Александр Дорофеев

Путь самурая, или Человек-волна

Повесть на чешуе японского карпа, с его же примечаниями

Сяку Кэн

Когда-то давным-давно божественная пара Идзанаги и Идзанами сотворила Японские острова — четыре больших и девятьсот мелких. В общем, довольно-таки плодовитая пара. Хотя земли в этом мире всё равно почему-то не хватает на всех. Иначе, зачем воевать?

И вот через какое-то время, равное, возможно, одному вдоху и выдоху великой богини Аматэрасу, сияющей в небе, на юге острова Хонсю в долине Ямато, что сыздавна считалась центром Вселенной, родился мальчик.

Это произошло у берегов небольшого пруда, в доме на сваях под черепичной крышей, на рассвете августовского дня поминовения усопших в очередной год Дракона, иначе говоря, в 1520 году по принятому сейчас летоисчислению.

Красное солнце, поднявшись над океаном, выглядывало уже из-за гряды невысоких зелёных холмов, и это было первое, что увидел новорожденный. Может быть, именно потому он не закричал и не заплакал, как все только что явившиеся на этот свет, а глядел молча, словно потрясенный, и, кажется, улыбался.

Говорят, при рождении ребёнка сразу является ангел и шлёпает ладонью по устам, отчего память о прежней жизни пропадает, улетучивается, как утренний туман. Однако в этом случае у ангела, вероятно, рука не поднялась — так улыбался мальчик, глядя на восходящее солнце.

— Ой, какой толстенький, — удивилась его юная, совсем девочка с виду, мама Тосико, приподнявшись с матраца-футона, — Но какой маленький! Как наша кошка Микэшка!

Да, мальчик был едва ли за тридцать сантиметров, то есть немногим более одного сяку.

Его отец, суровый самурай Ясукити, который и дома не снимал с пояса два меча, радостно воскликнул:

— Сын! Какое счастье! Так и назовём его — Сяку! Хорошо звучит! Это сейчас он не выше короткого меча, но, уверен, вырастет ровно в шесть раз! Вот такой будет воин, ростом в кэн, как мой боевой лук, — поднял мальчика над головой. — Похоже, он родился в железной рубашке, наш Сяку Кэн! Кто бы ещё улыбался, появившись на свет в такие дни?

А дни и впрямь были невесёлые — эпоха воюющих провинций, война всех против всех. Она началась сорок два года назад, и конца ей не было видно.

Когда рождается ребёнок, знает ли он уже, чувствует ли, что вокруг него, — мир или война, беды или благоденствие? Или он ещё весь в воспоминаниях о прошлой жизни? Или старается припомнить, что же было между двумя, — прошедшей и новой, в которую только-только вошёл?

Получив так скоро имя Сяку Кэн, мальчик, видно, глубоко задумался, примеряя его к себе так и этак, и вскоре тихо заснул, утомлённый первыми впечатлениями.

А папа Ясукити закопал перед входом в дом родовой послед, которым ребёнок связан с матерью в её утробе. Чем больше топтать над ним землю, тем здоровее вырастет Сяку Кэн.

Семья самурая

Когда маленькому Сяку Кэну подарили два деревянных меча, он уже хорошо знал, кто такие самураи.

Сяку Кэн начинал понимать, что у него в жизни одна дорога, которая называется бусидо, то есть путь воина.

Папа Ясукити давно идёт по этому пути. И дома-то редко бывает в пору войны всех против всех. Только когда привозит рисовый паёк от своего господина князя Фарунаги. Значит, и Сяку Кэн пойдёт следом. Ведь он наследник всего отцовского состояния и верный слуга князя.

— Появиться в этом мире уже счастье, — говаривал папа, поглаживая перевитую шёлковыми тесёмками рукоять длинного меча. — А родиться в семье самурая — счастье вдвойне, потому что ты выше всех прочих — крестьян, ремесленников или купцов, которым даже не позволено носить оружие.

Утром он подзывал Сяку Кэна к гудящему от натяжения тетивы бамбуковому луку, чтобы померить, насколько подрос сын.

— Ты сегодня летал во сне? — строго спрашивал папа. — А как высоко? Знаешь ли, на высоте жить непросто, потому что все на тебя смотрят. Высота самурая — это доблесть и честь. А также три добродетели — верность, чувство долга и храбрость.

Примерно так говорил папа Ясукити и, конечно, следовало доверять его словам.

Сяку Кэн глядел на него с восторгом, как на восходящее солнце.

Когда папа доставал из небольшого дорожного сундучка боевые доспехи, то на глазах превращался в сияющее металлом божество, слегка напоминавшее то ли крылатого майского жука, то ли рогатого дракона. А когда надевал страшную кожаную маску, Сяку Кэн быстро хватал его за руку, пока ещё без перчатки, чтобы убедиться, папа ли это. Может, и вправду какой-то свирепый дух войны. Ладонь была тёплой, но такой твёрдой, как бамбук.

Однако больше всего Сяку Кэн любил наблюдать, как, вернувшись домой, воин разоблачается, — снимает широкополый шлем, чешуйчатые наплечники и нагрудник, становясь прежним папой Ясукити, с выбритой ото лба до макушки головой и загнутой вперёд косичкой.

— Запомни, обладающий лишь грубой силой не достоин звания самурая, — говорил он, ужиная рисом с овощами. — Для самурая нет ничего отвратительней, чем коварные сделки и лживые отношения. Порядочность и справедливость — вот наше знамя.

Папа и без доспехов оставался, конечно, настоящим самураем. А со своими двумя мечами он расставался, только укладываясь спать. Устанавливал их в деревянной узорчатой стойке и шептал что-то — наверное, желал им спокойной ночи.

И сам лежал во сне так тихо, как меч в ножнах. Разве что шевелились глаза под веками.

— Что они видят? — спрашивал Сяку Кэн маму Тосико.

— Наверное, сражения — прошедшие и будущие, — вздыхала мама и рассказывала потихоньку истории из самурайской жизни.

О том, как много веков назад отряды воинов-буси сражались с племенами эдзо на севере и с племенами айнов на юге. Как отбивали нападения пиратов на побережье залива и набеги разбойников, появлявшихся из густых предгорных лесов.

Уходя на бой, говорила мама, воин всегда заверял своего господина: «Служа тебе, готов я расстаться с жизнью. Легче пуха она для меня!»

Слушая о войне Гэмпэй, что шла когда-то между домами Тайра и Минамото, Сяку Кэн сжимал в обеих руках деревянные мечи, представляя, как и он, не страшась смерти, бросается в самую гущу схватки, коля и рубя направо и налево.

Он полюбил великого полководца, иначе говоря, сёгуна, Ёритимо Минамото, основавшего государство самураев. Его военная династия правила почти сто пятьдесят лет. До тех пор, пока новый сильный род Асикага не захватил столицу. Тогда последний сёгун из дома Минамото торжественно совершил самоубийство-харакири, а вместе с ним и ещё восемьсот преданных самураев пронзили себя короткими мечами.

Обосновавшись в столице, воины Асикаги уже давно погрязли в роскоши и безделье. Они позабыли о чести самурая. Изменяли своим князьям, которым клялись в верности, убивали ради наживы. Прежние друзья становились врагами.

Так и началась бесконечная война всех против всех.

Сяку Кэну не нравилось само имя — Асикага. Что-то подлое слышалось в нём. Как будто именно ему принадлежали слова, что рисовая лепёшка важнее цветка сакуры.

Однажды, сильно возбудившись от маминых рассказов, Сяку Кэн дёрнул за хвост кошку Микэшу, вообразив, что это самурай из рода Асикага.

Кошка зашипела, как вода на углях, и стремительно ударила когтями, так что на руке выступили кровавые царапины, а из глаз сами собой брызнули слёзы.

Мама очень разгневалась, — не на кошку, разумеется, а на сына. Сяку Кэн впервые увидел её такой грозной.

— Что это такое?! Неужели мой сынишка плачет? — бушевала она, как маленький и тоненький, но свирепый лесной дух якши, — А вдруг тебе отрубят руку в битве? Или, избегая плена, придётся совершить харакири?! Уж коли ты родился самураем, стыдись этих слёз!

Тогда Сяку Кэн всхлипнул последний раз, и больше никто и никогда не видел, чтобы глаза его хотя бы чуть-чуть увлажнились.

Он знал, что родители заботятся о нём, поэтому и стараются как можно лучше подготовить к суровой взрослой жизни. Родители — ствол дерева, а дети — ветви, которые оберегают и почитают ствол. У каждого хорошего человека есть гири. И не то чтобы слишком тяжёлые. По-японски «гири» — это долг перед родителями.

Сяку Кэн навсегда запомнил рассказы о том, как один мальчик в зимнюю стужу растапливал речной лёд теплом своего тела, чтобы затем поймать для матери рыбу. А другой летними жужжащими ночами спал голым, отвлекая москитов от родителей.

Сяку Кэна будили затемно. Часто оставляли играть в нетопленной комнате и надолго лишали еды. И это не было каким-то наказанием за шалости. Уж так заведено в семье самурая — самая маленькая веточка должна быть терпеливой и выносливой, переносить холод и засуху.

— Сокол не подбирает брошенные зёрна, даже если умирает с голоду, — говорил папа Ясукити. — Так и самурай должен показывать, что сыт, хоть и не ел два дня.

Не раз по велению отца Сяку Кэн для укрепления отваги отправлялся глубокой ночью на кладбище. Впрочем, для него это не было серьёзным испытанием. Покойники тихо лежат под землёй — эка невидаль! А злых духов и нечистой силы Сяку Кэн совершенно не боялся. Тому была причина. Он не верил в них и в прошлой своей жизни.

Другое дело, когда папа посылал его на места казней, где валялись в пыли и крови лохматые головы преступников. Сердце, как пойманная в силки перепёлка, так часто билось, словно взмахивало крыльями, и в груди становилось очень ветрено и студёно. Однако Сяку Кэн утихомиривал сердце, и оно постепенно успокаивалось, будто море после шторма, — лишь редкие волны набегали. Лёгкие и обречённые — была волна, и вот уже нету, а за ней новая…

Каждый год в пятый день пятого месяца по лунному календарю отмечали праздник мальчиков. По всему дому раздвигали стенки-сёдзи, расписанные пейзажами, и выставляли кукол, одетых в самурайские доспехи, а вокруг — мечи, луки, стрелы, знамёна. Играть ими не разрешалось, но и просто посмотреть было одно наслаждение. Перед Сяку Кэном отодвигалась, как стенки дома, некая завеса, и чётче проступало его будущее, сверкающее, как меч, и всё же едва уловимое, как полёт оперённой стрелы.

Вскоре подошло время идти в школу при буддийском монастыре, где учили читать, писать и считать на счётах-соробане.

Но главное, конечно, владеть своим духом и телом. Дух и тело настоящего самурая страшнее для врага, чем меч или пика! Будущие самураи обучались плаванию и верховой езде. Преодолевали глубокие пропасти, используя вместо моста лианы. Со связанными руками и ногами перебирались через стремительные горные реки.

«Настоящий самурай, — втолковывали учителя, — Спокоен, как лес! Неподвижен, как гора! Холоден, как туман! Быстр, как ветер, в принятии решений! И яростен в атаке, как огонь! Только тогда его примут в сообщество воинов-буси!»

Сяку Кэну всё это было очень интересно. Да вот какое дело — он очень изменился за последнее время! До того, что ни малейшего желания стать воином в себе не ощущал, как ни прислушивался. Сам удивлялся и часто размышлял, добираясь от дома до монастыря, почему так?

А дорога, кстати, была не близкой.

Сначала мимо пруда, обсаженного плакучими ивами, в котором никогда не иссякала вода, не было лягушек и водорослей, зато кишела рыба, отборные карпы — самураи среди рыбьего племени, упорные и бесстрашные. К ним относились с почтением, потому что видели в них мужественную добродетель. Карп из цветной ткани колыхался на бамбуковом шесте над каждым домом, где жил мальчик самурайского сословия.

У Сяку Кэна был даже один знакомый карп по имени Сёму, названный так в честь старинного императора. Он важно выглядывал из пруда, таращил глаза и беззвучно шевелил губами, желая доброго пути.

Дальше дорога поднималась на холмы через светлую бамбуковую рощу и уходила в густую тень стройных вечнозелёных криптомерий, пихт и кипарисовиков. Под ними было необычайно тихо. Опавшая хвоя заглушала шаги. Из полумрака на лесную тропу то и дело выглядывали с тайным участием в каменных глазах древние изваяния Будды.

Наконец, становился слышен соловьиный водопад.

Особенно зимой, когда камни покрывались тонкой наледью, звук падающих на них струй напоминал звонкие соловьиные трели.

И вслед за этим показывались красные пагоды монастыря.

Весной его стены окутывали лёгкой дымкой цветы сакуры. А осенью алел клен, и зацветала индийская сирень.

Сяку Кэн вместе с другими учениками из монастырской школы не раз пытался взобраться по стволу сирени, но напрасно — настолько он гладкий и скользкий, даже обезьяне не одолеть. Один лишь приятель Ушиваки, всем на зависть, залезал на самую макушку.

В ранний час Зайца, ещё до восхода солнца, провожая сына в школу, мама Тосико первая выходила из дому, высекала огонь и бросала щепотку соли на землю, чтобы отогнать злых духов. А затем спрашивала:

— Сяку Кэн-тян, не забыл ли ты взять с собой Дзидзо?

Это была небольшая деревянная фигурка защитника малолетних и покровителя путешественников. Дзидзо всегда заботился о Сяку Кэне. И на кладбище, и на месте казней.

Мама это знала, но всё равно долго глядела вслед, покуда ещё виднелась круглая голова сына с длинными прядями волос, связанными на макушке. Они колебались в такт шагам, и казалось издали, будто это маленькая райская птичка взмахивает крыльями, одиноко порхая над пустынной дорогой, мимо пруда, полного карпами, скрываясь в светлой бамбуковой роще.

Чистая земля

В монастырь входили через Большие южные ворота. Гулко стучали деревянные сандалии-гэта по мощёной дорожке, вдоль которой стояли каменные фонари. Вечером в них зажигали свечи, и фонари напоминали толстых светлоголовых карликов.

Чтобы пройти к Залу мечтаний, где с учениками занимался бритый и толстый монах-бонза, надо было миновать высоченную пятиярусную пагоду, украшенную позолоченными хвостами огромных рыб.

Сяку Кэн знал, что каждый ярус обозначает одно из пяти веществ, составляющих весь окружающий мир, — дерево, огонь, землю, железо и воду. А, кроме того, есть две могущественных силы, Инь и Ян, которые, сталкиваясь, дают всему движение и жизнь. Об этом тысячи лет назад говорил Будда.

Вот он и сам, пришедший с запада, сидит, скрестив ноги, на троне- лотосе.

Будду не беспокоят мирские тревоги и заботы. И жестом правой своей руки он призывает всех — не надо бояться. Смерть не страшна. По сути дела её нет, а есть цепочка перерождений. Душа человека приходит вновь и вновь в этот мир, чтобы стать лучше, освободиться и уйти, наконец, в Чистую землю, где нет никаких страданий.

Гигантский бронзовый Будда так просветлён и спокоен, как карпов пруд и бамбуковая роща. Глаз мудрости во лбу больше человеческой головы. Палец на руке длиннее папиного лука. А ноздри, как пещеры.

Однажды приятель Ушиваки каким-то непостижимым образом взобрался наверх, спрятался в ноздре, да и заснул. Может, он хотел проснуться уже в Чистой земле. Долго его искали, пока не услышали, как похрапывает Будда.

— Нама Амида буцу! — воскликнули бонзы, преклонив колена и ударив в медные гонги, — О, Будда Амида!

Ушиваки пробудился, но не мог спуститься. То голову свешивал из ноздри, то ноги. Пришлось монахам составлять две лестницы, чтобы достать его.

С тех пор Ушиваки только так и называли — Ноздря. Впрочем, он не обижался. У самого Ушиваки ноздри были хоть куда! Он запросто мог засунуть в одну целых три пальца.

