Путы для дракона

Сергей Радин

Аннотация

Трудно быть демиургом, когда твои способности могут стать опасными для мира. И тогда ты ищешь возможность обуздать себя. Но к чему это приводит…

Оглавление

Аннотация

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава 1. Ангелина.

Глава 2. Он.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Глава 1.

Глава 2.

Глава 3.

Глава 4.

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

Глава 1.

Глава 2.

Глава 3.

Глава 4.

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ

Глава 1.

Глава 2.

Глава 3.

Глава 4.

Глава 5.

Глава 6.

Глава 7.

Глава 8.

ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ

Глава 1.

Глава 2.

Глава 3.

Глава 4.

ЧАСТЬ ВОСЬМАЯ

Глава 1.

Глава 2.

Глава 3.

Глава 4.

Глава 5.

Глава 6.

Глава 7.

Глава 8.

ЭПИЛОГ

Глава 1.

Глава 2.

Глава 3.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава 1

Раньше он боялся бы, что она немедленно что‑нибудь ляпнет, причём во всеуслышание. Он не любил неловких ситуаций и подозревал, что она знает об этом. И ей нравится знать — и создавать неловкость. Сейчас, правда, ей пришлось отдышаться после блужданий по коридорам, поэтому сразу привлечь к себе нездоровое внимание не удалось. Наконец она перестала пыхтеть и, оглядевшись, капризным тоном злой девчонки заявила:

— Дерьмовый магазин! А уж рекламу пораздували — будто прямо дворец какой!

Молодой продавец, почти незаметный среди товара, изумлённо поднял голову. Кажется, он ещё неопытен и не умеет скрывать чувства. Леон встретился с ним глазами («Это ваша жена?!») и с виноватой улыбкой потупился. Вскоре он намеренно отключился от высокомерного стона, исходящего от сиреневолосой толстухи, которая при любом удобном случае (то есть только при посторонних, дома он её устраивал) жаловалась на бесхребетного слизняка, чьей женой является. Точно так же привычно он напомнил себе: «Она жена твоя, мать твоих детей, и не тебе осуждать её, поскольку ты и впрямь являешься тем, что ты есть в её глазах».

Это он уговорил её прийти сюда. На самом деле рекламы пропечатали всего ничего — несколько строк, обведённых тонкой строгой рамочкой. И хотя Леон знал: товар ему не по карману, — идея побывать в магазине («лавке» — скромно уточняло объявление) старинной мебели показалась любопытной и — тёплой. Тепло поднималось изнутри, как только он думал о посещении необычного места.

— … более дурацкой и выдумать нельзя! — полуночной зубной болью взрезало мысли нытьё жены. Она уже с кем‑то активно общалась.

Предмет, к которому шагнул Леон, высился поджато и несколько чопорно, линиями скупой отделки и направлением древесного рисунка взлетая вверх. Обычный узковатый шкаф. Но чуть Леон сначала машинально — смотреть на что угодно, только не на спутницу! — затем вдумчиво стал вглядываться в дерево прозрачного тёмно–коричневого цвета, его напряжённый, стиснутый рот начал расслабляться. «Будто сахар до карамели уварили», — следя за прихотливыми глубинными переливами убегающих прожилок, восхищался он. А потом его, как мальчишку в богатом магазине игрушек, потянуло к следующему предмету — к зеркалу в рост человека. Волнистая гладь… Он скользнул взглядом по мешковатой фигуре, по зачёсанным назад волосам, ещё густым, но уже серым от седины; заглянул в потухшие глаза, отметив неприятно набухшие кровяные стрелки по блёкло–голубому…

— … вечный мальчишка! Пошёл бы один да посмотрел! Нет, надо обязательно меня тащить с собой!

«Я думал, тебе понравится, что мы как раньше…»

— Столько дел, верчусь как белка в колесе! Но разве кто оценит?

— Прекрасно понимаю вас, мадам…

— В карманах ветер гуляет, а туда же, старины ему захотелось! Я вас спрашиваю, как это называется? Уставился специально в зеркало в это дурацкое, лишь бы…

Сегодня жена меньше употребляла слово «дурацкий». Обычно, начав вопить, выплёвывала это слово в каждой фразе, делая брезгливый нажим на «рр». Но сейчас, кажется, она разговаривала с кем‑то, кто ей — о чудо! Неужели?! — понравился. Леон слегка развернулся, освобождая зеркало от своего присутствия.

Дырявая простыня, которую Ангелина торжественно именовала лучшим платьем на выход, влюблённо обтягивала её тело, придирчиво не пропуская ни одной складки между слоями жира. Жена понятия не имела о личном стиле, главное — «Я видела на одной — мне понравилось!» Не умела подбирать гармонирующие цвета, однако сегодня внезапно попала в точку, совместив сиреневые волосы и вопяще–розовый, неонового оттенка кокон, — взгляд то и дело невольно обращался к ошарашивающему цветовому сочетанию… Стоящий рядом с женой человек, совершенно лысый, но приятно лысый — форма головы просто идеальная, склонился к ней и участливо слушает, кивая время от времени и вставляя сочувственные реплики. Наверное, старший продавец.

— Да разве такой хиляк, как мой муж!.. — Ангелина резко выстрелила рукой в сторону Леона, и продавец послушно повернул голову.

Она продолжала, давя на горло, обличать мужа, но продавец вроде не слышал её больше. Он продолжал смотреть в зеркало — в глаза Леона. Леон смущённо пожал плечами, снова виновато улыбнулся и двинулся дальше. Он вообще‑то ожидал, что старший продавец проявит хоть толику мужской солидарности: подмигнёт или кивнёт. Нет… Поверил Ангелине? Леон и рад бы прийти в магазин в одиночестве, но именно сегодня хотелось вместе посмотреть на старину, поиграть в «вот это нравится, а это — нет, а вот это возьмём — и купим».

Лысый щёлкнул пальцами, прошептал что‑то подбежавшему младшему продавцу. Его помощник быстро заставил Ангелину забыть о раздражении: он выложил на демонстрационный стенд богато декорированные и инкрустированные шкатулки. Ангелина всплеснула руками и намертво приклеилась к прелестным безделушкам.

Удачная попытка продавцов перевести внимание его жены на товары прошла мимо Леона. Он блаженствовал, разглядывая не столько мебель, сколько медовый свет на ней — устроители магазина позаботились, чтобы место у широченных окон пустовало и солнце беспрепятственно могло обрисовать и высветить каждый предмет. Сейчас Леон стоял возле кресла, нежно касаясь пальцами его несколько вычурной, но в солнечных лучах вполне изысканной спинки. Голос жены давно замолк, и он, отметив этот факт краешком сознания, машинально решил, что его заглушил мебельный ряд.

Кто‑то вежливо дотронулся до его локтя.

— Присядем? — предложил лысый, подбородком указывая на кресло, резьбу которого Леон гладил, и на его пару напротив.

— А можно? — Леон счастливо улыбнулся и осел в кресле, чувствуя, как расслабляются мышцы, а мягкое упругое ложе ощутимо подстраивается под него.

Лысый наблюдал за ним. Леон — видел. Но сейчас ему было всё равно. Возможно, купить он ничего не купит, но насладиться — пусть временно! — комфортом и уютом, безобидной страстью к старине обязательно должен.

— Вам нравятся старые вещи?

— Очень! Но только… как бы это сказать? Я не стремлюсь быть знатоком. Не смогу отличить время, автора, стиль. Я как тот обжора, который не знает, из чего и как сделано то или иное блюдо. Но поедать его будет с наслаждением.

— Леонид Андреевич, вы… вы не помните меня?

Напряжённое внимание лысого Леон заметил лишь после паузы, в течение которой он нехотя переключился с желанной темы на совершенно постороннюю.

Осознав вопрос, он не стал искать в лице собеседника знакомые черты. Снова неловкость, но полегче. Неловкость уже не для него самого, а для спросившего. Поэтому Леон поспешил смягчить ситуацию и добродушно сказал:

— Жена в состоянии раздражения любому собеседнику рассказывает обо мне всю подноготную. И никогда не забудет упомянуть, что я постепенно теряю память.

— А моё профессиональное свойство — не слышать, когда дамы позволяют себе поболтать о постороннем, — поняв, куда клонит Леон, улыбнулся лысый. — Надеюсь, я не обидел вас этим?

— Она… — начал было Леон и осёкся. — Впрочем, это неинтересно.

— Меня зовут Фёдор Ильич, и, поверьте, я живо заинтересован во всех изменениях, которые касаются непосредственно вас.

Леон с самого начала подпал под вкрадчивое обаяние Фёдора Ильича, под очарование его неспешного, чуть старомодного говорка. А может, действовало окружение изысканной мебели: уголок, где они сидели, представлял собой часть апартаментов в старинном загородном доме, каким его многие представляют по фильмам.

— Моя жена…

— Юноша задержит её примерно на полчаса. Времени достаточно, чтобы вы хоть в какой‑то мере прояснили для меня ситуацию. Итак, вы говорите, у вас амнезия.

— Отнюдь. — Лысый Фёдор Ильич назвал его по имени–отчеству, поэтому Леон решил, что может быть с этим человеком откровенным. — Врачи называют это несколько иначе. Мой шурин шутит, что я человек с тёмным прошлым. Когда я думаю о событиях годичной давности, я ощущаю лишь темноту. Для меня реальность — последние три–четыре месяца. И — болезнь прогрессирует. Думаю, я вскоре, как герой одного фильма, уже с утра не буду помнить, кто я и что собой представляю. А вы? Мы работали вместе?

— Мы были коллегами одного ведомства. Кабинеты разные.

Фёдор Ильич обронил ответ и надолго замолчал. Леона его немногословие удивило. Со знакомыми из прошлого (к сожалению, прошлого позднего) он встречался раза два–три. Узнав о потере памяти, эти знакомцы обычно вываливали на него лавину информации, считая своим долгом расшевелить засыпающую память Леона. А Фёдор Ильич вопросы задавал скупо, а уж о себе…

Впрочем, может, всё дело в том, что время и место для воспоминаний не самые удобные. Леона немного рассмешило и ещё одно (кстати, в последнее время ему всё казалось забавным — включая гневную воркотню жены; ну, почти всё забавным): в глазах тех, кто его раньше знал, при упоминании о плохой памяти вспыхивал самый настоящий азарт. В глазах же Фёдора Ильича темнела плохо скрываемая тревога. Он так нервничал, что изменился в лице.

И Леон вытянул руку коснуться рукава Фёдора Ильича и мягко и ласково сказал:

— Фёдор Ильич, вы не переживайте так за меня. Если честно, я не жалею о своём исчезающем прошлом. Зная свой характер, надеюсь, что преступником я не был. Настоящее для меня гораздо увлекательнее. А уж если по крупному счёту, я рад, что старость обошлась со мной по–своему милосердно. Всякое ведь могло быть…

— Леонид Андреевич, что вы скажете, если я предложу вам за бесценок совершенно уникальное зеркало? — словно не слыша его, сказал лысый. — По старой дружбе… И… называйте меня просто Фёдор.

— Но…

— Я понимаю, что деньги всецело в ведении вашей жены. Поверьте, ей настолько понравится зеркало и цена за него, что она купит его просто из спортивного интереса. Побродите ещё немного по залу, полюбуйтесь нашей экспозицией. Да, у меня память тоже никудышная, забыл представиться: я хозяин сети магазинов, торгующих антиквариатом. Вот, прошу вас, моя визитка. Я черкну несколько слов, и вас в любом из наших филиалов будут встречать с подобающим моим друзьям уважением.

Леон сидел в кресле и рассеянно разглядывал визитку, в то время как хозяин вновь занялся его женой. Возможно, когда‑то лысый и в самом деле был его хорошим другом, если делает ему такой подарок (только почему он ничего о себе не рассказывает?). А хорошо иметь друзей — и в забытом прошлом тоже — которые, узнав о частичной амнезии, не отворачиваются, а продолжают приятные отношения… Его взгляд безучастно застыл на ребре высокого буфета…

… Фёдор появился между двумя шкафами, чуть сбоку от кресла Леона. Мужчина в кресле ему был хорошо виден — как на ладони. Когда бездумная улыбка смягчила лицо Леона, Фёдора передёрнуло: видеть безмятежность, почти идиотическую, на лице Леона было невыносимо. Но хозяин всё же уловил миг, когда лицевые мускулы его гостя начали расслабляться. Судя по прикрытым глазам, Леон на секунды впал в дремоту, и бессмысленная улыбка растворилась. Следом, очень медленно лицо Леона обвеяла бегучая тень, мимоходом наложившая на него печать странной жестокости, — Фёдор мгновенно похолодел и было хотел немедленно уйти. Словно мягкую маску наложили на маску жёсткую: проступили черты резкие, придавшие лицу Леона властное, нетерпимое выражение. Но мимолётная тень скользнула и пропала, оставив впечатление игры теней и света. А Леон поднял глаза, восхищённо улыбнулся и встал из кресла, чтобы подойти к буфету, потрогать его.

— Ах, какая красота…

Он не заметил, как побледневший Фёдор, с мокрым от ужаса лицом, шагнул назад и очутился вне пределов его видимости.

Предаваться восторженным впечатлениям Леону пришлось недолго. Минут десять прошло, не больше, когда в «его» закуток вплыла Ангелина под руку с хозяином магазина. Лицо жены возбуждённо сияло восторгом и радостью.

— … в кои‑то веки от него польза! Вы ручаетесь, что ваши мальчики сделают всё, как именно мне нужно?

— Я послал своих грузчиков установить зеркало, — объяснил Фёдор, поймав недоумённый взгляд Леона. — Милейшая Ангелина желает вместо обычного зеркала в стенке–прихожей встроить старинное.

— Сочетание модерна и старины — это так пикантно! — захихикала Ангелина.

— Грузчики? Встроить? — не понимал Леон.

— Глупый ты мой! — Ангелина манерно сняла «пылинку» с его безупречного костюма. — Мальчики Фёдора Ильича — это нечто бесподобное. Они и краснодеревщики, и грузчики, и дизайнеры. А кстати, Фёдор Ильич, вы нам так и не сказали, кем вы были в прошлом для Леонида.

Фёдор улыбнулся несколько странно (сердце Леона ёкнуло и заныло): улыбка получилась весёлой, но исполненной торжествующего злорадства.

— Ничего особенного. Мы были коллегами в одном из отделений военной разведки.

Было слышно, как по небольшому залу прошли грузчики, как монотонно запел лифт, удалились чьи‑то шаги. А потом Ангелина, наивно округлив глаза, с жадным интересом спросила:

— Так Лёнечке теперь пенсия по инвалидности полагается? Так, что ли?

Если Фёдор и хотел их ошарашить, то последнее слово всё же осталось за Ангелиной.

Глава 2

Леона нашёл Андрюха, младший брат Ангелины.

Андрюха из тех нуворишей по–русски, чей гонор описан в анекдоте: «Браток, где ты купил свой галстук? Здесь, за углом? Да ты что?! Шагов через десять тот же галстук продаётся, но на двадцать баксов дороже!»

Челночным бизнесом Андрюха занялся в самом начале челночной эры. Вскоре он стал хозяином крупных рыночных точек с нанятыми продавцами, за которыми следил управляющий. Затем содержимое точек переехало в самые настоящие магазины. Андрюха превратился бы в респектабельного буржуа, если бы не характер. Он пытался общаться с людьми, равными ему по финансовому положению; неотёсанность манер не притупила его чувствительности: он учуял, что с ним обращаются даже не снисходительно — брезгливо, и чем больше он доказывал, что может купить всё и всех с потрохами, тем больше его сторонились. Тогда он плюнул на знакомства в элитных сферах и принялся жить так, как считал нужным.

Андрюха — тип упёртый. «Упёртый» — это стоит бычина на лужайке, хлещет себя хвостом по бокам, башку склонил рогами вперёд, копытом землю роет. Что ему ни доказывай — глазища кровью налиты, упёрся на своём и будет стоять до последнего. И внешне тоже бычина: коренастый, огрузневший на добрых харчах, да и лопоухость подчёркнута жёстким чёрным ёжиком. Но одного взгляда достаточно, чтобы понять: бычина солидный, не хуры–мухры мужик.

И официант ему такой же достался в дорогущем частном ресторанчике…

Даже щедрые чаевые на первых порах не помогали: ни один официант не желал обслуживать Андрюху по второму разу в его отдельном кабинете. Весь персонал испытывал ужас при одном его появлении. На Андрюхино счастье, ресторанчик расширил перечень услуг. В частности, появились модные бизнес–завтраки и бизнес–обеды по слегка сниженным ценам. Народ повалил в заведение. Ведь и шеф–повар здесь хорош. Как следствие, добрали команду официантов. Так Андрюха получил возможность покуражиться над новичком и сразу нарвался на Игоря. Упрямство молодого человека (совершенно не обоснованное — считал Андрюха) выражалось в том, что его отсутствующе вежливое лицо никогда не менялось. Официант ни на что не реагировал: ни на размалёванную «девочку», ни на вызывающие одеяния сумасбродного клиента, ни — тем более — на поддразнивания или прямые оскорбления и капризы. Однажды Андрюха в сердцах обозвал его Манекешей и с тех пор не называл иначе. А вывести из себя Манекешу стало для Андрюхи не просто желанием, но игрой…

Бомж едва держался на ногах. «Накурился или допился до чёртиков», — решил Андрюха и проехал бы мимо бедолаги, если бы в данный момент не ломал мозги в поисках, чем бы вывести из себя Манекешу. Будто щёлкнуло что‑то: идеальный чёрно–белый чистюля — и бродяга, само воплощение навозной кучи… Слабо протестующий бомж был засунут в машину — слава Богу, от него ничем не воняло.

— Жрать хочешь? — агрессивно спросил Андрюха, дождался слабым голосом утвердительного ответа и продолжил: — Рыпаться не станешь — накормлю до отвала. — И, заметив некоторый испуг своего пассажира, сообразил, что его слова несколько двусмысленны, добавил: — В ресторан едем. Идёшь за мной — и ни гу–гу! Понял?

При виде Андрюхиного гостя метрдотель посерел. Ещё прежде охрана при входе развернула морды в стороны, заткнутая красивыми бумажками. Однако на этот раз, поскольку Андрюха не буйствовал на входе (цель другая была), мало кто из посетителей успел разглядеть странную пару, спешно проведённую метрдотелем в отдельный кабинет.

Уже в кабинете бомж виновато пробормотал:

— Руки бы хоть помыть…

Андрюха ткнул пальцем в декоративный фонтанчик: в интерьере кабинета один угол ненавязчиво обсадили карликовыми кустиками и таким образом имитировали уголок японского садика.

Бомж протянул руки к воде — Андрюха широко ухмыльнулся: Манекеша вошёл именно в этот момент. Но пока парень держался. Скользнул взглядом по обтрёпанной фигуре в традиционном для бродяг обвисшем плаще (месяц март был) и безукоризненно вежливо выслушал заказ. «Предупредили, небось», — снисходительно решил Андрюха.

Сервировав стол (бродяга вёл себя на редкость терпеливо, и только вздрагивающие лицевые мышцы и — почти незаметное, впрочем, — сглатывание говорили, как он голоден), Манекеша застыл на мгновение, оглядывая приборы придирчивым глазом. Андрюха мысленно поторопил бомжа: ну, давай, накидывайся, суслик, для чего я тебя сюда притащил! Бродяга будто услышал, вопросительно глянул на щедрого хозяина — тот кивнул.

…Все в ресторанчике прекрасно знали, что специальными столовыми предметами Андрюха пользоваться не умеет. Он пытался, и не раз, выучить, что чем цепляют, но по–варварски хитроумная головушка запомнить таких изысков не могла. Здесь, в заведении, где, несмотря на все его выкрутасы, богатого и щедрого клиента терять не хотели, давно привыкли: Андрюха всегда заказывает разнообразные блюда, но пользуется лишь вилкой да ложкой, что ему и подавали. Манекеша всегда сервировал заказ от и до. По обе стороны от основного блюда он располагал десяток угрожающе блестящих предметов. Уже в первое его обслуживание Андрюха орал так, что бокалы звенели. Хорошо ещё, дверь в основной зал всегда закрывалась плотно…

Бродяга улыбнулся детской счастливой улыбкой. Обалдели оба — и Андрюха, и официант: бомж вооружился ножом и вилкой и, игнорируя салат, принялся за бифштекс. Он ел не спеша, изредка запивая мясо вином — Манекеша наполнил бокал машинально, среагировав на кивок и приподнятую бровь неожиданного клиента. Правда, через минуту–другую Манекеша справился с изумлением и скептически посмотрел на Андрюху. Обалдевшее лицо клиента убедило, что если и разыгрывают, то не одного его. Чуть пожав плечами, он вышел из кабинета за следующим блюдом.

— Слышь, профессор, как тебя там? Кликуха у тебя есть? — спросил Андрюха, тоже ухватив нож и вилку и несколько неуклюже подражая действиям бродяги.

— Кликуха, кликать, — прошептал бродяга. — Меня зовут Леоном.

— Леонид, значит. Как же ты, Леонид, докатился до ручки? Видно же — интеллигенция, а — бомжуешь. Расскажи‑ка. Может, и помогу чем.

— Я не помню.

— Не понял. Как это — «не помню»?

Не прекращая посылать кусочки мяса в рот, бродяга коротко поведал о своей частичной амнезии. Поскольку ел он в эти минуты медленнее, чем начал, Андрюха успел освоиться с парочкой предметов в своих руках. Кроме того, он прочувствовал необычный вкус привычного мяса, запиваемого глоточками вина. Раньше он вино оставлял на десерт и выпивал сразу, как в давние времена компот, например.

Пока бродяга, передохнув после мясного блюда, наслаждался салатом и ещё каким‑то диковинным блюдом (сегодня Андрюха специально заказал самые экзотические), Андрюха, глядя на его руки, пришёл к соглашению с самим собой и предложил:

— Профессор, давай заключим сделку. Неделю ты ходишь к этому ресторану, обедаешь со мной, а я тебе за это ещё и бабки отсыпаю — за компанию? Что скажешь?

Бродяга, с вином в руках, откинулся на спинку кресла. Длинные худые пальцы переплелись вокруг ножки бокала. Леон осторожно, едва вздрагивая ноздрями, вдыхал аромат напитка.

— Мне нравится, — сказал он после недолгой паузы. — К сожалению, существует одно «но». Сейчас я с трудом вспоминаю, что было полгода назад. Где гарантия, что болезнь не примет неожиданный оборот и уже завтра я не забуду о нашей договорённости?

— Где ты ночуешь?

— У меня нет постоянного места. — Леон выглядел смущённым, будто чего‑то не договаривал. Но Андрюху пока интересовало другое. Ему нужен именно этот бомж — и точка! С ним он не ощущал себя выставленным на посмешище дураком.

— Наркоту, курево потребляешь? (Отрицательное качание головой) На что‑то же ты живёшь?

Бродяга опустил глаза. Андрюха понял, что правду говорить бомж не собирается. Но и врать тоже не хочет. Сколько ему лет? Явно за пятьдесят, если не больше. За собой, за своей внешностью своеобразно, но приглядывает: густая бородка правлена не у парикмахера, но чувствуется попытка подровнять её. И, только внимательно разглядев бороду и волосы бродяги, Андрюха сделал открытие: именно волосяной покров, грязно–серый от седины, придаёт бомжу неряшливый вид. Ну, плащишко ещё. Стоп! А с чего это взялось, что бродяге чуть ли не пятьдесят? Вон глянул исподлобья — глаза‑то у парня чистого синего цвета!.. Ах, вот в чём дело: чистоту цвета сводят на нет морщинистые мешки под глазами… Чёрт те что…

В общем, Андрюха звякнул секретарше, предупредил, что на рабочем месте его сегодня не дождутся, и привёз бомжа к себе.

К себе — это три квартиры на одной лестничной площадке, соединённые в «мои апартаменты». В «моих апартаментах», кроме Андрюхи, жила его старшая сестра Ангелина, разведённая, с сыном. Сюда же время от времени Андрюха привозил своих «красоток» — презрительно кривила рот Ангелина. Ангелина не работала: детский сад, в котором она трудилась со дня его открытия, прекратил своё существование в разгар перестройки. Брат велел не хандрить и работу не искать, готовый обеспечить её всем необходимым. Из благодарности Ангелина взяла на себя домашнее хозяйство брата, гневно отметя предложение нанять домработницу и кухарку. И Андрюха не пожалел. Дом всегда сиял чистотой и уютом, а с кухни вечно плыли сытнейшие запахи. Он было попробовал сосватать Ангелину за кого‑нибудь из партнёров по бизнесу: «Ты баба в самом соку, и пацану папашка — крепкий мужик нужен». Попытка не удалась. Он быстро свыкся с положением, когда Ангелина и его, как своего Мишку, перевела в разряд собственных детей. Иногда и она его пилила, что никак не остепенится, не заведёт семьи. Но взаимные матримониальные попрёки давно уже переросли в традиционное ворчание.

Появление бродяги в доме вызвало сначала шок, затем бурный скандал. Самый ураган Леон промылся в ванной комнате и не слышал ядовитых замечаний по поводу его социальной статуса и состояния здоровья. Когда же он, освежённый, побрившийся, с зачёсанными назад ещё мокрыми волосами, в самом скромном халате Андрюхи, появился в комнате, два вулкана уже поутихли. Ангелина, искоса глянувшая на него волком, с абсолютным сознанием своей правоты гордо удалилась.

Ночью она вторглась к нему с намерением «разбудить его совесть».

Её поразили включённая прикроватная лампа и книга в руках Леона.

Время было за полночь.

С минуту Леон и Ангелина смотрели друг на друга. Потом он тихонько похлопал ладонью по постели. Удивляясь себе, женщина покорно пошла на зов.

Что сестра всю ночь пробыла в комнате бродяги, Андрюха узнал только поздним утром, когда и он, и Мишка обнаружили, что завтрак не готов. Обыскав всю квартиру, в последнюю очередь заглянули в комнату своего необычного гостя. В секунды рассмотрев представшую картинку, Андрюха немедленно схватил племянника за шиворот и уволок на кухню. Мальцу десять лет, всё‑таки. И, хотя в картинке ничего крамольного не было, Андрюха постановил: Мишке нельзя видеть мать в чужой постели. Ибо Ангелина сладко почивала на груди Леона, а он, приобняв её, на ворвавшихся к ним смотрел совсем не сонными глазами. И, поостынув, Андрюха оценил ситуацию: не всякий даст женщине досыта поспать.

Одно задело. И раньше Андрюха приводил гостей домой с ночевой — гостей, с его точки зрения, солидных, но Ангелина стойко держала дистанцию «гость — любезная хозяйка». А здесь — к какому‑то бомжу, сама! Вечером того же дня рассказала, что сама. Но заноза досады проболела несколько дней и пропала. Видеть Ангелину счастливой?.. Довольной — да, видел. Счастливой — нет. И вот — на тебе: Ангелина поёт на кухне, мурлычет при уборке, воркует над Мишкой, смущённо и радостно улыбается брату. На бродягу смотрит молитвенно.

Андрюха Леона одел как человека. Точнее, заплатил — и немалые бабки: экс–бродяга выбирал костюмы неброские, но дорогие. Андрюха денег не жалел: платил за счастье сестры.

Справили через знакомцев паспорт. Так точно и не узнали — Леонид или Леонтий. Нашли наколку на сгибе локтя — Леон. От неё начали плясать и продолжили до Леонида Андреевича. Фамилию решили дать первого мужа Ангелины, чтобы от соседей женщине косых взглядов не доставалось. Самому бродяге было всё равно, кем его определят. Долго думали, ставить ли штамп в документе. Решили подождать. Вдруг какое коленце новый родич выкинет?

И выкинул. Ангелина девочку родила. Эйфория от мужской ласки не то что пропала — женщина привыкла к ней, как к ежедневной дозе. С дочкой носилась как курица с яйцом, не до сына стало. Но Мишка себя заброшенным не чувствовал. Отчим оказался отменным педагогом: пацан из тихих троечников полез в отличники. К тому же дядю своего он почти не видел, а ласковый отчим иной раз негромко, но железно скажет слово–другое — вроде мелочь, а ослушаться страшно.

Потом и Андрюха заметил математические способности зятя и в августе, после строжайшей проверки, принял его на должность в свою фирму.

Да, через неделю пребывания в квартире Андрюхи Леон получил от него в подарок огромную, в роскошном переплёте книгу–тетрадь.

— Пиши, как мы встретились, — приказал Андрюха, — про обед, про Манекешу. Не забудь прописать, каким ты был и что ещё помнишь. Если уйдёшь от нас, тетрадь забери — пригодится.

И Леон начал писать — полчаса перед сном. За двенадцать лет в семье Андрюхи и Ангелины он исписал шесть ежедневников и был бесконечно благодарен Андрюхе за идею, которая подарила бывшему бомжу прошлое.

Двенадцать лет — это немало. Двенадцать лет — и в семье узнали о главной странности нового жильца: деньги, выдаваемые ему на карманные расходы (зарплату из фирмы Ангелина забирала подчистую, и Леон не протестовал), он целиком и полностью тратил на прессу. Брал всё — от газет официального направления до «желтухи», брезговал лишь откровенным порно… Читал жадно, будто выискивал что‑то. Андрюха понимал и сам надеялся: а вдруг что‑нибудь да вспомнит?

О второй странности никто не догадывался, поскольку коснулись её поверхностно и решили, что у Леона сверхчуткий сон, а сам он не возражал против шуток на эту тему. Дело в том, что он вообще не спал. Догадываясь, что отсутствие сна — это аномалия, Леон, едва Ангелина засыпала, просто принимался за мысленную переработку информации из прессы. Ночь проходила безболезненно, а утром целовал отдохнувший, без единого сна в глазу мужчина, и всё шло своим чередом…

Глава 3

Дома просто не поверили. Шутников на свете много. Да и зеркало затмило шокирующую новость о прошлом Леона.

«Мальчики» Фёдора сотворили чудо, и скудные линии стандартного шкафа–купе ненавязчиво оттенили богатство зеркальной рамы. Ангелине слегка не пришлось по душе само зеркало — темноватое, с волной заметной кривизны. Но восторженные ахи домочадцев склонили её к логичной мысли: «Хочешь иметь раритет — мирись с его отдельными недостатками». Про себя она решила, что выправит ещё один шкаф, сплошь зеркальный, и успокоилась, и присоединилась к группе восторженных ценителей старины.

Долговязый Мишка, благополучно перешедший на второй курс стройфака, придерживал оседлавшую его Анюту, которая желала непременно дотронуться до самого верха зеркала. Леон обнимал Ангелину за талию, а Андрюха вслух раздумывал, как бы обновить интерьер офиса, совместив авангардную, скелетообразную мебель, предложенную дизайнерами мебельной фабрики, с чем‑то тяжёлым и солидным из антиквариата.

— Здорово Леонид придумал, — наконец припечатал он. — С этим твоим Фёдором надо будет обязательно потолковать… А насчёт разведки — думаю, парень загнул. Мужик пропал — найти не могли? Это разведка‑то! Не поверю… Гелюшка, что у нас на ужин?

Ужин готовили две женщины, Ангелина и новая подружка Андрюхи, и наварили–натушили столько, что даже вечно голодный Мишка засиял. А когда сели за стол, Леон вдруг взглянул на гостью и с привычной для всех лаской в голосе сказал:

— Ну, наконец‑то!

Пока сидящие за столом — и женщина в том числе — удивлённо переглядывались, Андрюха побагровел и уставился в тарелку с салатом, озадаченно насупившись.

… Ангелине снилось что‑то тревожное. Она ворочалась с боку на бок, тихо и невнятно говорила что‑то сквозь зубы, раз даже застонала. Изредка начинала двигать руками — до тех пор, пока не натыкалась на Леона, льнула к нему, успокаивалась на время. А потом — всё сначала. Поэтому Леон не сразу выполнил задуманное. Он жалел женщину и, когда она в очередной раз легла головой на подушку, лицом к нему, провёл ладонью по её волосам, утешая, как беспокойного ребёнка, и желая, чтобы она немедленно заснула спокойным сном. Ангелина напряглась — и будто опала, расслабилась. Леон выждал ещё несколько минут: дыхание жены утишилось, жёстко сведённые брови вновь образовали круглые дуги, приоткрылся напряжённый рот.

Он иногда среди ночи вставал, включал торшер над креслом. Торшер имел хороший плотный абажур, дающий только направленный поток света. И — под ним легко читалось до утра. Читал Леон книги: газеты шуршали — книжные страницы ложились легко и почти бесшумно… Но сейчас не до книг.

С мягкостью, стороной и почти безучастно удивившей его самого, Леон одним движением скользнул с постели. При зашторенных окнах, словно взвихренный со дна ил, в комнате застыла чёрная мгла неравномерной плотности.

Леон видел сгустки тьмы не впервые, но знал, как пройти к двери, минуя стулья, кресла. Знал, где кончаются ковры и начинается прохлада паркетного пола. Знал, с какой стороны ступить, чтобы не скрипнули слабо пригнанные паркетины…

Идти бы дальше, но сегодня непроницаемость тьмы заворожила его. Он видел дымчатые клубы — зная, что не видит ничего. Он даже протянул руку и всунул её в особенно густую облачность — иллюзия более тяжёлого воздуха вокруг ладони отдалась в горле тошнотной волной.

Наконец он заставил себя сдвинуться с места — от мгновенной дезориентации в пропавшей в темноте комнаты его сердце болезненно трепыхнулось. Выворачивающий укол (он увидел наколотую на «цыганскую» иглу тряпичную куклу) — и Леон замер, но, потеряв равновесие, вынужденно шагнул вперёд. И застыл.

Ощущения под ногой: привычная щетина ковра и что‑то очень нежное и тёплое — вернули его к реальности. Теперь он услышал сонное тиканье будильника, вспомнил, как Ангелина, раздеваясь, уронила и не хотела поднимать пушистый джемпер, — и почему‑то сразу и машинально просчитал путь к двери.

В коридоре не так уж темно: у самой двери в прихожую, объединявшую квартиры, сероватый здесь лунный свет паутиной облепил все плоскости, до которых достал.

Он открыл дверь и не успел испугаться, ослеплённый будничным, тяжеловато–жёлтым светом старой люстры, за старостью, но пригодностью сосланной сюда, в прихожую, где она даже казалась излишне роскошной.

Перед зеркалом стояла Анюта — в пышном, шитом на заказ платье для сна (девочка покорно сносила барочные безумства матери, обряжавшей её как любимую куклу). Леон подозревал, что его дочь равнодушна к нарядам, но сейчас роскошь кружев и атласа была подчёркнута как никогда в неожиданном обрамлении тяжёлой резной рамы. Он встал позади дочери и успел заметить её изучающий взгляд на саму себя — взгляд фанатичного учёного, прежде чем она подняла глаза на него. Совсем не вялым голосом она тихо объявила:

— Я видела сон.

— Страшный?

— Не знаю. Я упала в зеркало. — Её взгляд снова переместился на глаза отражения. — И полетела.

— Растёшь.

— Папа, не говори глупостей, как мама. Это другое.

— Какое?

— За мной гнались жуткие дядьки. Потом я упала в зеркало и улетела от них. Они хотели лететь за мной, но у них разбился вертолёт. Кажется, вертолёт.

— Опять перед сном видик смотрела?

— Я смотрела в зеркало. И оно в меня приснилось.

— «Мне приснилось». Говори правильно.

— Папа, это тебе оно приснилось. А в меня оно точно вснилось. Ну, как объяснить? Я сплю и вижу всё в раме. Пап, оно волшебное?

Леон ответил не сразу. В электрическом свете зеркальная рама выглядела богаче, чем днём. Зато стекло постарело ещё больше. Он мельком подумал, как бы возмущалась Ангелина, увидь помутневшее зеркало со ржавыми, похожими на смятую фольгу разводами. В то же время зеркало неплохо сохранилось посередине. Если по краям, ближе к раме, трудно разглядеть часть комнаты, где стояли отец и дочь, то две фигуры, высокую и маленькую, зеркало отражало отчётливо. Едва заметная кривизна слегка изменяла силуэты, вытягивала их, и Леон, опять расплываясь в мыслях, немедленно решил: зеркало этой особенностью компенсирует все свои недостатки перед критически настроенной Ангелиной.

Холодная сухая ладошка ухватилась за два его пальца.

— Пап, там кто‑то есть…

Впечатление, что по диагонали стекла и впрямь что‑то мелькнуло, осталось и у Леона. Но он счёл, что старинное зеркало есть старинное зеркало: ну, шевельнулись они с дочерью — может, где‑то была ещё одна косинка, зеркальная волна, она‑то молниеносно и исказила отражение.

— Пора спать, маленькая. — Ему пришлось оглянуться на часы над дверью. — Третий час ночи. Мама узнает — ругаться будет.

— Не будет. Костюм попрошу джинсовый — всё забудет. Пап, посиди со мной немножко. Я тебе секрет Мишкин расскажу.

— Что — влюбился парень?

Не отпуская его пальцев, она повела его в свою комнату. В детской, в которой — знал Леон — битком набито разных игрушек, царил образцовый порядок. Девочка собственноручно убирала игрушки по шкафам, доставая их поиграть по одной. Чем обижала Ангелину, мечтавшую о роскошном беспорядке и представлявшей детскую только как часть магазина игрушек с обязательной демонстрацией всего ассортимента товаров. Леон иногда с улыбкой воображал, как утром и днём, благо все на работе или на учёбе, Ангелина приходит в комнату дочери и всласть играет с куклами.

Анюта уселась на край кровати и сложила руки на коленях — маленькое серьёзное существо, голубоглазое и черноволосое, обрамлённое слоями кружевных оборок.

— О чём ты мне хотела поведать, Анюта?

— У Мишки есть пистолет. Только он сломанный.

Отцовский инстинкт сработал сразу.

— Откуда он его взял?

— Когда Мишка был совсем маленький, ему подарил мой жених, а он взял у своего папы.

«Мой жених» Вадим — закадычный друг, одноклассник и однокурсник Мишки — происходил из семьи потомственных военных. Традиционная династия служак оборвалась в середине перестройки, и Вадим благополучно поступил уже не в военное училище, а в университет. Хорошим подспорьем для поступления стали отличные знания и аттестат особого, как у Мишки, образца. Семья Вадима испытывала огромную благодарность к Леону, чьё подчас жёсткое репетиторство — особенно по точным предметам — вывело двух шалопаев–пятиклашек из троек. Благодаря дружбе пацанов, сдружились и обе семьи, невероятно различные в обыденной жизни: педантичные, подтянутые родители Вадима сквозь розовые очки смотрели на безалаберно, по–купечески широко живущего Андрюху. Впрочем, не зря же гласит истина, что противоположности сходятся. Так что не в диковинку стали совместно проводимые праздники и дня рождения. И жили‑то в одном доме.

И, естественно, отсюда — «жених и невеста».

— Та–ак… Ты ведь не договорила?

— Нет ещё. Папа, а можно, я себе этот пистолет заберу? Он у Мишки только зря валяется. Без дела.

— Ага. А у тебя он зря валяться не будет и будет при деле. Кого пугать собираемся?

— Есть тут двое, — неопределённо сказала девочка.

Его рассмешили взрослые интонации её ответа — так небрежно могли отвечать Шварценеггер или Сталлоне в самых крутых боевиках. Поэтому он поцеловал её, с удовольствием вдохнув терпковатый, молочный запах её кожи, и укрыл одеялом.

— Пистолет не игрушка, особенно для девочки, — сообщил он внимательной паре голубых глаз, — но ты девочка особенная. Если Миша не возражает, я тоже не против. Смотри, чтобы мама не увидела.

— Мишка не возражает. Мама не увидит. Почему я особенная?

— Выглядишь как кукла, а думаешь как человек, — улыбнулся Леон и пошёл к двери.

— Папа! (Леон обернулся) Спасибо.

— Спокойной ночи, солнышко.

Он прикрыл за собой дверь, но к себе не пошёл, а снова направился к зеркалу.

Да, особенная. Ему не приходилось одёргивать Ангелину в её стремлении дать дочери ту роскошь, которой, видимо, сама была лишена в детстве. Игрушки, по–королевски пышные одеяния, умопомрачительная детская мебель, импортное питание — остановить Ангелину ничто не могло. До школы Анюта росла послушной прелестной куколкой. В первом классе девочка заставила старшего брата показать, как обращаться с компьютером. В третьем — выучилась у дяди водить автомобиль и не на шутку злилась на свои ещё коротенькие руки–ноги.

