Зиновий Самойлович Шехтман

Начальник боепитания

От автора

Осень 1941 года… 316-я дивизия Советской Армии под командованием генерала И. В. Панфилова сражается с фашистскими захватчиками на Волоколамском направлении.

Волоколамск — это западные ворота Москвы Чтобы пройти в них, противник бросил против нас вчетверо превосходящие силы. На картах гитлеровского генерального штаба появилось множество синих стрел, обозначающих направление ударов. Они, словно шеи, изгибались, образуя колею вокруг столицы.

Гитлеровские вояки всё рассчитали, всё учли — каждую речку, каждый овражек. Не учли они только одного — мужества советских людей. Хищные стрелы, так тщательно подготовленные и продуманные, гнулись и ломались, сталкиваясь с мужеством и стойкостью советских людей. Бои достигли наивысшего напряжения.

В это тяжёлое время я познакомился с тремя мальчишками, воевавшими в нашем полку.

Ребята были разные, с разными судьбами. Но их связывало одно чувство, одна цель — мстить врагу за разорённую землю, за погибших родных.

В полку их очень любили. Это понятно: детей всегда любят, а на фронте солдатскому сердцу особенно не хватает любви, тепла. Но наших ребят было за что любить и уважать. Их храбрость, смекалка, неистребимая жизнерадостность придавали в трудную минуту силы и нам, взрослым.

О них я рассказываю в этой книге.

В конце 1941 года мы получили приказ правительства об отправке в тыл всех детей, находившихся в воинских частях. И как нам было ни жаль, пришлось расстаться с нашими юными отважными солдатами. Вскоре я выбыл в тыл с тяжёлым ранением. Так и потерялся след наших друзей.

Гвардии полковник З. ШЕХТМАН, бывший командир полка дивизии имени Панфилова.

Литературная запись Б. ПОЛИТОВА.

НАЧАЛЬНИК БОЕПИТАНИЯ

— Товарищ майор! Что же это такое делается? Где же у нас воинская дисциплина?!

Начальника артиллерийского снабжения полка капитана Тарасова, обычно спокойного, уравновешенного человека, сейчас не узнать: глаза горят, на лице красные пятна, голос от волнения дрожит.

— Что случилось?

— Опять этот третий батальон! Присылают мальчишку, а он безобразничает.

— Ничего не понимаю, — сказал я, — успокойтесь и объясните, что случилось.

— Ну как же, товарищ майор, третий батальон уже который раз за боеприпасами присылает паренька. И откуда они только раздобыли такого сорванца!

— А почему вы ему патроны отпускаете?

— Он сначала ездил с командиром отделения боепитания[1], потом раза два приезжал с солдатом, а однажды приехал один. Батальон был в тяжёлом положении: патроны кончались. Рассуждать было некогда, отпустили ему, а потом и пошло. Вы ведь, товарищ майор, знаете, что с боеснабжением у нас туго, даём по строгому лимиту, особенно 82-миллиметровые мины и осветительные ракеты. А мальчишка приедет и начинает клянчить: «Дайте ещё, дайте ещё». Чтобы отвязаться от него, я давал немного сверх нормы, а вчера отказал наотрез — подвоза не было, и я побоялся израсходовать запас. Парень ходил, ходил за мной, умолял, так и уехал. А сегодня проверяю — трёх ящиков мин и двух ящиков ракет не хватает. Значит, всё-таки он увёз их.

— А охраны разве не было?

— Была охрана. Да только случай такой вышел: приехал посыльный из пулемётной роты, резко повернул лошадь, и двуколка свалилась. Пока мы с солдатом помогали ставить её на колёса, и мальчишка и его повозка исчезли. Я ничего не заподозрил, а сегодня хватился, и вот пожалуйте….

— Хорошо, идите, потом разберёмся, — строго ответил я, — только имейте в виду — за пропавшие ящики отвечаете вы. И лучше организуйте охрану.

Капитан ушёл расстроенный, а я приказал вызвать новоявленного снабженца из третьего батальона.

Вечером явился мальчуган лет тринадцати, худощавый, но довольно крепкий. На лоб лихо надвинута пилотка, немецкая шинель обрезана по росту, на ногах немецкие ботинки с обмотками, на груди трофейный немецкий автомат, за поясом ракетница. Ну, прямо герой!

Сделав два шага вперёд, он приложил руку к пилотке.

— Товарищ майор, начальник боепитания третьего батальона Пётр Захватаев явился по вашему приказанию.

— Садись, — сказал я.

Петя продолжал стоять. Видимо, побаивался наказания за вчерашнее.

Я строго спросил:

— Почему ты вчера снаряды без разрешения увёз?

Паренёк сразу потерял бравый солдатский вид и скороговоркой, по-мальчишески заговорил:

— Нужно было… очень нужно. У нашего батальона на переднем крае высотка есть… Такая вот… вперёд выступает, мешает фашистам здорово. Они её всё время атакуют, а наш командир говорит мне: «Петька, обеспечь минами и ракетами батальон, мы тогда дадим жизни фашисту!» Ну я, конечно, и взял немного побольше. Зато сегодня ночью, как только фашисты поползли, мы ка-а-ак ракеты пустим да по ним из миномётов да из пулемётов. Отстояли высотку!

Петя помолчал, потом обиженно добавил:

— Уж если капитану мин и ракет для нашего батальона жалко, пусть в следующий раз вычтет.

Он опустил глаза и для убедительности даже хлюпнул носом.

Мне вдруг захотелось обнять мальчишку, но дисциплина есть дисциплина, и я сказал только чуть-чуть помягче:

— Ладно, раз ты так о батальоне заботишься, на первый раз прощаю. Но учти, что дисциплину нарушать тебе не позволю. Понял?

Мальчик кивнул головой.

* * *

После разговора с Петей я пошёл в третий батальон и вызвал старшего лейтенанта Кайназарова.

— По каким соображениям боевое снабжение батальона вы доверили тринадцатилетнему парнишке? А если боеприпасы вовремя не доставит — кто за это ответит?

Кайназаров побледнел, но не растерялся.

— Товарищ майор, разрешите нарушить уставный порядок? Я хотел бы задать один вопрос.

— Пожалуйста, — нехотя ответил я.

— Почему вы вчера заменили на правом фланге мой батальон вторым?

— Что ж, отвечу: вчера ожидалась фланговая атака, решалась судьба полка, и я считал, что капитан Степанов лучше выполнит задачу.

— Вот поэтому и я посылаю Захватаева за боеприпасами. Он лучше, чем кто-либо, выполнит задание.

— Но у капитана Степанова большой боевой и жизненный опыт.

— Товарищ майор, я только что из военного училища, можно сказать, со школьной скамьи, мне обижаться не положено. Но скажите, если бы я успешно провёл несколько боёв, вы бы мне верили не меньше, чем Степанову?

— Конечно.

— Вот поэтому и я верю Захватаеву. Мой командир отделения боепитания аккуратный человек, очень дисциплинированный, придраться не к чему, всё выполняет, а вот инициативы никакой. Петька же с такой душой всё делает, с таким огнём!.. Так что разрешите оставить его на этой должности?

— Дело ваше. Но помните, что главную ответственность несёте вы.

— Есть, товарищ майор. Я за весь батальон отвечаю, только Захватаеву я, как себе, верю.

Дней через шесть я снова услышал о Петьке.

Вечером в третий батальон привезли ящики с боеприпасами и сложили их в сарае на окраине деревни. А ночью противник начал обстрел наших позиций зажигательными снарядами. Вспыхнуло несколько домов недалеко от склада. На одном из них обвалилась крыша. Сноп искр поднялся вверх и посыпался в сторону сарая. Увидев это, часовой окаменел. Он втянул голову в плечи, приоткрыл рот и замер, ожидая взрыва. Потом вдруг рванулся в сторону, юркнул в укрытие и закричал оттуда:

— Петька, спасайся, сейчас рванёт!

Петя не обратил внимания на крик. Он бросился в дверь и начал волоком вытаскивать тяжёлые ящики, но вскоре убедился, что один ничего не сделает. Он выскочил на улицу, чтобы позвать на помощь, и услышал жалобный шёпот часового, звавшего его в укрытие, и тогда только сообразил, в чём дело.

— Ах ты, гад! — закричал Петька и поднял автомат. — Трус ты! Спрятался? А ну, выходи, всё равно живым не уйдёшь, — и щёлкнул затвором.

Часовой выглянул и увидел горящие яростью Петькины глаза. На четвереньках, испуганно озираясь, солдат выполз из щели.

— Гитлер ты проклятый, больше никто! — ругался Захватаев.

— Ах, так! Я Гитлер? Выходит, что я Гитлер? — заорал солдат и бросился в сарай. Ящик за ящиком вытаскивал он из сарая. — Так я Гитлер? Я Гитлер? А?

Так и разгрузили весь склад. Боеприпасы оказались в безопасности.

Услышав об этом, я решил повидать Петю и отправился на участок третьего батальона.

— Где ваш начальник боепитания? — спросил я командира батальона.

— Запряг свою Сивку и повёз патроны на передовую.

— Как дорога?

— Такая же, как и все дороги на передовой, — уклончиво ответил Кайназаров.

— Простреливается? — в упор спросил я.

— Бывает, — опять увильнул комбат.

— Сколько времени нужно, чтобы добраться туда и обратно?

— Минут сорок.

— А прошло?

— Больше часа.

Тревожная мысль шевельнулась у меня: «Неужели что-то случилось с Петькой?»

Прошло ещё десять минут.

— Нужно идти, — сказал я, но никто не двинулся.

Вдруг из-за угла, не с той стороны, откуда мы ждали, вывернулась Сивка, и все увидели: патронная двуколка пуста.

«Неужели убит?» — мелькнула у каждого мысль.

Как я пожалел в ту минуту, что не проявил достаточной твёрдости, не отправил мальчишку в тыл.

Неожиданно, прыгая на одной ноге и держа в руке ботинок, следом за Сивкой выскочил Петя и закричал на лошадь:

— Стой, стой!

Увидев нас, он быстро надел ботинок и, не смущаясь тем, что тот спадал с ноги, стукнул каблуками и бойко доложил:

— Товарищ майор! Боеприпасы доставлены на передовую полностью. Происшествий не было.

— Где же ты пропадал? — воскликнул Кайназаров. — Почему с этой стороны явился?

— А я нашёл глубокую лощинку, она совсем не простреливается. Немного подальше, зато безопасно.

Кайназаров оглядел всех сияющими глазами.

Я подошёл к Пете, скомандовал «смирно».

— Товарищ Захватаев! От лица службы выношу вам благодарность за отвагу и умелые боевые действия.

По уставу полагалось ответить: «Служу Советскому Союзу». Но волнение было слишком велико. Петя покраснел, опустил глаза и прошептал:

— Спасибо.

А я тоже не по уставу крепко обнял и поцеловал его.

Вечером, воспользовавшись коротким затишьем, я вызвал Захватаева.

Он явился быстро, щёлкнул по обыкновению каблуками и по-уставному доложил о прибытии.

Я показал ему на ящики из-под снарядов, заменявшие нам стулья.

— Садись, Петя, расскажи, откуда ты и как к нам попал?

И мальчик начал свою невесёлую повесть.

* * *

— Родился я в Ленинграде, — рассказывал Петя. — Отец работал на стройке каменщиком. Он и погиб там: леса обвалились. Мне тогда ещё двух лет не было. Через год умерла мать, и меня взяла к себе тётка, отцова сестра. Я жил у неё в деревне до самой войны. А в сентябре сорок первого года к нам пришли немцы.

В деревню нашу попала какая-то хозяйственная команда, человек сорок. Все люди пожилые. Тётка мне говорит: «Ох, Петюнька, миловал нас бог. Деревня от боёв не пострадала, и немцы попались не звери лютые. В других местах, вишь, как злобствуют». Правда, из хороших домов хозяев они выгнали, скот позабрали, кур порезали.

— Враг — всегда враг, — вставил я.

— Верно, — охотно согласился Петя. — Как-то тётка мне говорит: «Сходи, Петюнька, в лес за хворостом». А дело уже к вечеру. Пошёл я. Смотрю, у околицы — часовой с автоматом. Руку поднял и не пускает меня. Я ему по-человечески говорю: «Пусти за хворостом, ужин сварить надо». А он мне «Найн. Нет ходить дальше. Топ-топ нах хауз». Я хотел его обойти, а он взял меня за ухо, повернул лицом к деревне и шлёпнул.

— Больно?

— Да нет, не больно, обидно очень. Как же так? Я у себя дома, а он чужой человек, пришёл к нам и меня же за хворостом не пускает. Всю ночь не спал, думал, как бы к своим убежать. Утром встретил дружка, Генку Фёдорова. Вот парень! Всё знает, где что делается. Я рассказал ему, что собираюсь податься к своим. Генка как замашет на меня руками. «Что ты! Мыслимое ли дело линию фронта переходить! Снаряды рвутся, кругом стрельба». В общем напугал меня здорово. Потом шепчет мне на ухо: «Фридрих, старшой немецкий, который у Самохваловых в доме живёт, радиоприёмник привёз. Я около окна стоял и сам слышал, как по-русски передавали: скоро немцы Ленинград возьмут, потом Москву, и войне конец. Видно, плохи у наших дела. Куда ты пойдёшь?» — «Как же так? — сказал я. — Неужели наших разобьют? Как же в песне поётся: „От тайги до британских морей Красная Армия всех сильней“? Что это, брехня, по-твоему?» — спросил я Генку. А он только рукой махнул.

Вторую ночь опять я не спал — всё думал и к утру решил: не песня врёт, а Генка, вот что! И уже твёрдо решил перейти линию фронта. Собрал я кое-что в заплечный мешок, и вдруг меня точно укололо: неужели сбежать, не насолив фашистам? Нет, нельзя, никак нельзя просто так уходить.

Немцы в доме нашего бывшего председателя сельпо Зотова столовую устроили. Там у них даже повар постоянный был, здоровенный такой. Дрова они складывали в сарае, а там в стене-то со стороны сада дыра есть. Они про это не знали.

Утром взял я полено, продолбил с одного конца дырку. А у меня патрон был нестреляный, от бронебойки, и длинная трубка, с обоих концов запаянная. Генка сказал, что это взрыватель. «Силища, — говорит, — во!»

Патрон и трубку я заложил в полено, сверху заделал деревянной пробкой, замазал землёй, чтобы не заметно было. И бросил свою «мину» на поленницу в сарай.

