где-то стреляют, падают и умирают люди? — неожиданно спросила Зойка.

Лёня в первую минуту не нашёл слов и молча смотрел на неё.

— Это невозможно, — сказала Зойка, — невозможно. Нельзя убивать, когда поют жаворонки!

— Убивать вообще нельзя, — тихо отозвался Лёня. — Но война… На войне всегда убивают.

— Ну почему? Зачем? А вдруг вот сейчас, когда пели жаворонки, убили моего отца? Это ужасно, ужасно… Зачем люди убивают друг друга, зачем?

Зойка вдруг заметалась. Лёня обхватил её за плечи и, гладя по голове, стал уговаривать, как маленькую:

— Успокойся, успокойся, всё будет хорошо. Успокойся.

Они словно не чувствовали, что оказались в такой близости. Никогда прежде он не смел обнять её. И теперь, прижимая к себе мечущуюся Зойку, касаясь губами затылка, шепча утешительные слова, Лёня так бережно и осторожно обнимал её, что у него от напряжения занемели руки. Но ни развести их, ни пошевелиться он не мог. Ему казалось: расслабься он на несколько секунд — и из его рук выскользнет это бесконечно дорогое существо, выскользнет и разобьется, как редкостный драгоценный сосуд. И только когда Зойка успокоилась, Лёня, всё ещё боясь шевельнуться, тихо сказал:

— Пора возвращаться.

Именно в эти секунды Зойка отчётливо осознала, что он и есть тот самый, единственный, что её судьба теперь неотделима от судьбы Лёни. Она испытывала к нему бесконечное доверие, какое испытываешь к близкому, родному человеку. Зойка вдруг подумала, что Лёню скоро могут забрать в армию, даже наверняка заберут — ведь он несколько раз ходил в военкомат, просился на фронт.

— Ты вчера был в военкомате? — спросила она тревожно.

Лёня опустил голову.

— Ты почему молчишь? — спросила Зойка, отдвигаясь от него, чтобы лучше видеть его лицо. — Уходишь на фронт? Когда?

— Скоро, Зоя, — просто сказал Лёня. — Я не хотел говорить тебе раньше времени.

— Ско-ро, — похолодевшими губами прошептала Зойка.

— Я не могу иначе. Место каждого порядочного человека сейчас на фронте, — сказал Лёня и, выразительно глянув на Зойку, добавил: — Кроме женщин и детей, конечно.

Зойка, которая сама ещё совсем недавно хотела на фронт, вдруг надломилась от мысли, что её Лёня скоро будет далеко от неё, там, где стреляют и могут убить. Может случиться так, что она его никогда, никогда больше не увидит, не услышит его голоса, не придёт с ним сюда слушать жаворонков. И почти не осознавая, что говорит, Зойка прошептала:

— А как же… жаворонки?

— Жаворонки? — переспросил Лёня.

— Да, жаворонки.

— Я вернусь, и мы снова пойдём с тобой слушать жаворонков.

Голова у Зойка наконец просветлела. Она поняла, что не должна передавать свою тревогу Лёне: уж если ему суждено уйти на фронт, пусть уйдет спокойным. С нарочитой мечтательностью она сказала:

— И мы обязательно придём сюда ночью. Представляешь, кругом темно-темно и тихо. И вот поднимается огромная луна. Краси-и-вая! И вдруг — жаворонки!

— Глупенькая, — ласково засмеялся Лёня. — Жаворонки ночью не поют.

Зойка тоже засмеялась, пытаясь заглушить всё нарастающее беспокойство.

Чем ближе подходила Зойка к дому, тем сильнее становилось ощущение тревоги. Она с трудом улавливала, о чём говорит Лёня, потому что всё время думала об одном: он скоро уйдёт на фронт. Туда, где стреляют. Гибнут. Или становятся калеками. Её мучил страх при мысли об этом, и она невольно схватила Лёню за руку, как будто хотела удержать его, не пустить туда, где так опасно. Он повернулся к ней, успокаивающе улыбнулся. Зойка тоже попыталась улыбнуться, но губы у неё дрожали, и она отвернулась.

Зойка и Лёня, как всегда, остановились около калитки, которая на этот раз была открыта. Во дворе толпились бабы. По тому, как они переговаривались, как строги были их лица, нетрудно было догадаться, что случилась беда. У кого? У них или у Степаниды? Неужто убили отца или лейтенанта? Зойка робко, сдерживаемая страхом, вошла во двор. Лёня резко шагнул вперёд, будто хотел заслонить её от несчастья, нависшего над домом.

На крыльце стояла Степанида, держа за руку шестилетнюю Розу. Огромные чёрные глаза девочки теперь были не по-детски опустошенными, словно незрячими.

— Ну вот, бабоньки, решайте, что с ней делать, — сказала Степанида и погладила Розу по голове.

— У себя, може, оставишь? — предложил кто-то.

— Негде у меня, — вздохнула Степанида. — В двух комнатёнках толчёмся. Нас, баб, двое да дед Макар с нами. А к Тоньке мужик вернётся, дети пойдут, тогда что? И так уж пустила их с бабкой пожить, пока сил наберутся, а оно вон как вышло…

Оказалось, что утром, пока Зойка и Лёня слушали жаворонков, умерла Мира Давыдовна. Зойка видела несколько раз, как она сидела на крылечке, тихая и поникшая, словно больная птица, рядом с бледненькой и печальной Розой, знала от Степаниды их историю. Но все надеялись, что Мира Давыдовна скоро поправится и они уедут. А её сердце всё-таки не выдержало. Роза осталась сиротой. Был где-то отец, может, воевал, а может, уже убит, этого никто не знал. Бабы горестно оглядывали сироту, сообща решали её судьбу.

— В детдом её надо определить, — подсказала одна из них, — там ей лучше будет.

— В детдом так в детдом, — решила Степанида.

Роза, до сих пор молчавшая, вдруг спросила тоненьким дрожащим голоском:

— А в детдоме немцев нет? Вы меня немцам не отдадите?

— Да что ты, детка, откуда там немцы? — сказала Степанида и захлюпала носом. — Детдом — это же вроде как детский сад, только оттуда домой не ходят… Э-э-эх, горькая ты моя.

Бабы утирались подолами и сморкались в фартуки. Всем было жалко сироту, но, может, в детдоме ей и вправду будет лучше.

Зойка отупело смотрела на всё происходящее и вдруг, словно наяву, услышала голос Королёва: «Ты когда-нибудь видала, какие глаза у сирот?» Она не могла оторвать взгляда от бледного личика с огромными отрешёнными глазами. И когда бабы решили передать Розу в детдом, Зойка шагнула к крыльцу:

— Тётя Степанида, давайте я её отведу.

— А что ж, отведи, — согласилась та, — я сейчас вещички её вынесу.

Расставание

Тяжёлая дубовая дверь поддалась с усилием, Зойка даже подумала сначала, не заперта ли она, — всё-таки воскресенье. Но в вестибюле её сразу встретили дежурные — девчушка и мальчик лет тринадцати. Глянув на Розу и Зойку, безошибочно определил:

— Новенькую привели?

— Да, — ответила Зойка, — мне директора.

— Костя, сходи за Андреем Андреевичем, — сказала девчушка.

Мальчик вышел в противоположную дверь, ведущую во двор, а девчушка вежливо предложила:

— Вы посидите, он скоро придёт.

— Садись, Роза, — сказала Зойка, а сама стала оглядывать просторный вестибюль, широкую лестницу, которая после первого пролёта расходилась на два яруса. Детдом размещался в старинном особняке, ещё сохранившем некоторую парадность.

— А директор далеко живёт? — спросила Зойка.

— Нет, здесь же, при детдоме.

Это Зойке понравилось: значит, жалеет сирот, не хочет оставлять их ни на минуту. И только она об этом подумала, как со двора в сопровождении дежурного вошёл Андрей Андреевич. Он был всё так же свеж, как и в прошлый раз, лицо по-прежнему гладко выбритое и приятное, но в голосе и движениях была какая-то сдержанность или несколько смягчённая строгость, которой тогда Зойка не уловила. В кабинете Королёва Андрей Андреевич казался ей добрее, доступнее, а здесь она почему-то подумала, что вот, наверное, таким был хозяин особняка, холёным, деловито-снисходительным. Она немного растерялась и стала сбивчиво рассказывать о Розе. Директор выслушал эту историю совершенно спокойно. Зойка сначала удивилась, а потом подумала: сколько он таких историй уже выслушал!

Зойка умолкла. Андрей Андреевич будто не заметил этого и продолжал молча смотреть на неё. Зойка уловила едва заметное движение его глаз сверху вниз, снизу вверх и почувствовала, что краснеет, он её рассматривает. Но тут глаза Андрея Андреевича потеплели, он спросил у Зойки:

— А сама-то как, надумала? Могу сразу пионервожатой взять, некому с детьми работать. У нас сейчас все возрасты смешались, и школьники, и дошкольники. Эвакуированных много.

— А посмотреть можно?

— Посмотри, — согласился директор и, оставив Розу у дежурных, повел её по палатам.

Пять аккуратно заправленных коек, между ними — тумбочки, выкрашенные в синий цвет, в одном углу — шкаф для одежды, в простенке — небольшое зеркальце, на подоконнике — цветы в глиняных горшочках. Здесь жили девочки. У мальчиков то же самое, только без зеркала. Цветы росли везде, на каждом подоконнике. В столовой тоже было чисто и хорошо.

— А дети где?

— Одни во дворе, другие в игровой комнате. Хочешь посмотреть?

Зойка кивнула.

В игровой комнате было довольно шумно, но как только туда вошли директор и Зойка, дети смолкли и уставились на них. Это были самые маленькие дети, вроде Розы. Все они потеряли отцов, матерей, бабушек, дедушек, братьев, сестёр и теперь остались одни в целом свете. Сердце у Зойки сжималось от жалости к малышам, но она не знала, на что решиться.

И тут из толпы детей вышла девочка с печальным личиком, робко подошла к Зойке, обхватила ладошками её руку, прижалась к ней худенькой щекой и стала молча смотреть на Зойку. И столько было тоски, ожидания в этом взгляде, что Зойка не выдержала.

— Я согласна, — поспешно сказала она дрогнувшим голосом и поняла, что уже не в силах уйти от этих детей.

— Вот и хорошо, — одобрил директор. — Пиши заявление и можешь хоть завтра приступать к работе.

Вечером Зойка в последний раз пошла на службу в театр. Отрывая контрольки, она увидела странно знакомую худую руку. Зойка подняла глаза — перед ней стояла Оля Потапова. С тех пор, как был написан портрет Оли, они больше не виделись. Портрет давно висел в фойе в ряду других передовиков. А вот теперь пришла сама Оля, в простеньком, но вполне приличном платье, и не одна, а с подружкой, рослой блондинкой. Они пришли на спектакль, и Оля, словно оправдываясь, сказала Зойке, как старой знакомой:

— Тысячу лет не была в театре. А тут от горкома комсомола билеты дали и сказали, чтобы обязательно пошли.

— А если бы не сказали? — засмеялась Зойка. — Разве вы не любите театр?

— Любим. Просто некогда ходить.

— Опять по три смены подряд стоите?

— Бывает.

— Было бы из-за чего, а то — котелки, — сказала Зойка.

— Какие котелки? — Оля смотрела на неё с недоумением. — С чего ты взяла?

— Сам Королёв сказал.

Оля засмеялась:

— Если сам Королёв, то…

— Вот так и знала, что он меня обманывает, — сказала Зойка. — Лишь бы на завод не пустить.

— Да тебя туда не возьмут, — ответила Оля. — Тебе нет восемнадцати, в горячий цех нельзя.

— Нашли маленькую, — недовольно сказала Зойка, но потом, примирительно улыбнувшись, похвастала: — А я в детдом ухожу, пионервожатой.

— Это очень хорошее дело, — серьёзно сказала Оля, — я сама в детдоме выросла.

Они сидели на широкой веранде. Пришли сюда вшестером из театра, где Зойка отработала свой последний день. Начинаются экзамены. Им уже не придётся видеться так часто, как прежде, вот и решили посидеть. И вообще, такой отличный майский вечер, такой воздух, такая лунища! Разве можно сейчас разойтись по домам?

— Поболтаем, чаю попьём с печеньем, — предложила Рита. — Мама сегодня утром пекла. Она всегда печёт что-нибудь вкусное по воскресеньям.

И вот они сидят на веранде у Риты, пьют чай с печеньем, и Генка Сомов мечтательно говорит:

— Кончится война, я после школы поступлю в институт, буду изучать историю и женюсь на девчонке, которая научится хорошо печь пироги и печенье.

— Ка-баль-е-еро… Сладкоежка ты, вот кто, — с шутливым пренебрежением осудила Генку Таня.

— Вот на тебе, Танечка, не женюсь, даже если ты научишься печь пироги, — в том же шутливом тоне продолжал Генка. — Ты сама живешь по расписанию и мужа заставишь.

— Балда! Не по расписанию, а по режиму!

Ребята рассмеялись.

— Никуда ты не поступишь, на фронт сбежишь и дослужишься до полковника, — улыбаясь, сказал Лёня.

— До полковника? За войну? Не успею, — возразил Генка.

— Успеешь. С твоими-то способностями.

— За год не успею, а через год война кончится. Вон как фрицев под Ростовом турнули! Теперь погонят цурюк, на запад!

Лёня с сомнением покачал головой.

— Неужели война через год не кончится? — спросила Таня.

Все разом притихли и почему-то стали смотреть на Лёню. Он был немного старше по возрасту, но казался ещё взрослее, так как был высок и крепок, а главное, эвакуируясь с госпиталями, где работала мать, врач-хирург, уже видел много чужих страданий, разбитых бомбёжками домов, сам не раз попадал под артобстрелы и бомбёжки. В общем, был очевидцем того, о чём ребята только слышали по радио или читали в газетах. Они смотрели на него и ждали ответа. Он понял. Ответил просто, без всякого драматизма:

— Нет, через год война не кончится. Нам всем ещё придётся повоевать. Кроме девочек, конечно.

Лёня улыбался, глядя на Зойку. Она тоже хотела улыбнуться ему и не смогла: ей вспомнились его слова, сказанные утром. Он уедет. Уедет очень скоро, она это чувствовала. Может быть, через день-два, даже не сдав экзаменов. Он просто не хочет назвать день расставания.

— Вот странно: война! — вдруг сказала Рита. — Вы только послушайте, какая тишина.

Действительно, вокруг было так тихо, словно замерло всё, заворожённое, как в сказке. В ярком лунном свете отчетливо проступали аккуратные домики с фасонными крылечками, тополя, клёны, каштаны, выстроившиеся вдоль улицы, а цветущие акации источали такой аромат, что какое бы то ни было упоминание о войне казалось нереальным. Но она была. Была, как и эта майская ночь, как тёплый сладковатый воздух, пропитанный запахом цветущих деревьев. Как эта прекрасная тишина.

— Ти-ши-на, — сказал Паша, словно прислушиваясь к своему голосу.

— Тишина обманчива, — неожиданно резюмировал с важным видом Генка, чем и вызвал взрыв смеха.

— Фи-ло-соф! — добродушно съязвила Таня.

— «Вся жизнь — обман»! — дурашливо пропел Генка, замахнувшись уже на более высокую философскую субстанцию, и ребята ожили. Со всех сторон посыпались шутки.

Рита была веселее всех. Она заставила Генку петь с ней дуэтом романс в ритме фокстрота. И все покатывались со смеху, слушая, как они отбивают: «Ночь ти-ха, над ре-кой ти-хо све-тит лу-на!» Потом Рита вскинула руки и громко сказала:

— Ребята! Я вас всех так люблю!

— А кого больше всех? — дурачась, спросил Генка.

Рита медленно опустила руки, и на веранде опять стало тихо. Лицо её словно застыло, глаза на какие-то мгновения выразили такую муку, какой никогда нельзя было предположить в ней. Никто не ожидал, что она так серьёзно отнесётся к шутливому вопросу, и потому все молчали, не зная, как выйти из этой неловкости. Нашлась Таня.

— Ну и балда ты, Генка, — спокойно сказала она. — Разве не слышал? Всех. Понимаешь, всех.

— Слова не скажи, — в шутку обиделся Генка, — всё балда да балда.

Он хотел ещё что-то сказать, но Рита остановила его. Она заговорила с лёгкой грустинкой:

— У меня такое чувство, как будто мы последний раз собрались здесь вместе. Мы должны запомнить этот вечер. И помнить друг друга всегда, если…

Голос её задрожал, она умолкла. Паша, всеобщий утешитель, встал, обнял Риту за плечи:

— Ритуля, на тебя луна действует отрицательно. Ну, по домам пора.

— Конечно, пора, — поддержал Лёня. — Через два дня первый экзамен, готовиться надо.

Зойка с удивлением глянула на него: он так говорит об экзаменах, как будто и речи не было о фронте. А может, э т о произойдёт ещё не скоро?

Спать пришлось всего четыре часа. Зойке очень не хотелось вставать, но она договорилась с Андреем Андреевичем, что придёт познакомиться со своей группой. Он разрешил ей на время экзаменов работать не весь день, а несколько часов, сколько сможет.

Ей дали младшеньких, где были Роза и та девчушка, которая так трогательно держала её за руку. На другой день она снова пришла к малышам, решив на часок отложить учебники, — и голова отдохнет, и с ребятами погуляет, пусть привыкают к ней. Зойка так боялась потерять кого-нибудь, что беспрестанно пересчитывала ребятишек, которые шли чинным строем. Когда она пересчитывала их чуть не в десятый раз, заметила, что неподалёку стоят трое и с интересом наблюдают за ней: мальчишка и девчонка, которых она видела в вестибюле, когда приводила Розу, и еще одна, постарше.

— Чего стали? — недовольно спросила Зойка, понимая, что они заметили её растерянность.

Все трое, даже не улыбнувшись, переглянулись. Потом мальчишка сказал:

— Чего вы их пересчитываете, как цыплят? Боитесь, что потеряются?

— Не твое дело! — отрезала Зойка и тут же смутилась от непривычной для себя резкости.

Мальчишка, не обращая внимания на её раздражение, миролюбиво продолжал:

— Не бойтесь, не потеряются. Они сами из любого района города придут.

— И всё-то ты знаешь, — уже более мягко, словно извиняясь за прежние слова, заметила Зойка.

— Знаю. Бывало уже, что терялись, а потом приходили. Куда им деваться? У них нигде никого.

Девчонки молчали. Та, что постарше, капризно надувала губы и кривила их в насмешливой улыбке. Это вывело Зойку из равновесия, и она возмущённо сказала:

— Кто вы такие, чтобы мне указывать?

— Это Костя Чувилёв, — раздался голосок из её колонны, — он из нашего детдома.

— И девчата наши, — добавил белобрысый мальчуган, которого, как уже Зойка слышала, называли Вовиком. — Вон та — Людка Кретова, а эта — Нинка Трубникова, — и он указал на ту, что надувала губы, добавив: — За ней Витька Суханов бегает.

Дети засмеялись.

— Дураки! — кинула пренебрежительно Нина и пошла прочь.

— Бегает! Бегает! — кричали малыши, развеселившись.

Строй сломался. Дети кричали и прыгали, а Зойка стояла, опустив руки, и в растерянности думала, что совсем не умеет обращаться с детьми, что её авторитет в их глазах навсегда потерян, потому что они видят, как она беспомощна. Но малыши, отсмеявшись, сами выровняли колонну и молча смотрели на Зойку, ожидая команды.

— Ну, пошли, — сказал Костя, — мы тоже домой идём.

Но дети стояли и смотрели на Зойку. И оттого, что они ждали именно её распоряжения, она несколько обрела уверенность.

— Не командуй тут, — беззлобно бросила она Косте и сказала ребятам: — Идемте, дети, а то на ужин опоздаем.

Ребята нестройно, но дружно зашагали вперёд. Рядом с ними шли Костя и Люда. Девочка пристроилась к Розе, взяв её за руку, и сказала:

— А ты новенькая. Я знаю.

Зойка не мешала: пусть «шефствует».

Когда подходили к детдому, она ещё издали увидела Юрку, который вертелся около ворот. «Мама? Отец?» — мелькнули у Зойки тревожные догадки. Юрка, завидев сестру, побежал ей навстречу и заорал на всю улицу:

— Зойка, где ты ходишь? Эшелон через час уходит!

— Какой эшелон?

— Обыкновенный! На фронт! Лёня уже два раза прибегал!

Зойку жаром обдало. Лёня уезжает с эшелоном. На фронт! Она беспомощно озиралась, не зная, вести ли детей на ужин или бежать на вокзал. Люда поняла всё быстрее неё и сказала:

— Бегите на вокзал, а мы сами их в столовую отведём. Правда, Костя?

— Конечно, — солидно подтвердил тот.

Зойка больше не раздумывала и кинулась к вокзалу.

Перрон был забит людьми. Где говор, где плач, где негромкий смех — всё это сливалось в тот непрерывный гул, который бывает только на вокзалах. На первом пути, почти вплотную к перрону, стоял состав — прокопчённые, задымлённые тёмно-красные теплушки.

Грянул оркестр, и над толпой поднялась девушка. Она стояла на грузовике с откинутыми бортами. Зойка сразу узнала её — это была та строгая, из горкома комсомола — и приостановилась, глядя на неё с недоумением: почему она, почему не Королёв? Вспомнив, как он готовился к выступлению перед трудстроевцами, Зойка подумала, что уж здесь-то он должен быть обязательно.

Оркестр внезапно умолк. И в напряженной тишине раздался голос девушки, сильный, звучный. Зойка даже не подозревала, что эта темноволосая, на вид молчаливая девушка умеет так говорить. Её слова падали прямо в сердце:

— Слушайте, матери и сёстры! Слушайте, жёны и невесты! Сегодня мы провожаем на фронт дорогих нам людей — сыновей, мужей, братьев, любимых. Мы провожаем их туда, где льётся кровь, где каждого воина подстерегает опасность. Но не плачьте, жёны! Не плачьте, матери! Мы будем верить, что дорогие нам люди не погибнут! Они разобьют кровожадного врага и вернутся с победой! Посмотрите им в глаза, чтобы они унесли с собой чистоту вашей души, вашу любовь. И пусть святая любовь и верность помогут им выстоять в самых тяжёлых испытаниях!

Да, Зойка будет ждать Лёню, сколько бы ни пришлось. Но где же он? Как разыскать его в этой толпе? Девушка продолжала говорить, а Зойка начала пробиваться дальше.

Почти у самого грузовика она наткнулась на Королёва и не сразу узнала его. Он стоял в военной форме и, глядя на девушку, произносившую речь, улыбался. И столько было нежности в его улыбке, в его взгляде, что Зойка невольно засмотрелась на него. Он заметил её, сказал:

— А-а-а, Колчанова…Что, на фронт хочешь удрать?

— Нет, я провожаю.

— И меня можешь проводить. Тоже еду на фронт.

Зойке показалось совершенно невероятным, что горком будет существовать без Королёва.

— А я уже в детдоме работаю, — похвастала Зойка. — Пионервожатой.

— Молодчина, — похвалил Королёв. — Давно бы так. Береги ребят больше, чем себя. Считай, что это твое самое главное комсомольское поручение. Поняла?

— Поняла.

Темноволосая, закончив говорить, спустилась с грузовика и подошла к Королёву.

— Зина теперь возглавляет горком, — сказал Королёв Зойке. — Если что — иди к ней за советом.

— Хорошо, — отозвалась Зойка, глядя, как бессильно припала Зина к плечу Королёва, будто это и не она только что произносила такие удивительно мужественные слова.

— У всех жён глаза на мокром месте, — словно оправдываясь, сказал Королёв.

Зойка от неожиданности опять застыла на несколько секунд: оказывается, эта темноволосая — жена Королева! Она чувствовала неловкость от того, что стоит так близко к ним сейчас, когда они расстаются, и может быть, навсегда. Зойка пошла дальше и вскоре увидела Лёню. Он стоял в конце перрона с матерью, Анной Сергеевной, и посматривал вокруг с тревогой. Зойка поняла: её ищет. Она закричала:

— Лёня! Лёня!

Он кинулся сквозь толпу ей навстречу. В гимнастёрке и пилотке Лёня казался старше, мужественнее, как будто уже сама военная форма обязывала быть таким. Они, наконец, пробились друг к другу и стояли, взявшись за руки.

— Почему ты не сказал раньше? — почти простонала Зойка.

— Так лучше, — ответил он, стараясь изобразить улыбку на встревоженном лице. — Люблю неожиданности.

Они надолго замолчали. Наверное, так всегда бывает: когда любимые расстаются, они никакими словами не могут выразить своё состояние. В голову лезут какие-то пустяки.

— У тебя пилотка набок съехала, — сказала Зойка.

— А-а-а, — и Лёня поправил пилотку.

— Испачкалась где-то, — сказал Лёня и стер что-то с её щеки.

— По вагона-а-ам! — раздалась команда.

Зойка вздрогнула, и Лёня увидел, как испуганно расширились её глаза. К ним протиснулась Анна Сергеевна, сказала ревниво, обнимая сына:

— Так и уедешь, не попрощавшись с матерью.

— Что ты, мама.

— Иди, сынок, иди. Мы будем ждать тебя.

Анна Сергеевна держалась стойко. Ни растерянности, ни слёз, только голос иногда подрагивал. Когда она сказала: «Мы будем ждать тебя», Зойка поняла, что Анна Сергеевна говорит и о ней. Сама она только бессмысленно повторяла его имя:

— Лёня… Лёня…

Лёня неловко обнял её, поцеловал в щёку и побежал к вагону. В двери он на миг задержался, обернулся, махнул рукой, но сзади уже напирали, и Лёня полез в вагон. Через несколько секунд поезд тронулся. Кое-кто с криком и плачем побежал следом. Зойка же словно прилипла к перрону. Анна Сергеевна тронула её за руку:

— Ты заходи иногда ко мне, детка. Мы теперь с тобой одной жизнью связаны. Дорогой нам жизнью.

Зойка почти не знала Анну Сергеевну, потому что никогда не бывала у Лёни дома. Анна Сергеевна сутками пропадала в госпитале. Зойка видела её там несколько раз, но, поздоровавшись, спешила прошмыгнуть: её смущал строгий вид Анны Сергеевны. А вот сейчас она сказала «мы», объединяя себя и Зойку в одно целое.

Зойка видела, как Анна Сергеевна уходила: прямая, с виду спокойная, неторопливая. А Зойке показалось, что сама она за полчаса на перроне постарела на несколько лет. Её сознание находилось на грани нереального, и она с трудом воспринимала окружающее. То звучал в ушах голос Анны Сергеевны, хотя Зойка видела, что она уже далеко, то вдруг почудилось, что за кустами привокзальной сирени мелькнула и тотчас растаяла в воздухе большая голубая бабочка, такая большая, каких и на свете-то не бывает. Зойка была так подавлена, что никак не могла понять, почему её внимание приковало голубое платье, исчезнувшее за сиренью. Наконец она осознала, что перрон опустел и пора возвращаться домой.

«Разлука ты, разлука!»

— Тпру-у-у! Стой! Тьфу, скаженная! То еле ногами шевелит, а то уж как разойдётся, так и не остановишь. Ну и норов! Вот лишь бы душу помотать!