Леон иногда боялся, что его стремительно взрослеющая дочь скоро начнёт постоянно воевать с матерью, которая отчаянно желала, чтобы девочка осталась маленькой. Но у Анюты оказалась не только ангельская внешность, но и ангельское терпение снисходительного взрослого: она стоически переносила минуты примерки многочисленных нарядов и не отказывала Ангелине в удовольствии видеть дочь в великолепных кружевах, хотя сама предпочитала джинсы с маечкой или свитером — в зависимости от времени года…

Зеркало дрогнуло. Полосы, образованные кривизной зеркала, волнообразно качнулись и снова застыли. Иллюзия движения наконец заставила Леона очнуться и встревожиться: Ангелина могла проснуться и испугаться его долгого отсутствия.

Он повернулся к двери…

Многоголосица звонкой и весёлой толпы упала на него разом, будто он нечаянно распахнул не ту дверь. Сквозь гомон и взрывы смеха пробивалась жизнерадостная музыка.

«Сейчас все прибегут: и Ангелина, и Андрюха, и Мишка…» — не смея дышать, подумал Леон и закрутил головой, пытаясь отыскать источник шума. Краем глаза скользнул по зеркалу. Звонкоголосый шум оборвался. В прихожей стало даже не пусто — пустынно, и стены словно отступили полшага назад.

Сначала иллюзия, теперь — галлюцинация.

Он взялся за дверную ручку, панически обдумывая дальнейшие движения и представляя себя в коридоре, в спальне…

За спиной, когда он почти закрыл дверь, удивлённо прозвучал молодой голос: «Магистр?»

Глава 4

Охрана двинулась было вперёд. Но Андрюха коротко рыкнул, и парни остановились. Андрюха вовсе не хотел издеваться над мямлей–зятем. Просто ему интересно стало, как и сможет ли вообще бедолага выкрутиться из неловкой ситуации.

От ресторана, куда они традиционно заехали пообедать к Манекеше, уже взрослому, заматеревшему метрдотелю, Леон, как обычно, перешёл дорогу к газетному киоску. Он успел набрать довольно солидную кипу газет и журналов, когда его медленно, но верно окружили цыганки. Андрюха видел, как Леон, растерянно улыбаясь, отрицательно качает головой. Из‑за проезжающих машин ничего не слышно, но резкие, жёсткие голоса цыганок, казалось, вспарывают воздух. С неряшливо опущенными и выпяченными животами, в обязательно грязных юбках, женщины походили на встрёпанных куриц, пробежавшихся под дождём по самым жидким лужам.

Леон сделал шаг в безуспешной попытке вырваться. Прилично одетый человек, один, показался цыганкам лёгкой добычей. Андрюха ухмыльнулся: откуда им знать, что деньги, выданные им Леону, все до копеечки ушли на газеты? Но, тем не менее, Леона пора бы выручать…

— Хозяин, — не выдержал один из охранников. — Помочь бы надо. Эти бабы убьют — не постесняются, а то и хуже что придумают…

— Погоди‑ка, они не гадать ему собрались? — засмеялся Андрюха. — Вот к кому насчёт памяти надо было обращаться‑то — всю правду рассказали бы. Ладно, пошли. А то и правда, съедят его.

Видимо, Леон решил покориться судьбе (хотя пару раз оглянулся на Андрюху), и горластые бабы угомонились. Одна, толстая, громоздкая, держала его руку ладонью к себе и громко что‑то объясняла. Её подбородки тряслись, и Леон, похоже, с трудом подавлял гримасу брезгливости… Цыганка опустила глаза к его ладони…

Крупно шагавшая помощь не понадобилась.

Женщина резко шагнула назад, а поскольку товарки окружили пару тесным кольцом, стоящая позади неё цыганка ругнулась и захромала из толпы. Гадалка уже не смотрела на ладонь Леона. Она пристально вглядывалась в его глаза.

И тут Андрюхе почудилось чёрт те что: цыганка не то что смотрела — она взгляд отве… отодрать не могла!..

Андрюха сам неохотно отвёл глаза от старчески вдруг обвисшего бабьего рта недавней воительницы. Леон был в порядке, и — чёрт бы подрал этого рохлю! — он сочувствовал этой курице, которая впялилась в него!

Внезапный, как выстрел, визг — и вся орава неуклюже помчалась вниз по улице толпой всполошённых пыльных кур. Видеть эту пёструю, несуразную в громоздких одеяниях толпу и смешно, и жалко на упорядоченных линиях улицы, среди людей, одетых легко по жаркой погоде.

Отсмеявшись, Андрюха обернулся к Леону. Тот беспомощно улыбнулся в ответ.

— Ну, что, тихонький наш! Может, поделишься, что ты им такое высказал? Чем этих клуш так шуганул?

— Я просто сказал, что у меня нет денег, — сам с недоумением признался Леон.

— И ничего больше?

— Нет, ничего. Толстушка настаивала, что им от меня денег не нужно. Они хотели адрес какой‑то больницы узнать. А поскольку я не знал, решили мне погадать. Почему‑то, как они выразились, в благодарность. Вывернутая какая‑то логика: не знаю адреса — и благодарность.

Даже охранники позволили себе лёгкую усмешку (они всегда снисходительно относились к зятю хозяина). А Андрюха и вовсе благодушно захохотал. Они подошли к машине, и он отобрал у Леона пачку газет, бросил на заднее сиденье.

— Логика у них нормальная. Видят, мужик на бумажную дрянь не скупится — значит, денег куры не клюют (эк, как эти куры на язык лезут!) Как они всполошились, а? Ну, и наивняк же ты, Леонид!

И, хохоча, он шутливо замахнулся на Леона.

Секунда — и ближайший к Андрюхе охранник бросился под страшный удар, прикрывая хозяина, и буквально вмялся в Андрюху, а вместе с ним — в дверцу машины.

Ничего не понимающий Андрюха, на мгновения зажатый между машиной и охранником, через плечо последнего увидел лицо Леона: внезапно жёсткое и высокомерное в момент блока на шутливый замах и почти одновременного ответного удара, оно вдруг застыло, как нечаянно остановленный кадр; затем лицо на кадре начало таять, снимая обострённость черт… Опомнился второй охранник, прыгнул сзади — скрутил руки уже привычному, перепуганному Леону.

Первый секьюрити быстро поехал к ногам Андрюхи. Тот поймал его за плечи в последний миг, иначе парень окончательно разбил бы себе голову.

— Леонид, братишка, ты что это?.. Николая‑то за что?

В ужасе глядя на окровавленное лицо охранника, Леон беспомощно забормотал:

— Я не знаю, не знаю!.. Я не понимаю… Я не хотел!

— Куда нам теперь его? В больницу? — размышлял Андрюха. — И побыстрее бы… Владик, отпусти его. Больше такого не случится. И посмотри в машине аптечку.

Охранник неохотно оставил Леона. Глаза последнего не отрывались от бело–красной маски Николая, а черты лица снова отвердевали: сочувствие и ужас от содеянного уступали место странному внимательному расчёту.

Андрюха усадил Николая на заднее сиденье машины, смахнув в сторону и на пол кипу газет, прикинул, в какую больницу везти парня и что именно сейчас можно сделать. За спиной он услышал незнакомый ровный голос:

— Давай аптечку.

Разогнувшись, Андрюха под нажимом властной руки отошёл от дверцы и, ни слова не говоря, стал наблюдать. Леон работал скупо и точно: очистил лицо пострадавшего от крови, пробежался пальцами по коже, словно что‑то проверяя, и узкими полосками пластыря заклеил там, где кожа лопнула.

— Жить будет, доктор? — Саркастически спросил Андрюха.

— Завтра пластыри можно снять.

Второй охранник смотрел испуганно и недоверчиво. Когда Николай неожиданно бодро начал двигаться, вылезая из машины, Андрюха велел ему:

— Сиди на месте. Леонид сядет с тобой, а Владик поведёт. Как себя чувствуешь?

— Я себя так чувствую, хозяин, как будто мне сегодня премия полагается, — вяло пошутил охранник.

— Будет тебе премия, — пообещал Андрюха. — Только сейчас доедем до конторы, а потом Владик отвезёт тебя домой. К премии тебе ещё три денёчка отгулов. Надеюсь, оклемаешься за три‑то дня…

Со всеми перекрёстками и заторами на дорогах путь от ресторана до конторы занимал от двадцати минут до получаса. Владику болтать некогда — обеденное время, за дорогой только следи. Николаю говорить мешала вспухающая прямо на глазах левая половина лица. Забившийся в угол Леонид упорно смотрел на улицу. В общем, у Андрюхи появились все условия обдумать произошедшее.

Дураком Андрюха никогда себя не считал и знал, что окружающие того же мнения. Много лет тому назад привезя домой бродягу, он постарался выяснить личность Леонида, заплатил неплохие деньги частному агентству, которое оказалось совершенно бессильным узнать, что представляет собой человек, ставший его зятем. Хотя нет. Кое‑что они обнаружили. Мелочь: Леонид появился в городе лишь за год до знакомства с Андрюхой — так утверждали бомжи, которых удалось отыскать и опросить. А одна вечно пьяненькая бомжишка, хихикая, прояснила момент, почему Леон смутился, когда его спросили о месте обитания: целый месяц он из жалости таскал её с собой, и каждую ночь они ночевали в обычных квартирах. Оказывается, Леон всегда находил квартиру без жильцов и легко вскрывал её. С места ночёвки он никогда не разрешал брать вещи на продажу, а следы незаконного проникновения тщательно уничтожал.

Пока не родилась племянница, Андрюха из того же агентства нанял человека следить за Леоном: вдруг снова забомжует?..

Несколько лет спустя Андрюха снова обратился к частным детективам. Он уже не опасался бывшего бомжа. Любопытно стало: кто же он такой, если разбирается в самых сложных структурах в те годы не самым лучшим образом поставленной торговли. Мелочи, которые предлагал Леон, упрощали дело и превращали его в нечто удобное по организации и управлению. Теперь искали человека образованного, возможно, с несколькими образованиями, но… Но и тогда агенты ничего не нашли, хотя теперь на их вооружении были и компьютеры, и целые аналитические лаборатории. На Леонида собрали толстую папку данных, которые характеризовали его даже в физиологическом плане (не пропустили даже единственную особую примету — странно деформированную кожу на правом плече, причины деформации выяснить не смогли — при всех своих современных аналитических лабораториях). Но все данные пришлись только на период его жизни в семье в семье Андрюхи.

Озадаченный Андрюха не постеснялся сообщить Леониду о последнем расследовании. Живейший интерес зятя вызвал в нём что‑то вроде укоров совести. Тем более, что Леонид явно не горевал о забытом прошлом и время от времени благодарил Андрюху за предложение вести дневники.

Сегодня они, как всегда, поднялись на верхний этаж административного здания, занятый Андрюхой под контору, и впервые на памяти Андрюхи Леон повёл себя необычно. Он не пошёл в свой кабинет, а точно ведомый на верёвочке, прошагал к Андрюхе. Несколько минут прохаживался перед окнами, а Андрюха следил за ним. Лицо зятя очень напоминало ему обиженное лицо племянника в раннем детстве: слегка вытянутое, губы плаксиво распустились в стороны. Внезапно Леон остановился, охлопал нагрудные карманы пиджака и вынул жёсткий картонный квадратик.

— Андрей, пожалуйста, позвони Фёдору Ильичу… Фёдору. Мне неудобно, я даже не знаю, как с ним разговаривать… Это, наверное, шутка — насчёт военной разведки. Но ведь что‑то же он обо мне знает, если назвал по имени–отчеству!

— А чего не сам? Что тут неудобного?

— Я неправильно выразился, — слабо улыбнулся Леон. — Честно говоря, мне страшно звонить ему. Я… боюсь.

— Объясни конкретно, чего боишься? Этот твой Фёдор угрожал тебе?

— Нет, что ты! Он был со мной вежлив и весьма корректен. Я боюсь другого. Моя жизнь в последнее время напоминает благополучный поезд, несущийся по надёжной железной дороге. Мне хорошо и уютно в привычных рамках сегодняшней жизни. Поэтому мне и хочется, и страшно узнать, что я собой представляю. Хочется, потому что узнать о себе надо. Страшно, потому что могу потерять налаженный быт, семью… Андрей, ты знаешь, как я тебе благодарен за личные дневники. Благодаря тебе, у меня есть что чему противопоставить, сравнивая мою сегодняшнюю счастливую жизнь и прошлое бродяжничество — жизнью это не назовёшь! Прости, Андрей, говорю бессвязно, но попробуй понять: есть возможность узнать, кто я такой. И есть опасность потерять двенадцать счастливых лет… Господи, что я несу… Ты всегда был деликатен, Андрей, никогда не читал моих записей, иначе бы понял, что я хочу сказать… Я как весы, на которых качаются почти наравне простое человеческое любопытство и страх потерять найденное счастье… Я не хочу своими руками начинать… рыть себе могилу.

Когда Леон заговорил, сел и он сам, и Андрюха. Рассматривая лицо человека, много лет назад бесцеремонно засунутого им в машину, Андрюха только сейчас понял, как изменился Леон. Тогда это был бомж, мягкий в обращении, но выдержанный в проявлении эмоций, — теперь в кресле сидел изнеженный сытной жизнью, порой чувствительный до слёз плакса, на которого можно иной раз обозлиться, видя, как помыкает им Ангелина. Андрюха и злился, и не только из‑за взаимоотношений сестры и экс–бомжа. Он вспомнил, как много раз Леон вызывал у него в последнее время раздражение, как часто хотелось ударит его по лицу, чтобы убрать это почти постоянное выражение вины и предупредительности.

И руки Леона — которые взметнулись вверх и движения которых Андрюха не заметил, а заметил охранник и бросился под удар.

И удар — который оказался такой силы, что два человека (Андрюха невольно повёл плечом и сморщился — чёрт, больно!) впечатались в машину — до вмятины на крыле.

И профессиональная помощь Николаю…

Кстати, чего испугались цыганки?

Синие глаза Леона под страдальчески заломленными бровями умоляюще смотрели на Андрюху… Есть над чем голову поломать. Но Фёдору в любом случае звонить необходимо. Андрюха взял со стола визитку, набрал номер магазина.

— Алё! Мне бы Фёдора Ильича. Ага… Понял. А когда будет? Секунду! — Он взглянул на Леона. — Они вчера зеркало ставили — значит, наш адрес есть?.. Угу… Ладно. Алё! Запишите телефон — это по адресу, где вчера зеркало… Есть? Хорошо. Попросите его позвонить после пяти. Кому? Андрей Семёнович… Всё? Ладушки… Леонид, а может, ты и впрямь знакомец этого Фёдора? Может, он точно не врёт о тебе? Какая ему выгода? Да и чего бояться? Ты память теряешь — с тебя взятки гладки!

Леон поднял голову, и волосы упали вдоль висков. Лицо его было спокойно, но не безмятежно, как всегда, — лицо усталого человека, перешагнувшего порог в ад.

— Я не помню, Андрей, не помню.

Но привычная фраза казалась слишком легковесной перед упрямством помрачневших синих глаз: «Я не хочу помнить».

Глава 5

С работы ехали в неловком молчании. Явное нежелание Леона разговаривать, несмотря на его же готовность говорить и легко откликаться на реплики, дошло и до Андрюхи. Он заткнулся, хотя и хотелось высказаться по парочке моментов. Посматривая на зятя и продолжая размышлять, Андрюха решил: ему тоже не нравится, когда в судьбу семьи вмешивается кто‑то извне. Он‑то сам не мог определить, какие чувства испытывает, однако впечатление крохотной, но болезненной царапинки на душе было отчётливо… Андрюха нахмурился: а вдруг на него повлияло истеричное поведение Леона? Более спокойного и уравновешенного человека, чем Леон, он в жизни не встречал. Что же — значит: коснулось одного — плохо всем? И вообще. С чего Леон решил, что в жизни что‑то должно измениться?..

Машину оставили у подъезда — Владик приедет, отведёт в гараж. Только хотели зайти, как услышали звонкий девчоночий зов:

— Папа! Дядя Андрей! Подождите!

Они подходили втроём: Анюта держалась за руки Мишки и Вадима, изредка с довольным визгом повисая между ними, а парни подтягивали девочку кверху и хохотали. Ближе к взрослым им удалось стать чуточку серьёзнее, и теперь они просто спешили к подъезду присоединиться к своим.

Андрюха обрадовался молодёжи, хотел было крикнуть им что‑нибудь шутливое. Слова буквально застыли на его губах, едва он машинально обернулся на Леона: тот, мертвенно–бледный, с ввалившимися глазами на безучастном лице, следил за приближением девочки и парней — они шли за три подъезда от взрослых.

Оторопевший от увиденного, Андрюха попытался понять, какое зрелище развёртывается перед глазами Леона. Но сколько он сам ни вглядывался, картина оставалась всё той же: в лучах вечернего августовского солнца двое высоких парней сопровождали девчушку… Картинка вообще‑то больше умиляла, а потому оцепенелость Леона была очень неприятна. Андрюха решил проблему по–свойски — чувствительно ткнул зятя в бок и процедил:

— Ты мне — детишек не пугай!

Леон от тычка вздрогнул и часто заморгал. Анюта оставила парней и помчалась к отцу с радостным воплем.

— Андрей, Бога ради! — отчаянно выдохнул Леон.

Андрюха быстро шагнул вперёд и подхватил девочку, подбросил разок, наслаждаясь её счастливым писком и одновременно недоумевая, что заставило его сделать то, о чём он даже не думал.

Парни подошли неторопливо: девятнадцать лет — солидный возраст. Оба держали по продуктовой сумке, а у Вадима через плечо висел и Анютин рюкзачок.

— Хозяйственный народ растёт, — одобрительно заметил Андрюха, — для дома старается.

— Да–а, стараются! — возмутилась Анюта. — Мама их за хлебом послала, а они прямо как маленькие — накупили всего подряд! А конфет!.. Сладкоежки! Вадим мороженого объелся, теперь горло болит.

— Ну, всех выдала, всех утопила! — засмеялся Андрюха.

— Дядя Андрей, я их не топлю, я их воспитываю.

— Да ладно тебе, — снисходительно сказал Мишка. — Сама‑то накупила сколько! Скажи спасибо, что вместе пошли. Сама бы рюкзак свой наверняка не дотащила. Пап, ты знаешь, что она набрала? Какие‑то железяки, проволоку, напильник, набор отвёрток да ещё паяльник. Я ещё удивляюсь, как это рюкзак выдерживает — в нём килограммов десять точно есть. Мама, когда увидит, в обморок свалится.

Андрюха строго посмотрел на Леона. Кажется, зять уже пришёл в себя. Во всяком случае, бледность уже не так заметна. Вот и улыбнуться сумел, и руки протянул дочку на руки взять.

— Давайте не будем ссориться. У каждого свои слабости, свои увлечения. Что мы на этот счёт должны вспомнить? Какую пословицу?

— Пап, ты как наша училка — всё бы тебе что‑нибудь вспомнить, — недовольно сказал Мишка. — Ну, что здесь вспоминать? На вкус и на цвет товарищей нет.

Андрюха незло стукнул его по затылку.

— Старших — слушаться! А сейчас Анютку с собой — и в лифт. А мы с папашкой твоим прогуляемся до какого сможем этажа. Засиделись в конторе, подвигаться чуток не повредит.

Анюта капризно надулась и с рук стала тянуться к «жениху». Когда все трое зашли в лифт, мужчины свернули к лестнице. Прислушиваясь к ровному уходящему гулу, Андрюха спросил:

— Вспомнил что? Плохое?

— Возможно, показалось, — медленно и морщась от желания восстановить промелькнувшее перед глазами, ответил Леон. — Вероятно, ничего и не было. На какой‑то миг страшно стало, когда увидел девочку и мальчиков… Они как будто в пустыне были. Шли — бесконечно. И пустыня огромная, и они совсем маленькие… Наверное, это не воспоминание, а боязнь за детей.

Грузно вышагивая чуть впереди, Андрюха только вздохнул. Наверное.

Дома их встретило радостное возбуждение. Приодевшаяся Ангелина и Лиза (так представил Андрюха свою новую пассию) принимали внезапного гостя — Фёдора Ильича. Ясно было видно, что женщины очарованы им: они жадно вслушивались в его реплики, то и дело предлагали добавить чаю или принести с кухни какие‑нибудь лакомства — словом, вовсю старались угодить гостю.

Появление мужчин встретили на восторженной волне. А пока велась мужская беседа, женщины готовили ужин в гостиной.

Видимо, Фёдор — прямой мужик, как определил его Андрюха. Едва женщины скрылись с глаз, он тут же заявил:

— Мне крайне необходимо, чтобы к Леону (Леон вздрогнул: этим именем его дома не называли) вернулась память. Поскольку я не знаю, в результате чего появилась амнезия, думаю, сразу пичкать его информацией как‑то не с руки. Вы, Андрей Семёнович, не возражаете, если я частенько начну к вам запохаживать?

— Если Леониду не повредит, что ж, не возражаю… А вы и вправду служили в военной разведке?

Фёдор улыбнулся, как бы говоря: большего сказать не могу — и повёл разговор о политике, о последних новостях. Хозяева сначала неохотно, с оглядкой поддерживали беседу, но гость, на их взгляд, рассуждал о политике так, как хорошо знакомый сосед: ругал правительство, выдвигал предположения насчёт положения в мире. И хозяева оттаяли. Только раз Леон снова напрягся: Фёдор оглянулся на газетную пачку, брошенную на журнальный столик, и вскользь заметил:

— По–прежнему читаешь всю макулатуру?

Вопрос был, несомненно, риторическим, хотя слово «по–прежнему» явно провоцировало спросить, не привычка ли забытого прошлого — читать периодику и не связана ли она с профессией, думать о которой Леон панически боялся.

«Признался‑таки в своих страхах?» Вопрос пришёл со стороны, как только Леон выключился из беседы на короткое время. Червячок сомнения (тот, что незаметно для других заставлял его поминутно сомневаться в себе и в своих действиях) немедленно поднял голову: Леон умел не слышать собеседника, честно глядя ему в глаза; так может ли человек, принадлежащий к опасному военному ведомству, позволить себе такую роскошь, как самопроизвольно глохнуть и думать о своём? А он знает эту привычку очень хорошо… Или она наносная, обретённая со временем?..

Дверь из детской в гостиную распахнулась. Крупно вышагивая, возмущённый Мишка жаловался:

— Папа! Что себе позволяет эта малявка?! Откуда она только этому научилась?! Скажи ей, что нельзя… Ой, здравствуйте!

Кажется, ребята прошли домой через вторую квартиру и гостя ещё не видели.

Всё ещё с любопытством глядя на незнакомца, но уже овладеваемый мыслями о проделке сестрёнки, Мишка привычно уселся на подлокотник кресла и машинально взял отчима за руку.

Андрюха не любил телячьих нежностей, но к этому жесту относился спокойно.

Когда‑то давно на Мишку, щуплого тогда шестиклассника, накинулись во дворе дома два ротвейлера. Те гуляли с хозяином, который искренне не понимал, зачем псам на улице нужны поводки а тем более — намордники. Выскочивший из подъезда на крики Леон пинком отбросил в сторону одного пса, подхватил Мишку, обнял его, а перепуганный пацанёнок вцепился в единственную защиту так, что потом с час отодрать не могли. Что было потом — Андрюха не помнил. А у Мишки после того случая остались на ноге шрамы от укусов, не очень приятные впечатления от исколотой в поликлинике задницы и привычка брать отчима за руку, если приходилось нервничать.

Андрюха выбежал к концу происшествия и увидел, как пацанёнок буквально врос в своего спасителя… Да что это он в таких подробностях вспоминает? Ах, вот в чём дело. Приветливый, улыбчивый Фёдор не сдержал удивления при таком проявлении родственных чувств отца и сына… Да уж, парень назвал Леона папой — вот гость и удивлён, наверняка зная о семейном положении недавнего сотрудника… Высоченный рослый парнюга ухватился за ладонь отца. Странно выглядит, если не знать подоплёки этого жеста… Да что это, в самом деле, чего это Андрюха всё крутит мыслями вокруг одного и того же?..

Внезапно Андрюху замутило. Он даже испугался, что желудок выплеснет недавно съеденный обед, не дав добежать до ванной. Закрыл на секунду глаза, и в тёмном мире, где очутился жёсткий голос Леона скомандовал: «Забудь!» И Андрюха забыл, как в далёком прошлом в руках зятя неведомо откуда появился железный прут, как в лужах крови валяются мёртвые собаки, как Леон вжимает голову Мишки в своё плечо и шагает со ступеней, как ползает перед ним на коленях хозяин собак, секунды назад крутейший мужик, — кашляя и сопливя кровью… «Забудь!» — услышал Андрюха и открыл глаза в уютную гостиную. От тошноты остался миг неопределённости, который быстро сошёл на нет, потому что в комнату ворвался, изображая лошадь, Вадим. Верхом на нём сидела Анюта, воинственно размахивая пистолетом.

— Но–о, коняшка! Папа, я пистолет починила! А Мишка — дурак! Чему его только на военной кафедре учат! Но–о! Дядя Андрей, купи мне патроны!

Анюта завизжала — Вадим резко перевернулся, плашмя, спиной, упал на ковёр. Каким‑то образом девочка очутилась на его животе, а когда «жених» сел, устроилась на его ногах — большая девочка в маленьком манежике — сияя от удовольствия.

— Здравствуйте, — чинно выговорила она, глядя незнакомцу в лицо. — Это вы папин товарищ? Я Анюта, папина дочка. А это мой жених — Вадим. Вы не смотрите, что он на полу валяется. Вадим — человек серьёзный и лучше разбирается в пистолетах, чем Мишка.

Вадим, растерявшись при незнакомом человеке, попытался встать, но девочка стукнула его оружием по животу и туда же, на живот, снова пересела — оба при этом смеялись.

— Ты обещал — будешь слушаться!

— Слушаюсь и повинуюсь, моя повелительница! Только на животе не прыгай, ладно? Дядя Лёня, вы знаете, что эта матрёшка сделала? Она и вправду пистолет починила!

— Барышня, вы разрешите? — Фёдор с улыбкой подошёл к девочке, протянул руку к оружию.

Анюта быстро спрятала пистолет за спину и лукаво взглянула на взрослого снизу вверх.

— А волшебное слово? А то не отпущу!

— Анька, как ты со взрослыми разговариваешь? — лениво попенял племяннице Андрюха и вдруг, как и остальные, уловил связь между последней фразой девочки и внезапно окаменевшей, неловкой позой — полусогнутой, с рукой вперёд — гостя.

Часы отстукивали размеренные секунды, тяжелеющие в минуты; со стороны кухни доносились весёлые голоса женщин и привычные позывные какой‑то радиопередачи.

Первым не выдержал Мишка. После несчастного случая в детстве он близко к сердцу принимал любые ситуации, особенно если они отдают весьма чувствительным для него запашком опасности. Улыбающаяся сестрёнка и незнакомый взрослый человек слились в поединке — так Мишка понял сцену, мгновенно вспотел, вспомнил, что рядом отчим, и мокрыми пальцами стиснул его ладонь.

— Это недопустимо, — заговорил Леон, с любопытством ожидавший развязки придуманного дочерью действа, но после движения Мишки вынужденный действовать сам. — Анюта, прекрати. Наш гость попросил разрешения взглянуть, и его слова равносильны твоему «пожалуйста».

Фёдор шевельнулся и выпрямился. Вложенное в его ладонь оружие он начал рассматривать без тени раздражения. Будто ничего не случилось. И остальные, несколько испуганные, успокоились: Андрюха громко вздохнул и сам недовольно скривился от собственного вздоха; Вадим встал и за руку отвёл Анюту в кресло, где они вдвоём и «затихарились», чтобы их не прогнали (девочка сообразила, что вела себя вызывающе по отношению к взрослым); а Леон увёл Мишку в ванную умыться и успокоиться — у парня тряслись руки, чего с ним давно не бывало…

Когда они вернулись, Фёдор объяснял:

— … Поэтому пистолет в порядке в том смысле, что все детали при нём. Начни же им пользоваться по прямому назначению, он просто разлетится вдребезги.

— Можно подумать, я собиралась из него стрелять, — надменно сказала Анюта.

— Можно! Можно! Но подумать! Подумать! — дурашливо–замогильным голосом взвыл Вадим и уже нормальным сообщил: — Фёдор Ильич, а знаете, что она мне на день рождения подарила? Роскошный альбом «Современное стрелковое оружие»! А как она стреляет! У меня будет жена, которая будет забирать все призы из тиров, а ещё у меня будет магазин, где мы эти призы продавать будем!

Анюта польщённо хихикала, а Фёдор смотрел теперь только на неё (Мишки словно и не существовало) и смотрел странно — внимательно и бесстрастно.

Глава 6

Перед уходом гость будто наткнулся взглядом на зеркало из своего магазина.

— Ну, как, довольны приобретением? — И сразу, видимо, понял, что невольно напрашивается на комплименты товару, поскольку поспешил добавить: — Я, конечно, понимаю, что для прихожей зеркало темновато. Может, надо подобрать другое?

— Да ладно, — снисходительно сказал Андрюха. — Кому женщинам надо подкраситься, так и в квартире можно, а здесь, в прихожей, посмотреть только, всё ли с одеждой в порядке.

Ангелина кивнула. Она стояла у двери, приветливая, в восторге от удачного вечера, и Леон, обнимая добродушную женщину, уже не казался приниженным «подкаблучником» — счастливая семейная пара, да и только!

— Не хотите прикупить пару к нему?

— Подумаем, — пообещал Леон.

… Ночью он снова бесшумно вышел из спальни.

Шаг за шагом он вслушивался в своё странное движение — движение не целого (хотя раньше никогда не обращал внимания на способ перемещения), а отдельных групп мышц, лишь по необходимости связанных между собой, — в движении пространства.

Тени, среди которых шёл Леон, были упруги, словно слабое сопротивление воды. И в этом студенистом пространстве он вынужденно покачивался, потому что тени — или, если угодно, подводные течения — обтекали его, подталкивали, замедляли его шаг… И всё сливалось в одну волну, которую надо преодолевать.

Шальная мысль: «Почему — надо? Вернуться в спальню, взять книгу…» после следующего трудного шага вперёд — лопнула, едва в спину мягко упёрлись и подтолкнули к двери, где он тут же ухватился за ручку, на полном серьёзе ожидая, что следующей волной его снесёт назад.

Игра невидимых, но ощутимых сил его забавляла. Держась за дверную ручку, он даже попробовал уловить волновой ритм, чтобы уже осознанно покачаться в потоке, прибившем его к двери. Какие‑то два–три мгновения это ему удавалось.

Он перешёл в прихожую и обнаружил, что обострилось не только чувственное восприятие. В комнате замер непроницаемый мрак… Обычно в прихожей на ночь люстру оставляли включенной. Но вчера, провожая Вадима, Мишка, видимо, по привычке свет выключил…

Леон — видел. Ему мрак не казался абсолютным. Скорее, он видел бархатные портьеры, чью полотнища, странно прозрачные, беспорядочно раскиданы в пространстве.

Притерпевшись в немного беспокойному видению Леон неуверенно сделал несколько шагов и очутился перед зеркалом.

Если и существовали какие‑то сомнения, что перед ним зеркало, то вскоре они отпали: прозрачно–жёлтый, медовый свет тихо потёк по рамам, заползая во все завитушки, изгибая все прихотливые линии деревянной рамы.

Он удивлялся, что не удивлён, а терпеливо выжидает. Удивлялся, что нет раздражения: ведь знал, что должно произойти нечто, и не помнил, что именно…

А чёрное стекло вдруг выпятило человеческую фигуру. В свете–цвете–тенях вылепился высокий мужчина в джинсах и футболке, постоял вроде как нерешительно… И — вдруг рвануло! Кадры менялись менее чем за секунду. Поза и рост отражения оставались неизменными. Менялись лицо, причёска, одежда! Леон ошеломлённо старался уследить за стремительными метаморфозами — и не мог. Глаза хотели остановить хоть один кадр — тщетно. Сразу заболела голова, по вискам сильно ударило и словно начало из них что‑то выкручивать. Леон сморщился от боли.

Внезапно кто‑то до ужаса знакомым голосом (он падал в пропасть и кричал: «Это ты! Ты! Ты сам!») произнёс: «Идентификация закончена!»

Человек в зеркале снова оказался в джинсах и в футболке и снова смотрел безучастными полуприкрытыми глазами. А вокруг него убирали невидимые источники света, и фигура куталась в сумеречные тени, будто на неё накидывали тёмные, иллюзорно прозрачные покрывала, — человек постепенно растворялся во мраке… Исчез…

«Я знаю, что это было, — еле шевеля губами, прошептал Леон. — Знаю… Только знание это на такой глубине… За семью печатями… Но главное я помню. Я должен стоять здесь и ждать».

Ожидание и впрямь не связано с частично возвращаемой памятью. Он реально оценивал происходящее: не память возвращалась — со дна сознания (дремучих ли чащоб подсознания?) выстрелило фактами прошлого. Но не память. Ожидание заставляло стоять на месте, потому что инерция мышления утверждала: после озвученного слова «идентификация» обязательно произойдёт нечто, для чего тебя идентифицировали. И он ждал, очарованный мыслью (в его теперешнем благодушном мировосприятии), что ему помогают, как в сказке, обрести хоть какие‑то страницы прошлого; что он кому‑то нужен, что его ищут.

Ликующий свет разом смёл темноту, утягивающую взгляд. Зеркало стояло на месте, но выпадающее из него сияние раздвинуло рамы.

Робкая надежда Леона, что вот сейчас появится в стекле некто, кто всё объяснит и вернёт ему память, лопнула под натиском бушующих радостью красок сумасшедше–бесшабашного карнавала.

Будто из окна (или с галереи — подсказали со стороны) он смотрел чуть вниз, на роскошно и диковинно одетых людей: кто танцевал, кто бегал по залу, играя в странные игры; кто, сбившись в дружеские компании, заразительно (несмотря на отсутствие звука для Леона) хохотал в безмятежной беседе…

«Задержка внимания! Связь!» — бесстрастно сказали издалека. Леон отшатнулся: группа смеющихся людей стремительно приблизилась к нему, пока не встала с ним вровень за стеклом. Протяни руку — и коснёшься сверкающих разноцветных одежд. Он даже различил за полумасками зрачки блестящих глаз… Он уже начинал считывать с шевелящихся губ слова — знакомые по форме, но ещё непонятные по смыслу…

Они вдруг замолчали и обернулись.

Он невольно отступил.

— Это же магистр! — прочитал Леон по губам стоящего ближе всех.

Сказавший быстро снял мерцающую зелёным полумаску и оказался довольно молодым человеком, с чуть высокомерным лицом, на котором темнели проницательные глаза. Впрочем, сейчас его глаза постепенно меняли своё выражение на тревожное.

— Где вы, магистр? Почему столько лет не давали о себе знать? Почему вы молчите? Вы не узнаёте меня, своего ученика? Скажите же хоть что‑нибудь!

Стоящий за его плечом человек в костюме хищной птицы внезапно шагнул вперёд. В его руке багрово–чёрным полыхал огранённый камень.

— Мы не успеем его вытащить… К магистру что‑то тянется по нашей связи!

— Эта ведьма! — взбешённо выплюнул странные и жуткие слова темноглазый и с мольбой взглянул на Леона. — Где бы вы ни были, магистр, бегите подальше от этого места! Немедленно… Ингвард, рви связь!.. Магистр! Бегите!

Отсутствовавшее до сих пор стекло проявило себя рябью. Потом сверху, с левого края, зеркало почернело, будто чернила разлились по быстро впитывающей их плотной ткани. Чернила уже залили половину зеркальной поверхности, когда яростно–белый свет уничтожил их и верхнюю часть всё ещё видимого зала. Оцепеневший и оглушённый Леон видел лишь нижнюю часть фигур, как вдруг перед ним оказался темноглазый: он упал на колени, чтобы видеть Леона, и его напряжённый рот (отчаянный оскал) безмолвно кричал:

— Бегите, магистр! Бегите! Умоляю вас!

Чернила вновь хлынули с верхней рамы вниз — и на этот раз не по залу, а по стеклу. Они выплёскивались на поверхность грязными потёками и брызгами, заливая сверкающий праздник и фигуру на коленях…

… Бег по лестницам — с шестого этажа донизу — как бредовый сон: потолки, резко взметнувшиеся ввысь; раздвинутые, оттопыренные стены, каждая площадка внизу — ненасытная разинутая пасть — и всё затаилось в тяжелеюще–жёлтом… Он не замечал проникающего сухого холода бетона под ногами, пока не вцепился в замок (домофон на ночь выключали) на подъездной двери. Мельком подумалось: хорошо, нет консьержа в холле подъезда — то ли отошёл на минутку, то ли заснул где; увидел бы — начал бы спрашивать, а не спросил бы — посмотрел бы не так, оправдывайся потом…

Но за спиной он вдруг учуял — и мышцы спины судорожно вздыбили плечи — и заторопился открыть дверь: мягко и стремительно скатывается по лестницам, по тёплым следам его босых ног, нечто.

Толстую кнопку заело — медленно, медленно открывается дверь! Леон обернулся: на площадке лифта — за две короткие лестницы от него — отпечатанные на стене объявления для жильцов быстро увеличиваются, искажаясь, как под гигантской круглой лупой.

«Открывайся!» — взмолился Леон.

Дверь под руками дрогнула и внезапно легко метнулась в сторону, ударившись о стену. Он не стал оглядываться на полуосвещённый подъездный холл–аквариум, не стал останавливаться в раздумье, куда бежать дальше, — сразу свернул за подъездный выступ, скрывший его от любого выскочившего бы из подъезда, и побежал по пешеходной дорожке к торцу дома. Стараниями жильцов дорожка там сплошь засажена шиповником и черноплодной рябиной, а дальше — два сквера, поделённые проезжей частью.

Чувствуя себя преступником — знать бы, в чём виноват! — пригнувшись, он нырнул в кусты. Стриженые, с сухими кончиками, короткие ветки цепляли его футболку, царапали голые руки. Он прикрывал руками лицо, но наступил, кажется, на шип, дёрнулся от боли — по скуле резануло. Вгорячах он не сразу понял, выскочил на дорожку, пересекавшую сквер. По вспотевшему лица мазнуло прохладой, и вот тогда‑то ощутилась царапина. Леон остановился. Плохо соображая, что делает, потрогал царапину, слизнул с пальцев сладковато–солёную влагу — «увидел», как чернеет верхний край зеркала…

Сзади зашевелились кусты. Может, только ветер?.. Дёрнулось сердце и раскачалось — бом–бом–бом!.. Больно… Чёрная тень под ногами вытянулась указкой к противоположному ряду кустов. Он продрался сквозь него, выскочил на дорогу, чуть обежал следующий сквер — с той стороны, где его не мог достать колпачно–безразличный белый свет фонаря.

Уже на проспекте несколько раз мимо проезжали машины: припозднившиеся легковушки, патрулирующая улицы милиция; беззвучно, но мелькая беспокойными огнями, промчалась «скорая». Всякий раз он быстро прыгал на тротуар и усмирял бег и дыхание, а потом бежал снова.

Врага он не видел: если в кустах он невольно обозначил себя шелестом листьев, то на открытой улице оказался совсем невидим. Хотя нет. У магазинчика, хозяева которого решились на светящуюся вывеску сиреневато–алого цвета, давящего на глаза, на зыбком неоновом асфальте (Леон оглянулся), вспухла бесформенная, пронизанная чёрными нитями глыба…

Через час Леон потерял всякое представление, где находится. Он бежал мимо какой‑то бесконечной решётки, видел за нею высокие кусты, знал, что внутри, за кустами, огромное пустое пространство… Но знал это краем сознания, точно так же, как удивлялся где‑то там, далеко в самом себе, что ещё бежит. Ноги работали на абсолютном автомате — он давно их не чувствовал (пробежки по утрам с Мишкой и его другом, — напомнили со стороны, — забыл? Пацанам спасибо!)

В голову мысль будто ударила повтором–набатом: «Пацанам спасибо! Пацанам спасибо!»

