Майя Флоровна Фролова

Люба

Люба подошла к стене, прижалась спиной, лопатками, затылком. Даже дышать перестала. Шаг от стены, но в спине то же напряжение и прямота. Дышала осторожно, неглубоко: казалось, так легче удержать спину прямой, не расслабиться привычно.

Как там советуют в газете? «Красоту нужно создавать собственными руками…» Главное — стать стройной, руками не размахивать, не загребать ногами. Легкая, грациозная походка. Спину держать прямой, будто ты все еще стоишь у стены лопатками к холодным обоям.

Люба напряженно постояла у стены, не теряя осанки, походила по комнате, старательно ставя ступни носками в стороны. Но долго так не походишь, тело ноет, дрожит, требует, чтобы вернули в привычное расслабленное положение.

Люба подошла к зеркалу. Лучше бы уж не подходила! Только расстроилась. Свои мелкие, бесцветные черты лица она видит и с закрытыми глазами. Разве нос или глаза стали другими оттого, что она решила вырабатывать стройность? Или белесые, легкие, как пух, волосы, каждый волосок реет отдельно от другого, как в невесомости, — не пригладишь никакой стрижкой, не соберешь ни под какие заколки — разве они стали вдруг послушными, легли красивой, блестящей волной? Нет, все твое при тебе, Люба, как ни старайся делать красоту свою собственными руками.

Ну почему ей хотя бы этого счастья не выпало — родиться красивой? Пусть будут те же родители, квартира, одежда, только чтобы она — красивая!

Красавица в классе — это же центр притяжения. Сидит за школьной партой, будто в высоком расписном терему, и выжидает, кто же доскочит до ее высоты на лихом сивке-бурке, перстень с пальца сорвет, в уста сахарные поцелует. Мальчишки в классе балдеют, каждый, конечно, только и мечтает об этом, других девчонок будто не существует. Была в прежнем классе такая красулечка, с пеленок ей назначено царствовать над людьми…

В этом классе таких красулечек нет. Зато есть «троица» — в центре, на виду. Вот кому красота действительно не нужна. В классе все внимание на них, а они на всех чихают, никто им не нужен, ни мальчишки, ни девчонки. Живут в своем обособленном мирке, и определить его можно одним словом — блеск. Учеба — блеск, одежда — блеск, разговоры — блеск…

Какие у них лица? На троих — одно: самоуверенное, с задранным носом, насмешливыми глазами и ртом, полным ослепительных зубов. Сколько ни силилась Люба, другого представить не могла. Легче сказать, какая у них одежда — фирма, ни одной обыкновенной ниточки, все из каких-то стран, из валютных магазинов, в заклепках и «лейблах».

Мальчишки за ними табуном тянутся — счастливы, если кто-то из «троицы» снизойдет, согласится пойти в дискотеку или в театр. Но что им эти школьные мальчики с их жалкими билетами! «Троице» доступны лучшие места на лучшие постановки, в те театры, куда билеты не распространяются по школам. И они потом горячо, увлеченно обсуждают в классе: облизывайтесь, слушайте или не слушайте — дело ваше, мы ведь говорим не для того, чтобы похвастаться, непросто интересно говорить об этом, потому что мы знаем, нам доступно, а вы не знаете, вам не доступно, но вам и не обязательно: вы — серые мышки…

Даже учителя перед этой «троицей» робеют. Им все доступно само собой, без усилий, на родительском блюдечке. Счастливые? Конечно. Сами-то пальчиком не шевельнули. А ты, Люба, сотвори свою красоту, свое счастье собственными руками. Сколько же времени нужно потратить, чтобы оно сотворилось? Всю жизнь?

Интересно, кто же их родители? Об этом многозначительно умалчивается. В школу они не приходят, им достаточно позвонить по телефону. И не классному руководителю — прямо директору. Какие-то, значит, важные птицы, при должностях. А может, просто денежные, магазинные или ресторанные дельцы?

Одна писательница в газетной статье убеждает, что в жизни нужно идти не от слова «иметь», а от слова «делать». Разве ж Люба не делала? Шапочку и шарфик связала. Бабушка шерсти с козы начесала, сама и спряла, отбелила. Белым облачком шапочка эта на голове у Любы. Платье сшила себе сама, модное платье, клеш, оборочки. Красивое. Ну и что? Явится кто-нибудь из «троицы» в задрипанной, но зато фирмовой, переплывшей океаны кофтенке — все глаза прикуются к ней. А на Любе нового платья и шапочки вроде и не бывало.

Люба еще раз напряженно постояла у стены, с досадой оттолкнулась, заходила по комнате. Трудись не трудись — ничего не изменится. Какая красота, какое счастье души от того, что чего-то добился своими руками, если в ее жизни все такое унылое, бесцветное? Правда, квартиру получили недавно в большом доме — в изогнутой немыслимым зигзагом сверкающей громадине. Наверное, с верхних этажей даже канал видно, паришь там в небе среди птиц. В таком доме жить — так уж на верхних этажах, лифт — чик и вознесет. Но Любиным родителям дали на втором — никакого простора перед окнами, за забором автобаза, лязг, грохот, бензин. Каждое слово у подъезда будто в ухо тебе вкладывают. Чтоб уроки выучить, действительно потрудиться нужно, отвлечься от околоподъездных новостей.

И все же квартира эта — счастье нежданное: жили в старой четырехэтажке, которая еще сто лет простояла бы, в двух тесных конурках. Вдруг район решили реконструировать, дома ломать, а их переселили в эту новую шестнадцатиэтажную громадину. Большая кухня с балконом, прихожая, как комната, в спальне — лоджия, в ванной — кафель. У Любы своя комната.

Конечно, от такой квартиры обалдели вначале, но ведь в новую квартиру как нужно въезжать: все накопленное годами старье оставлять в старом жилище, а сюда, в эти чистые солнечные комнаты, купить красивую, блестящую мебель — тогда бы и радость поселилась в доме, и красота. Деньги у родителей на новую мебель нашлись бы, годами копили на «колеса» — давнюю мечту отца, во всем себе отказывали. Ни в какие отпуска, ни на какие южные моря не ездили, их курс был один — к бабушке в деревню. И не отдыхать-нежиться в купальниках у речки, а сажать, полоть, копать картошку, поливать огурцы и помидоры, рвать смородину, «закатывать» компоты и варить варенье.

С бабушкиного хозяйства они в общем-то и жили, большая часть зарплаты откладывалась на сберкнижку.

Мечта отца о машине тоже была конкретной: будем ездить в деревню на своих «колесах», перестанем надрываться, таскать мешки с картошкой и капустой, банки с вареньями и соленьями.

Любу тоже приучили: так надо, и пока она была меньше, жилось ей просто и хорошо. Легко и радостно присоединяла свой еще маленький труд к повседневному труду родителей, а сами они не ныли, не сетовали на свою жизнь, никому не завидовали, радовались будущей радости: вот заимеем машину, скоро уж, тогда и заживем покрасивее.

С малых лет Люба многому научилась, домашний труд не тяготил, был привычным: научилась у бабушки простому вязанию, потом уж сама по журналам искала модели модные, и с шитьем у нее хорошо пошло. На уроке труда в школе с первых фартучков ее рукоделие на выставки школьные брали. И дома нахваливали: старательная Люба, прилежная, хозяюшкой растет. Ей верилось: это в человеке главное.

Переезд в новую квартиру поломал спокойную Любину жизнь. Зачем только они с мамой поехали в Дом мебели? Таких вещей Люба насмотрелась, таких гарнитуров импортных, что даже неловко стало: возле этих шкафов, столов да стульев и дышать-то страшно, а садиться на них как? Открывать эти дверцы? Лежать на кровати со сверкающей, выложенной узорами спинкой?..

Мама тоже огорченно вздыхала: для кого только эта мебель тут выставлена? Всю жизнь работай — не заработаешь. Но в другом зале повеселела. Тут тоже все было новое, нарядное, но попроще и подоступнее. Они с Любой прикинули, что в спальню поставить, что — в Любину комнату, на кухню. Выбрали для прихожей вешалку с зеркалом, галошницу, белые полочки, столик и табуретки — «козлики тонконогие», как назвала их Люба, для кухни.

Мама волновалась: нужно было убедить отца эту мебель взять. Ждали машину столько лет — подождут еще. Но отец не поддался на уговоры и слезы: очередь на машину приближалась, пришлют открытку — иди покупай, а с чем пойдешь, если на мебель потратим? Все необходимое есть, а что старое — перебьемся, будет и новое, но сначала — машина.

Мама поплакала, но смирилась; стыдливо перетаскали с машины свои старые шкафы и стулья, расставили по углам.

Люба была впервые горько обижена на родителей: не поняла, не согласилась с ними. Она возненавидела глагол «будет». Сначала он относился к машине: «Вот будет машина!» Теперь стали говорить: «Вот будет новая мебель!» Будет! Когда? Жить нужно каждый день, и чтоб жизнь эта была красивой: носить красивые платья, сидеть на красивых стульях, трогать лаковые дверцы шкафа.

Люба и маму свою вдруг увидела другими глазами: годами та же юбка, свитер, перешитое из чего-то бабушкиного добротное, но совсем не модное платье, уже дважды крашенные в мастерской сапожки с тупыми носами и каблуками-колодами, каких никто уже не носит. Нет в руках у мамы кокетливой сумочки, с какими ходит большинство женщин, нет у нее ни единого флакончика хороших духов. Волосы мама всегда одинаково закалывает: намотает на палец «червячок», скрутит в комок, воткнет шпильку — готово. Даже к празднику, даже к своему дню рождения не сходит в парикмахерскую, не сделает модную прическу.

Красива ли она? Но может ли быть красивой женщина в такой одежде? И как ее только отец любит? А может, и не любит? Просто живут вместе, работают, чтобы откладывать деньги на машину. Какая в их жизни радость? Ждать, когда ненавистный глагол «будет» превратится в долгожданный «есть»?

Пусть живут как хотят. Но ее, Любу, зачем радости лишать? Ей-то какая радость от своей отдельной комнаты, если сюда все равно никого не пригласишь? У нее из-за этого и подруг нет.