Лошадь, не слушая деда Макара, продолжала идти по двору, на который он только что въехал. На телеге рядом с молочной флягой сидели сам дед Макар и две девушки. Через открытые ворота с дороги влетело легкое облачко пыли и пустилось вдогонку за телегой.

— Да стой ты, окаянная! Тпру-у-у! Ишь, резвость свою выказывает! Тайка! Вот я те покажу, вот дай только слезть. Живо с тебя шкуру спущу! Вот кнут-то об тебя обломаю!

Девушки смеялись, а лошадь, привыкшая к угрозам деда Макара, знала, что он их никогда не осуществляет, и продолжала тащить телегу, пока не дошла до кормушки, стоявшей в конце двора около сарайчика, в котором её содержали. Она потянулась к деревянному ящику, где после утренней кормёжки осталось немного травы.

— Все б ты ела, все бы ела, — бурчал дед Макар, слезая с телеги. — Сейчас люди не досыта едят, а ты, как-никак, скотина. Ишь, утроба ненасытная, всё тебе мало.

Тайка знала: после этих слов он ей обязательно подкинет травы или даст немного овса. Хоть он и ворчал на лошадь с утра до вечера, но любил её нежно, берёг и холил, и потому Тайка воспринимала его воркотню как проявление самой нежной ласки и заботы. Хорошо изучив эту слабость деда Макара, она порою делала, что хотела.

Девушки, продолжая смеяться над незадачливым возчиком, над его непослушной лошадью, спрыгнули с телеги.

— Вот теперь, значит, опять через весь двор тащить флягу на кухню, — выговаривал Тайке дед Макар, подсыпая сена. — Несознательная ты. За что я тебя только кормлю?

Лошадь повернула к нему голову и, дожёвывая клок сена, добродушно смотрела на своего хозяина фиолетовыми глазами — она его тоже любила, а если и позволяла себе вольности, то не со зла, скорее, потому, что он сам избаловал Тайку, потакая её прихотям.

— А где у вас кухня? — спросила одна из девушек. — Мы отнесём молоко.

— Да вон в том конце, — махнул рукой дед Макар, — вон оно, крылечко.

Девушки подхватили флягу с двух сторон и поволокли через двор. В этот момент на крыльцо выскочила Зойка. Она увидела подруг из окна и очень обрадовалась.

— Рита! Таня! — кричала Зойка. — Вот здорово! Вы чего к нам?

Девушки оставили флягу и кинулись к Зойке. Обнимаясь и целуясь, они заполнили двор таким радостным визгом, как будто их здесь было не трое, а тридцать. Подруги не виделись около месяца, с того самого дня, как сдали последний экзамен. У каждой свои заботы. Зойка почти не отходила от малышей в детдоме, Таня и Рита работали в госпитале санитарками. Времени на встречи совсем не оставалось.

— А чего вы к нам-то? К нам чего? — все ещё переживая радость нежданной встречи, возбуждённо допытывалась Зойка.

Таня и Рита вдруг затихли. Переглянулись, присели на крылечко. Зойка, вглядываясь в их лица, молча села рядом. И сердце у неё защемило от недоброго предчувствия.

— Мы к тебе пришли, — сказала Таня. — Прощаться. Уезжаем с госпиталем на Урал.

— На Урал, — тихо и растерянно повторила Зойка, ей никогда не приходило в голову, что они могут расстаться. — На Урал. Зачем же так далеко?

— Не мы решаем, — ответила Таня.

Рита всхлипнула и, обняв Зойку, прижалась к ней. У Зойки задрожали губы, глаза вмиг наполнились слезами. Таня чувствовала, что тоже сейчас разрыдается.

— Да ну вас! — крикнула она на подружек. — Не на век же расстаемся. Вот отгонят немцев подальше, мы и вернёмся.

— Когда их ещё отго-онят! — еле выговорила плачущая Рита.

— Скоро! Вчера им наши так жару дали! Я сама по радио слышала.

— Девчонки, вы мне обязательно напишите, как до места доедете, — сказала Зойка.

— Само собой, — ответила Таня.

Рита, перестав плакать, помолчала, накручивая на палец золотистый локон, и, сделав над собой усилие, спросила Зойку:

— Лёня пишет?

— Пока только одно письмо получила. Больше месяца шло. Сейчас так долго идут письма.

— Передавай ему привет от нас.

— Обязательно.

Рита с трудом скрывала волнение и вдруг как-то обречённо проговорила:

— Мне кажется, мы уже никогда не увидимся.

— Кажется — крестись! — нарочито грубо оборвала её Таня. — Развели тут нюни. Всё! Идти надо! Там уже раненых грузят.

Подъехал на своей телеге дед Макар, он снова вызвался помочь госпиталю.

— Ну, так что, девчата, едем?

— Едем, едем! — отозвалась Таня.

— Э-эх, едем! — вдруг бесшабашно вскричала Рита и в последний раз обняла подругу. — Прощай, Зоечка!

Рита и Таня вскочили на телегу. Рита, уже весёлая и бойкая, как всегда, тряхнула своими роскошными волосами, толкнула в бок Таню и задорно, с наигранной весёлостью запела: «Разлука ты-и, разлука! Чужая сто-о-ро-на! Никто нас не-е разлучит, как мать-сыра земля!»

Телега таяла на дороге вместе с пыльным облаком, а Зойка всё стояла у ворот, и сердце у неё разрывалось от боли.

В госпитале было необычно шумно. Раненые, прихрамывая, поддерживая друг друга, переговариваясь, кого-то окликали, кому-то кричали прощальные слова. Они заполняли стоявшие на улице машины, которые должны были отвезти их на станцию к поезду. Тех, кто идти не мог, несли на носилках. Когда вынесли Тараса Григорьевича, Рита, шедшая рядом, сказала санитарам:

— Вот сюда кладите, здесь ему будет удобнее.

Тараса Григорьевича положили на телегу к деду Макару, на свежее сено, еще крепко державшее аромат трав.

— О це гарно! — одобрил Тарас Григорьевич. — Дух-то какой! Как у нас на батькивщине. Я сам косил. Да вот откосился. Ну что, дочка, прощай, значит.

— Нет, Тарас Григорьевич, — возразила Рита. — Я с вами. Провожу до вагона, прослежу, чтобы хорошо устроили, а потом домой, вещи собирать. Я тоже с госпиталем уезжаю.

— О це гарно! — снова одобрил Тарас Григорьевич. — А мамка-то как? Отпустила?

— Мама говорит, что даже лучше: там я целее буду.

— Ну, на Урале-то и верно целее, — сказал Тарас Григорьевич. — До Урала немец никогда не дойдет.

У одной из машин показалась Таня. Она помогала раненому, который с трудом шёл, опираясь на неё.

— Таня, давай своего сюда! — крикнула Рита.

Таня подвела раненого, вместе с Ритой подсадила его на телегу.

— Ну что, девчата, едем? — спросил дед Макар.

— Вы поезжайте, а я здесь ещё помогу, — сказала Таня.

Рита махнула ей рукой, забралась на телегу. Дед Макар дернул вожжи, и Тайка двинулась в путь.

— Сонечко-то якэ гарнэ, — удивлялся Тарас Григорьевич, почти не видевший его в палате. — Ласковое.

— А не печёт? — беспокоилась Рита.

— Нет, дочка. Пускай греет.

Второй раненый молчал. Вдруг он поднял голову, прислушался.

— Гудит?

— В ушах у тебя гудит от слабости, — пошутил Тарас Григорьевич.

Раненый напружинился, готовый в любую секунду спрыгнуть с телеги, и повторил теперь уже настойчиво:

— Гудит! Немцы! Налёт!

— Ну-ка останови лошадь, отец, не слышно ничего, — попросил Тарас Григорьевич.

— Тпру, тпру! — приказал Тайке дед Макар, и она, на удивление, сразу послушалась. Тревожно задвигала ушами, забила хвостом. Теперь все четверо явственно различили тягучий, завывающий гул самолетов. До станции осталось всего несколько десятков метров. Только что обогнавшая телегу машина тоже остановилась. Впереди, где виднелся состав поезда, раздался оглушительный взрыв, и в ту же секунду Рита увидела самолеты и цепочку бомб, со свистом летящих к земле.

— Во-о-зду-у-ух! — раздался крик из машины, и раненые, кто мог, кинулись врассыпную.

Раненый, сидевший на телеге, изловчился, спрыгнул на землю, но, как видно, неудачно, ушиб больную ногу и застонал. Пробежав немного, он споткнулся и упал. Рита кинулась его поднимать. Неподалеку рванула бомба.

— Ложись! — крикнул раненый и прижался к земле.

Рита прильнула к горячей дороге, обмирая от страха — это была первая бомбёжка в их городе.

— Ползи сюда, ползи сюда! — крикнул ей из-под телеги дед Макар.

Рита подняла голову и… увидела лицо Тараса Григорьевича, оставшегося в телеге, до странности напряжённое, как будто чем-то сильно удивлённое. Тарас Григорьевич приподнялся, опираясь руками о дно телеги, словно чего-то ждал. «Ведь он не может слезть!» — обожгло Риту. Она вскочила, кинулась к нему:

— Тарас Григорьевич! Я сейчас!

Что она хотела сделать? Одна? Он не успел ответить, как где-то неподалёку разорвалась ещё одна бомба, но Рита была уже в телеге.

— Ложись! — скомандовал ей Тарас Григорьевич, и его голос потонул в грохоте разорвавшейся почти рядом бомбы.

Рита бросилась ничком прямо на Тараса Григорьевича и замерла.

— Лежи, лежи, дочка, не вставай, пока не улетит, — шептал Тарас Григорьевич. — Лишь бы не прямое попадание. Глядишь, и уцелеем.

Рита не отвечала. Тарасу Григорьевичу мешали дышать её волосы, рассыпавшиеся по его лицу, но он боялся потревожить девушку и терпел. Последние взрывы прозвучали уже отдалённо, а вслед за этим Тарас Григорьевич услышал удалявшийся гул самолетов. Налёт кончился так же внезапно, как и начался.

— Ну, дочка, всё, пронесло, кажись. Вставай, улетели.

Рита молчала и не двигалась.

— Ты что, дочка? — с тревогой спросил Тарас Григорьевич. — Ты чего так напужалася? — И тут только Тарас Григорьевич сообразил, что не чувствует её дыхания.

— Ты что, дочка?! — испуганно закричал он и попытался приподнять ёе. — Ты что?!

Раненый, лежавший на траве сбоку дороги, прихромал к телеге, услышав крик Тараса Григорьевича. Вылез из своего убежища дед Макар. Вдвоём они перевернули Риту вверх лицом. Девушка смотрела в небо ясными голубыми глазами, и в них не было ни страха, ни сожаления, ни упрека — в них не было ничего, что так свойственно глазам живого человека.

— Она, кажется… — сказал раненый и не договорил, увидев страшное лицо Тараса Григорьевича, объятое ужасом и состраданием одновременно.

Дед Макар глянул на Риту, печально покачал головой:

— И-и-э-эх!

— Меня прикрыла… Меня прикрыла… меня прикрыла… — монотонно повторял потрясенный Тарас Григорьевич. — Зачем? Зачем? Кому я нужен? Обрубок… А ей бы только жить. Меня прикрыла… Зачем?

Потом он вдруг спохватился:

— Может, ранена? Спасти можно? Гони, дед, в госпиталь! Меня снимите и гони!

— Поздно, — покачал головой раненый, рассматривая кровавые пятна на белом халате — следы двух осколков. — Красивая была. Вот ведь как…

— Гони, дед, гони! — настаивал Тарас Григорьевич.

К машине, стоявшей впереди, сходились раненые.

— Эй, люди! — окликнул их дед Макар. — Помогите!

Трое подошли, увидели Риту. Молча покачали головами.

— Осколками её, — пояснил раненый.

— Меня прикрыла… Меня прикрыла… — уже почти бессмысленно повторял Тарас Григорьевич.

Его понесли к машине, туда же похромал раненый. Дед Макар сел в телегу. Тронул вожжи. Тайка, перепуганная бомбёжкой, послушно шла по дороге.

— Гони, гони! — кричал вслед Тарас Григорьевич, всё ещё надеявшийся на чудо.

— Чего гнать-то? — сам себе сказал дед Макар. — Теперь уж домой везти надо.

Хоронить Риту пришли все одноклассники, кто ещё не уехал. Елена Григорьевна, истаявшая за сутки чуть ли не вдвое, молча сидела у гроба, так же молча теряла сознание, а когда её приводили в чувство, опять молча и тупо смотрела на единственную дочь, не в состоянии осознать несчастье. Пётр Петрович, суровый, почерневший лицом, иногда отдавал какие-то распоряжения.

Зойка всё видела, слышала, но воспринимала так, как будто это не она стояла у гроба подруги, а кто-то другой. Лёня где-то вычитал и говорил ей, что иногда в минуты крайнего отчаяния человек видит не только всё окружающее, но и себя как бы со стороны, воспринимает реальность как нечто неправдоподобное — так проявляется способность психики защищаться от горя.

Паша и Генка расставляли венки. Их Зойка тоже не видела со дня последнего экзамена и тут даже удивилась: оказывается, всё ещё в городе, на фронт не сбежали, как постоянно грозились. Таня постриглась совсем коротко, ей это идет. «Господи, о чём это я? Рита даже теперь такая красивая в своём любимом голубом платье. Голубая бабочка… Да что это я?» Мысли путались у Зойки в голове. Таня, стоявшая рядом, осторожно тронула Зойку за руку, потом с силой сжала и горько прошептала:

— Что я буду делать на Урале одна? Только вчера утром смеялись…

Зойка ясно вспомнила слова Риты: «Мне кажется, мы уже никогда не увидимся» и прошептала:

— А она чувствовала… Надо Володе сообщить.

— Надо Лёне сообщить.

— Лёне? — переспросила Зойка.

Таня не смотрела на неё, помолчала, что-то обдумывая, а потом решительно сказала:

— Рита любила его. Его одного больше всех. Она скрывала это от тебя. Недавно только мне призналась.

— Это… Это…

Зойка хотела крикнуть: «Это неправда!» Но спазмы сжимали горло, и слова застряли. До сих пор она не хотела признаться самой себе, что догадывалась об этом. Потому что, если бы знала наверняка, не смогла бы чувствовать себя счастливой, ей мешало бы чувство вины перед подругой. Так, значит, это всё-таки правда. Голубая бабочка… Зойка считала Риту беспечной бабочкой, порхающей с цветка на цветок, а она умела любить глубоко и искренне. Безответно. Тогда, на перроне, в день расставания с Лёней, Зойка видела за кустами сирени её голубое платье, в котором Рита лежит сейчас. Она приходила, чтобы в последний раз глянуть на Лёню, тайно проститься с ним. Как же можно было это не понять, не догадаться?

Зойка чувствовала тошноту и слабость, ей казалось, что она вот-вот упадёт. «Как я могла ничего не видеть, не замечать? Вот уж верно: счастье глаза дымом застилает, делает человека слепым».

Вечером, после похорон, они вчетвером сидели у Риты на веранде. Если бы она была жива, то восторженно закричала бы:

— Ребята, смотри-и-ите, какая луна-а!

Но Рита ушла от них навсегда, а они собрались в её доме, чтобы поддержать родителей подруги и последний раз почтить память о ней воспоминаниями.

На веранду вышел Пётр Петрович и тихо проговорил:

— Сидите, сидите, ребята. Я просто постою немного с вами.

Всем хотелось говорить о Рите, но говорили мало, потому что трудно было произнести слово «была». Нелепая смерть Риты словно оборвала какие-то струны внутри у каждого. Молчаливее всех был Паша. Он, кажется, вообще не произнёс ни слова с тех пор, как Зойка увидела его здесь, во дворе, ещё днём. И вдруг Паша неожиданно обратился к отцу Риты:

— Пётр Петрович, помните, вы говорили о партизанском отряде?

— Говорил, — чуть помолчав, ответил Пётр Петрович.

— Так вот. Мы решили вступить в ваш отряд.

— Все четверо?

— Нет, я и Гена. Мы уже всё обсудили. Если не возьмёте, сами уйдём. Куда — всё равно. К какой-нибудь части пристроимся. Или так, сами, вдвоём, будем действовать в тылу у немцев. Так что лучше возьмите.

Паша говорил твердо, и все понимали, что это не просто слова — он дружил с Ритой с детства и гибель её пережил сильнее остальных друзей. Пётр Петрович молчал, обдумывая ответ, потом с сомнением покачал головой.

— Я должен! — настаивал Паша. — Я должен отомстить за Риту. Вы… вы не имеете права не взять меня!

Пётр Петрович долго молчал, опустив голову, и ребята видели, что сильное волнение мешает говорить ему. Наконец, он махнул рукой:

— Собирайтесь. Только никому ни слова. Завтра уходим. Заодно будете помогать Елене Григорьевне. Она пойдёт с нами, её нельзя оставлять в таком состоянии. Ну, а вы, девочки, живите долго…

Голос Петра Петровича осёкся, он махнул рукой и быстро ушёл в комнату.

Друзья проводили Таню, простились с ней — она уезжала утром с последней партией раненых на Урал, куда переводили госпиталь. Втроём постояли около Зойкиных ворот. Генка сказал:

— Ну, что, сеньорита Зойка, будем прощаться?

— Гена, береги себя, — с участием сказала Зойка. — Не лезь там без толку, куда не надо.

— Ну, если только под танк… со связкой гранат, — ответил Генка, стараясь этой бравадой скрыть волнение.

— Говорю же тебе, не надо…

— А это, Зоечка, надо, — прервал её Генка вполне серьёзно. — Кому-то же надо. В общем, до свидания.

Генка крепко пожал Зойке руку. Она заморгала, удерживая набежавшие слёзы, и неожиданно для него чмокнула его в щёку. Генка заулыбался и пошёл к дому, оборачиваясь и махая рукой. Когда он скрылся за калиткой, Паша протянул Зойке руку:

— До свидания. Я думаю, мы ещё увидимся. Верю в это.

— Я тоже хочу верить. Но там так опасно.

— Сейчас везде опасно, — заметил Паша, и Зойка догадалась, что в этот момент он подумал о Рите.

— Что бы ни случилось, мы будем помнить друг о друге, — сказала Зойка. — Те, кто останется жив. Береги себя, Паша. Ты должен жить.

— Я постараюсь. А ты тоже, Зоя… Разреши обнять тебя на прощание.

— Ой, Паша!

Зойка сама обхватила его руками, а он молчал и гладил её по голове. Потом осторожно отстранил от себя, помолчал, что-то обдумывая, и сказал:

— Вот и всё. А знаешь, это я тогда стоял под твоими окнами, когда ты болела.

Он отступил на несколько шагов, ещё некоторое время постоял, глядя на неё, потом резко повернулся и пошёл. Изумленная Зойка не могла двинуться с места. Паша уже почти бежал, но вдруг остановился, обернулся и, увидев, что она всё ещё стоит, крикнул издали:

— Это я стоял под твоими окнами!

Эвакуация

Раннее утро, а дышать уже нечем. Конец июля — самый зной. Воздух, не успев остыть за ночь, наливался новым жаром. Зойка осторожно открыла пошире окна, стараясь не разбудить девочек. Эту ночь она спала в детдоме — директор приказал. Вчера перед ужином, при всех, он обратился к ней:

— Зоя Дмитриевна, враг уже под Сальском. Может случиться так, что срочно начнём укладываться. Надо, чтобы вы всё время были с детьми. Оставайтесь на ночь.

Она охотно осталась. Что у неё, семеро по лавкам? Ей льстило, что в детдоме все называли её по имени и отчеству, даже Нина Трубникова, которая была всего на год младше, даже директор и сорокалетняя медсестра Ирина Ивановна Бутенко. Но, проходя мимо Зойки, когда никто не смотрел на них, Андрей Андреевич шепнул:

— Зайдёшь после отбоя, поговорить надо.

Зойка хотела спросить, о чём пойдёт разговор в такое позднее время, но директор, как всегда внушительный и деловой, уже выходил из столовой.

Уложив ребятишек, Зойка вышла на ступеньки, ведущие во двор, и стояла в раздумье: а может, всё-таки не пойти к директору? Её что-то беспокоило в его приглашении, сделанном так таинственно, по секрету от всех. Беспокоило и то, как Андрей Андреевич смотрел на неё порой, словно оценивал, чего она стоит. Зойка его немного побаивалась и старалась изо всех сил: пусть видит, что на неё можно положиться. Но идти к нему в кабинет ночью… Она вздохнула: нет, раз директор приказал, разве можно ослушаться?

— Стоишь?

Зойка услышала приглушённый голос Андрея Андреевича. В полной темноте он прозвучал так неожиданно, что она ойкнула.

— Ночь какая, — сказал Андрей Андреевич, голос его прозвучал ровно, и Зойка не поняла, что он хотел выразить, восхищение или неудовольствие тем, что так темно и душно.

— Темно очень, — сказала она, чтобы поддержать разговор.

— Ничего, это даже и лучше, — сказал директор. — Надоело у всех на глазах жить. Каждый шаг на виду. А ведь человек так устроен, что у него обязательно должно быть что-то своё, личное, о котором другим знать не надо. А? Согласна?

— Н-не знаю, — неуверенно протянула Зойка, потому что ей нечего было скрывать от людей.

— Без личного человеку никак нельзя, — продолжал директор. — Не чурбаки же мы, люди. И душа волнуется, и сердце чего-то просит. Как это в романсе поется? «Сердце ласки просит». Это всем нужно. Что, не правда? Ведь правда!

— Не знаю, — опять повторила Зойка, не понимая, к чему он клонит.

— Ну вот, заладила одно: не знаю да не знаю. Всё ты знаешь, только хитришь. Ведь знаешь, что ты мне нравишься.

— Не знаю! — поспешно и испуганно выпалила Зойка.

— Так теперь будешь знать, — спокойно сказал Андрей Андреевич. — А что тут плохого? Ну, нравится человек — и всё. Ничего тут такого нет.

— Да ведь жена у вас!

— А что жена? Она далеко. Я её и сына давно к родным в Сибирь отправил. Что им здесь делать? Здесь неспокойно. Того и гляди, немцы нагрянут. Или какая-нибудь бомбёжка — и нет тебя. И хотел бы тогда взять все радости жизни, а не возьмешь, потому что нет тебя. Вон как твоя подружка… Разве это справедливо, чтобы человек погибал, не познав всех радостей жизни?

Андрей Андреевич сделал ударение на слове «всех» и, остановившись перед входом в беседку, стоявшую в глубине двора, взял Зойку за руку, предложил:

— Давай посидим в беседке.

— Н-нет, — не согласилась Зойка. — Лучше я в палату пойду, поздно уже.

— Давай, давай посидим! Здесь так хорошо. И никто ничего не увидит, не беспокойся. Никто.

Андрей Андреевич перешёл на горячий шёпот, и это было так необычно для человека всегда бесстрастного, подчёркнуто сдержанного, что Зойка в первую минуту опешила. Директор, воспользовавшись её замешательством, почти втолкнул Зойку в беседку. Она рванулась и, толкнув его обеими руками в грудь, крикнула:

— Вы чего это? Вы чего?

— Тише ты, дура! — грубо и зло прошипел директор. — Стой! Куда ты?

Но Зойка бежала, не оглядываясь. Только у входа в палату она перевела дыхание. Потом тихонько скользнула в постель и долго лежала с открытыми глазами. Никак не удавалось уснуть, мешали беспокойные мысли: «Что ему надо? Выгонит теперь».

Однако утром, когда они встретились, лицо директора, как обычно, ничего не выражало, и Зойка уже думала, что всё обошлось. Тут Андрей Андреевич громко, скорее, для остальных, чем для неё, сказал:

— Зоя Дмитриевна, собирайтесь, сейчас поедете с Макаром Захаровичем в краевой центр. Надо получить вещи, которые нам в дороге могут пригодиться. Просите больше одеял и постельного белья. Скажите: нам в дорогу нужны одеяла. Скорее всего, под открытым небом спать придётся — их подстелем, ими и укроемся.

— Значит, всё-таки эвакуация, — грустно сказала медсестра.

— Не немцев же дожидаться! — слегка повысил голос директор.

— А куда же вы девчонку посылаете? — осторожно сказала Ирина Ивановна. — Так тревожно.

— А кого мне послать? Вас? Так медсестра здесь нужнее.

То, что придётся ехать за двести километров по опасной дороге, Зойку не пугало. Сейчас она осознавала только одно: директор оставил её здесь, рядом с детьми, ей никуда не нужно уходить. И обрадованная Зойка сказала:

— Хорошо, Андрей Андреевич, я поеду.

— Но всё-таки… совсем девочка, а немцы так близко, — встревожено сказала Ирина Ивановна.

— Она на работе! — отрезал директор. — Собирайтесь, Зоя Дмитриевна. Сходите за Макаром Захаровичем и поезжайте.

— Хорошо, — ответила Зойка и пошла к Степаниде за дедом Макаром.

В доме у Степаниды опять что-то происходило. Там стоял невероятный гвалт: бабы суетились около стола под вишней, дед Макар путался у них под ногами, а весёлая Тонька кричала:

— Мам, да где вы там? Несите скорее вареники, я уже и сметану достала!

Вареники в доме? Да ещё со сметаной? Значит, какой-то праздник. И только Зойка хотела позвать деда Макара, как на крыльце появилась Степанида и оповестила собравшихся к забору соседок:

— Та радость же у нас! Ночью Тонькин мужик вернулся! Подчистую списали! Всё! Отвоевался!

И тут вышел он сам. Лицо нервное, жёлтое. Он глухо поздоровался и стал спускаться со ступенек, опираясь на костыли. Совсем не таким уходил лейтенант на фронт. Куда девались его молодцеватость, стать. Он горбился и не смотрел на людей, как будто ему было необыкновенно стыдно, что в бою ему сильно повредило ногу, и он теперь не может воевать. Вернулся муж-калека, а счастливая Тонька радостно прижимала руки к груди: теперь он наверняка не погибнет на фронте, он туда больше не попадёт.

Дед Макар взял в дорогу свою неизменную «шубейку» — старую овчину и маленький горшочек с варениками. Зойка успела прихватить только помидоров и огурцов с грядки да кусок хлеба. Бабушка сунула ещё в солому бутылку с компотом. Ехать-то весь день в одну сторону и столько же обратно.

Телега тряско катилась по ухабистой дороге, ударяясь о каждую кочку, ныряя в каждую рытвину. Деду Макару иногда удавалось уговорить Тайку пробежаться рысью, но лошадь быстро уставала и переходила на тяжёлый шаг.

Дед Макар поначалу много говорил, вспоминал войну четырнадцатого года, когда он сильно отличился и получил Георгиевский крест. Потом устал и умолк. Тихо сидел в телеге спиной к Зойке и как будто дремал. Тогда Зойка достала из кармана солдатский треугольник, сложенный вдвое и вложенный в комсомольский билет, который она всегда носила с собой, осторожно развернула письмо и начала читать уже в который раз:

«Здравствуй, дорогая Зоя!

Как я уже тебе сообщал, на передовую нас пока не посылают. Живём в казармах, весь день с утра до вечера проводим на полигоне. Учимся стрелять, ходить в атаку. Хотя пехота — „царица полей“, я прошусь в десантники или в разведку. Говорят, там риска больше, а значит, интереснее. Но ты не волнуйся, потому что риск везде одинаково велик.