За спиной множество глаз будто выстрелили белым излучением.

«Не могу… больше…»

Он неловко сложился, упал на колени, не имея возможности даже откашлять царапающую сухость в горле. Физическая слабость на мгновение вызвала малодушную мысль об отдыхе. Теперь, когда он упал на колени, усталость вздула болью мышцы ног и подожгла их со ступней.

Многоглазое чудовище распочковалось на отдельных мотоциклистов. Они замедляли скорость машин, кругами объезжали лежащего на дороге «пьяного» и постепенно исчезали, продолжая путь во тьму.

Последние трое остановились.

— Братва, глянь‑ка на его ножищи! Я то же вижу, что и вы?

— Кровь, — констатировал второй, тоже направляя фару на ноги лежащего. — Похоже, он не пьян.

Он оставил мотоцикл, брезгливо ухватился за футболку на плече лежащего, перевернул Леона.

— Я не пьяный. Мне бежать дальше надо… — прошептал Леон.

— Ничего не слышу! Братва, помоги мне забросить его на машину, довезём до сбора, там сообразим… Может, с бабой был, да муж поймал. Пойлом от него не воняет…

Двое усадили Леона за спиной третьего, велели держаться за куртку, и поотставшая троица помчалась догонять своих. Двое мотоциклистов ехали позади, и Леон благодарно оценил их предусмотрительность: ребята приглядывали за ним, чтобы не свалился.

Глава 7

Тихую августовскую ночь мотопробег преобразил в агрессивный низкий аккорд из звуков, бегущих по неопределённой тьме белыми полосами и пятнами. Леон обмяк за спиной неожиданного самаритянина. Теперь, когда действовали руки, до сих пор отдыхавшие, а тело (на жжение подошв он старался не обращать внимания) погрузилось в тяжёлое оцепенение, он впервые задумался над неясным впечатлением, которое маячило пока едва уловимыми контурами.

Звонок из прошлого? Нет, если это и память, то явно не память о событиях… Совсем недавно он нечаянно подслушал разговор Мишки и Вадима. Да что подслушал — сидел в гостиной, где друзья болтали, и читал газеты. Ребята его не стеснялись, знали, что в беседу не влезет, пока не попросят. С некоторым раздражением Вадим жаловался: «То ли у меня одного такое бывает, то ли у всех? Мишк, вот представь: беру бумагу, карандаш и чувствую — сейчас такое нарисую! Да хоть свой портрет. Понимаешь, настолько чувствую, что даже вижу этот карандашный рисунок, все движения карандаша вижу. А как начну рисовать — сплошное уродство! Ну, почему?!» Мишка глубокомысленно предположил: «Может, в прошлой жизни ты был художником? Взгляд и понимание остались, а рука нетренированная…» Вадим тогда с тоской протянул: «Лучше бы вообще ничего не осталось… Жутко неприятное чувство потом…» Леон посочувствовал парню и забыл бы о разговоре, если бы не каждодневные записи в дневнике. Всё, что в дневнике, — и в голове. И вот беседа молодых людей вспомнилась во всех подробностях

Потому что у него, у Леона, тоже появилось это предугадываемое впечатление прекрасной возможности.

Например, если сейчас же он попросит мотоциклиста остановиться, если дождётся своего странного преследователя, то нескольких жестов хватит, чтобы взорвать это нечто в клочья. Или определённого взгляда. Или нескольких слов.

Есть же заклинания, заговаривающие зубную боль… А направленное на преследователя? Это заклинание должно быть похоже на кошмарную абракадабру с обилием согласных — рычащих и хриплых…

Его губы вдруг выстрелили беззвучный, но выразительный мимический набор движений. Леон удивлённо улыбнулся обветренным ртом: повтори он вслух то, что изобразили его губы, получилось бы, как будто волк пытается прорычать человеческие слова…

Высокая белая вспышка за спинами — мотоциклисты круто развернули свои машины. Перепуганный Леон ухватился за куртку своего хозяина, чтобы не выпасть.

Голубое пламя с белыми выплесками словно заключили в высоченный прозрачный столб. И что бы там ни горело, оно сгорало снизу вверх, пока не лопнуло маленьким белым облачком среди крупных звёзд.

— Фейерверк? — предположил один мотоциклист.

— НЛО?

— За две улицы отсюда… В торговом центре или на стадионе?

— Было и было. Поехали. Наши уже собрались.

И они снова рванули вперёд.

До происшествия Леон ощущал своё лицо прохладным от встречного воздушного потока. Осмелившись оторвать напряжённую ладонь от куртки парня, он почувствовал под пальцами горячий пот, которого не мог подсушить и жёсткий ветер.

А ведь он успел увидеть (сумасшедший! Спиной, что ли?), как волчий рык с его губ свистнул в непроглядную тьму назад. Что это значит? «Это значит — у тебя галлюцинации», — заставил он двигаться точно раздутый, потерявший чувствительность рот.

Его невольные хозяева не стали въезжать в середину мотостаи, остановились у последних групп. Мотоциклист, за чьей спиной сидел Леон, соскочил со своего «коня» первым.

— Не вставай! Народ! Кому шмоток не жалко? Человеку ноги перевязать!

Их окружили. Кто‑то пожертвовал майку, кто‑то предложил нож, нашлась даже старинная солдатская фляжка с водкой. Леону дали глотнуть, глядя, как он дрожит от озноба в душноватой — предгрозовой? — ночи. Остальное потратили как антисептик на его разодранные ступни, которые «самаритянин», оказавшийся студентом медучилища, профессионально перевязал нарезанными из майки лоскутами.

Прослышав о бедолаге, босоногим пробежавшим столько, что стёр ноги до крови, многие любопытствовали:

— Кореш, а ты правда в «третий лишний» сыграл?

— Верняк! До ботинок ли было? Небось, с балкона сиганул!

Леон неловко улыбался. Ответа от него не ждали. Просто обсуждали анекдотически тривиальную историю и вопросами на свой лад сочувствовали ему.

«Самаритянин» разогнулся от ног Леона.

— Мы здесь с час пробудем, пока все не соберутся. Хочешь — домой довезу.

Леон дёрнул плечами назад — холодный пот заструился по позвоночнику… Кажется, думать он сейчас не в состоянии. Домой. Куда это — домой? Он с трудом сосредоточился на предложении, и его бесшабашная память сверкнула вдруг кадром вчерашних городских новостей — бомжи под мостом.

— Кинотеатр «Юность», — наконец сказал он. — Я буду очень благодарен, если ты довезёшь до этой остановки.

— Недалеко. Поехали.

И снова дорога с редкими машинами навстречу, снова ищущий луч по серому асфальту.

Леон осторожно планировал будущее. От остановки к городскому мосту — только перекрёсток перейти да спуститься к набережной. Ну, хорошо. Переночует он под мостом. А дальше как жить? Возвращаться к семье? Предупреждения карнавальных масок подтверждено явлением странной твари. Кстати, а живая ли она? Может, искусственная? И с чего он решил, что преследователь уничтожен? А вдруг ищет его, Леона, оборванный след?.. Он вспомнил скучающие глаза жены, жизнерадостные — Андрюхи, вопросительные — Мишки. Затмевая предыдущие образы, внимательно взглянули на него синие глаза дочери…

— … Кинотеатр. Куда дальше?

Леон вздрогнул. Мотоцикл стоял. «Самаритянин», обернувшись, ждал ответа.

— Дальше я сам. Спасибо тебе.

Мотоциклист помог перекинуть затёкшую ногу и некоторое время стоял рядом, желая убедиться, что Леон может двигаться самостоятельно. Мягкие тряпки на ногах снимали ощущение жёсткого вторжения дороги в разорванную кожу. Леон медленно и осторожно зашагал от остановки… Рыкнул мотоцикл за спиной. «Самаритянин» приподнял щиток на шлеме и почти безразлично спросил:

— Слышь, мужик… Ты и тот взрыв… Ты не от него бежал?

— К–какой… взрыв? — сумел выговорить Леон.

— Ладно, не переживай! Всё хоккей будет!

«Самаритянин» умчался.

Леон смотрел ему вслед и чувствовал себя стеклянным стаканом, по которому ни с того ни с его врезали молотком…

Мелькающая точка скоро влилась во мрак, и Леон машинально принялся за выполнение первого этапа своего плана. Он неуклюже проковылял через перекрёсток, вновь облившись холодным потом: очень уж открытое пространство. Не удержался — жалобно заскулил, когда всей тяжестью навалился на ногу, не увидев в темноте, что одна ступень лестницы отстоит от предыдущей слишком низко.

Перил нет. Он спускался в густую тьму — внизу сам мост отбрасывал тень. Вскоре он потерял из виду очертания лестницы и остановился перевести дыхание. Это он так думал — перевести дыхание, хотя на самом деле очень боялся. Поэтому и вынудил себя думать, кто сможет ему помочь. «Фёдор! Он мой коллега… Он должен знать об опасности, грозящей мне. Но… Военная разведка и что‑то ирреальное?..»

Мысли внезапно перебил надменный голос: «Фёдор? Помочь? Да он только подозревает, кто ты и чем занимался! Именно Фёдор и подставил тебя своим зеркалом. Да только поспешил… Людей насмешил… Ох, как смешно‑то, особенно тебе…»

Что‑то очень знакомое почудилось Леону в голосе. Он машинально поднял глаза кверху. Вовсе не звёздное небо хотел разглядеть. Привычка такая: надо что‑то вспомнить — глаза к небесам. Но сейчас небо легко и снисходительно к столь малой живности, как человек, поймало его взгляд на рассыпанные по собственной бездне блестящие приманки. И Леон подчинился, замер в собственной чёрной пропасти речного спуска к беспамятству. И чем дольше смотрел на звёзды, тем отчётливее понимал, что они утешают… «Может, в прошлом я был звездочётом?» — с невольной иронией подумал он, нащупывая следующую ступеньку, — после созерцания блистающего неба глаза слепли в чёрной гуще.

Под мостом он разглядел тусклый свет — так, пятно, чуть светлее окружающей тьмы. Чутьём бывшего бомжа он угадал картонные коробки с широкой клейкой лентой и следующий шаг сделал, понимая, что шагает в беспамятство.

Дневники остались у Андрюхи. Двенадцать лет жизни в роли мужа, отца и даже брата навсегда тонули в новом небытии. «Что ж так уныло? — попробовал он усмехнуться. — Ты же всё равно забудешь эту жизнь. А чего не помнишь — и жалеть нечего». Но попытка философского раздумья не смирила пока с будущим: сейчас‑то он знал, что теряет. И, снова обрывая думы о прошлом, Леон сосредоточился на настоящем.

Бледное пятно оказалось свечой, защищённой со всех сторон коробками. Женщина, в обтягивающей голову вязаной шапке, следила, как Леон устраивает себе ложе, как осторожно садится на него… Он уже успокоенно вытянулся, когда она одобрительно кивнула его истинно бомжацкому мастерству устраиваться на ночлег с максимальной экономией и комфортом. И ещё она подумала, что в их компании новый бомж будет полезен, умея так бесшумно двигаться, несмотря на то что с ногами у него, кажется, не всё в порядке.

… Квартира Андрюхи около четырёх утра представляла собой штаб активно действующей армии. Недавно отбыла «скорая», уколами убедившая уснуть истерически рыдавшую Ангелину. Сейчас рядом с её кроватью сидела бледная и решительная Лиза, и даже среди всей суматохи Андрюха оценил её готовность прийти на помощь. Мишка матери ничем помочь не мог: он хвостом приклеился к Андрюхе и ходил за ним несчастным брошенным щенком. Адреса Фёдора Андрюха не знал, домашних телефонов его не имел. В милицию звонить наотрез отказался и теперь ждал приезда старинного знакомого, Дениса Михеича, другана ещё с челноцких времён.

Мишка в очередной раз ткнулся ему в спину, не заметив, что дядя резко встал на месте. Угрюмый Андрюха мельком глянул на часы и взялся за телефон.

— Тимофеич?.. Да, я. Прости, разбудил. Не мог бы ты Вадима разбудить да к нам прислать? ЧП тут у нас, пусть посидит с Мишкой, парень совсем испереживался… Потом расскажу.

— Андрей, в дверь звонят! — окликнула его Лиза.

Друган поднялся не один. Когда мужчины обменялись рукопожатиями, Денис представил невысокого крепкого человека со взглядом словно непрерывно фотографирующих глаз:

— Валентина, моего старшего брата, ты знаешь. Помнишь, раза четыре на его даче гуляли? Он владелец охранного агентства. На законной основе. Лицензия имеется.

— Что у вас с зеркалом у входной двери, Андрей Семёнович? Само вывалилось из рамы или стукнули по нему?

— Ничего не знаем. Если и было что — грохот слышала только Ангелина. А она сейчас не то что ответить — слова выговорить не может.

— Ну, а вы что предполагаете? Ушёл сам? Похищение? Неудавшийся грабёж?

— Предполагать… Предполагать — на что‑то опираться надо. А так — ничего не было. С Ангелиной не ссорился, спокойно спать пошёл. Да и вообще он спокойный все эти годы, как его знаю. Вон Лиза его несколько дней знает и то же говорит.

— Да, Леонид — спокойный, даже тихий и милый человек, — подтвердила его подруга. — С детьми ласков…

— Мишка, иди, открой дверь, — перебил её Андрюха.

Мишка послушно пошёл на звонок в прихожую. Он сам чувствовал, что превратился в марионетку: верёвочки–приказы дёргали его, заставляя действовать, а он и рад. Проснувшись от крика матери и узнав о причине крика, он явственно ощутил, как сломалось внутри него нечто жёсткое. Отчим всегда был для него опорой. Эту опору парень узнал ещё до случая с собаками, а детская травма лишь подтвердила его детские впечатления. Да — тихий, да — ласковый. Но — железные ладони, вырвавшие Мишку из рычащего ужаса. Но — до сих пор незабываемая лёгкая улыбка, с какой отчим — отец! — вывернул руки пьяному балбесу, вымогавшему деньги с перепуганных Мишки и Вадима (балбес матерился, пока не встретился глазами с отчимом, но Мишка предпочитал верить в сильные руки).

За спиной, уже из прихожей, Мишка услышал:

— Фото есть?

— Есть, — ответил дядя Андрей, и парень без удивления подумал: почему дядя до сих пор не говорит о самом главном в этом страшном исчезновении отца?

Он пощёлкал всеми тремя замками. Дверь открылась. На площадке стояли встревоженные Егор Тимофеевич и Вадим. Причины их тревоги и растерянности — два широкоплечих парня в строгих костюмах — неподвижно высились за их спинами.

… Валентин со своими служащими не церемонился («Деньги они получают неплохие!»), поднимал с постели без колебаний. Машины буквально каждую минуту подъезжали к подъезду дома, парни забирали отсканированные снимки и уезжали на поиски пропавшего человека.

Именно Мишка обнаружил, что отчим ушёл из дома босой — вся обувь на месте. Валентин и здесь оказался на высоте: в штате его конторы были люди с собаками. Двое приехали сразу, и до восхода солнца собаки с проводниками привели поисковую группу к заводскому стадиону. Здесь след обрывался. Валентин предположил несколько вариантов: Леонида подвезли, куда он просил; забрал милицейский патруль; забрали, как беспамятного, «рабом на плантацию». Услышав последнее, Андрюха невольно поинтересовался:

— Это как?

— Грубо — посадят на цепь и будешь работать до седьмого пота за одну только жратву. Я предпочитаю первый вариант.

В духе первого варианта Валентин разослал своих людей по местам бомжацкого пристанища. Солнце начало таранить плотный слой утренних облаков, когда Валентину позвонили на мобильный.

— Нашли. Но у нас проблемы. Андрей Семёныч нужен.

— Где вы?

— Мост рядом с кинотеатром «Юность».

Андрюха торопливо поднялся, прихватил с собой на всякий случай Егора Тимофеевича. Валентин с остатками сыскной армии повёл всю автокавалькаду. По дороге Андрюха как понимал, так и объяснял ситуацию отцу Вадима:

— Бомжевал Леонид, когда я его встретил. Лет десять с лишним назад… Не, уже, наверное, двенадцать. Манерами, чёрт бы его драл, он взял меня тогда. Я ведь тогда дубина дубиной был. И сейчас такой, только до Леонида ещё хуже был… Говорю — настоящий бомж. Я его в ресторан повёз — для потехи. Да только потехи не вышло. Ты ж, Тимофеич, видел, как он за столом… Ангелина столько ножей–ложек на стол не кладёт. А Леонид со всей посудой одной левой управился. Я и притащил его домой. Я ведь думать не думал, что его снова бомжевать потянет. Думал, человеком стал… Я тебе говорю всё, Тимофеич, как другу, чтоб, если что, помог нам всем. Если Леонид за старое взялся, мне одному его не уговорить. Поэтому и говорю, чтоб ты знал, как и чего было.

— Леонид — бомж? — ошеломлённо качал головой Егор Тимофеевич.

— И ещё… Когда я встретил его, памяти у него не было. Помнил он только то, что бомжом был. С первых дней заставил я его дневники вести. Поэтому всю жизнь у нас в семье он помнит. А в первый же день знакомства сказал, мол, всё больше и больше забывает, и, может, настанет день, когда с утра про вчерашний день вспомнить не сможет. Вот, боюсь, не это ли с ним случилось. Потому на тебя, Тимофеич, надеюсь. Он сыну твоему помог — ты нам помоги. Язык‑то у тебя лучше работает. Поговорите по–свойски, если что.

За разговором доехали до моста. Увидели ряд машин, приткнувшихся к бордюру. По бетонно–асфальтовой лестнице спустились до насыпи под сваями. Здесь уже стояли несколько человек из команды Валентина. Один из них пошёл навстречу хозяину.

— Мы хотели, чтобы вы своими глазами на это посмотрели.

Зрелище впечатляло. Вокруг коробок, в которых бродяги, видимо, ночевали, стояли сами бомжи. Кто держал в руках палку, кто — камень. На лице каждого застыло странное выражение истовой, почти фанатичной решимости.

Глава 8

Что‑то происходило. Что‑то — выворачивающее–непонятное. Такое, в чём не хотелось принимать участие. Уж лучше распластаться на песочно–галечной почве, раствориться в ней, стать её частью («Дай вкусить…»)…

Он давно уже сдвинул с земли растерзанный картон. Сначала он неловкими пальцами, озлобившись на грубую помеху, стягивающую плечи и грудь (бронетанковая обшивка одежды не пропускала воздух, и он задыхался), сдирал с себя футболку. Она отлетела в сторону и повисла на крае коробки, за которой кто‑то спал. Видимо, футболка плохо зацепилась и начала медленно, с сухим шорохом сползать. Он закричал отчаянным, безмолвным криком, изуродовав рот и оскалившись на чудовище, которое могло снова стиснуть его в своих удушающих объятиях. Он сидел на коленях, но рухнул, быстро прижался грудью к прохладной влажной земле. В паузе, когда мыслить было невозможно («… уничтоженья!..»), когда он забыл о кровожадном звере–тряпке, притворявшемся футболкой, его ухо, прижатое — вжатое в землю, промялось подземной волной, и шепчущий лепет воды зазвучал отчётливо изнутри, будто он не пластался по земле, а сидел на самом берегу…

Потом пришёл черёд джинсов. Они смиряли его движение, сдавливали порывы тела, а кожа (он явственно чувствовал) покрывалась волдырями и тёмными пятнами ожогов там, где плотно соприкасалась с грубой, жёсткой — рогожей… Он выполз из них, отбросил картон: его гладкая поверхность казалась настолько чужеродна, что внушала ужас.

Рождение змеи…

Похоже, он впервые уснул. А может, это не сон. Он выползал сам из себя. Старая, шершавая кожа лопалась — новая, нежная, в болезненных отметинах, только на земле находила дыхание для своих пор.

Сквозь муку рождения (неправда: вы–рождения, он вырождался из себя) обновляемым телом он впитывал в себя движение над собой: живые вставали над ним, их обеспокоенные глаза шарили–показывали друг другу, их было много, и он телом — не разумом — взмолился к ним: защитите, вы видите — рождённый беспомощен, а вы старые, в старом, неподвижном мире, вы знаете, как распорядиться этим миром, чтобы он не тронул того, кто в начале пути… И старые живые зашевелились, вняв ему. Из своего далекА — из родовой боли, полосующей реальность, — он принимал направленность их взглядов — от растерянности до боевой успокоенности. Ощущение ползающих по коже взглядов исчезло, и он, превозмогая рвущую, обжигающую боль, успел создать эмоцию благодарности. Его услышали: вернулся ответ, и он сам успокоился. Они были готовы умереть за него.

-

Бомжи стояли спокойно, и по их уверенности Андрюха понял, что они готовы к самой беспощадной драке.

— Откуда вы знаете, что он там?

— Один из наших успел заглянуть за коробки. Говорит, там лежит тип с фоток.

Для мальчишки, на которого кивнули в подтверждение, чёрный костюм был не совсем уместен. Юный сыщик выглядел, мягко говоря, пацанистым — готовым вляпаться в любые приключения. Оттого, наверное, на его лице цвели одновременно жизнерадостная улыбка и здоровенный, постепенно темнеющий синяк.

— Что это с ним? — спросил Андрюха.

— Удрать не успел. Думал — хитрее окажется. Ну и — результат. Димыч, иди сюда. Давай рассказывай.

— Чел с фото там. Только он лежит прямо на земле. Голый. — Пацан не удержался от брезгливого фырканья. — По–моему, они его…

— Сынок, выводы мы сделаем сами, — остановил Валентин попытку поиграть в детектива. Пацан не обиделся, снова засиял, как от похвалы, и отошёл. — Что будем делать?

— Эй, ребята! — бесцеремонно обратился Андрюха к бродягам. — Там, у вас, родич мой. Пропустите меня к нему одного? (Двое с угрозой подняли палки) Ну, хорошо, тогда позовите его сами.

Андрюха выждал с минуту. Бродяги не шелохнулись. Андрюха вспомнил, как голосила Ангелина, вспомнил разом побледневшее лицо Мишки, разозлился и заорал:

— Лёнька! Да… тебя!.. Леонид!! Своими руками придушу — не выйдешь! Леонид! Ле–о-нид!!

На лицах бомжей мелькнула тень интереса, но ни один не обернулся, не сдвинулся с места. Рядом тяжело вздохнул Валентин.

— Мы же не знаем, что с ним. Может, заболел, обморок… Может, не слышит нас. Андрей Семёнович, можно дело уладить по–тихому. Пошлю в контору за шокерами…

— Андрей, там кто‑то шевелится, — сказал за спиной Егор Тимофеевич, до сих пор молчавший.

С насыпи съехала коробка. Завозилась в сером полумраке тень. Сначала она была светлой, потом потемнела, почти слилась с темнотой. Медленно, неуверенно Леон вышел на свет, помялся, стоя между бродягами, но всё же шагнул из их круга. А тех словно отпустило: они быстро втянулись в полумрак под сваями моста, прихватив разлетевшиеся коробки.

Ругательства застыли на губах Андрюхи. Тот бомж, которого он когда‑то привёз домой, был одет в ношеную, но чистую одежду. Этот — стоял перед ним в грязной, местами порванной футболке, в грязных мятых джинсах. Тот был по–своему элегантен и даже аристократичен. Этот — выглядел жертвой авиакатастрофы, единственным уцелевшим: небритый, с размазанной по лицу грязью, с какими‑то больными, нехорошо блестящими глазами.

Голос остался прежним — мягким:

— Андрей, пожалуйста…

Но Андрюха взорвался. Схватил его за грудки и, не чувствуя рвущейся под руками ткани, зарычал:

— По мне, так пропадай пропадом, гад!! Девчонку только верни, сволочь! Куда ты её дел?! Где Анютка, гад?! Зачем ты увёл её?! Бомжевать захотелось — девчонку зачем с собой тянуть?! Где Анюта?!

— Анюта? — слабым эхом откликнулся Леон. — Анюты нет дома?

Недолго думая Андрюха швырнул его от себя. Только странно изогнувшись в воздухе, Леон чудом не упал на острый выступ–бордюр, огораживавший дорожку от газона.

Валентин уже отряжал посланцев за снимком девочки, узнав о новом несчастье — Андрюха скрывал его до поры до времени в надежде, что Анюта ушла с Леоном. Андрюха, злой, отвернулся: боялся не сдержаться и замолотить кулаками по лицу, которое возненавидел за последние несколько часов.

Помочь Леону подняться, завидя его ноги в тряпках, а на тряпках коричневато–чёрные пятна, подошёл сначала Егор Тимофеевич, а потом тот парнишка с синяком. Августовское солнце, белое и всепроникающее, позволило обнаружить, что парнишка, вообще‑то, — молодой мужчина лет тридцати с лишком. Гримёрша–темнота подшутила за небольшой рост.

— Что с ногами? — насторожённо спросил Егор Тимофеевич.

— Подошвы стёр? — предположил «парнишка». — То‑то в одном месте собачка наша над асфальтом психанула: и повыла, и полизала его… Слушай, старик, я у тебя другое спрошу, хоть и говорят, что ты память потерял: дан у тебя который? Не чёрный пояс случаем?

— Что?..

— Неужто я коллегу по цеху не признаю? Так падать только мы умеем. Так как?

Словоохотливость Валентинова сотрудника Андрюху раздражала, но его последний вопрос заставил оглянуться. Леон, болезненно морщась, стоял между мужчинами, которые его поддерживали, а «парнишка» беспечно продолжал болтать:

— Потерпи, старик. Сейчас до машины доведём, легче будет. Ноги‑то, наверное, горят и гудят. А домой доедем, подержишь ноги в растворе марганцовки, сделают тебе перевязку — как новенький будешь. Только с марганцовкой осторожнее: вода должна быть розовой, иначе сожжёшь всю кожу‑то… Неужели ты вот так из квартиры‑то выскочил — один?

— Ты хотел сказать — босой? — тихо сказал Леон.

Они заглянули в глаза друг друга: один весело, с осознанием, что его простенькую ловушку, несмотря на усыпляющую воркотню, всё же раскусили; второй — с оценивающим вниманием человека, который начинает понимать, что происходит вокруг него.

— Домой мы не едем. Андрей, отвези меня в контору.

— Ни… тебе! Поедешь домой, и… тебе… в…! — взревел Андрюха.

Из‑за картонных укрытий выглянули любопытствующие лица и тут же попрятались.

Леону помогли подняться к мосту и сесть в машину. Поверх открытой дверцы он взглянул на Андрюху.

— Хорошо. Домой. Но отзови всех этих людей. Им Анюты не найти. Я сам найду её.

— С какой стати ты!..

— Андрей, девочку похитили. Штатским в это дело лучше не лезть.

Андрюха замолчал. Новое ругательство едва не сорвалось с языка, но негромкий повелительный голос Леона буквально сковал, заморозил ему губы. Он дождался — сядет Егор Тимофеевич, и начал разворачивать машину.

Валентин обескураженно посмотрел вслед машине и пробормотал про себя:

— Тихий и милый человек…

«Парнишка» весело откликнулся:

— А кто силён — тот всегда тихий да милый… Ну, что, шеф, сворачиваемся? По домам?

— По домам, — подтвердил Валентин.

Глава 9

По приезде пригласили соседку–медсестру. Импровизированную повязку она ловко срезала. Только последний слой её смутил. Ткань намертво влипла в ступни, и пришлось‑таки некоторое время её отмачивать.

От тяжёлого забытья очнулась Ангелина, увидела Леона, порывисто побежала было к нему и — остановилась. Этот Леон ей непривычен: то же ласковое лицо, но мягкость черт исчезла, и жёсткие линии превратили его в чужого, в незнакомца. Да и он сам, заметил насторожившийся Андрюха, смотрел на жену хоть и с улыбкой, но всё же с долей насмешливого интереса.

Ничего не изменилось для Мишки: при виде отчима он подхватил стул, поставил его рядом с креслом, где сидел Леон, и уселся с видимым облегчением, взяв взрослого за руку. Для него появление Леона означало только одно: всё хорошо, Анюта тоже скоро будет дома. Вадим, со слов отца знавший, что всё не так просто, не выдержал и шёпотом позвал:

— Мишк, на пару слов…

Парень поколебался и неохотно пошёл за Вадимом в свою комнату.

— Значит, вспоминать начал, — не обращая внимания на соседку, которая принялась быстро и сноровисто обрабатывать раны Леона, заговорил Андрюха. — С чего ты решил, что Аньку… — и тут его взгляд всё‑таки упёрся в ярко–красную блузку женщины, и он замолчал.

— Вот и всё, — защебетала понятливая соседка, — с недельку лучше вообще не ходить, а при необходимости — мягкие кроссовки, дома — тапочки на мягкой подошве. Но лучше не тревожить. Звоните, если что.

Она улыбчиво расцвела, когда Андрюха сунул ей пару бумажек, и ушла.

— Ну? — понукнул хозяин.

— Во сколько было разбито зеркало?

— Ангелина выскочила около четырёх.

— Я ушёл раньше. Зеркало было целым.

— Зачем вообще ушёл?

— По–моему тебя сейчас должно интересовать только одно — возвращение Анюты.

— А тебя не должно? Кто из нас папаша?

— Мы теряем время, Андрей. Я кое‑что вспомнил и примерно представляю, где искать Анюту. Чтобы вернуть её, мне необходимы вот эти вещи, поэтому ты сейчас снова позвонишь Денису с Валентином. Вот список. Насколько я помню, такие вещи они держат на даче. Ещё мне нужен мотоцикл.

При виде остекленевших глаз Андрюхи Егор Тимофеевич заглянул в список, который тот держал в руках и который Леон составил, пока ему делали перевязку. Заглянул — и шумно вздохнул: аккуратным почерком перечислялось весьма плотное вооружение, начиная с холодного оружия и заканчивая огнестрельным.

— Откуда ты знаешь про дачу? — охрипло спросил Андрюха.

— Я потерял память, но не способность видеть и увязывать между собой увиденное. А на даче мы у них не раз бывали. Егор Тимофеевич — человек военный, молчать умеет, поэтому я при нём говорю.

Ласковый голос Леона плохо гармонировал с проступающей сквозь его мягкие черты маской нетерпеливого… хищника. Первой это заметила Лиза и незаметно оглянулась на Ангелину. Обычно властная и самодовольная, женщина смотрела на мужчину в кресле испуганно и потерянно. Этого человека она не знала. Более того — боялась. Поэтому, улучив момент, когда он отвернулся от неё, она просто сбежала в спальню. Лиза без колебаний шмыгнула за нею.

После получасового совещания позвонил Валентин и объявил:

— Мотаться туда–сюда, да ещё с вещами, как вы выразились… Нет уж, Андрей Семёнович, привози‑ка ты лучше своего зятя сюда. Пусть он здесь выберет, что ему нужно, а то не ровен час столкнёмся с милицией, или дорожная служба захочет машину посмотреть. Время сейчас, сами знаете, какое.

Если Андрюха ещё сомневался, то Леон уже нетерпеливо кивал ему: «Соглашайся!»

Они прибыли на дачу вдвоём, договорившись не брать телохранителей как лишних свидетелей. Команда Валентина встретила их у ворот и по цепочке, от пары к паре, передала визитёров в дом. Там ждали Валентин с братом и весёлый «парнишка».

По обычной лестнице опустились вниз, в подвальное помещение. С помощью электронной системы Валентин поднял одну из бетонных плит, скрывающую вход в настоящий бункер. Андрюха в арсенал идти отказался.

— Лучше поднимусь да на кухне поищу, что выпить.

— Я с тобой, — заторопился Денис и объяснил уже наверху: — Валька здорово балдеет от всех этих пукалок, а меня тошнит от них, на душе муторно. Да и зятёк твой… Что‑то с ним не то… Он правда вспоминать начал?

— Темнит. Но что изменился — это точно.

Они примолкли, прихлёбывая водку из стаканов (рюмки у Валентина в гостиной — идти не хотелось). От пива дружно отказались, помня утренний недосып.

— А ведь Валька глаз на него положил.

— Как положил! — вскинулся Андрюха.

— Да не прыгай ты! Ну, выразился не так. Завербовать хочет. Ему Костик — тот, что с нами был, когда вас встречали, — все уши прожужжал, что Леонид твой — боец отменный…

— Откуда он взял…

— Может, врёт. Только Костик ни разу в таких делах не ошибся. Он сам спец и спеца узнаёт сразу.

— Леонид ведь при нём не дрался.

— А Костику этого и не надо. Они ведь друг друга и не по дракам могут распознать. Ты вон как Леонида шваркнул — другой на его месте сразу бы башку раскроил. А Леонид твой падать умеет — как положено у них, у бойцов то есть. Опять‑таки со слов Костика говорю. Сам в этом деле ни… не смыслю.

— Не знаю, не знаю, — недоверчиво протянул Андрюха.

Для него, начиная с сегодняшнего утра, Леонид стал не просто источником неприятных сюрпризов, а настоящей землёй неизвестной, которую надо открывать заново, не пропуская ни малейшей детали. Ещё в машине Андрюха не поверил глазам: с памятью к Леониду начало возвращаться и кое‑что другое, например, исчезла седина, волосы из серых стали тёмно–русыми; блёклые глаза засияли чистотой синего цвета — озадаченный Андрюха сначала решил, что из‑за потемневших волос; наметившиеся с годами морщины стянулись в гладкую кожу… Человеку, сидевшему рядом с Андрюхой в машине, уже трудно дать пятьдесят с лишним лет (Андрюха прикинул: юбилей Леониду справляли года три назад, счёт годам вели со времени его появления), скорее — что‑то за тридцать.

Неужели возвращение памяти сопровождается и внешними изменениями?

— … У меня денег нет. Андрей заплатит?

— Куда он денется? Конечно, заплатит.

— Значит, я могу взять любое оружие в любых количествах. А для экипировки у вас что‑нибудь есть?

— Шкаф в конце арсенала.

Валентин со вкусом выговорил последнее слово. Будучи владельцем частного охранного агентства, он выправил разрешение на ношение и хранение оружия как личного, так и для сотрудников. Коллекционировать оружие начал не сразу. Кто‑то копит деньги — Валентин копил оружие. Продавал только очень своим. Но очень редко. А вот покупал много и жадно (что не мешало ему в торгах быть потрясающе скупым), и криминал за эту жадность наивно считал Валентина перекупщиком, не подозревая об арсенале. Леон — через Дениса, через Андрюху — был «очень своим». А услышав от Костика, лучшего бойца в его команде, что Леон будет круче, владелец арсенала впервые захотел театрального эффекта: наилучший должен — обязан! — поразиться сверхоборудованному суперсейфу этажом ниже обыкновенного подвала. Должен ахнуть при виде разнообразия качества и количества собранных «экспонатов»!

Леон однажды от подвыпившего Дениса слышал об этой страсти Валентина. Он не раскаивался, что упомянул подвал при Егоре Тимофеевиче. Зная о военно–служивом прошлом их соседа, Валентин уже старался затащить его в своё агентство. И в последнее время Сосед начал сильно колебаться: будучи бюджетником, он получал гроши, а частник предлагал бешеные деньги.

Короче, Валентин ожидал от Леона если не громких восторгов, то уж наверняка восхищения. Но был несколько обескуражен (Костик только хмыкнул: «Я же предупреждал!»), когда Леон оглядев помещение, улыбнулся.

Леон дошёл до шкафа, уже держа охапку разнокалиберного оружия. Распахнутые дверцы шкафа явили глазам бронежилеты, маскхалаты, плащ–палатки, под ними улежались в плотную кучу ремни — от поясных и вообще одёжных до оружейных. Леон пригляделся к одному бронежилету, а потом долго рылся в крепко пахнущей терпкой кожей куче. И, только навалив вокруг себя несколько груд, сел на выступ у стены и принялся за собственно экипировку.

Когда Леон задрал штанину и обтянул ногу системой ремней для коротких ножей, отяжелевшая челюсть Валентина сама съехала вниз, а когда Леон, закончив вооружаться, остатки выбранного оружия сложил в мешок, перекинутый затем через плечо, Валентин с уважением сказал:

— Приятно видеть профессионала в любом проявлении. Андрюха пусть не беспокоится: пятидесятипроцентную скидку я ему гарантирую. Но, когда вернёшься, не забудь мне презентик какой‑нибудь для моего арсенала.

— Договорились, — сказал Леон.

А Костик гордо улыбался, будто лично причастен к фантастической демонстрации Леона, чем и как вооружиться с ног до головы и при этом не оставить следа этой самой вооружённости. Впрочем, коллегиальная гордость…

По лестнице Леон поднимался неспешно, с грузной грацией сытно пообедавшего представителя кошачьих. Сытость эту он испытывал по–настоящему, поэтому и отказался от накрытого на скорую руку обеда. Лишь рассеянно, словно не замечая, что делает, съел несколько ломтиков сыра и запил их вином.

— Может, возьмёшь всё‑таки кого‑нибудь из моих? — предложил Валентин. — Вот, хотя бы, Костика.

Костик с интересом поднял голову: он тщательно доукомплектовывал вещевой мешок Леона съестным. Термос с кофе, пара пачек растворимого, герметично закрытые пакеты с ветчиной и сыром, хлеб для бутербродов и некоторые другие продукты для готовки наспех — всё, о чём Леон не просил, но догадливый Костик сообразил заказать в ближайшем магазине, и против чего Леон не возражал.

— Бывают ситуации, когда лучше действовать в одиночку.

Андрюха не был бы Андрюхой, если б не спросил:

— И сейчас такая ситуация? Не объяснишь, что происходит‑то?

Леон виновато улыбнулся и промолчал.

Но Андрюха уже цеплялся к любой мелочи, лишь бы говорить. Происходящее смущало, и он чувствовал себя неуютно. И ещё потом, что перед глазами повторялась одна и та же картинка: Леон выходит в дверь — и навсегда… Уходит — и они больше не увидят ни его, ни Анюты… И цеплялся. Приглядевшись к джинсовой, выцветшей до белизны рубахе — несмотря на жаркий август, Леон надел её, чтобы скрыть часть оружия, — Андрюха сварливо, мгновенно напомнив Ангелину, поинтересовался:

— Ладно, с оружием я понял. А рукав зачем обмотал?

Причём не только обмотал ремнями, но и рубаху продырявил, чтобы ремни крепче держались. А и правда, зачем? Руки, помнится, работали абсолютно машинально.

— Не помню. Видимо, привычка была такая — что‑то на плече носить.

Костик уставился на плечо Леона, наверное, пытался представить, что за оружие могло уместиться в — на — этих хитроумных переплетениях.

— Я — пас… — начал он.

Что‑то стремительное и маленькое метнулось от полуоткрытой из‑за жары оконной рамы. Остро, со свистящим треском пронзило воздух, будто бумагу, и почти воткнулось в ремни на плече Леона. Плоская гладкая головка, угрожающе–внимательные глаза, крылья вразлёт, чтобы удержаться, — маленькая хищная птица переминалась на ремнях, устраиваясь цепко и основательно.

Медленная улыбка, кажется, стала особенностью нового Леона.

— Ви–ик, — тихо позвал он и осторожно провёл ладонью по спинке птицы, — Ви–ик, бродяга, живой… Что у тебя с крылом?

Он повернулся плечом с птицей к свету, и проглотившие от неожиданности язык мужчины всё же заметили, что пёстро–серое крыло птицы чуть свисает и блестит не мягким шёлком, как всё оперение, а жёстким металлическим — сиянием.

Птица смотрела в глаза человеку, словно строго выговаривала ему, а заодно и спрашивала.

— Нам пора, — сказал Леон.

Началось оживление прощания. Пока Андрюха бессвязно и взволнованно говорил какие‑то ненужные слова, Валентин шепнул пару словечек Костику, и тот незаметно исчез из комнаты. А Андрюха всё никак не мог отпустить Леона, с внутренней злобой и ужасом понимая, что не хочет расставаться с этим незнакомым человеком, который уже только отдалённо напоминает ему всегда спокойного, благожелательного Леона.

— … Гони за ним! — кивнул Костик водителю, и неприметный «Жигуль» вынырнул из‑за общежития на городской окраине и помчался в потоке других машин следом за мотоциклистом, вырулившим на трассу из дачного посёлка.

Преследование на дороге оказалось недолгим. Мотоциклист свернул во дворы — легковушка вильнула туда же…

— Что он делает?! Что он делает?! Он с ума сошёл?! — завопил Костик, чувствуя, как обдаёт его колючая горячая волна.