Правда, отец старую мебель почистил, подкрасил, покрыл лаком, на Любином письменном столе заменил дерматин, но все равно столу этому восемь лет, мал он, неудобен, полочка в колени врезается. Никакой лак и полироль не прибавят ему ни новизны, ни полировки, как и желтому шкафу из простых досок, и этажерке, и кровати на колесиках, которая еще из прошлого века сюда въехала. Отец натянул пружинную сетку, спать на ней удобно, но — вид, вид!

Побывала Люба тут в доме у своей одноклассницы Аллы — неплохая девчонка, не строит из себя ничего особенного, такая же одинокая в их сборном классе, который еще не слепился да и не слепится, наверно, в настоящий коллектив. У Аллы в комнате уютно, красиво: палас на полу, журнальный столик, кресло, торшер, стеллаж с книгами, небольшой письменный стол, над ним — полочка подвесная с разными школьными мелочами, цветущие стебли свисают, чеканка на стене. Ничего особенного, ничего дорогого, но — современно, удобно, красиво.

Нет, не повезло Любе с родителями, и это самое горькое разочарование, которое постигло ее в этой новой квартире, в этой новой школе, в этом классе, где ты никому не нужна, не интересна, потому что есть «троица», на которую всеобщее равнение и зависть, которая одним своим существованием упрекает в том, что не такие у тебя родители, не такая внешность, не такая одежда, что ты не такая, не такая, не такая, поэтому смирись, исчезни, ты никому не нужна!

Никогда раньше Люба не думала, счастливы ли ее родители, и разговоров таких у них в доме не заводили. Жили — и всё. А если спросить? Боязно как-то. Обидятся, не поймут. Нельзя, чтоб они догадались, что Люба уже не любит их по-прежнему. Но нужно же с кем-то об этом поговорить. С кем? Один есть близкий Любе человек — бабушка. Но, во-первых, бабушкина деревня далеко, не сядешь просто так и не поедешь, а во-вторых, не поймет бабушка Любиного смятения, как не понимает и не признает столичной жизни. Бабушку и спрашивать не надо, счастлива она или нет. Она вся такая жизненная, добрая, ласковая, не только родные — все люди в селе к ней льнут, уважают. Бабушка-солнышко…

Нет, не станет Люба беспокоить бабушку. Пусть согревает людей. И Люба к бабушке поедет согреться душой, жизни порадоваться без этих своих сложностей. А пока…

Во дворе, хоть и новый дом, тоже своя компания спаялась, клубится вечерами на скамеечках, в подъезде. Задержишься где-нибудь — десять раз вокруг дома обойдешь, пока решишься мимо них в свой подъезд проскочить, чтоб не задели, не обхамили. К этой компании, где властвуют трое мальчишек, и все потому, что у них блестящие рогатые мопеды, куртки кожаные, шлемы на голове, — в клубах выхлопного газа, в реве и треске моторов они, как космические пришельцы, — у Любы отношение сложное. Им тоже красота не требуется: в их руках скорость, сила, вот они и властвуют, влекут к себе и парней, и девчонок.

Бабки на скамеечках да и Любины родители возмущаются этой беспокойной компанией, говорят, что и бутылочка тут по кругу ходит, когда стемнеет, и с девчонками они бог знает что творят. Зато им весело. Подхватит парень девчонку на свое блестящее чудовище, обовьет она его талию, прильнет к спине, мотор взревет — у той девчонки сердце, наверно, из пяток выскакивает. Но перетерпит страх, а потом голову с полузакрытыми глазами откинет — волосы полощутся за плечами, а она уже не боится, верит в надежность спины, к которой жмется, в сильные руки, держащие руль, в мощный мотор машины. И небрежно так встает, будто и страха не испытала…

Пережить такое — и ничего не надо, но даже это недоступно Любе, она может только из-за занавески подсматривать за компанией и завидовать ей.

Может, и не одна она мается от одиночества, нашлась бы и для нее подруга, да как отыскать ее в такой громадине в шестнадцать этажей и восемь подъездов? А те, кто на виду, уже отыскали друг друга. Люба со своим близоруким прищуром, пухом шапочки на голове, колготках вместо фирмовых джинсов или вельветовых брюк им не нужна. А поманил бы ее такой вот мальчишка в кожанке, с мопедом, побежала бы и села позади него и была бы горда и счастлива: он выбрал меня! Только не выберет.

А если попробовать преодолеть себя? Нельзя же всю жизнь прожить боком.

С чего же начать? Заставить себя подойти и посмотреть «богу» с мопедом в лицо? Не убьют же ее в самом деле. Хоть бы чуточку быть похожей на девчонок, которые вертятся возле этих «богов». Курить научиться, что ли? Видела она в темноте, что девчонки попыхивают сигаретами, хоть и прячутся от взрослых. Вот бы и ей с сигареткой подойти: можно прикурить?

Даже от мысли такой голова кружится и ноги слабеют. И все же попробовала, утащила у отца из пачки пару сигарет «Прима». Паршивенькие сигареты, никогда отец не купит себе тех, что в ярких сверкающих пачках во всех киосках выставлены (есть и по полтора рубля пачка!).

Люба заперхала, потянув воздух через сигарету, запрыгала по комнате — ой! ой! Глянула в зеркало: лицо перекошено, глаза полны слез. Может, отставить все это с сигаретой? Заныла, слабачка! За что же уважать такую? Нет, попробую, постепенно втянусь, привыкну. Не нравится? Ну и что? Преодолеть! Характер противится, а ты его ломай! Сначала себе докажи, что ты сильная, станешь себя уважать — и другие зауважают.

Снова втянула дым и снова захлебнулась, заперхала. Нет, на сегодня хватит! Надо комнату проветрить, чтоб родители не учуяли.

Как еще испытать, что ты сильная, что есть у тебя это самое достоинство, которое нужно защищать? Ну, сигарета, ну, навытяжку у стены, чтоб не сутулиться. А кто видит? Сама-то знаешь, что сдвинулось, но в силы свои не поверишь, пока другие не глянули с уважением, не приметили перемены.

И Люба придумала. Утром шла в школу, как на первый экзамен: ноги не двигаются, а ты иди, переставляй, потому что надо. Постояла за углом школы, подождала, пока прозвенел звонок, уже бегом в раздевалку, но по лестнице снова замедленно: пусть учительница войдет в класс первой.

Всегда была аккуратной, всегда на своем месте вовремя. И что ж? Разве кто-то похвалил, отметил эту прилежность? Сидит молчаливая Рожнова за своей партой, будто деревянное продолжение этой парты. Учительница вызовет по необходимости — нужно же отметку за четверть выводить, — покорно ответишь, что положено, получишь свою четверку или тройку (уроки учила всегда, но слова получались боязливые, робкие, бесцветные) и снова сидишь тихо и незаметно.

Сегодня ее заметят и услышат все!

Открыла дверь без стука. Сердце ухнуло, но голову вверх, громко спросила, с вызовом:

— Можно?

Все глаза на нее: что это с Рожновой, почему выступает? Сразу стало знобко, неуверенно, но голову не опустила, еще независимей подбородок задрала.

— Почему опоздала? — спросила удивленная учительница.

— Проспала.

— Как — проспала?

— Обыкновенно. А вы разве никогда в своей жизни не просыпали?

Учительница смутилась:

— Случалось когда-то…

— Вот и со мной случилось сегодня! — и пошла к своей парте как победительница. Все в ней дрожало и ликовало: смогла! Смогла!

А в классе возникло беспокойство: как оценить эту наглость? Да еще от кого — от Рожна бесцветного, от серенькой мышки? Но в этом удивлении было уже что-то уважительное: надо же, а в Рожновой, оказывается, что-то есть!

Даже удивленный взгляд обеспокоенной учительницы ловила на себе. Спросила бы по-человечески: «Что с тобой, Люба?» — как их классный руководитель в прежней школе, и весь эксперимент сразу бы увял, стало бы совестно: разве можно учительницу так обижать? Мария Афанасьевна в их прежнем седьмом всегда спрашивала сочувственно, если кто-то вдруг «завихрялся»: «Что с тобой?» — будто перед нею не нарушитель, а тяжело заболевший человек.

Конечно, учительница вызвала ее отвечать. Вышла Люба с тем же задранным подбородком и отвечала с небывалым для нее задором, вдохновляясь тем, что все вдруг стали слушать с интересом. Учительница перебивала вопросами, нащупывала слабое место, но мысль Любина работала четко, заостренно — высветлилось даже то, что вроде и не очень учила, пробежала глазами.

Учительница будто сожалела, что Люба отвечает так бойко, не похвалила, а протянула, ставя оценку в журнал:

— Ну что же — пять…

Когда шла торжествующе к парте, кто-то бросил в спину:

— Нашему Рожну рожна захотелось!

Для Любы это прозвучало необидно: говорите что хотите, изощряйтесь. Вам не понять, что значит для меня эта пятерка, этот шепоток за спиной. Смогла, победила себя! То ли еще будет!

Люба шла из школы, высоко подняв голову, выпрямив спину, ноги ступали легко — это получалось само собой. Вот что нужно для легкой походки, красивой осанки — чтоб было хорошее настроение, чтобы человек поверил в себя. В таком настроении и во двор вошла: все смогу, все нипочем!

Три мопеда, вывернув рога, лежали на тротуаре, рядком на скамейке три шлема — желтый, красный, белый; три «бога» склонились над колесом, крутят сосредоточенно, всматриваются, перебрасываются только им понятными словечками. Девчонок — никаких, одна Люба.

Чтоб пройти к подъезду, ей нужно перешагнуть через мопед. Правда, можно пройти под окнами по узкой асфальтной ленточке под балконами. Так бы она, конечно, и сделала еще вчера. Но не сегодня! И вовсе не потому, что занятые делом мальчишки не видят ее. Она их просто не боится.

Люба высоко задирает ногу, шагает через мопед, слышит грубое:

— Эй, ты, черепаха, осторожнее!

Люба и сама не поняла, как это получилось, что она осмелилась, но остановилась, повернулась и сказала спокойно и веско:

— А ты — козел!

«Козел» — это было самое обидное слово, каким обзывали друг друга мальчишки в бабушкиной деревне.

Двое «богов» сидели на корточках возле вертящегося колеса, смотрели на Любу снизу, их лиц она не разглядела. Третий поднялся — он-то и обозвал ее «черепахой», — и его лицо было видно очень хорошо. Неприятное лицо с какой-то поганенькой ухмылкой, слежавшиеся под шлемом космы, тонкая шея в растянувшемся свитере.