Всем нам эти игры на полигоне изрядно надоели, хочется в бой. Уже второй месяц в армии, а настоящего дела пока не видели.

Первое время я сильно уставал, даже снов не видел. Только к подушке прикоснусь. А уже вставать надо. Но вот третью ночь подряд вижу нашу степь, всю в тюльпанах, и слышу, как поют жаворонки.

Ведь я так и не сказал тогда, как люблю тебя. Не знаю, почему, но не мог произнести этих слов. Хочу, чтобы теперь ты это знала.

До свидания, любимая. Жди и помни.

Твой Лёня».

Это было совсем свежее письмо, оно пришло всего день назад, и потому Зойка взяла его с собой, чтобы читать в дороге. Телегу сильно трясло, буквы прыгали перед глазами, и она, скорее, не читала, а вспоминала всё, что писал Лёня, потому что знала уже это наизусть. Она сообщила ему о гибели Риты, но он, конечно, ещё не успел получить её письма, ведь почта идет так долго.

Дед Макар сказал:

— Я вот старый уже, а то бы на фронт убёг.

Зойка засмеялась, представив себе, как дед Макар тайком, кряхтя и проклиная «ридикулит» и больные ноги, пробирается на фронт.

— А ты не скалься! — обиделся дед Макар. — Ежели немцы до нас дойдут, я в партизаны подамся. Вот прямо с лошадью и телегой уйду. Небось, там сгодимся.

— Дедушка, а меня в партизаны возьмут? — оживилась Зойка.

— Не, тебя не возьмут. Стрелять не умеешь. Лошади у тебя нету. На кой ляд ты там сдалася?

— Злой вы, дедушка.

— Не, я ж по справедливости тебе сказал. Не, я не злой. Это вон наш директор — тот злой.

— Почему вы так думаете? — заинтересовалась Зойка. — Он, по-моему, равнодушный какой-то.

— Во! То-то и оно! — подхватил дед Макар. — Морда, как деревяшка обструганная. Вот такие-то самые злые и есть. А добрый бы сам в крайцентр поехал, тебя бы не послал в этакую пору.

В краевой центр приехали в сумерки. Пока нашли базарную площадь, наступила ночь. Последнее, что успела увидеть Зойка, были тяжелые каменные бабы у входа в краеведческий музей, которые по-прежнему стояли незыблемо и прочно. Зойка даже позавидовала этим истуканам — их ни время, ни войны не берут.

На площади пристроились рядом с деревянным шатром, в котором какой-то удалец демонстрировал днём потрясающий (!) аттракцион — «круг смелости», взбираясь на мотоцикле по стенкам шатра.

Утром нашли склад. Он оказался почти рядом, в подвальном помещении крайоно. Грузная женщина в чёрном сатиновом халате посмотрела бумаги, представленные Зойкой, и сказала:

— Берите, сколько хотите, всё равно вывозить не на чем. Побольше берите, не оставлять же немцам.

— А может, их сюда ещё и не пустят, — возразила Зойка, потому что ей было неприятно это постоянное упоминание о немцах.

— Э-э-эх, — вздохнула женщина, — бери уже, пока даю, только распишись вот здесь.

Прав оказался Андрей Андреевич: сейчас можно получить всё, что попросишь. Зойка стала складывать в телегу шерстяные одеяла, постельное белье, полотенца, как он и наказывал. И вдруг она увидела пальтишки, как раз на её ребят.

— Надо? Бери, — согласилась кладовщица. — Только распишись.

Зойка, обрадовавшись, стала носить пальтишки в подводу.

— А может, платья есть, костюмчики для мальчиков, обувь?

— Обувь? Ботинки есть. Бери. И платья есть. Костюмчиков нет, но вот брючата для мальчишек. Хочешь — бери.

Зойка никогда так не радовалась вещам, как в этот раз. Оденут они ребят во всё новое! Уж лучше одеял поменьше взять, ещё старые в детдоме есть, зато у всех будут ботинки новые! Вот удивится Андрей Андреевич! Наверняка останется доволен, что она такая сообразительная. Вот и загладит вчерашнюю резкость!

Назад выехали сразу же, не задерживаясь: путь-то вон какой длинный! Опять придётся несколько раз останавливаться, чтобы дать лошади передохнуть.

Припасы свои они съели, и с полдороги Зойку начал мучить голод. На пути попалось поле подсолнечника. Зойка открутила три шляпки и принялась грызть семечки. Это несколько утолило голод, но есть всё равно хотелось. Дед Макар, как видно, тоже не прочь был пожевать. Успокаивая себя и Зойку, он сказал:

— Ничего, вот в Лександровку приедем, пшёнки поедим. Там завсегда такая каша! Масло сверху так и плавает.

В Александровском они подъехали прямо к столовой, где варили знаменитую кашу. Хмурая повариха налила им по тарелке жидкой пшёнки без каких бы то ни было признаков масла.

— Ну и ничего, она и так вкусная, — решил голодный дед Макар и быстро очистил тарелку.

— А что вы везёте? — спросила хмурая повариха, увидев через окно телегу. — Кажись, одеяла шерстяные?

— Есть и одеяла, — подтвердил дед Макар.

— Продай одно, — сказала повариха.

— Та не можно ж! — возразил дед Макар. — Оно же казённое.

— Ну ладно, бутылку масла ещё дам за одеяло, — продолжала торговаться повариха.

— Та ты что, сказилась? Говорю же: казённое! Для детдому.

— А у меня масло свое, что ли? Тоже казённое. Так я ж не жалею. Или тебе, дед, масла не надо?

Зойка просто онемела сначала от такой наглости, а потом крикнула, отодвинув тарелку:

— Не дам! А воровать… стыдно!

Она выскочила на улицу, не доев кашу. Рядом семенил дед Макар. Им в спины летела брань «обиженной» поварихи.

Летнее солнце садится поздно, около девяти вечера, и дед Макар то и дело подгонял отдохнувшую лошадь, чтобы успеть домой засветло. Зойка уже не удивлялась тому, что старая кляча бежит довольно резво с такой поклажей: к дому ноги сами несут. Однако к городу подъезжали после заката.

— Темно уже, лучше я телегу в нашем дворе поставлю и спать в ней лягу, чтобы вещички не растащили, — решил дед Макар и свернул на свою улицу.

Несмотря на поздний час, на крыльце у Степаниды было шумно. Дед Макар остановил лошадь, крикнул:

— Стешка! Чего тут у вас?

— Приехали, папаня? Ну, слава тебе, господи. О-о-ой, а у нас тут такое-е… Тонькин мужик опять на фронт собрался.

— Да куда же ему с такой-то ногой? — изумился дед Макар.

— Ну! И мы же ему про то! А он говорит: перейду в танкисты, в танке можно и с такой ногой сидеть и даже вовсе без ноги. А Тонька вон ревёт, уже вся слезами изошла!

Зойка, поднимаясь к себе по ступенькам, восхищенно покрутила головой: ну и характер у лейтенанта!

Утром, принимая груз, доставленный Зойкой, Андрей Андреевич лично пересчитал одеяла и белье. Увидев одежду и ботинки, спросил:

— А это что такое?

— Дети пообносились совсем, а тут всё новое, — радостно заулыбалась Зойка. — Вот я и решила самостоятельно побольше вещей для них взять.

— Разве я говорил? — холодно оборвал директор. — Когда будешь сама командовать, тогда и будешь принимать самостоятельные решения. А пока надо делать то, что приказывают.

Зойке опять послышались нехорошие нотки в его голосе. Что он за человек? Да разве плохо детям одеться во всё новое?

— Са-мо-сто-я-тель-на-я, — процедил директор. — Ладно, потом раздадите. Должны звонить из горкома партии, тогда позовёте, я на складе.

Голос Андрея Андреевича опять был ровным и холодным. Когда он вышел, Зойка вздохнула, глянула на перекидной календарь и перевернула два листочка, отметив про себя, как незаметно пробежали первые дни августа. Потом она вырвала два листа из тетради: пока будет сидеть, можно написать Лёне. На столе лежал штемпель детдома. Зойка шлепнула им по чистому тетрадному листу — ничего получается, со-лид-но! Пусть Лёня увидит, в каком учреждении она работает. И Зойка шлепнула штамп ещё на один листок.

Но сесть за письмо ей так и не удалось. Раздался звонок телефона, и она, крикнув в трубку «Сейчас!», побежала за директором. Звонили из горкома партии, приказали немедленно готовить детдом к эвакуации и сообщили, что направление в Среднюю Азию уже выписано, пусть кто-нибудь заберёт. Директор отправился сам, потому что надо было получить и деньги на всю дорогу для детдома.

Зойка, одетая в своё любимое платье из сатина, пошла к детям. По пути заглянула к Ирине Ивановне, спросила английскую булавку. Медсестра, у которой всегда можно было найти любую мелочь, порылась в столе и протянула булавку со словами:

— Вы уже собрались в дорогу, Зоя Дмитриевна?

— Ещё успею.

— А я, пожалуй, сейчас пойду. Да много ли возьмёшь с собой? Так жалко всё бросать. Мы с мужем только обжились перед войной, домик построили. Очень жалко. Правда, его старики остаются, присмотрят. А может, ещё и не поедем? Говорят, их под Сальском остановили.

— Поедем, — сказала Зойка, — только что звонили из горкома партии. Андрей Андреевич пошел за бумагами.

— Тогда я мигом соберусь, — заспешила Ирина Ивановна.

Зойка подумала, что ей тоже надо бы собраться, но тут же представила испуганно-укоризненные глаза матери и остановилась в раздумье. В самом деле, что ей делать? Она не могла взять с собой, с детдомом, всю семью. Уехать со своими, что будет с детьми?

Так ничего и не решив, Зойка вложила проштампованные листки в комсомольский билет, сунула в карман и пристегнула его булавкой: так надежнее, теперь оттуда ничего не выпадет.

Она пошла к детям, которые играли во дворе. Вовик и Толик, прозванные близнецами за то, что никогда не разлучались, лихо скакали на одном прутике, как на коне. Каждый мог бы иметь своего «коня», но тогда они не были бы вместе. Мальчишки из разных семей, они и внешне, и по характеру были разными. Что их сдружило и сблизило, трудно было понять. Но Зойку радовало, что мальчишки привязались друг к другу, как братья, так им легче жить.

Около Розы, как всегда, сидела Люда и заплетала девочке косички, умудряясь завязать симпатичные бантики из каких-то цветастых тряпочек. Рядом сидела с куклой Таня, та девочка, которая подошла к Зойке в первый день. И тоже пыталась заплести косу кукле. К Тане у Зойки было особое чувство. Острая жалость всегда пронизывала её при виде печального бледного личика. Даже Роза отошла от своего горя в детдоме, повеселела, посвежела, а Таня смотрела с такой невыразимой тоской, что сердце надрывалось. Есть дети, которые не могут смириться со своим одиночеством, Таня — из них. И хотя было непедагогично выделять кого-то из ребят, Зойка старалась уделить Тане побольше внимания.

Увидев Зойку, Таня, словно поражённая чем-то, замерла на несколько секунд, глядя на неё.

— У мамы тоже были такие цветочки на платье, — вспомнила, наконец, девочка и, опустив голову, снова принялась заплетать косичку кукле.

Зойка не знала, что и сказать. Да в таком сатине кто только не ходит! Хоть иди и переодевайся. Выручила Люда.

— У нас в деревне все девчата тоже в красивых платьях ходили, — сказала она. — Вот кончится война, и нам такие сошьют.

— Конечно! — подхватила Зойка. — Нарядим вас во всё красивое. Да я вас и сейчас наряжу.

Все пошли к подводе, на которой так и остались лежать не принятые Андреем Андреевичем платья, ботинки, брюки. Зойка старалась каждому что-нибудь подобрать. Скоро ребята весело толкались, хвастая обновами.

— Эй, разойдись, народ!

Во двор со скрипом вкатилось семь подвод. На передней сидел Витя Суханов и по-ямщицки покрикивал, разгоняя малышей, которые мешали проехать дальше. Рядом с ним с видом умиротворённой царевны Несмеяны сидела Нина Трубникова. Второй подводой правил Костя. На остальных тоже были ребята из старшей группы.

Стали укладываться в дальнюю дорогу. Даже малыши старались чем-то помочь. Когда уже все подводы стояли во дворе, загруженные вещами, в небе послышался тяжелый, «подвывающий» гул. Город бомбили уже несколько раз, и этот гул Зойке был знаком. Она подняла голову и увидела, как при ярком солнце, в чистом небе медленно плыли самолеты. Никто не успел ничего сообразить, как раздался первый взрыв. За ним ещё и ещё…

Это длилось минут десять, не больше. Немецкие самолеты, высыпав свой смертоносный груз в районе железной дороги, улетели.

— Всем немедленно уходить в подсобное хозяйство! — распорядился вернувшийся сразу после бомбёжки Андрей Андреевич. — Витя! Костя! Вы возглавляете колонну. Зоя Дмитриевна, а вы бегите в горком комсомола, пусть найдут для нас ещё хотя бы пару подвод. Я буду вас здесь ждать.

Зойка несколько месяцев не была в горкоме комсомола, с тех самых пор, как просилась на завод, и вот теперь пришла нужда обратиться к Зине, как и советовал Королёв. Говорил же: если что — к ней. Зойка побежала по улице, потом через площадь, понимая, что сейчас каждая минута на счету.

Распахнула дверь в знакомую комнату и увидела стоявшую за столом девушку, ту самую, которая была чем-то похожа на киноактрису Любовь Орлову.

— Здрасьте! — выпалила Зойка, задыхаясь после бега. — А Зина где?

— Зина? — удивлённо переспросила девушка, продолжая быстро складывать в пакеты бумаги. — Зины нет.

— А когда будет?

— Её не будет. Ты говори, что тебе надо.

Зойка, чуть приподняв голову, скользнула взглядом по стене. Там висел портрет Евгения Королёва. Он пронзительно смотрел на Зойку своими огромными глазами. Она сначала не поняла, зачем он здесь, и только в следующую секунду заметила траурную ленту. Зойка так и застыла, глядя на портрет.

— Зина ушла на фронт, — сказала девушка. — Теперь я здесь командую. Говори скорее, зачем пришла.

— Подводы нужны, — глухо сказала Зойка, с трудом отрывая взгляд от портрета. — Детдом срочно эвакуируется. Очень нужны подводы.

— Подвод нет, — ответила девушка. — Сейчас уже ничего не достанешь. Документы вот поездом отправлю, а сами будем уходить пешком. Так что извини.

Вошли три парня, взяли уложенные в пакеты бумаги. Зойка вышла в коридор. Все двери то и дело хлопали, сновали люди. Да, здесь и самим сложно.

Когда Зойка прибежала в детдом, директор куда-то звонил и тоже выпрашивал подводы. Он положил трубку и, как-то странно посмотрев на Зойку, сказал:

— Видишь, как судьба нас с тобой связала. Теперь ты от меня ни на шаг.

— А дети? — спросила Зойка. — Они уже уехали на подсобное хозяйство?

— Уехали.

— Мне надо к ним!

— Смешная ты, — сказал Андрей Андреевич, но глаза его не смеялись. — Смешная ты…

— Королёв погиб, — тихо сказала Зойка.

— Погиб Королёв?

Андрей Андреевич задумчиво смотрел на Зойку:

— Над каждым из нас висит опасность. А жить-то хорошо.

Зойка не знала, что ответить, да ответа и не потребовалось: снова послышался гул немецких самолетов. Он быстро нарастал, приближаясь неотвратимо. «Где сейчас дети? Успели добраться до подсобного хозяйства? Как они там без меня? Не боятся?» Все эти мысли быстро пронеслись в Зойкиной голове.

— Надо бежать к детям! — сказала Зойка.

— Надо уходить, — согласился директор.

Они выскочили на улицу, побежали к речке. Золка тихо перекатывалась через отмели. Подойти к броду не успели. Где-то поблизости взорвалась бомба. Директор с разбегу прямо в костюме кинулся в воду. Зойка хотела броситься следом и вдруг почувствовала, как чем-то ожгло ногу. Она вскрикнула и упала.

— Что ты возишься? Скорее! — закричал на неё Андрей Андреевич.

Зойка вскочила и побежала. В ушах стоял ужасный звон, нога подгибалась, сердце колотилось у самого горла, но она бежала, понимая, что ни повернуть назад, ни остановиться хоть на минуту нельзя. До подсобного хозяйства они добрались, когда бомбёжка уже кончилась. С детьми была одна медсестра. Все сидели и пили молоко, спокойно, неторопливо. «Значит, сюда самолеты не долетели», — догадалась Зойка. Увидев её, босую, в мокром платье, Ирина Ивановна всплеснула руками:

— Немедленно сушиться!

— Ой, кровь! — ужаснулась Роза и указала рукой на Зойкину ногу.

Зойка посмотрела на свою ногу и увидела, что из небольшой раны, скорее даже, из глубокой царапины, течёт кровь. Вгорячах Зойка не ощущала боли, а теперь остро чувствовала, что она усиливается с каждой минутой. Ирина Ивановна достала из аптечки бинт и йод, обработала и перевязала рану, но боль не проходила.

Детдом тем временем продолжал складываться. В подсобном хозяйстве стояли ещё одна подвода и старая мажара. В одну повозку уложили хлеб, масло, картошку, овощи. Продуктов старались взять как можно больше — путь неблизкий: надо было сначала добраться до Баку, а уж оттуда морем в Среднюю Азию. И накормить каждый день девяносто пять ребят непросто. Подумали, как бы взять муку; мешков не было, и засыпали ею мажару, заткнув тряпками дыры и устелив дно простынями.

Дело шло к вечеру. Самолёты ещё не раз кружили над городом, но до подсобного хозяйства не долетали. Отправляться ночью в дальнюю дорогу после такого суматошного дня было бессмысленно. Решили переночевать в подсобном хозяйстве, а утром двинуться в путь.

Андрей Андреевич и Ирина Ивановна пристраивали на подводах свои вещи: он — в двух больших чемоданах, она — в объемистом узле (для себя и своего шестилетнего Витеньки). У Зойки не было ничего, кроме комсомольского билета и двух тетрадных листов со штампами, которые так и лежали в кармане. Зойка благодарила судьбу, что речка у них неглубокая, чуть повыше колена, и она намочила только подол платья, а комсомольский билет и тетрадные листы остались сухими. Платье-то она высушила, надев на время медицинский халат Ирины Ивановны, а вот если пойдёт дождь или похолодает, то прикрыться ей будет нечем. И босая осталась, босоножки утонули в Золке, когда от бомбёжки бежала. Нога, задетая осколком, сильно болела.

Зойка сейчас только осознала своё незавидное положение. Она в раздумье села на траву у ограды. Сбегать домой? Но с такой ногой далеко не уйдёшь. Да и мама может не отпустить. И дети останутся здесь без неё.

Как внезапно повернулась её жизнь. Ещё вчера ночью, возвратившись из двухдневной поездки в крайцентр, она не предполагала, что уже сегодня придётся снова готовиться к дороге, тяжёлой и далёкой. А с каким чувством радости она проснулась утром. Солнце, ворвавшееся в комнату ярким потоком, вызывало какие-то отрадные надежды: придут письма от отца и Лёни, перестанет кашлять мать, которая летом вроде стала поправляться. Да мало ли что хорошего может произойти, когда веришь в это?

А теперь, всего несколько часов спустя, Зойка сидит измученная болью в ноге и беспокойством. Весь день почти беспрерывно бомбили. Вдруг бомбы упали на их дом? Зойке страшно было представить себе такую картину, и она старалась отогнать нелепые мысли. Почему именно на их дом должны упасть бомбы? Как это всё-таки ужасно, что она не успела заскочить домой хотя бы на минутку. Доведётся ли ей ещё увидеть родных? Вот и её, как этих сирот, судьба разлучила с семьёй. Теперь она одна на опасной дороге войны.

Зойка почувствовала, как к сердцу гнетущим холодком подбирается тоска. Она всё чаще стала посматривать в сторону города, к которому от подсобного хозяйства тянулась хорошо укатанная колея. Клубы дыма, висевшие после бомбёжки над горящим городом, уже рассеялись и стали сливаться с надвигающимися сумерками.

Вдруг на дороге показался велосипедист. Вернее, сначала Зойка увидела только пыльное облачко, а потом и велосипедиста. У неё дрогнуло сердце: Юрка! Неизвестно, почему она решила, что это брат. Угадала. Интуиция подсказала. А Юрка уже подъезжал к хозяйству. Зойка выскочила ему навстречу:

— Что случилось?

— Поехали домой, — сказал Юрка, останавливая велосипед. — Мама плачет, за тобой послала.

— Все целы? — всё ещё тревожась, спросила Зойка.

— Мы-то? Целы. Школа наша разбита. А что у тебя с ногой?

— Осколком зацепило.

— Зой, поехали домой, — как-то жалобно попросил брат.

— Не могу, Юрочка, не могу. У меня дети.

— Так не одна ты здесь, — солидно рассудил Юрка, увидев Ирину Ивановну и Андрея Андреевича, — без тебя обойдутся. А мама плачет. И бабушка тоже… охает. Знаешь же, какая она.

— Нет, братик, не могу. Не могу бросить детей. Я на работе.

— Тогда я поехал. Ночь скоро.

— Как же вы там останетесь? — с волнением спросила Зойка.

— Как другие, так и мы, — опять солидно ответил Юрка, и Зойка вдруг обнаружила, что он вытянулся за лето и повзрослел. Такому уже многое можно доверить.

— Юрочка, ты мужчина в доме. Береги маму и бабушку. Да сам не лезь, куда не следует.

— Ладно, там разберемся, — пообещал Юрка. — Ты сама смотри там поосторожнее.

— Юрочка, братик…

Зойка целовала его и гладила по голове. Он сначала терпел, а потом, увернувшись, сказал:

— Ну, ладно, я поехал, а то мама будет беспокоиться.

— Я вернусь, Юра, вернусь! — крикнула ему вдогонку Зойка и ещё долго стояла, глядя на дорогу и глотая слезы.

Пыльное облачко растаяло вдали, и вскоре уже ничего вокруг нельзя было различить. Южная ночь сразу опрокинулась на землю. Свет исходил только от звёзд, которые висели так низко, что казалось, будто можно достать их рукой.

Зойка, уложив детей, вышла на воздух, так как в сарае, где устроили на ночь малышей, было душновато. И снова в голову полезли мысли о том, как странно и неожиданно повернулась её судьба. Родной дом, родные люди, привычные вещи, мечты о будущем, Лёнины письма — всё осталось там, в горящем городе, и она, такая одинокая и беззащитная, ничего не может изменить.

Зойка тихонько пошла к колодцу — хотелось освежить лицо. Но только она сделала несколько шагов, как услышала шёпот. Зойка остановилась, прислушалась. Шёпот шёл от колодца. Она всмотрелась и различила две тёмные фигуры. Кто-то сидел на колодце.

— А если тебя убьют? — услышала Зойка девичий шёпот.

— Не убьют, меня бабка заговорила.

— Всё шутишь.

— А что, плакала бы, если бы и вправду убили?

— Угу.

Ну, конечно, Нина Трубникова и Витя Суханов. Уже совсем взрослые. Пусть поговорят. Зойка повернула назад, чтобы не мешать им, и скоро легла.

Было ещё довольно темно, когда её кто-то осторожно толкнул в плечо. Зойка открыла глаза и в предрассветном сумраке увидела мальчишеское лицо. Она узнала Костю.

— Зоя Дмитриевна, — зашептал он, — на шоссе немецкие танки.

— Ты что? — испугалась Зойка. — Померещилось, наверное.

— Не померещилось. Я сам видел. Идёмте, покажу.

Они вышли за ограду. Костя указал рукой вдаль, на чёрные коробочки, ползущие по шоссе.

— А может, это наши? — предположила Зойка.

— Нет, наши оттуда прийти не могут, — уверял Костя. — Да и не такие они. Это немецкие.

Было что-то до ужаса зловещее в танках, ползущих к городу, и Зойка больше не сомневалась, что это вражеские. Она разбудила Андрея Андреевича и Ирину Ивановну. Быстро подняли полусонных ребят, предупреждая, чтобы не шумели и не разговаривали. Но этим детям можно было ничего не объяснять — они сами всё понимали, молча собрались в группы и так же бесшумно сели на подводы. Поставили в колонну и трёх коров, которых держали в подсобном хозяйстве.

— Витя! Суханов! Где Суханов?

Андрей Андреевич раздражённо озирался. Он хотел поставить Витю во главе колонны, но его не было видно. Нина Трубникова, расстроенная и обеспокоенная, старалась не смотреть на директора.

— Да где же он?

— На фронт убежал, — и Нина залилась слезами.

Значит, вчера вечером на колодце они прощались. Зойка жалеючи смотрела на Нину. Директор тихо негодовал:

— Какой фронт? Кто разрешил?

Но кто же спрашивает разрешения, когда убегает на фронт?

— Андрей Андреевич, давайте я поведу первую подводу, — сказал Костя.

— Иди, — разрешил директор. — Разболтались окончательно!

Он был несправедлив сейчас, но дети молчали. Многие мальчишки втайне завидовали Вите: они бы и сами подались на фронт, да кто их возьмет? В девять-десять лет на это рассчитывать не приходится. А Витя уже взрослый, ему пятнадцать.

Костя заскользил легкой тенью вдоль колонны к первой повозке. Зойка смотрела на него и думала, что он тоже, как и Юрка, сильно вырос за лето и в свои тринадцать лет казался старше.

Наконец все разместились, и колонна двинулась.

— Прощай, любимый город, — вздохнула Ирина Ивановна.

— Без паники! — зло оборвал директор, но на этот раз Зойка прекрасно понимала его состояние.

Когда занялся рассвет, обоз был уже довольно далеко от города.

Дорога

Показался Моздок. К нему подходили без потерь. Бомбёжки катились за ними следом и, хотя не настигали, всё же разрушали стройность колонны, она разомкнулась, растянулась. Одна лошадь повредила ногу и теперь спотыкалась на каждом шагу. По всему было видно, что далеко она не потянет. Коровы, следовавшие за обозом, еле тащились и тоже грозили упасть посреди дороги. У мажары на повороте длинно и жалобно скрипела ось, а правое заднее колесо совсем отходило в сторону — того и гляди завалится.

Андрей Андреевич глянул на часы: половина первого. Все устали от жары и долгой дороги. Хотели уйти как можно дальше, поэтому останавливались лишь изредка на час — полчаса, чтобы перекусить, дать отдых лошадям, подоить коров. Ехали даже ночью. Спали, прижавшись спинами друг к другу. Да разве это сон? Зойка то и дело вздрагивала и смотрела, не упал ли кто из ребят.

Андрей Андреевич уже давно молчал и, казалось, о чём-то думал. Ждали, что он сделает остановку в городе, но обоз миновал последнюю улицу, а Андрей Андреевич всё сидел безучастно поверх шерстяных одеял и молча смотрел перед собой.

Сразу за городом показалась большая роща. Все с надеждой смотрели на директора. Он молчал. Тогда Костя, ехавший впереди, обернулся к Андрею Андреевичу:

— Свернём?

Директор глянул на рощицу и сказал:

— Заворачивай.