Посеревший водитель сильно вздрогнул, когда бешено разогнавшийся мотоциклист соприкоснулся с глухой стеной вокруг завода.

С минуту двое в машине не дышали, остолбенело глазея на грязновато–белую штукатурку.

Бесчувственными руками Костик нашарил мобильник.

— Шеф, он ушёл от нас… Ага, точно, дуболомы… Я ж говорил, что он круче любого из нас. Профессионал… Ага… Сейчас приедем. — Он снова посмотрел на водителя и сквозь зубы сказал: — Ляпнешь, что в стену ушёл, — всё отрицать буду. Потеряли мы его — понял? Движение на дорогах слишком большое.

— Понял, не дурак. — Водитель ответил, заикаясь.

— Поехали назад.

… День закончился неожиданно. Снизу, от консьержа, в квартиру Андрюхи позвонили.

— Кто?

— Меня прислал Фёдор Ильич. Вы позволите поговорить с Леонидом Андреевичем?

— Заходи.

Голос молодой, и Андрюха несколько минут мучился любопытством, крутя в руках трубку домофона.

В сумраке коридора, лишь подчёркнутом тёмно–жёлтой лампочкой, он сначала обознался и решил, что вернулся Леон, что‑то забыв, — и обрадовался. Рано. Этот — слишком молод. Леон хоть и помолодел, но на лице словно оставалась печать прожитого. Его молодой двойник оказался самоуверен и нетерпелив. Едва войдя в прихожую, гость спросил:

— Где он?

Прежде чем ответить, Андрюха присмотрелся к синим глазам и намечающимся скулам темноволосого человека и, нимало не сомневаясь, спросил в свою очередь:

— Ты Леониду кем доводишься?

— Сыном, — пренебрежительно отозвался молодой человек. — Ну, так где он?

— Папа? Папа вернулся!

Дверь из коридора распахнулась, и в прихожую влетел Мишка. При виде незнакомца он чуть не сбежал назад.

— Не понял, — враждебно сказал молодой человек. — У Леона здесь сын?

Андрюха насупился и засопел. На племянника жалко смотреть: вот–вот заревёт, в истерике забьётся парень, несмотря на рост под два метра, несмотря на неплохую тренированность (за что Леониду спасибо — он пацанов таскал на утренние пробежки). Молодец у двери тоже исподлобья глядит — того гляди, в драку полезет.

Андрюха вздохнул.

— Хватит у двери базар разводить. Мишка, веди гостя в гостиную. Я Лизе скажу, чтобы она нам потихоньку чаю поставила. Ангелине пока лучше о госте не знать.

В общем, на ночь гостя уложили на диване в гостиной.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

1.

Развалины белого города успокоенно пылились под неярким в облачной пелене солнцем. Даже море у подножия города казалось серым от припорошившей его пыли, добросовестно отражая мелкие волны пепельной облачности, размазанной по небу.

… Моя память — этот разрушенный город.

Он есть — его нет.

Откуда мне было знать, что я не разобьюсь всмятку, врезавшись в кирпичную стену?

Нынешний «я» пока только слепо действует. Прошлый «я», выбравшийся из‑под обломков наносного, дёргает за ниточки. Странно думать о себе как о марионетке в собственных руках. В руках? Может, в лапах инстинкта? В плену затихающего эха памяти?..

Что я знаю?.. Открыть бы крышку сундука, который по странной случайности зовётся моей головой, и вытащить оттуда хоть что‑то, что даст мне представление о мире, частью которого я, кажется, являюсь…

Правой рукой в кожаной рукавице Леон дотронулся до левого плеча. Сидевший между лопатками, вцепившись в пропущенные от плеча к боку ремни, Вик перебрался сначала на плечо, затем — на рукавицу. Некоторое время Леон разглядывал маленького крылатого хищника и наконец решился: чувствительными пальцами, освобождёнными от перчатки, осторожно оттянул заметно свисающее крыло, расправил перья. Пальцы сообщили то же, что и глаза: неизвестно, как косточки, но кожа и перья сделаны из металла гениальным мастером. Ощупав горячее тельце притихшего сокола, Леон понял, что возможный имплантант с крылом вживлён в плоть птицы, защищая весь живот и часть лапы.

— Ты птица–киборг. Интересно, это эксперимент или для защиты?

Вик коротко проверещал и раскрыл маленький крепкий клюв.

— Хочешь есть. Или спать. Не знаю… Здесь мы, наверное, ни для тебя, ни для меня припасов не найдём. Слишком пустынно.

Сокол вдруг сорвался с ладони так сильно, что её качнуло. Маленькая серая торпеда помчалась вперёд так целеустремлённо, что Леон машинально оттолкнулся ногами от белой пыли, подкатывая мотоцикл вслед за птицей.

Сопротивление воздуха достаточно ощутимо (вспомнилась ночь, когда он шёл к зеркалу), как будто он прорывался сквозь упругую паутину. Сначала он решил — ветер. Но вокруг тихо, и ток воздуха не ощущался. Потом он поднял глаза. Поднял в тот миг, когда Вик, как в замедленных кадрах, неспешно, секунды две, плыл в пространстве («Ещё два года!» — сказал мастер, дёргавший за нити), а потом пулей промчался дальше. Мотоцикл по инерции, благо дорога чуть под уклон, доехал до этих замедленных «кадров», и Леон вновь ощутил, что его пропускают неохотно.

Под грузными колёсами сдавленно поскрипывали мелкие камешки песок, сухие ветки… Снова живая стена. Леон поднял левую руку без рукавицы потрогать невидимую аномалию. Третья стена оказалась настолько плотной, что вынудила откинуться назад.

Мотоцикл остановился сам, пока Леон старался определиться со своими ощущениями. Вик в умопомрачительном вираже развернулся и, скорее, упал, чем приземлился на плечо Леона. От резкого движения воздуха волосы Леона взлетели и опали. Сначала он машинально пригладил их, потом машинально задрал рубаху и вынул пистолет.

Что‑то изменилось.

На дороге уже не было мягкого слоя пыли.

Леон оглянулся. Тёмно–серое покрытие дороги, чистое, как будто недавний ветер сдул с неё всю пыль. Руины вокруг тоже обрели цвет недавно разрушенных. Может, из‑за смены освещения. Леон взглянул на небо и стиснул пистолет. Небо — чистейшее, без единого облачка. А ведь только что было покрыто мутью серых облаков.

Вик требовательно пискнул.

Чуть ниже, в торчащих обломках дома, что‑то шевельнулось.

Движение короткое, но Леон успел приметить место, «спешился» и полез в развалины.

С каждым шагом ноги укоризненно напоминали о себе, и Леон с большим трудом притупил боль безостановочной ходьбой. Наконец он доковылял до стены с торчащими из неё металлическими прутьями. Держа наготове оружие (только сейчас он пожалел, что не взял с собой короткоствольного автомата), Леон увидел только неразборчивый (солнце сияло напротив), несущийся на него силуэт. Левая рука с пистолетом сама дёрнулась, вминая кусок металла в солнечное сплетение неизвестного, а правая ударила ребром вкосую под его подбородок. Нападающий ничком свалился у ног Леона, чем не преминул воспользоваться. Подсечка под колени — ноги Леона было вздохнули с облегчением, взметнувшись в воздух, а затем охнули от чёрной боли.

В момент падения Леон увидел седую, с бородавчатым наплывом стену, нависшую над ним, потом — предвечерне чистейшую синеву неба; внезапно вспомнил процесс отключения от боли — короткий и действенный, и успел сообразить, что сейчас даже эта простенькая роскошь ему недоступна. Он сам поразился, как много он всё же сделал: благодаря кратковременной памяти, он с грехом пополам рассчитал падение, скорчился, чтобы уберечь голову. Но — забыл о разбитых ногах. Он грохнулся пятками, и в глазах потемнело…

— … Отстань от него, Вик, — сквозь тупую толстую подушку воздуха негромко сказали сверху. — Лучше иди сюда. У меня для тебя есть кое‑что вкусненькое…

Кто‑то маленький, но твёрдый чувствительно попрыгал от плеча Леона по животу и, сильно оттолкнувшись, пропал. Ноги больше не болели, и ощущения, когда он думал о ступнях, были здоровые.

— Эй, очнулся? Вставай давай, а то я от любопытства весь изойду. Или ты желаешь более торжественного обращения? О Леон! Приветствую твоё чудеснейшее, хоть и абсолютно непостижимое возвращение из царства Аида!.. Молчит… Слушай, тебе не надоела моя болтовня? А твоё бесполезное лежание на этих пыльных плитах? Ага, ну вот, нашего чистюлю может привести в нормальное состояние только упоминание о грязи. Давай лапу, помогу встать.

— Болтун, — пробормотал Леон, сжал появившуюся в поле зрения ладонь и медленно, всё ещё остерегаясь боли сел.

— Привет тебе, о критичайший! — жизнерадостно засияла ему навстречу обаятельнейшая физиономия, интеллигентные черты которой не портил даже нежно–фиолетовый синяк на челюсти.

Хотя у собеседника был достаточно потрёпанный вид, память Леона грузно заворочалась и наконец со вздохом приколотила под «экспонатом» табличку.

— Брис?

— Мне — как: умереть от восторга, что меня признали, или сплясать что‑нибудь воинственное, потрясая чьим‑нибудь скальпом?.. Кстати, это вполне в твоём духе — пропадать несколько лет, а появившись, вместо «здрасьте» шваркнуть меня по челюсти!

— Как и в твоём духе — обозвать меня высоким словом, но в форме, напоминающей по звучанию другое словечко — «дичайший», например!

Брис беззвучно рассмеялся, и странно было видеть незнакомое–знакомое лицо, обветренное и обтянуто–исхудалое, — смеющимся. Смеялись даже голубые глаза под выгоревшими бровями, и частые сеточки в уголках глаз подчёркивали то, что Леон знал (знание–воспоминание упало) и раньше: Брис — один из самых смешливых в его команде, палец ему покажи — ржать будет до слёз, намёк на хохму доведёт до истерики, — пусть при первоначальном знакомстве его внешность кабинетного буквоеда и сбивает с толку не знающих его.

Один из его команды?

Его команды?

«Не помню».

Это подождёт. Больше заинтересовало сказанное Брисом о годах.

«И это подождёт».

Брис, оказывается, времени даром не терял. Он распотрошил вещмешок, прикрученный к багажнику мотоцикла, и плотоядно постанывал от одного взгляда на те продукты, которые обнаружились. К чему он и вернулся после краткого диалога с Леоном — к постаныванию, естественно. На возмущённого его выразительными стонами Вика он почти не обращал внимания. Почти — потому что Брис то и дело поглаживал кожу у локтя, куда долбанул его сокол. «Вик сначала не узнал меня и кинулся тебя защищать», — объяснил Брис позже.

И всё же, несмотря на внешнее нетерпение, Брис оказался в определённой степени сдержанным: издав вопль при виде круглого чёрного хлеба, отрезал от него тонкий ломтик. Сваренное вкрутую яйцо (Леон испытал тёплую благодарность к хозяйственному Костику — и любопытство: что же Костик ещё напихал в мешок?) он сразу облупил, но прежде чем есть, долго и блаженно принюхивался к нему. Да так жадно, что не выдержал Вик: помогая себе в прыжках растопыренными крыльями, он быстро очутился на кисти бессовестного бандита, шурующего в собственности его хозяина (Брис быстро натянул на кисть рукав) и разинул клюв. Мягкие бело–жёлтые кусочки так аккуратно отправлялись в глотку птицы, что Леон невольно подумал: для Бриса кормить птицу — привычное дело.

— Кофе! — счастливо провозгласил Брис. — Господи, какой аромат!

— Ты бы сел нормально да спокойно поел, — посоветовал Леон, осторожно пробуя встать на ноги. Странно, он совсем не чувствовал боли.

— Явился из преисподней — и туда же, командовать!

— Сначала говорил о царстве Аида, теперь — о преисподней. О чём ты мне всё время намекаешь, говори прямо!

— Не ори. Если хотим в этом тихом местечке, должны сидеть ниже травы, тише воды. И сядь. С ногами твоими я поработал — сам‑то что, разучился? А насчёт преисподней… — он поколебался — и пожал плечами: — Хочешь сказать, ничего не помнишь? Коротко: года три назад (я тут, как Робинзон, дни по палочкам считаю) по твоей милости попали в здоровую передрягу. Драчка была приличная, половина команды полегла. А перед тем как нас разбросало, я видел, как ты погиб. Представь мой шок сегодня, когда я понял, что ты живой и Вик при тебе. Честно говоря полон самых светлых надежд и самых сумасшедших иллюзий.

— Подожди с надеждами и иллюзиями. — Леон отвернулся. Он явно знал этого человека и знал с хорошей стороны. К тому же Брис (Леон опасливо пошевелил ступнями), кажется, каким‑то образом исцелил ему ноги. Ему доверял и Вик. Леон обернулся к Брису. Тот выжидательно смотрел на него. — Нас теперь двое. И так будет до определённого момента. Не так ли?

— Угу, — подтвердил Брис, любовно рассматривая бутерброд из разрезанной поперёк булки, щедро намазанной перцовой пастой и украшенной солидным пластом ветчины. Вик на его плече вдохновенно терзал какую‑то тёмно–розовую полоску — видимо, Брис поделился с ним.

— В таком случае ты должен крепко усвоить следующее, — Леон глубоко вздохнул, — я не понимаю, как здесь могло пройти всего три года со времени моего исчезновения. До последних двенадцати лет, которые я помню, я был бродягой без рода и племени. Меня только случайно подобрали в настоящую семью. Я стал мужем и отцом. Вёл дневник. Судя по тому, что писал в нём о себе, представлял собой типичного подкаблучника у собственной жены. Всё, приведшее меня сюда, началось с того, что некий Фёдор Ильич объявил себя моим сослуживцем и почти подарил моей семье старинное зеркало. Как это ни странно звучит, в зеркале я дважды видел странные вещи. Вчера ночью зеркало разбилось, за мной гналось какое‑то… существо, а моя дочь исчезла.

— У тебя… дочь?.. — медленно сказал Брис. На его лице, будто он следил за чем‑то неспешно поднимающимся в небо, проступало странное торжественное выражение.

— Я не досказал. Я ничего не помню. Я не помню времени, когда был здесь. Не помню времени, когда был бродягой.

— У тебя дочь. Ошалеть с вами можно! Ты и правда ничего не…

— Правда.

— Ну и… Ну и попали мы в заваруху–заварушечку! — протянул Брис, обиженно посмотрел на бутерброд и вдруг просиял и сунул его в широко открытый рот. Не совсем внятно, но старательно он сказал: — Плевать! Живём один раз (твой случай не в счёт — ты у нас вообще счастливчик!) — а хорошей ветчины я век не видал! Я так понял, теперь мне надо будет тебе всё в подробностях рассказывать?

— Необязательно. Многое вспоминается само собой. Особенно действия. Не возражаешь если я буду просто спрашивать?

— Нет. Слушай, у тебя в термосе кофе…

— Дуй не жалея… По–моему, мне там набросали несколько пакетов — и молотого, и растворимого… Брис, ты сказал — оставшихся в живых разбросало. Несколько лет назад. Неужели за это время вы не нашли друг друга?

— Дикая тварь из дикого леса… Ты и в самом деле ничего не помнишь, если спрашиваешь об элементарном. Не рычи. Больше отвлекаться не будем. Итак, в этом городе действуют разные временные уровни. Зазеваешься — попадёшь в другое время. А если сокола при тебе нет, считай — пропал. Нас заманили в ловушку — в такое место, где время, мягко говоря, взбесилось и вело себя соответственно. Пока мы представляли собой целое и несли вокруг себя собственное время, всё было ничего. Я думаю даже, что вмешательство конкретного времени начало воздействовать на хаотическое состояние ловушки. А потом была атака. В первую очередь ублюдки целили по птицам. Затем я увидел, как тебя буквально изрешетили, ты стал падать. Угол дома, возле которого ты был, от подложенной взрывчатки обвалился на тебя. Между прочим, насчёт взрывчатки у меня есть сомнения… Результат: команда блуждает в разных временных уровнях, за каждым идёт охота. А поскольку город изолирован от мира барьером времени, помочь нам никто не может. Ведь мы были лучшими. А кто сунется в местечко, где облажались лучшие?.. Слышь, Леон, у меня, кажется, совесть проснулась. Ты уж извини, что похозяйничал в твоём мешке. Просто не удержался… Что ты ещё хочешь узнать?

— Ешь–ешь, всё нормально. Не знаю, что мне хочется ещё узнать. Вопросов много. Но представление складывается, что начинать надо не с вопросов. Я ошибусь или нет, если решусь на поиск команды?

— Вежливый какой стал… А тебе и решаться не надо. Ты уже влип в это дело. Герою–одиночке с этим городом не справиться.

— Брис, ты не пробовал искать ребят?

— Без проводника смысла нет, верно, Вик? — Брис нежно погладил оперение птицы, оставив тщательную упаковку мешка с продуктами. Сокол нахохлился, а Брис заметил: — Странное у него оперение, жёсткое…

Продолжение 1 главы.

Все трое резко обернулись на звук ниже места, где сидели, — из развалин дома, примостившегося на спуске с холма.

— Что это…

— Чёрт, не догадался перетащить тебя к мотоциклу, — пробормотал Брис, поспешно сгребая в бережные объятия мешок и пятясь назад.

Песок шелестел и поскрипывал под множеством грузных колёс. Тишина отяжелела, будто сосуд с голосами, звенящими в набухшем присутствием воздухе.

Ссутулившийся Вик, торопливо подпрыгивая, перебрался на плечо Леона.

ОНИ тоже были на мотоциклах — на чудовищно огромных машинах. Они подъезжали, как осы — лепясь друг к другу; смотрели, как волки, — лица жили только кожей вокруг глаз за большими мотоциклетными очками, морщась, как будто прищур давал возможность резче сфокусировать взгляд на изучаемом предмете. Нижняя часть мёртво застыла восковой маской.

Седое солнце медленно спускалось за город, и первые сумеречные тени обозначили гротескно–жестокую пустоту лиц, словно отдельно плывущих в пространстве. А солнце всё ещё напоминало о себе чёрным туманом, бархатно скрадывающим поверхности земли, да убогими серыми руинами, которые нелепыми жалкими обрубками торчали, напоминая о разрушенном кладбище.

И Леон, неохотно поддаваясь холодному умиротворению, вдруг замер, не в силах оторвать взгляда от колдовской картины: глаза на лицах внизу, будто лампы на фотоэлементах, постепенно наливались изнутри прозрачно–аквариумной зеленью.

Он смотрел, как проясняется цвет и бездумно ждал, чем закончится странная игра странного излучения в мягкой тьме.

Он чувствовал, как в нём ленивыми волнами покачиваются два искушающих желания: взглянуть на Бриса, чтобы узнать, что происходит, и — не упустить момента из спектакля на огромной сцене ниже. Он непроизвольно почти вплавлялся в холодные зелёные огни, когда сквозь растущие внутри панику и умиротворяющую созерцательность внезапно почувствовал длинное движение рядом.

Леон услышал даже чмокающий звук, когда отлепил свой взгляд от десятка прозрачно остекленевших глаз — назвать горящими их не мог, настолько ледяными они были.

Вернулся Брис. Не сводя глаз со стаи застывших в воздухе, точно неоновые светляки, глаз, он ткнул Леона вбок и кивнул наверх.

— Быстро, пока они ещё собираются…

— Ещё?

— Это же бешеные тараканы, забыл? Если хоть один отсутствует — не атакуют.

— Кто?!

— Между прочим, это ты придумал так назвать их.

Насчёт «придумал» Брис, может, и пошутил. Но сочетание «Бешеных тараканов» и жутковато–величественного зрелища было настолько абсурдным, настолько серьёзным ушатом холодной воды, что Леон сразу пришёл в себя.

Вполоборота, стараясь не терять «бешеных тараканов» из виду, они поднялись к мотоциклу. И вот тогда стая внизу взревела моторами и хлынула глазастой волной наверх, к ним.

Мотоцикл стоял почти на самом верху холма. Здесь ещё было достаточно светло от закатной белизны на горизонте.

— Может, бросить мотоцикл? — крикнул Леон. — Здесь сам чёрт ногу сломит — драть по этой стройке! Легче пешими!

— Ничего! Вик выдюжит! Давай, Вик, веди!

Толчок в плечо, порыв воздуха по щеке, что‑то жёсткое по виску (через секунду осознание стороной: Вик оцарапал искусственным крылом) — птица нырнула вперёд, Леон развернул мотоцикл, сзади навалился Брис, зачем‑то лихорадочно отдёрнул манжету Леоновой рубахи. Треск — пуговицы как не бывало. И обхватил горячей ладонь запястье Леона.

— Ну, всё! Жми за Виком!

Поверить уверенности Бриса непросто. Но Леон рискнул. А может, машинально повиновался приказам заставили дребезжаще–прыгающие огни, неумолимо окружающие их.

Вик летел в идеальной параллели земле — Леон, трясясь на каких‑то колдобинах и подпрыгивая на кочках строительного мусора, ровно вёл за ним. Рука Бриса не мешала ему: в какой‑то миг он решил, что, зная местность лучше, Брис просто приготовился бессловесно скомандовать внезапный поворот.

Но сухие пальцы сжали запястье — никакого приказа. Леон растерялся — и увидел: земля как будто горела, но не оттого что был заметен огонь. Прозрачные струйки воздуха поиграли в искажение видимости — раз, другой… То ли дух захватило, то ли от непривычной активности, но явно затошнило — раз, другой…

— Вик, направо и вниз!

Поворот — горло свело судорогой, и желудок подпрыгнул в нетерпении у самого горла. Ухнули вниз — Леон сглотнул металлическую горечь, уже не обращая внимания на ноющее от стального захвата запястье, ни на странные деформации воздуха, то обычного, то легко рассекаемого, то по плотности напоминающего водяной вал, который нахраписто грохочет к берегу.

— Стой! Оторвались!

Леон чуть не слетел с мотоцикла. Он не ослышался?! И сотни метров не проехали — оторвались?! Но послушался и оглянулся: позади лениво колыхалась ночная мгла.

Вик не сел — свалился на плечо. Искусственное крыло съехало вниз. Он неохотно поднимал его, но, видимо, тяжело всё время его контролировать, и крыло снова обвисало.

Леон повернулся взглянуть на птицу и погладить её по точёной головке… И вдруг все разрозненные наблюдения и впечатления слились в единое — понимание (воспоминание?): Вик на самом деле вёл их! Во — время! Через — время. Сквозь — время. Поэтому птица устала («Вик выдюжит!»), поэтому не может присобрать крыло, поэтому полуоткрыт её клюв.

И Брис вцепился в его запястье не для того, чтобы направлять его действия, а чтобы Вик тащил их обоих. Потому что Вик — птица Леона, а прикосновение Бриса (контакт живой плоти) соединило двоих. Сиди Брис просто сзади Леона, не миновать ему остаться среди «бешеных тараканов».

— Вик, пташка моя родная, потерпи до утра! Я тебе рыбки наловлю, — всё ещё напряжённо, но уже с видимым облегчением пообещал Брис и утёр пот с лица рукавом.

— И где ты её найдёшь?

— Этот городишко обсыпал полуостров. По сути, почти весь вдаётся в море. Нам до берега на колёсах — не больше пятнадцати–двадцати минут.

— А «тараканы» не найдут нас?

— Те — нет. Они способны пройти два–три уровня. А здешние о нас пока не подозревают. Кстати, воды они боятся. А мы спустимся к такому укромному местечку, что — гарантий не дам, но надеюсь — переночуем спокойно… Давай, освобождай руль. Мне места знакомые, я не так осторожно поеду.

Всё короткое путешествие до берега Леон молчал. Вид тёмной громады, мерцающей размытыми отсветами звёзд заставил пережить его мгновения странного состояния, сопоставимого лишь с выражением «на языке вертится, а вспомнить не могу». Вслед за тем он забыл и о вопросе, и о так и провравшихся воспоминаниях: едва покинув мотоцикл, Брис принялся отчаянно и раз за разом зевать.

— Что с тобой?

— Сам не понимаю. Но, честно говоря, сплю на ходу.

— Не спал предыдущей ночью?

— Спал. Я все ночи сплю… Не пойму, в чём дело…

Он сонно улыбнулся было, но блаженная улыбка доехала до блаженного же зевка, от которого возмущённо заверещал Вик.

— Всё, больше не могу…

Брис кинул на песок мятую куртку, тощий мешок с немногими своими пожитками бросил на её край и быстро свернулся калачиком на аскетичном ложе.

2.

Озадаченный Леон постоял над уснувшим мёртвым сном Брисом и тоже стал готовиться к отдыху. Прислушиваясь к размеренному, почти бесшумному дыханию Бриса, он решил, что, пожалуй, нашёл разгадку странного поведения своего спутника: да, Брис спал и до этой ночи, как полагается человеку. Но спал наверняка беспокойно, сквозь сон напряжённо вслушиваясь в ночную тишину. А теперь их двое, и Брис почувствовал себя настолько в безопасности, что позволил себе расслабиться: измученный организм тут же ухватился за редкую возможность — не спать, а выспаться.

Мысль оказалась правильной.

Пока Леон возился с мотоциклом, пока устраивался сам и устраивал Вика, прошло лишь несколько минут, и внезапно Брис встал. Он встал, как кошка: только лежал — и вдруг стоит.

— Ха–арошая ночка! — одобрительно промурлыкал он. — Дежурим по очереди?

— Не слишком ли мы здесь на виду?

— Я же сказал, «тараканы» воды боятся.

— Почему?

Вместо ответа Брис присел на корточки, набрал песка и слегка раздвинул ладони, давая песку стечь.

— Ничего не напоминает?

— Брис, слово «напоминает» в моём случае неуместно. Если бы я хоть что‑то помнил…

— Чтобы уйти от «тараканов», надо вилять, как заяц. Они просочатся в любую дыру во времени, если сообразят, куда ведёт след. Как просачивается в любое помещение вредное насекомое таракан. Как просачивается песок. Песок и таракан. Песок заносит в пустыне брошенное людьми место. Тараканы вторгаются туда, где нечисто во всех смыслах. В этом городе взбесившегося времени тараканы и песок — одно и то же. Переверни песочные часы — и вместо песка посыплются эти тухлоглазые твари.

— Уподобление тараканов песку я понял. Ты объяснил так поэтически. Но я до сих пор не понимаю, почему они боятся воды.

— Ах, какой сарказм в голосе! «Поэтически»! Да ведь это твоё объяснение! Ты разглагольствовал о сходстве тараканов и песка! И, чёрт побери всё на свете, ты оказался прав! Ведь эти мумрики и в самом деле состоят из песка!

— Что?..

— Плесни на них водой или разруби длинным лезвием — сразу оползут, осыплются. Да ты вспомни, как ругался Рашид, когда после каждой стычки с «тараканами» приходилось точить мечи. Но что всего хуже — они и плодятся‑то, как тараканы.

… Рашид поднял голову — он разглядывал вычищенный клинок — будто его окликнули. Его сосредоточенное лицо: отрешённые глаза в угольной рамке ресниц, раздутые ноздри тонкого носа, выпяченные узковатые губы — внезапно заухмылялось, наверное, вспомнил хорошую шутку… Леон напрягся: кто сидит за плечом Рашида? «Взгляд» восстанавливал всю фигуру, огромную, полуголую, начиная с приподнятой руки, раздувшейся от демонстрируемых мышц в сетке синеватых жил, и заканчивая бритой головой…

— Вспоминаешь? — с любопытством спросил Брис.

— Бритый великан…

— Ты вспомнил Игнатия?

— Если Игнатий — тренированный атлет…

— … с маленькой лысой головёнкой! — любовно закончил Брис. — Мы всё смеялись над ним: откуда столько мыслей рождается, если в башке нет места для мозгов! На деле, конечно, получается просто зрительный эффект — маленькая голова на фоне накачанных мускулов… Игнатия ты вспомнил из‑за Рашида? Они ведь дружат издавна, умудрились даже на сёстрах–погодках жениться.

— Не уводи — попросил Леон. — Мне очень хочется узнать всё сразу, но… Давай сядем, что‑то с головой неладно. Ты сказал — у Рашида меч?

Они устроились на сиденье мотоцикла, бережно опрокинутого на песок. И песок вновь напомнил Леону, что он не до конца всё выяснил.

— Итак, «тараканы» боятся воды, потому что сделаны из песка. И всё‑таки они могут то же, что и Вик, — гулять во времени или среди времени. Мне кажется, ты чего‑то не договариваешь.

— Ты пришёл из мира устоявшихся понятий и представлений. Что‑то здесь принимаешь как должное, потому что постепенно вспоминаешь. Что‑то для тебя настолько парадоксально, что у тебя начинает кружиться голова. Леон я не врач и боюсь рассказывать тебе всё сразу.

— Да хоть один вопрос до конца прояснить! Мне кажется, голова болит не из‑за избытка информации — из‑за её нехватки.

— Ты не изменился. Всё те же дотошность и умение убеждать. Ну, хорошо. Именно ты сообразил однажды, что «тараканы» — материализованная иллюзия.

Леон молча смотрел на Бриса. Употреблённый им оксюморон хорош — для бредовых снов. Брис тоже молчал. Судя по вздрагивающим, нахмуренным бровям, искал приемлемую форму следующему объяснению.

Пока Брис собирался с мыслями, в шею Леона легонько ткнулось что‑то твёрдое и тёплое. Леон осторожно повернул голову: Вик изо всех сил старался не уснуть и «клевал клювом». Искусственное крыло, едва глаза птицы подёргивались сонной плёнкой, тут же тянуло вниз и наверное, было не только неудобным, но и заставляло птицу мёрзнуть. Леон поднял ладонь, и Вик подцарапывающими шажками перебрался на его пальцы. Вынудить сокола вцепиться в мизинец, подобрать спадающее крыло и закрыть обеими ладонями приятно сухое птичье тельце — все эти действия заняли не более минуты. Вик обмяк и уснул.

— Когда «таракан» нападает, он может убить, — наконец сказал Брис. — Когда с ним бьёшься, под оружием чувствуешь твёрдое тело. Но когда смотришь сквозь него и видишь ту точку, которую «таракан» заслоняет, он… как бы это сказать точнее… он становится… миражом. Довольно сложная штука — уничтожать их таким образом… У тебя первый раз получилось случайно. У Рашида вообще не получается, он предпочитает оружие. Игнатий обычно запоминает место и дожидается, когда «таракан» перейдёт туда. Так, внимание, новое имя. Роман. Помнишь его?

Роман… По весомости имени можно было бы представить широкоплечего и добродушного человека, наподобие борца из старинного цирка. А перед глазами возник тщедушный смуглый парнишка, тонколицый и, кажется, очень ранимый.

— … И глаза всегда печальные, — вслух сказал Леон.

— Ага, печальные, всегда. Такое печальноглазое хулиганьё, — сказал Брис. На вид Роман романтичен (прости мне плохой каламбур). На вид он само воплощение мировой скорби. Но док Никита однажды поведал нам по секрету, что хотел бы в профилактических целях послушать сердце Романа. Послушал и сказал, что теперь даже клятва Гиппократа не может закрыть ему уста: у Романа сердца нет… Так вот, о Романе. Если ты вспомнил его, то вспомни и его прозвище — Полигон. Любое оружие он тут же осваивает — и осваивает идеально. Наши думают… думали… Нет — думают! — что это элементарная зависть к тебе. Вернёмся к нашим «тараканам». У Ромки фотовзгляд. Даже рефото. Он восстанавливает раз увиденную местность до мельчайших подробностей, а значит — одним махом всех «тараканов» побивахом. Как и ты. Слушай, командир, давай спать, а?

— Я ещё не знаю, кто я такой и зачем в этом городе, — упрямо сказал Леон.

Не менее упрямо Брис ответил:

— Ночи не хватит, чтобы всё объяснить. И вот что тебе я ещё скажу: кто ты такой, я расскажу по мере возможностей. Но зачем мы сюда пришли и как угодили в такой переплёт — ни словечка не пикну. А чтоб много не любопытствовал насчёт этого, скажу так: нет ничего подлее в мире, чем личная свара, перерастающая в общественную проблему. Причина нашего присутствия здесь, в этом… — он запнулся на мгновение, — настолько глупая, что выть и рычать хочется. Дерьмовая причина, откровенно говоря. Но это вежливая откровенность, Леон. Учти, вежливая только из‑за твоей нынешней твоей неосведомлённости. Был бы ты в памяти, обложил бы я тебя трёхэтажным по–простецки и по–товарищески! В общем, спокойной ночи, командир!

Леон уже привык к спокойному и лёгкому характеру Бриса, поэтому был несколько ошарашен взрывом эмоций. Но делать нечего: Брис сердито отвернулся и с сердитым сопением принялся одёргивать и оглаживать куртку на земле, чтобы вновь устроиться на ночлег.

Мешок с продуктами и оружием был многофункциональным, поэтому Леон и выбрал его. Опустошив свой минисклад, Леон начал раскрывать «молнии». Работать приходилось одной рукой — в левой ладони спал пригревшийся Вик. Вскоре на земле лежал брезентовый квадрат. Леон развернул его углом. Ноги, конечно, вытянутся по земле, но песок не так уж и прохладен.

— Чего надо опасаться здесь, на берегу?

— Берег — граница. Неприятностей здесь почти не бывает. Я поспал. Теперь подежурю. Спи.

Постояв в нерешительности, Леон подошёл к Брису и встал рядом с ним на колени.

— Вика будить не хочется. Слева на поясе отстегни. Нашёл? Это тебе. Я так понял, у тебя огнестрельного нет.

Руку Бриса маленький, но тяжёлый пистолет слегка оттянул… Леон видел лицо Бриса: половина скрыта ночной мглой, вторая половина — абстрактная, сглаживающая черты маска, ко всему прочему текучая и раз за разом изменяющая и форму, и настроение, — результат игры звёздного неба на волновой зыби… Брис молча положил пистолет близ себя и снова улёгся.

Леон тоже лёг. Уже привычно ощутил, что сна нет и не будет. Подумалось ещё, может, предупредить Бриса — пусть парень ещё поспит. Через минуту забылось. Стал думать о разговоре, перебирая имена и лица. Странное впечатление: пробовать на звук имя и видеть его форму. И форма‑то неконкретная.

Кстати, Брис назвал одно имя, но не предложил вспомнить человека. Сейчас в темноте Леон пытался восстановить сочетание имени и формы. Это немного похоже на тренировку. Тебе показали движение — ты его пробуешь, находишь приемлемый вариант выполнения и доводишь до совершенства — в границах собственного тела… Док Никита… Леон затаил дыхание: темно–русый парень обернулся, засияв карими глазами, как будто обрадовался, что его окликнули. Врач команды. Любитель похохмить. Совсем не похож на врача. Внешность мальчишеская и улыбка совсем детская.

Газет нет. Книг — тоже. Чем занять себя до рассвета? «Почитать» дневники? Он помнит их наизусть — от первой тетради до последней, незаконченной. Перечитывать их все от начала до конца вошло в привычку уже со второго вечера бдения за письменным столом.

Он начал «перелистывать» тяжёлые страницы, волнистые от сильного нажива ручки, и за неровными торопливыми строками наблюдал возникающие сцены…

Анюта. Синеглазая девочка–царевна. Это Мишка к её десятилетию написал стихи. Девочка–царевна. В семье обожали носить её на руках — Анюта терпела, а наедине с Леоном ворчала: «Кукла я им, что ли? И ты молчишь, ничего не говоришь. Если Мишка ещё раз меня на руки возьмёт, я так орать начну, что весь дом упадёт!» Она садилась рядом, на диван, и чуть покачивалась, подпрыгивая. «Я сегодня из школы шла, видела: голубь длинную такую корочку нашёл, а она жёсткая. Он её клюёт, а расклевать не может. И вдруг с дерева как слетят два воробья! Как схватят корочку за концы! А она тяжёлая! И они её тащить не могут. Отлетели чуть–чуть, а голубь их догнал и корочку отобрал! Жалко, правда?» Или посидит, подумает и вздохнёт: «Пап, ты маме скажи, чтобы она со мной не сюсюкала, а говорила нормально. От соседей стыдно». И этот серьёзный стонущий вздох заставлял Леона интересоваться: «А что ж ты сама не поговоришь?» Анюта поднимала озабоченные глаза: «Мама считает что я ещё маленькая. С нею нельзя ни о чём серьёзном говорить».

Нежная громада воздуха едва шевельнулась.

Леон глянул налево: приподнявшись на локте, Брис смотрел на него.

— Чего не спишь? Бессонница?

— Она.

— Давно?

— Лет двенадцать–тринадцать.

Брис не охнул, не присвистнул — только сел удобнее.

— С тех пор как память потерял?

— Наверное.

— Если завтра найдём хоть кого‑то из команды, думаю, и сон, и память тебе мы вернём. Обещаю.

— Ты знаешь, что со мной? — удивился Леон.

— Надеюсь…

3.

Если бы не разрушения, в лучах размазанного белым пятном солнца город выглядел бы тортиком, старательно посыпанным белой крошкой. Так, конечно, это и был торт, но варварски пропаханный тупым и грязным ножом.

До завтрака Брис успел выполнить своё обещание: закатал штанины и залез в воду, где среди камней устроил недолгую охоту. Азартные покрякивания, резкие движения рук, веера испуганной воды — и вот Вик, ревниво оглядываясь, рвёт крепким клювом молочно–серебристую рыбину, а с углей уже догорающего костерка тянет поджаристой рыбной корочкой.

— Давно мечтал попробовать с солью, — высказался Брис, скупо потряхивая походной солонкой над парящим белым куском, нанизанным на узкое лезвие стилета.

— Мотоцикл придётся оставить здесь, — сказал он чуть позже. — Если жалко — когда надо, придёшь и заберёшь. Сейчас оттащим за те камни — никто и не найдёт. Это место у берега приметное — если могу, всегда сюда прихожу.

— А что ты делаешь в городе?

— Просто брожу. Всё надеюсь: вдруг кто из наших будет переходить и на меня наткнётся. — Прежде чем спустить мотоцикл в расщелину между камнями, Брис нагнулся и вынул — будто из самого камня — свёрток, похожий на аккуратную дубинку. — Держи. Это тебе, пока памяти нет, с «тараканами» драться.

Они спустили машину на самое дно и вернулись на берег.

Размотав тряпки, Леон обнаружил, что держит в руках… зонт. Только весь металлический. Рукоять сделана так, что, намокни рука, она скользить не будет: ладонь с двух сторон подпирали едва намеченные выступы. Леон попытался найти хотя бы подобие кнопки — не нашёл.

Брис покачал головой и указал на кончик рукояти.

— Держи от себя. Видишь винт? Поверни его против часовой стрелки, теперь введи в боковой паз. Осторожно!

Зонт громко щёлкнул, точно выстрелил, и сильно дёрнулся в руках. Леон тоже дёрнулся и чуть не выронил предмет из опасливо вытянутых рук. Оказывается, зонт на самом деле выстрелил. Леон держал в руках небольшой меч, лёгкий и удобный.

— А как он складывается? — с любопытством спросил Леон.

— Времени на разъяснения нет, — сказал Брис, и в его руках «зонт» тоже выстрелил клинком. — Мелочь, но приятно, что хоть это у нас остаётся. Нам бы ещё парочку пулемётов… Ладно, что уж мечтать о несбыточном.

— Почему о несбыточном? — неловко возразил Леон и принялся выгружать из стенок мешка детали, которые он тут же сноровисто собирал. — Глаза боятся — руки делают. Нет, голова не помнит — руки делают. Насколько я помню, у меня здесь два ручных пулемёта и три автомата. Кстати, вон в том кармашке патроны к твоему пистолету, который я тебе вечером дал. Запомнишь? А это… я быстро, правда…

Торопливой болтовнёй он хотел прикрыть свой страх перед недовольством Бриса. Вернулось знакомое ощущение, что его считают никчемным, досадной помехой в жизни («Спокойной ночи, командир!»), беспомощным… Закончив сборку последнего пулемёта, он осмелился поднять взгляд. Брис смотрел то ли недоверчиво, то ли изучающе.