— О, глухонемая заговорила! Топай отсюда, детка, пока цела! — он вполголоса выругался, сложил трубочкой губы и плюнул. Плевок попал на белое облачко над Любиной головой.

Смывая его щеткой под краном. Люба плакала. Не потому, что было жалко новую шапочку из козьего пуха, а потому, что плечи ее снова ссутулились, приподнятое настроение пропало.

Как же одолеть это? Как быть сильнее этой наглой рожи, чтобы не бояться и не опускать голову? Как наскрести силенок, чтоб воспитать волю и мужественный характер?

Из деревни приехала бабушка. В гости она наезжала редко, столицу шумную не любила, но поглядеть на новую квартиру — не утерпела. Все бабушка хвалила, всем восхищалась, а Люба (без родителей, конечно) выложила ей свои печали: и обиду на папу и маму, что мебель новую не купили, никого к себе в гости не позовешь, поэтому и подруг не завела, и про класс свой недобрый и недружный, где она чужая и всем ненужная, и про компанию с мопедами.

— Что-то ты, девка моя, много нагородила всего да в одну кучу свалила. Давай разберемся по порядку. В комнату, говоришь, стыдно пригласить? Да я в такой-то век не живала, одна ли я! А ты в четырнадцать лет получила — владей. Покажи-ка мне руки твои. Во, целы! — вроде удивилась бабушка. — А я думала — отсохли. Мебель мебелью, она за деньги покупается, ты ведь и рубчика еще не заработала своего, а от родителей требовать нечего. Воровать им, что ли, ради мебели твоей совесть утрачивать? А трудовые — они трудовые, и так с утра до ночи работают. Отца уважают на заводе, и ты уважай, гордись. И мечту его не перебивай своей мебелью. Плохо ли — машина в доме? Гордость это отцовская: заработал — и купил. А мозгами раскинь да руками пошевели, они ведь у тебя кое-чему обучены, забыла разве? Завидовать-то легче, да зависть душу изъест — себя потеряешь, доброту человеческую. А какой человек без доброты!

— Да что, бабушка, с этими чурками-деревяшками сделать можно? Отец вон лаком мазал — что толку?

— Ничего, еще послужат. А мы их заслоним. Мы тебе в комнате свое убранство сделаем. Не в богатстве дело, а во вкусе, полировки-то готовые напоказ выставить нетрудно, а ты душу свою вложи, чтоб сразу было видно, что за человек в комнате живет. Тогда и другому в ней будет интересно и приветливо. Скромности не стыдись. Воровства надо стыдиться, пьянства, грязи всякой…

Бабушка припевочкой все это Любе высказывала, а сама доставала из чемодана какие-то клубочки, мотки… Материал раскинула на кровати в таких шашечках и цветах, что не кровать уже — газон, яркий, летний.

— Бабушка, для чего такую яркость купила? Не годится на платье, — огорчилась Люба.

— Да не на платье это вовсе. Вот гляди, — бабушка развернула журнал. — Занавески на окно и на дверь с оборками да кружевом — этот материал в самый раз. Из него же покрывало на кровать да накидушка, тоже с оборками, вместо кружев подзор мой старинный подошьем. Из шнура блестящего — его у нас сразу в магазине расхватали, как журнал про макраме пришел, — по этому рисунку свяжем. У нас, знаешь, каких занавесей из шнуров понаплели? Деревянные колотушки расписные к ним привешивают, глаз не оторвешь — красота. Если останется, то и для гребенок твоих сплетем, у зеркала повесим. Сразу комната заиграет, кого угодно можешь в гости звать. А это тебе от меня на новоселье подарок, тоже не купленный, сама вышила, не хуже ковров иных.

Бабушка раскатала рулон, завернутый в холстину, а там два козлика по зеленому лужку скачут, вокруг каймой бабочки, да цветы переплелись.

— Ой, бабушка! — гладила Люба курчавых козликов. — Да как же это ты вышила?

— У нас теперь все вышиваньем заняты, и женщины, и девчонки ковры вышивают. Иголок таких понакупили: холстину с рисунком на рамку натянешь, туда-сюда иголкой тыкаешь — нитка бахромой ложится.

— И я хочу!

— Привезла тебе такую иголку, привезла, отец рамку сделает — коврик себе под ноги вышьешь, я начала, да не успела.

Какие это были счастливые дни — возле бабушки, за рукоделием, украшением комнаты, в песнях да задушевных разговорах! Люба бабушке свою кровать уступила, раскладушку поближе придвинула, чтоб можно было шепотом разговаривать. Бабушка и утешала, и поругивала, и наставляла, нацеливала Любу на счастье трудовое, нелегкое, случаев-примеров порассказала множество.

Верила Люба бабушке, легко, с улыбкой шла в школу, отсиживала уроки, делала что полагается. Никто не раздражал, никто не был нужен: бабушка дома ждала. И на компанию во дворе не заглядывалась, не слышала, как там они мопедами трещали. С радостью теперь Люба заходила в свою комнату — уютно, красиво. Права бабушка: мебель старая заслонилась узорами плетеными, цветами, занавесками.

Бабушка вроде невзначай и гостью зазвала к Любе. Встретила, когда они из школы с Аллой шли, по-деревенски приветливо поздоровалась и сразу пригласила:

— Приходи, Аллочка, чайку с вареньем брусничным попьем, мы с Любой сами бруснику собирали да варили.

Бабушка и пироги затеяла, хотя Люба очень сомневалась, что Алла придет. Так, из вежливости пообещала — зачем ей к Любе идти? Но Алла пришла. Любину комнату разглядывала с восхищением, никак не могла поверить, что все это они с бабушкой сами сплели, вышили да вывязали. Просила и её научить макраме плести, коврик иголкой вытыкивать. Варенье хвалила, пироги. Уходя, уже на пороге сказала:

— Счастливая ты, Люба. Мама у тебя есть, бабушка… — И пошла к лифту, Люба даже спросить ни о чем не успела. Выходит, у Аллы мамы и даже бабушки нет? Как же она живет? Сколько с Аллой ходила, беды ее не чуяла, собой была занята. А бабушка сразу спросила, когда Люба в комнату вернулась:

— У этой девочки горе?

— Ты откуда знаешь?

— Не знаю, да вижу. Ее горе и печаль через глаза на меня поглядели.

— Наверное, у нее мамы нет.

— В одном классе, в одном доме живете, а не знаешь! — попрекнула бабушка.

— Ну, бабушка, не в деревне же, — оправдывалась Люба. — Тут никто ни про кого не знает.

— Не знают, когда знать не хотят! — непреклонно сказала бабушка. — За то и город ваш не люблю. Шуму много, а людей-то и не видно. Ты Аллочку не оставляй, дружи с нею. Пустяки свои из головы выбрось — мусор все это, напридумывала тут! Как сыр в масле катаешься, а у нее матери нет, большего горя не сыщешь.

Даже бабушке не сказала Люба, что стыдится матери, считает, что ей с родителями не повезло. Этого бабушка и не поймет, обидится: ведь Любина мать — ее дочка, жалеет ее бабушка, помогает чем может. И уж никак не считает несчастливой, хотя и попрекает, что не родила второго ребенка: и самим было бы веселее, и Люба душой в одиночестве не маялась бы. У бабушки свое понятие о счастье: трудись честно, детей вырасти, людей уважай, помогай им. Поэтому и сама бабушка счастливая, и дочь свою счастливой считает, и Любу на такое счастье нацеливает.

Ну а про класс бабушка посоветовала: уроки учи, все выполняй, как требуют, и не страдай. Свели вас с бору по сосенке — какого уж тут согласия, какой дружбы ждать? Может, после восьмого в училище надумаешь, определяйся на самостоятельность побыстрее. Начнешь зарабатывать, приоденешься, в девушки выходишь, в деревне вон как стали одеваться, а в городе — тем более. Руки у тебя ловкие, выбери специальность по душе, ты старательная, всегда будешь хорошо жить. Подругу заимей, ее и искать не надо — Аллочка; жизнь твоя сразу изменится, без подруги нельзя.

Про «богов» с мопедами бабушка сама уловила:

— Да не робей ты перед этими рогатыми! — сказала прямо. — Ничего хорошего там не найдешь, не тянись к ним. Пройди мимо — вроде и нет их. Что скажут, не отзывайся и сама не задирай. Ума ведь там еще не нажито, а глупости через край. Лучше обходи, обидят. Годок-другой тебе еще повзрослеть надо, потом и сама станешь разбираться, а пока мне поверь: от этих — беги! Руки делом занимай, вышивайте вон с Аллочкой, вяжите, шерсти хватит, голову учебой займи, книжки читай. Я старая, а и то без книжки не засну…

Все понятно при бабушке, спокойно и надежно. Но уехала бабушка — опять Люба одна, в себе. Не совсем одна, с Аллой, которая с легкой бабушкиной руки для всех Аллочкой стала, но уж больно серьезна подруга, неговорлива, ей Люба всего рассказать не решается.

И вдруг с Любой случилось такое, чего предвидеть было невозможно.

Мамина сотрудница купила дочке туфли на модной негнущейся подошве. Туфли эти дочке оказались малы, и предложили их Любиной маме — для Любы. Деньги можно было отдавать частями, это устраивало маму, и вечером Люба уже примеряла новые туфли.

Они оказались впору, черненькие с красноватым отливом, с перепонкой и пряжкой. Снимать туфли не хотелось, в них сразу почувствовала себя выше, стройнее, но ходить на негнущихся подошвах было непривычно. Нужно было потренироваться; завтра она непременно наденет эти туфли в школу, и их обязательно заметят…

Люба собралась к Аллочке. Шагала по лестнице, приноравливаясь к новым туфлям, видела только ступеньки да туфли, а когда остановилась на площадке первого этажа и подняла голову — обомлела: вся компания тут.

Свет в вестибюле, как обычно, погашен, освещена лишь площадка, на которой замерла Люба. Кто-то сидел на корточках у стены, кто-то стоял, привалившись к теплой батарее. И все смотрели на Любу.