Все оживились. В роще было довольно прохладно и тихо. Её перерезала небольшая речушка, чистая и светлая. Ребята кинулись к ней, с наслаждением пили прозрачную воду, обмывали лица, руки, ноги. Зойка тоже плескалась вместе с ними. Она промыла рану, постирала бинт и повесила его на ветку просушить.

Андрей Андреевич молча стоял в стороне и ни на кого не смотрел, он опять о чём-то думал. К нему подошла взволнованная Ирина Ивановна:

— Андрей Андреевич, я не могу дальше ехать, у Вити жар, надо отвезти его в город, к врачу.

— Что с ним?

— Не знаю. Думала, пройдёт, а ему хуже и хуже. Горит весь.

Мальчик, действительно, весь пунцовый, сидел на повозке и хныкал.

Андрей Андреевич постоял в задумчивости и, как видно, решившись на что-то, сказал:

— Берите свои вещи, поедем в город.

Остальным приказал:

— Вы пока отдыхайте, скоро будем обедать!

— О-о-о! Я бы сейчас целого быка съел! — сказал Вовик.

— А я бы… А я бы двух быков съел! — заявил Толик.

Зойка улыбнулась. Толика всегда приходилось уговаривать доесть обед до конца. А теперь вот подавай ему двух быков.

Скоро директор вернулся. Ирины Ивановны и Вити с ним не было, и Зойка поняла, что они остались в Моздоке. Зато на повозке сидели трое мужчин и две женщины. Они шумно рассыпались вдоль обоза, щупали и разворачивали вещи, с особенным интересом — шерстяные одеяла и постельное белье, пробовали с пальца муку и масло.

Потом мужики зарезали корову, и она варилась в трех огромных кастрюлях на кострах. Все сели на траву: дети, директор, Зойка, гости. Все ели только что сваренное мясо. Андрей Андреевич распорядился также выдать по большому куску хлеба с маслом. Изголодавшиеся дети ели с превеликим аппетитом, но Зойке почему-то было не по себе от такой щедрости директора.

Сам Андрей Андреевич, мужики и женщины сидели под огромным дубом. Откуда-то явились бутылки с вином. Никогда прежде Зойка не видела, чтобы Андрей Андреевич пил, а тут, в присутствии девяноста пяти ребят, он сидел в компании пьяных мужиков и без конца подливал себе вина в стакан.

— Зоя Дмитриевна, идите к нам, — пригласил директор, протягивая ей стакан с вином.

— Мне некогда! — резко и брезгливо ответила Зойка.

— Я, кажется, здесь еще директор! — опьяневший Андрей Андреевич старался говорить внятно. — Я вам приказываю!

Он ужасно раздражал Зойку, ей было стыдно за него перед детьми, которые молча наблюдали за происходящим. Чтобы не слышать и не видеть его, Зойка встала и пошла вдоль речушки.

Андрей Андреевич догнал её очень скоро. Обоз отсюда был не виден, только слышался громкий говор пьяных мужиков и баб. Услышав шаги за спиной, Зойка быстро обернулась. Андрей Андреевич остановился около неё, усмехаясь. У Зойки душа дрогнула под его взглядом, но она, ничем не выдавая своего беспокойства, стояла перед ним с самым независимым видом.

Он тихо и беззлобно рассмеялся. Это было неожиданно и странно. Зойка хотела обойти его и вернуться к ребятам, но он, улыбаясь, раскинул руки и загородил ей дорогу.

— Что вам от меня надо? — резко и требовательно спросила Зойка.

— Или всё, или ничего, — ответил директор и засмеялся, и этот гаденький смешок неприятно поразил Зойку.

— Вы пьяны, — сказала она. — Вы не понимаете, что говорите. Стыдно, Андрей Андреевич! На вас дети смотрят!

— Пусть смотрят, — сказал он. — А ты — глупенькая. Неужели не понимаешь, что мы с этим обозом далеко не уйдём? Нас или разбомбят, или схватят немцы. Они уже… в затылок нам дышат! Меня расстреляют — директор! Тебя, комсомолку, повесят. Но прежде отдадут на потеху солдатам.

— Врёте вы всё!

— Нет, милая моя, — в голосе директора теперь звучала откровенная злоба, — не вру. Но я подыхать не намерен. Что у меня, десять жизней? Одна, милая моя, одна. Ну, вот что, слушай, что я предлагаю. Оставим их здесь, а сами уедем. Вдвоем мы отсюда быстренько выберемся. Деньги есть, не пропадём. Ну, решайся! А они… Их люди разберут. Наши люди жалостливы.

Он намеренно сказал «их», чтобы уже окончательно отстранить себя от ребят. Зойка была так изумлена, что не могла вымолвить ни слова. Она только понимала, что происходит нечто ужасное, низкое, гадкое, и при этом в её лице хотят найти союзницу, вернее, сообщницу. Андрей Андреевич принял её растерянность за раздумье и поторопил:

— Да чего тут решать? Иди и садись в повозку, сейчас поедем. А на них не смотри, если тебе совесть мешает.

Зойка, наконец, опомнилась. Вот когда жизнь потребовала от неё серьёзного самостоятельного решения.

— Вы просто выпили лишнее, Андрей Андреевич, — как можно спокойнее сказала она. — Вы не можете их оставить. Не смеете. А если уедете, я останусь с ними.

Она стремительно проскользнула у него под рукой и пошла к ребятам. Дети настороженно смотрели на неё и молчали. Следом появился Андрей Андреевич. Завидев его, мужики и бабы наперебой закричали:

— Давай рассчитываться, хозяин!

Директор, не глядя на Зойку и ребят, принимал от мужиков деньги, пересчитывал их и, складывая, рассовывал по карманам. «Купцы» увели мажару с мукой, подводы с продуктами и вещами и двух не съеденных коров. В роще осталась только одна телега с вещами, куда директор положил и кое-какие продукты.

Зойка стояла довольно близко от него и пыталась поймать его взгляд, всё ещё не веря в самое худшее. Может, он так неудачно пошутил, думала она, а теперь осознал это и сейчас предложит всем дойти до железнодорожной станции и дальше ехать поездом? Но Андрей Андреевич не смотрел ни на неё, ни на ребят и продолжал не спеша собираться. Наконец он взялся за вожжи и на несколько мгновений обернулся к Зойке.

Они стояли лицом к лицу, и Зойка видела, как дергались в мелких судорогах его губы, щёки, а во взгляде, всегда бесстрастном, она заметила плохо скрываемый испуг. Зойка, усмехнувшись, медленно и гордо подняла голову: он боялся её, этот надменный и ничтожный человек. Боялся и собственного поступка, за который когда-нибудь придётся отвечать. Но страх ещё больший, страх перед возможной гибелью от немецкой бомбы или пули гнал его сейчас вперёд без оглядки, заставляя идти на преступление, и он не мог справиться с этим тайным страхом. Андрей Андреевич отвернулся и пошёл к лошади, якобы поправить уздечку, потом решительно прыгнул на телегу.

Дети, кажется, догадывались, что происходит, но по-прежнему молчали. Зойка подошла сзади к телеге и, не говоря ни слова, сбросила на землю два шерстяных одеяла, затем подцепила руками три или четыре полотенца. Директор будто и не замечал этого, поправляя что-то на возу и устраиваясь поудобнее. Наконец, не оборачиваясь, резко взмахнул кнутом. Лошадь дёрнулась и с места помчалась рысью, так что Зойка не успела схватить ещё хотя бы одно одеяло или полотенце.

Кажется, прошла целая вечность, а Зойка всё стояла и смотрела вслед укатившей телеге. Он всё-таки посмел их бросить, этот Андрей Андреевич. Теперь, кроме неё, принимать решения и командовать некому. Зойка приказывала себе: «Спокойно! Только спокойно!» Она пыталась скрыть от ребят свою растерянность, мысленно задавала себе один и тот же вопрос: «Что делать?» У них нет ни лошадей, ни подвод, ни продуктов, ни денег, ни документов. А что есть? Воля к жизни. Вот с нею и придётся отправляться в путь.

Зойка повернулась к ребятам и увидела, что они напряженно ждут, как поступит она: уйдёт или останется с ними? До сих пор она не знала, как тяжек груз ответственности. Ей казалось, что он сдавливал плечи, гнул голову к земле. И было ещё тяжелее оттого, что дети молчали. Они не должны видеть её слабости. Они должны поверить в неё. Зойка выпрямилась и спокойно распорядилась:

— Собрать остатки хлеба. Мясо тоже положить в рюкзаки. Всё, что у нас есть, пересчитать.

И это простое «у нас» прозвучало магически: ребята поняли, что она с ними, и кинулись исполнять её распоряжения.

— Костя! Люда! — позвала Зойка. — Нина, ты тоже!

Все быстро подошли к ней.

— Я очень надеюсь на вашу помощь, — сказала Зойка. — Нам нужно добраться до Баку.

— А если не доберёмся? — раздался чей-то тоненький голосок.

— Обязаны добраться! — твёрдо ответила Зойка. — А теперь давайте решать, что дальше делать. Скоро стемнеет. Будем ночевать в роще?

— Здесь хорошо, — мечтательно произнесла Люда.

— Если налёт, в лесу тоже лучше, — деловито заметил Костя.

— А если волки? — пугливо спросил Вовик.

— Какие волки? — пристыдил его Костя. — В таком-то лесу.

— Всё, решено, ночуем в роще, — сказала Зойка. — Хорошо отдохнём, а утром отправимся дальше.

Вот и пригодились одеяла. Их расстелили на остывающей земле и уложили самых маленьких и слабых. Зойка, кажется, никогда не спала так крепко. Она пробудилась от странного звука. Рассвет только занимался, и вначале она увидела лишь темные силуэты деревьев. Прислушавшись, поняла: звук идёт от дороги, огибающей рощу. Она тихонько скользнула меж деревьев, подошла поближе и увидела на дороге слегка колыхающуюся плотную массу. Сотни сапог мерно стучали по утрамбованной земле, и звук этот глухо отдавался в сумеречном воздухе раннего утра.

«Немцы?» — испугалась Зойка. Но странно, они почему-то шли в обратную сторону. Напряжённо всматриваясь, она подошла поближе. И только разглядела пилотки, как от колонны отделился человек и крикнул:

— Эй, кто такие?

Зойка не поняла сначала, к кому это относится. Она хотела повернуть назад, в рощу, но, обернувшись, увидела, что за её спиной стоят все дети. Как они подошли, когда? Она и не слышала.

— Я спрашиваю, кто такие? — военный направился в их сторону.

Когда он подошёл ближе, Зойка по знакам на петлицах определила: капитан. А тот остановился и удивлённо спросил:

— Вы что здесь делаете, птенцы?

«Птенцы» смотрели на Зойку и молчали.

— Кто у вас старший? — спросил капитан.

— Я, — Зойка нерешительно выступила вперед.

Капитан, оглядев хрупкую девчоночью фигурку, досадливо махнул рукой на Зойку и повторил:

— Кто у вас старший? Взрослые где? С кем идёте?

— Со мной, — уже твёрже сказала Зойка. — Я здесь старшая.

— Ну и ну! — удивился капитан. — Куда же вы идёте, если не секрет?

— В Баку, а оттуда в Среднюю Азию. Детдом эвакуируется.

Это Зойка доложила четко, почти по-военному.

— Не близко, — сказал капитан и добавил, словно оправдываясь: — Война, ребята. Вам надо немедленно уходить. Здесь опасно. Немцы близко. Может быть бой.

— А как нам лучше идти? — спросила Зойка.

— Идите по дороге, смотрите на указатели. У людей спрашивайте, помогут. Ну, живее, птенцы, живее! Здесь опасно!

Собрались за пять минут. Одеяла и полотенца скатали, пальто надели на себя. В два рюкзака уложили остатки пищи. Костя, Люда и ещё несколько сообразительных ребят ополоснули оставшиеся от вина бутылки и, наполнив их чистой водой из речушки, снова заткнули кусочками сломанных пробок, обрывками бумаги.

— Нина! Костя! — скомандовала Зойка. — Построить всех и пересчитать!

— Один, два… — начал Костя и скоро доложил: — Все девяносто пять!

— Ни один не выходит из строя без разрешения! — Зойка была очень строга. — Поняли? Костя и Люда, идите по бокам колонны. Нина, ты замыкающая. Всё. Пошли. Шагом марш!

Колонна двинулась по дороге навстречу рассвету.

«Как хорошо, что досыта поели и отдохнули, — подумала Зойка. — Но чем я буду кормить их до самого Баку?»

Зойка шагала быстро, время от времени оборачивалась: не отстают ли ребята? Она нарочно задала быстрый темп. Сейчас, после хорошего отдыха и пока не жарко, идти не трудно. Надо увести детей как можно дальше отсюда.

Ещё не взошло солнце, как она услышала отдалённый грохот боя или бомбёжки. Ощущение совсем близкой опасности подстегнуло ещё больше, ребята шли торопливо и дружно.

С каждой минутой становилось светлее. И уже хорошо были видны встречавшиеся изредка справа и слева от дороги кустики полузасохшего татарника. Скоро ребят нагнала машина, до верха нагруженная вещами. В кабине, рядом с шофером, сидела молодая женщина с ребёнком. Она удивлённо глянула на колонну и теснее прижала к себе малыша. Потом проехали мимо, одна за другой, две подводы, нагруженные вещами, женщинами и ребятишками. Женщины с удивлением оглядывали детей, идущих по дороге, но останавливаться не стали. Всходило солнце, и дорога начала оживать.

После нескольких часов беспрерывного пути колонна растянулась, ряды её смешались. Дети сняли пальто и несли их в руках, то и дело роняя. Надо бы отдохнуть. Но где? Куда ни глянь — голая земля, потрескавшаяся от солнца. Лишь через полчаса впереди показалось что-то, похожее на селение.

— Ребята, там люди! — обнадёжила детей Зойка. — Потерпите немного, скоро отдохнём.

Все воодушевились, подтянулись, пошли быстрее. Зойка приостановилась, поджидая, пока колонна подберётся. Она видела, как торопились, спотыкались, падали и снова вставали самые маленькие — Роза и Таня. Девочки совсем выбились из сил. Она подошла и взяла на руки Таню.

— Нина, возьми Розу!

Нина было выпятила недовольно губы, но, увидев, как сама Зойка подхватила Таню, подняла Розу, совсем ослабевшую, едва державшуюся на ногах. Колонна двинулась быстрее.

Скоро уже можно было различить небольшие сакли, сложенные из чёрно-серого сланца. Впереди стояло маленькое селение. Вид у него был тоскливый, безрадостный, но надо было где-то передохнуть, и Зойка повела ребят к селению.

Первая сакля оказалась забитой наглухо. Зойка толкнула дверь во вторую. Дверь тихо заскрипела и, не открывшись до конца, снова вернулась на место. Из сакли никто не вышел. Зойке стало жутко, но она, преодолевая страх, направилась к третьей. Эта тоже была забита, как и первая.

Зойка осмотрелась: нигде ни души. Во дворах не было даже ни одной кошки или собаки. Будто страшный мор опустошил это селение. Где же люди? Как страшно… На миг ей показалось, что вся земля уже сожжена войной. Не осталось ни деревца, ни кустика, ни травинки. Только эти чёрно-серые, похожие на пепел, пустые сакли и они, обездоленные, заброшенные сюда жестокой судьбой дети.

Она беспомощно опустила руки и повернулась к ребятам. Как жутко они молчат. Молчат и ждут… Зойка решительно шагнула к последней сакле. Дверь легко отворилась, и первое, что увидела Зойка, была стена, на которой висели в ряд пять мохнатых бурок. На полу, лицом к стене, низко склонив голову, сидела женщина в чёрном платье.

Зойка не видела, стара женщина или молода. Трудно было также понять, жива она или застыла вот так, настигнутая внезапной смертью. Зойка робко кашлянула, но женщина не шевельнулась. Чувствуя, как в животе завертелся холодный клубочек страха, Зойка нерешительно сказала:

— Здравствуйте.

Женщина медленно повернула голову. Из-под чёрного платка, закрывавшего почти всё лицо и плечи, строго глянули на Зойку большие скорбные глаза. В них не было ни удивления, ни вопроса, только эта бесконечная скорбь.

— Здравствуйте, — повторила Зойка, обрадовавшись, что женщина всё-таки жива. — А где остальные люди?

Женщина встала, опираясь о пол руками, и Зойка поняла, что ей уже немало лет, пожалуй, даже слишком много. Старуха, не отвечая, пошла к двери. Зойка шагнула за порог, уступая ей дорогу. Старуха вышла из сакли. Маленький дворик был до отказа забит детьми. Кто сидел на горячих камнях, кто опустился прямо на землю, кто продолжал стоять, прислонившись к сакле. Люда держала на коленях Розу. Все дети сильно страдали от жары. Пот струился по запыленным лицам, и казалось, что это текут чёрные слезы.

Женщина остановилась, поражённая этой картиной. Откуда столько детей? Зойка, уловив вопрос на почти безжизненном лице старухи, быстро сказала:

— Мы из детдома. Идём в Баку. Эвакуируемся.

Старуха продолжала молчать, и Зойка добавила:

— У этих детей никого нет. Их отцы погибли на фронте, матери умерли.

Старуха молча закивала головой, затем повернулась и пошла в саклю. Пока Зойка раздумывала, не пойти ли следом, женщина вынесла два лаваша и головку овечьего сыра. Она протянула их Зойке и произнесла свои первые слова:

— Кушайте, дети.

Старуха достала воды из колодца. Дети бережно, экономя воду, обмывали грязные лица, и от этого сразу становилось легче. Женщина сидела на пороге сакли, высоко подняв колени и опершись головой на руки. Ребята немного оживились, сами достали воды из колодца, наполнили пустые бутылки. Но говорили почему-то вполголоса, словно боялись спугнуть тишину, висевшую над аулом.

— Почему вы здесь одна живете? — спросила Зойка, подсаживаясь к старухе.

Женщина подняла на неё печальные глаза:

— Осталась одна. Сегодня рано утром отсюда ушли все. Сели на повозки и уехали.

— А вас оставили? — ужаснулась Зойка.

— Сама осталась. Некуда мне идти со своей земли.

— А если немцы придут?

Старуха подняла руки и обратила лицо к небу:

— Пусть аллах пошлёт их сюда поскорее! Я хочу посмотреть им в глаза и спросить: «Где мои сыновья?» Пусть они ответят мне, эти шакалы!

Дети сбились в кучки и с испугом смотрели на женщину, произносившую такие странные слова. Старуха встала и некоторое время оглядывала их, шепча: «Детки…детки…вот такие же… бегали здесь…детки…». Потом она упала на колени, высоко вскинула руки и стала громко говорить, протяжно, как заклинание, мешая русские слова со своими, не понятными детям:

— О, аллах! Ты подарил мне пять сыновей, а они отняли их у меня! Когда погиб мой первый сын, я повесила на стену его бурку… А недавно повесила последнюю, пятую… Нет больше у меня моих детей. Нет у меня теперь жизни. Как сухая былинка на ветру, качаюсь я от горя. Одна отрада мне осталась: пошли мне этих шакалов — я хочу отомстить им за моих сыновей!

Старуха умолкла, опустив голову. Потом оглядела ребят, застывших в изумлении и страхе, и снова обратилась к небу:

— О, аллах! Ты видишь эти зелёные побеги. Не дай им засохнуть, всемогущий! Возьми под своё крыло сирот, защити их!

Старуха поднялась с колен, отталкиваясь слабыми руками от земли. «Как она останется здесь одна?» — подумала Зойка.

— Бабушка, идёмте с нами, — предложила она. — Вам нельзя оставаться.

— Нет, дочка, никуда я не пойду, — ответила женщина. — Я родилась на этой земле. Здесь родились и росли мои сыновья. Отсюда я проводила их на войну. Вся моя жизнь прошла здесь. Пусть эта земля и примет меня. А вы идите, дети мои, идите. И да поможет вам аллах!

Дорога медленно ползла по растрескавшейся земле. Солнце палило нещадно. Но дети шли, потому что в этом было их спасение. Тёмные сакли отодвигались всё дальше и дальше. Зойка то и дело оборачивалась, удерживая подступавшие слёзы, и ещё долго видела высокую фигуру женщины в чёрном платье и чёрном платке. Она стояла у своей сакли, на краю пустого аула, словно памятник материнской скорби.

Они шли так бесконечно долго, что уже забыли, как начался для них этот страшный день. По дорожным знакам определили, что позади осталось двадцать семь километров. Всё труднее становилось держать строй: слабые спотыкались, падали, отставали. Их поднимали, выжидали минут пять-десять, пока они чуть-чуть передохнут, и двигались дальше. Теперь колонну то и дело обгоняли повозки, изредка — машины. Люди торопливо оглядывали детей и проезжали мимо — как видно, всех подгонял страх. А скорее всего, не догадывались, что эти ребятишки идут одни, без взрослых.

При дороге стали попадаться худосочные кусты. И хотя было ещё светло, Зойка высматривала место для отдыха: все выбились из сил, и она боялась, что дети упадут прямо на пыльный тракт. Вдруг её нагнал Костя:

— Зоя Дмитриевна, вы слышите?

— Что? — как и он, шёпотом спросила Зойка.

— Гул… Они летят.

Костя был спокоен с виду, только вокруг рта напряглась и побелела кожа. Зойка поняла его и прислушалась, чуть замедлив шаг. Да, сзади их настигал едва различимый воющий звук. Почти в ту же секунду его услышали и дети. Они стали беспокойно оборачиваться и изо всех сил старались идти быстрее.

Вскоре раздались первые взрывы. Где-то там, за брошенным аулом.

— Быстрее, быстрее! — крикнула Зойка и рванулась вперёд.

Дети и сами понимали, что надо спешить. Они почти бежали по раскаленной дороге. А гул самолетов становился всё ближе. «Не уйти!» — осознала Зойка.

— Бегите подальше от дороги, вон к тем кустам! — крикнула она.

Дети бежали к чахлым кустикам и один за другим бросались на землю, прижимаясь к ней измученными телами. Скоро все, кроме Зойки и Кости, уже лежали. Зойка ещё раз окинула взглядом трассу: никто не остался? Совсем близко рванула бомба, и Зойка с Костей бросились на землю.

Дорога вмиг стала шумной. По ней стремительно проносились грузовики, «газики», подводы. Всё это устремилось на юг, а с воздуха, преследуя их, летели бомбы. Взрывы, крики людей, ржание лошадей, рев моторов — всё слилось в бесконечный страшный гул, который словно закрутился в огромный ревущий шар и всё кружился и кружился над небольшим клочком земли.

Как долго тянутся минуты! Зойка хотела приподнять голову, но страх прижимал её к земле. Казалось, в этом аду невозможно выжить.

Трудно было определить, сколько они пролежали, ничего не чувствуя от страха. Но вот гул отодвинулся, укатил вместе с последними машинами и телегами. Зойка поднялась. Начали вставать и ребята.

— Никто не ранен? Все целы? — беспокойно спрашивала Зойка — Становитесь в строй.

Ребята были живы и невредимы. С перепачканных лиц уже начал сходить испуг. Пересчитав колонну, Костя с недоумением, как бы не веря самому себе, сказал:

— Девяносто четыре…

— Ты себя не считал, — предположила Люда.

— Посчитал…

— Ошибся, наверное.

Но Зойка уже видела, что не ошибся. Нет Тани. Зойка сама видела, как она подбегала к кустам. Куда же могла подеваться девчушка? Не провалилась же она сквозь землю. Зойка старалась восстановить в памяти события. Да, Таня бежала вместе со всеми, но потом Зойка обогнала её, стараясь увести детей от ближних кустов к тем, что росли подальше от дороги. А дальше она уже ничего не помнила — начался кромешный ад, когда невозможно даже было голову приподнять. «Как я могла? Как я могла? — проклинала себя Зойка. — Уткнуться носом в землю и ни разу не взглянуть на ребят во время бомбёжки. Как я могла?»

— Таня! Таня! — позвала Зойка и заметалась вокруг кустов.

— Та-а-ня-а! — кричали хором дети.

Никто не отзывался. Зойка огляделась: за несколько минут бомбёжки всё вокруг неузнаваемо изменилось. Позади и впереди на дороге и около неё зияли глубокие воронки. Чуть подальше лежала убитая лошадь с перевернутой телегой. «А если и Таня? — ужаснулась Зойка. — Но тогда должно быть где-то тело».

— Не двигаться! — приказала она ребятам. — Люда! Нина! Смотрите за ними! Костя, со мной!

Вдвоем они облазили все воронки — Тани там не было. Заглянули под каждый кустик — бесполезно. Зойка ничего не понимала, на минуту ей показалось, что она сходит с ума. Можно ли за несколько минут исчезнуть так бесследно? Зойка беспомощно опустилась на землю. Что делать? Что предпринять?

— Надо идти, Зоя Дмитриевна, — напомнил Костя.

— А как же Таня? — отрешённо спросила Зойка.

Костя неопределённо пожал плечами. Действительно, что на это можно ответить? Дети, напуганные таинственным исчезновением малышки, молчали.

— Пить хочу, — вдруг раздался слабый голосок.

Это Роза. Она еле жива. Да и другие не лучше.

— Дайте ей воды, — распорядилась Зойка.

Все некоторое время молчали, потом Костя сообщил:

— Воды нет. Бутылки, наверное, потеряли, когда бежали.

Зойка осмотрелась — нигде никакого намёка на воду. Оставаться здесь лишнюю минуту страшно и бессмысленно. Надежда на спасение только впереди. Она не имеет права из-за одной девочки погубить всех остальных. Они и так потеряли слишком много времени. Как ни горько, но приходится уходить без Тани.

Колонна снова двинулась в путь. Теперь уже нельзя было и думать о скором ночлеге. Уйти! Уйти как можно дальше от этого места! Но что же делать без воды? Ни капли воды среди такого зноя — это катастрофа. Дети не выдержат долго.

У Зойки снова заныла рана. Лопух, сорванный в роще под Моздоком и кое-как привязанный простиранным в речке бинтом, съёжился, высок, и теперь от него никакого толку. Но сменить повязку невозможно — кругом только горячая пыль.

Дорога была пуста. Дети шли молча. И если раньше Зойку пугало это молчание, то теперь ей казалось, что она не смогла бы перенести ни малейшего звука: так были напряжены нервы. Таня не выходила из головы. Зойке всё чудилось, как девочка взяла её за руку и стала смотреть на неё большими тоскливыми глазами.

Зойка шла, напряжённо глядя перед собой. С обеих сторон дороги всё чаще попадались убитые лошади, искорёженные взрывами телеги, машины. Попадались и мёртвые люди. Зойка впервые видела трупы после бомбёжки. И хотя их было немного, становилось как-то жутко. Ребята, тоже не видевшие прежде убитых так близко, зашептались, подталкивая друг друга. «Незачем им смотреть на это, — подумала Зойка, — надо прибавить шагу».

— Быстрее, быстрее! — скомандовала она.

Колонна колыхнулась в последнем усилии, но тут же сникла — ребята с трудом передвигали ноги. Все были измучены, истомлены жарой, всем хотелось пить.

— Я не пойду дальше.

Что такое? Кажется, Нина? Вот и надейся на неё! Ей самой нянька нужна.

— В чём дело?