— Вот, оказывается, какой ты, беспамятный, — медленно сказал он. — Но ведь когда мы вчера встретились… Или это опять была только память рук? Врезал‑то ты мне от души. Забавно: попробовать вогнать тебе зубы в глотку? Останешься таким же благостным «ах–ах–ах!» или нет?

— Не понимаю, о чём ты.

— Ты был жёстким парнем, Леон.

— Жёстким? Значит, сейчас я вызываю у тебя отвращение?

— Хуже. Я себя чувствую себя такой скотиной, что дальше некуда. Мне хочется орать на тебя, разговаривать с тобой сквозь зубы, понукать — и всё потому, что разница между тем, кого я знал, и тем, кого теперь вижу, слишком огромна… Господи, быстрей бы найти ребят!..

Леон хотел было спросить, почему он думает, что «быстрей» — это реально. Что значит «найти», если Брис сам до сих пор не доискался, и каким образом искать? Кроме этих, ещё парочка вопросов повертелась–повертелась на языке — и улеглась. Лучше не раздражать Бриса. Теперь он знал причину его недовольства и в некоторой степени понимал своего внезапно обретённого товарища: это всё равно, что пользоваться вещью много лет, а однажды, взяв её по привычке, вдруг обнаружить в ней совершенно иные свойства. Вещь под маской… Леон поёжился. Неудачное сравнение. Его собственное беспамятство — маска ли? А если нынешний характер — это настоящее?..

Он передал автомат и пулемёт Брису. Тот обвешался ими так, чтобы всё было под рукой. Меча он не убрал, и Леон понял, что боевая готовность — уже реальная необходимость.

Побережный склон спускался им под ноги — они поднимались к городу. Дойдя до дороги, ведущей под обрушенные с двух сторон дома, Брис остановился.

Город не дышал. Он был мёртв не только своими разрушенными домами — мёртв безжизненной тишиной: ни птичьего голоса, ни шелеста строительной трухи под лапами собак или кошек. Он настолько мёртв, что зелень не желала приближаться к нему — лишь по границам города неохотно зеленела травинка–другая.

И всё же если верить Брису, в мёртвом городе есть жизнь. Леон вдруг почувствовал, что рот кривится в необычной ухмылке: город мёртв, и по нему бегают кладбищенские паразиты. Он не успел испугаться вызывающей жестокости этой промелькнувшей мысли, как Брис предупредил:

— Дальше идём очень спокойно. Смотри внимательно по сторонам и следи за Виком. Оружие держи наготове. Шагай за мной — не рядом и не впереди.

С губ Леона опять едва не сорвался вопрос. «Внимательно» — присматриваться к чему? А Вик — он что — может сбежать? Смысл тогда — следить за ним? Махнёт с плеча — и поминай как звали… Очевидно, Брис сообразил, что его слова для Леона темны, обернулся.

— Возьми Вика на руку, приглядывай… Если что‑то необычное с птицей, говори сразу.

На вытянутую руку Вик перебрался сам, и Леон сразу почувствовал себя старинным кораблём — с хищной птицей на бушприте. Он снова усмехнулся, но мягко: сравнение показалось смешным. Тёплые сухие лапы Вика колюче цеплялись за пальцы, и Леон постепенно посерьёзнел: птица нахохлилась, а с каждым шагом хозяина её голова плавно поворачивалась в стороны. «Будто радар», — ласково подумал Леон. Потом его заинтересовал Брис. Он шёл впереди, чуть справа, и Вик не мешал наблюдать. Брис шёл красиво: текучий, трогающий землю, осваивающий землю — его шаг буквально соблазнял подражать ему. И Леон, не оставляя без внимания птицы, зачарованно, гипнотизируемый движением тяжёлой поступи (крадущийся волк!), начал ступать по дороге, уподобляясь Брису. Его так захватило это занятие, что он не заметил: его шаги стали вскоре ещё тяжелее, словно он расталкивал коленями воду. Он также не замечал, как начал оборачиваться и вглядываться ему в лицо Вик. Он не замечал, как походка Бриса из охотничьей превратилась в натужную походку больного человека…

Процесс движения оборвался внезапно: Вик вдруг вцепился клювом в нежную кожу между пальцами. От острой боли Леон охнул — и так же стремительно, точно освобождённый, повернулся Брис. Короткий рывок его правой руки — незаконченный, трудно удержанный жест — подсказал, что Брис готов ударить. Впрочем, лицо его, одновременно испуганное и озлоблённое, и без подсказок говорило, что Леон сделал что‑то не то.

— Ещё раз такое!.. — разъярённо начал Брис, выдавливая по одному слову. И оборвал себя. Постоял с минуту, успокоил дыхание и мрачно спросил: — Чем ты занимался за моей спиной?

— Я… шёл.

— Леон, выслушай меня внимательно, чтобы я больше не повторял. Ты потерял память, но остались твои прежние способности и навыки. Поверь мне на слово: если ты что‑то почувствовал в себе, лучше не экспериментировать. Слышал такое — «слон в посудной лавке»? Так говорят о неловком человеке. О тебе сейчас можно сказать чуток по–другому — «слепой динозавр в посудной лавке», хотя можно было бы выразиться и похлеще. Так что ты делал, пока шёл за мной?

— Я хотел научиться шагать, как ты. Мне понравилась твоя походка.

Если он хотел успокоить Бриса — но ведь и правда невинно! — то добился результата противоположного. Ясное солнечное утро безжалостно показало, как загорелое лицо может стать серым от нахлынувшей бледности, как может побелеть сжатый от напряжения рот.

Брис провёл ладонью по лбу и встряхнул пот.

— А я так обрадовался, что ты жив… Леон, я тебя очень прошу, просто иди сзади и смотри на Вика. Забудь обо мне. Это ты понял?

— Понял.

— Вот на этом и сосредоточься.

На этот раз они прошли ещё меньше — до заваливших дорогу домов им, видимо, сегодня не добраться, — когда Леон негромко окликнул Бриса.

— Брис, с Виком неладно.

Маленький сокол раскинул крылья и переминался на указательном пальце Леона.

— Стой, где стоишь. Теперь слушай. Расслабься — и почуешь, что Вик тебя куда‑то тянет. Поворачивайся в ту сторону, но связи с птицей не теряй, прислушивайся к ней. Вик нащупал место с нашими ребятами. У кого‑то из них тоже есть сокол. Оба сокола сейчас координируют наши позиции, выбирают лучшую, чтобы мы могли встретиться, избежав столкновения и не наткнувшись друг на друга. Если, конечно, не отводят нас от опасности или хотя бы не дают форы перед нею. Продолжай держать оружие наготове. Осторожность не повредит.

Осторожность, может, и не повредит, но после объяснений Бриса У Леона рука с соколом хоть и не потеряла чувственного отклика на птичьи движения, но тем не менее мгновенно затекла и чугунно отяжелела. А Вик развернул их лицом к той дороге, по которой они хотели идти в город.

— Ребята тоже не хотят уходить от берега, — услышал Леон шёпот Бриса. — И что‑то мне не нравится, как ведёт себя Вик… Так, Леон, подожди. Переходим вместе.

Горячие пальцы Бриса снизу легли на кисть Леона, будто помогая поддерживать Вика.

И они шагнули.

И не успели они поставить ноги — так показалось — как Брис мощным толчком отшвырнул Леона от себя, а сам прыжком упал на дорогу — и автомат в его руках коротко рявкнул.

И Леону почудилось, что Вик перенёс их к обвалившимся домам, потому что увидел нависшую над собой серую стену, но не понял, почему в неё стреляет Брис.

А потом он увидел, что стена живая. Она колыхнулась над ним на манер морского ската. Он ещё не совсем понимал, поэтому медленно воспринимал, что «стена» сплошь усыпана веснушчатой рябью.

А потом «стена» зашевелилась, рябь выпучилась, словно недовбитые шляпки гвоздей — и тут Леон увидел, что «стену» пересекает кривая щель, и эта щель растёт, раскрывается, будто «стена» решила переломиться пополам, и мелькнула абсурдная мысль: Брис своими выстрелами перерезал живую плоть… Но всё никак не мог поверить в реальность… Этого не может быть, потому не может быть…

Грохот смачных шлепков, резкие крики людей, тарахтящие автоматные очереди…

Что за булыжник упирается ему в поясницу?..

Он смотрит, не умея, забыв моргнуть…

Кривая щель вздёрнулась в середине, открыв на мгновение круглую пещеру. Со дна пещеры вдруг вылетели коричневые мешки, брызгая тёмно–жёлтой жирной жидкостью. Один мешок упал рядом с Леоном, жёлтая капля шлёпнула на его пальцы — и зашипела, запузырилась кожа…

Кто‑то жутко вскрикнул недалеко. Вокруг вскрика поднялся гомон других голосов.

Но они, эти голоса и звуки, болезненные ощущения и резкая тяжёлая вонь, ушли куда‑то далеко.

Леон лежал на спине, под склонившейся к нему «стеной». «Стена» медленно втягивала в щель мешки, точно внутри неё кто‑то спрятался, неразумный малыш, и баловался таким образом, выбрасывая и забирая мешки на толстых тросах вместо верёвочек: «Входит! И выходит! И входит!»

Над щелью, куда «входили» мешки, слезливо смотрел на Леона длинный, сдавленный набрякшими веками глаз.

И Леон безучастно смотрел в этот глаз.

А шляпки гвоздей то вжимались в «стену», то вспучивались.

4.

Он перестал быть человеком. Он стал нечто, взрезывающее границы плоти и проникающее вовнутрь предмета. Это было легко. Он легко прошёл слизь на границе глаза, внимательно рассмотрел, что собой представляет сам орган. Глаз был обыкновенным, примитивным по своему строению. Поэтому Леон сначала решил отказаться от путешествия по странному организму, который он сначала принял было за стену. Однако его беспокоила мысль: а вдруг организм упадёт на него? Что будет? Пришлось продолжить исследования.

Быстро надоело. Главное он уже понял. Мешки — желудки чудовища. Торчащие шляпки гвоздей — присоски. Скат–звезда?

Неожиданный бесшабашный смешок защекотал внутри. Заперт в комнате с чудовищем. Ну, надо же… Когда это они успели?.. Пока одно нависало над ним, появились другие. Крики стихли. Теперь он был не то что в комнате — в колодце, чьи стены, утыканные психованными гвоздями (любопытными и пугливыми: то выглянут, то спрячутся), нежно колыхались.

«Четыре штуки? — лениво подумал он. — Нет, пять. Чего ж они ничего не делают?»

Делали: колыхались всё ближе и ближе. Внутри «колодца» становилось темнее…

А внутри Леона, будто в пустоте, будто заново натягивая кожу на свои — не Леона — мышцы и кости, рос кто‑то другой. Чужак был явно не созерцателем. Он предпочитал действовать. Он решительно наполнил собой тело Леона, мигом оценил обстановку и, приподнявшись на локтях, представил себе…

Леон, чувствуя себя отодвинутым в сторону в собственных мозгах, сделал попытку деликатно подглядеть, что там вытворяет незнакомец. И в этот момент чужак заставил Леона быстро повернуться лицом к земле и закрыть лицо руками. Удивлённый Леон подчинился.

Шёл дождь. Он грохотал исполинскими каплями — чуть ли не с кирпич! — и почти такими же тяжёлыми. Из‑за этого дорогу, где лежал Леон, стало быстро заливать вонючей липкой жижей.

Дождь скоро кончился, а его «осадки» всё прибывали и прибывали… Леон с трудом поднялся, встряхнулся и услышал:

— Вон он! Живой! Командир, иди на голос!

Он даже перешагивать не мог — залило выше колена. Весёлые грязные люди поджидавшие его у края «лужи», помогли пройти оставшийся путь.

Тепло начало заливать сердце, когда он разглядел над их головами стремительно пронзающих воздух птиц. Четыре сокола. Колдовское зрелище — четыре маленьких реактивных самолёта, которые с резкими вскриками радости и торжества чёрт те что вытворяют в пространстве.

Он оглянулся, пока с него снимали оружие и одежду. Куда делись скаты? Уже подсыхающий сверху студень слегка покачивался, тонкие струйки от него разбегались к ещё целым придорожным бордюрам. Что произошло с чудовищами, почему они вдруг перестали существовать?

— Ничего страшного, просто шок, — сказали у него за спиной, и Леон обернулся.

Полуголые люди стояли вокруг, один — чуть в стороне. Брис передавал ему по одной вещи, а он зачем‑то вытягивал руку в сторону, держал так вещь секунды две–три, встряхивал и отдавал снова Брису. Леон увидел сначала свою футболку, потом джинсовую рубаху — только что обляпанная и пропитанная жирной жижей, одежда стала приятно сухой. Он не стал спрашивать, в чём дело, — по примеру остальных отёр с тела ошмётки и грязноватые потёки; более тщательно, чем док Никита (он узнал его, когда, обернувшись в очередной раз, кареглазый парень подмигнул ему), встряхнул одежду: мгновенно просохшая в руках дока Никиты, одежда была заскорузлой и твёрдой, кое–где её пришлось даже промять.

Наконец все оделись, прочистили оружие.

— Присядем? — предложил Брис.

Присели. Неловко и смущённо оглядывая на парней, Леон узнал Рашида и Игнатия. Неразлучная парочка счастливо таращилась на него, сияя широченными улыбками. А у Леона опять вдруг возникло впечатление комнаты, только на этот раз комнатой был он сам. И, наверное, форточка открылась от сквозняка. Он заглянул в форточку и увидел Рашида в окружении одинаковых пацанят.

— Тройняшки, — прошептал Леон.

Рашид кивнул.

— Хо, помнит! Брис, почему ты сказал — ничего не помнит? Моих близняшек–тройняшек он же помнит.

— Я сейчас вспомнил. Увидел вдруг.

— Командир, а про меня что помнишь? — с надеждой спросил Игнатий.

Но комната пуста. Форточка закрыта и не поддаётся. Леон «огляделся», увидел дверь, но даже подходить к ней не стал: засов её как будто перечёркивал. Он хотел в качестве извинения улыбнуться Игнатию, но улыбка не получилась. Лицо одеревенело от нахлынувшего отчаяния.

Начиная с позавчерашней ночи, кто‑то внутри командует им: заставил вооружиться, сесть на мотоцикл и последовать за соколом на верное самоубийство. Этот кто‑то вынуждал ловить крохи прошлого. Иногда он уходил, и тогда Леон облегчённо возвращался к привычному состоянию — мечтательной созерцательности. Жаль, нельзя вернуться в привычное окружение, в жизнь, налаженную от и до, — к родному и понятному.

Он чувствовал, что в основном его тревожат не изменения в жизни, а волновые изменения в нём самом. Уж что‑нибудь одно: или тихий, застенчивый — или то, что видят в нём эти крепкие насмешливые парни.

— Эй, эй, не переживай! Не всё сразу! — засуетился Игнатий. — Так плохо, да?

Лицо застыло, и Леон не в силах был что‑либо с ним сделать. Больше всего на свете сейчас ему хотелось закрыть лицо руками и — оказаться в квартире Андрюхи. В маленьком ограниченном пространстве, где всё просто и понятно… Он вспомнил скатов, плюющихся желудками, и ему стало «так плохо»…

— Держи, — сочувственно сказал Брис и сунул ему в руки колпачок от термоса с кофе.

Леон отпил, но напряжённые мышцы горла не давали проглотить горьковатую, раздражающе–бодрящую жидкость. Он так и держал бы во рту тёплое, постепенно совершенно противное питьё, если бы не услышал рядом восторженное: «О!»

Ноздри тонкого носа Рашида чувственно трепетали. Рядом с ним Игнатий восхищённо закатывал глаза, а док Никита оживлённо улыбался, глядя на друзей.

Ясность внёс Брис. Он многозначительно поднял термос и объявил:

— По глоточку достанется всем. Но, братцы мои, у него в мешке этого кофе!.. Вот соберём команду и устроим пир горой!

И Леону стало стыдно. Он вспомнил, что отсутствовал не двенадцать лет, в которых может отчитаться, а гораздо дольше; познал все прелести домашнего и семейного быта. А эти люди лишены даже возможности спокойной жизни. Он глотнул, отпил ещё немного и передал стаканчик–колпачок доку Никите. Док Никита продолжил полезное начинание, и колпачок, в конце концов превратился в ритуальный предмет исполняемого обряда.

— С чего начнём? — спросил Брис, закрывая термос.

— С вопросов, — сказал док Никита. — Надо выяснить, что именно произошло тогда, когда нас разбросало. Ну, и другие вопросы решить бы. Давненько не виделись.

— Тогда я первый! — заявил Леон. Если будут насмешки — ладно, переживёт, но оставаться в неведении он не собирался. — Никита, что ты делал с одеждой — с грязной?

Док Никита встал и отошёл к тому месту в строительной свалке, куда ему парни передавали вещи.

— Ты ничего не видишь, Леон? Хорошо. Придётся тебе поверить мне на слово, пока не вернулась память. Брис тебе уже сказал, что этот город — место, где со временем происходят всякие странности. Странности могут быть блуждающими или закреплёнными. Вот эта конкретная странность представляет собой что‑то вроде потока времени. Сунешь в него влажную вещь на секунду — в потоке проходят годы, а значит, вещь я возвращаю сухой. Тут главное — не передержать, иначе одежда обветшает. Нас потому и послали сюда, что мы видим эти временные катаклизмы. Теперь спрошу я. Всех. Меня рядом не было в момент взрыва, когда нас разметало по разным временным уровням. Кто что видел? Что тогда произошло с Леоном?

— Я видел, — сказал Брис. — Когда дом взорвался, он как раз стоял под стеной и отбивался от «тараканов». Те свалились на него, а нас взрывной волной разбросало в стороны. Он оказался чуть дальше нас, потому что ему не понравилось, что дом выглядит целым. Леон оказался прав. Но минёр ошибается только раз в жизни. Насколько я понимаю теперь, вокруг дома натянули «нить ожидания». Мы‑то привыкли к тросам… «Нить ожидания» или «трос» — это ловушки, — объяснил он Леону, — примитивные. Наступишь — взрыв.

— А мы во время взрыва стояли у «фонтана», — вспомнил Игнатий, — так нас взрывной волной понесло прямо на «фонтан» — вот и разбросало.

— Не понимаю, — задумчиво сказал док Никита. — Стена рухнула на Леона, а он — вот он, живой и невредимый.

— Ничего себе — живой! — возразил Брис. — Память — сплошное белое пятно ноги — разорваны в клочья (ступни, разумеется). Хотя… Физические повреждения он получил в том мире, откуда явился сюда.

— Итак, на него рухнула стена, а результат — амнезия и изменившийся характер. Может, это Вик успел переправить его в реальный мир?

— Вик сам по себе является беспросветной тайной, — сказал молчавший до сих пор Рашид. — Я тоже видел, как Леон шагал к дому. Видимо, в момент прикосновения к «нити» Вик её почувствовал и заволновался.

— Точно! Только «заволновался» — это ты мягко сказал. Я сейчас вспомнил: он вцепился в воротник Леона и буквально тащил его назад, как заведённый. А Леон… Слушай, Леон, ты всегда среди нас был самым чувствительным к любым ловушкам. А тут шёл и шёл, точно Вик на тебе не вис и не трепыхался… А потом я уже смотрел только на дом. Рашид, ты видел, что дальше было.

— Я же сказал, беспросветная тайна. Стена свалилась на Леона, всё кругом горело. Вик — тоже.

— Горел?!

— Говорю то, что видел. Он вспыхнул, как бумажка. Неудивительно. От дома плеснуло таким огнём… Так что Вик никак не мог переправить Леона.

— Может, его вышвырнуло вместе с Леоном? Только в разные пространства? Ведь не Леон же подлатал Вика.

— «Фонтан» с другими свойствами?

— А помните, Володька попал однажды в странную ловушку?

— Убери слово «странный». В этом городе ничего нормального нет. Ты имеешь в виду тот случай, когда у «железного Володимера» истерика была? Не понимаю, какая связь со случаем Леона.

— А что за случай был? — тихонько поинтересовался Леон.

— Единственный в своём роде. Местечко совершенно невидимое, но Володьку к себе тянуло как магнитом… Ребята, а ведь, кажется, Рашид прав. Леон тоже шёл, не обращая внимания на предупреждения Вика. Мы внесли Володькино место на карту и назвали его «воронкой». Но больше «воронок» нам не попадалось.

— И что с этой «воронкой»?

— Володька сунулся в неё с краю — и то по полной программе досталось. Хотя что говорить о полной программе — мы ничего не знаем о свойствах «воронки». Когда у Володьки прошла истерика, мы его поспрашивали. Картина такая: в «воронке» за минуту в тебя впихивается информация, содержанием которой является твоя собственная жизнь почти за целый год — причём, на эмоциональном уровне. Попробуй представить, что ты в минуту переживаешь события и чувства целого года. Шестьдесят секунд — триста шестьдесят пять дней. Это с краю «воронки». А ты, Леон, попёр в самую середину. А вдруг там скорость памятной прокрутки выше?

— Не понимаю.

— А я понял, что хочет сказать док Никита. Я буквально вижу, как ты, Леон, идёшь в «воронку», задеваешь «нить» и одновременно попадаешь в мощный «фонтан»… Ведь к «воронке» его тянет. Он проходит её всю. Мозг пытается сопротивляться кошмарному натиску информации, возможно, ставит барьер — хлоп! Амнезия! То есть из «воронки» Леон идёт уже беспамятный, вляпывается в «нить», но продолжает идти, потому что он уже другой, не видит её. Он идёт и под стеной дома умудряется угодить уже в «фонтан»…

— Умудряется… Не так‑то всё просто.

— Док, что так туманно? Ты думаешь… О! Спецловушка для Леона?

После этой загадочной реплики Бриса все четверо уставились на Леона с нескрываемым интересом. Разозлиться Леон не сумел, сказал лишь:

— Все обо мне всё знают или хотя бы предполагают. Я понимаю, что вы хотите вернуть мне память и мою настоящую личность попозже. Но хоть что‑то же я должен знать! Кто я такой?

— Все твои титулы наизусть я не помню, — с ехидством отозвался док Никита (уже на первых его словах Леон возмутился: зачем ехидничать над человеком, если он всё равно не понимает причин этого ехидства?). — Но основные должности твои таковы: ты командир миротворцев, в этот город присланный миротворческим корпусом; ты посвящённый высшего уровня, пока говорить не буду, во что именно посвящённый, — всё равно не поверишь; и ты магистр нашего родного университета… Ну, и проще говоря, ты очень сильный колдун.

5.

Леон выждал, прислушиваясь к себе. Нет, сообщение не вызвало в нём никакого отклика. А вот эмоциональная окрашенность реплики напомнила кое‑что из недавнего прошлого. Что у них у всех за дурацкая привычка к театральному подношению шокирующей новости?.. Сейчас он попробует сам такое.

— А кто такой Фёдор Ильич?

Они поднимали брови, взглядывали друг на друга вопросительно: кажется, им это имя незнакомо.

— Где ты с ним встретился? — спросил Игнатий. — И почему решил, что мы знаем о нём?

— Он хозяин магазина, торгует старинной мебелью. Предложил нам зеркало.

— Зеркало? — недоумевал Рашид.

— Раз вы говорите о колдунах, значит, по вашей части. В этом зеркале я видел (если только не галлюцинировал) довольно странные вещи. А человек в зеркале дважды назвал меня магистром. Кстати, кожа на ногах пострадала, потому что из зазеркалья потребовали немедленно бежать из квартиры.

Они снова переглядывались, и наконец док Никита высказался:

— Вербовщик, мелкая сошка… Леон, как он тебе представился?

— Сказал, вместе служили в военной разведке.

— Точно, вербовщик! Слух о нашем разгроме, наверное, по всем городам и весям разнёсся. Нетрудно представить, как он был потрясён, когда увидел тебя.

— А зеркало зачем?

— Он решил, что у тебя амнезия в лёгкой форме. Будь это так, ты бы сейчас прорвался в Корпус и, прихватив пару–тройку крепких парней, вернулся бы сюда к нам на выручку. Твоё внезапное появление наверняка произвело бы на некоторых… кхм… неизгладимое впечатление.

— Я не верю, — спокойно сказал Леон. Он положил руки на колени и смотрел на свалку из двух домов. Как ни странно, он ощущал умиротворение, отдыхая взглядом на припорошённых уже слежавшейся пылью руинах. Единственное, чего в довольно однообразном пейзаже не хватало, — это какого‑нибудь яркого пятнышка: головки цветка, оживлённо–зелёного кустика, пусть даже куска цветной тряпки. Пустота города напоминала об усталости в душе. — Вы ошиблись. Я не тот человек, которого вы видите во мне. Я не тот Леон, который вам нужен. Мне не нравится действовать, а плохо переношу грандиозное.

— Ну–ну, а мы тут собрались все шибко грандиозные, — сказал Брис. — Леон, ты крупно ошибаешься. Мы тоже действия не любим, нас вынуждают к нему. И в тебе мы не ошибаемся. Ты здесь всего сутки, а уже сумел отличиться. На твоей совести мой синяк под глазом и целое скопище «блинчиков».

— «Блинчиков»?..

— «Блинчики» — это те хреновинки, которые ты изнутри подорвал.

С облегчение Леон уточнил для себя: «блинчики» — прозвище сухопутных скатов. Уточнив жутковатое значение легкомысленного названия «блинчики», Леон попытался снова принять участие в беседе, но обнаружил, что четверо внимательно смотрят на него.

— Простите, я чего‑то недослышал?

— Какие восхитительно рафинированные манеры! — ахнул Игнатий. — Так и хочется вскочить и в поклоне с полминуты подметать пыль роскошной шляпой с роскошным плюмажем!

— Хватит! — прервал его док Никита. — Твоя ирония пропадает втуне перед лицом его амнезии… Ещё раз вопрос, Леон, если ты сразу не расслышал. Разве с тобой в реальном мире ничего не случалось необычного? Ну, хоть изредка?

— Наверное, нет, — неуверенно произнёс Леон. — Вообще‑то было однажды, но я тот случай так и не… не понял до конца, что именно случилось.

— Ты расскажи само событие, — предложил док Никита, — а мы посмотрим, что же в нём странного.

— В сущности, ничего особенного не произошло… Когда Мишка был маленький, на него напали две собаки.

— Мишка — это кто? — захотел узнать Рашид.

— О Господи! — ошеломлённо сказал Брис. — Ещё и Мишка!

— Хоть одна собачка в живых осталась? — спросил Игнатий.

— Не молчи, Леон! Начал — договаривай!

Дружеский галдёж внезапно стих. Странное упрямство, с которым Леон смотрел на Бриса, упрямство, близкое к обиде, отчётливее всего угадывалось в его сведённых бровях.

— Больше я ни слова не скажу, пока Брис не объяснит, что значит его риторика по поводу моих детей.

Проснувшийся ветер лениво ссыпал пыль с обломков и плит, и она неохотно летела, шуршала по шершавым поверхностям. Высоко в чистом небе четыре стремительные маленькие птицы будто вознамерились воспроизвести следы суматошных пистолетных выстрелов, то ли затеяв игру то ли просто радуясь долгожданному воссоединению.

— Леон, видел у себя на локте наколку? Со своим именем? — спросил док Никита и после кивка Леона продолжил: — Давай так. Договоримся, что ты наш Леон и никаких ошибок здесь нет. Можешь молчать о своей жизни в реальном мире сколько угодно. Мы же, пока ты не обрёл память, не будем распространяться о той политике, которая касается тебя слишком живо. Естественно, мелочи, необходимые для твоей безопасности, мы тебе сообщим.

— Док Никита прав, — сказал Рашид. — Зачем тебе что‑то объяснять, если через час–другой обычного времени ты наверняка всё будешь знать сам. Да ещё больше нас.

— Приступим к насущному — сказал док Никита, снял с себя камуфляжную рубаху и, расправив её на земле изнанкой, показал подобие карты. — Часть города на побережье мы прошли вдоль и поперёк и кое–какие ориентиры себе наметили. Вот здесь «фонтаны». По этим вот трём дорогам в основном разъезжают «тараканы» — с ними ты, Леон, уже знаком. Вот, вот и вот — «колодцы»: ухнешь хоть в один — поминай как звали. Места скопления «блинчиков» мы отметили тоже в трёх случаях…

— Если отметили, то как нарвались на них? — Брис жадно вцепился в карту.

— У меня такое впечатление, что они используют «колодцы» для перемещений, но сами далеко от них не уходят. Смотри сюда. Вот наше место. Видишь, мы рядом с «колодцем». «Блинчики», если б мы с ними не встретились, погуляли бы здесь немножко и ушли бы на своё обычное место обитания.

— А это что?

— «Зеркальный лабиринт». Мы думаем, там заблудился кто‑то из наших. Наши соколы не такие чувствительные, как Вик, но раза два и они там что‑то видели.

Леон почувствовал ревнивую тревогу. Обстановку он начал расценивать таким образом, что все эти полузнакомые ему люди, кажется, здорово рассчитывают на него и на его птицу. А он пока воспринимал Вика на почти бессознательном уровне, именно так — «моя птица»; знал, сокол попал когда‑то в труднейшую переделку. И пусть его подлатали (он до сих пор удивлялся: надо же — птица–киборг!), Леон знал также, что Вик очень быстро устаёт. Отсюда он делал вывод: с ним Леоном, делайте, что хотите, — Вика не трогайте!

Он очнулся от своих размышлений, когда кто‑то зарычал ему почти в самое лицо. Быстро оглянувшись, Леон с облегчением понял, что рык к нему непосредственно не относится.

— … по краю «воронки»! Только по краю! — орал Игнатий.

— С одним барьером Леон уже слабее! — яростно отбивался Брис. — Не забывай к тому, что барьер — это всего лишь гипотеза. А если и амнезия, и новая личность — результат ушиба головы? Нам ведь известны случаи, когда после лоботомии на свет являлся совершенно иной характер, не говоря уже о многочисленных случаях слегка корректированного поведения, обретения или, напротив, потери привычек. Док, что молчишь?

— Кто не рискует, тот не пьёт шампанского, — несколько легкомысленно отозвался док Никита. — Почему бы не спросить у виновника споров? Собственно, от него одного зависит, что мы должны будем делать.

— Глупо! — огрызнулся Игнатий. — Он же сейчас не тот, кем был! Он скажет — «не хочу»! И что будете делать? Ждать у моря погоды?

— Ты так хорошо изучил его новую личность?

— Я попробую.

Леон сказал тихо, но сидевший рядом с ним насупленный Игнатий быстро развернулся к нему всем телом.

— Что ты попробуешь? Что ты вообще понял?

— Я понял, что есть вероятность возвращения памяти, если я пройду по краю «воронки». Я понял, что с моей нынешней амнезией есть вероятность получить ещё одну, поскольку я слабее, чем тот Леон, которого вы знали. И ещё я понял, что во мне, наверное, и правда две личности, потому что я помню себя человеком мирным, но сейчас, Игнатий, уж прости меня за грубость, но очень хочется набить тебе морду.

Никто не засмеялся, только лица у всех просветлели, а Брис пробормотал:

— Может, и пройдёт… Личность, может, и другая. Характер, может. Другой… Нутро‑то крепкое. Леон, если не секрет, почему ты решился?

— Подчиняюсь обстоятельствам. Это ваш Леон привёл меня сюда. Назад‑то дороги нет. И… и… Я не помню, как и что там происходило, но обе собаки погибли.

Он снова увидел плачущего Мишку, бегущего к нему; ротвейлеров, грузными прыжками настигавших мальчишку, и кровожадную уверенность их квадратных морд. Он снова окунулся в темноту, ножом резанувшую его по глазам. Жило и грело только маленькое тельце и хриплое икающее детское дыхание ему в шею. А потом чёрно–красное стало исчезать, и ему стало плохо при виде неподвижных собак в неровном ореоле тёмно–алого… Он тогда быстро попятился в подъезд, вжимая лицо Мишки в собственную ладонь… Мальчишка собачьих трупов не увидел, но рана в его душе осталась. И сейчас Леон чувствовал себя таким же уязвимым, как Мишка. Разница только в преимуществах возраста. «Врёшь как сивый мерин — вздохнул Леон про себя. — Какое же это преимущество, если некого взять за руку, когда тебе плохо? Дурацкий миф о мужской несгибаемости, или как там это ещё называется…»

Недавнее прошлое с неимоверной силой тянуло погрузиться в воспоминание так глубоко, что Леон в очередной раз отключился от разговора. Когда он понял, что прослушал пару реплик, заставил себя вникнуть в обсуждение.

— Извините, кажется, я чего‑то…

— А уж ему тем более! — вновь орал, надсаживаясь до хрипа, Игнатий (Леон с лёгким ужасом подумал: «И я ностальгически вспоминал под этот жуткий рёв?»). — Мы и без ребят обойдёмся! Наоборот будет здорово, если Леон в здравой памяти соберёт нас всех!

— Подожди! Леон, ты понял, что предлагает Игнатий?

— Не совсем.

— Игнатий думает, ты будешь полезнее, если сначала вернёшь память, а потом соберёшь оставшихся из команды, — объяснил док Никита.

— А как думаешь ты?

— Я боюсь «воронки». Она настолько не изучена, что с краю как раз может оказаться самый мощный поток времени, а в середине… Кто знает, что там, в середине? Поэтому я предпочитаю, чтобы вне «воронки» стояла абсолютно вся команда.

— Зачем?

— Володьку из «воронки» мы вытаскивали по принципу, изложенному в сказке «Репка». Вытащили с трудом. Представь: тащили всей командой. А ведь Володька тренированный. Теперь подумай: ты, забывший все свои навыки, действующий чисто автоматически. Нам, вчетвером, тебя не вытащить.

— До меня плохо доходит твоя уверенность, что кто‑то из ребят в «зеркальном лабиринте», — скептически высказался Игнатий. — А ещё больше я сомневаюсь в том, что «зеркальный лабиринт» легче и безопаснее «воронки».

— А вот этого не надо, — строго сказал док Никита. — Я всего лишь исхожу из приобретённого знания. Посуди сам: Володьку мы выволокли из «воронки», а из «зеркального лабиринта» Леон вышел сам.

— Док Никита, — предостерегающе позвал Брис и нервно зевнул. — Ты забываешь две важные детали: вышел из «зеркального лабиринта» прошлый Леон. И вспомни, в каком состоянии он вышел.

6.

Оглядев приунывших парней, Леон с ноткой нетерпения, удивившей его самого, спросил:

— А что собой представляет «зеркальный лабиринт»?

— Ты решился?

— Нет. Просто сидеть в бездействии смысла нет. Значит, с чего‑то надо начинать.

— О лабиринте мы почти ничего не знаем. Тогдашний ты вошёл в лабиринт вместе с Виком, хотя Вик не особенно желал туда попадать. Вы пробыли там не более пяти минут. Первым вылетел сокол. ОН летел низко и вслепую.

— Мой Микки сорвался ему навстречу и крыло в крыло привёл ко мне, — медленно, вспоминая, проговорил Рашид. — Вика я поймал. Он не мог стоять, всё заваливался, будто не мог удержать равновесия.

— А за ним вышел ты. — Док Никита запнулся и оглядел всех. — Если я буду рассказывать всё подряд, он откажется идти.

— А если не расскажешь, Леон не будет готов к походу в эту штуку — угрюмо возразил Брис.

Но Леону было уже всё равно, расскажут ли ему кошмарную повесть в духе Гоголя, смягчат ли повествование победным финалом. В нём росло и крепло только одно желание — уйти из этого города. Он уже многое успел испытать здесь: удрать от «тараканов»; каким‑то, ему самому непонятным способом уничтожить «блинчиков».

Нетерпение исподтишка подзуживало Леона немедленно приступить к делу. И, если бы не полное непонимание происходящего, он бы решил, что вернулась первая личность. Но самое главное, что он привычно придерживался принципа: любое дело когда‑нибудь закончится, так чего же тянуть с его началом? Возможно, этот принцип перешёл к нему от Леона–первого, поскольку явно принадлежал человеку действия. А именно таким Леон–первый представал по рассказам его друзей. Е г о — слово поцарапало… «А кто они для меня?»

— Прекратите искать, чем подсластить пилюлю, — сказал он. — Чем больше подробностей, тем легче. Итак, я вышел. И?

— Ты был похож на человека, внезапно оглушённого взрывом. Ты видел нас, но говорить не мог. Позже, когда пришёл в себя, сказал, что эта штука имеет все шансы быть названной «зеркальным лабиринтом». Времени у нас не было, поэтому о том, что произошло внутри, ты выразился так: в лабиринте каждая секунда имеет своё физическое пространство. Подробности обещал позже. Так что мы представления не имеем, что там, внутри…

— А почему вы решили, что в лабиринте может быть кто‑то из команды? А если и так, вы думаете, они ещё живы? Если уж тот Леон, которого вы знали, плохо себя чувствовал…

— Ну, во–первых, втихомолку Игнатий и Роман пробовали войти в лабиринт. Роман — тот вообще любит, где поопаснее, и терпеть не может уступать Леону… Тебе… Но вход в лабиринт надо рвать с разбега. Так он не пускает. И мы вовсе не уверены, что ребята там. Повторяю: наши птицы видели движение там. Может, ребята спасались от неожиданной опасности? Возможно, они даже и не поняли, что попали именно в лабиринт? Говорить об адаптации к условиям лабиринта ещё рано, но… Всё может быть.

— Так лабиринт на карте не единственный в городе?

— Взгляни на карту, Леон. Мы исходили из предпосылки, что команда не уйдёт далеко от берега. Всё‑таки здесь можно наловить рыбы. Здесь и безопаснее — во всяком случае, ловушек мы не встречали, а «блинчики» моря боятся, как ни странно. Из‑за солёной воды? Наверное. В побережной части города мы нашли четыре места, похожих на лабиринт. Учти, мы так и не поняли, почему ты назвал эту аномалию лабиринтом, да ещё зеркальным.

— Ладно, — сказал Леон, поднимаясь, — показывайте ваши аномалии.

— Секундочку! — жалобно воззвал ко всем Игнатий. — Нам бы ещё одну проблему решить… — И блаженно ухмыльнулся. — Не осталось ли на донышке сего великолепного термоса хотя бы по глоточку этого бесподобного кофе?

… Без сокола на плече шёл только Брис. Поглядывая на него, Леон заметил, что чувствует он себя очень неуютно и частенько с завистью и нежностью следит за птицами товарищей. Самому Леону пока только нравилось ощущать сидящего на ремешках Вика и чувствовать изредка его мягкое покачивание. К тому же Вик, вероятно, сообразил, что с хозяином не совсем всё в порядке: Леон то и дело натыкался на жёсткий изучающий взгляд птицы.

Идти по городу, к своему несчастью угодившему под бессмысленно старательные удары гигантского молота, несколько жутковато. Изящные элементы, угадываемые в обломках, складывались, правда, с трудом в общий облик лёгкой архитектуры, присущей приморским городам. Если не замечать хаоса погрома, но сосредоточиться на двух–трёх мраморных ступенях, на перламутрово блистающей отделке уцелевшей колонны, нетрудно восстановить в воображении сверкающий на солнце город–призрак.

Зачем? Кому понадобилось крушить в кашу лёгкие формы воздушного города? «Тараканам»? «Тараканы» — песок. Может быть, варварская расправа с городом как раз и стала результатом их злобы по поводу собственной аморфности?.. Грубо. За уши притянуто. «Тараканы», скорее, похожи на въедливых контролёров тщательно проверяющих развалины на предмет непрошеных гостей. «Ты пытаешься делать вывода на основе микроскопических знаний, — напомнил себе Леон. Почти одновременно всплыла мысль: — Док Никита тоже кое о чём умолчал. И его умолчание не связано с их уверениями, что я и так всё вспомню сам. Наверное он боится, я не захочу выполнить необходимое…»

Вик по ремням с руки допрыгал до шеи Леона и нахохлился, вцепившись когтями в воротник и головой почти касаясь уха хозяина.

— Здесь, — сказал Рашид и махнул рукой вперёд.

Впереди чуть высилась — часть террасы? — небольшая, словно аккуратно подметённая площадка. Леон с сомнением оглядел её, но ничего особенного не заметил. Зато, кажется, заметил Вик: он взъерошился и ещё больше нахохлился.

— Почему именно здесь? Вы же говорили, лабиринтов несколько.

— Нет, мы только предполагаем, что их несколько. Здесь, на побережье, этот единственный. А насчёт присутствия людей — у нас опора на птиц.