— Не то чтобы я не мог спуститься, а просто Будда меня не отпускал, — рассказывал Ушиваки. — Когда я там спал, то понял, что всё в нашем мире едино. А сам Будда Амида — это бесконечный свет и бесконечная жизнь. Всякий, кто верит в него и исполняет заветы, после смерти возродится в Чистой земле, где вечное блаженство. Моя мама давно дожидается там меня и моих братьев.

Они возвращались из школы. Уже взошла луна и наполнила лес серебристым сиянием.

Лесные духи якши шуршали в кустах и папоротниках.

Сяку Кэн взглянул на луну и сказал:

— Там побывали люди.

— Конечно, — ответил Ноздря. — Думаю, именно там находится Чистая земля.

— Эх, совсем не в этом дело! — огорчился Сяку Кэн. — Я точно вижу, как они прилетели туда на железном корабле, толкаемые огнём. Немножко побродили и вернулись обратно на Землю.

— Вот это вздор! — воскликнул Ноздря. — Железный корабль не только летать, но и плавать не сможет. Сказал бы — деревянный!

Они как раз вошли в прозрачную бамбуковую рощу, шелестевшую под лёгким ветерком. Казалось, она парит в небе. И два оленя, едва перебирая ногами, бесшумно летели среди тонких стволов. Ноздря опустился перед ними на колени. Он всегда поклонялся им, потому что олени — родственники белого единорога, украшавшего фамильный герб семьи Ушиваки.

Всё было, как во сне.

И Сяку Кэн вдруг ясно увидел за рощей огромный город, где дома намного выше пятиярусной пагоды, цветные многоместные повозки стремительно мчатся по гладким, как стальные мечи, улицам, а под ними — глубокие, залитые дневным светом пещеры, в которых снуют туда-сюда, свистя и грохоча, длиннющие кареты, и множество людей повсюду.

«Неужели это Чистая земля, куда мы попадём после смерти?!» — подумал Сяку Кэн.

И невольно заговорил на языке того города, как на родном, отчего Ноздря, засунув всю пятерню в нос, буквально остолбенел.

Да и как тут было не напугаться, когда приятель Сяку Кэн бормочет что-то, вроде заклинаний, будто настоящий колдун? К тому же на берегу карпова пруда сидит лиса с таким задумчивым видом, словно собралась рыбу ловить, а удочку забыла. А кто не знает о лисьих чарах!? Лисий дух запросто вселяется в человека, делая его одержимым, если не совсем безумным.

— Прочь! — заорал Ноздря, — Изыди!

Всё вокруг встрепенулось, вздрогнуло, изменившись. Лиса подскочила и засеменила по берегу пруда, заметая хвостом следы.

Очнулся и Сяку Кэн от своих видений. Но только на время. Они приходили теперь вновь и вновь, становясь всё отчётливей. И Сяку Кэн, в конце концов, понял, что когда-то жил в том огромном городе, — в другой стране и в другом времени.

Он припоминал всё больше и больше о своей прежней жизни, что не так уж и удивительно. Ведь ангел при рождении не шлёпнул его по устам, не отнял память.

Спящие в горах

Папа с мамой не знали, что и делать, слушая Сяку Кэна.

Он каждый день вспоминал что-нибудь новенькое. То про какой-то ящичек, в котором якобы мелькают картинки жизни, то про огромное вращающееся колесо с люльками, куда люди садятся, чтобы просто так полюбоваться с высоты окружающими видами. Он рассказывал о жутких битвах, когда летающее железо и падающий огонь пожирают всё, что встаёт на их пути. В сравнении с теми сражениями нынешняя война всех против всех — сущие пустяки, детская забава!

— Выброси эти глупости из головы! — сердился поначалу папа. — Ты не знаешь, что будет завтра, поэтому и выдумываешь то, чего никогда не может быть.

— Это будет, — утешал Сяку Кэн, — но потом! Ещё не скоро! Я когда-то читал об этом.

— В него вселилась лиса и зовёт к безумию, — запечалилась мама.

— Точно — лисье наваждение, — вздыхал папа Ясукити и писал тушью заклинания на бумаге.

Сяку Кэна даже поили кровью барсука, чтобы напугать лису. Однако ничего не помогало.

Особенно огорчались родители, когда их мальчик начинал говорить на каком-то неизвестном тарабарском языке.

— Остаётся призвать ямабуси, — сказала мама. — Только он сможет изгнать лису.

В ту пору в горах Ёсино жило много отшельников, проводивших дни и ночи в молитвах. Их называли — ямабуси, то есть спящие в горах. Они, действительно, и наяву были, как во сне, но видели и знали такое, чего других людям и не снилось.

Ямабуси умели вызывать во время засухи дожди или, наоборот, выпроваживали грозы, успокаивали землю при закладке новых домов или храмов, исцеляли от болезней, изгоняли злых духов.

Обычно ямабуси являлся со своей женой, шаманкой и прорицательницей мико. Вместе им всё было по силам.

Как-то вечером Сяку Кэн услыхал необычный звук, будто хрипловато кричала редкая морская птица, залетевшая вдруг в долину Ямато, или же неведомый подводный зверь, который предвещает землетрясение и страшные волны-цунами.

Выскочив на улицу, он увидел в наступивших сумерках светлое, лохматое облачко, укрытое широкополой шляпой. Оно медленно спускалось с холмов, постукивая посохом.

— Ах, наконец-то! — воскликнула мама. — Спящий в горах!

Сяку Кэн разглядел, наконец, длинноволосого человека в белой одежде. Шаровары до колен, гамаши и носки с одним пальцем. На груди у него висела большая раковина, а за спиной были приторочены две деревянные коробки. Следом поспевала маленькая, как овца, тихая, будто кошка, шаманка с рогожным ковриком под мышкой.

Войдя в дом, они принялись распаковывать коробки — достали столбики, украшенные бумажными ленточками с письменами, чётки, жаровню, веер и пучки сухой, но остро пахнущей травы.

Ямабуси снял соломенную шляпу, под которой оказалась маленькая, вроде плоской чёрной шкатулки, шапочка-токин, удерживаемая на голове лишь длинными тесёмками, связанными за ушами. Возложил на плечи узкие полоски красной парчи с кисточками. Расстелил рогожу, и усадил посерёдке свою спутницу- шаманку, окружив её столбиками.

Всё происходило в полной тишине. Лишь кошка Микэшка шипела из угла, выгибая спину. Что-то её настораживало или даже пугало в этих пришельцах. Может, они втроём только и видели, чувствовали и знали такое, чего другим было неведомо.

Ямабуси развёл огонь в жаровне, бормоча заклинания, подбросил траву и корешки, отчего всё тут же окуталось, меняя очертания, густым дурманящим дымом.

Сяку Кэну казалось, что шаманка-мико приподнялась над рогожным ковриком и парит в дыму, как паутинка, — то выше, то ниже, то вовсе растворяясь и пропадая с глаз.

Спящий в горах так дико гудел в раковину и взмахивал посохом по сторонам света, что и мёртвые бы пробудились.

Однако живых, как ни странно, клонило ко сну. Мама с папой клевали носами. Да и сам Сяку Кэн будто поплыл в немыслимые дали, за сотни лет, туда, где жил когда-то.

Впрочем, кто бы сказал определённо, сон это или странная явь?

И вот голубой дракон появился с востока. С запада одним прыжком — белый тигр. Немыслимой красоты птица феникс прилетела с юга. А с севера приползли черепаха со змеёй. В доме стало так тесно — не повернуться! Да ещё шаманка-мико, перебирая ленточки на столбиках и поглаживая животных, затянула тонким голосом песню, понятную одному Сяку Кэну, — «не слышны в саду даже шорохи»!

Допев до конца, ослабела и прилегла на рогожку. Дым рассеялся. Животные удалились на все четыре стороны, пригласив с собой и кошку Микэшку, просто так, — прогуляться да на мир поглядеть.

Ямабуси ударил посохом в пол, снял чёрную шапочку и, уставившись в неё, как в книжку, или в волшебное зеркальце, сказал:

— Тут дело не в лисах! И нечистым духом здесь не пахнет! Просто этот мальчик, раньше, чем родиться среди нас, жил слишком далеко. Если говорить точнее, то в тридцати шести годах Дракона от нашего времени — в будущем, куда едва заглянешь. Именно там прошла его прежняя жизнь. За нашим морем и чужими горами, в той стороне, где белый тигр соседствует с черепахой и змеёй.

Может, в какой-нибудь другой семье, в другие времена ямабуси не поверили бы и вытолкали взашей вместе с маленькой шаманкой. Но папа Ясукити и мама Тосико были счастливы, что всё так просто разрешилось, что их сынок не одержим лисой, не спятил и не заболел. Это даже хорошо, что он имеет за плечами опыт прежней жизни. Может, сгодится на какую-нибудь нужду.

Отшельника, которого, как выяснилось, звали Энно, и шаманку-мико, ей не полагалось открывать своего имени, потчевали сладкой бататовой кашей. За трапезой ямабуси рассказывал чудесную историю о говорящем карпе. Мол, поймать его едва ли возможно, настолько он умён. На каждой его чешуйке иероглифы, повествующие о Японии, от древности до наших дней.

Сяку Кэн сразу вспомнил о знакомом карпе Сёму, но спросить напрямик постеснялся. В конце-то концов, мало ли на свете прудов с карпами.

На прощание папа подарил ямабуси Энно новый топорик, так необходимый спящему в горах. А мама преподнесла безымянной шаманке черепаший гребень и веер с видами гор Ёсино.

Когда они отдохнули, собрали свой скарб и уже готовы были двинуться в серый предрассветный путь, ямабуси Энно склонил лохматую голову и шепнул Сяку Кэну:

— Знай, ты тоже спящий в горах. Ты дремлющая волна, которая ещё наберёт силу, чтобы разбиться о берег. Тогда мы с тобой увидимся и поговорим об императоре Сёму.

Сяку Кэн так устал за долгую колдовскую ночь, что не мог поручиться, слышал ли он эти слова или они ему приснились. Впрочем, настоящий отшельник ямабуси может разговаривать с тобой, когда пожелает, — неважно, спишь ты или бодрствуешь.

— Но сначала тебе суждено побывать в стране крылатых тенгу! — услыхал Сяку Кэн напоследок, будто дуновение веера над ухом.

Церемония гэмпуку

Прознав о прежней жизни Сяку Кэна, все соседи, приятели и даже монастырские монахи расспрашивали его о далёком будущем. Всем хотелось верить, что спустя тридцать шесть лет Дракона настанет время Чистой земли, где каждый будет жить в мире и покое.

Однако Сяку Кэн рассказывал такое, о чём многие уже знали или догадывались, — вот, к примеру, что за морями и океанами есть множество других стран.

Либо вообще никак не могли взять в толк, как он ни старался, поскольку это совсем не помещалось ни в голове, ни в сердце. Ну, спрашивается, к чему нужна такая штука, как зубная щётка, да ещё самодвижущаяся!? Совершенная чушь!

Сбивчиво и туманно пытался Сяку Кэн сообщить об устройстве Вселенной, об электричестве и открытиях великих мужей, которые и объяснить-то не мог, об ужасных войнах, о гибели миллионов, об огромных фабриках, заводах и тюрьмах, о жизни стремительной, как полёт стрелы, когда не успеваешь и подумать, зачем она.

Нет-нет, там, в будущем, и не пахло Чистой землёй! Иные просто затыкали уши и отворачивались от Сяку Кэна, будто он явился из преисподней.

Впрочем, как это ни странно, для него самого та жизнь промчалась, точно одна безмятежная секунда, вдали от бед и потрясений, спокойная и тихая, словно карпов пруд в полнолуние. Вроде бы он только слышал о ней из чужих уст, читал про неё в газетах и книгах, а сам был где-то в стороне. Он не мог припомнить ни одного своего поступка, достойного более или менее интересного рассказа.

Ну, учился. Долго учился. Потом служил чиновником в какой-то местной управе. Что-то покупал для дома. Ах, всю жизнь покупал и покупал — очень много вещей! Сейчас даже представить невозможно — зачем столько?! От этих вещей какая-то путаница в голове, настолько они всё заслонили и захламили. Была ли у него жена и дети? Вроде бы — да, но плохо запомнились, что странно и обидно. Кажется, имелась любимая кошка, похожая на Микэшку.

Одно было очевидно — Сяку Кэн в своей новой жизни, во время войны всех против всех, ощущал себя чрезвычайно мирным человеком. Вид самурайского меча или копья, которыми так легко искромсать и сокрушить любое создание божье, вызывал в нём отвращение. И тут не смогла бы помочь и дюжина отшельников-ямабуси. Если уж поселилась в тебе такая хитрая лиса, её никакими заклинаниями не изгонишь. Только ты сам способен совладать с ней.

Ох, до чего горько было папе Ясукити замечать в своём наследнике неприязнь к самурайскому делу!

— У нас с тобой родился соловей, который не знает ни одной военной песни, — жаловался он маме Тосико. — Петух без шпор и клюва! Ума не приложу, что нам делать!

Посовещавшись, родители решили поклониться князю Фарунаге, чтобы принял их сына в школу боевых искусств при его дворе. Возможно, там Сяку Кэн проникнется, наконец, духом бусидо.

Конечно, крупицы духа, эдакие маленькие пузырьки, в нём и сейчас есть. Вот, например, — благожелательность, вежливость и чувство сострадания. Этого у него не отнять!

Но ведь главное — желание сражаться и умереть за своего господина! Быть верным до конца. Вот основа основ, хребет, без которого нет истинного самурая.

— В той школе прекрасные учителя, — говорил папа. — Один только знаменитый Фукаи чего стоит! Он в совершенстве владеет искусством кэндзюцу — мечи в его руках подобны стремительно жалящим змеям. Он может сражаться с двадцатью противниками сразу и всех побеждает. С ним ты быстрее будешь расти. До полного кэна тебе, заметь, не хватает ещё целого сяку.

Сяку Кэн тяжело вздохнул. Ему так не хотелось оставлять родной дом, расставаться с приятелем Ушиваки по кличке Ноздря, с огромным бронзовым Буддой, с бритыми бонзами, с бамбуковой рощей и прудом, где жил знакомый карп Сёму. Да что делать? Ослушаться он не мог, это и в голову не приходило.

— А о прошлой жизни позабудь раз и навсегда, потому что лучше самурайской быть не может! Это я тебе заявляю! — сурово сказал папа Ясукити. — Только война может выковать настоящий характер. Война, сынок, основа всех высших добродетелей. Народы крепнут в войне и чахнут во время мира! Так говорит наш господин Фарунага.

Мама Тосико собрала их в дорогу и проводила до колодца. «Возвращайтесь скорее, — говорила она про себя. — А я буду ждать, и оберегать наш дом — от злых людей и назойливых духов».

По дороге в замок князя папа был, как никогда, весел. Он рассказывал Сяку Кэну смешные истории из своего детства, передразнивал кукушку и попытался было догнать зайца, а вернулся, прыгая на четвереньках, и спросил, скосив глаза, не встречался ли тут страшный мужик, который его, бедного зайчишку, едва не ухватил за уши.

Они ехали на лошади по старинной дороге, соединявшей долину Ямато с Осакской бухтой, откуда шёл прямой морской путь до самой Кореи.

По обеим сторонам лежали зелёные поля. Виднелись кое-где крестьянские хижины — полуземлянки, укрытые тростником или соломой. Мирно, успокоительно стрекотали цикады. Тихонько пел жаворонок. Сияло небо, да и вообще всё вокруг сияло, начиная с самого Сяку Кэна.

Ему казалось, что он уже видел и чувствовал подобное. Наверное, в прежней жизни. Счастливые минуты похожи, пусть даже их разделяют сотни или тысячи лет.

На груди у Сяку Кэна на красной ленточке пританцовывал дух-охранитель Дзидзо. Ему, видно, тоже было весело. Когда они въехали в густой лес, и лошадь на миг сбилась с шага, перескакивая выпершие из земли древесные корни, он подпрыгнул до самого уха и отчётливо шепнул: «Скорее, оглянись! Ты должен встретиться с ним глазами!»