Утром, только повар растопил печку, ка-а-ак ахнет! Окна повыбивало, печку разворотило. Немец пузатый, который меня за хворостом не пускал, был дежурным на кухне. Бросился он бежать, на лестнице споткнулся, свалился, повар на него. Умора!

— Не дознались немцы?

— Искали, несколько человек взяли из нашей деревни, но ничего не узнали. Я ведь никому, даже Генке, не говорил.

— Один всё хотел сделать?

— Не то что один, а опасался — проболтается. Я даже боялся уйти сразу после взрыва. Догадаются, скажут: «Это он сделал и сбежал». Я-то уйду, а тётке достанется.

— Ишь ты, какой осторожный и сообразительный!

— Осторожный — это верно, а всё-таки чуть не попался.

— Как же это?

— Мне всё хотелось показать гитлеровцам, как их народ ненавидит.

— И что же ты делал?

— Да так, всё больше по пустякам. На чертёжной форматке нарисовал череп, скрещённые кости и приклеил на окно в зотовском доме. Телефон немцы провели, я на провод забросил верёвку с камнем, оборвал проволоку и потом большой кусок вырезал, чтобы быстро исправить не смогли. Привели фрицы откуда-то лошадь здоровенную, хвост пышный, чуть не до земли. Поставили в конюшню. Я ночью подобрался к стене, отодвинул две доски и тому коню хвост по самую репицу отхватил. А на обрубок картонку привязал и на ней написал:

Немец, перец, колбаса,

Купил лошадь без хвоста.

Ну уж и рассвирепели гитлеровцы! Удвоили караулы. Этот Фридрих, что рядом с Генкой жил, аж слюной брызгал, ругался до хрипоты. Повар всё время сидел в зотовском доме на запоре. Немцы придут обедать — стучат в окно. Повар выглянет, потом уж отпирает дверь. Я, конечно, радуюсь, когда повар чуть ли не десяток запоров открывает.

— А как же всё-таки ты оплошал?

— Из-за пустяка чуть не погиб. Мне давно хотелось леску волосяную иметь, да всё не удавалось. Когда я коню хвост отхватил, не удержался, сплёл леску из конского волоса и вечерком обновил, поймал шесть окуньков.

Наутро, чуть свет, прибегают ко мне Генка Фёдоров и Юрка Самохвалов. Генка прямо с порога кричит: «Петька, у тебя леска волосяная есть?» Я говорю: «Есть». — «Откуда?» — «Сплёл». — «А волос где взял?» Я растерялся, молчу. Генка сразу всё понял и говорит: «Плохо дело. Фридрих уже знает, что у тебя волосяная леска появилась, и догадался, кто хвост у лошади отрезал. Надо тебе скорей бежать, пока не забрали». Схватил я мешок, сунул за пазуху пионерский галстук и огородами ходу, ребята за мной. По дороге Генка спрашивает:

«Интересно, какой гад про леску немцам сказал? Кто тебя с ней видел?» Я припомнил. «Гришка Воронок повстречался, когда я на речку шёл, да Ванюшка Беспалов подходил, когда я первого окунька вытащил. Только Ванюшка не выдаст, не такой он». Генка подумал, что-то вспоминая, и медленно сказал: «Ванюшка-то не скажет, а отец его может. Он ведь такой: за грязные дела не раз сажали, только выкручивался он. Ладно, мы с Юркой всё узнаем. Тогда гаду несдобровать!»

Проводили меня ребята до леса. Я попросил всё тётке рассказать, чтобы не обижалась на меня. Проститься с ней даже не успел.

Долго я плутал, чуть в болото не забрёл. Дорогу-то ведь не знал. И как линию фронта перешёл, сам не заметил. Затишье тогда было. А потом я узнал, что непрерывной линии фронта совсем нет, одни опорные пункты.

Несколько дней шёл, а кругом словно всё вымерло.

— Что же, так никого на пути и не встретил?

Один раз паренька увидел, он телёнка пас. Разговорились. Он мне предложил у них в селе к одной старушке пойти, ей помощник нужен. Я подумал и отказался. Я уже тогда твёрдо решил — как только до своих дойду, на фронт подамся.

А потом к леснику попал. До чего же у него в доме хорошо! Хозяйка меня уговаривала остаться. Накормила, рубашку новую дала, но я всё-таки ушёл. Хозяйка обиделась, а лесник похвалил: «Правильно, — говорит, — парень, делаешь. Иди туда, где фашистов бьют, глядишь, и тебе там место найдётся».

Однажды ночью неожиданно вышел я к железной дороге. Остановился и не соображу, в какую сторону идти. Я ведь ещё не знал, что уже через фронт перебрался и до своих рукой подать. Пошёл наугад влево. А утром увидел станцию. Эшелоны стоят, военные бегают. Стал присматриваться — и чуть не заорал: «Наши!» До станции ещё далеко, я бегом. Едва успел подбежать, как паровоз загудел и состав двинулся. Вскочил на тормозную площадку. А там часовой. Еле упросил его не прогонять меня и угостил домашней лепёшкой. Тот взял. «Эх, — говорит, — давно таких лепёшек не пробовал». Ну, мы ещё немного поговорили, и я уснул. А потом просыпаюсь, смотрю — часовой-то другой.

«Ну, — думаю, — этот сейчас прогонит». А часовой посмотрел на меня и говорит: «Тебе, малый, приказано на первой же остановке явиться к командиру батальона».

Пошёл я. Комбат хотел тут же отправить меня в тыл, но я сказал, что хочу воевать и в тыл ни за что не поеду. Комбат говорит: «Откуда я знаю, кто ты? У тебя документы есть?» А какие у меня документы? Что я ему покажу? Тогда достал пионерский галстук и спрашиваю: «Этому поверите?» — «Этому, — говорит, — поверю, сам когда-то носил», — и улыбается. С тех пор и выполняю обязанности начальника боепитания. Ни разу ещё я батальон не подводил. Патронная двуколка и лошадь у меня в порядке. Один раз только Сивке ухо осколком повредило, но я вылечил.

Так мне стала известна история появления в полку Пети Захватаева.

* * *

В последних числах октября наш полк закрепился на рубеже Поповкино — Ефремово — Авдотьино. Позиция досталась неважная — место открытое, а впереди пологие холмы, за которыми расположился противник.

Всем было трудно, а третьему батальону особенно: у других нашлись хоть какие-то укрытия, а у Кайназарова — ни укрытий, ни пункта наблюдения.

Начальник штаба полка подполковник Бурнашёв выходил из себя, требовал от командиров немедленно оборудовать наблюдательные пункты. Ему неизменно отвечали: «В расположении наших частей одни холмы: ни построек, ни деревьев».

Штаб полка и командование дивизии были обеспокоены создавшимся положением.

Левее наших позиций, на стыке с соседним полком, уцелела небольшая рощица. Место было не очень удобное. Но ничего более подходящего мы не нашли. Я разглядывал рощицу в бинокль и увидел, что многие деревья побиты, повалены, но около двух десятков уцелело.

«Нельзя ли их использовать для наблюдения?» — подумал я и решил посмотреть сам.

— Летунов! — позвал я ординарца и тут же вспомнил, что вчера его отправили в госпиталь. «Кого же взять с собой посмелее да посмекалистей?»

— Разрешите, товарищ майор?

Дверь скрипнула, и показалось худощавое выразительное лицо Пети Захватаева.

— А-а-а! Начальник боепитания! Заходи, заходи! По какому делу прибыл?

— Приказано пакет доставить.

— Давай.

Я пробежал глазами донесение. Комбат Кайназаров ещё раз подтверждал, что местность впереди не просматривается.

— Значит, неважные дела у вас в батальоне?

— Плохие, товарищ майор. Уж очень позиции неудобные. Мы его не видим, а он где-то наблюдательный пункт соорудил и лупит по нас и лупит. Потери большие.

— А вы бы себе тоже наблюдательный пункт соорудили.

— Где же, товарищ майор? На нашем участке ни домов, ни деревьев. Тяжёлый рельеф местности, — с видимым удовольствием произнёс Петя военный термин.

— Пойдём-ка со мной, — сказал я, — попробуем помочь третьему батальону.

У Пети радостно блеснули глаза. Он лихо козырнул и шагнул к двери. Я вызвал командира сапёрного взвода Фирстова, и мы пошли.

Это только говорится — «пошли», а на самом деле где броском, где ползком, где бегом, где на четвереньках. Я впереди, за мной Фирстов, а замыкающим — Захватаев. Кое-как добрались до опушки. Я только поглядел на верхушку одного дерева, как Петя сразу же понял мои намерения.

— Товарищ майор, разрешите взобраться.

— Разве взберёшься? Ствол-то снизу голый.

— Ничего, сумею!

Петя разулся, перекинул через ствол брезентовый ремень и, упираясь босыми ногами в шершавую кору, быстро, как кошка, полез вверх.

Вероятно, Петя увидел что-то очень интересное, потому что, добравшись до первой развилки и поглядев в сторону неприятеля, он затанцевал на суку, что-то крикнул нам, но мы не поняли.

— Что там видно? Слезай скорее! — нетерпеливо крикнул я.

Но Петя настолько увлёкся, что не обращал на нас внимания. Я вынул пистолет и выстрелил в воздух. «Верхолаз» удивлённо посмотрел вниз. Я погрозил ему кулаком и энергично жестом приказал: «Слезай!»

Петя слез и радостно закричал:

— Товарищ майор, видно километров на пять. Даже шоссе просматривается, на нём автоколонна, а дальше видны орудийные вспышки.

Наблюдательный пункт был найден. В ту же ночь почти на вершине дерева настелили доски, соорудили лестницы.

Узнав о находке, командир дивизии генерал Панфилов немедленно приехал к нам, влез наверх, осмотрел всё и остался очень доволен. Наблюдательный пункт он метко назвал «скворечником». Так это название и сохранилось за ним.

Спустившись, генерал пригласил меня и начальника штаба в землянку. Рядом была землянка связистов, отделённая от нашей лёгкой дверью.

Мы сели за стол и склонились над картой. В это время за стеной раздались громкие голоса, связисты о чём-то спорили.

— В чём дело? Что за шум? — спросил я, приоткрыв дверь.

— Товарищ майор, — обратился ко мне член бюро ВЛКСМ пулемётчик Генералов, — по поручению комсомольского бюро просим вас разрешить использовать «скворечник» для стрельбы по воздушным и наземным целям.

Я задумался. Высокая площадка — удобная огневая позиция для пулемёта. Но противник быстро обнаружит её и уничтожит. Оказывается, спор и возник потому, что комиссар нашего полка возражал против проекта комсомольцев, а Шеренгин, секретарь дивизионной партийной организации, поддерживал их.

— Вот что, ребята: идея ваша хорошая, но НП занимать всё-таки нельзя. Там ещё есть высокие деревья, и на них можно оборудовать пару «скворечников».

Спор утих. Решили этой же ночью построить два «скворечника». Я заметил, как радостно заблестели глаза у Петьки. Но не придал этому значения. А наутро узнал, что Захватаев упросил взять его вторым номером в пулемётный расчёт Генералова. Эта затея меня очень встревожила: слишком опасным местом был «скворечник». «Нужно отменить», — мелькнула мысль. Но в этот момент наблюдатели сообщили, что противник подтягивает силы для атаки.

Вмиг ожили наши землянки. Загудели телефоны, забегали ординарцы. Скоро начался пулемётный огонь. Я в это время уехал на осмотр новых позиций и вернулся только на следующий день.

Не успел перешагнуть порог штабной землянки, как услышал: «Погибли Генералов и Захватаев». Я сразу же бросился к «скворечникам».

По дороге мне рассказали подробности: вчера вечером пулемётчики и бронебойщики дважды открывали огонь по пролетающим самолётам. И сбили один самолёт. Ночь прошла спокойно. А утром случилось вот что. Позиции третьего батальона вклинивались в расположение врага и беспрерывно подвергались фланговому огню. Больше всего мучили миномёты, ведущие огонь с позиций, закрытых холмом. Пулемётный расчёт, устроившийся на «скворечниках», с нетерпением ждал утра, чтобы нанести удар замаскировавшемуся врагу.

Но пришло утро, рассвело, а наши стрелки не обнаружили ни одной цели.

Часов около двенадцати Винокуров, боец из расчёта Генералова, ходивший за обедом, спокойно поднимался с котелками по лестнице и вдруг услышал свист — сигнал тревоги.

Генералов, перегнувшись через край площадки, махнул рукой и скомандовал: «Вниз!»

Винокуров бросил котелки, скользнул по шесту и тотчас же услышал злобную скороговорку пулемёта. Оказалось, что противник, намереваясь срезать клин, занимаемый третьим батальоном, начал подтягивать силы. Генералов увидел три автомашины — одну с миномётом, две с пехотой. Они были метрах в восьмистах. Не давая им рассредоточиться, Генералов открыл огонь. Длинной очередью он срезал солдат, находившихся на грузовиках. Лишь несколько человек успели выскочить и залечь.

Генералов знал, что идёт на риск, и поэтому приказал всем уйти с площадки. Но Петька Захватаев упрямо твердил:

— Я второй номер — моё место у пулемёта.

— Уходи, говорю! — закричал на него Генералов. — Сейчас артналёт будет. Понимаешь, это же смерть, смерть!

— Очень хорошо понимаю, — обиделся Петька, — а пулемёта я всё-таки не брошу.

Времени для спора не было. Генералов схватился за рукоятку пулемёта и, стиснув зубы, дал очередь по серо-зелёным шинелям. Вспыхнули машины. Но за бугром в это время притаилась вражеская автоматическая двадцатимиллиметровая пушка. Её снаряды легко пробивали блиндажи, толстые брёвна и рвались с противным треском, напоминая собачий лай. Эту пушку мы так и звали «собака». Расчёт такой «собаки» и засёк пулемётные вспышки на нашем скворечнике и дал очередь.

Когда я подходил к рощице, ещё издалека увидел тело убитого Генералова. Несколько солдат копали могилу. Тяжело стало у меня на душе.

И вдруг, подойдя ближе, я заметил сидящего у дерева… Захватаева, живого, с кружкой в руке.

— Петька, жив? — радостно, ещё не веря глазам, крикнул я.

— Жив, — тихо, с трудом шевеля губами, ответил Захватаев и, закрыв глаза, медленно сполз набок.

Солдат, подняв мальчика, печально произнёс:

— Эх, Петька, Петька, как же это так случилось? Зачем же ты наверху-то остался?