— И всё‑таки, почему вы сами не пробовали войти туда?

— Мы плохо ориентируемся во времени, — с заметным раздражением («Не понял очевидного? Ах, да! Ты же…») сказал Рашид. — Наши соколы ясно показывают, что люди в лабиринте есть. Но птицы не могут определить, в каком времени люди зашли туда. Я думаю там остальные трое. Или кто‑то из них. Если честно, мы сами столько раз меняли временные уровни, что сейчас не знаем, где именно находимся. Чудо что Вик разыскал нас.

Кажется, он добавил последнее признание в качестве извинения за резкость. Но Леон, кроме признания уловил во вполне невинных словах ещё кое‑что: Вик и Леон лучшие, а значит — дорога им, лучшим, в саму преисподнюю.

Он вдруг вспомнил Мишку в выпускном классе, недоумение долговязого мальчишки: «Пап, у Горького вот читаю здесь: «Красивые всегда смелы». Почему красивые люди всегда обязательно должны быть смелыми? Нам училка объясняла, я ничего не понял… Что‑то по типа внимания. Я что — дурак такой, что ли? Ничё не понял». Леон сразу сообразил, что речь идёт о «Старухе Изергиль»: он с Мишкой по всем предметам до выпуска шёл. «Красивые в толпе сразу выделяются отсюда им и особое внимание. А раз человек красив, то и дела его должны быть хороши. Так думают окружающие. И людям с красивой внешностью приходится делать всё, чтобы оправдать сложившееся о них мнение — даже если они по характеру другие. Ведь, разочаруй они людей в себе, что будет?.. Вот то‑то же. Только не забывай, что высказывание принадлежит человеку, который насмотрелся на грязь в жизни и немного идеализирует человеческую красоту… Впрочем, вру. Это личное представление Горького о красоте. Если ты вызываешь у людей восторг своей прекрасной внешностью, то и внутренне соответствуй ей. Это называется гармония». Мишка подумал и вздохнул: «Ага, соответствуй. Жуть». Леон посмеялся: «Ладно, не переживай. Горький не первый и не последний пытался нарисовать портрет идеального человека. Тебе будет лучше, если ты заменишь слово «красивый» на слово «лучший» и выкинешь из своего лексикона цыплячье «по типа». Мальчишка так и вскинулся: «Почему — цыплячье? У нас в школе все так говорят!» Пришлось объяснить: потому и говорят, что желторотики инкубаторские: один пискнет неправильно — другие и рады повторить…

Жизнь — она и есть жизнь. Вон как повернула. Вроде недавно философствовал — на тебе, на практике подтверждай. А если не чуешь себя лучшим? Если знание, что ты лучший, выбито из тебя?.. Никуда не денешься, парни‑то верят. Да и вообще в этом странном мире ничего не поделаешь. Лучший не лучший, а делать что‑то надо — лишь бы выбраться отсюда.

Он оставил вещмешок Брису и начал подниматься к площадке.

— Возьми Вика на руку: он сам знает, куда тебя вести, — напомнил Брис.

Вик‑то, может, и знал, но очень явно не желал куда‑то идти: с неохотой перебрался на пальцы Леона и уселся на них пушистой скрюченной старушкой. А прежде чем вытянуться (в поисках нужного времени?), с укором взглянул на хозяина.

Переход отозвался лёгким толчком воздуха в лоб. Разочарованный Леон, напрягшийся в ожидании чего‑то более чувствительного и грандиозного, обернулся к парням с вопросом. За спиной — никого. А в следующую секунду и птица слетела с руки и спикировала на плиту с зубастым оскалом. Вик попрыгал на ней и замер. Присмотревшись, Леон понял, что птица выбрала такое место, где искусственное крыло слегка опиралось на края скола.

— Не хочешь идти дальше? Подождёшь меня здесь?

Серые глаза немигающе смотрели на него. И Леон предпочёл больше не спрашивать.

Итак, на личном опыте ему во второй раз предстоит узнать, что такое «каждая секунда имеет своё физическое пространство». Где же вход?

Рука везде наталкивалась на мягкое сопротивление воздуха и вдруг провалилась в пустоту. Отдёрнув её, Леон постоял («С разбегу? Можно и просто войти!») и вошёл.

«Нет!!»

Беззвучный мысленный вскрик внешне отозвался лишь всхлипом сквозь зубы.

Он стоял, потому что его ноги чувствовали крепкую опору, — он висел, потому что опоры не видел и вообще ничего не видел, хотя ощущал, что взгляд проваливается всё дальше и дальше, выше, ниже в поисках собственной опоры…

Громадная — бесконечная — комната — мозг яростно сопротивлялся, отказываясь принять факт безграничного пространства. Пустая — и комната ли? А если другая вселенная? — настолько, что тело начало неметь, терять чувствительность. Скоро только ноги слабо протестовали против уверенности оглушённого пустотой тела, что человек — видит.

Свет — предрассветный, словно проник извне через очищающие (очищающие — что, краски, жизнь?) фильтры. Свет обесцвеченный и странным образом отсутствующий. Теней тоже нет.

«Но ведь это «зеркальный лабиринт», — напомнил себе Леон, — значит, что‑то должно появиться».

Чтобы успокоиться, он смотрел на пальцы, но прежде чем идти вперёд, он машинально взглянул вперёд. Взгляд снова утонул в пространстве — глаза всё так же стремились остановиться на какой‑либо точке, на поверхности, а пустота всё так же манила дальше…

Леон сосредоточился на ступнях и сделал шаг. Точнее — нащупал правой ногой невидимую твёрдую поверхность, поскольку, ожидая, что нога провалится в доказываемую всеми ощущениями пустоту, всю тяжесть тела сосредоточил на левой ноге. Затем он перенёс тяжесть на правую ногу, а левую медленно протащил по расстоянию между ними и поставил рядом с правой.

Уже увереннее, но всё ещё настороже, он сделал несколько шагов, и тут невидимая упругость пространства заставила его повернуть чуть направо.

«Вот он, лабиринт, начинается. Теперь надо ждать проявления его зеркальности».

Он снова шагнул и неуверенно оглянулся.

«Но ведь это «зеркальный лабиринт», — снова подумал он, — значит, что‑то же должно появиться… Я что — себя убеждать ещё должен в этом? Кажется, я зациклился на этом вопросе». И увидел за спиной человека, высокого, крепкого, а за ним — ещё одного, такого же высокого, крепкого. И первый думал (и Леон это слышал), что лабиринт начинается, второй думал в голос первому о появлении нечто, а третий («Никакого третьего — я сам!») вдруг выругался, резко обернулся, зажал руками уши и, шарахаясь от собственных двойников–призраков, побежал к выходу.

Леон выскочил из пустоты в сверкающий мир и минут пять бессмысленно впитывал цвет и звук, то и дело оглядываясь на вход в лабиринт. Боялся, следом выскочат двойники?

Вик сонно смотрел на человека, и его скептичный взгляд успокаивал. Леон присел рядом с ним и немного обиженно посмотрел на возможное место лабиринта, сейчас — обрушенные друг на друга панели дома.

Ничего удивительного, что тот безрассудный Леон, каким он раньше был, вышел из «зеркального лабиринта» в шоковом состоянии. Местечко‑то оказалось клонирующим аппаратом. «Каждая секунда имеет своё физическое пространства». И правда, и ложь. Лабиринт снимает с тебя отпечаток каждую секунду — или какой‑нибудь промежуток времени… А если наоборот — пространственный лабиринт? Если определённая часть пространства, а не время создаёт клона? Клона с мыслями человека, который стоял в этом месте?.. Вереница клонов, думающих каждый своё, но одновременно — и чувствующих друг друга во всех телах одновременно…

Леона передёрнуло. Тот Леон, Леон Первый, всё‑таки сильный человек. Он вообще не знал, в какую переделку попал, но сумел выйти, а главное — сумел понять основное в том ЧП, в которое попал.

Взгляд Леона отдыхал на беспорядочных формах внешнего мира. Постепенно человек забылся, пригревшись в лучах тёплого солнца, и успокоился. С ощущением покоя на языке завертелось выражение «не думай о розовом слоне». Леон, вообще‑то, думал о том, как обыскать хотя бы часть лабиринта недалеко от входа. Но с языка фраза перескочила на зубы и буквально навязла в них. «Не думай о розовом слоне». И слон шёл перед глазами, мягко светясь уютно–розовым и добродушно помахивая ушами–лопухами. И Леон вдруг понял и мысленно поблагодарил того, кто всё забыл, но из глубины забвения достучался до него и подсказал выход. Во всяком случае, нынешний Леон так воспринял явление «розового слона».

7.

Он снова стоял и ощупывал невидимую преграду в поисках входа, рассеянно думая: «Чтобы проскочить вход, Леону Первому это надо было сделать с разбегу. А если всё дело в количестве переходов, влияющих на качество прохождения или проникновения? Ну и заговорил же я…»

Шаг в пропасть. Бесцветная пустота… И сразу Леон представил свой шёпот: «Эхо… Эхо… Эхо…» Он полностью отключился от каких‑либо мыслей и сосредоточился на собственном шёпоте, который обязательно надо слушать: «Эхо… Эхо…», шептать в мысленном пространстве многих тел, а вскоре увидел глазами первого двойника себя, впереди идущего, и очутился в мозгах второго; а потом стало необязательным оглядываться, чтобы видеть всех.

Он уже догадался, что ритм задан правильный и что его «эхо» не сливается в оглушающую, шуршащую невнятицу. Ещё немного — и Леон поймал себя на сумасшедшей мысли: ему нравится быть единым растянутым во времени Леоном! Но он повторял своё «эхо» и бежал дальше всё быстрее, так как боялся, что двойники начнут таять и он не найдёт выхода. Изредка стены лабиринта мягко отталкивали его, но он приноровился и к этим весьма чувствительным поправкам на пути.

«Эхо… Эхо…» Множество голосов хором шелестели короткое слово, шелестели отчётливо. Леон уже научился проверять цепочку клонов и то и дело беспокойно нащупывал первого.

На одном из поворотов он сильно налетел на невидимую стену, и теперь к «эху» прибавился многоголосый «ох!». Одновременно он учуял, что первый двойник начинает исчезать. Мчась дальше и шевеля губами: «Эхо… Эхо…», Леон «перекинул» себя в первого двойника, вместе с ним «поумирал» и выяснил две важные вещи: процесс «умирания» минуты две — примерно; на прямом отрезке от входа до первого поворота остаются ещё шесть двойников. Следовательно, времени достаточно добежать до какого‑нибудь тупика и вернуться, если этот путь — он старался забирать вправо — окажется пустым; потом выйти, подождать, пока двойники растают, и снова бежать, на этот раз держась левой стороны…

«Эхо… Ох! Эхо… Ох!»

Ещё одна пробежка — и забрезжила в глубине мысль — нет, даже понимание, поскольку все мысли Леон тщательно перечёркивал раскачивающейся фразой «Эхо — ох!». Понимание, что, будучи во многих телах, испытывая многоэмоциональное напряжение, видя глазами многих — чего только не видя! Даже в этом однообразии! — он свёл покрякивание «эхо — ох» в единый ритм. Бегущий Леон управлял речевым аппаратом застывших на своих местах Леонов–двойников… Он прислушался к многозвучию шепотков — и кивнул: «Эхо — ох!»

Посторонний предмет за следующим поворотом он воспринял инстинктивно: не вовремя затормозил, зато успел перепрыгнуть и не споткнуться о лежащее тело.

«Мёртв?»

Двойники оживились на новом слове и переполошённо забеспокоились: «Мёртв? Эхо — ох!»

Ноздри сами втянули воздух и ничего не учуяли. Это ещё ничего не значило: обоняние в пустоте лабиринта тоже могло быть притуплено. Леон посмотрел вперёд. Пустота. То ли там никого больше нет, то ли новая стена скрывает поворот.

Он перевернул человека. Тело подавалось тяжело и неохотно, и Леон как‑то сразу поверил — живой. Несмотря на видимую хрупкость, незнакомец оказался довольно тяжёл. Или мало тренированный по последним временам Леон так воспринял взваленный на спину груз.

Застывшие фигуры двойников, которых он «обживал» в течение бега, становились своеобразными вехами в его возвращении. Леон даже успел увидеть, как постепенно тает на прямом отрезке предпоследний двойник, уходивший в лабиринт, — тает бликами, словно собранный из точек.

Врезавшись плечом в невидимую стену, Леон было запаниковал — секунду спустя фантомный караван за его спиной (не Мишка ли учил наизусть: «Всё во мне, и я во всём!»?) взвыл вслед за ним: «Потерял выход!»

Одной рукой придерживая неизвестного на спине, другой лихорадочно шаря по стене, Леон пытался сообразить, не заблудился ли он. Оказалось, взял слишком вправо. Вот он — выход. Огладив ладонью вминаемую вовнутрь поверхность, Леон оглянулся, увидел спину каждого двойника и глазами последнего — себя («Потерял выход! Потерял выход!» — голосил он со всеми — и во всех). Внезапно накатила хулиганская волна, качнула, и он звонко, глядя себе — всем! — в глаза, произнёс:

— Передай последнему! А пошли вы все!.. — и, старательно выговаривая слова повторил самое похабное ругательство Андрюхи.

И вышел.

Головокружительно яркие оттенки: от чёрного от белого — города, ослепительно–жёлтое и синее высоты, отчётливые формы любого предмета — будто взрезали Леону глаза. Он испуганно зажмурился, стараясь удержаться на ногах. Банальная истина: «Всё познаётся в сравнении» предстала перед ним воплощённой практически. Опустошённые городские развалины являли собой кипучую жизнь формы и цвета. Единственная трещинка на ближайшей к нему плите являлась самой оригинальной в мире, её рисунок — незаконченный зигзаг — поражал замысловатостью; глядя на трещинку, хотелось думать о её подобиях в их взаимосвязях с окружающим миром: это и руна (а ведь и правда, такая есть, когда‑то он знал о её существовании и её способностях), и молния, и дорожка — пусть даже для муравья; это и метка таинственного значения…

Ну, хватит, развоевался. Леон безудержно, глубоко вдыхая насыщенный слабым йодным привкусом и жизнью воздух, улыбался.

Резкий свист Вика напомнил ему, что пора действовать.

Неизвестный был спущен на землю и устроен у плиты с трещинкой. Леон сразу заметил одну особенность: тело человека потрясающе пластично, словно он марионетка со сложной системой мелких деталей. Вглядевшись в расслабленно–спокойное лицо, Леон вспомнил вчерашний разговор с Брисом.

— Роман?

Вик предостерегающе заверещал.

Схватившись за меч на поясе (складывать оружие и вновь приводить в состояние готовности Леон ещё не умел, поэтому предпочитал носить его уже в боевой форме), Леон, следуя взглядом вытянутой, будто указательный знак, фигурке своего сокола, всмотрелся в благодушную синеву. Навстречу падала растущая с приближением точка, в которой Леон с облегчением узнал сокола.

Птица Романа?.. Описав свистящий вираж вокруг человека, сокол сел рядом с Виком. Вид у птицы измученный: тусклое оперение полуоткрытый клюв, гнойные глаза — всё говорило, что сокол очень голоден и, возможно, умирает от жажды.

Что ж, появление птицы решило проблему, которая только–только начала намечаться. Дело в том, что Леон никак не мог решиться: либо вернуться с Романом к ребятам и там привести его в себя, чтобы узнать, один ли он был в лабиринте; в этом случае пришлось бы снова воспользоваться особенностями Вика, а как успел заметить Леон, переходы во времени сокола здорово утомляют — наверное, результат той заварухи, в которой Леон потерял память. Второй вариант — поберечь Вика: можно пообщаться с Романом прямо здесь и, если что, сразу опять отправиться в лабиринт, пока не остыл азарт и странная приспособляемость к месту. Но в последнем случае. В самостоятельной попытке добиться возвращения сознания к Роману, Леон очень сильно сомневался. Сколько Роман лежал в лабиринте, даже учитывая причуды времени в этом причудливом месте? Фантомных дойников вокруг него не наблюдалось, а это, по поверхностным знаниям о «зеркальном лабиринте», могло составлять от десяти минут до трёх и более суток. Выглядел Роман, как и его птица, крайне измождённым.

Неуверенно надеясь, что парни не подходили близко к лабиринту и он не наткнётся на них при переходе, Леон стиснул послушную ладонь Романа одной рукой, другую вытянул, приглашая Вика. Ему пришлось растопырить пальцы: на руку слетели обе птицы, причём вторая заскребла когтями по пальцам, со всей очевидностью требуя места и себе. Леон послушно выполнил желание сокола, даже обрадовался: кажется, птица Романа брала на себя половину обязанностей Вика при переходе. Однако, присмотревшись к лапкам сокола, он едва не застонал от сочувствия: хоть и достаточно острые, когти выглядели почти раздавленными, расщеплёнными. Что произошло с птицей? Чья злая воля изуродовала её? Или причиной всему голод?

— Давай Вик, переводи, — попросил он, больше встревоженный последней мыслью.

На этот раз он вообще ничего не почувствовал. Разве что в лицо пахнуло ветерком, который до сих пор дул в другую сторону.

Ликующим вздохом парни встретили их появление. Док Никита сразу бросился к Роману, зовя на помощь Рашида. Игнатий забрал покалеченного сокола.

— Неплохо — меньше минуты, — сказал почему‑то сердитый Брис. — Как самочувствие?

— Вроде нормально, — отозвался Леон.

Внезапно мир вокруг зашатался, в странной зыби Леона повело в сторону. Брис схватил его за шиворот и одновременно сцапал падающего с плеча Леона сокола. И Леон успел увидеть закрытые глаза Вика и его нелепо распяленные крылья. Потом почувствовал, как натянувшаяся рубаха давит на грудь, а ноги подгибаются, — это Брис, контролируя положение его тела жёсткой хваткой, постепенно опускает его на землю и что‑то рычит сквозь зубы. И становится понятно, что раздражение Бриса — это не злость из‑за беспомощности Леона, это — покровительственная злость старшего брата на младшего, которому вынужденно приходится доверить очень ответственное дело.

Глаза Леона неодолимо наливаются тяжестью. Он уже не может поднять век. Он ещё чувствует, что головой лежит на чём‑то твёрдом, потом голова слегка поднимается и оказывается на поверхности помягче.

— Спи, — приказывает сверху голос Бриса. — Ты должен спать.

Леон хочет напомнить ему, что спать он не может, но губы теряют чувствительность, и легче промолчать. Он закрывает глаза так крепко, что даже брови сдвигаются в напряжении, и слушает.

Он слушает, словно снова уходя в «зеркальный лабиринт». Этот — немного другой. В нём отчётливо обозначены коридоры, повороты, две–три ступеньки вниз и вверх, пороги. Леон размышляет, правда, чем дальше — тем рассеяннее. В прежней, забытой жизни Брис, наверное, был его лучшим другом. Только лучший друг способен остановить тебя, когда ты считаешь себя вечным двигателем, — остановить и непререкаемым голосом заявить: «Хватит! Не железный! Пора отдохнуть!»

Лабиринт кругами спускается в непроглядную тьму. Один Леон нехотя уходит вниз, второй слушает, что происходит вокруг его безвольного тела.

… Только убедившись, что Леон уснул, Брис с соколом в руках отошёл к парням, хлопотавшим около Романа. Некоторое время он стоял молча, не столько наблюдая за ними, сколько прислушиваясь к тёплому комочку перьев в своих ладонях.

— Мы слишком много хотим от Леона.

— Не совсем понял, — поднял голову Рашид.

— Мы требуем от него действий, подобающих лишь прежнему Леону. А если нынешний сломается? Он не похож… Не тот характер… Не умею сказать. В общем, выглядит слабаком. Нельзя столько наваливать.

— Но «зеркальный лабиринт» прошёл и вроде без особого ущерба для себя. Устал, может, больше обычного, — заметил док Никита. — Зато шока не было. И, кстати, не думал отказываться.

— Потому что видел, что мы на него надеемся. В прежнем Леоне такой уступчивости не было.

— Ты ведь тоже не возражал против «зеркального лабиринта»? Как видишь, он прошёл его и даже нашёл Романа. Если честно, кто из нас надеялся на это?

— Не знаю, не знаю… Мне что‑то не по себе. Я почему‑то всё время думаю даже не о нагрузке, а о перегрузке. Он давно не тренирован — во всех смыслах, а мы ждём от него, как прежде… Я боюсь, он сломается.

— Сказка про белого бычка, — недовольно сказал Игнатий. Он только что скормил соколу Романа очищенную от костей рыбу и теперь смазывал ему лапки, обращаясь с птицей весьма бесцеремонно, как с игрушкой. Но птица, счастливая (оказалась во врачующих руках!), позволяла вытворять с собой всё, что угодно. Сокол Игнатия сидел на плече хозяина и внимательно следил за его движениями. Игнатий повторил: — Сказка про белого бычка, Брис. Тебя что‑то волнует, а связно сказать не можешь — всё нудишь про какие‑то перегрузки. А по–моему, это хорошо, что Леон сразу окунулся в обычную работу. Может, и амнезия исчезнет без «воронки».

— И мне кажется, что ты мало веришь в Леона, — добавил док Никита. — Ну и что, что мягкий? В тихом омуте черти водятся. Лично я за его внешним спокойствием вижу абсолютно волевого человека. Не властного, как мы привыкли, но очень волевого.

— А вам не кажется, что мы всё‑таки должны ему кое‑что рассказать? — тихо спросил Брис, и тишина вокруг, напоённая живым движением, лёгким дыханием ветра, стала глуше. — Вам не кажется, что даже этот Леон имеет право знать, из‑за чего он здесь? Мне — кажется.

Сокол в руках Игнатия сонно чирикнул — сокол с плеча тихо свистнул, откликаясь.

После паузы док Никита понял, что отвечать никто не собирается и, поколебавшись, сказал:

— Сначала всё‑таки попробуем «воронку». Пересказ событий в нашей интерпретации может быть слишком пристрастен.

8.

Ему чудилась широкая белая лестница. Она маячила перед глазами довольно долго, так что он успел разглядеть полоски теней на каждой ступени — приглушённый свет прятался где‑то наверху, за лестницей. Потом лестница исчезла, а перед глазами потемнело — он ещё подумал: уточняют настройку. И перестал не только видеть, но и думать, провалившись в темноту. Ненадолго. Не то отдёрнули занавес, не то в зале его сна включили свет — лестница появилась снова. Но не пустая. Сначала он решил, что видит пожар. Ступени дёргались, как живые, потому что дёргалось высокое пламя. Однако, привыкнув, он заметил несколько источников огня, разбросанных здесь и там по лестнице. Ровное гудение жёлтого огня перемешивалось с раздражённым, вызывающим ропотом, когда невидимый сквозняк пугал огненные языки и они пластались по ступеням играя в странную чёрно–оранжевую игру… ОНА словно родилась из пламени. Не уступающая гибкости огня, среди которого танцевала, крутобёдрая и в то же время пластичная, как змея, женщина двигалась в синкопирующем рваном ритме, явно следуя сумасшедшей пляске самого огня. У Леона всякий раз замирало сердце, когда она слишком близко оказывалась к пламени: небрежная, космами, тяжёлая волна её волос, почти неподвижная от этой тяжести, будто прихватывала своими кончиками огонь — и по краям волосы нежно и опасно словно горели… Он удивился, что заметил такую подробность. Но дрёма прихотливо приближала огненное действо к его глазам — и вновь отдаляло. И Леон начал пристальнее вглядываться в плясунью, но едва проявил повышенное внимание, как лестница потухла (не огни — лестница!) — и женщина пропала вместе с огнём… И он только сейчас сообразил, что одновременно обдумывал сказанное парнями, и почувствовал себя виноватым: ведь он невольно подслушал их.

Кто‑то, скорее всего Брис, укрыл его тёмно–коричневой курткой. Утреннее, умеренно сияющее солнце куртку нагрело и наполнило таким уютом, что вставать не хотелось. Чувствуя себя уже не усталым, а томительно расслабленным, он вяло сел.

Парни сидели рядом. Игнатий спал. Брис, спина к спине сидевший рядом с ним, держал в ладонях сокола, судя по клочковатому, неряшливому оперению — птицу Романа. Сам Роман всё так же неподвижно лежал, а над ним, чуть сблизившись головами, шептались док Никита и Рашид. Что Леон проснулся, они пока не заметили. А он смотрел, только что из помещения, тёмного, но с бушующим пламенем, и, может, по контрасту со своим сном, видел теперь, что город не мёртв, как думалось раньше: между бело–серыми глыбами развалин то и дело высовывалась изящная зелёная лапка, или зелень сбегала с камня выброшенной водорослью, нежно облепляя его.

Резкое движение со стороны — и Леон выпрямился. Рашид повторил резкий взмах рукой, точно подтверждая, что это он хочет привлечь его внимание, а потом вопросительно кивнул: «Как, мол, ты?» Леон, слабо улыбаясь, покивал в ответ: «Нормально». Когда Рашид снова склонился к доку Никите, Леон опустил голову, чтобы не видели, как быстро вянет его улыбка… Норма — понятие относительное. Если Рашида удовлетворили его кивки, значит, в этом мире нормально, когда человека учат водить самолёт, предварительно нырнув в «штопор». «А что норма для тебя? — спросил Леон и сам поразился обдавшему его теплу при виде внутренней картинки, которую он немедленно озвучил: — Норма для меня — это я, держа за руку Анюту, поднимаюсь в лифте в квартиру Андрюхи. Норма — это когда Ангелина воркует над дочерью, когда Мишка взахлёб рассказывает, как прошёл день в университете, а Андрюха громогласно удивляется, почему у него удалась придуманная мною сделка… Норма…»

— … Ну и пихнул бы раз–другой… — Это проснулся и ворчал на Бриса Игнатий. — Не вовремя деликатничать вздумал.

— Нашёл где о времени беспокоиться.

Тихое возражение Бриса заставило Леона напрячься. Замечание это влилось в струю размышлений о норме и неожиданно показало бездну между ним и семьёй — бездну, жутковато похожую на безграничное пространство «зеркального лабиринта». До сих пор безвкусный, воздух обострился, будто море гналось за ними и приблизилось настолько, что почудилось его дыхание, напоённое терпким ароматом лениво плавающей тины и пряным запашком какой‑то гнили. «Но я не хочу, — растерянно подумал Леон. — У меня есть семья… Я не могу так долго ждать».

— Командир! Эй, Леон! Как себя чувствуешь? — уже вслух спросил Рашид.

— Выспался (Брис подозрительно поднял бровь)… А как у вас дела — с Романом?

— У нас появилось оч–чень интересное предположение. Но сначала расскажи нам в подробностях, что там было, в «зеркальном лабиринте»?

Леон честно рассказал всё — от первой пробы до практической попытки перехитрить странное пространство. Единственное, о чём он не стал упоминать, но что очень поразило его самого, — это маленькая площадь лабиринта снаружи — всего лишь двухметровая плита.

— А что у вас за предположения? — в свою очередь поинтересовался Леон. — Оно как‑то связано с состоянием Леона?

— После того, что ты нам рассказал, я всё больше верю — не надеюсь, а именно верю! — что предположение наше вполне реально, — чуточку невпопад объявил Рашид. — Сначала мы думали, что Роман ушёл в подполье — притаился в каком‑нибудь уголке собственного подсознания. Теперь мы склоняемся в пользу временного кокона. Леон, тебе не пришло в голову, когда ты тащил Романа, оглянуться?

— Зачем? — Они там не побывали, и им трудно мыслить представлениями «зеркального лабиринта», наверное, поэтому Леон наконец ощутил удовольствие от маленькой порции превосходства перед ними. — Я всё время видел это место глазами двойников.

— Мда, я как‑то не подумал об этом… А Роман двойников не оставлял?

— Нет.

— И ведь дышит! Но ведь без сознания! — восхищённо сказал Игнатий. — Давайте выкладывайте, что вы там надумали на пару?

— Роман законсервировал себя, — медленно начал док Никита, точно пытаясь осторожно описать словами видимую глазам сложную конструкцию. — Мне кажется, он спасался от кого‑то, почуял рядом вход — у него всегда на такие места великолепное чутьё — и рванул внутрь. Когда понял, что это «зеркальный лабиринт» и увидел двойников, которые отмечали его путь, он начал лепить кокон из временных пластов. Мы сначала не поняли — сунулись приводить его в сознание, но Роман, кажется, здорово поработал с потоками времени, переплёл их так, что теперь он одновременно везде и нигде… Поэтому, пока Леон его нёс в «зеркальном лабиринте», он не оставлял двойников.

— То есть он одновременно существует сразу в нескольких временах? — потрясённо спросил Леон, не в силах отвести глаза от смуглого скуластого лица, дышащего безмятежным покоем.

— И таким образом остаётся жить неопределённо вечно, — внезапно съехидничал Брис. — Ведь с момента входа в лабиринт для Романа прошло несколько секунд или лет, текущих параллельно вперёд и назад.

Леон сморщился от болезненного жёсткого укола в висок. Нет, лучше и не пытаться представлять, как всё это происходит. Временной кокон? Может, они подсмеиваются над ним?.. Он взглянул на Бриса, чтобы определить его настроение, — и замер. Четверо пребывающих в сознании с интересом рассматривали его самого. В горле у Леона мгновенно пересохло, и он закашлялся.

— Вы с ума сошли, — сказал он каким‑то надрывным голосом, вытирая пот с щеки. — Нет, вы точно с ума сошли. Такие вещи мог проделывать только ваш прежний Леон. Вы понимаете? Я не могу себя даже уподоблять вашему Леону. Я другой.

— А интуиция осталась — сразу сообразил, в чём дело, — сказал Брис. — Придумал — другой Леон.

— Какая интуиция?! Да только слепой может ничего не заметить! Вы же смотрите на меня, будто я… будто я…

— Как будто ты Господь Бог! — самодовольно сказал Игнатий. — Причём, смотрим без всякого «как будто».

— Док Никита, а может, его загипнотизировать? — размышлял вслух Рашид. — Или под гипнозом вернуть память, или под гипнозом заставить сделать то, что нужно.

— Леон никогда гипнозу не поддавался, — со вздохом возразил док Никита.

Сидевший тихо, Брис вдруг преобразился: из блаженной расслабленности вдруг перекатился в позу стрелка, на одном колене сосредоточив руки с пистолетом, подарком Леона, — остальные мгновенно повскакивали, ощетинившись оружием на город.

— С запада, — сказал Брис.

Игнатий и Рашид бросились к развалинам и начали сноровисто откидывать из‑под плит кирпичи, обломки панелей, явно углубляя вход в укрытие. Леон с облегчением помог: обычный физический труд — это не мучительное состояние тупика, когда мысли вразброд и ощущение бессилия. Почти не чуя тяжести, он хватал передаваемые ему окаменелые обломки. Он ни о чём не спрашивал — молчали и парни: любая болтовня сейчас невольно замедляла бы их действия. Потом всё объяснят… Сзади на пятки наступали Брис и док Никита, несшие Романа.

Ещё пара грузов — и Рашид обрадованно охнул: думали спрятаться под остатками дома — отрыли вход в цокольный этаж, где свободным сохранился один уголок. С рук на руки передали вниз Романа и один за другим спрыгнули туда же. Заваливать за собой пролом не стали. Птицы спикировали следом коротко, будто впрыгнули.

— Прислушайся, — вполголоса сказал Брис Леону, — чувствуешь что‑нибудь?

Леон ещё успел удивиться странной постановке вопроса «прислушайся — чувствуешь?», как, послушно напрягая слух, неожиданно понял, что плечи отяжелели, а на голову положили что‑то мягкое, но тоже тяжёлое. Брис поманил его к пролому. Нелепо торжественно неся странно наполненную голову, Леон встал рядом с ним.

Видимый треугольник над ними оставался пронзительно–голубым, но по земле бежали серые тени. Их было много, точно по небу летела огромная птичья стая. Расплывчатые кляксы распластанно мчались по городу, искажаясь на поверхности в нечто бесформенное, но угрожающее. С опаской глядя на видимые неподалёку стены, на которых быстро смазывались и пропадали тени невидимок, Леон незаметно для себя всё больше и сильнее сдвигал брови: головная боль становилась невыносимой.

Внезапно он шарахнулся от проёма: едва не задев его плечо, в небо выстрелил один пернатый снаряд, за ним второй, третий, четвёртый… Пятый отчаянно и воинственно верещал в руках изумлённого Игнатия, порываясь то перехитрить человека и удрать с остальными, то клюнуть в незащищённое место, чтобы человек сам отпустил его.

В попытке разобраться, что происходит, Леон прищурился. Но от напряжённых глаз боль ощутимо хлынула в виски, и ему стало всё равно: зря птицы из укрытия вряд ли вылетят. И в момент равнодушия он машинально поднял глаза…

Остальные не видели, а его собственный миг видения отодвинул их в сторону…

Он видел трагедию.

Одинокая маленькая птица отчаянно дралась с невидимым небесным врагом. Неизвестно, как она держалась. Кажется, в сонме невидимок были пустоты ли, просветы ли. Сокол то резко рвал когтями и бил крыльями нечто, то безвольно опрокидывался назад и безумно долгие мгновения падал, падал, падал… Неожиданно переворачивался вбок и снова начинал бой, в котором его просто сбивали — и затаптывали?!

Вик вёл троих на помощь. Птицы яростно пробивались к собрату.

Леона затошнило. Теперь он видел всё. Какая‑то дрянь, когда‑то бывшая птицей, долго кем‑то битая о землю и изуродованная до неузнаваемости, оснащённая этим безжалостным кем‑то лезвиями вместо клювов, летела во множестве, почти тучей, строго с запада на восток. Отдельные особи устроили круговерть вокруг соколов, но особи эти всё же менялись, так что противостоящих птиц старались загрызть свежие силы уродов. Теперь Леон видел и то, что соколы дёргаются от порезов, — и дёргался от боли вместе с ними.

Недолго.

Волна чёрного бешенства выбросила его из проёма.

Ногой упираясь в камень и только инстинктивно сопротивляясь отдаче, он стрелял из ручного пулемёта бесконечной очередью вверх, чуть раскачивая ствол. Веерный поток пуль превратился в стенку, натыкаясь на которую, уроды скользили вниз, а вскоре просто начали обтекать её с двух сторон, продолжая свой смертоносный полёт.

Под грохочущим прикрытием соколы вернулись в убежище.

За последним из них спрыгнул Леон.

Шестой сокол сидел на плече Бриса, сверкая яростными красными глазами и измазанным кровью оперением. Брис посмотрел на Леона оценивающе, прикусив нижнюю губу, и негромко сказал:

— Та–ак, парни, у нас проблема. Где мы командиру одежду сыщем?

9.

Игнатий всё никак не мог успокоиться: бегал в углу цокольной комнаты (Леон подсчитал: шесть шагов треугольника) и попеременно шипел и бурчал: «Другой! Ишь ты — другой!» Остальные снисходительно смотрели. Как он сбрасывает напряжение и недовольство, порой протискиваясь между ними. А Леон недоверчиво посматривал на всех, и сейчас его не занимала проблема, кто он такой. Он разглядывал этих крепких ребят и думал, что они здорово не похожи на тех коммандос, которых он привык видеть на телеэкране или читать о них в периодике. Там — суровые, сдержанные, если и проявляют юмор, иронию — то убийственные, не иначе как стоя над трупом врага. Здесь компания задушевных друзей, готовая орать, веселиться или ругаться — дай только повод; на пикничок выбрались, так, в одну–две передряги попали и теперь хихикают, со смаком вспоминая подробности: «Всё хорошо, прекрасная маркиза!..»

— … а в следующий раз он полезет с голыми руками в чёрт знает ещё какую заварушку! — что‑то втолковывал Брис товарищам. — Он же не воспринимает происходящего всерьёз! Охота‑то идёт только на него! Мы‑то здесь сбоку припёка, сами знаете: лес рубят — щепки летят! Давайте хоть самое основное растолкуем.

— А то ты его характера не знаешь, — скептически сказал Рашид, — да он не успокоится, пока всю подноготную не выяснит, а потом точно попрёт очертя голову в самое пекло. Ты посмотри на него: истратил обойму, одежду уничтожил — за какие‑то секунды!

— И всё зря? — спросил Леон.

Он сидел в трусах и в футболке на упавшем шкафу, заваленном строительным мусором. Кровь уже перестала сочиться из порезов на груди и на ногах, после того как их обработал док Никита. Вся передняя часть рубахи и джинсов буквально исполосована. И это скверно: порезы заживут, затянутся, а вот ткань, к сожалению, не желает восстанавливаться. Попробовать зашить? Леон снова с сомнением поднял штаны и вздохнул. Швец из него такой же, как на дуде игрец. Но даже мало что в том соображая, он всё же понимал, что в этом решете вместо штанов иной раз и иголку сунуть куда — ещё поискать надо.

— Зря, зря! Опять раскрякались! — рассердился Игнатий. — Не зря, конечно! Просто не забудь в следующий раз штаны снять! В этом городе платка носового не найдёшь — не то что одежды… Док, я тоже думаю, Брис прав. Нужно ему хоть что‑то рассказать, а то он таких дел наворочает!

— Мы расскажем свою версию, а она может оказаться неправильной.

— А ты ему события не объясняй, а рассказывай. Вон сказка «Колобок» — там ведь что? Из‑за того что стороны не пришли к соглашению, произошёл конфликт, в результате которого… Вот так и расскажи. Ну!

— Не нукай, не запряг ещё, — видимо, машинально сказал Рашид. — Ха… Не пришли к соглашению… А что — неплохо! Я тоже «за». И причины довольно веские. Володьку мы ещё когда отыщем. Мигеля, кажется, и на белом свете нет — царствие ему небесное. Недаром его сокол Бриса своим хозяином выбрал. Бедняга, наверное, попал в такую переделку, что вернуть его, даже прыгая по времени невозможно. Птички‑то наши до последнего часа будут с хозяином, даже в их смерти, если есть хоть намёк на надежду… Роман вот ещё. Когда мы ещё до «воронки» доберёмся? И даст ли она хоть что‑нибудь?

Леон затаил дыхание: неужели они всё‑таки решились хоть что‑то рассказать ему?

— А вы не думаете, что для Леона наш рассказ прозвучит настоящей абракадаброй? — чуть улыбнулся док Никита. — Хорошо, я попробую. Только помогайте мне… Игнатий, помнится, ты у нас самый запасливый, и в твоём мешке я видел кое‑что. Меняю рассказ на тряпки.

— Я такой жмот в твоих глазах? И так бы отдал…

Леон с облегчением оделся. Штаны оказались широковатыми, от испорченных джинсов пришлось отрезать пояс и использовать как ремень. Остатки джинсов запасливый Игнатий сунул в свой мешок, пояснив:

— Если рубашку не найдём, как‑нибудь на досуге присобачу лоскуты к этой твоей. А пока походи так, не помрёшь.

«Разве что от смеха», — с тайным вздохом подумал Леон, вновь облачаясь в изодранную в полоски рубаху.

Док Никита сосредоточенно буравил взглядом пол. Наверное, обдумывал, как преподнести Леону часть забытой им биографии.

— А что это за город? — осмелился спросить Леон. — Почему в него можно попасть только…

— … с соколом? — закончил док Никита. — Соколы — проводники. Ну–с, начнём с того, что ознакомимся с одним термином. Он удивительным образом объяснит всё, но с другой стороны — не объяснит абсолютно ничего. Другая реальность. Не параллельные миры — запомни. Другая реальность. Как появилась другая реальность — знал из нас в подробностях только ты. С твоих слов я, конечно, могу объяснить, как она образовалась, но, боюсь, сочтёшь мой рассказ бредом. Намёк… Хотя интересно, что ты скажешь на следующее: собрались люди, имеющие определённый талант, и создали собственное государство, не трогая чужой земли. Как тебе это? Грубо выглядит так: некий человек берёт часть пространства и раздвигает его. Кстати, до преподавания в университете ты отшельничал в личном мирке, который ухитрился соорудить внутри уже сотворённого… Итак, этот город — часть другой реальности. Мы одна из бригад миротворческого Корпуса, действующего как на Земле, так и в другой реальности. В общем‑то, от серьёзной деятельности мы давно отошли, но однажды нас всех оповестили о ЧП. Поскольку ЧП происходило в городе, который нам знаком, вызвали именно нас. Сначала казалось, дело обычное: здесь довольно часто бывали различные штучки со временем, а значит, наши академики то и дело вынуждены были приезжать, чтобы подремонтировать свои недоделки. Ничего страшного, и жители привыкли. Это как с вулканом: играется, плюётся, но ничего серьёзного. А вулкан вдруг проснулся.