Сяку Кэн обернулся и различил среди тёмных стволов и прозрачных столбов солнечного света странного пузатого человека в жёлтом кимоно с большой редькой в левой руке и невероятно длинным носом, выступавшим даже из-под раскрытого красного зонтика!

Вот он отодвинул зонтик, и стало понятно, что голова у него слоновья. С хоботом и вполне лопоухая, какая и полагается всякому нормальному слону. Он закусил редькой, зажмурился от удовольствия, а потом поглядел прямо в глаза Сяку Кэна.

О, каким тёплым и ясным был этот взгляд. Волнующий, наполненный участием и любовью! Он длился какие-то мгновения, и существо, прикрывшись зонтиком, растворилось в лесу.

«Это Ганеша! — сказал деревянный Дзидзо. — Божество любви, мудрости и устранитель препятствий! Тебе повезло — редко, кому он является и заглядывает в глаза».

Сяку Кэну стало необычайно хорошо, и всё вокруг так мило, что хотелось приласкать каждую травинку, каждого жучка и паучка.

Об одном он жалел — папа ничего не заметил, не обменялся взглядом с Ганешой. Может, на обратном пути ему повезёт? Впрочем, Сяку Кэн обязательно передаст ему хотя бы малую частицу того слоноголового взгляда.

Они переправились вброд через мелкую, но стремительную речку и оказались у стены, сложенной из громадных валунов.

Как раз наступил полдень. Рабочий день служащих в крепости самураев закончился. Под глухие удары барабана отворились ворота.

Во дворе было шумно и суетно. Множество построек — конюшня, кузница, кухня, дома слуг, советников и приближённых к князю самураев.

Прочие, рядовые, расселялись со своими семьями вокруг крепости или в деревнях поодаль, как, например, папа Ясукити.

В мирное время, уже давно забытое, они собирали налоги с крестьян, подыскивали строительных рабочих для возведения мостов или укреплений, управляли поместьями или товарными складами, за что и получали жалованье от князя.

Ну, а во время войны то и дело выступали вместе с остальными самураями в походы — близкие и дальние — против других князей. Куда прикажет господин-даймё, туда и направляли свои мечи, копья и луки.

Даймё — означает «великое имя». И каждый воин-буси обязан оберегать и возвеличивать имя своего господина.

Сяку Кэн тем временем разглядывал тенистый сад на берегу пруда, где находились вольеры с диковинными птицами и животными, которых содержали для развлечения гостей.

Но, конечно, особенно выделялся на крепостном дворе дом господина Фарунаги, слегка напоминавший многоэтажный бисквитный торт. Пожалуй, он был лишь немногим меньше пагоды буддийского монастыря, зато куда пышнее.

Перед домом на площадке собрались юные самураи, только что закончившие здешнюю школу боевых искусств. Хотя им было по пятнадцать лет, они казались Сяку Кэну очень важными и совсем взрослыми.

Теперь они принимали новые, воинские, имена, оставляя в прошлом детские, из которых выросли, как из первых своих кимоно.

Им сооружали мужскую причёску — выбривали волосы со лба до макушки, а на затылке заплетали косичку-магэ. Пропитав её особой помадой, укладывали на голове кончиком вперёд.

Странный, конечно, вид! Хотя, наверное, и в этой причёске был какой-то потаённый смысл, доступный настоящему самураю.

Затем на преклонённые головы водружали остроконечные, вроде воронки, шапочки-камури. Их следовало носить только во время особенно торжественных событий. Вот как сейчас, когда молодые самураи принимали клятву воина — «в любое время и везде мой долг обязывает меня охранять интересы моего владыки. Этот долг — позвоночник нашей неизменной и вечной религии бусидо».

— Клятва-то для самураев, конечно, одна, а чести на всех не поровну, — заметил папа. — У кого тяжёлый мешок, а у кого — пыль на дне кармана.

Наконец, под завывание труб и барабанный бой знаменитый учитель Фукаи вручил каждому два меча, знаки нового сана, — длинный и короткий.

О, меч — душа самурая! Меч для воина-буси — и отец, и ребёнок, и брат, и жена. Только хозяин знает сокровенное имя своего меча. Самурай расстаётся с ним лишь тогда, когда душа покинет тело.

— Это церемония гэмпуку, — тихо сказал папа. — Настанет день, тебя посвятят в самураи, и я буду счастлив. Но знаешь ли, сынок, меч самурая — живое существо. Я чувствую, когда мой меч печалится, а когда распевает весёлые песни. У него не лёгкий характер. Он нехотя, с трудом выходит из ножен. Сознаюсь, я не погубил ни одного человека. Я отпускал тех, кому следовало бы отрубить голову, потому что ненавижу убийство. Пусть лучше заколют меня, чем я лишу кого-то жизни. И меч мой согласен со мной.

Сяку Кэн понял, почему родился в семье самурая Ясукити. Он заглянул папе в глаза, стараясь передать ему всю любовь к этому миру, прошлому, будущему и настоящему, полученную недавно от Ганеши. И с удивлением впервые заметил, что у его сурового с виду папы глаза тёплые и ясные, не хуже слоновьих.

Семнадцать ударов меча

Церемония гэмпуку закончилась.

Дожидаясь, покуда господин Фарунага соизволит принять их, Сяку Кэн истомился. Ерзал, вертелся, порываясь к вольерам со зверями и птицами, которые манили сладкими голосами. На миг ему показалось, что среди пятнистых оленей мелькнул красный зонтик и толстый живот Ганеши.

Но тут к ним подошёл отец Ноздри, старый самурай по имени Дзензабуро.

Он был хром и кос. А на лице его столько шрамов, похожих на иероглифы, что из них легко складывалось какое-нибудь пятистишие, вроде:

Ни раем, ни адом

меня уже не смутить.

И в лунном сиянье

Стою непоколебим —

Ни облачка на душе…

Ходили слухи, что в своё время он выдержал бой с тридцатью воинами из рода Асикаги. Причём одним ударом меча смахивал сразу по две, а то и по три вражеских головы.

Приятель Ноздря долго отрабатывал этот удар на кочанах капусты, уничтожив как-то деревянным мечом целую грядку. Тогда ему здорово влетело от старших братьев — Сакона и Наики.

Дзензабуро был в парадном наряде. На его накидке-хаори красовались пять фамильных гербов — белые единороги, символы справедливости. Он подмигнул Сяку Кэну и завёл дружескую беседу с папой Ясукити.

Краем уха Сяку Кэн слышал, что старый самурай дурно отзывается о князе.

— Награбленное богатство вскружило его слабую голову, — говорил Дзензабуро. — Он позабыл о чести самурая. Постыдно иметь столько денег, жить в роскоши и желать всё больше и больше. Порядочность и справедливость покинули его дом. И я скажу ему об этом прямо сейчас. Но если мои слова не тронут его, не облагоразумят, ты знаешь, что мне остаётся!

У папы Ясукити лицо будто окаменело. В солнечный день, среди шума и праздничной суеты, он сидел, как скала, укрытая холодным туманом. Наверное, сразу понял, что ни о какой школе для Сяку Кэна уже не может быть и речи, что всё это глупости в сравнении с делом старого самурая. Руки его побелели, сжав рукояти обоих мечей.

Да, самурай всегда верен своему господину, а если не согласен с ним, остаётся одно — уйти из жизни, совершив сеппуку. Только так можно оспорить князя, доказать свою правоту.

Сеппука — это, по сути, то же самое, что харакири! Разница лишь в звуке, с которым меч разрывает ткани. Иной раз слышится более мягко — сеп-ппу-ка. В другой куда жёстче — ххар-ракк-кирри.

Так или иначе, а воин вспарывает себе живот, как бы говоря: «Я открываю обитель своей души! Судите сами, насколько она чиста перед вами»!

Папа Ясукити поглядел в единственный глаз Дзензабуро:

— Вижу, ты готов к окончанию пути в этом мире.

Старый кривой самурай не успел ответить, поскольку на двор в окружении свиты вышел князь Фарунага.

Сяку Кэну показалось, что это чёрная пятиярусная пагода в парчовом раззолоченном халате едет по земле на скрипучих колёсиках. Лицо его было тупым и тяжёлым, как сундук для хранения одежды. Навряд ли до него дойдут слова простого самурая.

Однако Дзензабуро неспешно приблизился к господину Фарунаге и заговорил тихо, спокойно, будто докладывал о сборе налогов в деревне. Сяку Кэн ничего толком не слышал, зато князь вдруг заалел, как осенняя листва, словно его отхлестали крапивой.

Он поднял тяжёлый посох и не то чтобы ударил, а просто лениво опустил на плечо старого самурая, вроде бы изгоняя, как жалкую дворняжку.

— Ты даймё! — воскликнул Дзендзабуро. — Но имя твоё ничтожно. Оно изъедено червями! И я выплюну его, как гнилую вишню!

— Подавишься, скотина! — взревел Фарунага, — Ты пень кривой! Ты даже не достоин выбрать смерть!

И он взмахнул рукой, точно стряхивал гусеницу или червяка.

В мгновение ока старого самурая окружили только что посвящённые юнцы в остроконечных шапочках.

О, недаром знаменитый Фукаи день за днём обучал их шестнадцати основным ударам меча — вниз, вверх, наотмашь и по дуге! Мечи проворно выскользнули из ножен, отбрасывая по двору солнечных зайчиков. Вверх, вниз, наотмашь и по дуге! Будто бы стальной кристалл внезапно вспыхнул всеми гранями, пронзая старика каждой своей вершиной.

Все пять единорогов на хаори порозовели, и Дзензабуро беззвучно повалился на землю. Но лицо его не исказилось — ни тени, ни облачка боли и смертной муки. А старые шрамы, казалось, сложили прощальные строки:

У извилин быстрых рек, по которым плыл тогда,

У извилин быстрых рек, не минуя ни одной,

Всё оглядывался я на далёкий край родной.

Много раз, несчётно раз оборачивался я.

Ни в этой жизни, ни в давнишней Сяку Кэн своими глазами не видел ничего подобного. Разве что в кино. Он оглох, онемел и лишь смотрел, как единороги всё более наливаются краснотой, распухают, вот-вот ускачут вслед за душой своего хозяина.

Возможно, так бы и случилось, если бы господин Фарунага победно не придавил их своей тяжёлой ступнёй.

Также пели птицы, и полыхало на небе солнце. Прошла рядом смерть — легче пуха она! — и разве что-то произошло в мире?! Куда больше перемен после дождя, не говоря уж о тайфуне.

Или Сяку Кэн просто не замечает, не чувствует пока, что на самом-то деле всё-всё изменилось и никогда не будет прежним. Покатился камешек с горы, а за ним уже грохочущая лавина, так что, когда затихнет обвал, и не узнаешь знакомой местности.

Сяку Кэн краем глаза заметил, что папа поднялся со скамьи. Наклонился и сказал, улыбнувшись:

— По дороге сюда я так глупо себя вёл, передразнивая птиц и прыгая, подобно зайцу. Надеюсь, мой меч не оскорблён таким поведением. Он простит меня за всё, да и ты не будешь вспоминать обо мне со стыдом. Ты знаешь, мой мальчик, те, кто встречаются, рано или поздно расстаются.

Он провёл рукой по лицу Сяку Кэна, будто хотел убрать пелену с его глаз. Повернулся и пошёл к телу Дзэнзабуро.

Его не останавливали. Ясукити всегда был верен господину Фарунаге, в этом никто не сомневался. Приблизившись, он кивнул князю, будто извиняясь. Выхватил длинный боевой меч-тати и одним лёгким, едва заметным движением отсёк Фарунаге ногу, попиравшую изрубленное тело.

Отряхнув с меча кровь, папа бережно вложил его в ножны и опустился на колени.

Достал короткий меч танто, не более одного сяку длинной, и вонзил себе в живот, проведя слева направо. Выдернув лезвие, он наклонился вперёд и завалился на бок рядом с красными единорогами.

Всё произошло так быстро, что никто во дворе и ахнуть не успел. Господин Фарунага, опираясь на посох, пошатывался, как подрубленная пихта, но не терял равновесия. Стоял на одной ноге, как цапля, и с удивлением разглядывал отрубленную. Он, похоже, ещё не понял, что с равновесием у него теперь большие сложности.

Сяку Кэн вдруг отчётливо вспомнил, как в тридцати шести годах Дракона от нынешнего злосчастного дня ему вырезали аппендикс. Хоть и под местным наркозом, а до тошноты больно! Вот и сейчас он побледнел, ему стало дурно, ноги онемели, а на голову будто набросили плотную чёрную сетку, через которую и дышать-то невозможно. Попытался приподняться, но сознание медленно начало уплывать куда-то в сторону — то ли налево, то ли направо, волнообразно.

Некоторое время перед глазами ещё мелькали вперемешку сцены из двух его жизней. Последнее, что он увидел — это слоновье лицо Ганеши под зонтиком. Затем появились какие-то крылатые длинноносые существа, подняли и понесли по воздуху так быстро, что смотреть и чувствовать уже не было сил.

Легче пуха

Первым, кто узнал о событиях в доме господина Фарунаги, был Ушиваки-Ноздря.

Неизвестно, каким образом. То ли случайно подслушал вечернюю беседу бонз в монастыре, куда вести доходили странным путём, — всё, что происходило в округе, отображалось в бронзовом зеркале, висевшем в Зале покоя. То ли прочитал в третьем глазу мудрости на лбу огромного Будды Амиды.

Ноздря так мчался в деревню, что даже забыл поклониться оленям в бамбуковой роще.

Старшие братья Сакон и Наики выслушали его, не задавая вопросов. Если их лица сохраняли до этой поры юношескую абрикосовую мягкость, то теперь резко проступила голая твёрдая косточка.

— Собирайтесь, — сказал Сакон. — Мы достигнем поместья Фарунаги в час Змеи. Это хорошее время для катаки-ути. Возмездие втройне свято именно в этот час, с семи до девяти утра.

— Погодите, я предупрежу о беде маму Сяку Кэна! Наверняка увечный даймё пошлёт к ней своих самураев! — крикнул Ноздря, выбегая из дому.

— Вот и хорошо! — кивнул Наики. — Не будем его дожидаться. Совсем ещё мальчик! Пусть рубит капусту деревянным мечом.

Они оседлали лошадей и поскакали прочь от восходящего солнца, стремясь обогнать свои длинные тени. Был ли у братьев какой-нибудь план? Да вряд ли они представляли, как будут действовать. Просто их самурайские мечи стонали в ножнах от несправедливости.

Сакон и Наики гнали коней, не глядя по сторонам, иначе заметили бы, как из реки выглянула выдра с человеческим лицом и долго провожала их взглядом. А это очень дурное предвестие!

Впрочем, братья ко всему были готовы. Когда не забываешь о чести самурая, и жизнь и смерть — легче пуха! Главное, слушать свою душу и свой меч.

Тем временем Ноздря уговаривал маму Сяку Кэна покинуть дом, и, хотя бы на время, укрыться в монастыре.

— Ты знаешь — это невозможно, — спокойно отвечала Тосико, не переставая помешивать рис в котле. — Дух моего мужа Ясукити обязательно заглянет сюда. Что он подумает, не застав меня дома? Это огорчит его! Да и Сяку Кэн непременно рано или поздно вернётся. Вот, погляди, вернулась же, наконец, наша кошка Микэшка — цела и невредима! — Она налила молока в миску и показала глазами на короткий кинжал за своим поясом. — Не беспокойся, Ушиваки-тян, я сумею себя защитить. Спасибо тебе и прощай — у меня ещё много забот по хозяйству.

Прибежав к себе и не застав братьев, Ноздря присел на огороде и едва не разрыдался — такая навалилась на него тяжесть. Он почувствовал себя ужасно одиноким, никому не нужным, ни на что не годным.

Кружился и порхал в воздухе тополиный пух, оседая на землю и сбиваясь в некоторое подобие длинных, чуть шевелящихся драконов, покровителей долины Ямато.