Петя открыл глаза и прошептал:

— А как же иначе?

К счастью, никакого ранения у него не было, его просто оглушило. Через несколько дней он уже опять возил снаряды.

* * *

Случилось так: в ноябре 1941 года наш полк пробивался на соединение с дивизией. Разведка доложила, что в селении Ситниково расположены два пехотных полка противника. Можно было, конечно, попытаться их обойти, но гарантии, что враг не поставил сильных заслонов, у нас не было. Поэтому командование решило внезапно напасть на врага и с боем прорваться к своим.

Но когда мы подходили к селу, боевое охранение противника обнаружило нашу четвёртую роту и открыло огонь.

Внезапность нападения была сорвана, но и отступать уже было некуда. Бой в селе затянулся. Мы опасались, что немцы вызовут себе подмогу. Поэтому я посылал всадников к командирам батальонов с приказами выходить из боя. Каково же было моё удивление, когда за получением очередного приказа ко мне лихо подскакал… Петя Захватаев.

— Как ты в седло попал? — спросил я.

— Кавалериста одного ранило, он поручил мне коня сохранить, а лейтенант разрешил в строю остаться.

Бой продолжался.

— Товарищ майор, — крикнул подскакавший всадник, — мотоциклисты!

Справа, в конце села, показались мотоциклы. Сзади на нас уже напирали гитлеровцы, оправившиеся от первого испуга. Вот она, катастрофа, вот чего я так боялся.

И вдруг произошло неожиданное: из боковой улочки вылетел кавалерийский отряд и помчался навстречу мотоциклистам.

И не успели мы опомниться, как лошади на полном скаку налетели на мотоциклистов. Всё смешалось в кучу. В первый момент никто не мог понять, что случилось.

А случилось вот что.

Четверо кавалеристов, в том числе и Петя Захватаев, выполнив задание, возвращались в штаб. Вдруг скачущий впереди Петька закричал:

— Стой!

— Что случилось? — отозвались кавалеристы.

— Конюшня!

Всадники спешились, вошли в сарай. Там стояло больше сотни лошадей. Чуя кровь и пожар, они встревоженно захрапели, прядали ушами, пытались сорваться с привязи.

— Заберём?

— Куда их? Тяжеловозы.

— Напугать да выгнать на фашистов. Вот паника будет! — подсказал Петька.

— А верно…

Один кавалерист зажёг пук соломы и, размахивая им, побежал по конюшне. Лошади поднимались на дыбы, брыкались, рвали привязь.

— Руби недоуздки!

Почуяв свободу, лошади бросились в ворота. Кавалеристы выстрелили, а Петька дико взвизгнул. Табун совсем обезумел и, не разбирая дороги, врезался в мотоциклетную часть. Мгновенно образовалась каша из конских и человеческих тел. Отряд мотоциклистов был смят. Мы выскочили из боя.

* * *

В конце ноября Петю наградили медалью «За отвагу». Дело было так. Захватаев, как обычно, доставил на передовую боеприпасы и здесь узнал, что патроны и гранаты срочно нужны боевому охранению, занимавшему высотку метрах в двухстах от переднего края обороны.

О том, чтобы подъехать туда на двуколке, и думать было нечего, все подходы к высотке простреливались.

Тогда Петя, недолго думая, уложил на волокушу патроны и гранаты, сколько мог увезти, надел лямку через плечо и по-пластунски двинулся к нашим окопам.

Высотка эта была противнику как бельмо на глазу, и он всё время пытался овладеть ею. Но крупные силы бросать, видно, не хотел. Окопавшееся на холме отделение вело огневой бой.

Пока Петя тащился с волокушей, патроны у солдат кончились и отделение отошло к первой линии окопов, а гитлеровцы продвинулись вперёд, обойдя холм справа и слева.

Петя разминулся с нашими солдатами — ведь каждый использовал разные укрытия. Поэтому, добравшись до траншеи боевого охранения, он никого там не застал и оказался один в окружении врагов.

Мальчик не растерялся и, засев в окоп, удобный для круговой обороны, открыл огонь из автомата. Иногда для острастки бросал гранаты.

Так Петя удержал высотку до подхода своих. Атаку противника отбили.

…Вот Пётр Захватаев стоит перед строем с пионерским галстуком на груди.

Начальник штаба полка зачитывает приказ о награждении воина медалью «За отвагу».

— Служу Советскому Союзу! — звонко отвечает мальчик и отдаёт пионерский салют.

…Прошло около двух месяцев. И мы получили приказ Верховного командования об отправке всех детей, воевавших в наших боевых соединениях, в тыл. Как ни жалко было, а пришлось расстаться с Петькой. Первое время он писал нам. А потом после тяжёлого ранения меня отправили в тыл. И я потерял его след в суровых военных буднях.

СТАРЫЙ И МАЛЫЙ

В середине октября 1941 года Гитлер отдал приказ: начать «генеральное» наступление на Москву. Выполняя его, немецко-фашистское командование 15–16 октября двинуло на нас технику и большое количество живой силы. Началась жесточайшая артиллерийская подготовка. Тысячи фугасных бомб обрушили фашисты на наши позиции.

Расчёт врага был прост: прорваться к Волоколамскому шоссе и одним броском ворваться в Москву.

Разгорелось ожесточённое сражение.

Наши бойцы уничтожали вражеские танки, а на смену им шли новые, не умолкали орудия.

Мне нужно было попасть на участок обороны первого батальона. Рассвело. Гитлеровцы начали прицельный обстрел. Пришлось пробираться оврагом. Впереди меня неторопливо ехала полевая кухня. Вдруг слева от неё взорвалась мина. Потом справа поднялся столб земли, и почти одновременно впереди и сзади два взрыва.

«Эх, в вилку попали, — невесело подумал я. — Ещё одна мина — и первый батальон останется без завтрака». Но двуколка рванулась вперёд, а мина взорвалась как раз там, где она только что стояла. Я облегчённо вздохнул: «Молодец ездовой, ловко вышел из переделки. — Но кто бы это мог быть?»

Я перебежками проскочил опасное место, догнал двуколку и удивился — на козлах сидел не солдат, как обычно, а двое: паренёк лет четырнадцати в офицерском кителе и дед с длинной седой бородой, в морском бушлате, с трубкой в зубах.

Миномётный обстрел становился всё яростнее. Разрывы приближались к повозке, и тогда дед, не выпуская трубки изо рта, сказал:

— Держи под откос, там поспокойнее.

На мой удивлённый вопрос, кто они такие, старик ответил:

— Это мой внучек — Васятка. Отец его воюет, мать ещё в сороковом году умерла. Как только немцы к нашей деревне подходить стали, забрал я Васятку и пошёл к своим. Годочков мне много, но я в империалистическую войну на флоте коком был, и здесь меня к кухне приставили. Что ж, думаю, покормлю солдатиков как следует. Они врага бьют, и моя доля в этом есть. Правду сказать, один бы я с этим делом не справился, да внучек помогает. Он и кухню растопит и за лошадью посмотрит. По-морскому говоря, он вроде капитана — лошадью управляет, а я, — дед усмехнулся в бороду, — а я при нём штурманом состою.

Я пригляделся к «капитану». На первый взгляд — ничего особенного. Мальчик как мальчик. Лицо круглое, нос пуговкой, но глаза! Большие, светло-серые, они глядели открыто и прямо. В уголках рта прячутся ямочки. Этот ясноглазый мальчишка был, видимо, и смешлив и настойчив. В общем Вася пришёлся мне по душе.

Овраг кончился. Дальше ехать на лошади было нельзя. Васятка спрыгнул с козел и отдал деду вожжи:

— Ты, деда, подожди здесь, а я сейчас передам по цепи, чтобы высылали сюда людей за термосами.

И ловко пополз вперёд.

С трудом добравшись до первого батальона, я рассказал капитану Булатову о встрече.

Комбат засмеялся.

— У нас его так и зовут: «Васятка — солдатский кормилец». Они с дедом Игнатом у нас уже три недели, и ни разу солдаты не оставались без горячей пищи. Васятка — сущий чертёнок, ничего не боится. Я деду не раз говорил, чтобы он берёг внука. В батальоне людей не хватает, и они нам здорово помогают.

Наступление гитлеровцев усиливалось. Атаки следовали одна за другой, а мы, изматывая врага, постепенно отходили. Первой заботой на новом оборонительном рубеже было оборудование наблюдательного пункта. Найти его в равнинной местности не всегда удавалось. На одном из таких рубежей в районе селения Тимково меня вызвал к телефону командир первого батальона капитан Булатов:

— Товарищ майор, НП нашли — прямо загляденье.

— На кого заглядываетесь?

— На фрицев, конечно. Прямо как на ладони, только до нас добраться трудно. Всё кругом простреливается.

— Ничего, доберусь.

Добраться оказалось очень трудно, но рискнуть стоило: наблюдательный пункт, оборудованный в полуразрушенном сарае, стоявшем на пригорке, действительно оказался очень удобным.

Войдя в сарай, я осмотрелся. У западной стены в проломе укреплена стереотруба. В земляном полу вырыто укрытие. Толково сделано, ничего не скажешь! Полуразрушенный сарай едва ли мог привлечь внимание противника. Поэтому наблюдение за противником можно было вести беспрепятственно. День выдался напряжённый, о еде некогда было и подумать.

Только к вечеру я спросил у капитана Булатова:

— Капитан, когда будете людей кормить?

Тот ответил раздражённо:

— Кабы я знал! Видите, что кругом делается? Авось ночью проберётся к нам кухня, а пока ремни подтягиваем.

Конечно, воевать и с подтянутым ремнём можно, но в дырявом сарае свободно гулял ледяной, пронизывающий ветер. Нас было человек семь. Сказать, что мы хотели есть, — мало, мы были голодны как волки, а главное — закоченели так, что зуб на зуб не попадал.

Какая-то возня около сарая привлекла моё внимание.

— Что там такое? — спросил я.

В ответ послышался бодрый голос моего ординарца:

— Товарищ майор, термос прибыл!

Двое связистов внесли большой термос. Вслед за ними показалась круглая курносая физиономия мальчишки.

— Вася, неужели один добрался? Как ты узнал, что мы здесь? — забросали его вопросами бойцы.

Устало улыбаясь, Вася ответил:

— Дед Игнат кашу сварил, а добраться до батальона нельзя: кругом пальба, укрыться негде. Нашли один овраг вроде бы подходящий. Поехали, а как до конца оврага доехали — смотрим: голову высунуть нельзя. Пришлось возвращаться. Зло меня взяло — сколько времени зря потеряли. Приехали на старое место, я говорю деду: «Ты меня подожди, а я дорогу поищу». Дед хотел сам идти, да где ему, старенькому. В общем часа два искал я дорогу: зайду в овраг, как будто можно проехать, а как до конца дойду, так сразу видно — дальше не пройдёшь. Дед в кухне огонь поддерживал, поддерживал, а потом говорит: «Брось, Васятка, давай огонь погасим и ночи дождёмся». Но я всё-таки решил найти дорогу. И нашёл.

— Досталось тебе, Васятка, — проговорил кто-то из связистов.

— Досталось, — охотно согласился Вася, — до сих пор ноги гудят. Сколько я всяких оврагов да лощин исколесил, и всё без толку. Решил бросить поиски, идти к деду и огонь погасить. Потом вернулся, уж очень обидно солдат без еды до ночи держать. Попалась, наконец, мне ещё одна лощина. Ну, думаю, попробую в последний раз.

Сначала мне странным показалось, что идёт она в другую сторону, но всё-таки я решил пойти проверить и вышел к батальону, но совсем с другой стороны. Теперь и в батальоне этот путь знают, хоть далековато, зато безопасно.

— А к нам ты как попал?

— Когда мы до батальона добрались, связные о вас рассказали. Ну, я взял термос и пошёл. Вот около вашего сарая страху натерпелся. Хорошо, что кашу нёс, а не суп.

— Почему?

— Вытек бы.

Мы бросились к термосу — и ахнули: на нём сияли четыре пробоины.

* * *

В первых числах ноября «генеральное» наступление врага выдохлось. Атаки уже не были такими массовыми и частыми. Реже стали артиллерийские обстрелы. Беспокойство по-прежнему приносили только немецкие снайперы.

Жизнь текла размеренно, насколько это возможно в военных условиях. Во всяком случае, боеприпасы и пища доставлялись своевременно. Удобные подходы из тыла на передовую позволяли передвигаться без потерь. Правда, было одно опасное место при переходе из одной лощины в другую, но оно простреливалось только сбоку, и поэтому люди проскакивали благополучно. Видимо, это благополучие и притупило нашу бдительность.

Дед Игнат и Вася подогнали двуколку с кухней в условленное место и стали ждать связных из рот. Из одной роты вместо положенных двух человек пришёл один.

— Лейтенант больше не дал, земляные работы большие, блиндаж строим, — объяснил он виновато.

— Придётся мне идти, — вздохнул Вася.

— Ты возьми термос, который полегче, — посоветовал солдат.

— Ладно, сам знаю, — обиделся Вася, — донесу, не бойся.

Однако с первых же шагов он понял, что угнаться за взрослым человеком ему трудно. К «перевалу», как называли открытый участок между двумя лощинами, Вася подошёл уже потный, но сдаваться не хотел. «Перевал как-нибудь осилю, — подумал он, — а там дорога пойдёт вниз, легче будет».

Едва они вошли на «перевал», как у солдата порвалась лямка от термоса. Чертыхнувшись, он остановился. Вася обогнал его и пошёл медленнее. Подойдя к небольшой выемке на середине «перевала», он обернулся и увидел, что солдат идёт за ним, но правая лямка всё время спадает у него с плеча.

Миновав выемку, Вася вдруг увидел шагах в пяти неподвижно лежащего бойца. Валявшаяся рядом волокуша не оставляла сомнений — погиб подносчик патронов.

Мальчик мгновенно прыгнул назад, в выемку, и тотчас же услышал тупой звук от падения чего-то тяжёлого. Обернувшись, он увидел, что солдат с термосом упал и остался недвижим.

«Снайпер», — мгновенно понял Вася и бросился в углубление. Дело дрянь, ни вперёд, ни назад хода нет. Неужели придётся ждать темноты? Ветерок ласково провёл холодной ладонью по разгорячённой спине. Второе прикосновение было уже не таким приятным. Вася поёжился. А через несколько минут ветер резал спину, как ножом.