Зойка остановила колонну, подошла к Нине, которая, как всегда, была замыкающей.

— Я не могу больше, — Нина выпятила потрескавшиеся губы, — я сейчас упаду.

Она действительно была бледна. Казалось, что и в самом деле вот-вот свалится на землю. Укрыться от солнца негде, стоять — невозможно. Но другие страдают не меньше! Идти. Только идти вперёд, другого выхода нет. И Зойка уперлась в Нину безжалостным взглядом:

— Ты должна идти. Я прошу тебя. Ну, давай, давай.

Зойка слегка подтолкнула Нину, но та, сделав шаг, вдруг опустилась на край дороги и капризно сказала:

— Не могу я…

И Зойку прорвало:

— Посмотри на детей! Они чуть не вдвое меньше тебя, а идут! Не смей ныть! Становись в колонну! Костя, ты иди замыкающим, так надёжнее будет. Подумаешь, принцесса на горошине! Разнылась тут. Как будто мне легче с раненой ногой. Мне бы сейчас лежать, а я иду с вами!

Зойка впервые кричала. Зло, испуганно. И вдруг — как озарение — простые и четкие мысли: за что, за что ей эти муки? Зачем ей эти дети? Кто они ей такие? Почему она должна плестись с ними по этой страшной пустыне? Все бросили их, а она сама обрекла себя на мучения вместе с ними.

— А чего ты раскричалась? Подумаешь, начальница! Кто ты такая? Без году неделя в детдоме, а командует!

Нина дерзила тоже зло и беспардонно. Откуда у неё и силы взялись.

— Прекрати! — не своим голосом закричала Зойка. — А то вот…вот брошу всех!

— Зоя Дмитриевна, не надо, не уходите. А ты, Нинка, замолчи! Вставай, Нина. Зоя Дмитриевна, она больше не будет.

Дети толпились вокруг Зойки и смотрели на неё испуганными глазёнками: ну, как и в самом деле бросит? Зойка сурово сжала губы. Перед её глазами тянулась раскалённая зноем, изрытая разрывами дорога. Она оглянулась: кусты, под которыми они лежали во время бомбёжки, ещё маячили сзади. Да они почти не сдвинулись с места! Это только казалось, что идут мучительно долго, а на самом деле не одолели и нескольких десятков метров.

— Пошли! — Зойка махнула рукой вперёд.

Все молча и поспешно двинулись дальше. Нина стала в колонну, шла, насупившись и ни на кого не глядя. Зойка тоже молчала, ей было стыдно за свой срыв. «Нельзя так, — мысленно упрекала она себя, — надо сдерживаться. Дети ни в чём не виноваты».

Зойка обернулась на ходу: ей послышался плач. Она быстрым взглядом пробежала по лицам: чёрные от пыли, изнурённые ходьбой и жарой, а слёз как будто не видно. И всё-таки кто-то плачет! Откуда несутся эти горестные всхлипывания? Не от того ли «газика», что стоит впереди в нескольких метрах от дороги? Когда они почти поравнялись с ним, Зойка остановила колонну:

— Тише! Вы слышите?

— Кто-то плачет, — сказала Люда.

Теперь Зойка ясно различала, что плач действительно доносился от «газика». Он то стихал, то вновь усиливался, переходя в один длинный звук: и-и-и-и-и… Так умеют плакать только дети.

— Стойте здесь! Я сейчас! — сказала Зойка и побежала к машине.

У неё сильно колотилось сердце: ещё один ребенок на этой ужасной дороге! Она обошла брошенный «газик». С той стороны, куда падала небольшая тень от машины, прижавшись лбом к колесу, сидела…Таня! Рядом лежало её пальто и стояли две бутылки с водой. Одна, впрочем, уже была на треть опустошена.

— Таня! Танечка! Танюшка!

Зойка схватила девочку на руки, целовала её мокрые щёки, а у самой тоже текли слёзы.

— Зоя Дмитриев…на, — девочка больше ничего не могла выговорить и зарыдала ещё сильнее.

— Танечка! Нашлась! — счастливая Зойка прижимала к себе девочку. — Как ты сюда попала?

— Я пальто уронила. А машина проехала. Я побоялась, что пальто испортится. И побежала за ним. А ещё вижу: две бутылки с водой, я их тоже схватила. А тут ка-а-ак бабахнет! Я испугалась и побежала к кустам. А там — никого. Я побежала дальше, и всё бежала, бежала… Вас искала, боялась потеряться. Но никого не было, только лошади убитые. Потом машину увидела. Там тоже никого. Я заплакала.

— Ах, ты, маленькая! Не в ту сторону побежала, вот и перепутала. Ну, пойдём, тебя ребята ждут.

Когда их увидели в колонне, то все закричали:

— Таня нашлась! Таня, иди скорее! Таня!

Дети, которые только что были готовы упасть от усталости, смеялись и чуть не прыгали от радости, каждому хотелось дотронуться до Тани рукой, словно для того, чтобы удостовериться, что это действительно она, живая и невредимая.

— А Таня с подарком! — Зойка высоко подняла бутылки с водой.

И опять радостные возгласы, улыбки… Бутылки пошли по рядам. Каждому — по глотку, не больше. Зойка смотрела, как осторожно подносили дети горлышко к губам, как медленно втягивали отпущенный им глоток, несколько секунд держали воду во рту и потом медленно проглатывали. Больше всего её потрясло, что никто даже не подумал хитрить. Ровно глоток, никто не взял больше. И Зойка подумала, глядя на них: какая неодолимая сила в этом братстве осиротевших детей!

Возвращение Тани и вода прибавили сил. Некоторое время шли бодрее. Да и солнце уже не жгло так, как прежде. Огромное, тёмно-красное, оно совсем низко скатилось к земле. Но что значит всего-навсего один глоток воды в такой дороге? Скоро ребята сбавили шаг и снова еле тащились, поднимая ногами клубы пыли.

Зойка остановилась, пропуская колонну. Вид измученных детей, с трудом переставлявших ноги, вызывал в ней острую жалость. И это на них-то она кричала недавно? Их хотела бросить? Вот этих, маленьких, беспомощных, доверчивых? Разве возможно такое? Просто затмение какое-то нашло. От жары, от бесконечной дороги и ещё от того, что потерялась Таня. Она больше никогда не будет кричать, никогда.

Кому они мешали, эти несчастные дети? Ответят ли сполна те, кто обрёк их на такую страшную участь? Фашисты обрушивают на наши головы бомбы, жгут и разрушают наши города и сёла. Но самое ужасное их преступление — лишённые жизни и радости дети. Этого преступления нельзя искупить никакой ценой.

Ей вдруг вспомнились слова художника Николая Семёновича: «Война и дети не совместимы». Глядя на едва передвигающихся малышей, она воспринимала его слова как одну из самых высоких истин. И сейчас её мысли были сосредоточены только на этом. Предательство Андрея Андреевича, оставившего их без помощи и средств, было в тот момент где-то за пределами её сознания. Перед глазами явственно проходили не только истомленные жаждой и долгой дорогой дети, но и разрушительные следы бомбёжки, застывшее лицо учителя физики, потерявшего на фронте единственного сына, нервные пальцы исповедавшегося лейтенанта, разом лишившегося всех родных, пустые глаза Азика, Рита в гробу — всё, что объединилось в одно страшное слово: война.

Она ещё раз оглядела детей и испугалась, что вот сейчас они упадут и уже никогда не встанут. Зойка стала ходить вдоль колонны и просить:

— Ребята, милые… Ну, ещё немного. Скоро отдохнём. Должны же быть где-то люди, какое-нибудь жильё. Только не падайте, не останавливайтесь, прошу вас!

Её остановил Костя. Он повернул голову к проселочной дороге, откуда доносился гул моторов, спросил:

— Зоя Дмитриевна, вы слышите?

Зойка посмотрела в ту сторону и вскоре увидела, что к тракту приближается вереница машин. Чьи бы они ни были, теперь уже не уйдёшь. Она всмотрелась и с облегчением вздохнула: наши!

Колонна и машины сошлись на перепутье. Из первой вышел майор и, даже не удивившись, что видит на дороге такую массу детей, спросил:

— Кто здесь главный?

— Я, — Зойка сделала шаг вперед.

— Руководитель, спрашиваю, кто?

Майор с досадой смотрел на Зойку, которая придерживала обеими руками сильно помятое платье. «И этот не верит», — устало подумала Зойка, но твёрдо повторила:

— Руководитель я.

Майор, всё ещё сомневаясь, стал расспрашивать, кто они, откуда. Выслушав Зойку, он сказал:

— Мужайся, дочка, война… И принимай пополнение. У нас двадцать девять девочек из Буденновского детдома. Мы их на дороге после бомбёжки подобрали.

— Двадцать девять? А почему так мало?

— Остальные погибли, руководители тоже. Так что прими и береги, как своих. Мы их дальше этого перекрестка везти не можем, поворачиваем на передовую.

— Конечно, приму, — ответила Зойка.

Девочки сошли с машин и несмело пристроились к колонне. Костя снова всех пересчитал.

— Сто двадцать четыре! — объявил он.

— Да-а, много, — протяжно сказал майор. — Что делать, дочка.

— Не беспокойтесь, мы дойдём.

Майор обратился к водителю:

— Василий, посмотри, что у нас там есть.

Солдаты стали протягивать с грузовиков банки с консервами, сахар, хлеб.

— Там баранки были. В моём вещмешке, — напомнил майор Василию, когда тот принёс три буханки хлеба и консервы.

Василий вытащил связку маленьких бубликов.

Майор ещё раз с нескрываемой жалостью оглядел ребят, снял фуражку и, склонив голову, сказал:

— Простите, дети…

Они молчали, не понимая, почему он это говорит. А майор, крепко стиснув зубы, едва заметно покачивал головой, не в силах справиться с волнением. За год с лишним их часть прошла от Днепра до Северного Кавказа. Где с боями, а где и просто так, выполняя приказ об отступлении. Они похоронили уже сотни своих товарищей и привыкли к ощущению смерти, к виду разрушенных домов, сами взрывали за собой мосты и переправы. Но нигде чувство вины за неудачи и отступление, вины, копившейся всё это время, не проявилось такой осознанной болью, как при виде этих измученных детей, в глазах которых не было и тени упрёка.

Майор, наконец, поднял голову и сказал:

— Скоро будет селение, вы там отдохнёте. Прощайте, ребята.

— Прощайте, товарищ майор, — за всех ответила Зойка. — Не волнуйтесь за нас, мы дойдём.

— Сердце у тебя золотое, девочка. Дай я тебя поцелую.

Майор крепко поцеловал Зойку в обе щеки.

— А теперь идите.

Зойка стала во главе колонны. В обе стороны от перекрестка заклубилась пыль — это расходились встретившиеся на трудной военной дороге солдаты и дети.

По шпалам

Первой упала Люда. Тихая, спокойная, доброжелательная, она никогда ни на что не жаловалась. У неё было удивительное свойство — оказываться рядом с тем, кому плохо. Ничем не примечательная внешне, и характер не броский — такую сразу и не приметишь. А она неизвестно как окажется рядом и негромким голосом скажет: «А вот у нас в деревне…». И расскажет, что у них в деревне делают в том или ином случае. Это Люда подошла к Зойке в роще под Моздоком, когда та, сняв повязку, разглядывала свою рану — отечная, багровая, она ныла нестерпимо. И с такой ногой предстояло идти около тысячи километров! Люда держала уже промытый в речке лопух.

— Вот у нас в деревне всегда лопух привязывали, если лопатой или граблями поранятся, — и она протянула Зойке молодой сочный лист.

Прохладный лопух и впрямь подействовал успокаивающе. Но невозможно выдержать целый день на таком пекле, и Зойка уже давно чувствовала, как горит и саднит рана. Хотелось остановиться хоть на минуту, снять бесполезный теперь лопух и дать отдых натруженной ноге. Но нельзя: жажда погубит ребят. Надо дойти до селения, где была спасительная вода.

И вдруг упала Люда. Солнце уже скрылось, и степь стала быстро погружаться в темноту. Но даже в густых сумерках было видно, как бледна Люда. Её положили на выжженную траву сбоку дороги. Зойка дула ей в лицо, старалась привести в чувство. Хотя бы глоток воды!

— Зоя Дмитриевна! — это испуганно крикнул Толик. — Вовик упал!

Зойка уже сама видела, что Вовик лежит на земле, поджав ноги. Она кинулась к мальчику — Вовик спал, посвистывая носом. По всему было видно, что никакая сила не заставит его проснуться. Зойка снова побежала к Люде. Девочка открыла глаза.

— Мы разве уже спим? — слабым голосом спросила она, ещё не понимая, что с ней произошло.

Ребята сидели вокруг, склонив головы друг другу на плечи. Зойка чувствовала, что поднять их теперь невозможно. Даже если бы она предложила им сейчас роскошный ужин. Впрочем, расставшись с бойцами, они перекусили немного на ходу. Голод слегка утолили, а жажда мучила давно. Зойка всё надеялась, что они вот-вот дойдут до селения, а его нет и нет. Придётся заночевать при дороге, не дойдя до какого-нибудь жилья, не стоит поднимать ребят. Поэтому она сказала:

— Спим, Люда, спим. Лежи, не вставай.

Зойка хотела расстелить одеяла, но оказалось, что они потеряны во время перехода. Потеряны пальто и почти все полотенца. Ослабевшие дети даже не замечали, как вещи выпадали у них из рук.

— Ничего, хорошо, что сами целы, — успокоила их Зойка и не стала больше никого тревожить.

Сон сморил всех моментально. Зойка упала на тёплую землю и растворилась в сладком тумане. Последним усилием воли она пыталась вытолкнуть едва сформировавшуюся мысль: «Спать… нельзя. Кто же? Кто?» И мысль оборвалась.

В эту ночь Зойка не видела снов, в ней жила и толкалась наружу только одна беспокойная мысль: «Кто же?…Кто будет следить за спящими ребятами?» Она, словно страж, была наготове. И как только раздались подозрительные шорохи, Зойка тотчас открыла глаза. Вовик и Толик, перешёптываясь, вылезали со своего места, стараясь не наступить на спящих ребят.

— А её правда можно пить? — спрашивал Толик.

— Конечно, — уверял Вовик. — Я читал: на Севере пьют кровь убитых животных, чтобы у людей сила была.

— Противно, наверное. Лучше бы воды.

Зойку обожгла догадка: «близнецы» пробираются к убитой лошади, которая лежит по ту сторону дороги! Если бы она не проснулась, они напились бы крови с трупным ядом! Её охватил ужас. Нельзя расслабляться ни на минуту! Она вскочила и приказала громким шёпотом:

— А ну на место! Сейчас же вернитесь!

— Пить хочется, — с некоторым вызовом сказал застигнутый врасплох Вовик.

— Всем хочется, но терпят, и вы потерпите.

— Не хочу терпеть! — упрямо заявил Вовик.

— Ах, не хочешь. Ну так… — Зойка искала, чем бы пригрозить, и, не найдя ничего другого, использовала старую угрозу: — Вот брошу вас, тогда делайте, что хотите.

Мальчишки нехотя вернулись на место. «Нет, спать нельзя, — подумала Зойка, — а то они такого натворят…». Два часа сна немного освежили её, и теперь она могла высидеть до утра. Услышав возню, проснулся Костя.

— Что случилось? — спросил он.

— Да вон «близнецы» чуть не отправились к той лошади напиться.

— Вот дураки, — солидно сказал Костя и стал пробираться к Зойке.

— Ты бы ещё поспал, — остановила его Зойка.

— Да я уже выспался.

Зойка оценила его великодушие: вдвоём всё-таки легче и веселее коротать остаток ночи.

Костя сел рядом. При зыбком свете звёзд Зойка едва различала его лицо. Он был похож на героя русской сказки: такая же копна пшеничных волос, светлые открытые глаза, в которых светилась совсем не детская рассудительность и серьёзность. На Костю можно было положиться во всём.

— Я столько раз целую ночь не спал, — начал он рассказывать. — Мы в ночное ходили с пацанами до войны. Коней стреножим, пустим на траву, а сами у речки сядем и всякие истории рассказываем, да чтобы поинтереснее и пострашнее. Так хорошо-о… «Бежин луг» читали? Это про нас.

— Нет, не про вас, — засмеялась Зойка. — Это же Тургенев ещё в прошлом веке написал.

— Ну и что? А всё — как у нас. А то ещё подойдёшь к речке поближе и слышишь, как рыба вскидывается: плеск, плеск… Чуть займётся рассвет — мы удочки закидываем: тут самый клёв, на рассвете-то. Эх, как хорошо было до войны!

— Да-а-а, — мечтательно протянула Зойка. — А я любила в кино ходить. А ещё я мороженое любила, в вафлях. Его выдавишь из трубочки, оно подтаивает, а ты его языком слизываешь, слизываешь, пока вафли не сойдутся.

Зойка смущённо умолкла, с удивлением обнаружив в себе, как ей казалось, излишнюю болтливость. Никогда прежде у неё не было такой тяги поделиться тем, что накопилось в душе. Но что же может она рассказать этому мальчику? И Зойка молча предалась воспоминаниям. Ей представилась их тихая зеленая улица, которая по вечерам оживала. Взрослые приходили с работы, садились на скамейки у ворот и весело переговаривались. Только заканчивался обмен новостями и дневными впечатлениями, затевали песню. Пели негромко, душевно и обязательно на два голоса.

Картина летнего вечера у родных ворот так живо представилась Зойке, что на глаза навернулись слёзы от невероятной тоски по дому. Где теперь отец? Жив ли? Что с мамой, Юркой, бабушкой? Она вот ушла, а они не успели, остались там, в городе, занятом врагами. Может, уже постреляли их.

Зойка представила всех троих, стоящих у ворот перед дулами автоматов. Три немецких солдата молча целятся в маму, бабушку и Юрку, а те стоят в оцепенении, понимая всю неотвратимость своей гибели. «Своих оставила, с чужими пошла, — вдруг ужаснулась Зойка. — Что я наделала?» Она зашептала со стоном: «Что я наделала, что наделала…»

— Вы чего, Зоя Дмитриевна? — тревожно спросил Костя.

Зойка удивилась, что так легко поддалась воображению, чего с ней тоже раньше не случалось.

— Нет, ничего, — успокаивала она, скорее, себя, чем Костю.

Некоторые ребята беспокойно ворочались. Теперь, когда время близилось к рассвету и самая страшная усталость прошла, их вновь начали одолевать жажда и голод. Зойка смотрела на их лица, такие беспомощные и доверчивые во сне, и уже казнила себя за недавнее: «Расхандрилась некстати. У этих ребят и вовсе никого нет. Я им и мать, и отец, и брат, и сестра, и дом родной. И самый главный начальник. Я за них в ответе. Нет, расслабляться никак нельзя».

— Пить, — послышался тусклый голосок Розы.

Малышка на секунду-другую села и тут же снова повалилась на землю. Но уже сидел и протирал кулаками глаза Вовик.

— Пить хочу, — требовательно заявил он. — И есть тоже.

— И я, — нерешительно поддержал его Толик.

Громко вздохнула проснувшаяся Таня. Она повернулась, легла на спину, но Зойка видела, что девочка не спит, растирая руками занемевшую ногу. «Пора вставать, — решила она, — и добираться до какого-нибудь жилья. Поднимется солнце, тогда никуда не дойдём, все попадают от жажды. Вода. Сейчас нужнее всего вода».

Идти пришлось недолго. Оказалось, что ночь настигла их километрах в двух от селения. Сначала они увидели при дороге ряды обтёсанных камней, испещрённых непонятными письменами, похожими на запятые и точки. От камней веяло запустением и унынием. Смотреть на них было боязно, казалось, что между камнями притаился кто-то диковинный и страшный. Зойка только успела догадаться, что это такое, как Костя объявил:

— Мусульманское кладбище. Не бойтесь, ребята, тут одни камни, больше ничего нет.

Но дети всё же заспешили, торопясь миновать странный погост. И в это время из-за последнего камня поднялось что-то чёрное и мохнатое.

— О-ой! И-и-и-и! — завизжали девочки.

Вся колонна замерла в оцепенении. Зойка в первую секунду тоже обмерла от страха, но «чёрное и мохнатое» сделало три шага к дороге, и она увидела, что перед ними стоит старик в бурке и высокой папахе. Опираясь обеими руками на тяжёлую палку, он молча смотрел на ребят. Если бы даже не повстречался старик, и так было бы ясно, что селение уже близко: покой для мертвых всегда находится рядом с местом, где обитают живые. Но, конечно, лучше спросить старика.

— Дедушка, село близко?

Зойка старалась говорить как можно приветливее, потому что старик хмурился, плотно сомкнув губы. Он ничего не отвечал, наверное, не слышал её вопроса, и продолжал смотреть на детей. Зойка живо представила недавно покинутое пустое селение и испугалась, что на их пути опять никого нет, кроме этого одинокого старика. А может, всё-таки он не один в своём ауле? Но она не решалась повторить вопрос, потому что старик угрюмо смотрел на ребят, и было непонятно, то ли он сердится, то ли не слышит.

Зойка сделала знак, и колонна двинулась дальше, а она ещё стояла и раздумывала, сумеет ли чего-нибудь добиться от старика или нет. Глянула на его лицо, изрезанное морщинами, как надгробный камень письменами, и подумала, что лучше его ни о чём не спрашивать.

Минут через десять они увидели селение, состоявшее из нескольких домов. Солнце ещё не взошло, но горизонт уже играл нежным румянцем. Несмотря на ранний час, селение было полно жизни. По дворам бродили собаки, в загонах блеяли овцы, в сараях кудахтали куры. У летних печей и колодца суетились женщины. Завидев ребят, они побросали кастрюли и ведра, повыходили на дорогу. Женщины были в длинных платьях и тёмных платках. Они с удивлением смотрели на детей, невесть откуда взявшихся в такую рань. Зойка от радости, что видит, наконец, настоящее селение, где есть люди, сначала не могла вымолвить ни слова, но, заметив ведро на краю колодца, закричала:

— Воды! Дайте нам воды!

Женщины закивали головами и поспешили к колодцу. Ребята припадали к кружкам и чашкам, к ковшам и ведрам — и пили, пили… А потом они «пировали», обмакивая пресные лепёшки в козье молоко. Им всё подносили и подносили варёные яйца, початки кукурузы, запечённые ломтики тыквы. Зойка уже заволновалась, что её орда начисто объест селение. Она, словно винясь перед женщинами, объясняла им, что это за дети и в какое положение они попали.

Утолив жажду и голод, ребята оживились. Зойка встала и, обращаясь к женщинам, сказала:

— Спасибо за гостеприимство. Уж вы нас простите, съели так много. Но нам далеко идти, до самого Баку.

— Э, куда сейчас идти? — возразила одна из женщин. — Зачем идти? Солнце у вас все силы выпьет. Нельзя идти. Солнце на покой — тогда идти.

Зойка удивилась, до чего же просто. Как ей не пришло это в голову? Действительно, лучше идти ночью, рано утром, а днём, в самый зной, прятаться от солнца и отсыпаться.

— А можно у вас остаться до вечера? — неуверенно спросила Зойка.

— Почему нельзя? Конечно, можно. Идите на сено, на траву, в сараи… Где удобно, там и спите.

Ребят разморило после сытной еды, да и усталость ещё не прошла, и они быстро разошлись по сараям и закуткам — повсюду, где нашли сено или прохладу. Зойка теперь только расслабилась и тотчас ощутила, как её охватывает дрёма. Падая на сено, она подумала: «Какое счастье, что можно спать до вечера». Ей вообще нравился этот аул, где было так хорошо и покойно.

Когда Зойка проснулась, женщины, собравшись в кружок, сидели на камнях у колодца. Неподалёку стоял старик, тот, что повстречался у кладбища. Он, всё так же опершись на толстую палку, смотрел вдаль. Зойка тихо подошла к женщинам и спросила:

— У него несчастье? Мы видели его на кладбище рано утром.

— Э-э-э, старый Ахмет теперь не жилец, — ответила та, что советовала ребятам дождаться вечера. — Три его сына погибли на фронте, а позавчера он похоронил жену. Два дня с кладбища не возвращался, всё около могилы сидел, разговаривал с Фатимой. Я ему еды понесла, так он и не притронулся. Э-э-э, столько лет прожить вместе… Четыре таких жизни, как у тебя! Даже больше. Теперь один остался. Совсем один на свете.

Зойка с любопытством и сочувствием смотрела на столетнего старца, для которого мир замкнулся на любимой Фатиме. Война словно обнажила человеческие несчастья. Вот жила Зойка столько лет и не знала, что на свете существуют беды и печали. А тут сыплются одна за другой. Не у одних, так у других.

За саклей раздался звук рожка, а вслед за ним зазвенел бубен. Это было так неожиданно, что Зойка вздрогнула.

— Э-э-э, не надо бояться, сказала словоохотливая женщина. — Это мои сыновья вернулись, пригнали овец домой. Исмаил! Абрек! Идите сюда!

Из-за сакли показались двое подростков. Старшему было лет семнадцать, младший — вроде Юрки, такой же угловатый и большеглазый. У Зойки странно засосало под ложечкой: опять шевельнулась тоска по дому.

— Смотри, какой у меня красавец, — указала женщина на старшего, любуясь сыном. — Это Исмаил. А вон тот — Абрек. Вырастет, тоже красавцем станет.

Исмаил несмело улыбался, исподлобья смотрел на Зойку.

— А как они играют! Исмаил! Абрек! А ну, сыграйте, повеселите гостей!

Исмаил поднёс рожок к губам, Абрек поднял бубен. И тотчас зазвенела, полилась на землю причудливая музыка, будто чья-то радость рвалась из души. На площадке у колодца завертелись, закружились девчонки и мальчишки, и Зойка удивилась, как их, оказывается, много в этом селении. Они вскидывали руки и быстро перебирали ногами, становясь на кончики пальцев. Женщины, сидевшие у колодца, хлопали в такт музыке в ладоши. Детдомовцы, быстро собравшиеся на неожиданный праздник, с любопытством смотрели на танцующих. Зойка видела, как они повеселели, и была довольна, что им так неожиданно выпали эти минуты радости. Кто знает, сколько ещё будет невзгод на пути, пусть повеселятся.

Женщина встала, махнула рукой, и музыка оборвалась. Исмаил и Абрек выжидательно смотрели на мать. Она обернулась к Зойке:

— Нравится?

— Нравится, — ответила Зойка, — очень хорошо играют.

— Э! У нас все дети раньше играют и пляшут, а потом уже учатся говорить! — довольно засмеялась женщина и добавила категорично: — Лучше нашего аула на всём свете нету!

Зойка улыбнулась, а женщина неожиданно предложила:

— Оставайся у нас. Куда тебе идти? Вон нога больная. Живи здесь, помощницей мне станешь.

— Но дети… — начала было растерявшаяся Зойка.

— Враги сюда не дойдут! — опять категорично изрекла женщина. — Не бойся, оставайся.

Зойку чем-то притягивал этот аул: то ли ощущением давно забытой радости, то ли покоем, то ли добросердечностью людей. Искушение было так велико! Вот остаться бы здесь и дождаться, пока освободят от немцев их город. Сейчас ей тоже казалось, что они сюда ни за что не дойдут. Но ведь женщина предлагает остаться только ей. А как же дети? И она спросила:

— А дети?