Не понимая, что теперь делать, Ноздря долго смотрел на этот небесный пух и на нежные пионы, которые расцветали вокруг дома. Любимые цветы его мамы. Возможно, сейчас она вместе с отцом любуется ими из далёкой Чистой земли.

Он ещё не знал, что и оба его брата, Сакон и Наики, уже на пути к той Чистой земле.

На лесной дороге, где накануне Сяку Кэн увидел среди деревьев пузатого Ганешу, на них напали две дюжины самураев из охраны князя Фарунаги.

Схватка была яростной и короткой.

Стальной дубинкой с крюком на конце вырвали меч-тати из рук Сакона. Серп, раскрученный на длинной цепи, впился Наики между лопаток.

— Пусть я на крючке, — прошептал он. — Однако карпа из пруда ещё замучитесь тащить.

И разрубил одного из нападавших от плеча до пояса, а другому отсёк голову.

— Кроши их, брат, как наш Ноздря капусту! — подбодрил Сакон, орудуя коротким мечом так лихо, что тот казался длиннее длинного, не менее шести сяку, и доставал противников, когда те не ожидали.

В тишине леса, пронизанного солнцем, одна за другой обрывались, как хрупкие побеги батата, жизни людей. Многие из них не более двадцати раз любовались цветением лотоса. Да было ли кому до этого дело?

Лишь белка тревожно зацокала на кедре и перебежала по стволу на другую его сторону, чтобы глаза не видели.

Где же сейчас Будда Амида? Почему не остановит эту бойню? Или не достаточно душ в Чистой земле и в смрадной преисподней?

Наики еле отбивался, стоя на коленях, не в силах подняться. Сакон, весь окровавленный, почти вслепую, продирался к нему, как медведь сквозь бурелом. Голова его была пробита кистенём, в груди торчали две стрелы, а в бедре засело копьё.

Однако мечи их не унывали! Даже странно, но они отражали удары и наносили всё новые и новые, калеча и убивая нападавших. Они вбирали в себя последние силы Наики и Сакона, чувствуя, что скоро остынут и превратятся в бездушную сталь. А пока они пели!

Кончался час мщения, час Змеи. И хоть им не удалось добраться до господина Фарунаги, зато слуги его получили сполна.

Песня мечей оборвалась вдруг. Братья лежали рядом, и лица их вновь обрели абрикосовую нежность. Недостойно самураю покидать этот мир с гримасой ненависти или отчаяния. Сакон и Наики просто исполнили свой долг, и не было злобы в их сердцах.

Их души, наполненные хвойным дыханием, поднялись высоко над лесом, всё ещё крепко сжимая ладони. Они оглядывались по сторонам, смущённые и растерянные, потому что расстались со своими мечами, а ещё потому, что теперь чувствовали и видели сразу так много, как никогда прежде.

Трудно с непривычки разобраться в новом времени и новом необъятном пространстве, когда всё рядом, почти неотделимо, — и твоё рождение, и смерть, и будущая жизнь. Мелькает, вспыхивает, озаряет, так что начинаешь понимать, наконец, зачем жил, и до боли стыдишься бесчестных поступков.

С усилием задержали они взор на родной деревне у карпова пруда, близ бамбуковой рощи.

Крестьяне работали на полях. В их доме братишка Ушиваки пристраивал деревянный меч на поясе, собираясь куда-то. А на другом конце деревни Тосико чистила боевые доспехи мужа и аккуратно складывала в сундук.

Тихая, мирная жизнь, которая, увы! вот-вот закончится, поскольку приближались к ней два всадника-самурая.

— Быстро наведём тут порядок и поживимся, чем сможем! — произнес огромный и усатый, расслабленно восседавший на рыжей кобыле. Ноги его, не вдетые в стремена, почти волочились по земле, а длинные, как крысиные хвосты, усики доставали до плеч.

— Говорят, у покойного Ясукити красавица-жена, — заметил молодой самурай, только вчера удостоенный этого сана.

— Я же сказал — оживимся! — заорал усатый, погоняя кобылу.

Они остановились на краю рисового поля и подозвали крестьянина.

— Где дом Ясукити?

Крестьянин упал на колени и так усердно поклонился, будто хотел заползти в кротовую норку. Не поднимая головы, он указал мотыгой неизвестно куда, поверх деревни.

Усатый лениво нагнулся, словно не расслышав чего-то. Эдак нехотя обнажил меч и, поморщившись, чиркнул им по земле, отделив голову от тела.

— Это наше право — «убить и уйти», если с тобой недостаточно почтительны, — пояснил он, как школьный учитель, поставивший наглядный опыт над лягушкой. — Простолюдинов надо воспитывать!

Молодой самурай ещё долго оборачивался. На душе у него было беспокойно. Наверное, он и прежде слыхал о праве «убить и уйти», однако не думал, что применяется оно так просто. Всё равно, что вытереть пот со лба, высморкаться или сдуть пушинку с носа. Впрочем, со временем ко всему привыкаешь.

Они легко обнаружили дом Ясукити — по серебристо-синему полотняному карпу, плывшему в небе на бамбуковом шесте.

Посреди комнаты на полу сидела Тосико, в розовом кимоно, с распущенными чёрными волосами. Она была спокойна, оттого что успела закончить все неотложные хозяйственные дела, и напевала тихонько: «Как далеко в сегодняшней погоне ушёл мой маленький охотник на стрекоз!»

Первым с обнажённым мечом вошёл молодой самурай. Он услышал короткий свистящий звук — у-у-ути-нэ! И так и не разобрав, насколько красива жена Ясукити, упал, пронзённый дротиком.

Но вслед за ним ворвался усатый громила, скрежеща рогатым шлемом по потолку. Схватил Тосико за волосы и поволок из дому, как пойманную лису.

— Тебе место в зверинце господина Фарунаги! — усмехался он. — Среди барсуков и медведей.

Нельзя сказать, что Тосико испугалась, хотя этот пучеглазый и длинноусый воин был страшен, будто тупой серый налим, вынырнувший вдруг из омута, чтобы утащить на дно утёнка.

Душа её не обмерла и не ушла в пятки. Напротив, она просилась на свободу, — хотела, как можно скорее, встретиться с Ясукити и Сяку Кэном.

Тосико взглянула на карпа, трепетавшего над крышей, на тополиный пух, рассеянно круживший в воздухе. «Облако, что уплывает вдаль, то не милый ли мой?» — подумала она. Выхватила тонкий кинжал из-за пояса и ударила себя в шею, точно туда, где всю жизнь бьётся голубая жилка.

— О, дьявол! — воскликнул самурай, — Ускользнула лиса! Меня не похвалят за это.

Он склонился над поникшим телом Тосико, протирая глаза от тополиного пуха. И в тот же миг на голову его обрушился трескучий удар. Шлем съехал на лицо. Всё затмилось, перепуталось, и даже длинные усы завязались грубым узлом под носом. Он пытался уворачиваться, но не тут-то было — удары сыпались, как тяжёлые булыжники из опрокинутой корзины, и не было им конца.

«Этот воин очень ловок, — подумал самурай. — Похоже, он и по голому стволу индийской сирени вскарабкается!»

Да, будто сам бог войны Хатиман разгневался и дубасил так, чтобы уж окончательно выбить жестокий дух из этого разбойника.

Уже теряя сознание, усатый самурай различил перед собой, как в тумане, подростка с деревянным мечом. Конечно, бог войны принимает разные обличья. Вот какой маленький, хилый с виду, а глаза горят, и ноздри так раздуты, что, кажется, извергают пламя! Спасибо, не отнял жизнь…

Ноздря и сам не мог понять, как справился с этим чудовищным громилой. Он вдруг почувствовал невероятную силу, точно Сакон и Наики оказались рядом, направляя его деревянный меч.

Поклонившись на четыре стороны, Ноздря вскочил на рыжую кобылу и поскакал к горам Ёсино, чтобы там, среди отшельников, найти дорогу в Бриллиантовый мир, в светлое царство Будды Амиды.

Туда же, к вершинам гор, умчались души Сакона, Наики и Тосико, растворившись в неведомых далях, о которых и сказать-то нечего, но где, рано или поздно, окажемся все мы — легче пуха и дуновения летнего ветерка.

Ганеша

Сяку Кэн очнулся в каком-то тёмном и тесном логове. Он лежал, свернувшись, как в материнской утробе. «Неужели, — подумал, — это будет моё третье рождение?»

— Можно и так сказать, — услыхал он трубный, чуть гундосый голос. — Если бы не Дзидзо, кликнувший крылатых тенгу, которые в суматохе унесли тебя со двора Фарунаги, я бы и четверти редьки не дал за твою жизнь! Впрочем, выбирайся уже наружу.

Сяку Кэн потянулся к свету и осторожно выглянул.

Толстенные красно-коричневые стволы криптомерий уходили ввысь. Их ветви, будто крыши, располагались ярусами, и можно было подумать, что вокруг сотни пагод, подпирающих небо.

Снизу, приглашая спускаться, помахивал ушами знакомый пузатый Ганеша, в полосатом шарфе на шее и жёлтом кимоно.

— Где-то там в дупле мой зонтик! Ты узнаешь его — он с одной ногой и одним глазом. Зонтик-привидение по имени «каса-но-обака». Он поможет тебе.

Сяку Кэн пошарил в темноте и, действительно, наткнулся на тонкую деревянную ногу. И тут же прямо на него уставился красноватый глаз.

— Держись крепче, — посоветовал зонтик, подмигивая. — Будем прыгать!

Опустив Сяку Кэна на землю, «каса-но-обака» зажмурился и пропал, как и полагается всякому привидению, завершившему дело.

Ганеша сидел у костра, помешивая хоботом какое-то варево в котелке:

— Надеюсь, ты проголодался, дитя криптомерии! Отчего бы тебя так не называть, если уж ты вышел из её чрева?! Послушай: «крипто — мерия». Иначе говоря — скрытая доля. Или — тайное участие. Это дерево всегда участвовало в твоей жизни, оберегая, как могло. Ведь твой дух-охранник Дзидзо вырезан из его древесины. Правильно я говорю?

И маленький Дзидзо закивал, покачиваясь на ленточке:

— Да-да, теперь только я у него и остался.

Сяку Кэн сразу вспомнил тот ужасный день — руку отца на своём лице и то, как он упал, вонзив меч в живот, рядом с красными единорогами.

— А мама? — еле вымолвил он.

— Твоя мама Тосико вместе с твоим отцом, — сказал слоноликий Ганеша. — Они на горных вершинах, среди покоя и света. Им там хорошо, поверь мне.

Сяку Кэн понурился, и Дзидзо на его груди сгорбился.

Здесь в лесу, среди гигантских криптомерий быстро темнело, и небо сливалось с ветвями. Ни одна звезда не проглядывала. Лишь костёр освещал небольшую полянку.

Сяку Кэн силился и не мог представить, что он совсем один в этом огромном мире. В душе его было так неспокойно, как в бескрайнем океане. Казалось, чёрные волны накатываются одна за другой, и вот-вот захлестнут, потопят.

Сейчас погаснет костёр, и настанет кромешный мрак, в котором и жить-то невозможно, — такая жуткая пустота вокруг!

— Ну, это уже через край, — заметил Ганеша, снимая котелок с огня, — Едва не убежал! Тут манго, бананы и сахарный тростник — не могу обойтись без сладкого. Потому с малых лет такой толстобрюхий!

Он налил компот в деревянные плошки:

— Очень рекомендую! Сладость прибавляет мудрости.

Сяку Кэн едва притронулся к приторной горячей похлёбке. Может, он и был голоден, но больше всего на свете ему сейчас хотелось плакать — от жалости к себе.

— Гляди-ка! — подтолкнул его хоботом Ганеша. — Это цуки-усаги, любимы лунные кролики Будды Амиды!

Он поднял голову и увидел, как во тьме резвятся, носясь зигзагами и прыгая друг через друга, какие-то светлые ушастые пятна. Неподалёку прошёл сгорбленный старик Фудзин с большим мешком, полным ураганов. А совсем рядом, меж стволов криптомерий, танцевали милые девушки в белых платьях. То одна, то другая, высоко подскочив, превращалась в большую птицу и улетала, шумя крыльями. Это были журавли-оборотни из племени цуру. Там и сям слышалось шуршание лесных духов-якши. Не говоря уж о сверчках и цикадах. И костёр, разгораясь, потрескивал, казалось, веселее.

— Если поймёшь, что всё едино в этом мире, — говорил Ганеша, прихлёбывая компот, — то навсегда позабудешь об одиночестве. В горах и реках, в скалах и пещерах, в деревьях и травах, в любой пылинке и капле та же жизнь, что и в тебе. Цыплёнок разбивает скорлупу, чтобы вылупиться на свет и ощутить всю его полноту. Попробуй и ты, дитя криптомерии!

«Старый пруд, — вспомнил Сяку Кэн, — Прыгнула лягушка. Плеск воды. И карп Сёму, вынырнул, шевеля губами, и желая доброго пути».

— Пожалуй, и этого достаточно, чтобы не унывать, — согласился Ганеша.

— Вы читаете мои мысли!? — сообразил, наконец, Сяку Кэн.

— Погляди на эти уши. Разве мимо них что-либо проскочит? Вот слышу, как из мешка старика Фудзина выскользнул особенно юркий тайфун. Сейчас начнётся!

Минуты не прошло, как хлынул такой ливень, от которого не спасали даже кроны криптомерий.

— Эй, каса-но-обака! — протрубил Ганеша.

И немедленно над ними широко распахнул свой единственный глаз зонтик-привидение. Он крепко стоял на деревянной ноге, охраняя их от воды и порывов ветра. Вообще стало на редкость уютно в лесу у костра.

Под шум дождя и завывание беглеца-тайфуна Сяку Кэн как-то оживился. Доел сладкую похлёбку и спросил:

— Простите, откуда у вас такая внезапная слоновья голова на обычном человеческом теле?

Ганеша дружески постучал хоботом по спине:

— О, это долгая и печальная история. Отложим её на завтра. А теперь пора спать. Твой Дзидзо уже дремлет, да и у меня язык заплетается. Но сперва напиши на кусочке коры имя «Баку» — это добрый леший, похожий на тапира. Он поедает, как чертополох, плохие сновидения. Ложись левым ухом на кору, сын криптомерии, и тебе приснятся мудрые и сладкие с-ло-ны! То есть, извини, сны-ы-ы-ы…

И он зевнул от всей души, не только ртом и хоботом, но и обширными, как наволочки, ушами.

Надо сказать, что тайфун оказался на редкость холодным и расчётливым. Пока старик Фудзин отлавливал его, тот обернулся таким снегопадом, что весь лес к утру был белым, и напомнил Сяку Кэну прежнюю жизнь в стороне белого тигра. Из-под снега торчали папоротники да растрёпанные головы хризантем.

Ничуть не меньшим растрёпой выбрался из дупла криптомерии Сяку Кэн. Ему действительно виделись сладкие сны. Однако сильно волнующие. В основном о сладкой мести господину Фарунаге!

Была ли в них хоть капелька мудрости — трудно сказать. Возможно, проснувшись, Сяку Кэн просто запамятовал о ней. А может, мудрость как раз и заключается в мести? Ненависть к Фарунаге поднялась такой волной, что, казалось, она выше криптомерий, до самых небес. Будто буйствовал и бушевал в Сяку Кэне тайфун, удравший из мешка старика Фудзина.

Хотелось немедленно помчаться в поместье князя, разделаться с ним, разгромив и разрушив всё, что подвернётся под руку.

Он в ярости шнырял по окрестностям, разгребая снег и пытаясь найти подходящую для последнего сражения дубину. Но обнаружил лишь Ганешу, устроившегося в сугробе, — только хобот, как диковинное трубчатое растение, выступал наружу.

— Отчего ты так взволнован? Буквально человек-волна! — спросонок прогудел Ганеша. — Погляди на свежее, тихое утро! С этим первым снегом начались годы Тэммон, целых двадцать три, которые ты можешь прожить в достатке и покое, если оставишь мысли о мести. Но если ты будешь, счастлив только тогда, когда оторвёшь голову Фарунаги, — это тоже твой путь. Словом, настало время выбирать дорогу.