Да, долго здесь не усидеть. Вася снял китель, набросил на термос, сверху пристроил фуражку и поднял всё это вверх. Тотчас же слева, на пригорке, за кустами сверкнул огонь и по термосу щёлкнула пуля. Вася понял: первое — нельзя высовываться, второе — термос пуля насквозь не пробила, значит им можно пользоваться как прикрытием.

Вася отстегнул лямки от термоса, связал их с куском тонкой верёвки и попытался пряжкой зацепить карабин, лежащий рядом с убитым бойцом.

Бросать самодельное «лассо» пришлось вслепую, высунуть голову было нельзя. Несколько раз он чувствовал, что пряжка за что-то цеплялась, но карабин с места не двигался. От резких движений Вася согрелся.

Вдруг мелькнула новая мысль: «Снайпер не просто стреляет. Он тщательно прицеливается. Значит, после выстрела ему нужно время перезарядить винтовку и прицелиться». Вася подсчитал — на это нужно секунд сорок.

Приготовив «лассо», он снова приподнял термос с наброшенным на него кителем. Щёлк! По термосу ударила пуля. Мальчик приподнялся, кинул ремень и сразу же зацепил карабин. Открыл магазин: в кем был один патрон.

Положив справа от себя термос и прячась за ним, он медленно начал выползать из укрытия. Две пули ударили в термос, а третья с визгом пролетела мимо. Мальчик продолжал двигаться.

Снайпер, видимо, понял, что до человека ему не достать, и прекратил стрельбу, а Вася уже добрался до второго термоса и, укрываясь теперь двумя, добрался до спуска, где был уже в безопасности. «Погоди же, я сейчас тебе удружу», — подумал он, увидев, что от лощины в сторону отходит извилистый овражек. Вася решил, что по нему легко пробраться в тыл снайперу. В действительности всё оказалось значительно сложнее: овраг петлял, уводя мальчика в сторону.

В конце концов Вася потерял ориентировку. Он приподнялся, чтобы оглядеть местность, и чуть не выронил карабин: метрах в трёхстах — пригорок, кустики и под ними серо-зелёное пятно: снайпер! Вася поднял карабин, но тут же опустил его. Единственный патрон! А на таком расстоянии легко и промахнуться.

Васе стало страшно: ведь стоило вражескому снайперу оглянуться — и конец. Остановиться? Нет! Осторожно добравшись до пригорка, он выдвинул ствол карабина, прицеливаясь. Грохнул выстрел. Снайпер нелепо взмахнул рукой, будто желая вскочить, и грузно осел.

Вася несколько минут лежал неподвижно, но враг не шевелился. «Достать бы винтовку, — подумал мальчик, — говорят, что у снайперов они особенные». Но вспомнил про термосы с кашей, про патроны и помчался назад. Теперь можно бежать не скрываясь. Он взвалил термос на плечи.

Добравшись до первого батальона, Вася предупредил бойцов:

— Смотрите, товарищи, ешьте кашу осторожней, в ней снайперские пули.

— Ну что ж, это для навара, — засмеялись солдаты.

* * *

После бессонной ночи или атаки, когда все жилочки дрожат от напряжения, каждый лечит нервы как умеет: один завернёт самокрутку потолще, другой пристроится где-нибудь и пишет письмо домой, а командир нашей дивизии генерал Панфилов лечился крепким чаем. Такого любителя чая и такого мастера заваривать его я ещё не встречал.

Однажды в сырую осеннюю ночь, в период напряжённых боёв за Москву, Иван Васильевич Панфилов приехал в наш полк. Генерал устал, озяб, под глазами тёмные круги.

Его приезду мы всегда радовались, с ним было как-то легче.

— Поужинаете с нами, товарищ генерал? — спросил я.

— Нет, не буду ужинать, есть совсем не хочется, — устало ответил Панфилов и вдруг оживился: — Вот чайку выпил бы с удовольствием, нет лучше средства от усталости.

— Сию минуту, товарищ генерал, — скороговоркой выпалил мой ординарец и, схватив со стола закопчённый чайник, выскочил из землянки.

— Э-э-э! — разочарованно протянул Панфилов. — Разве это чай? Для чая обязательно самовар нужен, а из чайника так, жёлтенькая водичка получается.

— Нет самовара, товарищ генерал, — огорчённо сказал я.

— Что ж, на нет и суда нет. Жалко, не удалось чайком нервишки полечить, а я на это так рассчитывал…

В полку подобные случаи сразу все узнают. Услышал про это и Вася.

— В кои-то веки попросил командир чайком угостить, и то не смогли. Э-эх! — сокрушался поварёнок: он считал себя ответственным за все виды питания.

Через несколько дней при очередной смене рубежей мы заняли одну небольшую деревеньку, домов сорок пять. От сорока остались лишь остовы печей с трубами, угрожающе поднятыми к небу. Проходя мимо одного из уцелевших домов, Вася заглянул в окно — и ахнул: на столе стоял самовар, пузатый, блестящий, с резным краном.

Вася бросился на крыльцо. Взялся за ручку, но тут же подумал: а если обвинят в краже? Раза три входил он на крыльцо, брался за ручку двери и уходил обратно. Наконец он успокоил себя: «Не себе же беру, а для полка. Если я не возьму, фашисты заберут — хуже будет».

Так в нашем полку появился самовар. В следующий приезд командира я спросил:

— Товарищ генерал, а чайку? Горяченького, из самовара?

Иван Васильевич, конечно, не устоял, а узнав про Васю, попросил его найти и пригласил пить чай. И долго потом Вася рассказывал про этот случай, а дед Игнат подтрунивал над внуком:

— Наверное, ты кого-нибудь другого за генерала принял. Нужен ты очень командиру дивизии.

— Да нет, дедушка, честное слово, я с генералом чай пил. И наш командир его генералом называл, и звёзды у него на воротнике большие.

— Смотри, пожалуйста, дед всю жизнь в кашеварах прослужил, а внук с генералами чай распивает.

* * *

16 ноября 1941 года, через месяц после первого «генерального» наступления, противник начал второе наступление на Москву. Панфиловская дивизия отходила на новый рубеж.

В оборонительном бою самое трудное — оторваться от наседающих вражеских войск. Наш полк прикрывал отход дивизии. Но гитлеровцы сумели обойти ослабленные, растянутые фланги и отрезали нас от своих. Полное окружение! Нужно любыми средствами вырваться!

Наступила ночь на 18 ноября.

Мы подсчитали свои силы: три поредевших, измученных после непрерывных двухмесячных боёв батальона, вся полковая артиллерия и, главное, боевой обоз. Это значит, что боеприпасами мы пока обеспечены.

Хуже оказалось с продовольствием: обоз второго разряда отошёл с дивизией. Уже больше суток мы были без еды. Полк расположился на короткий отдых в небольшом лесу. К несчастью, нам не удавалось связаться по радио со штабом дивизии, мы не знали его позывных, менявшихся ежедневно.

Шло время, а связи не было.

Наступала вторая ночь без пищи. Все политработники разошлись по подразделениям. Комиссар полка вернулся поздно ночью усталый, но довольный.

— Как дела? — спросил я. — Какое настроение у людей?

— Что тебе сказать? Боятся, конечно. Попасть в окружение — это не шутка, страшно с непривычки. Но ты ведь знаешь, какие у нас бойцы: внутри, может быть, кошки скребут, но внешне спокойны и почти веселы. Я тебе скажу: железный у нас народ.

— А как железный народ насчёт голода?

Комиссар потемнел:

— Что ж, ржавчина и железо точит. Я думаю, пока люди не ослабли от голода, прорываться нужно.

— Ты с ума сошёл, комиссар! Без разведки, без связи с командиром дивизии? Нет, нет, это значит вслепую идти и погубить полк. Нужно дождаться разведчиков, связаться со штабом дивизии и тогда действовать.

Я подозвал начальника связи.

— Ахминеев, что нового?

Тот неопределённо пожал плечами.

Время шло. Голод становился невыносимым. У меня появились сомнения — может быть, комиссар прав: нужно пробиваться, пока полк ещё боеспособен. Мрачные мысли не давали покоя. Я присел на пенёк и задумался.

— Товарищ майор, закусить не хотите? — услышал я голос своего адъютанта, старшего лейтенанта Блинова.

Я испуганно посмотрел на него. «Рехнулся парень, не выдержал нервного напряжения», — мелькнуло у меня в голове. И вдруг я увидел… Нет, чепуха, не может быть! Я увидел, что Блинов, улыбаясь, протягивает мне хлеб и кусок сала.

— Откуда? — еле выдавил я.

— Съешьте, потом расскажу.

— У вас что, НЗ был?

— Какой там НЗ! Весь полк закусывает.

Блинов постучал себя по животу и засмеялся.

…Для Васи день 17 ноября оказался особенно тяжёлым. Дед Игнат ещё накануне поехал за продовольствием и не вернулся. Видимо, он остался в дивизионном обозе. Командир батальона капитан Булатов, главный друг и покровитель Васи, к этому времени уже был назначен начальником штаба полка, и мальчик не мог к нему пробиться. Все были так измучены и голодны, что никто не обращал на него внимания. Слоняясь без дела, Вася решил сходить к Грише Ермакову[2] в роту связи в надежде узнать какие-нибудь новости. Гриша был не один — рядом сидел Петя Захватаев. С ним Вася тоже не раз встречался.

— Вась, а Вась, — встретил «кормильца» Захватаев, — как насчёт кашки? Сейчас бы её, горяченькую, с сальцем, а?

Васе стало не по себе.

— Ребята, да я тут ни при чём, — стал он оправдываться, — я даже и о деде ничего не знаю, жив ли он…

— Что ты, чудак, разве мы тебя виним, что полк попал в окружение? А о деде Игнате беспокоиться нечего, он со своими не пропадёт.

— Обидно очень, — вздохнул Вася, — все есть хотят, а покормить нечем.

Захватаев хлопнул себя ладонью по лбу.

— Ребята, а что, если попробовать?..

— Где? — сразу догадался Гриша.

— Я знаю где, — решительно сказал Петя, — як разведчикам ходил. Так вот они рассказывали, что по большим дорогам немцы сильные заслоны поставили, а в стороне от дорог много маленьких деревушек и в некоторых немцев нет. Пойдём попросим у колхозников. Неужели откажут?

— Пойдём к Дроботу, комсомольскому секретарю, посоветуемся, — предложил Гриша.

Лейтенанту Андрею Дроботу затея понравилась.

— Разумеется, — сказал он, — уж если идти, то лучше всего вам. Но как вы всё донесёте? Ведь нужно принести еду для целого полка. Колхозники помогут, я не сомневаюсь. Сделаем так: организуем три группы по три бойца. По деревням пойдёте вы, подозрений не будет, а бойцы будут ждать за околицей.

Дробот согласовал вопрос с комиссаром полка, и скоро три группы ушли в темноту.

Минут через двадцать группа Васи добралась до селения. Со страхом постучал мальчик в дверь крайнего дома. Молчание. Постучал в окно. Тишина. Стукнул сильнее. За дверью завозились. Простуженный голос спросил:

— Кто здесь?

— Дяденька, откройте, мы от Красной Армии.

Дверь скрипнула. Вася вошёл в сени и тихо сказал невидимому собеседнику:

— Полк наш окружён. Продовольствия нет. Не можете ли чем помочь?

— А ты тоже солдат? — недоверчиво спросил голос.

— Я сын полка.

— Та-а-ак. Слышали мы, что в Круглой роще красные застряли… Мешок есть?

— Вот он.

— Давай.

Невидимый собеседник скрылся, долго пыхтел, уронил что-то в темноте и, наконец, вынес мешок. «Полпуда, не меньше», — обрадовался Вася.

— Ну спасибо, дяденька.

— Какой я тебе дяденька, когда я тётка Марья.

— Извините, тётя Маша, обознался.

— Простыла я, вот и голос такой.

— Тётя Маша, немцы на селе есть?

— Пришли перед вечером, человек двадцать. Правление колхоза заняли, телефон провели. Ты по левой стороне не ходи, попадёшься. Иди по правой да в двери не громко стучи — народ пугается. Стучи в окно потише, никто ведь не спит. Мешок-то донесёшь?

— Я не один.

— Понятно, ну иди.

…И на этот раз ребята выручили в трудную минуту.

Около часу ночи вернулась дальняя разведка. Оказалось, что в большом селе, лежащем на восток от нас, расположились два вражеских полка. Но селение можно осторожно обойти.

Я задумался. Обидно пройти мимо врага и не уничтожить его.

Наконец часов около трёх удалось связаться со штабом. Генерал, выслушав меня, решил вопрос по-своему, по-панфиловски:

— Не делайте вид, будто спасаетесь, — сказал он, — идите смело! Вражеские части, которые вам попадутся, уничтожайте, а мы отсюда огоньком поможем.

Всё сразу изменилось. Одно дело выходить из окружения, другое — бить врага с тыла.

Выполняя приказ комдива, мы внезапно напали на гитлеровцев и после короткого ожесточённого боя прорвались к своим.

Утром я докладывал генералу о выходе из окружения. Панфилов интересовался всеми подробностями и особенно расспрашивал о наших ребятах, сделавших так много для полка.

— Молодцы ребятишки, — заключил генерал. — Все ли целы выскочили?

— Все целы. Петя Захватаев даже лошадь приобрёл, но её у него отобрали.

— Правильно, зачем ему лошадь. А где тот малец, который со мной чай пил?

— Вот он-то и отобрал лошадь у Пети.

— Ну-ну? — Иван Васильевич улыбнулся и, предчувствуя что-то забавное, поудобнее уселся на стуле.

— Когда ваш артогонь, товарищ генерал, отсёк от нас противника и мы почувствовали себя в безопасности, я остановился, чтобы пропустить полк. Смотрю, в самом конце колонны движется немецкая полевая кухня. «Что, — думаю, — за диво. Кому нужно было в такой горячке кухню увозить?» Подъехал поближе, на передке сидит Вася-поварёнок. Спрашиваю его: «Зачем кухню увёз?» Как вы думаете, что он мне ответил? «Как же не увезти, товарищ майор? Кухня очень хорошая. У нашей кухни один бачок, а здесь три. Можно сразу и щи и кашу варить и чай кипятить». — «А лошадь чья?» — спрашиваю. «Петьки Захватаева. Я у него отобрал. Уж мы помучались, пока запрягали. Упряжь немецкую не знаем, а всё-таки кухню увезли».

Генерал расхохотался.

— Вот это хозяин!