— Это же не твои дети, — ответила женщина. — Отведём их в город, сдадим куда-нибудь.

— Как… сдадим? — ужаснулась Зойка — Кому?

— Э-э-э, кому, кому… Начальству!

Вчера, когда Зойка кричала на Нину, вся эта ребячья орда на какие-то мгновения действительно показалась ей обузой, которую она взвалила на себя по глупости. Но то были мгновения, за которые её вечно будет жечь стыд. Сейчас мысль о том, чтобы оставить детей, кому-то там «сдать», казалась ей просто чудовищной. И она поспешно ответила:

— Нет, нет! Я их никому не отдам! Я должна довести их до места.

— Э, как знаешь, — сказала женщина и крикнула что-то сыновьям на своём языке.

Исмаил и Абрек кинулись в саклю и скоро вынесли сыр, кукурузу, помидоры. Продукты несли со всех сторон.

— Идите в Махачкалу, — советовала женщина. — Там на поезд сядете.

Зойка давно уже ничего не чувствовала: ни боли в ноге, ни голода. Тупая тяжесть охватила всё тело. Она сознавала, что двигается, но так, как двигается старый заржавевший механизм: медленно, с усилием, рывками. Дети едва волочились за ней. Даже крепкий, выносливый Костя с трудом переставлял ноги. Они опять не ели третьи сутки.

— Кар-тош-ка, — раздался удивлённый голос Вовика, и он, шатаясь, вышел из строя и направился к перекопанному полю.

Все остановились. Отсюда действительно начиналось картофельное поле, с которого сняли урожай. На комке засохшей земли лежала белая картофелина. Вовик обтер её об штаны и откусил кусочек. Пожевав, объявил:

— Вкусная.

Он подошел к Толику, протянул ему надкушенную картофелину:

— На, попробуй.

Толик с жадностью откусил и подтвердил:

— Правда, вкусная.

— Если землю разгрести, можно ещё найти, — подсказал Костя.

Дети как будто ждали этих слов. Они расползлись по полю, разгребая руками лунки, находили оставшиеся картофелины, складывали их в кучку. С дальнего конца поля донёсся девчоночий голос:

— Ой, какой тяжелый арбуз!

Костя, отряхивая с рук землю, пошёл на голос. Девчонка пыталась поднять большую тыкву и, конечно, не могла. Тыква была уродливо кривая, из-за чего её, наверное, и бросили здесь. Но, как видно, успела ещё подрасти и налиться соком.

Огромная тыква! Это было такое счастье! Костя достал свой перочинный нож и стал ловко разрезать тыкву на маленькие ломтики. Глаза ребят горели ожиданием, но никто не посмел бы взять ни кусочка без команды, как и картошку, горка которой высилась рядом. Косте доверяли все — у него был удивительный глазомер.

С тыквой и картошкой покончили быстро, но вставать никому не хотелось. Зойка понимала, что эти крохи только разбудили притаившийся голод.

Сколько они уже в пути? Кажется, сорок шесть суток… Или сорок пять? Зойка силилась вспомнить и не могла. Слабость то и дело наплывала туманом. Надо было идти, но не хватало сил подняться с земли. Уже много дней они шли, не разбирая времени суток, просто когда ещё были на это силы. «Отдохнём немного», — решила Зойка.

— Посидим чуть-чуть, — сказала она, ложась на полузасохшую картофельную ботву, и перед её глазами поплыла бесконечная дорога, которая, казалось, вела в никуда.

Ей представился тот аул, откуда им посоветовали идти в Махачкалу. Они шли тогда всю ночь. Тощенький месяц едва освещал дорогу, но этого было достаточно, чтобы не потерять её. Дважды делали небольшие привалы, а утром набрели на островок каких-то кустарников и сели завтракать. В ауле их снабдили хорошо. Но дальше дорога шла вдали от селений, еды взять было негде, и в Махачкалу они пришли вконец измученными и голодными.

Зойка повела ребят на железнодорожную станцию, чтобы отсюда их повезли до Баку поездом. Но дежурный по станции, выслушав её, с удивлением сказал:

— Ты с луны салился, дэвичка? Нэ знаэшь — война! Эшелоны на фронт нэ могу отправить. Два сутки стоят. Это, знаэшь что? Мине уже к стенка нада ставить! А гдэ я вагоны возьму?

— Нам есть нечего! — крикнула Зойка.

— Эсть нечего? Кушать?

Дежурный постоял в раздумье, потом сказал:

— Пачэму я тибе должен вэрить? Проэзжали здэсь из дэтдома, у них вагоны, дакумэнты. А у вас гдэ дакумэнты?

Зойка опять принялась объяснять, как они оказались без денег и документов, но история эта была настолько невероятной, что дежурный, слушая, недоверчиво качал головой. Тогда Зойка схватила его за рукав и настойчиво потащила к двери.

— Вот смотрите! — сказала она. — Считайте сами, сколько их!

Ребята грустно и устало смотрели на дежурного. Он опешил, увидев больше сотни оборванных и измождённых мальчишек и девчонок, которые стояли непривычно тихо. По их виду, по лихорадочному блеску глаз нетрудно было догадаться, что они действительно сильно голодны. Зойка торопливо полезла в карман:

— Ой, вспомнила! Такие документы сгодятся?

Она достала комсомольский билет и листок со штампом детдома. Дежурный взял листок, с уважением посмотрел на комсомольский билет и пошёл к телефону.

— Слушай, Патимат, — сказал он, набрав номер. — Дальше разговор шёл на незнакомом Зойке языке. Дежурный в чём-то горячо убеждал Патимат, лишь изредка вставляя русские слова:

— Кто будэт платить, кто будэт… Чудачка ты, Патимат! Кто будэт платить… Мы с тобой заплатим.

— Э-э-э, Патимат! У нас с тобой четверо. Прэдставь, что это они…

— Падумаэшь, балшой началник! Пусть идёт сюда, сам смотрит эти дэти… Э-э-э, нэту… Я эму патом обясню. У них дакумэнт эсть!

Дежурный ещё что-то говорил жене, а потом закончил по-русски:

— Маладэц, Патимат! Они сэчас к тибе придут.

Он положил трубку и, подозвав Зойку, подал огрызок карандаша.

— Садысь за стол и пиши, — сказал он. — Пиши: «Палучила в жэлэзнодорожном рэсторане от Патимат Газалиэвой двадцать буханок хлэба и пять кило варэня». Написала? Распишись. Тэпэрь иди и палучай. А вагонов нэту, дэвичка. Идитэ па рэльсам. Нэ сабьётэсь. Нэ бойся, дэвичка, ви же на савэцкой земле, люди памогут.

Хлеб с вареньем они ели на берегу моря. Неподалеку из-под земли торчала труба, из которой лилась чуть тепловая вода. Ею запивали вкусные бутерброды. Зойка радовалась, что так удачно предъявила «документ» — листок со штампом.

На втором она хотела написать письмо Лёне, благо, появился карандаш. Ей стало не по себе от мысли, что за столько времени она этого не сделала и вообще очень мало вспоминала о нём. Но разве до этого ей было? Да и откуда бы она отправила письмо, если на всём пути не встретила ни одного почтового ящика? Вот теперь можно написать, пока детвора плещется в море. Сама она уже искупалась и обсыхала под покосившимся деревянным навесом.

Зойка достала листок и, расправляя его, с улыбкой смотрела на детей. Многие из них первый раз в жизни видели море. Если бы эти дети не были так слабы, измучены, сколько было бы сейчас визгу и восторга. Но всё равно Зойка видела по их лицам, что они очень довольны. «Только чем же я буду их кормить, когда мы съедим оставшиеся десять буханок?» — подумала она, и рука с огрызком карандаша замерла над листком: ведь он может ещё пригодиться, когда им совсем нечего будет есть.

Зойка свернула листок и снова зашпилила карман. Она старалась представить Лёнино лицо, но оно словно потеряло реальные очертания и всё время ускользало из памяти. «Что это?» — с тревогой подумала Зойка, а потом поняла: это слабость, которая то и дело окатывает непослушное тело, дурманит мозг, и память с трудом возвращает то, что затаилось глубоко в сердце. «Доберёмся до места, тогда напишу, — решила Зойка. — Объясню, почему так долго не писала, Лёня всё поймет».

Теперь, лёжа на ботве, она снова старалась припомнить его лицо, но оно расплывалось, отодвигалось. Отчётливо представлялись только его глаза в день разлуки. И тут же почему-то предстали требовательные глаза Королёва. «Ты сберегла детей?» — будто спрашивал он.

Сберегла ли? Исхудавшие так, что видны лишь кожа да кости, они всё-таки живы. Их не раз настигали немецкие самолеты, бомбившие железную дорогу, их изнуряют жара и голод, их иссушает жажда, у них отупели головы и онемели ноги от бесконечного движения, но они живы.

— Костя, посмотри на столбик, сколько ещё километров до Баку?

Костя прошёл вперёд, к верстовому столбу, крикнул оттуда:

— Пять! Пять километров!

— Ещё пять километров!

Это почти день пути. С тех пор, как они постоянно голодают, им не удаётся пройти больше. Приходится часто делать привалы, потому что то и дело кто-то теряет сознание. Уже больше недели они идут по безлюдью. Только рельсы да шпалы, от которых нельзя оторваться, страшно потерять дорогу. Свернёшь в сторону — и неизвестно, хватит ли сил вернуться обратно. А железная дорога обязательно приведёт в Баку. Вот и идут, никуда не сворачивая. Иной раз набредают на дикую яблоню или грушу, на какие-то ягоды, только потому ещё и живы.

Зойка села, оглядела своих. Вспомнила, как старалась взять для них побольше вещей в краевом центре. Теперь уже истоптаны и выброшены все ботинки, потеряны все пальто и полотенца — ни у кого не было сил их нести. По очереди несли от Махачкалы самую драгоценную вещь — бутыль из-под варенья, наполненную водой. Вовик так исхудал, что на лице остались одни белесые брови и ресницы. Таня светилась насквозь. Роза и Люда, как две тени, взявшиеся за руки. Толик… О нём вообще лучше не говорить. Костя тоже очень сдал, но крепится изо всех сил. Самый надёжный помощник. Что бы она делала без него? Нина, хоть и посапывала иногда недовольно, но Зойкины распоряжения выполняла безоговорочно.

Когда кто-нибудь не выдерживал и отказывался идти дальше, Зойка больше не кричала, она, не говоря ни слова, подходила и напряжённо смотрела ему в глаза. Это действовало лучше самых убедительных слов: ребёнок вставал и снова становился в строй.

Пора подниматься. День только начался, и сегодня надо во что бы то ни стало дойти до Баку. Дойти засветло, чтобы успеть обратиться за помощью. Что сказал дежурный по станции? Мы на советской земле, в Баку обязательно помогут. Почему Зойка связывала свои надежды с этим городом, неизвестно. Может, потому, что дальше было море, его не перешагнёшь, и это кто-то должен понять. Понять и помочь им добраться до Средней Азии. Но Баку ещё так далеко! Только бы пройти эти пять километров и не упасть! Ещё один день голода никто не выдержит.

И опять зашаркали по дороге ослабевшие босые ноги. Дети шли, поддерживая друг друга и поминутно останавливаясь, чтобы кого-то поднять или чуть-чуть передохнуть. И если бы кто видел это, он упал бы на колени перед детьми в знак преклонения перед их удивительным мужеством и братством.

— Ну! Вперёд! Родные мои, золотые дети. Только не останавливайтесь, прошу вас. Баку уже близко. Надо дойти.

Зойка говорила тяжело, прерывисто, задыхаясь при каждом шаге. Дети понимающе смотрели на неё и делали ещё несколько шагов.

В город так и вошли, по шпалам. Остановились около привокзальных зданий. Проходивший мимо рабочий с удивлением оглядел детей, которые неизвестно откуда взялись, да ещё в таком количестве. Зойка обратилась к нему:

— Скажите, пожалуйста, где эвакопункт?

— А вам зачем туда?

— Детдом эвакуируется.

— Идите в порт, там эвакопункт. Обращайтесь прямо к Амирову.

«Амиров, Амиров», — повторяла Зойка, чтобы запомнить фамилию. Она не знала, кто это, но понимала, что от него зависит их судьба. Значит, надо сегодня же его найти.

День ещё не кончился, когда они пришли в порт, и солнце продолжало жечь. Зойка усадила детей под стеной дома, где было немного тени, и приказала не двигаться с места. Она осмотрела и ощупала свёе платье — сплошные дыры. Как в нём идти к Амирову? Нина Трубникова, немного помявшись, сняла с себя вязаную кофту, которая выглядела чуть получше:

— Возьмите, Зоя Дмитриевна.

Зойка благодарно кивнула Нине, накинула кофту поверх платья и, преодолевая слабость, пошла к большому белому зданию, которое осаждала огромная толпа, похожая на единый организм, исторгавший крики, просьбы, стенания. Здесь никому ничего невозможно объяснить. Но как же тогда пробраться к заветной двери? Зойка попробовала протиснуться между людьми, но её тут же вытолкнули, а одна женщина визгливо крикнула:

— Лазят здесь оборвашки всякие! А ну марш отсюда, воровка!

Зойка промолчала: у неё не было сил защищаться. Она держалась только на одной мысли: как пробраться к двери. Кажется, есть один способ. Зойка опустилась на четвереньки и стала проползать между ногами. Её пинали, старались вытолкнуть, наступали на руки, а она ползла и только иногда выкрикивала, пытаясь кого-нибудь разжалобить:

— Пропустите, там моя мама!

Когда Зойка добралась, наконец, до двери, то выглядела далеко не представительно. Но не отступать же из-за этого! Она шагнула к двери, но тут опять заминка: милиционер открывал её только для счастливчиков, у которых были пропуска. «К товарищу Амирову по коридору направо, третья дверь», — направлял он их. Быть так близко у цели и вернуться ни с чем? Нет, это невозможно, дети перемрут за ночь. И Зойка решительно обратилась к милиционеру:

— Мне надо к Амирову.

— Пропуск.

— Нет у меня пропуска. Но мне надо к Амирову!

— Всем надо к Амирову, — нетерпеливо сказал милиционер. — Иди отсюда, девочка, не мешай.

Зойка поняла, что препираться бесполезно. Ему ведь ничего не объяснишь, когда со всех сторон напирает такая толпа. Эх, была не была! Зойка юркнула под рукой милиционера и схватилась за ручку двери.

— Ты куда?! — крикнул милиционер и потянул Зойку за кофту.

Кофта с треском порвалась, но Зойка всё-таки вырвалась и шмыгнула в дверь. Боясь, что страж порядка нагонит её и вышвырнет отсюда, она побежала по коридору, насколько хватало сил, помня, что нужна третья дверь направо. И остановилась только перед табличкой: «А.Г.Амиров».

Зойка ворвалась в кабинет и сразу увидела его за столом. Вдоль стен сидело множество других мужчин, но Зойка поняла, что тот, за столом, и есть Амиров. Он удивлённо глянул на странное существо, так неожиданно ворвавшееся в его кабинет, и ещё не успел ничего сказать, как Зойка крикнула:

— Товарищ Амиров, я к вам!

— Кто тебя послал? — удивлённо спросил Амиров.

— Никто. Я сама прорвалась. У меня дети, товарищ Амиров!

— Дети? — Амиров был поражён. — А тебе самой сколько лет?

— Шестнадцать!

— И…и…уже дети? Сколько?

— Сто двадцать четыре!

Амиров недовольно дёрнул плечом:

— Слушай, девочка, ты что мне голову морочишь?

— Товарищ Амиров, я веду детей из детдома. Эвакуируемся мы. Пожалуйста, выслушайте меня и помогите, иначе мои дети умрут этой же ночью от голода.

— Говори! — разрешил Амиров.

Зойка удивлялась, откуда у неё взялись силы. Она говорила, не останавливаясь, торопилась рассказать всё, чтобы те, кто сидит в этой комнате, а прежде всего сам Амиров, поняли её, поняли, как нужна помощь детям. В доказательство она отстегнула карман, вытащила комсомольский билет, оставшийся листок со штампом детдома, который больше так нигде и не пригодился, и положила перед Амировым.

— Правильно, ваш детдом должен был пройти через наш эвакопункт. Но ещё в начале августа. Как вы запоздали!

— Но мы же… пешком. Полтора месяца!

— Да, да, — задумчиво сказал Амиров. — Но это… непостижимо!

Он подошел к Зойке, легко поднял её, держа под локти, и повернул несколько раз, словно хотел, чтобы все хорошенько рассмотрели эту девочку.

— Смотрите, — сказал Амиров. — Дитя привело детей. Тысячу километров пешком! Ничего не испугалась. Сто двадцать четыре жизни сохранила! Вы понимаете это? Сто двадцать четыре жизни! Смотрите на эту девочку — перед вами настоящая героиня!

Амиров опустил Зойку на пол. В глазах у неё было темно от головокружения. А сердце бешено и гулко колотилось от радости: теперь они спасены! Амиров нажал на кнопку. Вошёл человек.

— Накормить детей и сегодня же посадить на пароход до Красноводска, — приказал Амиров.

— Сколько ребят?

— Сто двадцать четыре.

— Очень много. Невозможно сегодня, товарищ Амиров.

— Для них не может быть ничего невозможного! Найдите место хотя бы на барже.

— Слушаюсь.

Амиров достал из стола две картонки и подал Зойке:

— Вот по этой вам дадут здесь супа и хлеба. А по этой в Красноводске на морском вокзале получишь пятнадцать тысяч рублей. Это вам на дорогу до самого места. И не экономь, корми детей хорошенько, и так наголодались.

Вторую картонку Зойка спрятала в карман, а по первой они получили два ведра супа в столовой около порта. Когда стали разливать по оловянным мискам, оказалось… ровно сто двадцать четыре порции. Глядя на свою пустую чашку, Зойка теперь только поняла, что она нигде не назвала себя, сто двадцать пятую.

— Эх, что ж ты так, — сокрушённо сказал мужчина, который принёс вёдра с супом, — больше ничего не дадут, у нас строго.

Первыми встали Костя, Люда и Таня, за ними — остальные. Дети, привыкшие в пути делиться всем по-братски, и на этот раз не начинали есть, пока еду не разделят всем поровну. Они сидели и ждали, когда последнюю порцию супа перельют из ведра в чашку. Увидев, что миска Зои Дмитриевны пуста, каждый подходил и отливал из своей ложку супа. Скоро чашка была полна до краев, а те, кто ещё не успел перелить свою кроху в миску Зои Дмитриевны, толпились около, не начиная есть, и Зойке стоило немалого труда уговорить их приступить к еде.

Наконец все расселись и начали есть. Зойка закусила губы, боясь разреветься у всех на глазах. Если бы можно было поставить пробу на каждом сердечке, она поставила бы самую высокую. Потому что никакими словами невозможно выразить, какие это замечательные дети. В тот момент яснее, чем когда-либо, ей представлялась совершенно чудовищной мысль о том, что их можно бросить. Зойка, отвернувшись в уголок, принялась есть, а крупные солёные слёзы капали в миску с супом.

Жажда

После ужина их повели в порт, и здесь, у причала, Зойка увидела странное сооружение: баржа не баржа, паром не паром… Однако называли его пароходом. Толпы людей, как и перед эвакопунктом, напирали на широкие сходни, и Зойка со страхом подумала, что им невозможно будет пробиться. Но военные патрули ловко сдерживали напиравшую толпу и пропускали только очередных.

Всю ночь пароход простоял у пристани, а лишь рассвело, отправился в путь. Зойке казалось, что с того момента, как они погрузились на него, прошла целая вечность — так медленно и грузно одолевал он волну за волной. А плыли они всего двое суток. Вернее, плыли днём, а ночью судно становилось на якорь.

Место детдомовцам выделили на носу, где они едва размещались, тесно прижимаясь друг к другу. Днём нещадно пекло, но спрятаться было негде: вся палуба забита людьми до отказа. Зойка чувствовала временами, как вместе с пароходом колышется что-то у неё в груди и поднимается грузной тошнотой к горлу. Голова раскалывалась от жары, казалось, вот-вот взорвётся. Но надо было держаться и подбадривать детей. Тяжело роняя слова, она рассказывала им сказки.

Воду выдавали один раз в день. Дети брали бутыль из-под варенья, которую чудом сохранили, несколько баночек, бутылочек и приносили положенные им десять литров. Дрожащими ослабевшими руками ставили драгоценную ношу в центр круга, и начиналось самое приятное в этом морском путешествии: каждый получал свои несколько глотков воды. Она была мутноватая и тёплая, но это была вода!

На третий день произошла катастрофа: ребята вернулись в слезах, они разбили бутыль, не хватило сил удержать её. Воды в баночках и бутылочках так мало, что едва хватало по глотку или два на всех. Глоток воды в сутки на таком пекле равносилен капле в пустыне, которую мгновенно поглощает песок. После полудня, когда солнце становилось особенно беспощадным, все буквально валились друг на друга, охваченные тягостным дурманом. А тут ещё качка. Зойка, сдерживая тошноту, пыталась рассказать сказку про Дюймовочку. И вдруг раздался испуганный крик: «Роза умирает!»

Зойка пробралась к девочке. Роза сначала лежала без движения. Потом глубокий обморок перешёл в бред. Роза широко открывала глаза, безжизненные, пустые, и слабо вскрикивала:

— Это немцы! Немцы! Вы не отдадите меня? Нет? Не отдавайте меня немцам! Пожалуйста… не отдавайте… немцам.

Наконец она умолкла, и Зойка пришла в ужас от того, как быстро и неумолимо уходит жизнь из маленького тельца.

— Воды! — крикнула Зойка, позабыв, что её негде взять.

Неожиданно отозвался Костя.

— Сейчас, сейчас, — говорил он, торопливо разрывая свою рубашку на полоски.

Соединив их, Костя обвязал самодельной веревкой жестяную баночку и закинул в море. Скоро он вытащил почти полную баночку воды.

Зойка смочила Розе виски, губы, но девочка не шевелилась. Тогда она силой разомкнула ей рот и стала вдувать струйку воздуха. Зойка почувствовала, что у неё самой скоро лопнут лёгкие, в голове стоял красный туман, но она дула и дула, пока Роза не открыла глаза.

— Ну? Вот и хорошо… Вот и умница, — приговаривала Зойка, поглаживая чёрные косички. — Держись, маленькая. Держись, моя хорошая. Нельзя нам сейчас умирать. Столько выдержали, а теперь вдруг умереть, когда уже почти приехали. Нельзя, моя хорошая… Девочки, ну-ка сядьте вот так, прикройте ей голову.

Девочки сомкнулись полукругом, образовав крошечную площадку, на которую не падали прямые лучи солнца. Уложив Розу, Зойка глянула на Таню — та безучастно смотрела перед собой, и было непонятно, видит она что-нибудь или нет. «Сейчас упадёт», — испугалась Зойка.

— Танюша, ну-ка ложись вот сюда, — сказала она и, взяв малышку на руки, перенесла к Розе.

Всего-то несколько шагов, да и ноша невелика, а у Зойки глаза застелило темнотой. Она сделала несколько глубоких вдохов, дождалась, когда взгляд прояснится, и огляделась. Так, кто там ещё? Вовик и Толик? Нет, эти вроде молодцы, держатся. Оба чёрные, как обугленные головешки, но сидят рядом и о чём-то шепчутся. Были бы у них силы, они бы тут всё вверх дном поставили. Но сил нет, и мальчишки притихли.

Зойка села на своё место, чувствуя, как красноватый туман охватывает мозг. Только бы не упасть! Только бы не упасть! Надо продержаться до вечера. Солнце опустится в море, и остывающий воздух охладит голову, тело. Станет легче, и можно будет накопить за ночь силы, чтобы выдержать следующий день. Ей надо держаться — ведь у неё на руках дети — сто двадцать четыре жизни, за которые она в ответе и которые стали ей так дороги. А Роза и Таня не выдержат, если она не отдаст им свою порцию воды.

Уже два дня Зойка отказывалась от воды, отдавая её Розе и Тане. Когда становилось невмоготу, она протягивала руку Косте, и он, сразу понимая её, опускал в волну ржавую баночку. Зойка делала два-три глотка, но от морской воды только в первое мгновение становилось легче, а потом усиливалась тошнота, и чёрные рваные пятна расползались перед глазами.

Шли пятые сутки по морю. Пароход плыл так медленно, что Зойке казалось порой, будто он стоит на месте не только ночью, но и днём, судорожно подрагивая на волнах. Она уже совсем не могла встать. Силилась поднять голову, но её будто приковали к палубе тяжёлыми раскалёнными цепями. Зойка закрыла глаза, и ей казалось, что она стремительно летит в бездну.

В бездну? Не-е-ет, это она быстро катится на санках с горы, а Юрка разгребает руками снег и бросает ей прямо в лицо. Снег почему-то горячий и мягкий, как тополиный пух, нагретый солнцем, он забивает нос, рот, и вот уже совсем нечем дышать.

— Юрка, прекрати! Я задохнусь! — кричит Зойка.

Брат смотрит на неё странным неподвижным взглядом и говорит:

— Это тебе за то, что ты бросила нас.

Зойка силится понять, что он такое говорит. Как бросила? Вот она стоит на своей тихой улице, а вокруг цветут тополя. Тополиный пух белым снегом летит над городом, лезет в глаза, в нос, рот, и опять нечем дышать.

Надо бежать отсюда, пока пух не забил все лёгкие! И Зойка бежит в степь, где яркими фонариками горят весенние тюльпаны. На краю цветущего поля она увидела… Лёню!

— Ты вернулся? — радостно кричит Зойка. — Ты вернулся!

— Тише, — говорит Лёня шёпотом. — Тише. Послушай, как поют жаворонки.

Он почему-то очень серьёзен, наверное, совсем ей не рад. Зойка боится, что он уйдет, и послушно поднимает тяжёлую голову к солнцу, слушая долгий переливчатый звон. Но странно, жаворонки поют не так красиво, как в прошлый раз. Скорее, они трещат, как кузнечики.

— Это потому, что хочется пить, — сурово говорит Лёня и уходит, медленно и тяжело ступая по цветущим тюльпанам.

— Куда же ты? — кричит Зойка. — Ведь я пришла к тебе! Я так люблю тебя! Куда же ты?

Но Лёня уже далеко.

— Это потому, что хочется пить, — снова слышит Зойка, но не может понять, чей это голос. — Это от жажды.

Она открывает глаза и сквозь туман видит тонкие грязные ручонки, которые протягивают к ней жестянку, полную воды.

— Зоя Дмитриевна, попейте немного, — уговаривает её сразу несколько детских голосов.

Костя машет над ней остатками своей рубашки.

— Очнулась, — облегчённо говорит он. — Зоя Дмитриевна, сделайте большой глоток и сразу вдохните воздух.

Зойка смачивает губы водой и медленно втягивает в себя тонкую струйку воздуха, затем делает большой глоток, не чувствуя тошнотворного привкуса морской воды. Они дают ей настоящую пресную воду, целую баночку! Значит, по меньшей мере, десять ребят отказались от своего спасительного глотка, чтобы спасти её. Она не может принять этот драгоценный дар, не может! Угораздило же её потерять сознание! А вдруг и дети? Как они там?