Сяку Кэн притих. Он не раз слышал о людях, которые живут в этом мире сами по себе. У них нет семьи и господ.

Они бродячие одинокие самураи. Хотя иногда сбиваются в отряды, становясь настоящими разбойниками. Странствуют из края в край, вызывая на бой самых лучших воинов, ища славы или смерти. От западного берега идут до восточного, и от северного до южного. Их так и называют — ронин, или человек-волна.

У них длинные волосы и бамбуковые шляпы с окошечком, напоминающие пчелиный улей, сидящий на плечах. Их длинные шаровары-хакама заправлены за пояс, а соломенные сандалии — на толстой кожаной подошве. Редкому человеку-волне удаётся пережить эту крепкую подошву. Их век куда короче, хотя они искусно владеют мечом и алебардой.

Так кто же он, Сяку Кэн, дважды родившийся в год Дракона, — дитя, оберегаемый великой криптомерией, или человек-волна, судьба которого разбиться о прибрежные камни?

Одну жизнь он уже прожил так, что едва ли есть, чего припомнить. Неужели и вторая пройдёт кое-как, ни шатко, ни валко? А ведь бусидо-путь воина говорит — когда для выбора есть два пути, выбирай тот, который ведёт к смерти. Не рассуждай! Направь мысль на путь, который ты предпочёл, и смело иди. Правое дело — всё. Жизнь — ничто!

Прежнюю свою жизнь он вспоминал всё реже — так, какие-то туманные лоскутья. Наверное, потому что нынешняя была слишком бурной, как один сплошной тайфун.

Задумавшись, Сяку Кэн и не заметил, как над ними раскрылся зонтик-привидение.

— Послушай, мальчик, — вмешался Ганеша, разметая руками и ушами снег, чтобы сложить костёр. — Давай-ка сначала позавтракаем и поговорим. Ты спрашивал о моей слоновьей башке. В общем-то, я к ней давно привык, хотя, сознаюсь, было непросто. Долго не понимал, как управляться с хоботом. Даже прятал в карман, что выглядело на редкость глупо. Родом-то я из Индии, и появился на свет весьма пригожим, с милой человеческой головкой. Да вот беда — один завистливый прохвост буквально испепелил её злобным взглядом. Мой папа очень огорчился. Безголовый сын — куда уж хуже! И чтобы хоть как-то исправить положение, в отчаянии, он приставил мне вот эту, отобрав её у слона.

— То есть как?! — не понял Сяку Кэн. — Отрезал и пришил?

— Ну, это сложный вопрос, — уклончиво отвечал Ганеша. — Не всё так просто в этом мире.

Слон обрёл новую голову, нырнув в океан, а эта удачно прижилась на моих плечах. Видишь, никаких шрамов, — размотал он полосатый шарф.

— И ты не посчитался с тем ублюдком, лишившим тебя нормальной головы!? — воскликнул Сяку Кэн.

Ганеша почесал длинным хоботом затылок:

— Знаешь ли, теперь я счастлив, что не сделал этого! Мне по сердцу нынешний вид. Впрочем, мой рассказ не о внешности, а о сущности. То есть о мыслях, приходящих в мою голову и уходящих из неё. Самое интересное происходит, когда они встречаются. Шумят, как крылатые тенгу на рассвете в своём ущелье. Я не всё улавливаю, но кое-что запоминаю. Вот, например, — истинная смелость и отвага в том, чтобы жить, когда время жить, и умирать только тогда, когда настало время умирать. Постарайся разобраться в этом, маленький человек-волна, прежде чем лезть с дубиной в поместье князя Фарунаги.

В молчании они позавтракали всё той же сладкой фруктовой похлёбкой. Снег вокруг таял на глазах, и глухо обрушивался с ветвей криптомерий, прерывая то и дело кукушку. Но та была на редкость упорной и принималась считать сызнова. Словно запускала, как часовой механизм, секунды и минуты нового времени — годов Тэммон.

«Какие они будут, эти двадцать три года? — размышлял Сяку Кэн. — Если у них есть собственное имя, значит должны отличаться от остальных — прошедших и будущих. Запомнятся ли они? Или через какое-то время, через тридцать шесть лет Дракона, например, всем будет начихать на эти годы, будто и не отсчитывала их кукушка, будто и не жил среди них человек по имени Сяку Кэн».

— Смерть, конечно, не страшна, — молвил Ганеша. — Но глупее глупого призывать её или самому стремиться к ней. Не надо её бояться, но следует уважать. То же самое могу сказать и о жизни. С одной только разницей — её надо любить! И тогда, когда она хороша и светла, и тогда, когда хуже, казалось бы, быть не может, одни несчастья. Жизнь, скажу тебе по секрету, — это Бог. А он не может быть всё время одинаковым. Он любит, сомневается, страдает, мучается, но сквозь всё это опять-таки любит.

Как из-под земли, возник усталый старик Фудзин. Присел у костра на мешок, полный ураганов.

— Добра тебе, слоноголовый, — поклонился Ганеше и косо глянул на Сяку Кэна. — Не встречали беглеца? Он много дел натворил за эту ночь. Прямо-таки космический тайфун! Племя крылатых тенгу до сих пор из-под снега откапывается.

— А мы как раз к ним собрались, — сказал Ганеша. — Мой друг должен взвесить свою судьбу и встать на путь ронина, человека-волны. Надеюсь, тенгу примут его и передадут ему часть своей силы. Для любого смертного благо оказаться рядом с этими созданиями.

Старик Фудзин внимательно оглядел Сяку Кэна, будто точно знал, что в душе его скрывается сбежавший тайфун.

— Счастливого пути! Однако остерегайтесь давать приют тайфунам. Никогда не ведаешь, чего он выкинет в следующий миг.

Гора Коя

Сяку Кэн давно уже слышал о племени крылатых воинов тенгу и даже один раз мельком видел их. Правда, почти без сознания, когда его уносили из княжеского поместья.

Тенгу славились воинским искусством и непобедимым духом. Они жили в горах Ёсино. В глубоком ущелье, скрытым туманом, добраться до которого простым смертным было почти невозможно.

Сначала путь лежал на священную двуглавую вершину Коя, свободную от всякой скверны. И затем вниз-вниз по едва заметным тропам над бездонными пропастями.

Впрочем, даже очутившись в туманном ущелье, можно и не встретиться с тенгу. Чтобы увидеть их, надо из земного времени перейти в космическое.

— В годы Тэммон это не так уж и сложно, — сказал Ганеша. — Сейчас время стало пористым, и я легко найду в нём лазейку.

Они как раз переправлялись в плетёных корзинах, подвешенных на канате, через гиблую пропасть, на дне которой гремела, будто тяжёлый товарный состав, река Великого Змея. А в долине Ямато она текла такая мирная, спокойная. Сяку Кэн подумал, что может быть, они уже проникли незаметно в космическое время, где всё иначе и всё иное — дикое, необузданное, первозданное, не смягчённое жизнью и любовью.

Повсюду торчали голые, красновато-чёрные, словно опалённые, скалы. И едва заметная среди скользких валунов тропинка круто устремлялась ввысь.

Чем выше они поднимались, тем крепче становился ветер. Такого Сяку Кэн ещё никогда не ощущал. Он налетал сразу со всех сторон. Казалось, вот-вот подхватит и столкнёт с обрыва. То ли это тайфун, укрывавшийся в душе Сяку Кэна, решил таким образом отблагодарить за гостеприимство.

Настала ночь, и над головой высыпали невероятные созвездия. Сяку Кэн пытался узнать хоть одно и не мог, будто их перемешало ураганным ветром. Вот-вот, казалось, их вообще сметёт, как крошки со стола, и унесёт за пределы Вселенной — останется над головой пустая чернота.

Дзидзо, еле удерживаясь на ленточке, отплясывал какой-то бешеный танец. А слоновьи уши Ганешы растопырились и надулись, как паруса.

— Подошла пора взвесить твою судьбу! — протрубил он. — Набери-ка побольше камней, закрой глаза и — ступай вперёд! Сорвёшься — значит, прости, такая злая твоя доля…

Сяку Кэн, не раздумывая, снял куртку, набил её булыжниками, взвалил на спину и еле смог сдвинуться. Одно хорошо — не сдует. Ну, а глаза, закрывай их или нет, — всё равно, тьма-тьмущая, ревущая.

Спотыкаясь, ползя кое-где на корточках по краю отвесных скал, Сяку Кэн вдруг припомнил, как именно закончилась его прежняя жизнь.

Впрочем, стоит ли рассказывать? Он умер просто — от переживаний, увидев, как на улице исцарапали и помяли его новую машину. Кажется, выбросился с десятого этажа.

Наверное, всё же лучше рухнуть с обрыва. Так хотя бы судьбу взвесишь!

— Сказать по правде! — загудел ему на ухо Ганеша. — Судьба всё время на весах! Вопрос в том, сколько мер риса на другой чаше. Чем тяжелее твоя судьба, тем больше пищи ты оставишь в этом мире. Надеюсь, понимаешь, о чём я говорю. Да уж достаточно — выбрасывай камни и распахни глаза!

Сяку Кэн увидел, что они взошли на хребет, напоминавший длинный драконий хвост. Впереди проступала сквозь предутреннюю мглу двуглавая вершина горы Коя. Одна голова, что повыше, — мужская. Другая — женская. Всякий раз, когда долине Ямато грозила опасность, они начинали тяжко вздыхать. Как раз между ними опускается солнце, указывая путь в Чистую землю, что лежит, наверное, в другом, космическом, времени.

Уже начинался рассвет, когда они, наконец, ступили на мужскую вершину. Ветер был нестерпим, будто именно он и выдувал из глубин океана багровый, набирающий яркости шар.

— Не увидев такого, не скажешь «кэкко»! То есть — прекрасно, великолепно! — крикнул Ганеша сквозь неумолчный гул и вой. Уши его хлестали по щекам, а хобот трепыхался, словно паутинка на сквозняке.

На ровной площадке было выложено белой галькой созвездие Большой Медведицы. Ганеша подтолкнул Сяку Кэна вперёд.

— Становись ей на хвост!

Они разом наступили на хвост Медведицы, и тут же, будто перенесённые особо мощным порывом, оказались на соседней женской вершине горы — перед небольшими деревянными столбами, меж которыми был натянут толстый жгут, сплетенный из рисовой соломы. Будто бы для состязаний по прыжкам в высоту.

— Тории, — сказал Ганеша. — Ворота, обозначающие вход в священные пределы. Давай-ка, сигай через верёвку, а я уж пройду по-стариковски, согнувшись. С моим-то пузом не напрыгаешься!

Сяку Кэн прыгнул так высоко, буквально «сиганул», что ясно различил под собой Малую Медведицу, то ли выложенную из гальки, то ли настоящее созвездие, и опустился точно в её ковш.

Он не сразу понял, что здесь полное затишье и покой. Безветрие, от которого позванивало в ушах. Точнее, этот звон и был ветром, но уже не земного, а космического времени.

Сяку Кэн увидел вдруг всю Вселенную — рождение и смерть звёзд, и саму Землю, летящую сквозь космический перезвон.

Странно, но и земное солнце продолжало своё восхождение. Только тихонько позванивало.

Любование восходом — давний обычай. А когда солнце ко всему прочему звенит, то хочется различить мелодию или даже слова. Может, сама богиня Аматэрасу обращается к ним.

— Это колокольчики на воротах, — услышал он Ганешу. — Значит, мы попали именно туда, куда хотели. Теперь до тенгу — рукой подать! Да смотри — осторожнее! Здесь время зыбкое, как песок. Того и гляди, провалишься неведомо куда, потом разыскивай.

Ганеша, будто отдыхая от долгого натиска ветра, вытряхивая его из ушей, покачивал слоновьей головой:

— Впрочем, судьба твоя, человек-волна, уже взвешена, и нечего опасаться. Ты пройдёшь свой путь от начала до конца. Хотя, должен сказать, он будет короток, не длиннее медвежьего хвоста.

Тут Ганеша разложил маленький костёр, и они сожгли на нём, как полагается, деревянные таблички, на которых перед восхождением записали свои сокровенные желания.

Спуск в ущелье тенгу оказался не легче подъёма на гору Коя. Камни то и дело врассыпную убегали из-под ног.

Отвесные утёсы и ревущие, как звери, совсем не соловьиные, водопады, в которые приходилось нырять, не зная, что за ними, — глухая скала или ход в пещеру. Мучительно продирались они сквозь заросли медвежьего бамбука. Тучи москитов, не дававшие крови сворачиваться, навалились со всех сторон.

— У меня нет лишней крови, — причитал Ганеша, облепленный москитами так, что напоминал рогожный мешок с хоботом. — Каждая капля на счету!

Тут-то, к счастью и появились красномордые обезьяны-макаки с пальмовыми листьями. Они живо разогнали москитов и указали близкий путь в ущелье тенгу. Через рощу цветущих камелий, где обитает некий Кунадо, не пропускающий злых людей. Мимо горячих горных источников. И дальше по тропе, идущей среди кустов азалии.

— А там уж услышите шум, как на птичьем базаре, — пояснил старший макака. — Так тенгу встречают восход. В ущелье у них долго сумеречно, и они торопят свет.

Конечно, не простой, однако неожиданно скорой показалась дорога от вершины с воротами до ущелья тенгу. Кунадо они не повстречали, чему искренне радовались. Кто его знает, как он определяет злых людей?

Племя крылатых тенгу

Ущелье тенгу было таким глубоким, что на ясном уже небе, будто при взгляде из колодца, отчётливо проступали неизвестные звёзды, поджидавшие солнце.

— Всё же тут, заметь, другое время, — отдувался Ганеша, когда они сделали привал под зонтиком-привидением у горячих источников. — То час проскакивает, как одна секунда. То минута длится вечность. Всё зависит от твоего желания.

Сяку Кэн поглядел внутренним взором, и не очень-то разобрался в своих желаниях. Они как-то смешались в кучу. Пожалуй, только одного явственно хотелось даже в этом космическом времени — прикончить господина Фарунагу. Он надеялся, что тенгу научат, как это ловчее сделать. Иначе ради чего все эти козлиные скаканья по горам?

Сяку Кэн и Ганеша только что ступили на тропу, укрытую азалиями, когда над головами просвистели, точно стрижи, первые тенгу.

Это были, видимо, дозорные. Спланировав на кусты и сложив длинные ласточкины крылья, тенгу замерли. Чуть ли не задремали. Глаза их были печальны. Скорбно опущены уголки ртов. Рыжие волосы и длинные красноватые носы, подобные клювам. То ли крылатые лисособаки, то ли человекообразные птицы. Казалось, они все на одно лицо, как солдаты в шеренге. Впрочем, если приглядеться, тенгу очень отличались друг от друга.

У одних крылья покороче. У других носы подлиннее. Были и бородатые, и чернобровые, и лысые. Да и цвет кожи почти всех цветов радуги, что смягчало общее грустное выражение.

— О, не передать в словах нашего восторга! — воскликнул Ганеша, кланяясь всем, чем только мог. — Какая нам выпала честь — увидеть перед собой великих тенгу! — Он подтолкнул Сяку Кэна и прошептал, — Восхищайся и умиляйся — они такие обидчивые, неизвестно чего могут подумать…

Между тем зелёный тенгу соскочил с куста, приветливо улыбаясь. И прочие начали подмигивать и пересмеиваться.

— Любезные мои, — сказал зелёный таким голосом, каким, наверное, мог бы разговаривать дружелюбный дятел или ласковая сорока. — О нас ходит столько небылиц! Забудьте эти сказки!

Все остальные тенгу сразу попрыгали на землю, окружив Сяку Кэна с Ганешей, и застрекотали, затараторили наперебой, желая, видимо, оправдаться.