* * *

Мы заняли новый рубеж. Дед Игнат с Васей обновили трофейную кухню. Они приготовили гречневую кашу, заправили её маслом, переложили в термосы и успели до прихода связного вскипятить чай.

Часов около трёх утра пришёл связной, прицепили кухню и поехали. Было очень сыро и холодно. Вася съёжился, клевал носом, а потом устроился между термосами и заснул.

Ехали долго. Наконец дед не вытерпел и обратился к солдату:

— Ай дорогу потерял?

— Кажись, и правда потеряли! Похоже, что мы поворот пропустили.

— Эх ты, голова! Что делать будем?

Но тут послышались голоса. Оказалось, что кухня приехала к позициям третьего батальона, где горячую пищу тоже ждали с нетерпением. Термосы моментально пошли по рукам.

— Черти, что вы делаете? — кричал Игнат. — Это не ваша каша — это первому батальону.

— А мы разве не люди? — отвечали ему. — Наша кухня должна была прибыть к трём часам, а сейчас уже пятый.

Видя, что сделать ничего нельзя, Вася помчался к командиру батальона.

— Куда это годится? Чужую кашу отняли. Я это так не оставлю, я генералу доложу, — чуть не плача говорил Вася. — Соедините меня с генералом.

— Будет тебя генерал слушать!

— Будет, — еле сдерживая слёзы, ответил Вася, — он со мной чай пил.

— Чай, говоришь, с тобой пил? — Комбат помолчал и затем предложил: — Слушай, паренёк, на каше-то печати нет — чья она, а солдаты одинаковые, что в третьем, что в первом батальоне. Сейчас наша кухня подойдёт, я её к вам отправлю.

Действительно, скоро подошла кухня третьего батальона.

Над происшествием хохотал весь полк, а смех в боевой страде — лучшее оружие. Над Васей посмеивались: как же ты кашу гречневую в плен сдал?

На войне смешное и трагическое уживается рядом. Дня через три с Васей случилась беда. Дело было так. Вася с дедом, как всегда, повезли обед. А в это время батальон вёл бой. Подъехать на лошади било нельзя. Но мальчика это не смутило. Наполнив два термоса, он поставил их на волокушу и пополз.

— Только дополз я до кустиков, — рассказывал потом Вася, — как немцы открыли артиллерийский огонь. Я залез в брошенный окоп и не мог поднять головы. И даже не видел, когда наши отошли, только смотрю — солдаты в немецких шинелях приближаются. «Ну, — думаю, — попал в окружение». Струсил я малость. В руку, вдруг чувствую, меня ударило, и левый рукав стал мокрый. Поглядел — кровь. А боли особенной нет. Я сообразил: ранен в мякоть. Кое-как перевязал руку и стал думать, как пробраться к своим. Очень волновался о деде — вдруг он уйти не успел и попал в плен? Сначала решил, что лучше всего ночью идти. Набрал веток, замаскировался. Еды у меня было много — целых два термоса с супом. Когда темнеть стало, решил я к своим пробираться, да тут опять появились немцы. Они совсем близко подошли к моему укрытию, и я уже приготовил было гранату, но меня не обнаружили. Решил дождаться утра. Когда рассвело, я высунул голову и стал разглядывать местность. Справа врагов не было видно, впереди, несколько левее, метрах в ста фашистские солдаты ведут огонь по нашим позициям. Я подумал, если мне удастся проползти до оврага, то смогу уйти от врагов… Одного опасался, как бы свои не подстрелили. Выломал я палку, привязал к ней носовой платок и, прижимаясь к земле, пополз к оврагу…

Ну, а что дальше было, вы сами знаете.

— Что это, думаю, за фигура ползёт с белым флагом? — продолжил старшина из второго батальона, а мне ребята шепчут: «Это не иначе как фашистская выдумка. Стреляй!» Посмотрел я в бинокль — вижу, ползёт какой-то мальчишка. В руках что-то белеет. Дополз, еле на ноги подняли: ослаб от ранения. «Откуда ты?» — спрашиваем. «Из окружения». — «Кто ты?» — «Повар из первого батальона». Связался я с первым батальоном, а там, оказывается, уже тревога: пропал мальчишка, думали, что погиб.

Вечером в санчасть, куда отправили Васю, пришла целая делегация от первого батальона. Дед Игнат только вытирал непроизвольно катившиеся слёзы и повторял: «Ах ты, пострел! Кашевар ты мой дорогой!»

ГРИША-ПИСЬМОНОСЕЦ

Однажды с радистом и автоматчиком мы возвращались с передовой на КП. Смеркалось. Противник обстреливал наши позиции из пушек и миномётов.

Внезапно наступила такая тишина, что в ушах зазвенело.

У нас было железное правило: даже в те редкие минуты, когда не стреляют, всё равно нужно передвигаться осторожно. Мы знали, что гитлеровцы внимательно наблюдают за пристрелянными участками. Как только они заметят повозку, автомашину, даже человека, сразу открывают огонь.

Пробирались глубокой лощиной. Пахло сырой землёй, прелыми листьями и ещё чем-то неуловимым, осенним. Даже кислая пороховая гарь не могла заглушить этого крепкого осеннего запаха.

Не прошли мы и половины пути, как снова начался обстрел.

Шедший со мной радист пытался связаться с первым батальоном. Он монотонно повторял в микрофон:

— Роза, Роза! Я — Сирень, перехожу на приём.

Пока радист налаживал связь, я наблюдал за лощиной. Неожиданно из-за кустов вынырнул странно одетый боец: из-под плащ-палатки мелькали чёрные брюки и потрёпанные ботинки. Ка голове чёрная кепка, через плечо туго набитая сумка от противогаза. Приглядевшись, я увидел мальчишку.

— Куда ползёшь? Кто ты такой? — спросил я его, когда он подбежал ближе.

Мальчик молчал, видимо решая, как поступить: докладывать по уставу или удирать.

В этот момент радист поймал «Розу» и позвал меня. Поговорив, я обернулся и увидел, что мальчишка о чём-то шепчется с автоматчиком.

— Так откуда же ты? — опять спросил я.

— Я из роты связи, несу письма на передовую.

— Как тебя зовут?

— Гриша Ермаков.

— Сколько лет?

— Четырнадцать.

Я задумался. Пускать на передовую мальчишку опасно.

Гриша заметил моё замешательство.

— Товарищ командир! — сказал он. — У меня есть письма солдатам, которые ждут их более двух месяцев. Разрешите раздать, ведь солдаты ждут их… очень ждут. А я знаю, где находятся бойцы, и маскироваться умею. Вы не сомневайтесь, я доберусь.

Вернувшись в штаб полка, я вызвал командира роты связи Потапова.

— Что же будем делать с пареньком дальше?

— Решайте, товарищ майор. Прикажете отправить в тыл — отправим. Только надо его обязательно в какое-нибудь военное училище устроить или в спецшколу. Ведь паренёк — прирождённый солдат, да и смекалистый очень. А вообще, товарищ майор, я от всего личного состава роты попросил бы вас — оставьте его под нашу ответственность. Его у нас, знаете, как все любят. Уж больно он смышлёный да старательный. Ведь спать не ляжет, пока последнее письмо не вручит, не теряет связи с нашими ранеными, знает номера госпиталей, куда их отправляют, письма им пересылает и сам пишет от себя, понимает, что раненому весточка от друзей дороже всего.

— Хорошо, — согласился я, — пока оставьте у себя, но на передовую старайтесь не пускать. Да подберите по росту форму.

* * *

Не успел командир роты уйти, как вернулся Гриша. Я предложил ему чаю. Мы разговорились. В тот вечер Гриша и поведал мне горькую историю своей жизни.

Я слушал его, полуприкрыв глаза. Постепенно сидящий передо мной мальчик в плащпалатке, с брезентовой сумкой через плечо как бы отодвинулся куда-то.

И передо мной замелькали кадры короткой, но такой героической жизни.

…В лесу на пожухлой листве, свернувшись в комочек, лежит парнишка. Лицо почернело, осунулось, под глазами тёмные круги. Одежда висит лохмотьями, ботинки рваные, грязные. Видно, много пришлось ему пройти. Далеко позади осталась родная деревня, и вернуться туда нельзя. Остался один путь — на восток.

Он прилёг отдохнуть и никак не может подняться. Лес угрюм. Деревья тоскливо шумят под осенним ветром. Нужно встать, но сил нет, до того он устал.

Мальчик дремлет и вспоминает недавнее прошлое: как всё было хорошо и спокойно. Гриша босиком бежит по улице, щедро политой тёплым летним дождём. Тучи ушли, только на горизонте чуть-чуть дрожит лёгкое марево. На дороге сверкают зеркальные пятна луж. Какое это удовольствие — ходить босиком по влажной тёплой земле!

Вот уже и солнце ушло к горизонту. Возвращается стадо, поднимая пыль. Пахнет молоком и подсыхающими травами, небо темнеет, и на нём загорается яркая звёздочка. После спокойного дня приходит спокойная ночь.

А потом… Словно огненный вихрь ворвался в тишину летнего дня… Внезапно ударила по селу фашистская артиллерия. Мать стояла у колодца, когда в грудь ей попал осколок. Падая, она успела только протянуть руки и жалобно прошептать: «Гришенька…» Глаза у неё потускнели.

В вечеру в село пришли немцы и приказали вырыть общую могилу, куда свалили всех убитых в тот день.

По селу пошёл слух: из окрестных деревень угоняет враг молодёжь на каторгу. Что такое «каторга», ребята никогда не слышали. А как увидели заплаканных, беспомощных девушек под конвоем немецких автоматчиков, так всё поняли.

В этот день никого из деревни не выпускали. Но разве мальчишек удержишь? Ползком огородами пробрались они к лесу и бегом на железнодорожную станцию.

Спрятавшись в полуразбитом бомбой пакгаузе, они видели, как втолкнули людей, точно скот, в товарный вагон. Какая-то девушка упала и забилась на земле:

— Ой, мамочка, родненькая!

Её грубо подняли и втолкнули в вагон.

Глухо стукнули двери, высоченный рыжий немец деловито закрутил проволокой дверные скобы. Гукнул паровоз, пробежал по составу от головы до хвоста буферный лязг, и поезд медленно двинулся, увозя на каторгу родных и близких. С ними была и Гришина сестра.

— Видал, в вагонах голый пол, даже соломки не бросили, — сжимая кулаки, прошептал Миша Прохоров.

— Да им и лечь-то нельзя, набили как селёдок в бочку. Всю дорогу стоять придётся, ответил конопатый Ванюшка Скворцов.

«Вот она какая, каторга», — подумал Гриша.

На другой день все, кого должны были отправить вторым эшелоном, исчезли из села, словно их ветром сдуло. Эх, Настя, Настя!.. Кабы знать раньше…

На мальчика обрушились сразу два горя. Погибла мать, теперь нет и сестры. Гриша остался совсем один. Не было и Павла — жениха Насти. Ещё в сороковом году, окончив школу, ушёл он в армию. Там и застала его война. Правда, оставался в селе дружок Павла — кузнец Тихон Неверов.

Воевал он на финском фронте, обморозился и вернулся домой без ноги. Пока фронт не подошёл к селу, Павел писал ему письма, просил беречь Настю.

Тихон Неверов был старым другом Гришиной семьи. Был у них первым помощником и советчиком.

Село, в котором вырос Гриша, большое. И люди кругом разные: и хорошие и плохие; но, пожалуй, самым страшным человеком в селе был Федька Чернов. Не раз его судили за воровство и хулиганство. Незадолго до войны Фёдор второй раз вернулся из тюрьмы. Когда объявили мобилизацию, Чернов исчез и появился в селе вместе с немцами. Прицепил повязку полицая, к поясу — кобуру и, что называется, развернулся. Вместе с немцами ходил по дворам, помогал составлять списки для отправки молодёжи в Германию.

Как-то встретил его Тихон Неверов:

— Что ж ты делаешь, гадина ползучая? За что ж ты людей губишь?

— Ах, так!..

В руке Чернова мелькнул пистолет, сухо треснул выстрел, и Тихон навзничь упал на землю, даже не вскрикнув. Всё это произошло у дома, где жил Чернов.

Когда Гриша прибежал к месту гибели кузнеца, там уже толпился народ. Федька Чернов ходил тут же с пистолетом и покрикивал:

— Не подходи, не наваливайся! За кузнецом следом захотели?

— Нужно похоронить бы, — сказал кто-то из толпы.

— Никаких похорон, — нагло ответил Федька, — господин районный комендант приказал всех подвергнутых этой самой, ну как её… эк… экзекуции, оставлять на месте. В назидание, значит.

— Тьфу ты, проклятый, — плюнул старик в полушубке, — и держит же земля такую нечисть!

— Но, но, смотри ты, — пригрозил Чернов, но руку на старика не поднял.

Гриша тихо выбрался из толпы и побрёл домой.

«Что же делать, что делать?» — билась мысль. И Гриша решил мстить. Он должен отомстить за смерть матери и Тихона, за сестру, за всех угнанных в неволю.

Гриша знал, что ночью у Чернова, как всегда, начнётся пьянка, а кузнец будет лежать рядом с проклятым домом. Так будет и завтра и послезавтра…

Понемногу у Гриши начал складываться план, настолько дерзкий, что сначала мальчик даже испугался. Потом он стал спокойнее обдумывать, как лучше действовать; мысленно перебирать детали.

Задуманный план казался ему то простым, то невыполнимым. Заснуть Гриша не мог. И когда он забывался в дремоте, ему начинало казаться, что всё уже сделано, всё позади, но, очнувшись, Гриша вспоминал, что он ещё дома и задуманное только предстоит сделать. Часов около одиннадцати ночи Гриша решил — пора действовать, встал и вышел из дому. Вытащил из тайника пистолет ТТ, найденный когда-то в огороде. В нём был только один патрон.

Кругом было тихо и темно. Бесшумно ступая босыми ногами, он пошёл к дому, где гулял Чернов.

Ещё издали Гриша услышал, как визгливый голос старательно выводил: «Из-за острова на стрежень…», и пьяные голоса нестройно подхватывали: «…на простор речной волны…»

«Хорошо, — подумал мальчик, — далеко слышно, значит окна открыты».

Однако, подойдя к дому, он увидел, что изнутри окна прикрыты чёрной занавеской — всё-таки прифронтовая зона. Подойдя поближе, Гриша заметил, что на одном из окон занавеска зацепилась за цветочный горшок и в проёме была видна комната.