— Как дети? — шепчет она, чувствуя, что ещё не имеет сил говорить.

— Порядок, — Костя кладет ей на лоб свою рваную рубашку, смоченную водой, — все живы. Вы лежите. Выпейте ещё воды.

— Нет, — шепчет Зойка, — нет.

— Выпейте, — просит Костя, — без вас нам никак нельзя.

Смысл этих слов не сразу доходит до Зойки, но она, наконец, понимает: ей нельзя падать в обморок, нельзя умереть, надо держаться, чтобы довезти этих детей до места. Она возьмет ещё один глоток воды, чтобы выжить. Ну, два, не больше. Зойка медленно втягивает воду, долго держит её во рту и так же медленно проглатывает, затем решительно отстраняет баночку рукой. Костя снова кладет ей на лоб рубашку, смоченную морской водой.

Мысли тяжело ворочались в голове, но всё же к ней вернулась способность думать. Ей стало лучше, потому что кто-то отдал ей свой глоток воды. Костя, наверное, первым отказался от своей порции. Но в старой жестяной баночке было много крошечных порций. Эти удивительные дети не пожалели их для неё, хотя сами изнывали от жажды. Она уже знала разрушительную силу жажды, знала, как неимоверно тяжело её вынести. И они сознательно пошли на это.

— Зоя Дмитриевна, вам лучше? — над нею склонились Люда и Нина, стараясь прикрыть её своими телами от солнца.

— Лучше. Спасибо, девочки. Передайте детям большое спасибо за воду. Вы все… замечательные. Таких больше нет.

Ночью Зойка поднялась. Она с трудом добрела до борта и, опустив голову, жадно вдыхала воздух, насыщенный морскими брызгами. Сильно кружилась голова, в висках беспрерывно трещали сотни цикад. Тёмная колышущаяся вода притягивала к себе. Нырнуть туда — и кончатся все мучения. Нырнуть нельзя — у неё дети.

Днём, когда накалилось солнце, Зойка снова впала в беспамятство. Она приходила в себя и опять погружалась то ли в полуобморочное состояние, то ли в мучительный сон со страшными видениями. Кончались шестые сутки пути по морю, впереди уже виднелся Красноводск. Очнувшись, Зойка увидела Костю и Люду, которые брызгали ей в лицо водой.

— Помогите сесть, — попросила Зойка.

Костя и Люда подставили с обеих сторон плечи, и Зойка, ухватившись за них руками, села. Все плыло и качалось перед её глазами, она едва различала лица ребят. Накануне дети заставили её выпить немного воды, а сегодня она разделила свою порцию между Розой, Таней и Толиком, которые были уже совсем плохи. Зойка думала, что несколько вчерашних глотков помогут ей выстоять, но почувствовала, как силы покидают её, а голова превратилась в раскалённый шар.

— Смотрите, уже Красноводск, — сказал Костя, указывая рукой на далекий берег.

Зойка хотела подняться, но тяжёлая голова тянула вниз и гудела так, что почти ничего невозможно было расслышать. Гул с каждой минутой усиливался, и едва Зойка успела сообразить, в чём дело, как кто-то закричал:

— Самолёт!

Не ожидая ничего плохого, кое-кто приветственно помахал рукой. Раздалась пулеметная очередь. На корме закричали. Самолёт развернулся, снова дал очередь и пошёл на третий круг. И люди, у которых только что не было сил поднять голову, вскакивали в страхе, бросались за борт, как будто в воде можно было найти спасение. Непонятная сила подняла Зойку. Она села и, видя, что кто-то из девочек побежал к борту, крикнула:

— Лежать!

Её голос был так слаб, что она сама себя еле услышала, и тогда команду повторил Костя:

— Всем лежать!

Дети прижались к палубе, но несколько девочек из Буденновска всё же успели прыгнуть за борт. В Зойке сработала какая-то пружина. Она подскочила и, шатаясь, опасаясь каждую секунду упасть на палубу, побежала к борту. За ней спешили Костя, Люда и Нина. На воду уже летели спасательные круги, канаты.

Самолёт, переполошив всех, быстро улетел. Девочек вытащили из воды. Костя пересчитал ребят и успокоил Зойку:

— Все, Зоя Дмитриевна. Не волнуйтесь, все на месте.

Через полчаса пароход вошёл в порт.

Зеркало

Время к вечеру, а солнце не унимается. Раскалённое до бела, оно пронизывает острыми лучами тело, голову, отнимая последние силы. До эвакопункта всего несколько метров, но Зойке казалось, что они никогда не кончатся. Наконец она вошла в кабинет и протянула симпатичному белобрысому пареньку картонку, которую ей дал в Баку Амиров. Тот достал из стола бумажку с печатью, подал Зойке:

— По этому документу сядете в поезд сегодня ночью.

Потом отсчитал пятнадцать тысяч рублей, достав их из сейфа, и сказал:

— Идите на рынок, в порту вы ничего не купите.

Она с благодарностью подумала об Амирове: наверное, успел сообщить сюда о них, потому всё прошло так гладко. Но рынок их разочаровал, там, как и в порту, ничего не было — день кончался, и почти все уже разошлись по домам. Удалось купить только несколько дынь и солёной рыбы. С этим и сели в эшелон.

Поезд едва тащился по раскалённой пустыне, делая остановки лишь на меленьких разъездах да в открытом поле. Зойка кормила детей солёной рыбой один раз в день, на ужин давала по ломтику дыни, которые, впрочем, кончились уже на вторые сутки. Их постоянно мучила жажда, но теперь она не была такой страшной. На каждом разъезде они находили кран или колодец и набирали воду во все бутылки и банки, какие удалось насобирать. Хуже было с едой: рыба кончалась, а они при всём своём богатстве нигде не могли ничего купить.

На третий день к вечеру поезд надолго стал в степи. Зойка, пошатываясь, вышла из вагона, стала в тени. Она чувствовала, что с ней случилось что-то нехорошее, непоправимое. Только огромным усилием воли заставляла она себя воспринимать окружающее. Мир ускользал от неё, как тень. Всё чаще и чаще глаза застилало чёрным туманом, и Зойка ощущала такую пустоту, что, казалось, и сама стала бесплотной, неосязаемой. Память отключалась, и Зойка долго не могла вспомнить, почему, зачем и куда она едет в этом эшелоне.

Но сейчас был период ясности. Зойка повязала волосы клочком Костиной рубашки, который приспособила под косынку, чтобы спрятать почти два месяца немытые волосы. Откуда-то потянуло вкусным, давно забытым запахом. Зойка пролезла под вагоном и увидела в голове поезда много детей, одетых совершенно одинаково. Подошла ближе и увидела: одни уже ели кашу, другие стояли в очередь к поварихе, которая развела свой очаг прямо в степи. Рядом сидел худощавый мужчина.

«Детдом! — осенило Зойку. — Наверное, едут в первых вагонах. Может, удастся купить у них крупы». Она подошла:

— Здравствуйте. Вы откуда?

— С Северного Кавказа. Из Ипатово.

— Земляки, — улыбаясь, сказала Зойка, как будто уже одно это могло её поддержать.

— А ты что же, сама едешь?

— Нет, нас тоже много, целый детдом. Только мы в самом хвосте поезда.

— А кто у вас директор?

— Директор нас бросил. Мы одни. Я самая старшая.

— А-а-а, слышал, слышал, в эвакопункте об этом говорили. Какой мерзавец! Он за это заплатит, никуда не денется. Что вы едите?

— Солёную рыбу, и та уже кончается. Мы теперь богатые, у нас много денег, а купить продукты негде. Может, продадите чего-нибудь?

— Что ты, что ты! — замахал мужчина руками. — Никаких денег! Петровна, а ну-ка варите кашу и на них.

Повариха смущённо замялась, напомнила:

— Анатолий Алексеевич, тут крупы всего на два раза осталось. Своим не хватит.

— А эти чьи? — возмутился Анатолий Алексеевич. — Они тоже наши, советские. Да ещё земляки. Варите, говорю вам. Тут ехать-то осталось… Мука ещё есть. Не умрем. Варите!

— Да чего расшумелись? — недовольно засопела повариха. — Сейчас сварю. Лишь бы машинист воды дал.

— Директор детдома Бадулин, — представился Зойке Анатолий Алексеевич. — А вашего всё равно найдём и накажем!

Повариха поманила Зойку рукой. Та подошла и стала, как зачарованная, вдыхая запах чуть подгоревшей каши. Петровна протянула ей полную миску:

— Поешь, а то ты еле на ногах стоишь.

Зойка отрицательно покачала головой.

— Да ты чего? — удивилась повариха. — Директор же разрешил.

— Буду есть только со своими детьми, — твёрдо сказала Зойка, и повариха долго ещё удивлялась, что за девчонка такая, прямо кремень.

Глядя, как дети вылизывают миски, Зойка часто-часто моргала глазами, прогоняя слёзы. Уж сколько она пережила с ними, а всё равно не может без волнения видеть, как насыщаются хронически голодные дети: осторожно, чтобы не уронить ни крошки, не оставить на дне или стенке миски ни крупинки. А какие у них при этом сосредоточенные лица — страшно смотреть. Сколько ещё потребуется времени и продуктов, чтобы накормить их досыта?

На следующий вечер снова сошлись на остановке среди степи, недалеко от какого-то разъезда, два детдома. Ипатовцы пекли пышки. Повариха и воспитательницы ловко колдовали над очагом, от которого шёл одуряющий запах хлеба. Повариха, увидев Зойку, поманила её и пыталась всунуть ей пышку: что делать, всех-то не оделишь! Зойка наотрез отказалась и пошла к ребятам.

Поезд переформировали на том полустанке, который недавно проехали, отцепили три вагона, и детдомовцы оказались почти рядом. Машинист прокричал в рупор, что поезд будет стоять в степи до утра, и Зойка вывела детей на воздух. Многие из беженцев, ехавшие в других вагонах, уже располагались на земле, как видно, на всю ночь.

Поскольку поезд стоял целую ночь, Зойка решила, что они тоже будут спать на земле около состава — здесь свежее, чем в вагонах. Сердобольная Петровна никак не могла утешиться, что Зойка не взяла пышку. Она тайком пробралась к ней и, быстро положив на колени две пышки, заторопилась обратно. Зойка, нащупав их и увидев удалявшуюся фигуру, всё поняла, но бежать вслед не стала, продолжая сидеть, долго вдыхая запах хлеба, так долго, что закружилась голова. Потом разломила каждую пышку на маленькие кусочки и стала потихоньку будить по очереди тех, кто был послабее, прежде всего самых маленьких.

— Только тихо, тихо, — уговаривала каждого Зойка. — Ешь и сразу ложись.

Её мучил стыд перед другими детьми, которым она не могла дать и крошечного кусочка. Сколько дней они всё делили поровну, и этот неожиданный ночной «пир» казался ей предательским. И хотя сама она не съела ни крошки, совесть её бурно протестовала против такого угощения. Дети спросонья быстро проглатывали кусочек пышки, не понимая, откуда среди ночи свалилось такое лакомство, и тем более не осознавая, всем ли досталось, и снова валились на землю, охваченные сном и слабостью. А Зойка, подкормив десятка два малышей, долго сидела без сна и мучилась оттого, что ей пришлось совершить предательство по отношению ко всем остальным.

Через пять суток поезд прибыл в небольшой городок неподалёку от Чарджоу. Распорядители уже стояли на платформе. Как только дети вышли из вагонов, грянул весёлый марш. Оркестр играл не очень слаженно, но бодро и громко. Рядом с ним стояла машина «Скорой помощи».

— Кого это встречают? — удивлённо спросил Костя.

— Вас, вас встречаем, дорогие, — сказал один из распорядителей, — проходите, проходите. Сейчас на моторные лодки — и по реке прямо в детдом. Больных, раненых нет?

— Нет, — ответила Зойка, едва сдерживая дрожь, которая всегда охватывала её, прежде чем нахлынет мрак и наступит очередной провал памяти.

Почему распорядитель не удивился, увидев, что старше неё здесь никого нет? И почему их так встречают? Наверное, товарищ Амиров успел сообщить об их приезде. Зойка ожидала чего угодно, только не такой торжественной встречи. Громкая бравурная музыка ошеломила её. Значит, о них кто-то думает, они ещё кому-то нужны, эти затерявшиеся в огромном пространстве дети. Спазмы перехватили дыхание, слёзы дрожали на ресницах. Чёрные рваные круги поплыли перед глазами. «Держись, держись!» — приказала себе Зойка и машинально ступила в моторную лодку.

Моторки, раздвигая острым носом воды Амударьи, шли по-над берегом, и десятки ребячьих рук тянулись к сочной траве. Дети срывали её пучками и тут же отправляли в рот. «Еще свалятся», — подумала Зойка, но сказать ничего не могла. Все её силы сейчас уходили на то, чтобы не провалиться в «бездну». Она чувствовала, как мир постепенно отстраняется от её сознания, в котором чёрный ветер гасит одну за другой мысли, будто свечи. «Держись, держись! — приказывала она себе. — Ещё нельзя, ещё не доехали».

В детдоме их тоже встречали. Весь персонал высыпал на улицу. Женщины подхватывали самых маленьких и несли их на руках, и при этом у них были такие лица, словно они увидели что-то невероятное, чего не бывает на свете. Зойка боялась упасть и шла медленно, осторожно, будто ощупью. «Ещё не всё, ещё не конец, надо передать детей по всей форме… Их надо накормить». Зойка даже не удивилась, что эта мысль опять преследует её — за два месяца она с нею сжилась.

— Все в санпропускник! — услышала она. — Сначала в санпропускник!

Няни и воспитательницы, отмывая ребят, поражались, сколько грязи может впитать в себя человеческое тело. Дети безропотно отдали себя во власть взрослых — они были так слабы, что у них хватало сил только на то, чтобы удержаться на скамейке. Зойка смотрела, как на девочек надевают чистые цветастые платья, и не знала, что ей делать со своим. Оно превратилось в клочья и было так грязно, что просто немыслимо надеть его снова.

— Возьми мой сарафан, он совсем новый и тебе подойдёт, — сказала одна из воспитательниц и как-то странно задержала на Зойке свой взгляд.

Зойка улыбнулась смущённо в знак благодарности и, накинув сарафан, машинально стала впереди ребят. Строем они вошли в столовую.

Первое, что увидели на столах, были белые скатерти, а на них — белый хлеб. Горы хлеба! Аппетитные кусочки высились на стеклянных вазах, как чудо из прошлой жизни. Ещё не дождавшись супа, все моментально проглотили по кусочку хлеба и потянулись за следующим. Но тут вошел врач.

— Убрать хлеб, — приказал он. — Оставить только по одному ломтику.

Дети устремили на него испуганные глаза.

— Вы будете есть через каждые два часа понемногу, — успокоил их врач. — Так надо, чтобы вы не заболели.

Ребята молча принялись за бульон, который принесли в пиалах, но Зойка видела, что они плохо понимают врача и наедятся ещё не скоро. Чёрный туман, охватывавший её час назад, немного рассеялся, но весь организм был в напряжении, будто внутри кто-то натянул до отказа сотни тонких металлических струн.

Перед сном Зойка пошла по палатам. Дети лежали на чистых постелях, и сами чистые и просветлённые до неузнаваемости.

Вот и кончился этот немыслимый переход. Все целы. Все живы. Она выполнила своё самое важное поручение. Только почему же нет радости на душе? Почему такая тяжесть сковывает тело? И почему так странно смотрят на неё дети? Ещё несколько часов назад они были едва живы и, наверное, потому не могли видеть того, что видят сейчас. Но что они такое видят, что неизвестно ей самой?

Зойка вспомнила, что уже два месяца не смотрела на себя в зеркало. Наверное, так почернела от солнца, что и узнать невозможно. Это неважно, зато все живы. Она довела их до места. Теперь всё будет хорошо.

А что будет с ней самой? Куда ей деваться? Вот он, тот вопрос, который подспудно давил тяжестью. Если её не оставят здесь хотя бы уборщицей, как она будет жить без этих детей?

Бесформенные тёмные пятна снова поплыли перед глазами. «Дождусь вместе с ними, когда можно будет вернуться домой, вместе и вернёмся», — подумала Зойка, стараясь усилием воли разорвать чёрную завесу и унять дрожь.

Она медленно шла по коридору, надеясь, что движение поможет ей удержаться, не свалиться в «бездну». Навстречу ей, слегка пошатываясь, шла не то девочка, не то старушка, сразу и не разберёшь. Как видно, кто-то из местных. Она была черна и согнута, как засохший стручок акации. Пёстрый сарафан болтался на тонкой фигурке, длинные волосы спускались на плечи. Зойка подошла к ней уже совсем близко и увидела расширенные, словно удивлённые глаза с огромными зрачками, пристально глядящие в одну точку: на неё, на Зойку.

Это лицо было ей чем-то знакомо. Зойка остановилась, напрягая мозг, пыталась вспомнить, где могла его видеть. Пожалуй, это не старушка, а девочка. Она тоже остановилась. Но почему у неё такие странные глаза и белые волосы? Ах, вот что, это седина. Три широкие пряди охватывают почти всю голову. Так всё же — старушка. Но что это с головой? Она сейчас разорвётся на части. Опять в висках застрекотали сотни цикад.

Зойка подняла руки к вискам, сжала голову, и та, в пёстром сарафане, сделала то же самое! Зойка приподняла руками волосы, всматриваясь в такое мучительно знакомое лицо, и вдруг поняла: зеркало! Она видит себя в зеркале. Се-бя? Безмерный ужас охватил её.

— Нет, нет, — прошептала она, качая головой, и зеркало тотчас отразило и этот ужас, и покачивание головы, и странный взгляд.

— Не-е-т! — закричала Зойка. — Нет! Нет! Нет!

Тёмные рваные пятна, наползая друг на друга, сомкнулись в плотный чёрный круг. Зойка рухнула на пол, потеряв сознание.

Возвращение

Она увидела рыжие солнечные блики на белой стене и поняла, что наступило утро: было всё время темно, а теперь светло. Над ней склонилась аккуратная головка в белой шапочке.

— Как самочувствие? — и улыбка озарила миловидное лицо.

Зойка пристально смотрела на девушку, вспоминая, кто она.

— Степан Егорович, — позвала девушка. — Больная проснулась.

«Больная? — удивлённо подумала Зойка. — Это обо мне?» Степан Егорович тотчас явился. Он был большой и добродушный. Зойка смотрела на него несколько секунд, а потом отчётливо вспомнила, что уже видела и его, и девушку. Вот только где? Да, наверное, здесь же, раз она в больнице. Кто они такие? В белых халатах и улыбаются. А-а-а, врачи, ведь она лежит в больнице. В больнице?

Зойка всё ещё недоумевала, когда Степан Егорович, улыбаясь, не проговорил, а почти пропел с украинским акцентом:

— Добрэнького утрэчка! А то совсем заспалась дивчина. Как самочувствие?

— Хорошо, — неуверенно ответила Зойка.

— И сам вижу, что хорошо, но бегать еще рано. Посидеть немного в кровати можно, а вставать — ни-ни!

Похлопав ободряюще Зойку по руке, доктор вышел. Зойка пыталась понять, что с ней произошло, но не могла толком ничего вспомнить. Память только сохранила постоянное ощущение страшной тяжести и такую темноту вокруг, в которой ничего нельзя было рассмотреть. Сегодня впервые пришло ощущение покоя, и Зойка стала припоминать, что до больницы у неё была какая-то жизнь, и в этой жизни были другие люди. Но какие? Она прикрыла глаза, вспоминая. Сначала ей не удавалось вспомнить ничего, но потом почему-то представились рельсы. Длинные, бесконечные рельсы, затем — море и тонкие детские ручонки, протягивающие ей маленькую жестяную баночку, полную воды. Зачем? Она совсем не хочет пить. Зачем ей принесли воду, да ещё в проржавевшей баночке? И кто принёс? Детские руки… Дети, дети… Дети! У неё были дети! Много детей! Где дети? Эта отчетливая мысль молнией пронизала Зойкино сознание, и она почти крикнула:

— Где дети?

Медсестра удивлённо повернулась к Зойке, но моментально справилась с удивлением и мягко ответила:

— В детском доме. Разве ты не помнишь?

Грянул оркестр, затарахтели моторные лодки, и на столах появились горы белого хлеба… Да, да, она вспомнила. Она привела детей к людям. Они все живы и здоровы. Значит, где-то здесь, рядом с ней, и она может их увидеть.

— Ко мне никто не приходил? — с надеждой спросила Зойка.

— Приходили, — успокаивающе ответила медсестра, — часто приходили. Ребята из детдома.

— А почему я никого не видела? Их не пустили?

— Как же можно было пустить? В изолятор никого не пускают. Да и смысла не было. Ты же почти всё время, — медсестра поискала слово и, явно чего-то не договаривая, сказала: — Без сознания всё время… И ногу чуть не отрезали, рана такая запущенная. Да Степан Егорович отстоял.

Зойка судорожно ощупала ноги — обе на месте. Медсестра улыбнулась:

— Считай, что счастливо отделалась. Ещё месяца два, и выпишут.

— А сколько я здесь?

— Четыре месяца.

— Четыре? — Зойка обдумывала следующий вопрос, с удивлением глядя на медсестру. — И… всё время без сознания?

Медсестра ответила, стараясь не смотреть на Зойку:

— Иногда приходила в себя, но так кричала и вскакивала, что всё равно бы никого не узнала. Приходилось делать укол. В общем, тяжёлая была, а сейчас ничего, на поправку пойдёшь.

Зойка задумалась: интересно, как там дети без неё? Приходили. Значит, помнят её, беспокоятся.

— А теперь, когда придут, пустите их, пожалуйста, — попросила Зойка, — уже можно.

Медсестра помолчала, словно обдумывая, сказать или не сказать, и, наконец, решилась:

— Они не придут. Их подкормили, подлечили и отправили дальше. У вас направление-то было в Фергану. А здесь теперь другие.

— Не может быть…

Зойка почувствовала, как сильно дрожат у неё губы.

— Они приходили попрощаться, да пустить было нельзя, — вздохнула медсестра.

Зойка откинулась на подушку. Она почувствовала себя беспредельно обездоленной, осиротевшей. Пройти самое страшное вместе и вот так неожиданно разлучиться. А может, так и должно быть? Она им теперь не нужна. Есть другие люди, которые вырастят их и выпустят в самостоятельную жизнь. А у неё своя дорога. Рано или поздно всё равно пришлось бы расстаться. Таков закон жизни: птицы улетают из гнезда, когда у них окрепнут крылья.

Зойка подумала о доме. Как давно она ничего о нём не знает! Что с мамой, Юркой, бабушкой? И вдруг так захотелось туда, на их тихую зеленую улицу. Но когда ещё освободят их город! Это зависит от того, каковы наши успехи на фронте.

— Как дела на фронте? — спросила Зойка медсестру.

— На фронте? — удивилась та.

— Да, на фронте.

— Ну, полный разгром немцев под Сталинградом, это ты знаешь.

— Под Сталинградом?

— Ах, да, откуда же тебе знать? Да, полный разгром! Их погнали назад.

— А наш край не освободили?

— Освободили. Ещё в январе.

— А сейчас что?

— Февраль уже кончается.

— Февраль… кончается.

Вот, оказывается, как много времени прошло, и она ничего не знает о родных, а они о ней. Зойка старалась представить свой дом и почему-то не могла. Яснее всего в памяти обозначался куст сирени, растущий у крыльца. Теперь, по крайней мере, она может написать домой.

И вдруг ей стало страшно: а если дома нет? Если никого уже нет в живых? Нет, сейчас ей этого не вынести. Лучше подождать. Она вообще не станет писать. Просто сядет в поезд и будет долго-долго ехать и думать о встрече с домом.

Зойка попыталась подняться и сесть в постели. Самой ей было трудно это сделать, но медсестра уже стояла рядом и подкладывала ей под спину подушку. Теперь из окна палаты был виден больничный двор, обрамлённый невысокими кустиками. Совсем молоденький паренёк в военной шинели быстро пересекал двор и, поминутно оборачиваясь, махал кому-то рукой.

У Зойки сжалось сердце. Целую вечность она ничего не знает о Лёне! Два месяца в пути, уже четыре — в больнице. Это полгода. Значит, сейчас февраль 1943 года, а последнее письмо от него она получила ещё в конце июля. Полгода прошли, как долгая и трудная жизнь.

Она попросит бумагу, карандаш и напишет ему. Только с чего начать и как описать всё, что с ней приключилось за это время? Как написать ему о своей болезни? И вдруг её пронзила острая мысль: да имеет ли она право писать Лёне сейчас? Девочка, которую он знал прежде, была здорова, имела ясный ум. А теперь в больничной кровати сидит непонятное существо с седыми волосами и слишком пристальным взглядом, в глубине которого гнездится мучительная болезнь. Сейчас она это хорошо осознавала, вспомнив тот взгляд в зеркале, так испугавший её. Лёня очень великодушен, он не откажется от неё. Но разве хоть когда-нибудь великодушие могло заменить настоящую любовь? Нет, надо подождать, может, болезнь отступит. Ей уже лучше. Зойке страшно захотелось увидеть себя. Испугается опять или выдержит?

— У вас есть зеркало? — спросила она медсестру.

— Ну вот, значит, выздоравливаешь, — засмеялась медсестра и достала из тумбочки крошечное зеркальце.

Зойка со страхом поднесла зеркало к глазам. Лицо посветлело и посвежело. Взгляд мягче, не такой сосредоточенный, как несколько месяцев назад. Вот только волосы по-прежнему прорезают три широкие седые пряди.

Теперь Зойка засыпала и просыпалась с мыслью о доме. Кажется, она выздоравливала так быстро потому, что беспрестанно думала о доме. И вот настал день, когда Зойка, надев пёстрый сарафан и галоши, предложенные няней, вышла из больницы. На прощание ей вручили билет на поезд, немного денег и продуктов на дорогу. Она не спрашивала, откуда, и так понятно: собрали по крохам между собой.

Зойка долго стояла около арыка, глядя на тихо журчащую воду. Ах, сколько воды! Если бы тогда, на пароходе, она могла взять себе несколько лишних глотков воды, вот такой прохладной, её сознание не замкнулось бы в чёрный круг.

Она не знала, что с ней произошло. Степан Егорович выдал ей справку с мудрёными словами, которые и не понять. Ясно было одно: нет прежней Зойки, есть много переживший и тяжело переболевший человек, у которого от слабости дрожат ноги и к горлу временами подкатывает мучительная тошнота. И тогда кажется, что весь мир рушится, падает на неё, и она готова кричать от ужаса.

Степан Егорович, прощаясь с ней, уже не улыбался добродушно. Он говорил раздумчиво и осторожно:

— Ты должна помнить, девочка, что состояние твоего здоровья во многом будет зависеть от тебя. Постарайся не принимать близко к сердцу обиды, огорчения. Учиться нельзя. По крайней мере, ещё долгое время. Нельзя перенапрягать мозг. Найди себе легкую работу. Ну, там, сидеть где-нибудь вахтёром, разносить телеграммы…

— Билетики отрывать! — резко перебила Зойка.

— Можно и это, — согласился доктор, стараясь не замечать Зойкиной резкости. — В общем, нельзя напрягаться.

— Значит, нельзя жить, — тихо отозвалась Зойка.