Мол, чего только о них не сочиняют в мире! То они защитники и покровители, — что чистая правда! — то жестокие обманщики, то похитители детей, то подстрекатели к войнам…Помесь человека с аистом! С длиннющими красными носами! А то и с вороньими клювами. Поглядите, не бред ли это! Обидчивые и злопамятные… Своими крыльями или веерами якобы нарочно вызывают губительные ураганы. А острыми, как гвозди, когтями задирают скотину на пастбищах…

— Говорят, только и делаем, что летаем, да ещё брешем, как собаки. Вот какая напраслина! — тявкал из последних сил зелёный. — И правды не добиться! Поневоле станешь обидчивым!

Всё это, действительно, сильно напоминало птичий базар или же псарню. Сяку Кэн уже ничего не понимал, а Ганеша очень ловко свернул свои уши конвертиками и только кивал головой, как китайский болванчик.

Тенгу долго не могли успокоиться. Всё-таки выделили троих — красного, белого и того самого зелёного, — чтобы проводить гостей в селение.

По дороге красному, видать, очень хотелось высказаться. Он пощёлкивал клювом, весьма походившим на вороний, и доверительно заглядывал в глаза Сяку Кэну.

— А вообще-то у нас всякое бывает, — не стерпел, наконец, — В семье, как говорится, не без уродов! Советую — не позволяйте себе лишнего, чтобы ненароком не обидеть наших ребят.

Они вышли на обширную просеку, заваленную снегом недавнего тайфуна.

Среди огромных кедров, лиственниц и елей виднелись всего-то две-три пагоды. Остальные дома сразу и не приметишь. Как птичьи гнёзда, они лепились меж сучьев, — ближе к вершинам деревьев.

— На самом высоком кедре живёт наш старшина Кэйки Сияма, — указал куда-то вверх белый. — Он дряхлый. Уже не спускается на землю. Так, полетает в небе и — домой, на боковую.

Красный проводил их во дворец Воинских добродетелей и в фехтовальный зал-«додзе».

— Здесь учились знаменитые воины. Например, Минамото, — сказал он. — А также великий человек-волна Мусаси, который из всех поединков выходил победителем. Он единственный обладал ударом меча «пируэт ласточки». Но однажды, решив жениться, споткнулся на ровном месте, как раз у дома невесты, и сломал себе шею.

— Ему можно позавидовать — славный конец для человека-волны! — хрюкнул Ганеша.

Сяку Кэн слушал, смотрел и не понимал — во сне ли всё это или наяву?

Казалось, они только что повстречались с тенгу. И в то же время, будто бы много месяцев миновало с тех пор, как его начали обучать кэндзюцу — искусству владения мечом.

Сколько космического времени провели с ним в фехтовальном зале красный, белый и тот самый зелёный тенгу?

Сяку Кэн уже лихо обращался с копьём и алебардой, с кинжалом и стилетом, с железным веером и с огромным луком из медвежьего бамбука, поражавшим любую цель на расстоянии в триста метров. Наверное, он был готов расправиться с господином Фарунагой, но даже и не вспоминал о нём.

А когда он успел так подрасти?! Пожалуй, теперь выше любого лука — кэн с лишком. Папа Ясукити, наверное, радуется в Чистой земле. А ведь отсюда до неё рукой подать.

Во всяком случае, так говорил старшина Кэйки Сияма, спустившись однажды с кедра посмотреть, как Сяку Кэн сражается двумя мечами против дюжины тенгу. Тогда зелёный вдруг обиделся неизвестно на что, и драка получилась нешуточной. В руках Сяку Кэна клинки сверкали и звенели с божественной силой, хотя он остерегался ранить противников, и всё это, видимо, ублажало старшину.

Кэйки Сияма был очень дряхлым, седовато-пегим. Крылья его так обтрепались, что смахивали на старые веники. Непонятно, каким образом удерживали в полёте. Зато когда старшина говорил, все утихомиривались и замолкали.

— Кто бы ты ни был, — заухал он филином, — посвящаю тебя в самураи! Ты храбр, хладнокровен и милосерден в бою! Ты нежный воин, а это и означает быть истинным самураем.

Сяку Кэн поклонился, и тут же на его накидке-хаори возникли три расшитых золотом красных дракона.

— Отныне твоё имя Рюноскэ, или Дракон! — продолжал старшина. — И это твой герб до скончания жизни. Запомни, на пути к просветлению всякое живое существо минует три состояния, — злых духов, скотов и людей — чтобы стать небесным созданием. Ты, вижу, близок к цели, и я тебе её покажу!

Он удивительно легко подхватил Сяку Кэна и взмыл поверх самых высоких деревьев. Они проскочили сквозь душные и влажные облака, очутившись в золотом небесном сиянии. Прищурившись, старшина разглядел двуглавую гору Коя и устремился к ней.

Сяку Кэн захлёбывался от скорости, но старался не закрывать слезящиеся глаза, и помалкивал. Зато Дзидзо у него на груди засвистел, будто канарейка, а потом и затарахтел, как кривое колесо по мостовой.

Они нырнули меж вершинами туда, где опускалось солнце, и вдруг начали стремительно падать. Сяку Кэн зажмурился и осознал, как душа расстаётся с телом. Она просто-напросто выпорхнула и затрепетала сама по себе, озираясь вокруг.

Она не сразу поняла, где очутилась. Это было не земное и не космическое время. Это была Чистая земля, созданная светом! Такая прекрасная, такая чудесная, что и рассказать о ней невозможно.

Старшина Кэйки Сияма сделал в воздухе «пируэт ласточки». Они прекратили падать, и онемевшая от увиденного душа вернулась в тело Сяку Кэна.

— Ты готов продолжать свой путь, человек-волна!? — прокричал ему на ухо старый тенгу. — Тогда оставлю тебя у подножия гор Ёсино! Ты тяжёлый, а я уже дряхлый.

Он опустился неподалёку от того места, где Сяку Кэн с Ганешей начинали восхождение.

Сколько прошло с той поры? Неделя, месяц или год?

Да это и не важно. Главное, всё изменилось. Сяку Кэн теперь точно знал, что папе и маме хорошо в Чистой земле, и что скоро он их увидит, если спокойно пойдёт своей дорогой. А ничего иного ему и не хотелось. Для человека-волны самое важное — путь.

Отдышавшись на пеньке, старшина сказал:

— Тенгу всегда к твоим услугам — в этой жизни или в следующей! И не забывай, умоляю, человек — это благожелательность и сострадание!

Он поднял оба крыла, став неожиданно похожим на пожилого дворника с мётлами на плечах и сизым носом в крапинку.

Совсем уже собрался улетать, но задержался:

— О Ганеше не беспокойся. Он разыскивает в космическом времени свою прежнюю голову. Ну, хотя бы взглянуть! А, возможно, удастся вернуть на место. Слоновья ему порядком надоела. Я-то знаю, какое желание было написано на деревянной дощечке, которую сжёг Ганеша.

Старшина тенгу улыбнулся, вспорхнул с пенька, и через миг уже казался малой пташкой в небе.

Встреча духов

Сяку Кэн надумал навестить родную деревню. То есть он вовсе и не размышлял, куда теперь направиться. Это было ясно и очевидно, как то, что говорил старый тенгу.

Путь преграждала река Великого Змея, которая, правда, у подножия гор Ёсино вела себя довольно спокойно. Пройдя вниз по течению, он обнаружил в кустах плот и вырезал из крепкого сука криптомерии весло длинною с боевой меч. Он не столько грёб, сколько отталкивался от дна.

Сяку Кэн прилёг на тёплые брёвна плота и, глядя на речные струи, задремал.

— О, кажется, это дух реки! — разбудил его голос. — Да нет, сразу видно — человек-волна! Не я ли предсказывал тебе будущее?

На берегу стоял отшельник в соломенной шляпе и белой одежде, с большой раковиной на груди. Тот самый ямабуси по имени Энно, рассказавший когда-то о прежней жизни Сяку Кэна. Кривым посохом он пытался подтянуть плот, приговаривая:

— Теперь, посетив племя тенгу, ты стал велик, как двенадцать небесных генералов, что охраняют Будду! Ты Рюноскэ-дракон, и душа твоя покойна, словно равнинная река. Однако, что будет, то будет! И крутые пороги, и водопады, и волны впереди.

Сяку Кэн помог вытащить плот на берег и, прихватив весло, пошёл следом за ямабуси.

Вот уже показались красные пагоды буддийского монастыря, и слышно пение соловьиного водопада. В бамбуковой роще, как прежде, отдыхают олени. А на берегу пруда рыбаки заводят невод.

— Сейчас они выловят говорящего карпа, — сказал ямабуси. — Того, который каждый раз желал тебе счастливого пути! На его чешуе уже нет места для иероглифов. Всё там записано — от древних времён до наших дней, включая и твою историю. Труд его закончен, и карп решил расстаться с жизнью, как наш мудрейший император Сёму, попавший в сети заговора.

Они миновали пруд и направились куда-то в сторону от деревни, к ближайшим зелёным холмам.

Ещё издали Сяку Кэн приметил одинокое камфорное дерево, а под ним большой чёрный камень, огороженный соломенной верёвкой. Обычно в такие места приходят общаться с духами умерших, которых называют — Ками.

— Дальше ступай один, — кивнул Энно, не глядя в глаза, — Там найдёшь, с кем поговорить.

Сяку Кэн с малых лет не боялся духов, а уж теперь готов был на встречу с любым Ками, хоть с самим императором Сёму, скончавшимся лет восемьсот назад. Может, явится в виде знакомого карпа?

Опираясь на весло, как на посох, он шёл и напевал знакомую с детства песню: «Среди гор Ёсино зелёный плющ растёт. Для влюблённых служит ложем он. Если нам с тобой на нём не спать, я не в силах буду больше жить!»

Так пел его отец для его матери.

И вдруг он увидел, как чёрный камень меняет очертания. От него откололась часть, напоминавшая человека. Действительно, это был некто чёрный и косматый, будто выросший прямо из камня.

— Эй, Ками! — крикнул Сяку Кэн. — Чей ты дух?! Отзовись!

— Сам ты Ками! — услыхал в ответ. — Я-то знаю, чей ты дух! Песня надоумила. Мы учились с тобой в монастырской школе! Ты дух моего приятеля Сяку. Как живётся в Чистой земле?

Сяку Кэн уже догадался, с кем говорит, и загудел в нос, точно слоноголовый Ганеша:

— Я посланец преисп-о-о-одней! Бесы давно разложили костёр и кипятят смолу в котле, поджидая тебя, Ушив-а-а-а-аки! Собирайся, грешник по кличке Ноздря!

Как ветром сдуло того с камня. Причитая, вскрикивая — Изыди! — и спотыкаясь, бросился он прочь, думая укрыться под низко склонёнными ветвями плакучих ив. В прежние времена ему наверняка бы удалось ускользнуть. Однако Сяку Кэн набрался ловкости у тенгу.

Как ни петлял Ноздря, подобно зайцу, а был схвачен и повален на землю.

Долго они разглядывали друг друга.

В чёрном одеянии монаха-странника, бородатый и лохматый, Ноздря здорово напоминал пришельца из иных потаённых миров. Ноздри ещё более укрупнились. И наружность в целом жутковатая, как у спятившего медведя, если такие встречаются. Да и Сяку Кэн, человек-волна, немногим отличался. А красные драконы на его куртке таращились, как исчадия ада.

Наконец, посмотрев глаза в глаза, они признали, что пока не духи, а вполне живые люди.

Это подтвердил и подоспевший ямабуси Энно. Наверное, он ожидал подобную встречу и был доволен, словно только что посетил театр.

Втроём они шли, неизвестно куда, болтали, неизвестно о чём, и Сяку Кэн так радовался непонятно чему, точно превратился из неприкаянного духа в бойкого молодого человека, которому решительно всё интересно и любопытно.

Ноздря много о чём рассказывал. Как избил до полусмерти длинноусого самурая, напоминавшего гигантского налима. Как бежал в горы и стал монахом. Как путешествовал в Корею и Китай, чтобы набраться ума-разума. Как долго не было тогда попутного ветра, и путь в один конец занял полгода. А у китайских берегов их судно потрепали тайфуны и пираты. Впрочем, чего с него взять, — только серебряную тушечницу и кисти для письма! Он спрятал их в обе ноздри! Да, таких как он, книжников, самураи называют подгнившими плодами или горькими пьяницами, от которых разит тушью.

— Однако, весь мир, — увлёкся Ноздря, — лишь порождение нашего разума! Подлинно на самом деле Единое Сознание Вселенной. Оно приводит человека к просветлению, когда он способен слиться со всем и раствориться во всём…

— Верно, недавно ты слился с камнем, — согласился Сяку Кэн. — А потом хотел раствориться в плакучих ивах.

— Всему своё время, — закашлялся ямабуси. — Братец Ушиваки должен поднести в дар монастырю десять тысяч изображений Будды! Вот после этого и растворится, где захочет. Кстати, слыхал я, что для китайцев все наши — люди «ва». Что бы это означало?

Все трое задумались, обидное ли это прозвище или, напротив, почётное. «Ва» — звучит вроде бы неплохо! Хотя немного коротковато. Хотелось бы длиннее на пол-сяку.

— Ва-а-а-а, наша лачуга! — воскликнул ямабуси, — А когда-то здесь хранились сокровища императрицы Комё, которые она жертвовала храму Большого Будды за упокой души её супруга — императора Сёму.

Среди деревьев стоял бревенчатый домик, поднятый на трёхметровых столбах. Ни лестницы, ни двери.

То ли гигантский улей, то ли огромный скворечник. Словом, подходящая обитель для крылатых тенгу.

Сяку Кэн, заткнув весло за пояс, вскарабкался по столбу. Интересно увидеть место, где лежали некогда сокровища императрицы, а теперь живут бродяги. Он еле протиснулся в узкий лаз.

Внутри было немногим просторнее, чем в дупле криптомерии, и царила изумительная деревянная пустота, как в древней рассохшейся бочке для купания.

Закатное солнце, отыскивая щели, едва намечало в полумраке короткие бледные линии. Казалось, это следы давно пролетевших ангелов.

И вдруг Сяку Кэн почувствовал, что на него кто-то смотрит, чья-то живая душа. Она бесшумно вышла из угла, потёрлась о ногу и протяжно вымолвила — «ми-и-и-к-э-ш-а-а». Только одно существо в мире могло так разговаривать. Он поднял старую Микэшу, посадил себе на плечо, как в детстве, и кошка замурлыкала в самое ухо, будто вода в котелке закипала.

Микэшка вспоминала былое, извинялась за царапины, за грозное шипение и за долгие отлучки, когда Сяку Кэн рыскал по всей округе, думая, что её похитили лесные духи-якши. Тогда и мама, и папа утешали — говорили, что кошка всегда возвращается домой. И это, конечно, чистая правда, если есть дом. А когда вернуться некуда? В тот горестный день приятель Ноздря подобрал её. И они вместе путешествовали по миру. «Ох уж, эти китайские коты! — фыркнула Микэшка. — Хуже пиратов!»

И Сяку Кэн гладил её, успокаивал и тоже извинялся за детские глупости, вроде таскания за хвост.

— Ну вот, уже поговорили! — залез в домик Ноздря. — Микэша особенная кошка — тебя не забывала и знала, что ты жив-здоров.

Когда к ним присоединился ямабуси Энно, стало так тесно, что едва смогли улечься на пол.

— В общем-то, если честно, все мы — духи, — зевнул ямабуси. — Иначе ни за что бы не поместились в этом сундуке. Да ещё с веслом! Надеюсь, никуда не поплывём в ближайшие часы…

Ночь прошла беспокойно. Кто-то из духов отчаянно храпел. Домик скрипел всеми брёвнами, словно плот на горной реке, а под утренним ветром начал так раскачиваться — вот-вот пустится в пляс.

Бронзовое зеркало, каменная башня

Сяку Кэн открыл глаза. Перед ним на западной стене висело бронзовое зеркало, мутное и пыльное, ничего не отражавшее. А когда-то, очень может быть, в него гляделся сам император Сёму и прихорашивалась императрица.