Повернуться и уйти, согнув спину? Вслед обязательно полетит какая-нибудь гадость. И опять будешь трусливо обходить компанию, выглядывать из-за угла, выискивая момент, чтоб незаметно проскользнуть в свой родной подъезд. Нет, преодолеть, не поддаться, идти как шла!

Люба откинула голову, шагнула на ступеньку. Всего три ступеньки и пять шагов до выхода. Пройти, во что бы то ни стало, пройти молча, гордо, независимо! Шагнула на вторую, но вдруг подошва соскользнула, и Люба, растопырив руки, еще пытаясь как-то сбалансировать и удержаться, полетела вперед.

— Да она разбилась! — ахнула какая-то девчонка, бросилась к Любе, стала ее поднимать.

Сочувствие вместо ожидаемой насмешки потрясло Любу. Она заплакала, уже никого не стыдясь. Ведь это так естественно: человек оступился, упал — его пожалели, помогли.

Люба никак не могла справиться со своими ногами. Сильная рука подняла ее за шиворот, тряхнула, поставила. Грохнул такой смех, будто затряслись стены, и эхо заскакало по ступенькам.

— Ну, даешь, черепаха! Вот это представление! — вибрировал над нею насмешливый голос. — Почему же ты не называешь меня козлом? У тебя это так бойко получилось, что я чуть не замекал…

«Бог» насмехался, но голос был не злой, вся компания тоже веселилась. Значит, не обидят, отпустят.

— Обалдела, детка! Кинь сюда! — попросил «бог» кого-то.

Люба стояла съежившись, придумывая, как выбрать момент и рвануть отсюда, никого не видела, не разглядывала. А «бог» что-то совал ей в руки, и Люба поняла, что это бутылка. Для чего она? Взяла и держала перед собой, пока «бог» не подшиб ее слегка ладонью снизу, горлышко бутылки приблизилось к Любимым губам, и он сказал:

— Глотни, подкрепи свои душевные силы.

Люба глотнула. Вино было сладковатым. Попробовала — ничего страшного, только тепло прилило к ушам. Она протянула бутылку «богу» и взглянула на него. Лицо не показалось таким противным, как тогда во дворе. Он подтолкнул ее к стене, вроде приказал: будь здесь! Люба отошла в тень, встала у стены, а бутылка пошла по кругу: к ней прикладывались, делали глоток, передавали дальше. То и дело отворялась дверь, и кто-нибудь входил в подъезд, волоча сумку с продуктами или ребенка. Бутылка исчезала, в подъезде повисала напряженная тишина, кое-кто отворачивался к стене, чтоб не узнали. Но взрослые торопливо проходили мимо, и было видно, что им неприятно и боязно, и никто не замедлил шага, не вгляделся, не заговорил. Кто-нибудь буркнет под нос, уже войдя в безопасную зону, возле лифта: «Безобразие, опять свет погасили!» — и юрк за дверцы.

На Любу внимания больше не обращали, ни о чем не расспрашивали, но по тому, что бутылка еще раз попала ей в руки, она почувствовала, что ее вроде приняли в «свои».

Кто-то высунулся из подъезда и объявил, что дождь кончился; все потянулись на улицу. Любу никто не позвал, и она осталась одна.

Вернулась домой, сняла злополучные туфли. Заснуть долго не могла: как же к ней теперь будет относиться компания? Ни о чем не расспросили, ни с кем отдельно не познакомили. Просто пожалели из-за дурацкого падения? А может, все же не против, чтоб она была с ними? В одном ведь доме живут, кое-кто и в одном подъезде. Для деревни такие соседи вроде родственников. А тут каждый за закрытой дверью — как в своей деревне.

Слышишь этих людей, да не видишь. Какие у них лица? Если кто на помощь позовет, не будешь знать, к какой двери бежать, кого выручать. А ребята не хотят, как взрослые, в квартирах отсиживаться. Они хотят вместе собираться, у них свои дела, свои разговоры. Вот и сколачиваются компании: по крайней мере — не один.

Как у нее будет дальше с компанией, Люба не знала, но решила, что теперь это зависит от нее самой. Осмелится ли она подойти к ним или так и будет из-за занавески выглядывать?

Нужно осмелиться, нужно! Она же хочет характер воспитать, волю. Вот и воспитывай, момент подходящий.

Люба осмелилась, подошла к лавочкам. Может, потому, что ребят было не густо, в основном девчонки. Подходила несмело, сторонкой. Если скажут что-нибудь грубое, пройдет мимо, вроде и не к ним, а в соседний дом. Но со скамеечки послышалось лениво-равнодушное:

— Привет, Черепаха!

Кто-то подвинулся. Люба села. Все, прозвище уже получила, теперь для всех во дворе она — Черепаха. Ну и что? В компании у каждого прозвище, таков порядок. Раз ей дали прозвище, значит, приняли.

Но все равно она была как бы в сторонке. Чего-то вроде ждала, надеялась, волновалась: как к ее появлению отнесутся «боги», особенно тот, один. А они и не заметили. Глаза ее «бога», как двух других, лениво проскользили по скамейкам: «Привет, Чебурашки!» Взмах руки — со скамейки поднялась высокая девчонка в коротких джинсиках, толстых, в разноцветную полоску «подколенках», как называла бабушка гольфы, кроссовках, коротенькой стеганой безрукавке. Здесь царила своя мода, свой шик, но все это доступно Любе: такие гольфы она свяжет запросто, безрукавочку выстегать ей тоже легко, вот кроссовки — сложнее, их надо покупать, да и не достанешь, в «моду вошли. Что модно, того и не купишь.

Легкая, длинноногая девчонка — Люба ее давно приметила, про себя называла «Балерина», — привычно надела шлем, обхватила «бога» руками — плеснулись из-под шлема светлым парусом волосы, и они умчались в синие сумерки.

Девчонки на скамейках завистливо замерли. Выходит, и здесь, как в классе, не все равны, и здесь кого-то выделяют, катают с ветерком, кто-то распоряжается, выбирает. А кто-то лишь обрамляет собой «выдающихся», ждет своей очереди, да, видно, не дождется. Зачем ей в таком случае компания, где она будет чувствовать себя той же серой мышкой, что и в классе? Опять ни с кем не познакомилась, из обрывков фраз уловила только, что девчонку, которую умчал на мопеде «бог», зовут Анжелой, а прозвище — Барахолка. При таком-то имени, при такой-то внешности — Барахолка? Тогда уж Черепаха — совсем не обидно.

На другой вечер ее снова потянуло к скамеечкам. Ей вроде хотелось что-то постигнуть: то ли ребят этих, то ли себя возле них. Что их сплотило, почему им вместе интересно, почему ее тянет к ним? Почему они так равнодушны к ней? Придет — подвинутся, уйдет — никто не окликнет, не остановит. Иногда Анжела (язык у Любы все же не поворачивался назвать ее Барахолкой), снизойдя, небрежно бросала «богу»: «Проветри, засиделась», — кивала на какую-нибудь девчонку. «Бог» не возражал, девчонка надевала шлем, громоздилась на сиденье, страху никто не выказывал, никто не пищал, никто не отказывался от лихой езды, а Люба думала: вдруг ей кивнут, что тогда? Действительно, один раз «бог» кивнул ей:

— Садись, Черепаха, прокачу с ветерком, это тебе не виражи в вестибюле делать.

Все опять засмеялись, а она на какое-то время оказалась в центре внимания. Но сесть на мопед не могла — в колготках, в платье. Униженно пролепетала:

— Мне нужно переодеться, — хотя прекрасно знала, что переодеться не во что. Но после этого показываться в компании без брюк нельзя.

В тот же вечер принялась кроить вельвет, опять же от бабушки подарок — понимает бабушка свою внучку! Брюки получились отличные, суженные книзу, слегка с напуском, сверху мягкие защипы. Люба крутилась перед зеркалом, Аллочка восхищалась ее умелыми руками, брюки ей тоже очень нравились.

— Эх, сюда бы еще «лейблочку»! — воскликнула Люба, похлопав по карману.

И опомниться не успела, как взяла Алла лезвие и начала отпарывать фирменную этикетку со своей джинсовой юбки.

— Зачем? — вяло протестовала Люба. — Все равно видно, что не фирмовые. — Но очень ей хотелось появиться перед компанией в брюках с этикеткой. Шитые ли, купленные ли втридорога у спекулянтов, не так уже важно: лейбла затмит глаза, самое важное — она.

Люба надпорола карман, аккуратно встрочила черную полоску с золотыми, такими авторитетными и желанными буковками. Маленькая деталь преобразила брюки. Теперь-то уже она прокатится с ветерком, преодолеет страх перед скоростью и ненадежностью мопеда? Она бросилась целовать Аллочку, но та отстранилась, сказала неожиданно:

— Не ходи к ним, Люба, зачем они тебе?

— А я и не для них вовсе… — растерялась Люба. Значит, Аллочка приметила ее сиденье на лавочке с компанией.

Мама недовольно ворчала: куда это ты повадилась по вечерам? Аллочка звонила, спрашивала, где ты. А ты умелась из дома — и ни звука. Кончай мне эти гулянки!

Люба взорвалась:

— Хватит, насиделась дома! И к Аллочке вашей я не привязана, чтоб из-за нее каждый вечер дома сидеть!

— Что ты говоришь, Люба? — удивилась мама.

— А что? — сорвалась-покатилась Люба. — Не маленькая я уже в девять часов спать ложиться! Не заметили, что выросла? Вон ребята и девчонки не взрослее меня до одиннадцати во дворе гуляют.

— Не сметь! — почти взвизгнула мама, и лицо ее пошло пятнами. — Не вздумай в компанию эту затесаться, люди про них такое говорят — слушать страшно.

— А ты и не слушай! Нормальная компания, мне нравится. — Люба не могла унять свое раздражение.

— Получишь! — вместо мамы коротко сказал отец и выразительно положил свои большие руки на стол.

— Бить будете, что ли?

— Заслужишь, так и получишь! — Высказавшись, отец на Любу больше не смотрел, уткнулся в газету. Люба обиженно пошла в свою комнату.

— Смотри, Люба, не ерепенься. Отец молчит до поры до времени, а уж сорвется — не остановишь, — предупредила мать.

Люба чувствовала: есть в компании нечто, куда она не допущена. Как понять, как проникнуть в это «нечто»? С Аллочкой тоже отношения стали напряженными. Сколько мечтала о подруге, а появилась — и ты от нее уже зависишь.