Осторожно прильнув к окну, Гриша разглядел чуть правее окна стол, уставленный тарелками и бутылками. Около стола хлопотала Надька Краля — Федькина подружка. За столом сидели трое мужчин: в середине лицом к окну Митька Бес, старый дружок Чернова. Рядом с ним Федька. Упираясь руками в край стола и откинув назад голову, он натужно горланил песню. Спиною к окну сидел неизвестный человек с повязкой на левом рукаве.

«Наверное, тоже полицай, только не из нашего села», — с ненавистью подумал Гриша.

Потом он подошёл к телу кузнеца. Попытался поднять его и перенести поближе к дому, но не смог. Пришлось передвигать постепенно — сначала туловище, потом ноги.

Когда допели «Стеньку Разина», Грише пришлось остановиться, даже прижаться к земле: вдруг кто-нибудь выйдет из дома?

Так и случилось. Скрипнула дверь — мужчина с повязкой вышел на крыльцо, прислушался к чему-то и снова ушёл в дом.

Скоро опять послышалась песня.

Наконец Гриша подтащил тело к самому окну и вдруг с ужасом обнаружил — карман пуст, пистолет где-то выпал. Мальчик долго ползал по пыли, пока, наконец, наткнулся на холодный металл.

Теперь предстояло самое тяжёлое. Нужно было поднять тело и зацепить рубашкой за гвоздь, вбитый в наличник. Наконец и это удалось сделать. Гриша быстро скользнул к двери, положил к дощатой стенке пропитанную керосином тряпку и чиркнул спичку, тщательно закрывая её руками. Вернувшись к окну, он положил ствол пистолета на подоконник между цветочными горшками и, тщательно прицелившись в Федьку, плавно, как учили в кружке ворошиловских стрелков, потянул за спуск и мгновенно скрылся в темноте. В это время уже загорелась дверь, потом стена. Половина дома жарко пылала, когда сбежались люди… В освещённой комнате около стола валялся с простреленной головой Федька Чернов. У окна, подняв руку, стоял мёртвый кузнец Тихон Неверов, а рядом с ним, на подоконнике лежал пистолет ТТ. Кто-то, дико крича, метался по комнате, пытаясь выскочить в окно. Жители спокойно смотрели на это страшное зрелище, не стараясь спасти ни дом, ни полицаев.

По селу пошли радостные разговоры: кто бы это мог? Чья рука мстила полицаям?

* * *

Время шло. Становилось всё труднее жить. Немцы отобрали всех коров и приставили к ним деда Кондрата Вязьмина. За работу ему выдавали хлеб. Кондрата, как благонадёжного, рекомендовал полицай Семён Крикунов. Это обстоятельство насторожило парнишку, но голод не тётка, и когда дед сам пришёл к нему с предложением пойти в подпаски, Гриша согласился. Дед был подслеповат, нуждался в шустром мальчике, а Грише надо было как-то кормиться. Теперь к тому же он числился работающим у немцев, и это могло пригодиться.

Наши войска, отступая, забрасывали в тыл врага группы парашютистов с заданием совершать диверсии и сколачивать партизанские отряды. С одной из таких групп и был сброшен Диковский. Уроженец одного из близлежащих сёл, он сумел быстро наладить связи. Отряд его, состоявший вначале из трёх человек, быстро разрастался. Партизаны портили линии связи, сбрасывали листовки.

Штаб немецкой воинской части располагался в школе. Однажды в окно школы была брошена граната. Два немца погибли. А через несколько дней нашли трёх убитых фашистов за околицей. Жители поговаривали о том, что всё это дело рук Диковского. А немецкое командование объявило награду десять тысяч марок за его поимку.

Как-то старый пастух сказал Грише:

— Геройский парень Мишка Диковский. Хорошо бы его посмотреть, похож ли он на папашу. Я ведь его отца знавал, но тот смирный мужик был, мухи не обидит.

Грише его слова показались подозрительными. Он промолчал, не забывая, кто рекомендовал деда немцам. Кто ж его знает? Мальчик решил понаблюдать за пастухом. Несколько раз набивался к деду на ночлег, но тот под разными предлогами выпроваживал Гришу. Подозрения мальчика все росли. «Ясно, не хочет дед, чтобы я у него ночевал. Что-то тут неладно. Нужно последить», — решил он и облюбовал себе наблюдательный пункт за углом соседнего сарая, в густом кустарнике. Две ночи ничего подозрительного он не заметил. На третью ночь Гриша незаметно задремал. И вдруг лёгкий скрип двери сразу разбудил его. Около вязьминского дома слышались приглушённые голоса. Мальчик выглянул и увидел неясные контуры двух человек. Один из них, в белом, вошёл в дом. Второй человек, среднего роста, крадучись, прошёл мимо Гриши и скрылся в темноте.

«Попался, дед, — мелькнула у мальчика мысль, — теперь не отвертишься. С немчурой компанию водишь! А может быть, Сенька Крикунов к нему приходил или другой полицай. Поня-я-ятно!»

Гриша решил разоблачить старика. На другой день, когда пригнали коров к опушке леса, где трава была погуще, он неожиданно спросил пастуха:

— Дед, сколько тебе немцы платят?

— А ты разве не знаешь? — спокойно ответил Кондрат. — Хлеб-то мы с тобой пополам делим.

— Я не о хлебе говорю. Я спрашиваю: сколько тебе немцы платят за то, что ты наших предаёшь?

Дед удивился:

— Не пойму я, парень, о чём ты речь ведёшь.

— Не притворяйся, — напирал Гриша, — я ведь знаю, что к тебе по ночам люди ходят. Скажи кто?

— Кто? — переспросил дед и, как бы рассуждая вслух, заговорил: — Что ж, тебе, пожалуй, можно сказать. Обида у тебя на фашистов большая должна быть. Мать убили, сестру угнали… Только умеешь ли ты язык за зубами держать?

— Умею, — сказал Гриша, чувствуя, что стоит на пороге тайны.

— Ну смотри, парень, чтобы потом не раскаиваться. Так вот: этой ночью был у меня Диковский.

— Диковский? — растерянно переспросил Гриша. Он готов был услышать любой ответ, но только не этот.

— А Сенька Крикунов? Я ведь подумал, что это он.

— О Семёне особый разговор, — уклонился от прямого ответа дед.

— Дедушка, — взмолился Гриша, — расскажи, ну расскажи… Тогда и я тебе кое-что расскажу.

— Говори ты сначала.

Где-то в глубине души Гриша понимал, что поступает неосторожно, но удержаться не мог и рассказал всё — о Чернове, о каре, постигшей Федьку, о поджоге дома.

— Та-а-ак, — удивлённо протянул старик, — выходит, ты тоже геройский парень. Если так, слушай: Семён Крикунов — это свой человек.

— Так ведь он же полицай!

— А ты думаешь, что если повязку надел, так и совесть потерял? Нет, брат, не все по черновской дорожке идут. Почему, думаешь, немцам не удалось хлеб отобрать? Кто нас предупредил? Семён. Кто в Володьку Корнеева стрелял, когда он в селе попался, да так, что Володька без единой царапины ушёл? Семён. Опасную он игру ведёт, да нельзя иначе. Диковский подозревает, что к его отряду какой-то предатель примазался, уж очень точные сведения немцы получают. Разоблачить нужно предателя. Вот только успеет ли Семён это сделать?

* * *

Но Семён не успел. Этот разговор происходил в среду, а в ночь с субботы на воскресенье около немецкого технического склада были захвачены Диковский и ещё двое партизан. Утром в воскресенье об этом знало всё село. Ждали — вот-вот погонят народ смотреть казнь. В том, что партизан повесят, никто не сомневался. Но фашисты придумали необычное воскресное развлечение. Утром задержанных допрашивал сам комендант. Их сильно избили, но, не добившись ответа, вывели за околицу, в Попову лощину, и сказали:

— Идите, комендант вас отпускает.

Диковский и один его товарищ шли не торопясь, а третий, не выдержав, побежал. Сзади загремели выстрелы. Все трое упали. Конвоиры подошли, ткнули сапогами неподвижные тела и, убедившись, что люди мертвы, ушли. Староста послал троих людей закопать убитых. Те через некоторое время вернулись и доложили, что задание выполнено.

Однако прошло два дня, и технический склад взлетел на воздух. А ещё через несколько дней на многих стенах забелели листовки:

«Товарищи, не покоряйтесь, верьте в победу! Гитлеровцы хотят взять Москву и покорить русских. Не будет этого! Не взять поганым псам нашу родную Москву. На подступах к столице фашисты истекают кровью. Скоро Красная Армия погонит их обратно.

М. Диковский».

Что ж! Склад могли взорвать и без него, листовки тоже можно подписать его именем. Но вот случилось совсем уж непонятное: пошёл как-то в лес бывший колхозный конюх. Вернулся взволнованный. Долго не отвечал на расспросы жены, а потом коротко бросил:

— Диковского видел.

— Будет тебе!..

— Честное слово!

— Где?

— Мимо гумна шёл с каким-то парнем.

— А как же?.. Его же расстреляли.

— Вот так же! Откуда я знаю?

— Может быть, ошибся?

— Что же я, Мишку Диковского не знаю?

Вскоре рассеялись все сомнения: ранним утром недалеко от школы, где размещалась комендатура, нашли труп одного из партизан из отряда Диковского — Андрея Кривина — с приколотой на груди запиской:

«Приговорён к высшей мере наказания как предатель Родины. Приговор приведён в исполнение.

Командир отряда М. Диковский».

Немыслимо! Убитый и похороненный Диковский ходит по земле. Об этом говорила уже вся округа. А события нарастали. Что ни день, то новое происшествие: то убили в соседнем селе немца, то полицая, то старосту. Однако виновных обнаружить ни разу не могли. Но что было странным: почти всегда неподалёку от убитого гитлеровца или полицая находили труп расстрелянного немцами советского человека, а около него или пистолет с последним стреляным патроном, или трофейный автомат. Один раз даже повешенный «вышел» из петли и «повесил» палача на той же верёвке.

По деревням и сёлам пошёл упорный слух: «Мёртвые встают и мстят». Участились взрывы, всё чаще гибли чины оккупационной администрации. Земля начала гореть под ногами захватчиков. Часто Гриша думал: «А может, и правда жив Диковский?»

Между дедом Кондратом и Гришуткой уже не было никаких секретов. Поэтому мальчик как-то спросил деда:

— Дедушка, а может, всё-таки жив Диковский? Говорят, что в лесу его видели.

Дед пытливо взглянул на мальчика и тихо проговорил:

— Если умеешь язык за зубами держать, слушай: Мише Диковскому пуля, по счастью, вдоль рёбер прошла, кожу здорово разорвала, крови много потерял, а так вообще — ничего. Сразу-то он сознание потерял. А немцы почему-то второй раз для верности стрелять не стали. А когда Диковский очнулся, кругом никого, он отполз в кусты, а как наши мужички пришли с лопатами, он и вылез.

— Вот отчаянный!

— Нет, Гришенька, не отчаянный. Доверие у него большое к нашему советскому человеку. Отнесли его к леснику, а потом уже пошли колхозники могилу рыть. Суток трое он пролежал в сторожке, а потом пошёл потихоньку.

— А если немцы могилу раскопают?

— Наши не дураки. Тех, кто могилу копал, уже нет, они у Диковского, а землю немцы уже вскопали местах в пяти, но без толку, пусть ищут. Теперь комендант попал в дурацкое положение. О расстреле Диковского он уже наверняка доложил начальству, а как теперь о живом мертвеце докладывать будет?

— Дедушка, — вдруг вспомнил Гриша, — а Кривин, которого расстреляли, это тот самый, которого Диковский подозревал? Значит, Семён Крикунов своё дело сделал? Разоблачили Кривина?

— Сделал, Гришенька, сделал…

— Дедушка, а если теперь…

Гриша придвинулся вплотную к пастуху и начал что-то оживлённо шептать ему на ухо.

Вязьмин внимательно слушал, кивал головой, то хмурился, то улыбался и, наконец, сказал:

— Умно ты задумал, Гришенька. За твою мать, за сестру, за Тихона их всех бы на тот свет отправить. Только опасно всё это.

— Я не боюсь.

— Рисковать с умом нужно. Ладно. Подумаем, посоветуемся, потом решим, а мысль твоя верная.

* * *

Шли дни, а Кондрат Вязьмин молчал. Гриша хотел ему напомнить о разговоре, но пастух однажды перед вечером сам сказал:

— Гришенька, приходи ко мне сегодня ночевать.

Мальчик с нетерпением ждал вечера. Может быть, он увидит самого Диковского?..

Как только начало смеркаться, мальчик пришёл к Вязьмину.

Старик как ни в чём не бывало напоил Гришу чаем, поговорили о том, о сём. Потом дед поднялся, достал полушубок, постелил его на лавке и, сдерживая зевоту, сказал:

— Давай, Гришенька, ложись-ка спать.

У мальчика вертелся на языке вопрос, что всё это значит, но почему-то расспрашивать деда не решался.

Гриша старался не спать: вертелся на лавке, прислушивался. Но сон незаметно подкрался. И он уснул. Проснулся от какого-то шороха и сразу почувствовал: в избе есть кто-то посторонний. Гриша сел, лавка скрипнула. Дед спросил:

— Ты что, Гришенька?

Гриша гмыкнул что-то нечленораздельное, а чей-то незнакомый голос произнёс:

— Иди, дед, подежурь, а мы поговорим.

Кондрат тихонько прихлопнул дверь, а незнакомец подсел к Грише на лавку.

— Рассказал мне дед о твоём плане, — негромко сказал мужчина.

«Диковский», — мелькнула у Гриши радостная догадка.

А Диковский продолжал:

— Обсуждали мы его с товарищами и решили…

Диковский замолчал, а Гриша весь напрягся в ожидании.

— Решили, что план дельный и выполнимый. Только нужно все мелочи продумать, ничего не упустить, иначе…

Часа два говорили они. Под конец Диковский спросил:

— Ну как, орёл, не дрогнешь?

— Я не боюсь. С мальчишки что возьмут?

— Если не дрогнешь, то всё будет хорошо. Ты учти, Григорий, вашему коменданту тяжело приходится. Начальство требует любой ценой ликвидировать партизан, иначе на фронт отправят. Мечется он, а ничего не выходит. Так что для твоего плана почва уже готова. Комендант сейчас на всё готов.