— Погоди, сейчас взойдёт солнце, — услышал он голос Ноздри под боком. — Если безоблачно, ты увидишь, что случится…

И вот первые лучи скользнули в домик. Ощупывая ветхие брёвна, коснулись зеркала, растеклись по нему, наполнили светом, оживили, и оно внезапно засияло само по себе. Более того, в зеркале возникли все сокровища императрицы Комё — груда чудодейственных камней мани. Бирюзовые, изумрудные и рубиновые. Чёрные, но глубокие, как беззвёздное небо, и прозрачные, словно бегущая вода. Каждый величиной в пять сяку.

— Это не сон и не порождение нашего разума, — шепнул Ноздря. — Подойди и потрогай — они настоящие. Может, это грех, но я уже взял отсюда четыре камня.

— Когда говорят о грехах, мне не до сна! — приподнялся ямабуси. — Успокойся, братец, священное зеркало видит душу и сердце человека. Оно не даст тебе лишнего, но ровно столько, сколько нужно для дела.

Ноздря подполз к прозрачно-волнистому камню.

— Ещё вот этот — последний!

Сяку Кэн всё же склонялся к тому, что это сон. В хлипкой лачуге, едва стоящей на сваях, где им самим-то тесно, просто не могла поместиться такая гора каменьев.

Ямабуси хлопнул его по плечу:

— Эй, очнись, человек-волна! Что ты лежишь, как потерянное весло, которое не знает, куда грести?! Помоги Ноздре — ему одному не справиться. Да скорее возвращайся — будем крепить нашу обитель, а то качается, как пьяный бонза.

Камень оказался тяжёлым. Еле-еле вытянули из домика, спустили на верёвках и потащили куда-то.

— Тут совсем близко, — говорил Ноздря, отдуваясь.

Они вышли из леса, и на холме среди цветущей индийской сирени Сяку Кэн увидел высокую, больше двух кэнов, разноцветную башню дайгоринто, сложенную из затейливо обтёсанных камней. Такие обычно воздвигали над могилами родных.

— Здесь лежат мои братья и твоя мать Тосико, — сказал Ноздря. — Я похоронил их рядом, так что башня одна на всех.

Уже который месяц строю. Осталась макушка. Их душам, когда захотят, будет легче спускаться на землю и возвращаться на небеса.

Сяку Кэн прислонился к башне и посматривал то вверх, то вниз, будто прикидывал на глазок расстояние от неба до земли, — сколько дней пути?

— Вряд ли туда долетишь на ракете, — вспомнил он кое-что из прежней жизни.

— Не знаю, о чём ты, — улыбнулся Ноздря. — Лучше погляди на дайгоринто! В основании чёрный квадрат — символ земли. Над ним изумрудный, будто струящийся, круг, то есть вода. Выше рубиновый треугольник — горячий, как огонь. Его покрывает бирюзовый полумесяц — это ветер. А увенчает башню шар с заострённой верхушкой, вроде луковицы, который я вырублю из прозрачного камня. Догадайся, что он означает?

— Не знаю, о чём ты, — улыбнулся и Сяку Кэн. — Чем голову ломать, пойду укреплять наш домишко — не то его и вправду унесёт бирюзовым ветром.

Он отошёл уже довольно далеко, когда услышал голос Ноздри:

— Я скоро вернусь! А как закончу башню, отправлюсь странствовать на запад, за моря!

Сяку Кэн обернулся и помахал рукой.

Может, камни мани, сложенные вместе, действительно, усмиряли все стихии. Потому что в лесу, как ни странно, было куда беспокойней, чем на открытом месте у башни. Не только деревья стенали от ветра, выгибаясь, как прутики, но и сама земля вздрагивала и гудела.

Их лачуга кряхтела, потрескивала, приседала, переминаясь с ноги на ногу, как загнанная ослица.

Ямабуси спешно вкапывал «пасынков» рядом со сваями, чтобы хоть как-то их поддержать. Однако это мало помогало.

— Знаю по опыту, когда старушка умирает, не надо ей мешать, — сказал он, завидев Сяку Кэна. — А эта милая хибарка, клянусь, отжила своё. Микэша первая догадалась и смылась оттуда. Пора выносить остальное имущество — зеркало, мои шаманские коробки да твоё весло.

С трудом они влезли в дом, который ежесекундно содрогался, будто от икоты. Сяку Кэн уже потянулся к священному бронзовому зеркалу, да оно само внезапно скакнуло со стены мимо рук. Проломило пол и, сверкнув на солнце, растворилось, как и не было его.

— Дурные знаки! — побледнел ямабуси. — Мало того, что кошка ушла, земля трясётся, так ещё и зеркало сгинуло. Хотя я кое-что разглядел напоследок. Прыгай, человек-волна, в эту дыру и беги к Ноздре — может, поспеешь!

И раковина на его груди, наглотавшись ветра, вдруг заревела, как олень в осеннем лесу.

Даже с тяжёлым камнем дорога до башни не показалась долгой, а с одним веслом Сяку Кэн мигом домчался.

Вот холм, поросший индийской сиренью! Но где же разноцветная башня дайгоринто?!

Он споткнулся о холодный рубиновый треугольник. Увидел поблизости изумрудный круг, точно застывший родник, и бирюзовый притихший полумесяц. Будто бы мощное землетрясение разбросало все камни.

Но на чёрном квадратном лежала отсечённая голова Ноздри. А поодаль тело его руками и ногами обхватило скользкий ствол индийской сирени, так и не успев взобраться по нему.

«Мудрость — это ловкость ума, — так говорил Ноздря, — и она часто мешает ловкости тела».

Сяку Кэн глубоко вздохнул и зажмурился, стараясь убедить себя, что весь мир — всего лишь порождение разума. Он представил целую, невредимую башню, и Ноздрю, который вырубает из прозрачного камня шар в виде луковицы. Ему даже послышались звонкие, короткие удары молотка по зубилу. Под курткой забеспокоился Дзидзо, чихая и царапаясь.

Сяку Кэн улыбнулся и открыл глаза. Перед ним стоял громила-самурай, принадлежащий, судя по одежде, к роду князя Фарунаги.

Длинные налимьи усы лежали на плечах. Единственный глаз на рыбьем лице глядел с тупой отвагой хозяина придонных коряг. Постукивая обнажённым мечом по металлическим чешуйкам, укрывавшим грудь и бёдра, он мрачно ухмыльнулся:

— Куда бросить твою голову, бродяга? Если очень попросишь, можно и на чёрный камень, чтобы перемигивался с приятелем!

Сяку Кэн потупился, якобы задумавшись, где будет удобнее его отрубленной голове.

— Ты великий и милосердный воин, — поморщился он. — Да уж слишком воняешь тухлой рыбой! Поэтому, прости, я не могу позволить тебе распоряжаться моей головой.

Самурай рявкнул и так махнул мечом, что разрубил бы, вероятно, и трёх слонов, окажись они поблизости. Однако откуда взяться слонам на острове Хонсю, в долине Ямато? Единственный слоноголовый Ганеша и тот далеко, в ущелье тенгу.

А Сяку Кэна такие приёмы фехтования разве что забавляли. Бодучая корова, пожалуй, ловчее и опаснее этого надменного самурая. Впрочем, низко и недостойно издеваться над противником, каким бы скотиной он ни был! Постыдно превращать бой в игру.

Сяку Кэн перехватил своё весло обеими руками, как боевой меч тати. Легко увернувшись от очередного глупого наскока, зацепил самурая по руке так, что она хрустнула. А в следующий миг обрушил невероятно тяжёлый удар «грома» на его рыбью башку, отчего взметнулись усы, закатился последний глаз, и самурай пал на землю, зазвенев железной чешуёй. Он ещё хрипел, пытаясь что-то выговорить, и Сяку Кэн склонился над ним.

— На роду … пи-пиписсано, — сипел он, затихая. — Не от меча…с-с-гину… от дерева…

— Моё имя Рюноскэ! Дракон! — прокричал ему на ухо Сяку Кэн. — А убил тебя меч «Быстрой волны»! Запомни, и расскажи всем в аду!

И отвернувшись, пошёл прочь. Ещё до захода солнца он схоронил приятеля Ушиваки по кличке Ноздря рядом с его братьями и своей матерью.

«Было зеркало, и нет его. Была башня, и нет её. Многие были, и нет их, — думал Сяку Кэн, возвращаясь в сумерках к лачуге. — Были, и нет! Те, кто встречаются, рано или поздно расстаются, как говорил мой папа».

— А мы пока тут, — вышел навстречу ямабуси Энно с Микэшкой на руках. — Ветер затих, и земля успокоилась. И обитель наша цела. Да только вот в храме у Большого Будды голова отвалилась…

Они долго сидели у костра, вспоминая Ноздрю.

— Теперь он в пути на запад, за море, — говорил Сяку Кэн, выстругивая из весла боевой меч. — У меня с ним много общего. Что-то переходило от него ко мне, и обратно. Не знаю, как объяснить, потому что волнение в сердце.

Ямабуси подбрасывал сучья в огонь, поглаживал кошку и кивал, соглашаясь:

— Верно-верно. Я видел это в бронзовом зеркале. У вас есть доверие к судьбе и покорность неизбежному, стойкость перед бедой и дружеское отношение к смерти. Позволю себе сказать, вы настоящие самураи!

Сяку Кэн замер, глядя в костёр. Ему мерещился рубиновый треугольник из башни дайгоринто.

— Сегодня я убил человека. И это было так просто, что стало жутко. Конечно, есть что-то большее, чем жизнь. Я хочу верить, а Ноздря точно знал.

Наверное, старый бродяга ямабуси кидал в огонь какие-то колдовские травы и корешки. Сяку Кэна словно подхватила лёгкая быстрая волна, и подняла так высоко, что костёр едва виднелся маленькой звёздочкой.

— Ты как хрупкое зеркало, в котором отражаются несокрушимые камни мани, — долетал до него, как ветер, чей-то бирюзовый голос. — Знаешь ли, от кого императрица Комё получила их? Она приняла обет — совершить омовение тысячи больных и немощных. Последним оказался прокажённый, весь в жутких язвах и струпьях. Содрогаясь, Комё омыла и его. Тогда он воссиял, одарил императрицу и скрылся в небесах.

Волна опустила Сяку Кэна на землю.

— Кто же это был?

— Нет прямого ответа, — усмехнулся ямабуси. — Думал, ты скажешь! Возможно, лучше не называть его. Ведь у каждого имени, у каждого слова есть свой дух. А тот, кто явился императрице, выше всякого духа.

— Завтра я уйду, — сказал Сяку Кэн, задрёмывая, склонив голову на деревянный меч. — Сделай одолжение — оставь себе Микэшу.

Он так и заснул у костра, а ямабуси всё продолжал говорить, и эти речи снились Сяку Кэну. Многое узнал во сне. Может, потому, что спал последний раз в нынешней жизни.

Ямабуси Энно восстановит башню дайгоринто над могилами, а потом уйдёт в горные пещеры, там его место, и будет при нём вместо шаманки Микэшка. А Ганеша разыщет в космическом времени свою прежнюю голову, но предпочтёт остаться со слоновьей. Подрастает Нобунага Ода, который прекратит безумную войну всех против всех. И даже маленький Токугава живёт уже два года в этом мире, не думая и не гадая, что род его будет править страной двести пятьдесят лет. А человек-волна по имени Рюноскэ не погибнет от меча. Его ужалит на смерть какой-то странный шмель или оса.

Когда костёр прогорел, задолго до восхода солнца, Сяку Кэн собрался в дорогу. Ямабуси похрапывал, а у него под боком приютилась кошка.

Сяку Кэн так и не зашёл в деревню, где родился ровно двадцать четыре года назад. Он даже не обернулся ни разу. Путь его был прям и скор, как меч быстрой волны, выточенный из весла, бывшего ветвью криптомерии.

Путь быстрой волны

В середине августа, в день поминовения усопших, когда уже зацветал лотос, Сяку Кэн шёл по старой дороге к поместью князя Фарунаги.

Последний раз он проезжал здесь на лошади с папой Ясукити. Мало чего переменилось вокруг. Вот здесь папа скакал на четвереньках, изображая зайца. А тут среди деревьев впервые мелькнул Ганеша под зонтиком-привидением. Всё та же мелкая стремительная речка у стен поместья. Только теперь Сяку Кэн легко перепрыгнул её.

Сам-то он, конечно, изменился. Не просто подрос до кэна, но вырос в Рюноскэ.

Ворота были заперты. Впрочем, Сяку Кэн и не думал стучаться или поджидать, когда забьют барабаны, чтобы выпустить служащих самураев.

Пробираясь в бурьяне под стеной, он заметил, что вся земля вокруг усеяна растерзанными тыквами, будто кто-то в ярости дубасил по ним молотком. «Порядочность и добродетель — твой путь! — припомнил чьи-то слова, то ли приснившиеся, то ли слышанные наяву и добавил от себя, — Среди чертополоха!»

Он потревожил множество ос, и они рассерженно вились над головой.

«Крайне глупо погибнуть прямо сейчас от их укусов, — усмехнулся Сяку Кэн. — Один человек-волна сломал себе шею на ровном месте, другого заели осы. Хорошая пойдёт молва! Ну, не отбиваться же от них мечом, хоть и это возможно».

Высмотрев подходящее место на стене, Сяку Кэн, преследуемый осами, перемахнул её быстрее любого тенгу, и оказался на крыше конюшни.

Отсюда был виден весь двор. Кузница, кухня, дома знатных самураев, дворец князя Фарунаги. Вольеры с птицами и животными. Тенистый сад на берегу пруда. Сейчас там пировали за обширным столом какие-то важные гости. Поблёскивали позолоченные чашечки, мисочки, палочки и длинные золотые ложки. Да чего там только не было! Мясо, фрукты, овощи, икра морского ежа и удивительные моллюски из южных морей.

Однако ничто не могло сравниться с господином Фарунагой. Даже сидя, он возвышался над столом, как великая пагода. Лицо ещё более отяжелело и напоминало неподъёмный булыжник. На специальной чёрнолаковой табуреточке возлежала его новая негнущаяся нога, изготовленная взамен отсечённой. Неизвестно, из какого дерева, но разукрашена, словно императорский посох.

Сяку Кэн вдруг вспомнил учение о четырёх благородных истинах. Существует страдание. Его причина. Освобождение. И путь к нему.

Кажется, он прошёл этот путь. Так жалок и ничтожен обрюзгший, хромой пузан, мыслящий себя великим князем-даймё! А убить его — всё равно, что раздавить жабу…

Сяку Кэн поморщился и отвернулся. И взгляд его упал на церемониальную площадку, где расстались с жизнью старый Дзензабуро и папа Ясукити. Именно на том месте образовалась невысыхающая лужа.

Он ясно вспомнил, как белые единороги розовели и краснели, наливаясь кровью. Как папа выдернул меч из живота и повалился на бок, поджимая к подбородку дрожащие колени.

Оставив благородные истины на крыше конюшни, Сяку Кэн прыгнул на ближайшее дерево и сполз по стволу. Кто знает, какие силы управляют человеком вопреки его воле и желаниям? Он, к примеру, хочет прямо, а его тянут вбок.

Как неумолимо и стремительно накатывает волна на утлое судёнышко, так Сяку Кэн очутился у праздничного стола. Никто и пошевелиться не успел.

В глазах Фарунаги мелькнули и удивление, и гнев, и ярость, и ужас мелкой собачонки, оказавшейся в медвежьих лапах. Сяку Кэн ухватил его за длинный локон, кокетливо свисавший на плечо, и потащил к той смертельной площадке. Стучала по камням деревянная нога, а булыжное лицо превратилось в дряблый студень.

Красные драконы полыхали огнём на куртке Сяку Кэна, и господин Фарунага начал тихонько попискивать, пускать пузыри, пытался выговорить нечто членораздельное: «по — пу — па — ща — щи — дя-ди»!

Сяку Кэну стало совсем противно. Он бросил Фарунагу в лужу, как мешок, набитый мусором, который и вспарывать-то глупо, — известно, что посыплется. Да и трогать ни к чему, зря! Отряхивая ладони, он воскликнул:

— Знай, я ронин, человек-волна по имени Рюноскэ! Сын самурая Ясукити!