Ясно, что до высшего уровня в компании ей не дотянуть. Чем там они занимаются, когда она в свое «детское» время уходит домой, ей еще не ясно, но ясно, что компания требует денег, а их у Любы нет и быть не может.

Во-первых, все девчонки в компании красятся. Не будешь краситься — вот ты и хуже других. Но один тональный крем — три рубля. Люба потолкалась у парфюмерного прилавка и очень реально себе это уяснила. Дешевенькую помаду, за рубль, все же купила. Брови можно подвести черным карандашом, щеки подрумянить той же помадой, на пальце растереть и слегка коснуться щек.

Когда она все это проделала перед зеркалом, то поняла, для чего придумали косметику. На ее бесцветном, однотонном лице сразу выделились губы, у них, оказывается, совсем неплохая форма. И брови ничего — ровными, слегка утолщенным к переносице полосками, выщипывать не нужно.

В компании ее стараний не заметили: здесь все красились ярко. Думала, возвращаясь домой, губы и брови вытереть платочком, но забыла и сразу налетела на мамин негодующий вопрос:

— Это еще что за новости?

Люба решила защищаться: вон и в классе девчонки подкрашиваются, слепая мама, не видит, что ли? Сказала вызывающе:

— Между прочим, и тебе не мешало бы косметикой пользоваться. Погляди на свое лицо. Можешь ты себе хотя бы помаду да карандаш для бровей купить?

— Мне, может, и не помешало бы, возраст, — вдруг согласилась мама, — а тебе для чего лицо молодое портить?

Люба потащила маму в свою комнату, усадила на стул под лампочкой. Почувствовала себя не дочкой, а старшей подругой. И мама вдруг расслабилась, подчинилась, покорно подставила лицо.

— А ты у меня ничего, мамулька! — сказала Люба ободряюще, стараясь отогнать вдруг нахлынувшую щемящую нежность к матери.

Лицо у мамы еще не старое, доброе, наверное, ее любят дети, с которыми она занимается. Добрый человек — для других, к себе же безразличен, это тоже на лице написано. Красивое бы платье маме, прическу, эту самую косметику и немножко уверенности.

Подкрашивая, Люба в маминых чертах находила что-то свое: те же губы с ямочками, ровненькие бровки. Эх, крему бы тонального, затушевать усталость, бледность, немного розовой смуглоты на щеки, шею.

— Мамочка, купи крему тонального! — жалобно попросила она. — Очень нужен!

— А сколько стоит? — соглашаясь, спросила мама.

— Три рубля.

Мама только вздохнула.

Люба поднесла к ее лицу зеркало — гляди. Мама не просто смотрела на себя, она себя осматривал; каким-то особым женским взглядом, какого раньше Люба у нее не примечала.

В комнату заглянул отец.

— Вы что тут делаете?

Мама испуганно прикрыла лицо зеркалом, но Люба отняла зеркало, подняла маму со стула, подвела к отцу, спросила задорно:

— Узнаешь свою жену? То-то… Между прочим, мог бы маме и помаду импортную подарить, и духи хорошие. Чем мама хуже других?

— Кто сказал, что хуже? А если помада нужна или духи какие, пусть сама купит. Деньгам она хозяйка…

Люба решила из пуха, который бабушка начешет с козы в этом году, связать не кофточку ажурную для себя, как собиралась, а косынку маме на плечи, пушистую, с зубчиками, — белое всем к лицу, пусть ее мама покрасуется. Бабушка права: своими руками все-таки можно кое-что сделать.

Этот вечер только на мгновение сблизил Любу с мамой, порыв незнакомой ей прежде нежности испарился. В доме шла привычная жизнь: родители — сами по себе, Люба — сама по себе. Ежевечернее сидение с компанией — хоть на краешке, хоть часок! — стало потребностью. Люба все не могла понять, чего же не хватает в ней, почему она до сих пор для компании чужая. Не гонят, не обижают, иногда просто не заметят. Если бы не уходить ей так рано!

И вдруг повезло: родителей пригласили на какое-то торжество в заводской Дом культуры, пойти нужно было обязательно, так как отца собирались чем-то там наградить. Любе наказали не скучать, позвать Аллочку. Пообещала, но звать Аллочку не стала. Вот он, долгожданный вечер свободы, наконец-то ей не нужно мчаться домой к девяти, наконец-то она проведет с компанией весь вечер!

Она идет со всеми вдоль шоссе, правда, сбоку и немного сзади, но идет, и это главное. По ту сторону шоссе — жилой массив, их громадина дом как сверкающий зигзаг молнии, вокруг него дома-башни еще повыше. По эту сторону, где вышагивает компания, сразу от тротуара начинается огромный сад, оставшийся от совхоза, отброшенного разрастающейся столицей. Видно, сад собирались сделать парком: и аллеи проложены, и скамеечки поставлены, матово блестят фонари, но пока это доброе намерение охватило лишь прилегающий к цивилизации район, а дальше шли заросли, буераки.

Компания направлялась к неосвещенным дебрям, по пути приветствуя другие компании, клубящиеся вокруг лавочек: здесь друг друга знали, соблюдали правила общения. Законное место Любиной компании было свободно: четыре скамейки с гнутыми ножками, удобными спинками, задвинутые в тень раскидистой яблони.

Расселись, по кругу пошла бутылка с вином и пачка сигарет. У Любы не было желания пить. Но бутылка, переходя из рук в руки, вроде бы связывала их, соединяла. Все делались похожими: крикливыми, хвастливыми, что-то менялось в лицах, и лица эти не нравились Любе. Не хотелось, чтоб и она кому-то виделась такой — с глупой ухмылочкой, крикливым ртом, неуправляемыми руками… Но, выпив пару глотков, она уже не думала о том, как выглядит со стороны, веселилась вместе со всеми. А вот сигарету не брала. Может, и смогла бы закурить, не закашляться — все же немного потренировалась дома, а здесь ведь курили не дешевую «Приму» — импортные, те самые, что по полтора рубля пачка. Подумала: кто-то эти сигареты и вино покупал, платил за них, все брали легко, независимо.

Люба деньги уважала, доставались они не просто — хоть в бабушкином хозяйстве, хоть на работе у родителей — требовались труд и время. Видела она, конечно, и в школе, что у ребят деньги водятся и тратятся беспечно: на мороженое, пирожные, на те же сигареты. Сама Люба могла покупать лишь то, без чего не обойтись: книгу для занятий, готовальню, тетради. В кино сходить или в театр, если культпоход, ей тоже давали.

Водились деньги и у Аллочки, но ведь она в доме за хозяйку, ей и то купить нужно, и другое, Люба не замечала, чтоб Аллочка швырялась деньгами впустую.

Разговор в парке был более откровенный и громкий, чем во дворе, где все же оглядывались на окна и проходивших мимо взрослых. Говорили о дисках, обсуждали какую-то драку, последнее кино, детектив с выстрелами и ревущими мотоциклами, жестокими мужчинами, затянутыми в кожу, — тот же шлем, очки вместо лица. Как видно, это было идеалом компании — сила, скорость, беспощадный удар, чтоб смести с дороги препятствие, даже если это человек. В пылу разговора употреблялись хамские, привычные здесь словечки, они били Любу по ушам, но она подхихикивала, как все. Неловко, а не остановишься: рот уже независимо от тебя растягивается в ухмылку.

Вскоре Любе снова повезло: родители уехали к бабушке на субботу и воскресенье за картошкой и прочими припасами, дровишек напилить-наколоть, сена привезти с дальнего покоса. В другой раз Люба и сама рвалась бы с родителями: с друзьями старинными повидаться, помериться, кто как вырос да поумнел, на теплой печке, где каждая трещинка в трубе знакома, лениво поваляться, козу Туську старинным деревянным гребнем вычесывать, пироги с бабушкой затеять, кидать березовые чурки в пылающую печь, чтоб живое пламя опаляло лицо… Но будет ли еще такая возможность — на два дня бесконтрольно дома одной остаться?

Люба поняла: компания требует определенного уровня — знания дисков с записями модных ансамблей, умения легко включаться в разговор, острословить, быстро среагировать на чью-то реплику, ответить, не обижаясь на грубость. А главное, нужны деньги, хотя бы на мелочи: пепси, фанту, мороженое, сигареты. А игровые автоматы… Можно один раз, другой сделать вид, что случайно оказалась без денег, а дальше?..

Компания вынуждала к активности, иначе так и будешь в вечной униженности. Где взять денег? Попросить у бабушки? Но бабушка и так отдает все, что может. А где берут другие? Потершись около компании, она и об этом узнала. Самый примитивный и непопулярный способ, доступный в основном мальчишкам, — подбирать бутылки под кустами и в подъездах домов, разгружать вагоны. Но этот примитив для тех, кто не умеет проворачивать других делишек. Компания занималась перепродажей каких-то вещей (не отсюда ли и прозвище Анжелы?), какие-то общие деньги связывали лидеров, какие-то дела, в которые Люба не была посвящена.

А ей этого и не нужно. Рада, что с краешку прилепилась, не гонят. Но без денег плохо, тут даже с краешку не продержишься долго. Что же делать? Чтоб хоть какая-то мелочь звенела в кармане, Люба и в кино перестала ходить, завтраки себе покупать. Хоть двадцать-тридцать копеек швырнуть в фасонную шапочку, когда на бутылку складываются, — все же какое-то право возникает быть при них.

Не каждый вечер Люба во двор выходит, нужно ведь и пошить, и повязать, никто для нее нарядов не припас. Безрукавочку себе выстегала по всем правилам, на груди ромбики цветной шерстью прошила, пушистые кисточки на шнурочках прицепила. Даже Анжела пару раз взглядом любопытным по Любе прошлась, обнову приметила.

К юбке бахрому кружевную вывязала, гольфы толстые, пестрыми кольцами связала. Не фирма, конечно, но вязание с красивыми узорами всегда в моде. В такие вечера, когда дома делом занималась, звонила Аллочке, та приходила, вместе вышивали, мама подсаживалась, говорили о том о сем, никаких претензий Аллочка Любе не высказывала, но была сдержанна, разговаривала в основном с мамой. Люба испытывала неловкость перед подругой, злилась, мысленно оправдывалась: почему она должна проводить все время с Аллочкой? Ее интересуют и другие девочки и ребята, пусть бы и Аллочка шла с нею к ним. Но представить Аллочку в компании, слушающей все эти разговоры и шуточки, отпивающей из бутылки свой глоток, шаркающей лениво по тротуару, небрежно расталкивая прохожих, было невозможно.