Док Никита помахал рукой Игнатию. Тот подал фляжку с водой. Док Никита проворчал что‑то и глотнул прочистить горло.

— И пошли такие выбросы такие аномалии со временем, что пришлось заняться эвакуацией города. Когда за пределы города был отправлен последний, мы остались здесь ненадолго, чтобы попробовать выяснить природу аномалий. И оказались в ловушке: кто‑то окружил город мощнейшими энергощитами. Мы потыкались со всех сторон, ты предположил, что возможность пробиться есть, но неплохо бы всё‑таки выяснить, кто и с какой целью использовал всю эту мощь, чтобы закрыть город. Кажется, Володька уже тогда предположил, что временной катаклизм — дело рук не природы и не наших академиков, которые иногда могут быть достаточно небрежными, когда дело касается пространства и времени. А потом по мелким особенностям, происходящим вокруг нас, ты сам начал догадываться, что охоту устроили именно на тебя…

— На меня…

— На тебя, на тебя! — сердито перебил Игнатий. — Дух захватывает, когда представляешь, какие энергетические силы здесь задействованы. И для чего? Чтобы насолить одному человеку. Чтобы этому одному доказать, что не он лучший… В то время как этот один и не думает, что он лучший, а на всех перекрёстках вопит о своём несовершенстве! Целый город эвакуирован! А энергетическая блокада?!

— А почему надо было доказывать? В этой, как вы говорите, другой реальности все друг с другом соревнуются?

Брис осторожно заметил (Леон успел прочувствовать особенность беседы: вокруг него все вообще ходили вкрадчиво и остерегаясь, словно по тонкому и скользкому льду; один Игнатий орал от души — но орал больше по привычке, искусно войдя в словесную игру и не выдавая больше, чем нужно):

— Слова «соревноваться» и «ревность» имеют один корень. Только когда со–ревнуются, обязательно предполагается участие двух и более игроков. А когда ревнуют… Это чувство чаще исходит от одного человека.

— А вы не могли бы вот так же мягко объяснить мне: кем или чем я был для ревнивца, если он устроил такой дикий катаклизм?

Тут даже Игнатий захлопнул рот. Воцарилась звенящая от напряжения тишина. И как‑то сразу обнаружилось, что облачная полоса уродцев с лезвиями вместо клювов давно улетучилась, что поверхность города нежится под нормальным солнышком, что струйное тепло светила волнами ниспадает в цокольный этаж, а в солнечных лучах сидит только Рашид, облепленный нахохлившимися в тепле соколами.

Разговор восстановил Брис. Машинально оглаживая ремни на своём рукаве, он с усмешкой сказал:

— По праву лучшего друга… Не трепещите, лишнего не скажу. Как и док Никита, Леон, я не буду касаться твоего происхождения и личной жизни. Так вот, рад сообщить тебе, что ты являешься, грубо говоря, величайшим колдуном по обе стороны нашего основного поля деятельности. Чем не повод для ревности?

— Являлся, — уточнил Леон. — По обе стороны — это на Земле и здесь?

— Да.

— Хороший прикол.

— Никто из нас и не ожидал, что ты сразу поверишь, — сказал Брис. — Ещё вопросы есть?

— Есть. Когда я вернусь домой?

— Когда всё закончится.

— Но я вернусь?

— Если к этому времени сам не передумаешь.

Леон сидел и думал и не думал. Когда он объявил Андрюхе, что понимает происходящее, он сам в это верил. Что‑то упорное раз за разом твердило, что он быстро найдёт дочь и вернётся с нею домой. Упорное глухое знание — абсолютная уверенность. А теперь всё обернулось таким образом, что он оказался генератором и стимулятором сумасшедших, до конца им самим не понятых событий. Ему не хотят открывать полной подоплёки дела, но буквально привязывают к нему. Надо бы сообразить с чего начать, за какую ниточку дёрнуть, чтобы размотать клубок и, в конце концов, найти Анюту.

Он точно снова очутился в офисе Андрюхи и постепенно выстраивал красивое здание красивой аферы, ясно видел его структуру — ему нравилось это слово, «структура»: произнося его, он видел опять‑таки здание — стройный дворец с колоннами и обязательно на морском берегу. Он смутно ощущал, что его мозг собирает какие‑то факты, отбрасывает другие, решая поставленную перед ним проблему. Стены здания уже просматривались, но материала, чтобы закончить его, — данных — явно маловато.

Помня о предложенной ему манере подачи фактов, Леон тщательно обдумал все соскакивающие на язык вопросы и наконец решился.

— Брис, ты сказал — сказал в настоящем времени — «являешься». Думаешь, то, что делает меня колдуном… ещё есть?

— Думаю — да.

— Что это значит — быть величайшим колдуном?

— Натренированность изменять пространство и время. Без малейшего усилия. Мгновенный перевод любой мыслеформы в необходимый энергетический сгусток любой структуры. На сосредоточенном уровне — абсолютная власть над каждым, — торжественно перечислил док Никита. — В стиле жизни, правда, аскетизм общения. Тебе даже пришлось уйти в собственноручно устроенный личный мир… Прошу прощения, — смутился он. Кажется, это уже лишнее.

Обтекаемость фраз не скрыла потрясающую воображение бездну. Леон решил обдумать слова дока Никиты на досуге и ещё поспрашивать насчёт их практического воплощения.

Здание осталось недостроенным. Не из‑за того что ему давали уклончивые ответы, а из‑за того, что именно он разглядел в глазах этих крепких ребят. Называющих себя его командой. Когда он осознал увиденное, перед ним въявь разверзлась бездонная пропасть. Оживление. Надежда.

Он будто взглянул на мир их глазами: командир начал действовать; он задаёт нужные вопросы — он выведет нас. Пропасть зияла — их надеждой только на него.

Он вспомнил, что они блуждали по городу несколько лет, потихоньку изучая его, наталкиваясь на непроходимую стену и, наверное, время от времени приходя в отчаяние — он бы уж точно отчаялся.

Они с такой готовностью возложили на него ответственность за себя — негласно вручили ему свои жизни и судьбы… Нет, они, конечно, тоже готовы действовать. Однако Леон почти физически ощутил на себе дымку их радости и облегчения — и передёрнул плечами.

— Не слишком радуйтесь, — безнадёжно попросил он. — Я, конечно, не всё ещё понял, но догадываюсь, что колдун, забывший все свои навыки и колдовское умение, представляет собой жалкое зрелище.

— Ну и догадывайся себе на здоровье, — отозвался Рашид. — Но не бери в голову. Не забывай главного: ты всё забыл, но способности и навыки остались. А тут мы тебе поможем. Если Игнатий к тебе с советом лезть начнёт, гони в шею: у него терпения ни на грош. Разозлится, запсихует — одно мучение с ним. Объяснить всё равно ничего не сможет. Слушайся дока Никиту и Бриса, они почти всё о тебе знают.

— О чём это ты?

— О механизме действия и методике использования твоих способностей и умений.

— Вы тоже… колдуны?

— Леон, тебе же объяснили: колдун — грубое слово, оно отражает привычное представление о человеке с твоими способностями, — вмешался Брис. — Мы все прошли школу, где нам показали, как использовать те силы, которые заложены в любом человеке (заложены природой, между прочим) и которые без подготовки почти не проявляются. Так что все мы знаем то же, что и ты. Разница в совершенстве знаний и силы.

— Значит, когда Игнатий переживал, что я потратил обойму и испортил одежду…

— Вот именно. Для нас появление сокола в такой ситуации стало неожиданностью. И, будь ты в форме, без амнезии, тот же заслон для бедняги ты мог бы поставить и без оружия.

— Как? — жадно спросил Леон.

— Ну — как? Представил бы себе высокую стену, например.

— И всё? Только представил?

— Господи, Леон! Ты уж прости нас за все нынешние и будущие вопли на тебя. Не только Игнатий нетерпелив. Но в прежние времена тебе даже представлять не надо было. Ты всего лишь думал о стене — и она появлялась… Нет, чует моё сердце, хлебнём мы с тобой горюшка.

Глава 10

Тело странствующего по своим временам Романа занимало немного места, однако в цокольной комнате решили остаться из соображений безопасности, поэтому пришлось заняться её уборкой.

На поверхности поставили Бриса: он принимал и отбрасывал подальше подаваемый ему мусор. В самом конце цепочки стоял Игнатий. Он негромко переговаривался с Рашидом — достаточно негромко, чтобы заинтересовать Леона, подающего кирпичи наверх. До сих пор парни говорили вслух только то, что, по их мнению, можно услышать Леону. Сейчас же они обсуждали что‑то не совсем предназначенное для его ушей. И в то же время не совсем запретное. Что‑то своё. Немного негодуя на них из‑за несвоевременной болтовни, Леон вскинул наверх глыбу из окаменелого раствора с впечатанными в него кирпичами, на волне недовольства увидел полупрозрачный образ Игнатия, в это время продолжающего бубнить, — и вдруг услышал:

— … что бы ты там ни твердил. Ты только взгляни на этого сокола — вцепился в Бриса, как будто тот его хозяин с самого его рождения. Не–ет, не переубедишь. Мигель жив и где‑то шатается, а птичка удрала от него и рада, что нашла нового хозяина.

Кажется, Рашид что‑то возразил — Леон не услышал, хотя тот стоял к нему ближе. Машинально продолжая держать лицо Игнатия перед глазами, Леон получил его ответ:

— А я и молчу. Не слепой — вижу, что Брис аж светится от счастья. Да и птичка…

Игнатий замолчал, а Леон, мысленно прокрутив заново увиденное–подслушанное и ничего не поняв, обратился к доку Никите:

— Док, я сообразил, что нельзя спрашивать насчёт семьи. Но когда перечисляли особенности величайшего колдуна, ты упомянул аскетизм общения. Расшифруй, что это значит. Или на такие объяснения тоже наложено вето?

Док Никита мальчишески улыбнулся и передал часть стены. Невольно поддавшись лёгкости его движения — будто воздушный шар передал! — Леон едва не выпустил увесистый груз из рук.

— В первоначальной своей ипостаси ты был человеком нетерпеливым и несдержанным, — сказал док Никита. — Чуть что — взрыв, гром, молния! А звание величайшего требует быть весьма и весьма осторожным.

— Из‑за эмоций? Жизнь по принципу «семь раз отмерь — один раз отрежь»? А если я на кого‑то злился? Невольно причинял этому человеку зло? Так?

— Леон, ты опять‑таки отталкиваешься от привычного, грубовато–сказочного значения слова «колдун». А ведь тебе уже объясняли, что этим словом мы просто сразу пытались сказать о твоей сущности. Ты не колдун в обычном смысле этого слова. На земле, среди обывателей, ты бы заслужил это звание, вздумай применить свои способности. Здесь, в другой реальности, ты человек с уникальным даром, который в тебе осторожно открыли и развили. На академических курсах наши корифеи вели тебя от знания к умению, и ты быстро обрастал навыками по предмету. Например, после третьего курса ты стал «Магистром Зелёного плаща», а потом… В общем, семилетний курс обучения ты закончил за три года. Опять‑таки уникальный случай. Тебе дали год отдыха, но ты вернулся через несколько месяцев, проработал в университете месяц как магистр, а следующие два года провёл в камере–одиночке.

— Что?!

— Ты сам упросил стариков об этом. Выяснилась одна очень неприятная вещь. Твои способности настолько стали частью самого тебя, что понадобился жесточайший контроль за всеми твоими сознательными и несознательными желаниями и эмоциями. А что такое человек, как не постоянно и разнообразно действующая эмоция? В университете тебя вели по строго обозначенному маршруту, и срывы воспринимались как мелкие шалости. А в естественных условиях? Человек захотел пить — он чувствует на языке сладость и прохладу воды. Захотел пить ты — рядом с тобой взорвутся все резервуары, природные и искусственные. А ведь ты ещё не думал где найти воду. Пример ясен?

— Ясен. Два года в одиночке…

— … ничего не дали. Себя ты укротить не смог. Зато преобразовал своё поле… Ох, прости, Леон заговорился. Итак, зато ты наложил на себя заклинание «предохранителя». Такого в практике университета ещё не было, поскольку его ты придумал сам. Из личной необходимости. С этим заклинанием ты смог снова жить так, как хотел, и никому не навредить.

— Заклинание «предохранитель»? Пистолет ставят на предохранитель, чтобы нечаянно не нажать.

— Всё правильно. Другим студентам такое заклинание не требовалось, поскольку им нужно было определённое напряжение, чтобы выполнить своё желание. Кстати, многие преподаватели считали, что камера–одиночка пошла тебе на пользу, раз ты додумался до «предохранителя» и нашёл в себе силы им воспользоваться. Они решили, что характер твой изменился. И зря.

— А как действовал «предохранитель»?

— Система жёсткого блокирования. Программа запретов и целесообразностей. Ты сознательно спустил себя до нашего уровня. Некоторые преподаватели были недовольны. Их тоже можно понять. Ты пошёл по лёгкому пути: изменил не себя, а условия вокруг себя. Но я считаю, ты всё же изменился — чуть–чуть. Не каждому дана воля скрутить себя в кулак и держать под собственным, пусть и искусственным контролем, когда знаешь, какие силы в тебе бушуют.

— Ты думаешь, я «не снят» с «предохранителя»?

— Я не думаю — вижу. Кроме того, образно говоря, ты этой своей амнезией засунут в кобуру и застёгнут. Может, и к лучшему. Кто знает, каких бы дел натворил в обоих мирах, зная реальные причины происходящего. — Он подошёл поближе к Леону, взглянул наверх и крикнул: — Брис, мы закончили!

Брис не стал молодецки спрыгивать, хотя высота чуть выше его роста: он ухватился за оставшийся край пола первого этажа и осторожно нырнул на цоколь. На его груди распласталась птица, похожая на изысканный старинный доспех. Когда Брис спрыгнул, сокол не выказал недовольства, лишь сильнее прильнул к новому хозяину, а тот осторожно погладил уже начинающее блестеть оперение…

Что‑то сухой болью ворохнулось под сердцем Леона: он почувствовал привалившегося к плечу Мишку, сидевшего, по обыкновению, на ручке кресла, а за шею Леона обнимала горячая ручонка Анюты…

Шорох и мгновенный проблеск светлого — Вик ворвался в комнату, обжёг кончиком крыла щёку Леона, упав на его плечо, и агрессивно ссутулился, враждебно разглядывая остальных.

— Что это с ним? — недоумённо спросил Леон.

— А что с тобой? — спросил Рашид. — О чём ты подумал, что он решил тебя защитить от нас?

Леон отвернулся. Неужели Вик влетел, «услышав» его тоску?..

На середину комнаты выволокли грязную, хромую на одну ножку тахту. В целом мебель идеально подходила для их целей: по обе стороны от Романа уселись Леон и док Никита.

— Ну–с, приступим. Брис, позови Вика, ему незачем участвовать в этом, сидя с Леоном. Итак, Леон, слушай меня внимательно. Правую ладонь надо лбом Романа. Не напрягайся. Теперь сосредоточь все свои ощущения на коже ладони. Просто почувствуй её.

Ладонь Леон не почувствовал, зато под нею возникла упругая волна. Она энергично подталкивала его ладонь то кверху, то в стороны. Кажется, док Никита заметил почти невидимое движение, потому сразу ровным голосом продолжил:

— Закрой глаза и оставайся на уровне того ощущения, которое ты сейчас держишь.

Больше всего Леон переживал, что не получится, потому что сообразил наконец: чем быстрее восстановятся способности, тем короче будет путь домой. А закрыл глаза — не отвлекает ничего, легче сосредоточиться. И вроде только начал концентрировать внимание чутко слушающего тела на живой «волне» между неподвижным телом Романа и собственной ладонью, как вдруг из‑под него резко выдернули надёжное прежде, крепкое сиденье.

С коротким криком Леон ткнулся носом — равновесие потеряно, и центр тяжести вмиг переместился в голову. Впечатление, что ткнулся носом, а на деле нос, голова, а за ними всё тело летели вслед за нелепо вытянутой рукой в бесконечную пропасть. «Памятник!» — мелькнувшая в полёте мысль оценила стремление тела.

А там, в глухом пространстве («Вернулся в «зеркальный лабиринт»?» — недоумённо спросил Леон. Кого спросил? Неужели всё‑таки дока Никиту — вслух?), его обгоняло и мчалось дальше эхо — чужой, невнятный голос за голосом. Он будто плыл в странной реке — внутри громадной бочки. Его крутило за собственной рукой, которая тащила вперёд, — и каждый голос–эхо мчался мимо, высоко и больно (как в детстве, когда будят среди ночи от крепкого и тяжёлого сна) толкаясь в уши.

Захлёбываясь тёмным воздухом, всегда внезапным — вниз и тяжёлым — вверх, примериваясь к ритму психованного потока, Леон увидел, что «бочка, внутри которой он плывёт», расширяется, а эхо постепенно перестаёт его обгонять. И он начинает понимать отдельные слова, падающие откуда‑то извне, и сразу старается держаться от них подальше, потому что они сбивают его сосредоточенность. Они слишком жалеют его, а он из‑за этого забывает правильно держать ладонь.

А потом он и правда забывает о течении, о ладони, об эхо–словах — он сухой лист, гонимый ветром по ухабистой дороге, а впереди него — ещё один лист, который ветер не просто гонит — а швыряет, как попало…

И Леон потянулся побыстрее — догнать, рассмотреть. А лист впереди, кажется, тоже его увидел: стал лететь ниже, цепляться за все камешки на дороге, поворачиваться так, чтобы ветру неловко было подхватывать его и бросать. Но, даром, что лист, Леон резко ощущает: у его желудка выросли цепкие ручонки, суховатыми пальцами они уже хватаются за горло…

Сумрачная дорога мгновенно падает — Леон взлетает в светлеющее небо…

Чьи‑то руки крепко стискивают его за плечи, наклоняют ему голову, и его тошнит жиденько и противно одним желудочным соком — кроме аскетичного завтрака, желудку нечего извергнуть…

Оглушённый, он не сразу принял протянутый ему стаканчик–крышку с водой. Трудно сориентироваться и принять тот факт, что он уже здесь, среди друзей, а не в какой‑то чёртовой задумке — в ненормальной реке, чьё предназначение — служить тренажёром для будущих космонавтов. «А из тебя такого и не вышло!» — наставительно сказал кто‑то. Прислушиваясь к вздыбленному организму, Леон и спорить не стал. Умылся от горькой жижи, глотнул воды и спросил, морщась от своего сиплого голоса — ободрал всё‑таки горло:

— Не получилось, да?

— Всё получилось! — весело сказал Игнатий и легко поднял Леона с коленей. — Рашид с доком вслед за тобой пошли. Ты ведь, главное, им дорогу показал. Теперь Романа назад привести — раз плюнуть.

Док Никита сидел на том же месте. Рашид — занял место Леона. Оба держали Романа за руки. Их побледневшие, опавшие лица с закрытыми глазами отражали строгое внимание. Леон по кивку Бриса тихонько прошёл к нему и сел рядом. Вик немедленно перебрался на его плечо и нахохлился клювом в волосы.

— Мне показалось, я всё испортил…

Шёпот плохо передавал интонации, но Леон понадеялся, что Брис услышит вопрос. Бри услышал. То ли его смягчило присутствие сокола. То ли он смирился, что Леон есть то, чем является сейчас, но он улыбнулся и шёпотом — так, что пришлось почти читать по губам, объяснил:

— Помнишь, мы говорили, что Роман завернул себя в кокон? Чтобы не оставлять в лабиринте двойников? Кокон развернуть любой дурак–первокурсник может, если показать начало. А вот это самое начало не всякий мастер отыщет.

— Но я же всё забыл.

— Док Никита понадеялся на твоё инстинктивное чутьё и, как видишь, попал в точку. Понимаешь, здесь действуют отработанные навыки. Помести тебя в определённые условия — волей–неволей действовать начнёшь.

— А ведь и навыки могут забываться.

— Много ли ты в реальном мире стрелял? Кто тебя учил там экипироваться и подбирать оружие? И решения ты, как обычно, принимаешь — быстро. А если бы ты навыки растерял, мы бы тебя быстро вытащили. Долго бы не блуждал.

— И такое могло быть?

— Могло. Но ведь не случилось. Не переживай. Всё позади… И… Гляди, кажется, Роман выходит на свет Божий!

У этого парня, даже несмотря на долгую обездвиженность, тренированное тело не подвело. Он поднимался на тахте медленно, без опоры на руки, за которые его продолжали держать. Сел. Тёмные глаза сонно и недовольно обвели всех в комнате, остановились на Леоне и ожили.

— Ни… себе! — сказал Роман. — А я думал — привидение! Командир, ты откуда? Тебя же вдребезги разнесло! И чего тогда сам не вывел меня? Эти (кивок на дока Никиту и Рашида) тащились так долго — сдохнуть можно было!

— И в этой реплике — весь Роман! — пожав плечами, сказал Игнатий. — Ни привета, ни спасиба! Только вывели — критиковать начал!

Глава 11

— Ерунда всё это! — заявил Роман, после того как выслушал историю появления Леона и краткий анализ состояния его памяти. — Рассуждаете, как малые дети. Вы только подумайте — сунуть Леона в «воронку», чтобы амнезия прошла. Упасть и не встать… Изобретатели…

— Ругать чужие идеи мы все мастаки! — обиделся Игнатий.

— Но не все с доводами. А у меня всё железно. Вы говорите: если «воронка» амнезию не снимет, ничего особенного не произойдёт. На это я скажу так: а если вторая амнезия? Положа руку на сердце, честно — можете поручиться, что Леон не прихватит ещё одну?

Он сунул в рот пласт очищенной от костей сушёной рыбы, разжевал хорошенько и предложил своему соколу. Во время процедуры кормления все молчали. Глупо, но о возможной двойной амнезии всерьёз как‑то не думали, хотя и мелькнуло разок предположение.

Жёсткое, смуглое лицо Романа смягчилось, когда он с видимым удовольствием внюхался в стаканчик с кофе.

— Обалдеть от аромата, даром, что растворимый… Ещё один довод против. Амнезия Леона. Вы на сто процентов уверены, что у него амнезия от удара башкой? А если это целенаправленный гипноз? Поставленный психоблок? А мы пихаем его в «воронку» и получаем — что? В лучшем случае — ничего. В худшем — откровенного идиота.

— Ладно–ладно, оторался — теперь предлагай, — сказал Брис.

— Для начала дурацкий вопрос: его поле смотрели? Что у него там?

— Дурацкий ответ — ничего, — легкомысленно ответил док Никита.

— В каком смысле — ничего? Нет информации или не смотрели? Второму точно не поверю.

— Смотрели. И когда Леон бодрствовал, и когда спал — кстати, в последнем сомневаюсь. Всё глухо. Не знаю, что скажут остальные, но я наткнулся на защитный блок, который больше похож на пуленепробиваемую броню. Она не даёт проникнуть в информационный слой поля. Не веришь — можешь попробовать сам.

— Я всегда говорил, что док Никита — лучший спец в этом деле, — заметил Рашид. — Когда я пытался считать с Леона хоть что‑то, меня вежливо отпихнули уже от защиты.

— А на что похожа защита? — жадно спросил Роман. — Хоть что‑то же можно по ней понять? А, док? Личная — от Леона, или наложенная?

— Ну, образно говоря, его защита похожа на толстое плетение из тончайшей проволоки, залитой потом бетоном. Говорю сразу, чтобы потом зря не совался: ни одной дыры, ни одной ниточки, за которую можно было бы дёрнуть. Защита впечатляющая, но — никаких следов, указывающих на её происхождение. Или она сделана, но следов на ней не оставили. Или сотворил её сам Леон — такого рода штучки ему были по плечу. В прошлом.

— Ещё один вариант — последствия амнезии, вызванной взрывом или, если учесть твоё предположение, — гипноблоком, — вставил Игнатий.

— Такое поле — последствия амнезии?! Мне кажется, человек, получивший хорошенько по башке, наоборот, уязвим. Элементарно: пробоина в физическом теле — прорыв в энергополе. И — опять‑таки наоборот.

Сначала Леон просто слушал, неосознанно примериваясь к новому для себя миру и уже начиная вникать в суть разговора. Понятие «энергетическая оболочка», или «энергополе», поверхностно известно ему по газетам и журналам. Правда, здесь парни говорили об этом понятии так, будто обсуждали простейшую болячку, по непонятным причинам не желавшую заживать.

Потом Леона неожиданно покоробило: они, оказывается, без предупреждения пытались сделать с ним что‑то. Одновременно он осознал странное для себя чувство — злорадство, оттого что у них не получилось проникнуть в его энергополе. Он понимал, что парни делали эти попытки из благих побуждений, но… без его ведома. Ему такое отношение не нравилось, и он высказался в наступившей паузе:

— Простите, пожалуйста. Мне бы хотелось, чтобы вы в следующий раз предупреждали меня, если вы намереваетесь каким‑то образом избавить меня от амнезии. Я имею в виду разговор о вашей попытке проверить моё поле.

— Ни фига себе! — ахнул Роман. — Это он теперь всегда такой? Прям весь такой дико вежливый?! Я тоже предупреждаю: если он со мной так говорить будет, пару ласковых я ему точно навешаю… Скажите этому хмырю, а то у меня уже сейчас лапы чешутся.

— Сначала, Роман, я тебе скажу. — Брис задержал на нём улыбчивый взгляд удава, который забылся и сверху вниз с умилением смотрит на свою наивную жертву. — Язык поумерь. Неизвестно, в какой момент Леон освободится от амнезии. Если это произойдёт во время твоего прикольного выступления, говорю честно — не завидую тебе. Теперь ты, Леон. Если человеку говорить о том, что нужно посмотреть его энергетическую оболочку, то проверяемый твоего типа невольно замкнётся. Твоего типа — это тренированный нашего уровня и с твоим недавним потенциалом. Мы ведь уже поняли, что навыки ты вряд ли растерял — просто забыл. Поэтому всё и старались делать исподтишка, заставая тебя врасплох, когда наиболее открыт.

— Будь ты в норме, давно бы раскусил наши попытки, — добавил Рашид. — И я согласен с Брисом в отношении твоего языка, Роман.

— Согласен так согласен, — откликнулся Роман. — Ладно, замяли. Что будем делать дальше? Предлагаю найти Володьку и устроить в этом городишке жуткий тарарах. Теперь мы вместе и можем повеселиться от души.

— Ты забыл о Мигеле, — заметил док Никита.

— Угу… Так вот, насчёт Володьки. Я думаю, надо прочесать часть города ближе к берегу. Он любит метки оставлять — может, и найдём.

— Кстати, насчёт меток, — сказал Брис, — чуть не забыл. Леон, не больно приглядывайся к разной мелочи на дороге. А если увидишь что‑то, что захочется поподробнее разглядеть, зови нас. Здесь дряни всякой набросано, а кое‑что лично для тебя. Не стесняйся — говори сразу.

— И то правда, — пробормотал Игнатий, — из головы совсем вылетело, а ведь столько прошли… Народ, может, сначала к морю вернёмся — водой запастись?

— А где вы воду нашли? — спросил Роман.

— Ближе к востоку — там скала есть. Рашид её Плаксой обозвал: часть, обращённая к морю, совершенно мокрая от родников — как будто её из шлангов поливают.

— Оригинально. Но далеко. А здесь, если я правильно сориентировался, в двух кварталах отсюда, от фонтана осталась такая дохлая фиговина — и с водичкой.

— А почему город разрушен? — осмелился Леон задать вопрос, давно вертевшийся на языке.

Спросил и пожалел.

Все замолчали и уставились на него. Трое явно растерялись и не знали, что ответить. Брис смотрел с явной жалостью. Зато Роман засиял мечтательной улыбкой мальчишки–хулигана, добравшегося наконец до заветного варенья.

Не выдержав тишины, Игнатий подтолкнул дока Никиту.

— Ты у нас дипломат, ты и скажи.

— В таких вопросах дипломатия не спасает.

— Чего вы мусолите? — удивился Роман. — Скажите прямо. С этой своей амнезией Леон всё равно до конца не поймёт. Слышь, Леон, давай так: почему — я тебе не отвечу, а вот кто — скажу. Чего они с тобой как с писаной торбой носятся? Не растаешь, небось. А город ты разрушил.

Прямой ответ на им подкорректированный вопрос не произвёл сильного впечатления на Леона. Судя по первой реакции парней на его любопытство, можно было предположить нечто подобное. Поэтому Леон не стал настаивать на подробностях, лишь сказал, обрывая разговор на тему:

— Спасибо, Роман.

Взглянул на Вика, слетевшего во время беседы, — взглянул позвать. Рта не успел открыть — птица плавно снялась с плеча Бриса и по линии слегка провисшей ленты мягко мазнула по воздуху к нему. «Читает мысли?» — оторопел Леон. Но думать ещё об одной проблеме не хотелось. Он ухватился за рваные края пола на первом этаже и подтянулся. Наверху тихо и солнечно. И ещё более нелепой казалась мысль, что этот город разгромлен им, Леоном. «Ангелину сюда бы, — с улыбкой подумал он. — Увидеть бы ей дело рук мужа–подкаблучника. И в назиданье ей, как сварливой жене…»

Он не успел додумать своей мысли, окрашенной даже не чёрным юмором, а — он сам чувствовал эту тонкую грань — истеричным хохотком висельника.

Из цоколя повыскакивали парни стать рядом с ним, запрокинуть лица навстречу солнцу. И…

Миг, растянутый в целую жизнь, — свойство этого города или — ситуации?..

Миг — Роман оборачивается к нему. Леон не успевает удивиться его бледности. Роман бьёт сбоку по ногам — два сокола взвиваются в небеса — одновременно подхватывает за плечи и сильно поворачивает лицом к себе. Другие ещё тянутся к Роману — остановить? «Ты что?! Рехнулся?!» А он кричит: «Закрой глаза! Живо!» Леон погружается во тьму послушно и перепуганно: за завесой век он видит всё‑таки яркий день и не понимает, почему его лишают света и возможности видеть. А на сетчатке глаз он замечает след чего‑то запечатлённого боковым зрением за секунду до крика Романа. Это что‑то похоже на небольшую чёрную собаку. Оно лениво и невесомо то ли бежит, то ли плывёт по дороге, мотаясь во все стороны…

— Отбой, — тихо говорит Брис откуда‑то свысока.

… Лбом Леон упирался в металлическую пряжку на ремне Романа. Колени, будто воткнутые в мелкие острые камни, раздирало от боли. Но каким‑то, ещё неопределённым чувствам он начал подчиняться, когда увидел в левой руке крепко сжатый пистолет… Кто‑то сверху довольно хмыкнул.

— Я‑то думал, бедняга командир, а он…

Он резко напряг мышцы ног и сам встал на ноги.

По дороге всё так же лениво продолжал кататься дырявый продуктовый пакет. Иногда, когда ветер вздувал его изнутри, он становился огромным и обманчиво грузным. Издалека чёрный пакет, или пепельный — раздутый ветром и подсвеченный солнцем, нетрудно принять за гуляющее животное.

Они молча следили, как пакет зацепился ручками за обломок бордюра. Ветер раздул послушное замкнутое пространство и превратил его в толстое неуклюжее существо, грозным пузырём повисшее на собственной привязи. А потом ветру надоело. Он бросил игрушку, не желавшую больше бежать по дорожке, и промчался сверху, примял кусок плёнки книзу бордюра.

Вздрогнуть от металлического лязга, обернуться и увидеть что ребята убирают только что взятое наизготовку оружие, — не слабое зрелище для человека, который секунду назад напряжённо, боясь лишний раз вздохнуть, следил за посторонним предметом.

— Глаза ему завязать! — с чувством заявил Роман. — Да я готов его на собственных закорках тащить, лишь бы не психовать!

— Кое–кому тоже не мешало бы шоры на глаза, кандалы ещё хорошие да потяжелее, чтоб ручонки‑то не распускал, — проворчал Игнатий, демонстративно рассматривая руку, якобы трясущуюся в нервах. — Птички же этот чёртов пакет видели, Вик же не среагировал — ты‑то чего народ пугаешь?!

— Пугаешь?! А я сам не перетрусил?!

Сначала Леон беспокоился, что они сцепятся в жуткой драке — уж больно здорово рычали оба, и за Романа боязно: комплекцией на вид парень очень хрупок в сравнении с тяжеловесом Игнатием. Но потом стало ясно, что парни выпускают пар.

Остальные молча наблюдали за ними. Леон внезапно заметил, как странно улыбнулся Брис — странно и мимолётно, точно отозвался своим мыслям и тут же забыл о них…

А вскоре пошли дальше по улице, как договорились, — к остаткам фонтана. Время от времени восстанавливая улыбку Бриса и пытаясь докопаться, что же в ней странного, Леон сделал вдруг два открытия.

Первое заключалось в том, что Брис наконец расслабился и почувствовал себя в безопасности, среди людей, которым доверял. Поглядывая на его спокойное лицо, Леон поражался, насколько резок контраст между человеком, которого он первым увидел в городе, и человеком — отражением всех этих парней. Стороной мелькнула мысль: несмотря на совершенную разность характеров, в команде есть общее лицо. А что именно их, парней, объединяло — над этой загадкой можно подумать в течение неопределённого времени их неопределённого похода.

Второе открытие мягко сжало сердце. Знание о Брисе и парнях словно вложили в голову. Что это? Хорошее понимание вновь узнаваемых характеров? Частичное возвращение памяти?..

Маленькая пернатая бомба свистнула перед носом и взмыла в небо, где носились остальные. Вик развлекается сотоварищи. Счастливчики — такая свобода! Только сокол Романа на плече хозяина и не собирается его пока покидать. Док Никита замазал его болячки какой‑то жирной мазью, и сокол дремлет, ссутулившись, похожий на маленькую сердитую старушку.

Они прошли уже порядочно, если учесть второй по счёту дом, мимо которого пробирались, то прыгая по бесконечно наваленным плитам, то облегчённо разминая ноги на сохранившихся участках дороги. Раньше здесь, видимо, была узкая улочка между высотными домами, поэтому ощущение свалки гораздо отчётливее… Игнатий остановился, вглядываясь вперёд.

— Ага, кажется, послание!

— Ага, — подтвердил Брис, — с десертом из «тараканов»!

Глава 12

Послание Игнатий углядел на стене третьего по улице дома.

«Тараканов» Брис заметил за этим домом.

На первый, несколько рассеянный взгляд, можно предположить, что ветер опять гоняет мусор. Ну, мелькнуло что‑то. Если же присмотреться, увидеть нетрудно: в щелястых оскалах дома скользили уже знакомые одинаковые фигуры.

Мы на этом торце дома — они на другом, — пренебрежительно сказал Роман. — Никто из тварей и не заметит. Сидите здесь. Сейчас буду.

Согнувшись — сокол проворно перебрался на затылок и устроился на вороте рубахи — и сторожко перебегая отрезок за отрезком, от одного укрытия до другого, Роман быстро двигался вперёд. Он не прошёл и половины пути, как док Никита задумчиво сказал:

— На «тараканов» мы всегда натыкались неожиданно и тут же лезли в драку. Было бы интересно посмотреть, чем они занимаются в свободное время.

— Вы только посмотрите! — театрально ахнул Игнатий. — И это говорит док Никита! До сих пор я думал, что в нашей команде единственный здравомыслящие люди — док Никита и Рашид. Ну, док, удивил ты меня. Или город на тебя так подействовал?

— Когда Игнатий начинает изощряться в остроумии, он приходит к фантастически умным выводам, — откликнулся Рашид. — В этом городе и не должно оставаться нормальных людей с нормальной психикой и нормальными реакциями.

— Город как город, — напористо возразил Игнатий. — С чего бы здесь психом становиться?

— А как же… Ни одного целого дома. Ни одной целой полевой структуры. Берег не считается. Город, как единица общего, излучает настолько неверно, что мы тоже меняемся. Вспомни радиацию. Не видно её и не слышно, пока необратимость процессов в организме не заставит поверить в неё. Нам, торим, повезло после того взрыва. Мы всё‑таки были вместе. И город подействовал на нас не так, скажем, как на Бриса. Брис, прости за грубость, временами психом себя не чувствовал?

— Было.

— Брис был один. А одиночество, как известно, общественным животным, каковым является человек, очень тяжело переносится. Вот и смотри: никакой поддержки, никакой надежды, а главное — в одиночку варишься в самом месиве деформированного энергетического поля разрушенного города. Поневоле… Ребята, Роман!.. Куда он лезет!

— А что — превосходный пример твоим разглагольствованиям! — на ходу бросил Игнатий.

Роман постоял у стены, явно считывая послание — если оно там было, осторожно заглянул за стену и решительно скрылся в руинах первого этажа.

Парни не стали размышлять, что он там увидел. Впереди — «тараканы» — значит, дело серьёзное. А то, что Роман не оглянулся, не позвал — возможно, посчитал, что и сам справится. Но команда на то и команда, чтобы если уж действовать, так вместе.

… Чем занимаются «тараканы» в свободное от драк и погонь время — интересовало и Романа. Дом небольшой. Затаившись за углом, парень пытался разглядеть, что они там делают. Первое впечатление — играют. Роман глазам не поверил. Играют?! Безмозглые неорганические големы, созданные кем‑то не слишком старательным и рассыпающиеся порой от одного только взгляда, в упор не видящего их?.. Но «тараканы» и в самом деле беспорядочно и азартно ездили по кругу или резко меняли курс. Куда только делась из мания к строгим линиям и соблюдению ряда…

Любопытство победило. Тем более послание оказалось ржавой табличкой, предупреждающей о месторасположении противопожарного гидранта.

Где ползком, прыжками с плиты на плиту, а то и почти скалолазанием по ним, Роман быстро двигался к противоположному торцу дома. Сквозь нарастающий мотоциклетный гул он всё же изредка слышал вздыхающий шёпот песочной струйки, кряхтенье не до конца осевших плит и даже треск — дом умирал. Машинально, не думая о целесообразности действий, Роман соотносил каждое своё движение со звуками дома. Напряжение, в котором он точно следовал звукам, создавало состояние, близкое к трансу, и тогда ему казалось: не он прислушивается к звукам, чтобы идти вперед под прикрытием их шума, а дом кряхтит в ответ на его движения.

Анатомией и органами чувств «тараканов» раньше было как‑то недосуг заниматься. Поэтому Роман предпочёл подобраться к ним как можно незаметнее и бесшумнее. В любом случае, дальше стены, за которой «тараканы» расположились, путь ему был заказан. Насторожённо выглядывая в когда‑то оконный проём — ныне почти беззубый рот доисторического великана, размерами напоминающий переходы в пещерах, он начал оценивать обстановку.

Судя по тем «тараканам», которые оставались в рядах, насчитывалось их около сотни. Площадка сразу за стеной достаточно ровная, чтобы они могли поддерживать порядок строя. Метрах в десяти от стены строй нарушен. С десяток «тараканов» хаотично раскатывали на мотоциклах по кругу, лениво отталкиваясь ногой от асфальта и направляя тяжёлые машины в нужную им сторону.

Роман нашёл щербину в стене, за которой прятался, вставил в неё ногу и осторожно подтянулся. Щербина выдержала. Некоторое время он стоял вровень со стеной, почти обнимая её, привыкая к позе. Затылок жарко и нежно грел Слип — иногда Роману казалось (и тогда он невольно улыбался), что сокол сопит ему в ухо. На деле же птица иногда касалась его шеи твёрдым тёплым клювом. Но о смешном думать приятно.

Сначала он не понял. Мяч? Какая‑то скатанная тряпка, заменяющая его?

Кошка! «Тараканы» азартно пинали её, когда могли достать. А доставали кошку чаще, чем предполагается: когда думаешь об этом вёртком быстроногом животном, вообще трудно представить, что его можно застать врасплох. Эта — вела себя очень странно. Возможно, издевались над нею давно: двигалась она вяло, прихрамывая, всё чаще летя от одного тупоносого ботинка к другому. Серая — и неизвестно, сама ли такая, то ли изваляли в пыли. Роман едва только мельком удивился, как она стоически переносит мучения — молча, не вякнет, не вскрикнет от особенно сильного удара, — удивился, и внезапно его сердце замерло: будто длинная картофелина, висел в кошачьих зубах котёнок.