Под утро Диковский ушёл, а вечером того же дня, пригнав коров, Гриша пошёл прямо в комендатуру. Во рту неприятно пересохло, и в коленках была какая-то слабость. «Сумею ли, не выдам ли себя?» — билась тревожная мысль.

— Куда идёшь, щенок? — окликнул его часовой.

— К пану коменданту, — уверенно сказал Гриша.

— Подождийт, — бросил часовой и что-то крикнул шедшему в штаб высокому поджарому немцу.

Через несколько минут тот высунулся из окна, крикнул несколько слов часовому.

— Проходийт, — подтолкнул тот Гришу.

Мальчик вошёл в бывшую учительскую и предстал перед Отто Густавом Шварцкопфом. Комендант — пожилой худощавый немец с заметной лысиной и прилизанными висками — сидел за столом. Гриша низко поклонился.

— Ты есть мальшик у немецких корофф?

«Сам ты немецкая корова», — подумал Гриша, но ответил весьма почтительно:

— Так точно, господин пан комендант. — И тотчас же подумал: «Что я говорю — господин пан, масло масленое», но, заметив, что почтительность коменданту понравилась, решил: «Так и дальше буду говорить».

— Я тебя слушаю, — сухо произнёс Шварцкопф.

— Господин пан комендант, коров мы пасём около леса, а за лесом трясина есть…

— Что есть трясин?

— Как бы сказать… ну, болото.

— Ах, болото! Так, так, продолжай.

— Так вот, через лес к этому болоту люди ходят. Я подумал, что бы им там делать? А сегодня увидел одного человека и всё понял.

— Кого ты видель?

— Диковского.

Шварцкопф вздрогнул, невольно оглянулся и побледнел.

— Ты его зналь?

— Как же, господин пан комендант, он до призыва в армию в наше село ходил.

— К кому? Кто есть его знакомые?

— Ни к кому не приходил. Просто так, на улице собирались ребята, песни пели, танцевали.

— Кто ещё видель его? Пастух Вязьмин видель?

— Нет, господин пан комендант, он слепой, то есть не совсем слепой, видит, но плохо.

— Мальшик, ты говоришь неправда. Смотри! — В голосе коменданта появились угрожающие нотки. — Диковский есть убитый.

— Господин пан комендант! Вот лопни мои глаза! Это был Диковский.

— Это биль не Диковский, но кто-то под Диковского. Всё равно! Где их база? Как они ходят по болот? Ты там биль? — Вопросы коменданта щёлкали, как удары кнута, так что Гриша невольно отступил на полшага назад.

— Нет, там я не был, но видел, что Диковский пошёл по тропке.

— Что есть тропке?

— Дорожка, тропинка. Она совсем незаметная, чужой человек её и не приметит. Если по ней идти, то придёшь на такой, как бы сказать, остров среди болота.

— Сухой место?

— Вот, вот, правильно, сухое место. Там ещё до войны шалаши стояли, а кругом кустарник. Больше негде скрываться партизанам, как там.

— Так, говоришь, за болотом партизаны? — комендант приподнялся со стула. Голос его стал хриплым. Лицо покрылось красными пятнами, а глаза под нахмуренными бровями сделались колючими. Он громко позвал кого-то.

«Не верит», — с тоской подумал Гриша. У него похолодели руки, но тут же вспомнился наказ Диковского: «Оробеешь — провал. С гитлеровцами нужно держаться смело, я бы сказал — нахально».

В комнату вошёл тот самый долговязый немец, разрешивший Грише пройти в комендатуру. Шварцкопф что-то быстро сказал вошедшему. Мальчик уловил знакомое слово «полицаен». «Полицаев вызывает. Всё, провал… — подумал Гриша. — Если полицаи знают, что нет в болоте никакого островка и никакой дороги туда, я погиб». Гриша сжал кулаки, стараясь унять дрожь.

Дверь приоткрылась, и вошёл… Семён Крикунов.

Гриша облегчённо вздохнул.

— Где есть второй дежурный? — спросил Шварцкопф.

— Вышел покурить, — ответил Крикунов.

— Ты знал этот мальшик?

— Как же, наш деревенский, тёти Дуси сын, — подтвердил Крикунов. — Он же ваших коров пасёт.

— Слушай, что он говорит. Повтори, — приказал комендант Грише.

Тот повторил свой рассказ.

— Ну? Что скажешь?

Крикунов чуть помялся.

— Есть такой слух, будто за болотом партизаны бывают.

— Почему не доложил?

— Да ведь это слух, господин комендант. По всякому слуху бегать — ног не напасёшься. Но уж если этот мальчик сам видел, значит верно. Он-то ведь целый день в лесу.

— Хорошо, иди.

Крикунов вышел. Гриша тоже повернулся к двери, но Шварцкопф задержал его:

— Почему ти приходиль ко мне? Ваше село убиваль немецких зольдатен!

Этот вопрос Гриша ждал и был к нему готов.

— Старики, они к своему советскому привыкли. Немцев они не любят. Им что? Впереди одна могила осталась, а нам, молодым, с вами жить. А уж если жить, так в мире.

Шварцкопф расплылся в довольной улыбке.

— О, ти есть молодой поколений! Мы всегда зналь, что молодой Россия будет с нами. На тебе…

Комендант встал, открыл дверцу школьного шкафа, достал из бумажного кулёчка горсть конфет и, когда Гриша с поклоном взял их, бросил резко, как выстрелил:

— Ти поведёшь сегодня наших зольдатен по этот дорожка.

— Я покажу им дорожку…

— Неть, ты пойдёшь впереди наших зольдатен.

Такой оборот был предусмотрен во время ночного разговора, и Гриша не растерялся:

— Как прикажете, господин пан комендант. Только сбоку там ещё тропка есть. Если партизаны по ней пойдут, то могут в тыл ударить, а нам некуда будет деваться, кругом болото. Все погибнут. На этой тропке обязательно нужно заслон оставить.

— Опять тропка?

— Уж как есть.

— Мальшик, ты меня обманываешь, ты хочешь разделить наши силы.

После разговора с Крикуновым Гриша чувствовал себя уверенно. Опять вспомнились слова Диковского: «Действуй смело».

Гриша с грохотом, как костяшки домино, бросил на стол конфеты, припечатав их ладонью.

— Нате вам ваши конфеты! Никуда я не пойду и ничего не буду показывать.

— Но-но! За это мы можем чик-чик, — комендант провёл ребром ладони по шее и показал на потолок.

Но Гриша стоял на своём.

— Вешайте, вешайте! Только кто с вами работать будет? — В его голосе зазвенели слёзы. — Я место лучше знаю, я ведь хочу опасность предупредить.

Это был самый напряжённый момент во всём разговоре, но Гриша нутром почувствовал: подействовало. Комендант смягчился:

— Хорошо, возьми свои конфеты. Я согласен. Ты останешься с заслоном. Сколько для этого нужно людей?

— Одного автоматчика хватит. Тропка узкая, один человек против роты выстоит. Хорошо бы местного, из полицаев. Ваши люди по нашим тропкам ходить не умеют.

— Что такое один человек? Я дам трёх с ручным пулемётом.

Этого Гриша не предвидел. Он немного растерялся, но сразу взял себя в руки.

— Пулемёт впереди пригодится, — деловито сказал он, — говорю, тропка узкая.

— Там тропка, здесь тропка, чёрт вас разберёт! Хорошо, если пулемёт не нужен, то пошлю с тобой двух полицаев с автоматами, они лучше знают ваши тропки.

Вечером на одном из огородов вспыхнул стожок сена. Это немного задержало выход карателей. Никто, вероятно, не заметил, как запыхался Гриша, ведь путь от горевшего сена до школы, где строилась рота, был неблизкий.

Гриша шёл впереди. Осторожно двигаясь, дошли до леса. На краю болота Гриша остановился и приглушённым голосом сказал, не зная, поймёт его офицер или нет:

— Вот, смотрите, прямая дорожка. По ней идите, только в сторону не сворачивайте, а то попадёте в болото. А вот здесь, — он показал вправо, — вторая тропинка. Туда мы пойдём с полицаями.

На затянутом лёгкой дымкой небе призрачно светила луна. Очертания предметов расплывались. Кусты, деревья, тропинка различались с трудом. Болото жило ночной таинственной жизнью. Командиру роты стало не по себе. Он что-то быстро говорил по-немецки, но Гриша только разводил руками: «не понимаю». К ним подошёл ефрейтор, внимательно выслушал офицера и, с трудом подбирая русские слова, сказал Грише:

— Форвертс, вперёд!.. Ти… проводник… там, впереди.

Гриша принялся втолковывать ефрейтору, помогая себе жестами:

— Засада… Здесь засада… Господин комендант приказал… Мне вперёд нельзя… Оттуда пук-пук всех, — Гриша руками показал, как огнём оттуда побьют всех.

Ефрейтор поговорил с командиром роты и обернулся к полицаям.

— Ти местный? — ткнул он одного пальцем в грудь.

— Нет, нет, найн, найн, — затряс тот головой и, путая со страха немецкие слова с русскими, добавил: — Я другая деревня.

— Ти местный, — уверенно сказал ефрейтор другому полицаю. — Ти идит вперёд.

Полицай сделал попытку отказаться, но ефрейтор решительно повернул дуло автомата в его сторону, н полицай сдался.

Гриша с облегчением вздохнул. С оставшимся полицаем он прошёл шагов триста вправо, нашёл пригорок и сел около него. Рядом опустился на землю его спутник. Тишина.

Прошло с полчаса, и вдруг там, куда ушли немцы, загремели выстрелы, длинной очередью протрещал пулемёт, в небо взмыли несколько ракет. Где-то совсем рядом шёл ожесточённый бой. Кричали люди, захлёбывались автоматы. Над Гришей взвизгнуло несколько пуль. Совсем рядом грохнула граната. Жаркое дыхание обожгло лицо. Полицай упал ничком на землю, прикрыв руками голову. Гриша вскочил и побежал.

Выстрелы слышались слева, потом всё дальше и дальше. Гриша бежал, радостно думая про себя: «Попались! Вот как мы их под фланговый удар, едва ли кто уйдёт. Вот вам за мать, за сестру!»

Несколько дней Гриша шёл, ориентируясь по солнцу, на восток, к линии фронта. Днём он прятался в лесу, а ночью обходил стороной деревни и посёлки.

Еда, что прихватил он с собой из дому, кончилась. Силы тоже таяли. Мальчик зашёл в деревню.

Постучал в дверь крайнего дома. Загремел засов, и испуганная женщина не очень охотно впустила Гришу. Потом, узнав, кто он и откуда, смягчилась, накормила его и уложила спать на печке.

Поздно вечером тётя Даша — так звали женщину — вывела его через огороды на тропинку и спросила:

— Слышишь?

Гриша прислушался к далёкому гулу орудий.

— Что это? — спросил он.

— Наши. Видишь лес-то? Вот через него и иди. Немцы леса боятся, пройдёшь спокойно. Может, кого своих там встретишь.

— Товарищ командир, вы меня слушаете?

Я вздрогнул и открыл глаза. Вот он, четырнадцатилетний мальчик, прошедший все испытания, сидит против меня в плащ-палатке, с брезентовой сумкой через плечо.

— Слушаю, Гриша, слушаю! Что же дальше?

— Ушёл я от тёти Даши и ещё двое суток пробирался лесом. К исходу второго дня до того устал, что лёг на землю и думаю: «Всё, конец. Лучше здесь помереть, чем опять идти». И тут произошла одна чудная история, — Гриша улыбнулся. — Повернулся я на бок и вижу: маленький чёрненький жучок ползёт по травинке вверх. Полз-полз — и бац! Сорвался. Через минуту смотрю — опять ползёт, опять сорвался. И так раз двадцать. Но всё-таки влез на самую вершину. Такая козявка, а сколько упорства. И почему-то мне вдруг стыдно за себя стало. И можете себе представить, товарищ командир, вскочил я, и усталости как не бывало. Пошёл я дальше и вдруг вижу — провод. Люди! Я как сумасшедший помчался вдоль провода, прямо через кусты, ободрался весь. Наконец смотрю: землянка. Остановился, прислушался, по-русски говорят. Значит, свои. Вошёл, оказались наши связисты. Они меня накормили, напоили горячим чаем. Так я у них и остался.

* * *

Связисты учили Гришу Ермакова всем тонкостям своего дела, и мальчик оказался способным учеником. Много времени спустя я разговорился с офицером-связистом лейтенантом Гуляевым и узнал от него, что Гриша, прежде чем стать письмоносцем, был диверсантом.

Рота связи не только налаживала нашу связь, но и портила связь противника. Это дело сложное и опасное. Найти замаскированную радиостанцию или глубоко запрятанный в земле провод совсем не просто. Постепенно в роте создалась диверсионная группа. От её находчивости, быстроты и от воли зачастую зависел успех боя. Возглавил группу лейтенант Гуляев. Вошёл в неё Гришин шеф — боец Есимбаев, а поэтому и Гриша тоже оказался там.

Однажды наш полк вёл бой в населённом пункте. Задача перед нами была поставлена ответственная — без больших потерь выбить противника из села. Всё решалось внезапностью и тем, успеют ли гитлеровцы вызвать помощь или нет. Тут-то и потребовались умение и смекалка нашей диверсионной группы.

— Как только наши сняли боевое охранение, — рассказывал Гуляев после боя, — моя группа первой пробралась в село. Одну линию нашли сразу, вырубили большой кусок провода. Где же остальные? Мы ведь хорошо знали, что у гитлеровцев всегда бывает две-три линии да радиостанция. Бегали, бегали, ничего найти не можем, а время идёт. Гриша тоже с нами бегал и вдруг пропал. Хватились мы — где мальчишка, а он выскочил из одного двора и хватает меня за рукав. «Там две радиостанции на машинах, но осторожно — около них фашисты». Мы легко сняли охрану и радиостанции взорвали вместе с машинами. Бензин загорелся, светло стало. Мы заглянули в дом, никого нет, рамы выбиты — видимо, немцы в окно выскочили. Пошли мы дальше, спохватились — опять нет Гришутки. Спрашиваю своих: кто видел? Один боец отвечает: «По-моему, он во дворе остался». Пришлось возвращаться. Кричим: «Гриша! Гриша!» Кругом уже бой идёт, стрельба. Не разберёшь, где свои, где немцы. Только слышим Гришин голос: «Сюда, сюда!» Забежали за угол дома, смотрим, сидит Гриша на корточках и выковыривает из земли замаскированный провод. Спрашиваю: «Как ты догадался?» Отвечает: «Радиостанцию во двор поставили, значит здесь узел связи, а провод мы не нашли. Стал я искать проводную связь и вижу — по завалинке трубка идёт в землю. С трубкой справиться трудно, а я провод под землёй нашёл». Оказалось, что у них узел связи в подвале оборудован. Мы со злости туда пару гранат бросили и всю аппаратуру разбили к чертям собачьим. Потом мы ещё два провода нашли от другого дома и тоже оборвали. Вот и всё. Гришутка нам очень помог тогда, товарищ майор.