А Любе уже нравится видеть, что кто-то и ее опасается, обходит, уступает дорогу только потому, что она при компании. Шла бы одна — кто бы ее заметил, кто бы шарахался в сторону? Сама шарахалась бы от каждой встречной тени. Пожалуй, это было главное, что держало Любу при компании, — появившаяся уверенность в себе. Люба смело, насмешливо смотрела в лица прохожих, с удовольствием ловила во взглядах испуг, намеренно выставляла локоть — задеть, толкнуть…

Как-то, ввалившись в игровой зал, возбужденная вином, прогулкой по бульвару, где при их появлении со скамеечек испуганно взметались парочки, компания победоносно оккупировала автоматы.

…Люба почувствовала чей-то взгляд, подняла голову, увидела по ту сторону автомата насмешливые глаза, ослепительные зубы: школьная «троица» со свитой мальчишек. Люба поспешно нажала рычаги автомата — мимо. Больше монеток нет, нужно отходить, уступать другим. А другие — это «троица», они уже направляются к Любе: отодвинься. Опять ее, бесхарактерную тетерю, унизили. И кто? Все та же ненавистная «троица», которая отравляет жизнь в классе.

«Троица», однако, приметив Любину компанию, не храбрилась тоже. Хотя и в окружении мальчишек, заоглядывались, быстро перешли на освещенный многолюдный тротуар, юркнули в подъезд.

На следующий день в классе Люба демонстративно направилась к своему месту по тому проходу, где «троица» что-то горячо обсуждала. Люба подошла, остановилась сзади. Пусть будут ей благодарны, что вчера она прикинулась, будто они ей незнакомы, а то «боги» сбили бы с них спесь.

Люба прошагала к своему месту, вскинув голову, напружинив плечи — не горбиться! Спина ее, затылок были очень выразительными: и впредь уступайте! Видели вчера? Поняли?

— Лучше уступить, ведь эти, вчерашние, еще и с четверенек не поднялись. Человеческим языком не объяснишься, — произнес вполголоса кто-то из «троицы».

По классу прошелестело, что Люба «в той компании». На доске кто-то написал: «Рожнова получила рожно». Плевать! Раньше не замечали, хоть разбейся, теперь заметили, всполошились. Им-то какое дело, в какой она компании!

По дороге из школы у них с Аллочкой произошел неприятный разговор.

— Когда придешь домой, посмотри на себя внимательно в зеркало, — сказала Аллочка.

— А что? — Люба испуганно тронула лицо.

— У тебя в лице появилось нечто нахальное.

— Ну и что? Тихоней разве лучше быть?

— Может, и не лучше, только ты такая мне не нравишься.

— Не нравлюсь? Ну и не надо. Ты мне тоже, может быть, не нравишься!

Аллочка ничего не ответила, замедлила шаг, отстала. Распаленная Люба почти бежала. Подумаешь, лицо нахальное, не нравится ей! Ну и пусть не ходит, сидит в своей шикарно квартире одна, а Любе теперь не скучно, у нее друзья.

Друзья? Ни к кому бы из компании этого слова не приложила, он там не произносилось, там царствовало другое — «свой». И опять сомнение: свои ли они для нее? А она им своя?

Люба даже рассердилась на себя: почему она не может жить легко просто, как другие? Вся перекорежилась от разных мыслей и сомнений.

Компания была чем-то взволнована, что-то явно замышлялось. «Боги» со своими девчонками отходили к кустам, шептались, смотрели на часы. Но остальных не посвящали.

Появилась бутылочка. Люба приложилась тоже: подумаешь, один глоток! Для веселья выпить не страшно, а даже нужно: перестаешь стесняться неизвестно чего, забываешь, что ты некрасивая или в одежде у тебя что-то не так. После бутылочки рассиживаться на скамейке не стали, поднялись, пошли гурьбой. По тому, что шли быстрее обычного, было ясно, что впереди какая-то цель, какое-то событие.

И действительно, направились не по знакомому маршруту — на бульвар, к кинотеатру, — а в жилой массив. Прошли мимо светящихся башен-домов и оказались в более уединенном и затемненном месте: школа с темными окнами, рядом детский садик и ясли.

В детском саду и яслях часть окон была освещена, но задернута шторами. Здесь работала Любина мама, и Люба знала, что детишек, которые живут в детском саду круглосуточно, уже уложили спать, нянечки убирают комнаты. Любина мама, чтоб подработать, иногда подменяла ночную няню, и раньше Люба частенько заглядывала в детский сад, возилась с ребятишками, помогала укладывать, приводить в порядок их шкафчики, наклеивать в альбомы рисунки.

А сейчас Люба стоит за забором, как разбойник, прячется за куст, вздрагивает от каждого шороха. Ее поставили здесь и наказали смотреть во все глаза и во все стороны. Если кто-то появится, она должна прошмыгнуть к другому такому же караульщику у калитки, а тот передаст об опасности дальше.

Что же они там затеяли? Почему не объяснили, а взяли за шиворот — карауль! Все-таки она человек, уважать надо. Если бы поставили караулить у какого-нибудь магазина или ларька, было бы понятно: пошли грабить. А что брать у детишек в детском саду? Что там интересного?

Мимо быстро прошагала Анжела, махнула: выходи, все в порядке. Возбужденные, веселые, снова сошлись на скамеечках, но Любе уже некогда было вникать в намеки на какие-то события, она и так задержалась дольше обычного, что дома говорить, как объяснять — неизвестно. Когда она поднялась, чтоб уйти, к ней подошел «бог», протянул какую-то бумажку.

— Возьми. Заработала честно.

На ощупь Люба поняла: деньги. В подъезде разглядела — рубль. За что? Может, ее просто испытывали, хотели поглядеть, не сбежит ли, не струсит? Но разве за это платят?

Рубль спрятала, дверь открыла своим ключом, стараясь не греметь: авось удастся проскользнуть без объяснений. В комнате родителей горел свет, но никто не вышел. Обрадованная Люба, переодевшись в халат и тапочки в своей комнате, уселась на деревянном диванчике в кухне, поджав ноги, с книгой на коленях, будто давно тут сидит, читает.

Отец вышел с сигаретой в руке. Хмуро спросил:

— Ты что стала приходить так поздно?

Люба общалась с отцом в основном через маму и знала, что объяснять нужно не ему, а ей. Поэтому не ответила, спросила сама:

— Мама уже легла?

— На работе, — буркнул отец. — Заболел кто-то, просили подменить.

А если бы мама увидела ее в кустах возле забора? — испугалась Люба. Совсем рядышком были… А вдруг «боги» со своими подружками обидели маму, пока Люба стояла «на карауле»? Да нет, не может быть, все было тихо… И все же зародилось беспокойство, вроде стала причастна к какой-то беде, вдруг нависшей над их домом.

Долго сидела впустую над книгой, все ждала от мамы звонка. Но звонка не было. Значит, все в порядке, успокоила себя Люба и пошла спать.

В школу ушла, так и не повидав маму. А, вернувшись, застала ее в слезах. Мама уже наплакалась одна, ей хотелось выговориться, и, как только Люба открыла дверь, мама заговорила, выходя из кухни, всхлипывая, как девочка:

— Представляешь, вчера какой-то мерзавец залез в окно подсобки, пока мы убирались в комнатах, и выгреб из наших сумок все деньги. А вчера был аванс, и за переработку мне начислили!

Люба уронила сумку с книгами, уткнулась матери в плечо — спрятать лицо, укрыться от всего несправедливого и пакостного, что обрушилось на нее.

Так вот из каких денег ей выделили «честно заработанный» рубль! Вот откуда у них деньги, которые они тратят так бездумно! Пошарили, разнюхали, вытащили. Им что, они не работают, не знают, как зарабатывает мама да другие нянечки — сколько там в детском саду платят. С детьми тяжело, да еще ночные дежурства…

Люба достала рубль, порвала на мелкие клочки, бросила в унитаз и спустила воду. С компанией покончено!

Но через несколько дней ее встретил у школы «бог» с мопедом. Ожидал у ворот, кивнул — садись. И она села на глазах у ошарашенных одноклассников, повесив сумку с книгами через плечо, обхватила «бога» за талию, гордо откинула голову.

Мопед не вилял, «бог» вел его осторожно: понимал, что она — впервые и ей слететь на землю перед всей школой нельзя. Не для того ведь он за нею приехал. А для чего?

Это выяснилось скоро. «Бог» привез ее к скамейкам под яблоней. Законное место их компании было таким нечистым, загаженным окурками, конфетными обертками, пробками от бутылок, что Люба содрогнулась от отвращения. «Бог» поднял очки на шлем, на лице его играла привычная ухмылочка.

— Почему не приходила? — Он злобно выкатил на нее глазищи с белесыми ресницами.

Люба опустила глаза в землю, неопределенно пожала плечами. Было ей очень неуютно наедине с «богом» в безлюдном месте.

— Ходи, а то подумаем, что продала нас…

Эти безобидные слова, сказанные обычным голосом, таили реальную угрозу. Противиться Люба не сможет, придется ходить, куда денешься, порвать и уйти не хватит характера.

— Приду, — ответила Люба, так и не подняв глаз. — Дома у нас… неприятности.

Но ее «неприятности» бога не интересовали. Крутнулся на мопеде и умчал, оставив Любу одну в ненавистном ей теперь месте.

Домой идти не хотелось, не покидало чувство вины, и не только потому, что стояла «на стреме», пока там кто-то шарил по сумкам, а потому, что не могла сказать, кто это сделал. Милиция, конечно, тоже не сообразила, мало ли сомнительных компаний шатается по микрорайону. Может, и таскали кого-нибудь в детскую комнату, но маминых денег не вернули…

Теперь она старалась изо всех сил, от всей домашней работы освобождала маму. Родители не переставали возмущаться, негодовать на милицию. Люба должна была поддакивать им, возмущаться тоже. Чувствовала себя так, будто сама украла эти деньги, жалела маму, которая не столько о деньгах горевала, а переживала все как личную обиду, оскорбление.