— Ну, зачем же так, девочка, — сказал доктор. — Жить можно и нужно. Ты ещё будешь счастлива.

Зойка подняла голову и увидела изумрудную траву на другом берегу арыка. Подняла ещё выше — и перед ней открылось огромное голубое небо, на котором не было ни облачка. Какие краски у жизни! «А жить всё-таки хорошо», — подумала Зойка, и от этой мысли почувствовала себя увереннее. Она пошла вдоль арыка к вокзалу.

На кривой улочке, застроенной глинобитными домиками, стали чаще встречаться прохожие, и Зойка подумала, что вокзал, наверное, уже близко. Вид прохожих, среди которых не было ни одного знакомого лица, почему-то подействовал на Зойку удручающе, и на душе у неё стало пусто.

— Зоя Дмитриевна!

Этот оклик прозвучал так неожиданно, что она вздрогнула, но сразу же подумала, что обращаются к ней. Может, потому, что голос показался знакомым. Она повернула голову и увидела, что с противоположной стороны улицы ей машет рукой девушка в чёрном бушлате. Маленький берет ловко сидел на её пышных волосах, отчего девушка казалась ещё симпатичнее. Зойка сосредоточенно смотрела на круглое улыбающееся лицо, стараясь вспомнить, кто это.

— Зоя Дмитриевна, — радостно повторила девушка, уже стоя рядом с нею, — а я к вам.

Зойка узнала, наконец, чуть припухлые губы.

— Нина, — сказала она тихо, — Нина…

— Я в ремесленном учусь, в Чарджоу, — радостно сообщила Нина. — Скоро слесарем стану.

— Это хорошо, — сказала Зойка, рассматривая Нину, — я рада за тебя.

Удивительно, как обстоятельства меняют человека. Нина стала проще, веселее, спокойнее. Основательнее, что ли.

— От Вити Суханова письма получаю, он в разведку ходит, — с гордостью сообщила Нина. — Разыскал меня через Фергану. Наши ребята сейчас все там. Одна я в ремесленное пошла — у меня возраст!

Зойка улыбнулась: возраст! Шестнадцать лет. Но с виду она, действительно, повзрослела. Что ж, в войну все быстро взрослеют.

— Мы к вам приходили, да нас не пускали, — продолжала Нина. — А потом всех отправили в Фергану, а я в Чарджоу переехала. Тут недалеко. Мы договорились, что я буду к вам ездить иногда. Полтора месяца выбраться не могла — готовилась на разряд. Но доктор сказал, что вы здесь ещё долго будете.

— Ошибся доктор, — улыбаясь, сказала Зойка, — я раньше выздоровела. Домой вот еду.

— Домой? Вот так?

Нина, кажется, только теперь увидела старенький сарафанчик, глубокие галоши у Зойки на ногах и маленький узелок, который она смущённо прижимала к себе.

— Как же вы поедете в одном сарафане?

— Да ведь тепло.

— Это здесь тепло, да и то только днём. А у нас в конце апреля да и в начале мая ещё холодно бывает. Вот что. Возьмите это!

Нина поспешно сняла бушлат, на погончиках которого весело поблескивали медные молоточки, и накинула Зойке на плечи, затем сорвала с головы берет.

— Что ты, Нина, что ты! — протестовала Зойка — А сама как же?

— Мне другое дадут. Я объясню — мне и дадут. А вам без тёплого ехать нельзя.

— Ну, спасибо, Нина, — растроганно сказала Зойка. — Желаю тебе счастья. Пусть твой Витя вернётся.

— Он вернётся! Я знаю! Прощайте, Зоя Дмитриевна, мне на автобус пора. А может, я вас провожу?

— Нет, нет, поезд ещё не скоро, ты потом не сможешь уехать. Иди, Нина, иди.

— Спасибо вам, Зоя Дмитриевна, за всё, что вы для нас сделали. От всех ребят спасибо.

— Да что я такого сделала? — смутилась Зойка.

— Вы нам жизнь спасли. Без вас мы бы ни за что не дошли.

— Ты передавай ребятам привет. Напиши, что я всех очень люблю и всегда буду помнить.

— Я обязательно напишу. Мы тоже вас никогда не забудем.

Зойка понимающе покачала головой: да разве можно её забыть, эту нескончаемую дорогу?

Зойка сошла с поезда и увидела развалины складов, которые десятки лет стояли у вокзала. Приземистые, с толстыми стенами, они всегда казались ей вечными, не подвластными времени. Но вот и их разрушила сила, название которой «война». Несколько фугасок превратили склады, стоявшие ещё со времени закладки железной дороги, в груды камня. Было раннее утро, но десятка полтора женщин уже сновали с носилками по развалинам, растаскивая битый ракушечник. Чуть дальше, около элеватора, тоже работали люди.

Зойка медленно шла по улицам и глазами малознакомого человека разглядывала то, что осталось от города. Завод, куда она так стремилась, стоял без крыши, пугая почерневшими от пожара стенами. Рядом с уцелевшими домиками зияли обширные воронки, на дне которых торчали остовы железных коек, разбитые, исковерканные, не нужные теперь вещи.

У Зойки ёкнуло сердце: а что если на месте своего дома она увидит вот такую воронку? От страха заледенели руки и перехватило горло. Она замедлила шаг, страшась ужасного зрелища, но по-прежнему внимательно смотрела по сторонам, узнавая и не узнавая знакомые места.

А это что? Пустые чёрные глазницы окон бесстрастно взирали на Зойку. Торцовая стена рухнула внутрь здания. Неужели это их школа? Какая тишина кругом. Зойка пыталась восстановить в памяти, где был их класс. Посчитала оставшиеся окна. Нет теперь их класса, он завален рухнувшей стеной.

И вдруг за этими брошенными стенами раздался долгий переливчатый звонок. Зойка вздрогнула: откуда? Она обогнула развалины и увидела, как из длинного барака, служившего до войны подсобным помещением, выскочила горластая детвора. Всё было, как и прежде: в школе шли занятия, и на перемене ребята поднимали невообразимый гвалт. Жизнь продолжается!

На свою улицу Зойка свернула в страшном волнении. Сердце колотилось, в глазах замелькали чёрные мушки. Она с опаской посматривала по сторонам, но никаких следов пожара или разрухи здесь не находила. Пожалуй, их тихая улочка совсем не пострадала. С обеих сторон, как и прежде, лепились друг к другу аккуратные домики с палисадниками и невысокими заборчиками. И, наконец, вот они, родные ворота.

— Отец, да неси же ты скорее одеяло! — услышала Зойка громкий голос Степаниды и поняла, что в её доме опять что-то происходит. — Ну, надо же, всё приготовила, а одеяло забыла! Отец, да скорее же!

— Несу, несу! — донёсся из раскрытой двери голос деда Макара.

«Живой ещё», — обрадованно подумала Зойка, дед Макар всегда был ей симпатичен.

Соседки высыпали из домов и сошлись к забору.

— Сегодня, что ли, забираешь, Степанида?

— Да сейчас иду! Уже время!

— Как же девчонку-то назвали?

— Маей! В мае родилась — пусть и будет Майя.

— Чтобы, значит, вся жизнь у ней была праздник! — добавил вышедший на крыльцо с одеялом дед Макар.

— А что! Теперь жизнь наладится! — подхватила Степанида. — Живые остались — вот и праздник!

— А Тонька-то как?

— Да всё хорошо, она девка здоровая. А радая-а-а! Угодила мужику: он же всё дитя хотел. Велела ему в часть написать: дескать, дочка родилась, Майя. Я в первый же день письмо и кинула.

Ушёл-таки воевать лейтенант! И просьбу Степаниды выполнил — оставил «наследство», вернее, наследницу.

Поздравить бы надо тётку Степаниду, и Зойка приостановилась у её крыльца. Но та, охваченная хлопотами, никого не замечала. Соседки тоже будто и не видели Зойку, расходясь по домам. Она растерянно огляделась. И тут её осенила горькая догадка: они её не узнают!

Зойка, немного растерянная, с трепетом шагнула на своё крыльцо. И вдруг толкнула мысль: почему из их дома никто не вышел к Степаниде? Ей стало душно. Она расстегнула бушлат, поднялась по ступенькам и открыла дверь.

В темноватом коридорчике остановилась, услышав тяжёлые шаркающие шаги. И прежде чем увидеть её, догадалась: бабушка!

Бабушка грузно, с усилием передвинула негнущиеся ноги и, подслеповато всматриваясь в Зойку, спросила:

— Вам кого, гражданочка?

Зойке хотелось крикнуть: «Это я, бабушка!», но подступившие слёзы душили её, и она не могла вымолвить ни слова.

— Вам кого? — повторила бабушка.

Зойка, не в силах больше сдерживать рыдания, бросилась к ней:

— Бабушка! Бабушка, это я!

А потом они сидели обнявшись на сундучке и вместе плакали. Зойку всё ещё поташнивало после обморока. За окном изредка хлопала ставня, раскачиваемая ветром, и тогда Зойка вздрагивала и с надеждой выглядывала в окно: а вдруг всё это неправда и мама жива? Вон стучится в окно. Вдруг сейчас покажется её утомлённое лицо с печальными глазами? Пусть какое угодно некрасивое, бледное, худое, изрезанное морщинами, как у старухи, но только живое лицо матери. Зойка чувствовала себя бесконечно виноватой перед ней: ушла, бросила, не стояла рядом у изголовья в последнюю минуту. Может, мать и не умерла бы, если бы она была около неё. — Она тихо отошла, — горестно рассказывала бабушка. — Вроде как уснула. Мы всё за её лёгкие переживали, а оно, видишь как, сердце не выдержало. Врачей-то где же было взять в то время? Одно слово — оккупация. Спасибо соседям, помогли похоронить. Три месяца потом кое-как с Юрушкой перебивались. Вещички, какие были, сменяли на хлеб да картошку. Да чего у нас и было-то? Ну, совсем оголодали. А уж как наши вернулись да снова детдом открыли, отдала его туда. Думаю, пусть будет там, покуда отец с войны вернётся. Да и от него чего-то опять третий месяц вестей нет. Оба теперь молчат: Алексей и он. Да-а-а…Ты уж не сердись, Зоенька, что я Юрушку в детдом отдала. Что было делать? Сама уж как-нибудь, а его накормить, одеть, обуть… Где же мне, старой, взять? И помочь некому, сейчас ни у кого лишнего нет. Ты уж не сердись. Такая я старая да больная, мало ли чего случиться может, а Юрушка и остался бы не пристроенный. А в детдоме, сама знаешь, как-никак, помереть не дадут. И вырастят, и выучат.

— Ничего, бабушка, ничего, — шептала Зойка, — теперь я приехала.

Зойка совершенно отчётливо понимала, что ответственность за семью, за брата теперь легла на неё. Учиться всё равно нельзя, завтра же пойдет устраиваться на работу.

— Заходили тут к тебе, — вдруг сказала бабушка, — зимой ещё.

Зойка вздрогнула: неужели Лёня? Дали отпуск на несколько дней или часть проходила мимо? Не в силах вымолвить ни слова, она ждала.

— Дружки твои, — продолжала бабушка. — Геннадий да Павел. Спрашивали о тебе. А я сама ничего не знала.

— Где они? Школу заканчивают?

— Какую там школу! В партизанах были. Потом с нашими частями ушли, воюют.

— Всё-таки воюют.

Зойка будто наяву, очень ясно увидела их лица, потом — Таню, Риту, Лёню… У каждого оказалась своя дорога, но не думала она, что эти дороги так быстро разойдутся.

— А лейтенант Тонькин, он что же, тоже воюет? — решила уточнить своё предположение Зойка.

— На фронте, — ответила бабушка. — Он же, когда немцы наступали, прямо заставил деда Макара везти его из города. Дед Макар уж гнал, гнал лошадь, пока она не пала. Тогда лейтенант на какую-то машину пересел, а дед Макар на перекладных домой добрался. Так что у него теперь ни лошади, ни телеги.

— Значит, не ушёл он в партизаны?

— Да какой из него партизан?

Зойка понимающе покачала головой.

— Да-а-а, тут тебе письма, — сказала бабушка смущённо и неуверенно, будто раздумывая, надо ли их показывать. — Не было тебя долго, так я прочла, ты уж извини. Кто знал, вернёшься или нет, и когда вернёшься.

«От Лёни», — угадала Зойка и не знала, чего бы ей больше хотелось, чтобы это оказалось правдой или чтобы она ошиблась. Она с волнением придвинула к себе два фронтовых треугольничка, стала разворачивать непослушными руками. Какое читать вначале? Посмотрела на даты. Одно было написано ещё тридцатого июля прошлого года.

— Когда ты его получила? — спросила Зойка.

— Да всё получила уже после оккупации, — ответила бабушка и села напротив, прикрывая ладонью на столе голубой конверт.

Зойка принялась читать более раннее, июльское.

«Действующая армия, Северо-Западный фронт, полевая почтовая станция № 111, почтовый ящик 300.

Дорогая Зоя! Это мой новый адрес. Я пишу его в самом начале, чтобы ты сразу обратила внимание.

Как жаль, что мы не успели обменяться фотокарточками. Это надо сделать обязательно. А пока только память хранит твоё лицо. И ещё во сне тебя часто вижу. Увижу, побегу к тебе, кричу от радости и от собственного крика просыпаюсь. Что ты со мной сделала, Зойка? Я ведь был обычно довольно сдержанным.

Ужасно хочу видеть тебя! Поскорее пришли фотокарточку. Она, конечно, не заменит тебя. Но я смогу каждый день видеть твоё лицо. Я скоро сфотографируюсь и тоже пришлю.

Отвечай поскорее.

Люблю. Целую. Лёня».

Читая письмо, Зойка то замирала от страха за Лёню, то радовалась, что всё у него пока благополучно. Ей тоже так захотелось увидеть его, что она готова была сорваться и бежать аж до самого Северо-Западного фронта. Она развернула второе письмо.

«Дорогая Зоя, здравствуй, — читала Зойка. — Как я ждал этого сообщения Совинформбюро! Наконец-то вас освободили. Когда от тебя перестали приходить письма, я догадался, что вам не удалось выбраться из города до оккупации. Но всё же надеялся дождаться ответа, так как моё письмо с новым адресом не вернулось. Мама писала мне из Свердловска, что их госпиталь отправили в тыл немного раньше, что там и Таня. В спешке мама не успела с тобой попрощаться. Знаешь, как у них, они по нескольку дней не выходили из госпиталя, операция за операцией. Сегодня ей напишу и на всякий случай сообщу твой адрес.

Я не люблю выспренних слов, но поверь, Зойка, милая, только в окопе по-настоящему понял, что такое Родина и как она мне дорога. Для меня в этом слове всё: и город на Украине, где я родился и рос, и улица, где живёшь ты, и школа, в которой мы с тобой учились, и незнакомый мне Свердловск, куда уехала мама, и вон та высота № 113, которую мы завтра на рассвете будем брать.

Я уже научился идти в бой без дрожи в руках и всегда стараюсь быть впереди. Говорят, героизм. А, по-моему, героизм вовсе не в таких поступках. Он состоит в том, чтобы подавить в себе всё низменное, что появляется от страха: желание отсидеться в окопе, спрятаться за чью-то спину, когда идёшь в атаку. В общем, это каждый раз победа над собой. Тебе не придётся меня стыдиться, я зажал в себе страх до такой степени, что он и не пикнет.

Однажды в бою я лицом к лицу столкнулся с немцем. Он был молодой, чуть постарше меня. Мы несколько мгновений смотрели друг другу в глаза, и я почему-то вспомнил оловянные пуговицы на пиджаке деда Макара — наверное, глаза были на них похожи. Я не хотел стрелять первым. Не знаю, почему, это трудно объяснить. Наверное, на какой-то миг пропал боевой запал, а может, потому, что он стоял так близко, и я видел его глаза. Мне не хотелось убивать этого парня, такого молодого, ведь он ещё не жил. Но он вскинул винтовку, я — тоже. Он выстрелил и… промахнулся. А я — нет. Падая, он так смотрел на меня! Без ненависти, без укора, а только с острым осознанием того, что умирает. Мне до сих пор не по себе. Зачем мы убиваем друг друга?

Ты помнишь, любимая, мы впервые увиделись в январе. Ты шла по лестнице в школе мне навстречу, в белой пуховой шапочке, похожей на большой снежок. Мы посмотрели друг на друга, ты смутилась, прижалась к перилам, а я уже в ту минуту знал, что мы обязательно будем вместе. И сейчас конец января. Всего год прошел, а кажется, что ушло полжизни.

Как я хочу видеть тебя! Стоять с тобой рядом, держать тебя за руку и смотреть на цветущее поле. Я почему-то очень часто вспоминаю, как мы с тобой слушали жаворонков. Весной сходи туда без меня, а потом подробно напишешь, что видела и ощущала. И я буду представлять себе, что мы встретились на этом поле. А когда вернусь, то пойдем вместе слушать жаворонков. Очень хорошо жить, когда поют жаворонки.

Целую тебя, дорогая, отвечай скорее.

Леонид (всегда твой)».

Зойка кончила читать и молча смотрела перед собой. Сейчас ей представлялись пустыми и надуманными страхи, которые терзали её в больнице. Ну почему она не писала ему раньше? Разве может такая любовь разрушиться только оттого, что по её волосам пробежали седые пряди, а в голове временами стучат молоточками тысячи кузнечиков и глаза застилают рваные чёрные круги? Да, она совсем не та, какой была всего год назад, когда стояла с Лёней среди цветов в поле и слушала жаворонков. Но, может, он будет любить её ещё больше за то, что она столько выстрадала? А если с ним что-нибудь случится? Например, оторвёт руку или ногу, изувечит его красивое лицо или он ослепнет? Неужели она от него откажется? Да ни за что! Пусть безрукий, безногий, слепой, но только вернётся! Пусть вернётся — и другого счастья ей не надо.

Громко стукнула ставня. Зойка вздрогнула, очнулась от дум, протянула руку за третьим письмом, которое углядела под ладонью у бабушки.

— Давай скорее!

— Да, може, потом? — нерешительно отозвалась бабушка. — Что же это мы, ещё и чаю не попили.

— Давай, бабушка! — нетерпеливо повторила Зойка.

Бабушка, вздохнув, подала голубой конверт, и на лице её было написано: уж лучше всё разом.

Письмо было из Свердловска. И было очень коротким. Зойка напряжённо вчитывалась в размашистые крупные строчки, и ей казалось, что все буквы алфавита беспорядочно смешались, поэтому невозможно понять ни одного слова. С трудом, но всё же до неё дошёл смысл письма.

«Добрый день, Зоя! — писала Анна Сергеевна. — Впрочем, он совсем не добрый. Я считаю своим долгом сообщить тебе горестное известие: погиб Лёня. Он погиб во время боя за какую-то высоту ещё в январе, а извещение я получила только в конце марта.

Можешь себе представить моё состояние — он был моим единственным сыном (муж умер ещё до войны), моей единственной радостью. И вот его не стало. Я прошусь на фронт, хотя бы в полевой госпиталь. Возможно, мою просьбу удовлетворят.

Мне кажется, ты тоже любила Лёню, как и он тебя, и это сообщение о его гибели будет для тебя тяжёлым. Но мы должны быть мужественными, как миллионы других, кто теряет близких людей. Мы живы и должны делать всё, что в наших силах, чтобы приблизить победу.

Если уцелеем в этой ужасной войне, обязательно встретимся».

Зойка растерянно вертела в руках письмо и, чувствуя, как из глубин мозга начинают выползать чёрные рваные клочья, отрывисто говорила:

— Как же так? Вот же… он пишет. Жив. Вернётся. Он обещал… обещал вернуться. Как же так? Какая-то высота… Ничего не понимаю.

— Э-э-эх, голубка, — вздохнула бабушка. — Не хотела давать тебе это письмо. Да разве скроешь? Печаль наружу всегда вылезет.

— Печаль? Какая печаль? А-а-а, убит Лёня… Как странно. Я жива, а он убит… Зачем это?

Зойка напряжённо смотрела на бабушку немигающими глазами, и это было так жутко, что бабушка тихо ойкнула:

— Ой, лышенько! Да ты, никак, не в себе!

Но Зойка уже не слышала её. Преодолевая мучительную тошноту и надвигающуюся «бездну», она, сама того не сознавая, как лунатик, спустилась с крыльца и побрела по улице. Бабушка было кинулась следом, хотела остановить её, но поняла, что не догонит. Она стояла на крыльце и плакала, глядя на тонкую сухую фигурку в пёстром сарафане, на согнутые острые плечи, на длинные волосы с седыми прядями, которые болтались по спине, на глубокие галоши с заострёнными носами, в которые была обута эта странная девушка с остановившимся взглядом, её родная внучка, совсем не похожая на ту Зоюшку, что жила прежде здесь вместе с нею.

Зойка не понимала, куда и зачем идёт и почему она остановилась. Сначала тупо смотрела на редкие тюльпаны, кое-где уже пробившиеся из земли. Их было совсем немного. Может, потому, что весна запоздала, а может, потому, что по этой земле прошла война. Зойка неотрывно смотрела на крошечный красный тюльпанчик, робко проклюнувшийся навстречу весеннему теплу, и пыталась вспомнить, зачем она сюда пришла. Ах, вот что. Это Лёня написал, чтобы она сходила в поле послушать жаворонков. Но ведь жаворонки ночью не поют. Сам говорил. А сейчас ночь. Кругом темно и тихо, как в бездне. В бездне…в…

Очнувшись, она почувствовала сильный озноб — земля была ещё холодная, а Зойка лежала в одном сарафане. Поднявшись, старалась вспомнить, что произошло. Что произошло? Письма… Какие-то письма.

Постепенно всё отчётливее всплывали строчки таких разных писем. Ей, наконец, стал окончательно понятен смысл одного из них: нет больше Лёни. Он никогда уже не будет стоять рядом с ней на этом поле. Но это так несправедливо, жестоко, бесчеловечно, это просто невозможно! И она вдруг зарыдала, закричала на всю степь:

— Нет! Нет! Нет! Это невозможно! Не хочу! Не хочу! Почему он? Почему он? Нет! Невозможно! Я не хочу!

Она ползала, каталась по земле и кричала, совершенно не осознавая, что делает. Прошли минуты или часы, она не понимала. Только кричала и кричала, цепляясь за землю судорожно сведёнными руками.

Неожиданно умолкла: на крик уже не хватало сил. В голове стали формироваться вполне чёткие мысли. Всего один год жизни, а как круто она повернулась. Будто то, что было год назад, отодвинулось в невообразимо далёкие времена. Сколько потерь… Невозможно представить, чтобы одному человеку выпало сразу столько горя. А что впереди? Что у неё впереди? Зачем ей жить? Она калека. Её сознание порой ещё меркнет под натиском «бездны». Доктор написал в справке мудрёные слова и сказал:

— Только не напрягайся. Лёгкий посильный труд.

Он очень деликатен, этот Степан Егорович. Он не мог сказать ей всей правды. Но она сама её знает, эту страшную правду о себе. Вот почему так боялась писать Лёне. А теперь Лёни нет. И нечего бояться. И ничего у неё нет в её неполные семнадцать лет. Всё отняла у неё война, всё. А теперь отнимает и последнее — желание жить.

Зойка снова почувствовала, как по телу пробежал озноб — в начале мая здесь ещё бывает зябко. Она обхватила руками плечи и стала сумрачно оглядывать поле. Как пустынно и молчаливо оно. И нет никого, кто подсказал бы ей, как жить дальше, если жить совсем не хочется.

И вдруг что-то щёлкнуло над головой. Ещё, ещё… И с майского неба полились трели. Какой-то запоздалый жаворонок пел о своей радости, о том, что взошло солнце. О том, что сквозь почерневшую землю всё-таки пробились цветы. О том, что жить прекрасно!

«Очень хорошо жить, когда поют жаворонки», — вспомнила Зойка слова из Лёниного письма. Она судорожно завертела головой, пытаясь найти ошалевшего от радости певца. Наконец, увидела высоко в небе маленькую трепещущую точку. Вон куда забрался! А может, он и прав, этот крошечный певец? Может быть, жизнь всегда прекрасна, потому что она — жизнь? И если даже не хочется, надо жить, ибо на свете так много всего, что человек обязан сделать, раз уж родился. «Мы живы и должны сделать всё, что в наших силах…». Анна Сергеевна, наверное, тоже права, как и этот жаворонок. Разве её потеря меньше? Жить надо. Вопрос в том, как жить.

Зойка несколько минут стояла в раздумье. Перед ней вереницей проходили лица: Тани, Розы, Толика, Вовика, Кости, Люды, Нины — всех, кому она оказалась так нужна и кто оказался нужен ей. Потому что наполнил её жизнь высоким смыслом. А теперь есть другие дети, которых война лишила радости детства. Может, она и им нужна? Она пойдет к ним. Не возьмут пионервожатой, няней станет, кем угодно, лишь бы быть рядом с ними, кого так обездолила война. Ей легко их понять, потому что её она тоже обездолила, лишила почти всего, что было так дорого. И пусть не пугает «бездна», она ещё потягается с ней. Будет лечиться. Ещё посмотрим, кто кого.

Она подняла голову и глянула в небо, где всё ещё заливался жаворонок. «Очень хорошо жить, когда поют жаворонки…». Сейчас ей трудно это понять, ощутить — слишком много горя свалилось на неё. Она знает только одно, что жить хорошо, когда в небе летают одни птицы.

Зойка сделал шаг и увидела тюльпан, горевший огоньком у её ноги. Рядом лежала, глубоко войдя в землю, пробитая каска. Того, кто её надевал, унесли с поля боя. Раненого или мёртвого, это ей неизвестно. А каска осталась. Её присыпало землей и снегом. Весной она обнажилась и угрожающе зияла рваным отверстием — наверное, её пробило осколком снаряда. Но храбрый тюльпан не побоялся страшного соседства и потянулся навстречу солнцу, как тянется всё живое. Она тоже будет тянуться. Изо всех сил.

Зойка пошла к городу, сначала еле передвигая ноги, затем всё быстрее и быстрее, как будто бежала из пустоты туда, где была настоящая жизнь. Ещё издали увидела знакомое здание детского дома. Удивительно, что оно не пострадало, как и их улица. Зойка остановилась перед дверью, и сердце защемило невыразимой тоской. Вот здесь начался для неё этот год — год, который стоит целой жизни. Зачем она снова пришла сюда? Ещё не поздно отступить.

«Нельзя напрягаться. Только лёгкий труд. Всякие перегрузки опасны…» Да что вы, доктор! Жить вообще опасно. Тем более, когда рушится весь мир. Но жить надо. Это завещали нам те, кого уже нет. Ведь кто-то должен выстоять, чтобы удержать мир от полного разрушения. Вы не правы, доктор! Жить надо в полную силу, даже если это очень опасно! Она иначе не умеет и будет жить только так. И Зойка решительно толкнула дверь.

Content

Идиллия Дедусенко
Жаворонки ночью не поют

Уроки физики

«Салют, кабальеро!»

Корабль на Степной улице

Встреча у куста сирени

Вечер сюрпризов

Портрет

Фильм на потолке

Песня жаворонка

Расставание

«Разлука ты, разлука!»

Эвакуация

Дорога

По шпалам

Жажда

Зеркало

Возвращение