В этом бою один из группы был убит, а Есимбаев ранен. Командир роты связи, узнав о том, что без его ведома Гриша ходил с диверсантами, пригрозил всех наказать, а Гришу назначил письмоносцем. Должность письмоносца наиболее безопасная, но, как видно, и сюда Гриша сумел внести элемент риска.

Наступил конец октября — самое тяжёлое и тревожное время в великом сражении за Москву. В те хмурые осенние дни не произносили слово «наступление». Тогда говорили «оборонительные рубежи», «затяжные оборонительные бои», «тяжёлые бои на Волоколамском направлении».

Нужно было иметь нечеловеческую силу, несгибаемую волю к победе, чтобы выстоять. Ощущение опасности притупилось, усталость не проходила. Люди ожесточились, загрубели, но к Грише все относились с удивительной теплотой и заботой.

Был только один человек, не разделявший общего отношения, — начальник штаба полка подполковник Нарулла Алиевич Бурнашёв. «Детям нечего делать на фронте, их место в тылу», — всегда говорил он. И вдруг…

Однажды утром мне позвонил старший лейтенант Панов, командир полковой батареи.

— У связистов паренёк завёлся, — осторожно начал он.

— Гриша?

— Да, кажется, так.

— Что он натворил?

— Ничего особенного, книжку какую-то записную потерял и полночи писал её около нашей батареи.

— Нашёл?

— Нет. Утром мои люди нашли. Любопытный, доложу вам, документ. Пришлю, ознакомьтесь. Только насчёт соблюдения военной тайны там не всё в порядке, обратите внимание.

— Хорошо, пришлите.

Вот она у меня в руках, эта самодельная записная книжка, сшитая из двух половинок разрезанной поперёк ученической тетради в клеточку, замызганная, с завернувшимися, почерневшими уголками.

Я полистал её и увидел любопытные записи:

«Дядя Семён (Кудияров), 1-я рота, тяжёл. Госпиталь № 2640, передать поклоны и привет. В перв. очередь».

«Сержант Гришаев, госп. 1836, порадовать — награждён медалью „За отвагу“».

«Усман Закиров, пулемётчик, представлен к награде. Тяжело ранен. Узнать госпиталь. Срочно».

«Фёдору Ровдугину переслать два письма из дома. Поклоны от наших. Госп. 3264».

«Амрину, связисту, написать: его земляк Ормушев получил письмо из дома. Рассказывал — жену Амрина назначили бригадиром в колхозе, он ещё не знает. Узнать № госпит.».

«Миколе Пинчуку, госп. 2638, — в штабе получено письмо с родины, от военкомата на хате крышу перекрыли».

«Генерал Панфилов лично приказал представить к награде Ефима Пантелеевича Масияша. Наверно, дадут орден. Тяжело ранен, узнать госпиталь».

«Письмо Мухамеду Джангазиеву вернулось из госпиталя. Почему — не пишут. Как узнать — умер или переведён?»

«Шахбузинову переслать письмо из дома. Срочно. Он его долго ждал».

Вот когда раскрылась передо мной душа мальчика.

Было в блокноте и нечто другое, что бросилось в глаза. Откуда паренёк мог знать о награждениях, о представлениях к награде и даже о том, что «генерал Панфилов лично приказал представить»? Упоминание о том, что «в штабе получено письмо», подтверждало, что мальчишка нашёл какую-то лазейку в штаб. Каково же было моё удивление, когда я узнал, что все сведения Гриша получает не от кого иного, как от того, кто категорически требовал отправить Гришу в тыл, от начальника штаба полка подполковника Бурнашёва.

Я потребовал у него объяснений.

— Доброе слово лучше всякого лекарства, — ответил начальник штаба. — Сам бы написал нашим, которые в госпиталях лежат, да времени нет. Когда я узнал, что у связистов грамотный паренёк завёлся, я позвал его к себе, рассказал — кого наградили, кого представили к награде, кому хату починили. Паренёк золотой оказался, аккуратный, понятливый. Сколько он радости людям доставляет!

— Да, но он в своей записной книжке генерала Панфилова упоминает.

— Это не годится. Я его предупреждал, чтобы ни фамилий, ни названий населённых пунктов не упоминал. Я его за оплошность отругаю, но людей мы с ним будем радовать и дальше.

* * *

Бои под селом Калистовом, восточнее Волоколамска, становились всё ожесточённее. Немцы буквально лезли напролом, пытаясь прорваться к Москве. Газеты тогда писали: «Поистине героически дерутся бойцы командира Панфилова. При явном численном перевесе, в дни самых жестоких атак враги продвигаются вперёд только на полтора-два километра в сутки. Эти полтора километра даются им очень дорогой ценой. Земля буквально сочится кровью фашистских солдат». Именно так и было в районе Калистова.

Местность там холмистая. Второй батальон накрепко зацепился за одну важную высоту, надёжно прикрытую с запада непроходимым болотом, и четвёртый день стоял у гитлеровцев как кость в горле. Только небольшой участок пути простреливался миномётным огнём, и обойти его было невозможно. Враг держал его под прицелом и ночью и днём. Ночью ещё проскочить можно было, а днём без жертв не обходилось. Гибли телефонисты, связные, санитары. И вот в один из утренних часов перед опасной зоной присел со своей неизменной брезентовой сумкой письмоносец Гриша. Ночью привезли почту, утром её рассортировали. Он забрал письма, адресованные второму батальону, и отправился к высотке. Не дойдя до простреливаемого участка, остановился за кустами. Затем, раздвинув ветки, сделал шаг вперёд и вдруг отпрянул назад. Прямо перед ним сидел солдат. По его лицу стекали крупные капли пота, а руки дрожали, как у человека, избежавшего смертельной опасности.

— Вот чёртово местечко, — прерывающимся голосом сказал солдат, — два раза проскакивал, а на третий чуть было конец не пришёл. Ка-а-ак она рядом жахнет! Смотри!

Солдат отвернул лоскут рассечённого рукава и показал длинную кровоточащую царапину.

— Ну, думаю, конец. Чувствую, по руке ударило, а поглядеть боюсь. И верно, ещё чуть-чуть бы… А ты куда?

— Туда, с письмами.

— Не проскочишь. Подождал бы лучше до ночи. Письма не патроны.

— Разве можно ждать до ночи? — возмутился Гриша. — Ночью письма читать не будут, оставят до рассвета. Это значит — целые сутки. А бойцы, знаешь, как ждут весточку.

— Это верно. Ждут.

— А вы куда?

— Я в штаб и обратно.

— Значит, ещё раз пойдёте?

— Моё дело солдатское. Может, ещё несколько раз идти придётся.

— Страшно?

— Как тебе сказать? Боязно, конечно, но ведь надо.

— Вот и мне надо.

— Ну иди. Только смотри. Немцы с перерывами бьют, и каждый перерыв через определённое время. Ты присмотрись, перерыва два-три пропусти, а потом махай сразу.

Уловив периодичность обстрелов и перерывов, Гриша приготовился и, улучив момент, рванулся вперёд. Здесь и случилось неожиданное. Он увидел на тропинке большое пятно крови и ещё несколько пятен, уходящих вправо к кустам.

Гриша догадался, что здесь шёл раненый человек. И, видимо, не имея сил бежать дальше, уполз в кусты. Гриша бросился туда. За кустами, уткнувшись лицом в землю, лежал сержант. Рукав шинели был в крови. Гриша достал индивидуальный пакет, разрезал рукав и перевязал раненого. Он попытался поднять бойца. Но сил не хватило. Нужно идти за помощью.

Дождавшись очередного затишья в стрельбе, Гриша приготовился перебежать через опасный участок, но в этот момент раненый, не подававший до этого признаков жизни, застонал. Мальчик чуть-чуть задержался и, хотя обстрел снова начался, побежал по тропинке. В первом батальоне он сообщил о раненом. Тотчас послали двух солдат. Но с ними опять пополз Гриша.

А перед вечером, когда Гриша вернулся к себе, получил головомойку от комиссара роты Шапшаева.

— Придётся тебя в тыл отправить, — строго сказал комиссар.

— За что? — чуть не плача, спросил Гриша. Отправка в тыл была, по его понятию, самым большим наказанием.

— За то, что у тебя слова расходятся с делом, — ответил Шапшаев. — Сказал, что будешь осторожным. А сам?

— Товарищ комиссар, да ведь если бы меня не было, как же сержант-то? Уж вы, пожалуйста, не отправляйте меня никуда, — испугался Гриша и вдруг осмелел: — Если отправите, я всё равно из тыла на фронт убегу. Не прощу немцам их злодейства… Мне мстить надо…

Вечером этого дня я зашёл к связистам и увидел такую картину: бесстрашный письмоносец лежал в уголке на каком-то ящике, уперев ноги в откос землянки. В руках он держал за концы скрученную нитку с надетой на неё большой плоской пуговицей и, растягивая нитку, самозабвенно крутил её, наслаждаясь заунывным писком.

Вот и пойми после этого мальчишечью душу!

Красным следопытам

Более двадцати лет прошло со времени тяжёлых боёв за Москву, покрылись травой окопы, и разрушились землянки. Но не заросли тропинки к памятникам боевой славы, могилам известных и неизвестных героев. Не исчезли из памяти людей-очевидцев те места, где самоотверженно сражались наши воины.

И если вас, юные друзья, заинтересуют места боёв прославленной Панфиловской дивизии, в которой воевали герои этих рассказов, воспользуйтесь нашей картой и отправляйтесь в путь.

Мы укажем вам только некоторые населённые пункты, где проходили бои.

Деревня Гусенево. Здесь 19 ноября 1941 года погиб генерал Иван Васильевич Панфилов. Произошло это так.

Фашисты бросили большие силы, для того чтобы прорвать рубеж Панфиловской дивизии на пинии Строково — Лысцово — Матренино и одним стремительным броском прорваться к Москве.

Немцы начали обстрел деревни Гусенево неожиданно. Генерал Панфилов, обеспокоенный создавшимся положением, вышел из укрытия и направился с группой офицеров на наблюдательный пункт. Неожиданно послышался чей-то крик «Ложись!». Рядом с пронзительным визгом разорвалась мина. Генерал покачнулся, схватился за грудь и упал. На месте гибели установлен обелиск, за которым следят пионеры школы в Гусеневе.

Гусенево находится на 101-м километре Волоколамского шоссе.

Ново-Иерусалимская. На этом рубеже шли тяжёлые бои.

В Ново-Иерусалимском монастыре были пробиты амбразуры для стрельбы из пушек и пулемётов. Очень долго противник не мог овладеть монастырём. И только бросив большие силы, ему удалось временно занять его. Монастырь является памятником русской архитектуры.

Деревня Строково. В ноябре одиннадцать сапёров-панфиловцев во главе с командиром взвода Петром Фирстовым и политруком Алексеем Павловым стояли насмерть, отбивая атаку немецких танков и прикрывая отход полка на новые рубежи. Почти целый день длился бой.

Одна танковая атака сменялась другой. В момент небольшого затишья Фирстов приказал в стога, разбросанные в поле, заложить патроны и взрывные пакеты. Как только танки возобновили атаку, бойцы подожгли солому. Раздались взрывы. Танки остановились. А в это время сапёры приготовились отбить атаку.

Политрук Павлов обратился к солдатам: «Если дрогнем, не устоим, Родина не простит нам. Умрём же, товарищи, но не отступим! Постоим за нашу родную землю».

Сапёры-герои погибли. Но танки всё-таки не прошли. Ночью жители села подобрали останки героев и схоронили. Теперь в деревне братская могила и памятник.

Город Волоколамск. Здесь с 26 по 28 ноября шли тяжёлые бои. В ночь на 27 октября разгорелся бон. С панфиловцами взаимодействовала кавалерийская группа генерала Доватора. Враг понёс огромные потери. Были уничтожены фашистский штаб, все средства связи, освобождены советские военнопленные. Этот бой имел большое стратегическое значение. Он сорвал наступление немцев на Волоколамском направлении фронта. На центральной площади города братская могила воинов, партизан и восьми казнённых комсомольцев-москвичей.

Севернее Волоколамска, в районе совхоза «Холмогорка», высота с прямоугольной рощей. В дни боёв она именовалась Контрольной. 16 ноября с этой высоты группа истребителей танков под командованием лейтенанта Абрамова отправилась к шоссе. Увидев приближающиеся танки, истребители скрылись в трубе, проложенной под шоссе. Когда машины подошли к высотке, отважные бойцы выбежали и бросили в них связки гранат. Они уничтожили 16 танков. Бойцы погибли. Около шоссе теперь братская могила, где похоронены герои.

Разъезд Дубосеково. 16 ноября здесь насмерть стояли 28 панфиловцев. Враг бросил на подразделение 20 танков. Атака была отбита: 14 танков остались на поле боя, остальные повернули обратно.

Но вот в наступающих сумерках снова послышался гул моторов: началась вторая атака.

«Тридцать танков, друзья! — крикнул политрук Клочков. — Верно, придётся всем нам умереть. Велика Россия, а отступать некуда. Позади Москва».

Четыре часа не смолкал бой. Бойцы сражались до последнего патрона, до последней гранаты. Герои-панфиловцы погибли. Но немецкие танки не прошли к Москве.

Панфиловцам было присвоено звание Героев Советского Союза.

Недалеко от разъезда, на краю деревни Нелидово, поставлен обелиск — памятник героям-панфиловцам.

Схема района Волоколамского шоссе, где вела бои дивизия имени Панфилова.

Примечания

1

Начальник боепитания — младший командир, ведающий боеприпасами в батальоне.

2

О нём вы прочитаете в рассказе «Гриша-письмоносец».

Content

Зиновий Самойлович Шехтман
Начальник боепитания

От автора

НАЧАЛЬНИК БОЕПИТАНИЯ

СТАРЫЙ И МАЛЫЙ

ГРИША-ПИСЬМОНОСЕЦ

Красным следопытам

Примечания