Он вёл себя так, будто во дворе никого. Однако княжеская стража уже пришла в себя. Люди с обнажёнными мечами, с алебардами и луками надвигались со всех сторон.

Сяку Кэн выхватил из-за пояса тяжёлый деревянный «Меч быстрой волны» и бросился вперёд, коля-рубя направо и налево. Точно, как в детстве, — когда, наслушавшись маминых рассказы о войне Гэмпэй, представлял себя неуязвимым в гуще схватки. Ловко и яростно орудуя мечом, он отражал любые удары, а сам оглушал противников и сбивал с ног. Продрался сквозь толпу стражников-самураев. Распугал конюхов, кузнецов и прочих поваров.

Вдруг перед ним возник сам знаменитый учитель фехтования Фукаи.

— Почёл бы за честь, — поклонился Сяку Кэн. — Да, увы, нет времени! — И обезоружил его приёмом «пируэт ласточки». Почтенный Фукаи взмыл в воздух, как циркач, и рухнул, опрокинув обеденный стол.

Сяку Кэн уже взобрался на стену, но обернулся неизвестно зачем. И тут верный Дзидзо крякнул, расколовшись надвое, а всё-таки сумел отразить стрелу, направленную прямо в грудь.

Не опасаясь погони, Сяку Кэн шёл к опушке леса.

Будто быстрая волна замедляла свой бег, чуя близкий берег, конец пути.

Он даже приостанавливался, пытаясь так и эдак соединить две половинки Дзидзо. С тех пор, как мама Тосико подвесила его на ленточку, завязав особый узелок на шее, они не расставались. Как же быть без духа-охранителя?

И только успел он так подумать, как что-то маленькое неимоверно сильно обожгло спину. Оса? Или шмель?

Однако долетел грохот ружейного выстрела.

«Откуда здесь винтовки? — удивился Сяку Кэн, ощущая дурноту и слабость. — Скорее всего оса! Или шмель…»

Конечно, винтовки тут были ни при чём. Да и осы тоже. Если на время забыть о шмелях, то можно точно сказать — всё дело в мушкетах.

Сяку Кэн не знал, что с год назад к острову Хонсю пристал фрегат из Португалии, и господин Фарунага купил для пробы несколько тяжёлых, длинных мушкетов.

Впрочем, из его самураев не много нашлось охотников до этих «огненных труб». Так воняло порохом, закладывало уши и било в плечо, что пули улетали неведомо куда.

Лук и стрела вернее — так считали опытные самураи.

Лишь один, по кличке Шмель, пристрастился к пальбе по мишеням. Ему вообще было одиноко. Не повезло в жизни. С ним редко общались. Потому что, когда он говорил, слышалось одно назойливое, будто шмелиное, жужжание. И это с тех пор, как одна баба, одержимая лисой, пронзила ему горло дротиком.

Он раскладывал тыквы под каменной стеной поместья и стрелял с тридцати шагов. Но постепенно отходил всё дальше и дальше, а тыквы брызгали от ударов тяжёлых пуль, разлетаясь в стороны, как оранжевые фейерверки.

Это было очень забавно. И сам господин Фарунага поощрял самурая-мушкетёра. «Они созданы друг для друга, — шутил он. — И пуля, и стрелок жужжат отменно!»

Шмель и понятия не имел, в кого целится. Видел среди деревьев куртку с красными драконами, а представлял, что это очередная тыква. Зато, попав, разжужжался на радостях, как целый шмелиный выводок.

Но счастье его было коротко, поскольку Сяку Кэна в лесу не нашли. Если бы Шмель знал, кто это, чей сын, то не думал о тыквах. Прицелься получше, и его бы ждало повышение по службе при дворе князя Фарунаги.

Хотя в своё время мама Тосико тоже могла бы быть поточнее.

Штиль

Пуля прошла почти навылет, да всё-таки застряла под правой ключицей. Сяку Кэн кое-как ещё мог идти, опираясь на «Меч быстрой волны». Он перевязал рану, но кровь не останавливалась.

Ночь провёл в дупле криптомерии, а на рассвете понял, что вскоре умрёт.

Ямабуси Энно всё знал наперёд.

«Конечно, во мне сидит пуля, — размышлял Сяку Кэн. — Но буду думать, что шмель. С ним легче договориться, чем с куском свинца».

Сяку Кэн решил, что человек-волна должен хоть раз в жизни увидеть настоящие волны. А чтобы добраться до них, надо одолеть отроги гор Кии, — тогда он попадёт на побережье Тихого океана.

Позволит ли рана со шмелём? Она так ноет и щемит, что гонит прочь сознание. Сяку Кэн уже не раз терял его и удивлялся, очнувшись, — где это он, зачем в лесу, кого опять ищет?

Тогда он рассказал своей ране, что непременно умрёт. «Не беспокойся, — убеждал её. — Ты вполне смертельная. Однако позволь увидеть океан. Чем быстрее дойду, тем быстрее умру. Иначе буду сопротивляться».

Ему удалось заговорить рану. Она, действительно, приутихла, перестала мучить. Зачем, если человек обещает без борьбы, по собственной воле оставить этот мир?

Сяку Кэн уже не терял сознание, хотя оно как-то расщепилось. То казалось, что Ганеша поддерживает его хоботом. То видился Ноздря с бронзовой головой Будды на плечах.

Камни шевелились под ногами, и он слышал их голоса. Мурлыкали травы и гудели, как трубы, на разные лады деревья.

Особенно запомнилась песня древних папоротников: «В стране Хацусэ, скрытой среди гор, клубится облако, плывя между горами. Быть может, это облик дорогой от нас ушедшей юной девы?»

Удивительно, но Сяку Кэн перебрался через холмы и горные отроги, отделявшие маленькую долину Ямато, где он прожил два года Дракона, от Великого водного пространства.

Солнце быстро скрывалось за скалами, появился бледный полумесяц, а впереди под ногами лежал, как тяжёлый свинцовый лист, громадный Тихий океан.

Казалось, он неподвижен.

Спустившись по козлиной тропе и миновав песчаные дюны, Сяку Кэн вышел прямо к воде и ощутил особенный бирюзовый ветер, падавший с небес.

И волны, волны, волны, одна за другой, будто подкрадывались к берегу, уничижаясь и стелясь по песку. Тихие, кроткие волны. Здесь был залив, и разбежаться от души им не удавалось. Едва слышалось их кошачье урчание — ро-нин, ро-нин. Так перекатывались и сталкивались камешки, уносимые водой, волнуемые океаном.

Сяку Кэн, надо сказать, почувствовал себя значительно лучше. Наверное, мог бы обмануть рану и жить-поживать дальше. Так хорошо было сидеть на плотном песке. Просто глядеть по сторонам и дышать. Для чего ещё жизнь?

Но если самурай дал слово — это его честь, которая превыше всего на свете. А Сяку Кэн, человек-волна по имени Рюноскэ, обещал умереть, увидев океан.

Он вспомнил рассказ мамы Тосико о том, как наёмный убийца, пронзив копьём самурая, воскликнул: «Какую зависть к свету жизни должны испытывать сердца в подобный миг!» На что умирающий ответил с улыбкой: «Но разве не были они в часы покоя научены смотреть на жизнь легко?»

В долине Ямато, вероятно, ещё светло, а тут, на берегу, смеркалось. Всё быстрее и быстрее. Волны чернели, крепли, на них появлялись белые гребешки.

А глаза Сяку Кэна заполняла темнота. Он подумал, что эта жизнь прошла живее прежней, в которой всё было удобно, спокойно, но скучно до тоски. Теперь же будет что рассказать в следующей, если ангел при рождении не шлёпнет его по устам, не лишит памяти. Жалко было бы её потерять!

Стремительной волной пронёсся он от берега до берега этой жизни. Душа уже собрана в путь до Чистой земли. И Дзидзо повёл его за руку по длинной узкой косе, поросшей соснами и словно уходящей в небо. «Это и есть Небесный мост», — шепнул защитник и покровитель путешественников.

Сяку Кэн улыбнулся точно также, как появившись на свет в семье самурая Ясукити, — когда увидел восходящее солнце.

Он успел понять, что прозрачный шар в виде луковицы, который увенчает башню дайгоринто, — это пространство. И сразу устремился к заострённой вершине, которая уводит в иные миры.

Тень скользнула по его лицу, и Сяку Кэн умер, как самурай, как человек-волна, — без стона и с улыбкой, не выпустив из рук деревянный меч.

Чешуя карпа Сёму

(примечания)

Когда выловили старого карпа Сёму, то диву дались — на каждой чешуйке иероглифы. Мудрено было их разобрать. Однако в соседнем буддийском монастыре нашлись учёные люди.

Они прочитали не только рассказ о человеке-волне, о Сяку Кэне, но и Примечания карпа, где в общих чертах изложена история Японии и самурайства. Вот некоторые выдержки оттуда.

Письменность в виде иероглифов пришла в Японию из Китая в пятом веке, а с десятого века их графический облик начал меняться.

Если китайцы называли японцев — люди «ва», то сами японцы именовали себя — «ниходзин», а свою страну — «Ниппон», или «Нихон».

Вся Япония располагается на островах, которых около четырёх тысяч, из них четыре крупных — Хоккайдо, Хонсю, Кюсю и Сикоку.

В Японии исповедовали синтоизм — путь богов. Обожествлялось буквально всё в окружающем мире — растения и скалы, ручьи и реки, ум человека и его физическая сила. А особенно — умершие. Божества, или духи, Ками присутствовали повсюду. Любое слово имело свой дух, который назывался «котодама».

Пришедший из Индии буддизм, видоизменяясь, более или менее мирно уживался с изначальной религией.

Японцы ведут свой род прямо от богини солнца Аматэрасу. И первым императором государства Ямато стал её прямой потомок Дзимму — в 660 году до нашей эры, по японскому летоисчислению, и в 35 году до нашей эры, по общепринятому.

Императора в Японии считают властителем по воле богов и называют «тэнно», то есть повелитель всего сущего, сын неба. Ему воздавали почести божества.

Есть сведения, что сначала в Японии правили женщины-шаманки. Известна царица Химико, которая ещё в третьем веке занималась колдовством и всячески обманывала простой народ.

Считается, что единое государство в Японии образовалось в середине седьмого века нашей эры. До этой поры хозяйничали различные крупные княжеские фамилии, которые не слишком прислушивались к воле законных правителей.

До начала восьмого века в Японии не было постоянной столицы — после смерти очередного императора её переносили в новое место. Первой столицей, просуществовавшей 74 года, стал город Хэйдзё, который теперь называется Нара. Центральная столичная улица была шириной в 90 метров и делила город пополам. Главные городские ворота назывались Расёмон. Проживали в столице около ста тысяч человек.

В Хэйдзё и правил император Сёму, живший с 701 по 756 год. По его велению воздвигли гигантского бронзового Будду, в ноздре которого и заснул как-то Ушиваки. В 748 году император отрёкся от престола и ушёл в монастырь. Император Сёму начертал однажды кистью: «Пока процветает мой храм, будет процветать и страна; придёт в упадок мой храм — погибель ждёт и страну!» А писали тогда на небольших деревянных дощечках «мокканах» — объявления, послания, указания.

В конце восьмого века столицу перенесли в город Хэйан, город «мира и покоя», ныне Киото.

Жилой дом среднего чиновника обычно был площадью семь на пять метров. На тонких врытых в землю столбах крепились деревянные рамы. Крыша из бамбуковых жердей, крытых соломой или дранкой. Пол земляной, и никакой мебели, если не считать полок для глиняной посуды. Богатые дома отличались черепичными крышами. Крестьяне часто жили в полуземлянках.

Ещё в раннюю эпоху Японской империи для охраны границ создавались семейные военные отряды, называемые «бусидан». Их членов, «буси», которые исповедовали жестокую, но благородную воинскую самодисциплину и добродетельную жизнь, можно считать первыми самураями.

Сам кодекс «бусидо», или «путь воина», сложился только в четырнадцатом-пятнадцатом веках. Его строгим моральным требованиям должен был следовать каждый самурай. Единственное занятие, достойное самурая, — это военное дело. Личная преданность и послушание — вот источник отчаянной храбрости и бесстрашия самураев. Высшая ценность — личная честь и честь дома. Бесчестный поступок — страшный, непереносимый позор. Лучше расстаться с жизнью.

Сеппука, или харакири, возникла, как традиция, в двенадцатом веке. Вспарывая живот, представляли, что именно там находятся душа, ум, характер, чувства и самые сокровенные мысли. Самоубийца как бы говорил: «Я не виновен, но хочу показать вам свою душу, чтобы сами в этом убедились». Самураи предпочитали самоубийство плену и позору бесчестья. Одно время стало так много самоубийств, что правительство сёгуна запретило харакири.

Самураи убеждены в своём превосходстве над другими людьми и ни на минуту не забывают об этом. С побеждёнными они обращались равнодушно или безжалостно. Впрочем, всё зависит от человека. Самурай мог проявить и снисхождение, и сострадание и даже уважение.

Изначально самураи были сельскими жителями, и брались за оружие только тогда, когда приказывал господин, то есть князь-«даймё». За службу самураям выделяли земельные участки с прикреплёнными к ним крестьянами.

Знатные князья, крупные землевладельцы создавали отряды в сотни и даже тысячи хорошо обученных воинов-самураев. Самыми могущественными были дома Тайра и Минамото, подчинившие себе огромные территории. Между ними и началась кровавая война Гэмпэй, бушевавшая с 1180 по 1185 годы. В итоге Минамото наголову разбил войска Тайры.

Впервые упоминают о японских рыцарях-самураях в 792 году. А ровно через четыреста лет, в 1192 году, к власти пришёл Ёритимо Минамото, выходец из самурайского сословия, объявивший себя потомком бога войны Хатимана. Священная персона императора была неприкасаема, но реальной власти он лишился, на его долю остались религиозные ритуалы и официальные приёмы при дворе.

С конца двенадцатого века, почти семьсот лет, Японией правили три самурайских династии — Минамото (1192–1333), Асикага (1335–1573) и Токугава (1603–1867). Верховный правитель носил титул «сёгун», то есть главнокомандующий. А при нём был военный совет — «бакуфу».

Сыновья сёгуна и других высших представителей самурайского сословия учились в государственных школах, где изучали, помимо боевых искусств, математику, медицину, фармацевтику, философию, поэзию, музыку и каллиграфию. Знатные молодые самураи были весьма образованными людьми.

В 1333 году император Годайго попытался вернуть власть, но проиграл и бежал в горы Ёсино.

В пятнадцатом веке власть верховного сёгуна из рода Асикаги ослабела. Мелкие тщеславные князьки создавали собственные отряды самураев и нападали на соседей. Клятвонарушения и бесчестные поступки стали обычным делом. Началась настоящая гражданская война. Она длилась почти сто лет, с 1478 по 1577 год, и получила название — «эпоха воюющих провинций», или «война всех против всех». Сяку Кэн жил как раз в эту пору.

Страна во время столетней войны разваливалась на части. Спасителем стал Нобунага Ода. Он подчинил центр со столицей Киото, а в 1573 году сверг последнего сёгуна из рода Асикага. Однако девять лет спустя в одном их храмов Киото его окружили мятежники во главе с генералом-предателем. Нобунага совершил харакири.

В 1603 году к власти пришёл сёгун Иэясу Токугава. Его династия перенесла столицу в город Эдо, ныне Токио, и правила более двух с половиной веков. Всё это время мир царил в Японии.

Content

Александр Дорофеев
Путь самурая, или Человек-волна

Сяку Кэн

Семья самурая

Чистая земля

Спящие в горах

Церемония гэмпуку

Семнадцать ударов меча

Легче пуха

Ганеша

Гора Коя

Племя крылатых тенгу

Встреча духов

Бронзовое зеркало, каменная башня

Путь быстрой волны

Штиль

Чешуя карпа Сёму (примечания)