— В душу наплевали, мерзавцы. И кто только воспитывает таких? Ясно, что мальчишка залез, взрослый в то окошко не протиснется. И сообразил ведь, что аванс получили, есть чем поживиться!

Что было бы, если бы мама знала, кто стоял за кустами, кто караулил! Любе становилось то жарко, то холодно. Наверное, Мокрица в окошко пролез, есть в компании такой тонкий да длинный.

Отец успокаивал маму:

— Будет тебе убиваться, переживем.

— Переживем, конечно, — соглашалась мама, — но обидно!

Люба слов для утешения не находила. Впервые в жизни испытывала настоящий стыд и угрызения совести. Все, что мучило ее до сих пор, оказывается, пустяки. Хорошо, что люди не научились чужие мысли читать. Не видят, не знают ее родители: через семью пролегла глубокая трещина. Они — по одну сторону, дочь — по другую. Лишила она себя права переживать боль и беду вместе с ними.

Был момент, когда Люба готова была броситься к маме, рассказать, покаяться, но — удержалась и тут же испугалась своего порыва: метнет! Ведь это не только ее касается, придется выдать компанию, родители побегут в милицию, и такое заварится! Три дня не показывалась в компании, и то «бог» вон какие глазищи ненавистные на нее выкатил…

Сегодня придется идти, отсиживать пару часов на краю скамеечки. И вино глотать, купленное на деньги, украденные у ее матери.

Компания уже веселилась под яблоней. Любу приветствовали традиционно: «Привет, Черепаха!» — два-три голоса, остальные не прерывали своих разговоров.

У компании было любимое развлечение — травля парочек. Люба еще ни разу не участвовала в этом, только слышала про такую забаву. Теперь парочки не загуливаются до темноты в саду, предпочитают освещенные скамеечки на аллеях поближе к шоссе. Но вдруг двое вышли из темноты. Шли, держась за руки, тесно прижавшись плечом к плечу. Светлел шарфик на шее у девушки да белые полоски кроссовок.

Нет, не удастся им пройти незамеченными. Компания уже увидела их, затаилась, подпуская ближе. Люба знала, как все это произойдет. Парня оторвут от девушки, будут держать их за руки на небольшом расстоянии и унижать на глазах друг у друга: парня — поколачивать, девушку — щекотать, щипать, расстегнут куртку, заглянут, что под ней.

Парень и девушка будут просить, уговаривать: не трогайте, мы же вас не трогаем, не мешаем. Если есть деньги, протянут сами на ладошке: возьмите да отпустите. Но деньги у них без того выгребут, а ребят отпустят, только когда надоест забава. Дадут обоим пинка, предупредив, чтоб не забредали в эту сторону. И они побегут, спотыкаясь, под гогот и выкрики веселящейся братии, часто — в разные стороны, позабыв друг о друге.

Но эти не просили, не унижались. Парень, хоть и тоненький и невысокого роста, оказался сильным и ловким. Будь он один, стряхнул бы с себя наглые руки и врезал как следует, но он норовил оградить, защитить девушку, дать ей возможность убежать, даже крикнул: беги!

Она не побежала, не могла его оставить, тоже думала не о себе. Вцеплялась в волосы, царапалась, пиналась, хватала за куртки — оттащить от него.

Забава превратилась в настоящую драку, все распалились. Анжела сорвала с девушки шарфик, повязала себе на голову, концы болтались у глаз, она кружилась, выкрикивая что-то невразумительное, хватала девушку за волосы, плевала на оголяющуюся шею. Девушка мотала головой, вырывалась, поднимая голову, пытаясь разглядеть, что там вытворяют с парнем. И здесь, в этой злобной толпе, старающейся пообидней унизить их, они видели только друг друга. То, что соединяло их, возносило их над всеми.

— Лина, я люблю тебя! — крикнул парень.

Наверно, он произнес эти слова впервые: они прозвучали горячо, сильно, как призыв к стойкости, гордости, как уверение, что, несмотря на всю мерзость происходящего, все-таки существуют красота, верность и любовь, и никаким подонкам ее не унизить, не растоптать, — она была и пребудет вечно!

Анжела взвизгнула: «О любви заговорили!» — вытащила помаду, стала размалевывать лицо девушки, оборачивалась к парню, отклонялась, чтоб ему было видно, приговаривала:

— Люби ее, люби, вот какую красотку я тебе сделала!

— Лина, не обращай внимания, это же четвероногие! — кричал парень. Он снова начал вырываться, на него насели кучей…

Люба вдруг угадала: Анжелка завидует девушке. Завидуй, Барахолка! Кто так тебе скажет такие слова? И тебе, Люба, не скажут, ты тоже среди четвероногих. Такие слова говорятся иными людьми.

Парня сбили с ног, начали топтать. И тогда девушка рванулась изо всех сил, вывернулась из рук девчонок, бросилась к нему. Анжела перехватила ее, влепила пощечину.

Люба вдруг вскочила, ринулась к Анжеле, вцепилась в ее плечи, оттолкнула в сторону. Это произошло само собой, она и подумать ни о чем не успела. Наверное, сердце, которому стало тесно и нестерпимо, заставило ее вмешаться, а привычные к работе руки сумели рвануть, отбросить Анжелу-Барахолку.

— Хватит! — закричала Люба. — Хватит!

Компания замерла: кричала своя, не поддавшись общему угару. Парня оставили в покое, он поднялся, девушка отряхивала, ощупывала его, гладила по лицу; они вглядывались друг в друга, они снова были одни, надо всеми, не понимая, что можно воспользоваться заминкой, убежать.

Внимание компании переключилось на Любу.

— Ах ты вонючка, ах ты черепаха! — Анжела шла на нее, выставив вперед руки с растопыренными пальцами. Сейчас вцепится своими острыми наманикюренными ногтями, а вот и «бог» подступает медленно, лениво-угрожающе. Про влюбленных забыто, намечается новая забава — Черепаха.

Любе стало страшно: никто здесь ее не защитит. Она закрыла глаза, набрала побольше воздуху и завопила изо всех сил:

— На помощь! Люди! Сюда! По-могите-е-е!

Она орала, не открывая глаз, пока кто-то не тряхнул ее за плечи. Замолчала, открыла глаза. Вокруг — никого. Только девушка с парнем стояли возле нее.

— Испугались, — сказала девушка презрительно. — Разбежались. Ну и голосок у тебя — на том конце Москвы услышишь. — И вдруг строго спросила: — Ты-то зачем с этими четвероногими?

— Не знаю, — прошептала Люба виновато, чувствуя себя так, будто отвечала за все происшедшее.

Парень успокаивающе сказал:

— Не нападай на нее, Лина, скажи спасибо. Выручила, молодец.

— Значит, сердце у нее доброе — не выдержало гнусности. Только если бы такие вот девочки не лезли в компании, не поддерживали, то и компаний не было бы…

— Она уже все поняла, правда? — снова участливо сказал парень, будто не их тут били и унижали, а ее.

— Правда, — согласилась Люба.

Да, Барахолка бесилась не зря: это были чистые, красивые, гордые люди, недосягаемые для нее. А для Любы — досягаемые?

«Я люблю тебя, Лина!» Разве можно забыть, как это было сказано? Лина — красивая? Наверно, это не имело значения, что-то было главнее. Их любовь, которую смять, оплевать не под силу никакой компании.

Ночь отстукивала минуты, часы, а Люба не спала, все думала и думала. Компания теперь выдаст ей, во дворе не появляйся. Но разве от них скроешься? Перехватят по дороге из школы. Пусть! Что она им, собственно, сделала? Закричала, позвала на помощь? Так, может, для них же лучше: могли в своем буйстве, подначивая друг друга, такое сотворить… Мысль эта пропадала, оттеснялась другими, снова возвращалась. Но страха не было, появилась уверенность, что сможет отстоять себя, свое право выбирать.

Ну и что — впуталась в дурную компанию? Нравилось, тянуло. А теперь поняла: это не по ней. Кто ей вправе помешать уйти? Мопедный «бог»? И он уже не манит и не страшен. Есть ведь и другие ребята. Как этот парень сегодня. Может, придет когда-нибудь такой и к ней, к Любе? Но — не из компании. Только надо дождаться, права Аллочка, быть терпеливой и стойкой.

Сегодня она видела, как чувствуют себя люди, когда унижают их достоинство. И в ней самой оно пробудилось впервые так осязаемо. На ее глазах жестоко, цинично унижали других, но унижалось и ее достоинство. Именно это пробудившееся впервые, неведомое ей прежде чувство толкнуло ее к действию, к протесту. И теперь она стала другой.

Ей будет очень трудно, но она не боится, а если и боится, то этот страх переборет и сумеет себя отстоять.

В школу она не пошла. Не могла продолжать привычную жизнь. Все в ней смешалось, сдвинулось, всему было нужно определить свое место и значение.

Встречи с компанией не избежать, дома не отсидишься, как сегодня, родителям можно только один раз сказать, что болит голова, проглотить при них таблетку, попросить — побуду дома. Поверили: приглядываться к дочери некогда. Перебросились парой слов и ринулись в свои дела, дожевывая на ходу свой завтрак.

Прогрохотал лифтами, дверьми дом и затих. Мается Люба одна в этой тишине, что делать дальше — не придумает. Ну почему она одна? Одной не справиться, не выстоять перед компанией — опять побежит к ним вилять хвостиком, в душе презирая и ненавидя и их, и себя. О каком тут достоинстве говорить?

Да и они не простят. Не станут «не прощать» на расстоянии, они обязательно что-нибудь устроят ей наподобие вчерашнего. За свободу придется заплатить. Какой же будет цена? Что они могут? Избить? Не убьют же… Рассказать бы кому-нибудь обо всем. Живому человеку рядом. А кто рядом? Чужая Аллочка, чужие родители…

Нет, метаться по квартире и думать — голова треснет. Лучше уж в школьный водоворот, переключиться на учебники, формулы, вызовы к доске. А те, из компании, если и ждали, решили, что заболела, и скрылись. Люба торопливо натянула форму. Урок пропустила — ничего, может, ей к зубному было нужно. Лучше к людям, чем одной тут. Хоть и не близкие, но — живые.

Пришла к переменке, прошмыгнула к своей парте — и объяснять ничего не пришлось. Стало легче, свободней душе: все же ровесники вокруг, обычные разговоры и заботы. И никто ничего не знает. А может, ничего и не было? Если бы…

После уроков затеяли уборку двора, грабли и веник в руки — работай. Кто-то, как обычно, заныл: то да се, не могу, мне в музыкалку, мне на секцию. А Люба с удовольствием: все же какая-то оттяжка. Не хочется домой. И она выгребала, выметала остервенело, будто со своей души грязь счищала. Поглядывала на Аллочку — один раз их грабли сцепились, и они, выпрямившись, молча, в упор разглядывали друг друга. Промелькни на Аллочкином лице хоть какой-то намек на улыбку, Любина обнадеженная душа рванулась бы к ней — прости! Но Аллочка отвела глаза, нагнулась, руками расцепила грабли, отошла к другой клумбе.

После размолвки они всегда шли домой по разным тротуарам. Но сегодня Люба шла вслед за Аллочкой, поодаль, но не выпуская из виду. Если кому-то из компании захочется выяснять отношения, она окликнет бывшую подругу. Не бросит ее Аллочка, не тот она человек. А что идет не оглядываясь, так ведь не знает, как нужна Любе.

Дойдя до своего подъезда, Аллочка все же оглянулась. Не улыбнулась, и все же Любе показалось, что взгляд Аллочки поманил, подбодрил. Но прежде чем Люба решилась подойти, сработала дверная пружина, дверь бацнула Аллочку по спине, втолкнула в подъезд, отгородила от Любы.

Вокруг было пусто.

Они не стали искать ее, поджидать в темном углу. Пришли и позвонили, отцу так вежливо: «Можно Любу на минутку?»

— Люба, к тебе! — крикнул отец и ушел в свою комнату, к телевизору.

Люба растерянно застыла на пороге своей комнаты. Ни на какую «минутку» никуда она не пойдет. Кто был еще, не показался. Анжела же, не ожидая приглашений, проскользнула мимо Любы в комнату. Села на стул. Оглядевшись, хмыкнула:

— Ну и хоровод на лужайке! Что смотришь? Непонятно разве: поговорить надо. Прикрой дверь.

Люба дверь закрыла, но так и осталась у порога, готовая в любой момент выскочить в коридор. Вчера Анжелка показала, на что она способна…

— Всерьез задумала отколоться? — Анжелка смотрела на нее насмешливо и в то же время с каким-то даже уважением.

Люба кивнула: да.

— Не выйдет. Ты теперь с нами крепко связана.

— Что же это? — с вызовом спросила Люба, отошла от двери, села на кровать. — Никого не била, денег в саду не воровала.

— Ой ли! — воскликнула Анжела. — Три ха-ха! А кто нас навел на детсад? Не ты ли?

— Я?! — вскочила Люба, но Анжела, приподнявшись со стула, толкнула ее в грудь: сиди!

— Помнишь, рубль мне была должна, в кино на две серии я тебя водила? Вот ты и сказала, что отдашь, когда у матери аванс будет. Все работу ее интересную да полезную расписывала. А мать твоя такая же подметала, как и ты: видела я, как она полы в детсаду скребла…

Значит, не только на стреме стояла — она же и навела компанию на детсад, на аванс! Анжела хладнокровно продолжала:

— Наводчикам первый кнут, не слыхала? В детприемнике не бывала? Побудешь. Остригут под нулек, глазок в спальне, воспитательница в милицейской форме, темную косыночку на голову, серый халатик. Унитазики почистишь! Так что подумай хорошенько и рот не разевай, смелая больно. Если мы загремим, то и ты с нами, не отбрыкаешься. Выходи вечером, ты теперь своя. Бить не будем. А комната у тебя — бабушкин сарафан. Ничего, мне нравится…

Анжела поднялась, хлопнула входной дверью.

«Своя!» Сколько Люба стремилась к этому — стать своей в компании, как приноравливалась, приспосабливалась. И какое оно, оказывается, страшное это слово — «своя». Соучастница, сообщница, наводчица. Волосы под нулек, косынку серую на голову, глазок вместо окошка… Люба взвыла от ужаса, ладошкой зажала рот. Нет-нет, лучше не жить! Гнусно как, страшно! Кто поможет, кто посоветует, как поступить, что сделать, чтоб выпутаться из всего этого, очиститься, стать просто девочкой. Любой, обыкновенной ученицей восьмого класса?

Люба кружила по комнате, то плача, то пересиливая плач: стояла у окна, прижавшись к холодному стеклу, ничего за окном не различая; выходила в коридор, топталась у телефона — позвонить. Но где та скорая помощь, которая приехала бы и избавила ее от смятения и ужаса?

Позвонить маме на работу и все рассказать? Там как раз нет никого, мама одна дежурит… Но тогда действительно придется вызывать «скорую помощь», самую настоящую, — к маме.

Уехать бы к бабушке! Да и бабушку жаль, и стыдно, ой как стыдно!

Видно, никуда человеку от своих дел не уйти, за все отвечать надо.

Может, просто пойти к отцу и все рассказать?

Люба вспомнила, как выразительно положил отец на стол свои большие руки: получишь! А мама любила повторять: «Смотри, Люба, не ерепенься. Отец молчит до поры до времени, а сорвется — не остановишь…»

Какие тогда были пустяки, даже смешно! И никогда Люба не верила, что отец может ударить ее своими сильными руками. Такими руками отец защищать должен, ограждать от беды.

В последние годы, когда она подросла, а отец сосредоточился на «колесах», он стал для нее далеким человеком. Но соединяло же их родство, а теперь вот пришла первая в жизни Любы настоящая беда, и душа направляет: есть защита, есть помощь — отец со своими большими честными руками. Знает Люба, что нужна она отцу, не чужая ему, дочка, верит ей… Вот-вот — верит! Верит в ее неспособность к злу, а она вывалит всю эту гнусность, что так быстро накопила за короткий срок: радуйся, отец, вот какая у тебя дочка!

Топчется Люба перед дверью, пересилить свою вину, свой страх и стыд не решается.

Как плеткой, стегнул телефонный звонок. Отец отворил дверь, глазами показал Любе: возьми, ты ближе, — а сам косится на экран, где хоккеисты шайбу гоняют.

Наверное, мама звонит, учуяла Любину маяту, забеспокоилась. Сейчас спросит: как голова, нет ли температуры? У мамы одна забота: чтоб сыта, обута, уроки сделала, не заболела. Ох, мама, сколько еще всего есть, про что тебе знать нужно бы! Поважнее уроков и температуры.

Люба подняла трубку, сказала нехотя:

— Слушаю…

В трубке молчание, только дышит кто-то, потом Аллочкин голос:

— Люба, тебе плохо?

Теперь уже Люба молчит, дышит в трубку, слезы перебарывает.

— Плохо, — не сказала, а продышала, чтоб отец не услышал. А его уж и нет: понял, что не мама, — ушел в свой хоккей, дверь притворил.

— Приходи. Я жду.

Дверь Аллочкиной квартиры приоткрыта, но в коридоре Аллочки нет, дает возможность Любе отдышаться. В комнате сидит, шелестит страницами.

Люба на порог, смотрит на подругу. И Аллочка смотрит из кресла, отложила журнал, готова подняться, шагнуть навстречу. Но Люба делает первый шаг, и у нее вырывается:

— Алла, спаси!..

Подняться Аллочке не дала, опустилась на палас у ее ног, захлебываясь, то со слезами, то с иронией и злостью все выложила — от первых своих шагов в компании до визита Анжелы и ее угроз. Алла не перебивала, по ее глазам было видно, что не просто слушает, а думает, оценивает, делает какие-то выводы.

— И что ты решила? — сочувствия в голосе подруги нет: строгость, напористость, подталкивание к ответу, который для нее Аллочки, ясен, но она хочет услышать от Любы.

— В компанию не вернусь! — твердо сказала Люба. Поднялась, пересела на стул.

— А дальше? — Аллочка требовала какого-то главного решения, которого у Любы не было. Люба неопределенно повела плечом: не знаю.

— Нужно все рассказать! — Аллочка поднялась, поставила стул напротив, села, коленки в коленки, глаза в глаза, взяла Любины руки в свои, встряхнула их, побуждая к решительности, категорически повторила: — Рассказать!

— Кому?

— Родителям.

— Что ты! Да мама умрет!.. — воскликнула Люба и ужаснулась своим словам: ведь сочетание «мама умрет» для Аллочки наполнено особым смыслом. Но Аллочка была занята Любиной бедой. Ответила спокойно и непреклонно:

— Отцу расскажи, он — мужчина.

— Не могу! — Люба уткнулась лицом в колени.

Аллочка выпрямила ее за плечи, отвела руки от лица.

— Выходит, пусть компания развлекается, избивает кого хочет, грабит, а ты — молчать?!

— А что со мной будет? Милиции не миновать! — заскулила Люба.

— Может, и не миновать. Но как тебе дальше жить, если не решишься, не разоблачишь? Постоянно будут тебя преследовать, унижать, сама сказала, что они — такие. Если начинать новую жизнь, другого пути нет, так и знай!

— А что отец? Прибьет — и все. И ничего не решится.

— «Прибьет!» Смешно слушать. Да ты просто не знаешь своего отца! Ну чем я тебе могу помочь? Посочувствовать? Отец — взрослый, сильный, сделает все как нужно, защитит. Вот увидишь!

Люба молчала, сидела, сжавшись на стуле, не пряча своих слез и отчаяния.

— Решайся, Люба! Чтоб жить по-человечески, нужно уважать себя. И я хочу тебя не только жалеть, я тоже хочу тебя уважать. Важно это для тебя?

— Важно…

— Тогда идем. — Аллочка потянула Любу за руку, набросила ей на плечи куртку, стала одеваться сама.

Люба открыла дверь своим ключом. Аллочка решительно постучала в дверь родительской комнаты.

Отец удивленно смотрел на них, предчувствуя какую-то необычность момента. Аллочка сжала Любину руку: решайся!

— Отец! Я должна тебе все рассказать, только ты пока ничего не говори маме…

Люба вошла вслед за отцом в комнату, оглянулась, но Аллочки уже не было.

Content

Майя Флоровна Фролова
Люба