Роман машинально, словно спрашивая себя, не обознался ли он, обвёл взглядом площадку с «тараканами». Два полузасыпанных пылью, влажно–тёмных пятна привлекли его внимание. Он долго смотрел на них и так ничего и не понял. Перевёл взгляд на кошку, которая, сжавшись, снова кубарем летела после жёсткого удара, — и понял: раздавленные котята…

Переполнявшая душу ненависть к големам обдала жаром грудь…

Кошка упрямо встала на лапы, постояла секунды две, не выпуская из зубов последнего котёнка, и повалилась набок.

Блеснула на солнце грязная морда… Блеснула?..

Слип вызывающе свистнул — и рванул вперёд.

Спрыгивая из проёма, Роман услышал за собой дрогнувший воздух — за Слипом метнулись ещё четыре тени. «Ребята подошли!» — обрадовался Роман, приземляясь, и почти сразу «увидел» вокруг кошки пустое пространство.

И оно стало пустым. От «тараканов». Именно от «тараканов», поскольку над самой кошкой в резких виражах молниями чиркала соколиная стая. Птицы почувствовали желание Романа обезопасить кошку и держали оборону.

Неподвижные ранее «тараканы» обернулись к человеку. Из «игравших» с кошкой остались трое.

Один за другим спрыгнули из оконного проёма друзья. Получив заряд уверенности и определённую толику превосходства, Роман вновь сосредоточил свой убийственный «ре–фотовзгляд пустоты» на трёх «тараканах».

Двое исчезли.

— Ёлки–палки! Человек! — ахнул Игнатий.

Одновременный лязг оружия заставил незнакомца быстро оглядеться. Ближайший мотоцикл валялся за его спиной. Крутнувшись на каблуках, незнакомец быстро поднял машину и, воспользовавшись тем, что вся «тараканья армада» разворачивает мотоциклы навстречу невесть откуда взявшейся человеческой команде, ринулся наутёк не по прямой, а в боковое междурядье «тараканов».

— Не лезь под направление взгляда! — напряжённо сказал Роман, продолжая «держать пустоту», ориентиром для которой стали неподвижная кошка и стремительные птицы.

Парни стали по бокам от Романа — мечи в полной боевой готовности.

Две линии «тараканов», до сих пор делённые пополам теми, кто забавлялся с несчастной кошкой, начали быстро смыкаться, приближаясь к дому с горсточкой людей. Попадая в зону «ре–фотовзгляда пустоты», края мотоциклистов редели. К сожалению, они слишком быстро сообразили: происходит нечто неладное, и в лоб на людей лучше не нападать.

Леона раздирало огромнейшее любопытство. Как исчезают «тараканы»? Кто тот человек, который сбежал? Почему «тараканы», как заворожённые, лезут под их мечи, повторяя один и тот же удар, не варьируя, — отчего их так легко уничтожить?.. Рядом, кряхтя от натуги, Рашид пробормотал:

— Истуканы безмозглые…

Он‑то работал мечом виртуозно: вся его натуга направлена не на мощный удар, а на серию изящных движений («Дирижёрской палочкой!» — восхищался Леон) с неуловимыми глазом короткими уколами. Он будто делал лёгкие насечки на плотных мешках с песком, и мешки покорно шлёпались на землю вместе с мотоциклами.

Главное в этой свалке, и в мусорной и в боевой, — защитить Романа. Иметь такую простую задачу удобно.

Под меч Леона въехали двое. Один не сумел нормально притормозить — мотоцикл грохнулся колёсами вперёд — Леон еле успел отскочить. Пока упавший выкарабкивался из‑под машины, Леон пропорол плечо второму, увернувшись от примитивного тыканья вражеским мечом. Раненый завалился вместе с мотоциклом в сторону, где немедленно истаял. Чувствуя холодок жути, Леон быстро встал одной ногой для упора на колесо мотоцикла, чей хозяин так неудачно притормозил. Из положения лёжа «таракан» пытался достать его прямым ударом. С тем же холодком, но в то же время с неистребимым любопытством, Леон просто уколол противника в плечо. Если позволяло время, он бы понаблюдал, что на самом деле происходит с продырявленным «тараканом». Но сейчас, отворачиваясь к следующему, он лишь заметил, что раненный им просто уменьшается сначала, как проколотый мяч, а затем его оболочка начинает… испаряться?

Внезапно «таракан» — третий, лезущий под меч, исчез. Пропали вообще все мотоциклисты по левую руку от Романа. Он только чуть повернул голову. Нападавшие с тупостью, достойной психованных роботов, «тараканы» мгновенно испарились.

— Мысль материализованная есть иллюзия! — заявил Игнатий.

— И кому пришло в голову этих тупых ублюдков назвать именем самого умного и сообразительного насекомого? — высказал своё недоумение Леон и сразу вспомнил — кому.

— Наши «тараканы» отличаются большой плодовитостью и упорством в достижении цели, — объяснил док Никита. — К тому же от них трудно избавиться, что в данном городе, что в квартире, где они завелись. Лупишь–лупишь — а они всё здесь. Вот за это ты, Леон, и назвал их тараканами.

— Роман, ты куда?

Роман быстро шагал вперёд, но недолго. Десятка два шагов — и он сидит на корточках, что‑то разглядывая. Парни пошли к нему.

Кошка крепко держала своего детёныша в зубах. Маленький, неуклюжий, ещё живой, он, тем не менее, невообразимо извернулся и теперь решительно отпихивал слабыми лапками кошачью морду, стараясь освободиться. Кошка лежала неподвижно, а котёнок, возможно учуяв присутствие посторонних, пискнул и тут же обмяк, затаившись.

— Умерла? — спросил Роман дока Никиту, раскрывая кошачьи челюсти и забирая зверёныша, на чьей холке кровь из кошачьей пасти обирала пыль с шёрстки — и вытянутыми серо–красными шариками катилась вниз.

— Шок, — определил док Никита, подняв кошку и сосредоточенно–отстранённо глядя на неё. — Скоро отойдёт от него.

— Ты посмотри на её морду. Первый раз вижу, чтобы кошка плакала. Двоих котят раздавили… Эти сволочи играли ею в футбол. Гады…

Брис отошёл чуть дальше, вглядываясь в асфальт, словно читая следы. Невольно насторожившийся Роман следил за ним, машинально поглаживая пронзительно попискивающего котёнка.

— Боюсь добавить негатива к твоим эмоциям, — медленно сказал Брис, — но, судя по траектории, по которой они вели кошку, они не просто играли ею в футбол. Приглядитесь: в метрах двух от меня «колодец». Мне не очень хочется быть отгадчиком в таких делах, но, по–моему, я вижу сидящих в нём «блинчиков».

И тут Роман удивил всех и в то же время заставил всех согласиться с собой.

— «Тараканов» не виню. Они бы в жизни не сообразили придумать такое издевательство. Такое придумать мог только человек. Догоним — попробуйте мне только помешать сыграть с ним в футбол по–свойски. Док, давай кошку. Слип не будет возражать против временного соседства с нею.

Глава 13

У «фиговины с водичкой» — у фонтана — решили устроить привал.

Сначала набрали воды и умылись. Хозяйственный Игнатий уселся за починку одежды, а остальные хотели было сверить самодельные карты города, но помешал Роман. Он твёрдо решил, что избитая кошка может получить заражение крови, и вымыл её с мылом. Процесс мытья наблюдали с интересом.

За всё время прозвучали всего две реплики: недовольная — Бриса: «Ну, вот, мыло на зверюгу тратить!» и мечтательная — дока Никиты: «Жаль, что она в ступоре, было бы интересно проследить её реакцию, когда она…» Роман, не оборачиваясь, лягнул назад — и док Никита отскочил на полуслове. Слип, сидевший на плече хозяина и с любопытством смотревший, как моют кошку, повернул к доку Никите глазастую головку и коротко свистнул.

Кошка и впрямь ещё не вышла из оцепенения, хотя глаза уже открыла и мелко дрожала под струёй: Роман нашёл на краю бассейна щель, откуда, словно из крана, звенела прогревшаяся вода, — кажется, животное ещё не осознало нового окружения. Поэтому Роман благополучно домыл её и передал на попечение Рашиду, стоявшему наготове с разрезанной рубахой Леона, и на медосмотр доку Никите.

— Пока сухая была, вроде ничего выглядела, а теперь кожа да кости, — с некоторым удивлением сказал Рашид. Он положил кошку к себе на колени и сушил её лоскутами.

— Ага, как в анекдоте! — подхватил Игнатий. — Помните? Два кота обсуждают кошку. Один восхищается: «Какие глазки! Какая у неё шёрстка пушистая! А фигура!» А другой: «Фигура? Э, старик, видел бы ты её в дождь!»

— Троих кормила, вот и отощала, — сказал Роман. — Брис, одну–две рыбки отмочи от соли, хоть немножко подкормим.

Брис было отправился к сумкам, но остановился.

Следуя его взгляду, все посмотрели на сидящего, повернувшись к бассейну, Леона.

Центральная часть фонтана, ныне разрухой превращённого всего лишь в «фиговину с водичкой», по замыслу архитектора, когда‑то представляла собой подобие сталагмита. Почти готические линии, несмотря на невольную теперь незаконченность, упрямо устремлялись вверх. Зачарованному их ощутимым движением, Леону нетрудно было представить целостную картинку — вообразить, как линии нижней части фонтана логично завершаются победно сияющей на солнце, тоже рвущейся к небесам водой…

— Леон, закрой глаза!

Внезапный приказ едва не свалил его с насиженного камня. Еле удержавшись на месте (вцепился в мраморный выступ), Леон закрыл глаза и в желтовато–тёмной мгле буквально увидел, как суматошно бьётся с перепугу сердце.

Гомон вокруг подсказал, что парни встали рядом и обсуждают предмет, на который он загляделся. Вот теперь он понял причину их тревоги и приготовился терпеливо ждать, какой вердикт они вынесут.

— Открывай глаза! — велел Брис. — Мы ничего не нашли. Во всяком случае, на фонтане нет явных заклинаний и других штучек. А теперь ты, Леон, объясни, что привлекло здесь твоё внимание. Подробно.

— Я хотел… Я думал каким был фонтан, до того как его сломали.

— А то сразу вопли, крики, — проворчал Игнатий. — Запугали невинное дитятко.

— Э–э, насчёт невинного дитятка, — со вздохом начал Брис. — Док Никита, если уж я не прав, ты меня поправь. С некоторых пор меня мучает одна проблема. Мы все тут стали относиться к Леону, как к несмышлёнышу: орём на него, одёргиваем за любое словечко, злимся, если что не так сделает. А вдруг однажды во время типичной фразочки Игнатия придёт в себя настоящий Леон? Помня его вспыльчивость, я боюсь — полетят чьи‑то не в меру раздражительные головушки с несдержанными язычками.

— Подтверждаю, — поднял руку док Никита. — Сказанное Брисом настолько элементарно, что мы просто не думаем о такой возможности.

— Неужели я такое чудовище? Бывший я? — с любопытством спросил Леон. Признаться честно, его забавляла мысль, что в глазах друзей он выглядит ларчиком с секретом, внутри того ларчика притаился некий монстр с жутким характером.

— Ну, чудовище не чудовище, а вспыхивал, как спичка, — сказал док Никита.

— Ага, как вспомню — так вздрогну, — подтвердил Роман.

— Да не пугайте вы его так! Чего насели на парня? Ему и так досталось за свою вспыльчивость, — со вздохом сказал Рашид. — Шесть лет полного одиночества не каждый вытерпит.

Все замолчали.

— Про эти шесть лет спрашивать, наверное, нельзя? — То ли вопрос, то ли утверждение Леон адресовал Вику, который с выражением сочувствия, как ему показалось, заглядывал ему в лицо. Впрочем, точно судить о чувствах сокола хозяин не мог, на сочувствие указывал, может, только ищущий взгляд птицы.

Парни вернулись к своим делам. Вик спрыгнул с плеча Леона и, быстро подпрыгивая, по краю бассейна побежал к бреши, из которой наружу с трудом текла слабая струйка воды. Там же, напившись, охорашивались и другие соколы.

Наступила мирная, до странности, тишина. Её покой лишь подчёркивали негромкие мужские голоса и прозрачный лепет воды. Снова, предоставленный самому себе Леон засмотрелся на фонтан, снова ему показалось, что линии почти взмывают кверху… И не замечал, что парни исподтишка приглядывают за ним.

Вновь заворожённый порывистым бегом воды, Леон отдался ленивому созерцательному впечатлению и позволил мыслям течь вольной и даже сонной струйкой. Тени недавнего прошлого скользили между ним и фонтаном: дом Андрюхи, солнечный день, все домашние странно умиротворённые; он, Леон, ищет Анюту; с тихим стуком входит в комнату Мишки, сын сидит за столом, готовится к занятиям в университете; Анюта съёжилась в кресле, её лицо сосредоточенно, девочка слушает музыку — негромкие, тем не менее всепроникающие органные звуки ощутимо дрожат в воздухе… А глубоко внутри недоумение: в их доме органная музыка? Никогда не бывало… Точно, не бывало… И линии фонтана, и хрустально–отчётливые бегущие дорожки, время от времени зависающие величавыми аккордами…

Рашид резко встал. Так резко, что Брис с трудом успел схватить его за штанину и заставил сесть. Позади них Роман ногами подсёк вскочившего Игнатия, отчего тот едва не грохнулся головой о камни.

Погружённый в полудремоту, Леон суматохи за спиной не замечал. Машинально в воображении он закончил восстанавливать фонтан, от чего его оторвали сначала. Теперь он любовался естественным собором сталагмита и слушал мелодию, им навеянную. И не замечал, что воздух над бассейном на самом деле вибрирует от звучной органной музыки.

Вик нагнулся, жёстко вздыбив крылья. Сначала невесть откуда появилась раздражающая воздух музыка, сейчас — это.

Сидевший на камнях Роман дотронулся до локтя дока Никиты, поднёс палец к губам и кивнул на ноги Леона.

На первый взгляд, это напоминало жёсткую сухую траву. Но трава не бегает. При более пристальном рассмотрении выцветшие до бледно–серого цвета ломкие кустики вдруг превращались в деловитых минидраконов, будто сделанных руками ребёнка из проволоки: тощие и вёрткие, они бегали, подобно игрушечным подъёмным кранам — неуклюже, но цепко. В высоту они не дотягивали и до колена Леона, у чьих ног толпились, — орава постоянно пополнялась за счёт длинной цепочки, протянувшейся от ближайшего дома через дорогу.

Таких обитателей города парни ещё не видели.

А «драконы» заступали всё свободное место вокруг Леона, а вскоре с колен Рашида их увидела кошка и с перепугу забилась под руку, заботливо сушившую ей шерсть.

Леон внезапно услышал за спиной:

— Продолжай слушать музыку, Леон… Что бы ни увидел, слушай музыку…

Он даже не удивился, подготовленный репликами о непостижимых своих способностях. Вновь увидел изуродованный фонтан, а его бегучие линии быстро воскресили нужную мелодию. Ещё он не удивился, потому что наивно решил: парням понравилась хоральная мелодия.

Но шёпот сзади продолжал руководить:

— Слушай музыку… Не переставай слушать, взгляни себе под ноги… Не забывай слушать музыку…

Он взглянул — и почувствовал себя человеком–оркестром: он слушал органную музыку, он разглядывал нелепых зверей — Господи, тут их целое стадо! — у ног и одновременно ощущал скользкие от пота ладони.

А звери подняли к нему суховатые мордочки — и развернулись, деловито потопали прочь, выразительно оглядываясь: мол, идёшь, нет ли?

— Иди за ними… Только не забывай о музыке…

Забудешь тут. «Драконы» сами уже напоминали музыку. Корявые и неуклюжие, они перемещались с невольной величавостью, торжественно, почему‑то вызывая воспоминания о мультяшных балах в старательно нарисованных замках и дворцах. Уловив ритм их шага, Леон сообразил, что диковинные звери шествуют не вразнобой, а под его музыку. А мгновением спустя понял, что машинально подражает им — идёт с журавлиной важностью. Странным образом подражание помогло понять ещё кое‑что: «драконы» пришли именно к нему, Леону, чтобы привести его — куда? Пока неизвестно.

Только уже перешли дорогу к дому, из‑за которого они появились, завернули за угол, начали спускаться по чистым ступеням в подвал. Странно: кругом мусор, а лестница чистая. Подметена? «Дракончики» потешно спрыгивали со ступеньки на ступень, и Леон улыбался, до того смешно и трогательно выглядела вся их процессия. Гулливер в царстве драконов–лилипутов.

Шелест множества лапок впереди почти заглушал шаги позади идущих.

В подвале темно после солнечного дня, и Леону пришлось постоять с закрытыми глазами, чтобы поскорее привыкнуть к мраку. Открыв глаза, он обнаружил, что подвал представляет собой лабиринт серых стен и серой дорожки, тоже аккуратно кем‑то прибранной и подметённой. Терпеливо дожидавшиеся его «дракончики» снова зашагали вглубь подвала, и он невольно подумал: не для их ли коротких лапок расчищена дорожка или — не ими ли самими?

Тихонько клекотнул Вик — прямо в ухо — при очередном повороте.

«Дракончики» продолжали вести, несмотря на то что музыка смолкла. Их тощие фигурки с трудом угадывались (Леон их выучил наизусть и узнавал даже в тенях) — серые на сером в сумрачно–сером, неизвестно откуда идущем свете.

Куда они ведут? А вдруг это ловушка? Рука сама скользнула под рубашку, пальцы легли на тёплый ствол пистолета. Сразу стало легче. Но всё же сердце замирало всякий раз, когда приходилось огибать следующий поворот.

Один из поворотов оказался долгим. Леон бросил взгляд назад: поотстав метра на два, за ним шли Брис и Роман. Автоматы обоих подозрительно и насторожённо шарили по всем направлениям. Встретившись с Леоном взглядами, Брис уже знакомым шёпотом предупредил:

— Увидишь что не так — сразу на землю. Понял?

— Понял.

После очередного поворота подвал неожиданно расширился и будто осел широко и бесконечно темно по краям. Бетонная тропка, по которой топали «драконы», всё так же виляла, но теперь видно, что приближается она к светлому пятну в середине огромного пространства. Светлое пятно шевелилось гигантской амёбой, бесформенной, состоящей из непрерывной смены светы и теней.

— Не торопись, — сказали сзади.

Леон и сам не собирался мчаться вперёд. Он уже разглядел, что источником света является высокая толстая свеча, а мельтешение создаёт человеческая фигура. Он даже разглядел, что расширившаяся дорожка, словно ручей в реку, плавно перетекает в огромную бетонированную площадку, на противоположном конце которой и уселся неизвестный.

Будто посчитав свою миссию выполненной, «драконы» бросились в разные стороны, наполнив гулкое помещение шелестящим шорохом. Леон так и не понял, были ли они живыми существами, способными хотя бы на примитивные мысли, но ему показалось, основное их желание он уловил на уровне инстинкта — быть подальше от огня.

Теперь, когда впереди стало совершенно свободно и вся их группа смотрелась как на ладони, человек у свечи тоже замер, видимо, пытаясь разглядеть пришельцев.

Ясный насмешливый голос Романа сказал:

— Ну, конечно! Кто ещё такое мог придумать? Только Володька!

— Ребята! Неужели вы?! — воскликнул человек, быстро шагая вперёд и загораживая пламя свечи. Впрочем, в его руке горела ещё одна свеча, поменьше, которую он и поднёс первым делом к лицу Леона. Леон увидел беспомощно вздёрнутые кверху брови, отвисшую челюсть, которая вскоре зашевелилась: — Леон?.. Не может быть!

Глава 14

«Ребята считают, что команда собрана. Странно, что время от времени они вспоминают ещё и о Мигеле. Но вспоминают о нём очень неохотно и сразу забывают. На имени Мигеля и моя память вновь капризничает: в первую встречу, вспоминая ребят, за каждым именем я видел — пусть смутно, главное — видел! — лица, фигуры. Говорю — Мигель — пустота. Человека будто и не было. Что же с ним такое, если пробуждающаяся память отказывается его вспоминать? И ребята молчат или раздражаются, когда пытаешься что‑нибудь о нём разузнать… И сокол Мигеля не думает искать хозяина или вести за ним… Сидит на плече Бриса и влюблённо переглядывается с ним…»

Кошку силком заставили понюхать «драконов», и она успокоилась: страшноватые зверюшки пахли пересушенным сеном, нечего их опасаться. На людей кошка поглядывала диковато, но уже усвоила, что у них есть вкуснейшая жратва, которой они не прочь поделиться с несчастной матерью–одиночкой. Поэтому сейчас, когда вся компания вернулась к фонтану, кошка разомлела от ощущения безопасности и тёплого солнышка, улеглась на кромке бассейна и кормила своего единственного и ненаглядного детёныша. Пушистая и тёмно–шоколадная после мытья, она вызывала интерес соколиной стаи, которая на том же бортике играла в догонялки, а в паузах дружно пялилась на кошку.

Севший рядом с Леоном Игнатий сказал:

— Рашид с Романом перестарались, слишком хорошо ухаживали за зверюгой — и теперь наши птички чуют в лохматой бомжишке свою. Надеюсь, взаимно.

— Почему?

— Охотничий инстинкт даже у домашних кошек силён, а что уж говорить про эту бродяжку? Того и гляди — кинется.

— Прости, я неправильно спросил. Почему Рашид с Романом перестарались?

— А, это… Так, об энергетических полях представление имеешь?

— Имею. Читал кое‑что.

— Хм… Раньше тебе и читать не надо было… Ну, ладно, всё в прошлом. Слушай внимательно, в будущем пригодится. Люди и животный мир общаются в основном на эмоциональном уровне, поскольку поговорить не могут. Вот, скажем, идёшь ты мимо собаки. Идёшь спокойный, думаешь о своём. Ваши поля соприкоснулись, собака поняла, что мимо прошло ни рыба ни мясо а главное — враждебных чувств нет. Поняла всё это наша собачка и легла, отвернулась, забыла о тебе. Вот опять ты идёшь. И не просто ты, а заядлый собачник — из тех, что при встрече с собакой целоваться лезут. Идёшь, видишь собачку, расплываешься в улыбке. Слова не успел сказать, а собачка бежит навстречу, визжит от радости, хвостом виляет. А почему? А потому что прочитала вокруг тебя информацию, что ты такое для неё — друг всесобачий. Антитезу приводить не буду, представить обратное нетрудно. Но вот тебе второй случай. Щенка растишь с младых ногтей, заботишься о нём, воспитываешь его — и одновременно делишься с ним частью собственной информации. Любая чужая собака, посмотрев на вас, тут же определяет: эти двое — не разлей вода! Или пожалел кошку бездомную — есть такое выражение «душу вложить»? Вот это оно самое и будет. Понял?

Леон честно попытался соотнести объяснение Игнатия со своим вопросом, честно попытался понять, но покачал головой.

— Главной загвоздкой для меня является, что с человека можно снять информацию. Понятно, когда это делает Шерлок Холмс. Но в его объяснениях нет ничего паранормального.

— Разные уровни восприятия действительности, — вмешался Брис. — Посмотри на свою ладонь. Что ты видишь? Правильно, хаотические линии. А ведь кто‑то считывает с этих линий информацию.

Уж не считал ли сам Брис с поля Леона информацию о перепуганных цыганках?

Вряд ли. Парни же признали, что его поле для них закрыто.

— В сущности, теоретически я предполагаю, что такое возможно, но практически… Даже вообразить трудно, как это делается.

— И это говорит величайший практик! — с сожалением сказал Игнатий.

— Народ, а что, если устроить Леону шоковую терапию — рассказать ему всё? — предложил Володя.

— Мы ему сказали, что он разрушил город. Знаешь, какая была реакция? Ноль.

— И мы опять возвращаемся к тому, что наш командир потерял память, но не способности, — задумчиво высказался док Никита. — Такое впечатление, что нас тычут носом во что‑то очень важное, а мы как слепые котята… Амнезия, но способности…

— Да дерьмо это всё сплошное! — сказал Роман. — Давайте о другом. Мы ж в городе хотели устроить крутую вечеринку. Ну и устроим, ну, и выдеремся отсюда. Чего башку ломать? Всё очень просто. Если командир не помнит, что он умел и знал, — всего‑то делов ему это напомнить. Начать с простейшего, а сложное он и сам сымпровизирует. Леон, ты вед всего лишь память потерял, но ведь не дурак же! Учиться же сможешь?

— Какой слог! А какой пафос! — восхитился док Никита. — Ребята, а ведь устами сего великовозрастного младенца глаголет истина. Может, именно эта мысль и лежит на поверхности, а мы её разглядеть не могли?

— Настолько просто… — пробормотал Брис, с новым интересом рассматривая Леона. — Начать с чувствительности рук, обучить парочке состояний… А дальше… Роман и здесь прав. Леон, ты всегда был гением импровизации — что и доказал даже в нынешнем своём состоянии. Если это дело пройдёт, нам придётся только подсказывать тебе да слегка направлять.

— Обучение, наверное, займёт много времени, — засомневался Леон. — Не легче ли разработать определённый план действий и научить меня именно тому, что по этому плану понадобится?

— Здесь в городе, любые планы обречены на провал, — сказал док Никита. — Обрати внимание: мы все говорим об импровизации. Отсюда — необходимость, чтобы не только мы, но и ты был готов мгновенно реагировать на любое изменение в ситуации.

— Но время…

— Я мог бы утешить тебя, что в случае провала одного плана придётся пользоваться другим и так далее, а повторение приведёт к более длительному нашему пребыванию в городе. Мог бы утешить, что в случае неудачи нетрудно вернуться в то время, которое тебе необходимо… Но реальнее для тебя будет звучать следующее: чем тщательнее подготовка, тем больше надежды на выход из здешней ловушки. Не забывай, что мы все не меньше твоего горим желанием выбраться отсюда. А единственная наша надежда — это ты.

Леон вновь почувствовал горечь во рту и судорожную конвульсию желудка. Опять они говорят об этом. Опять ответственность за себя они перекладывают на него… А он самому себе представляется сундучком с золотом, от хитроумного замка к которому навсегда потерян единственный ключ. Да и золото ли внутри? А если пепел?

— Как называется этот город? — внезапно спросил он.

— А фиг его знает, — беспечно сказал Роман, — что‑то типа Славноморска. Ты как‑то обозвал его Ловушкой, Ловушкой и называем… Мы мотаемся по этой ср… Ловушке столько времени, что мне иногда кажется: о нас в городе и о самом городе просто–напросто забыли. А все эти погремушки типа «тараканов» и «блинчиков» — последствия заброшенного производства…

— Ты или говори нормальным человеческим языком, или оставь свои идеи при себе! — обозлился Игнатий.

— Не ори! Думаешь, легко говорить, когда Леон рядом? Ладно, попробую. Нас заманили в Ловушку, якобы здесь пошли всякие хреновые катаклизмы. А они и правда были. Ну, эвакуировали мы всех и пошли разбираться. В ходе разборок выяснили, что целью было — с той стороны — уничтожить Леона. Когда мы это поняли, Леон взбесился и уничтожил город. И что? Ловушки‑то остались. И действовали. И действуют. Хотя нас разбросало после, и где‑то кто‑то решил, что нас больше нет. Город забыт. Ясно, о чём я вам тут толкую? Мы в забытом и закрытом городе с действующими ловушками. Пока кто‑то из нас готовит Леона, остальным придётся лезть в «колодцы» и воевать с «блинчиками»; придётся искать место, где появляются «тараканы», и неплохо было бы поймать того засранца, который натравил «тараканов» на кошку.

— Цели и задачи поставлены, — одобрительно сказал Брис. — Только ты забыл о наиглавнейшей задаче — беречь Леона как зеницу ока.

— Ха, я думал, его защита без слов подразумевалась.

— Нет уж, скажи о ней вслух.

Роман вытаращился на Бриса, как и все остальные. Брис же взглянул на Леона, который и недоумевал, и невольно улыбался: больно смешно выглядели вытянувшиеся лица парней.

— Леон, ты слышишь? Услышь не умом — сердцем. В городе тысячи ловушек, в которые ты можешь угодить. Но если попадёшь, мы тебя точно вытащим, настолько ты нам нужен. Мы будем стараться — очень стараться! — чтобы ты не попал ни в одну. Ты, привыкший в недавнем реальном своём мире полагаться лишь на себя да на приютившую тебя семью, здесь можешь не сомневаться: каждый умрёт за тебя, если надо. И не только потому, что ты единственный, кто может нас вывести из города. Ещё и потому, что тот Леон, которого мы знаем, готов был на всё ради нас. Мы все обязаны тебе, тогдашнему, своими жизнями. И поверь: даже в мирной жизни нам всем было бы плохо, узнай мы, что тебя нет в живых. Слушай меня сердцем, Леон, и запоминай, что здесь ты в такой безопасности, какую только мы сможем тебе обеспечить. Прочувствуй свою защищённость — в нашей готовности драться за тебя.

Он внимательно смотрел на Леона, пока произносил слегка сумбурную, но патетическую речь. Даже не смотрел — ищуще всматривался, будто ждал чего‑то. Парни же изумлённо смотрели на самого Бриса: с чего бы он это так заговорил?

— Брис, а теперь… — начал Рашид.

— Держи его!

Негромкое, но властное предостережение Бриса прозвучало вовремя, и Володя успел схватить за плечо падающего в бассейн Леона.

Парни повскакивали со своих мест. Испуганный Володя старался развернуть Леона лицом к себе, а тот безвольно валился на спину. Володя сидел к нему боком, не в лучшей позиции, чтобы удержать, но опомнились остальные: поймал голову Леона в мягкий капкан рук Рашид, с другой стороны от Леона и Володи док Никита дотянулся до левого плеча падающего. В суматохе первой минуты, растерянные, они пытались усадить Леона, а он норовил мягкой тяжёлой куклой выскользнуть из их поддерживающих рук.

Наконец Брис, который, не обращая внимания на суету, деловито стаскивал вещмешки в одну кучу, скомандовал:

— Несите его сюда!

Спящего Леона опустили на мешки устроили удобнее и некоторое время отупело смотрели на его безмятежное лицо. Первым поднял глаза на Бриса Роман.

— Ну?

— Он спит. Спит нормальным человеческим сном. Когда мы встретились, я обнаружил, что он не может спать. Леон сказал, что он не спит, с тех пор как попал в реальный мир — двенадцать лет. Я начал наблюдать и выяснил причину бессонницы. Леон только выглядит спокойным. На деле он очень напряжён. Сам он не может объяснить почему. Я понял: его гложет страх перед одиночеством, потому что одиночество для него — абсолютная незащищённость. Сейчас, когда мы все собрались, он расслабился. Осталось только напрямую сказать ему, что теперь он не один. Результат вы видите.

— Ладно, одна проблема отпадает, — сказал Рашид. — Зато есть ещё одна. Почему мы замалчиваем Мигеля? Мы говорим: команда собрана. Но ведь это не так. Мы знаем, что он жив, несмотря на то что его сокол вернулся. И всё же раз за разом забываем о нём. Я понимаю, что Мигель — человек со сложным характером и не всем нравился. Но, в конце концов, он недавно в нашей команде, и, если честно, мы отнеслись к нему с самого начала не слишком доброжелательно. Может, надо всё‑таки попробовать отыскать и его?

— А пошёл бы он… — безразлично сказал Роман.

— Не знаю, — сказал док Никита. — Просто так ведь в команду тоже не суют. Мигель прошёл все проверки и доказал, что легко адаптируется в команде с нашим профилем. Да и нехорошо получается: он попал сюда с нами, а мы и палец о палец не ударим, чтобы найти его.

— А плевать ему с высокой башни на наши поиски, — сказал Роман и почти равнодушно, на диалекте грузчиков добавил пару слов об отношении Мигеля к команде. — Чего уставились? Похож на новые ворота? Хотите сказать, не поняли, кто тот засранец, который с «тараканами» скорешился? Тоже мне — открытие…

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава 1. Ангелина.

Она страшно боялась этого безукоризненно вежливого молодого человека. Он почему‑то напомнил ей молодость, когда она, будучи воспитательницей детского сада, несколько высокомерно обращалась с окружающими, одевалась весьма элегантно — в общем, ценила себя. Разбалованная сытой жизнью у брата и приучившись мерить жизнь на его манер — «лучшее всегда дорого», она осознавала, что стала вульгарнее с тех далёких времён. Тогда она «держала» себя — сейчас главным стало одеться в лучшее, не думая о простейшей проблеме — «идёт не идёт».

Страх перед молодым человеком не был всепоглощающим. Она сама превратилась в картонную коробку, в которую маленькие девочки собирают свои детские богатства, она же — свои страхи. По земле она ступала по–хозяйски тяжело и уверенно, пока в один несчастный миг не заглянула в комнату дочери. Она ещё машинально прошла несколько шагов, и каждый шаг неустойчиво проминал пол, будто он превратился в зыбкую трясину. Дальше она идти не могла, иначе пришлось бы пинать бесчувственными ногами игрушки на полу или ломать, ступая прямо по ним.

Чёрный росточек страха, гнездившийся где‑то в желудке с момента рождения дочери, выплеснул вверх чёрные листья, которые, царапая, почти рвали ей горло. Она успела завизжать — сбылся её главный страх: не нужно было даже обшаривать квартиру — и так понятно, что девочку, её царевну, похитили. Визг не долетел до высоты того отчаяния, которое она испытывала, оборванный кашлем, раздирающим внутренности и голову.

Потом на дно коробки упал пласт нового страха — за исчезнувшего мужа. Ну и что — не расписаны? Он был лучшим мужем ей и лучшим отцом её детям.

Лекарство притупило панику, но не страх.

Мужа привезли утром. И новый тяжёлый страх вырос прямо в коробке. Теперь она боялась этого человека, только похожего на её мужа. Она спряталась в своей — их — спальне, с головой укрывшись одеялом и цепляясь за милосердную руку Андрюхиной подружки, и вполголоса выла от страха.

Вечером Андрюха решил, что она успокоилась и спит.

Она подглядывала и подслушивала.

Сходство ли молодого человека с мужем поразило её, новый ли страх заставил её действовать, только, дождавшись, когда все закроются в комнате Мишки, она, растрёпанным, неряшливым привидением скользнула в комнату дочери. В руках она крепко держала весомую стопку пухлых от записей тетрадей — дневников мужа. Воровато оглядевшись, она отодвинула от стены высокие книги сказок и по одному поставила за ними, плашмя к стене, все дневники. Она похлопала по корешкам книг, выравнивая их, и пугливо сбежала к себе.

Мальчишка дневников отца не получит. Она не знала и знать не хотела, какие отношения были у Леона с т о й семьёй: годы, когда он был ей мужем, принадлежат только ей. Она и сама не собиралась читать дневники. Зачем? Ведь то, что происходило с Леоном, не прошло мимо неё стороной. И ностальгически вспоминать она не собиралась.

Почему именно в комнате Анюты? Она была абсолютно уверена, что для тайника эта комната в квартире лучшая. Уверена — и всё. Не потому, что её усилиями комната дочери превращена в сказку для ребёнка. Глухой инстинкт погнал её сюда, когда она с тетрадями металась по спальне, ища укромное местечко для них. Чуть прибранная Лизой, комната Анюты неожиданно показалась ей настоящей крепостью.

Страх перед сыном Леона не прошёл, но был потеснён некоторой толикой злорадства, когда она снова тихонько легла под одеяло. Инстинкт животного, заставивший её спрятать вещи мужа в комнате дочери, теперь уверенно говорил: она всё сделала правильно, теперь она должна успокоиться. И она успокоилась, и уснула, чувствуя, как чёрные листья вяло обмякают. По грани её сна и плывущего бодрствования мелькнула мысль, смешная и обнадёживающая: «Это поможет мне вернуть Анюту».

Глава 2. Он.

Ну и семейка!.. И отец здесь жил? Или это только первое впечатление?

Достали. Всё пытались разузнать, что представляет собой Леон, до того как сбежать от нас.

Хорошо ещё, не выгнали.

И этот Мишка — кто он мне теперь? Отец даже не удосужился жениться на его матери.

… Он лежал на диване, повернувшись спиной к стене. Из полуоткрытой двери виднелся дверной проём в комнату Мишки.

Они сказали, отец был человеком тихим, незаметным, всё забывшим. Но для забывшего всё он оказался слишком активен.

Быстрый сканирующий обыск выявил вход в другую квартиру. Там жил хозяин со своей подругой. Женщина Его не интересовала. Пробежав по её верхнему слою, Он узнал, что она здесь недавно, что основной объект её внимания — мужчина рядом с нею… Он всё же невольно задержался, из интереса копнув глубже и увидев чистоту её внимания. До сих пор Он думал, что изъявление любви идеально только у матери.

Сильный, с лёгким надломом голос прозвенел в тишине Его личного пространства: «Ты смеешь меня с кем‑то сравнивать?!»

«Смею, — сумрачно подумал Он. — Потому что всё познаётся в сравнении. Потому что пока Я видел только одну сторону… И что‑то мне подсказывает, что эта сторона несколько эгоистична, а значит — пристрастна… И я вместе с нею…»

Он с трудом оторвался от созерцания светлого излучения женщины, мягко окутывавшего мужчину, переливами растекавшегося вокруг него… Андрюха. Дядя Андрей. Этот парнишка, которого всё‑таки придётся называть братом («Не смей даже в мыслях!..» — «Мама, ты не дома, чтобы так безоговорочно командовать мною!»), в мыслях мужчины являлся почти сыном.

Он попытался глубже проникнуть в информационный слой хозяина, но с изумлением понял, что за верхним, наносным слоем находится жёсткая ментальная защита. Обследовав её в поисках мельчайшей щели, Он убедился, что защита искусственного происхождения. Он заинтересовался и начал искать автора. Поисковый зонд не нашёл ни одного следа, ни одной отметины. Человек, сотворивший универсальную защиту вокруг дяди Андрея (эхом — «Не смей!»), был величайшим мастером в области ментальной техники. Но ведь они сказали, что отец всё забыл и вёл себя как обычный человек. Значит ли это, что он скрывал свою настоящую личность под маской амнезии?

«Как же я его ненавижу…»

В Его неудержимый выплеск ненависти ворвался торжествующий голос матери: «Размазать всю семейку по стенам, а потом огня!.. Огня!..»

Как в костёр бензин из канистры — и, ослепший от взревевшего внутри огня, обезумелый, как дикое, свободное пламя, Он с усилием поднялся на диване. Мгновенно выросшие когти на скрюченных волосатых пальцах с сухим треском процарапывали покорную ткань, которая уже темнела и дымилась вокруг его лап. Горло трансформировалось, и воздух с хрипом рвался через колючую тёрку глотки. И этот хрип учащался и сох клокочущим рычанием, чтобы взорваться раздирающим уши звериным визгом…

Прозрачно–чёрная тень взлетела перед Его изумлёнными (по–человечески изумлёнными — издалека, из остатков человеческого сознания, камнем падающего в пропасть) глазами. Сильные ладони сжали жёсткую щетину Его плеч. Поверхность дивана тяжело прогнулась — севший рядом продолжал держать Его. И — Он замер, сначала просто чувствуя настойчиво пробивающееся к нему тепло, а потом уже жадно и торопливо впитывая, глотая обвевающие Его тело сладкие струи сострадания…

А потом Он смог различить шёпот. Сознание возвращалось, и постепенно в шелесте звуков Он различил своё имя и понял единственное слово рядом с ним:

— Успокойся…

Вскоре Он полностью «вернулся» и боком упал на постель. Мишка взял Его ладонь и гладил, как ребёнка. Или гладил, представляя, что снимает этим поглаживанием жуткое колдовство, стирая грубую щетинистую кожу?.. Странно, что он не удивился звериной лапе. Не заметил?

Сначала Он поразился, что не убил парня взмахом уже сформированных когтей по горлу. Перед глазами мелькнуло подтверждение: да, сделать это было легко. Он даже ощутил, как один из когтей перерезает хрящ, а вся лапа мгновенно взмокает маслянистой густой жидкостью.

Почему же Он не убил парня?

Пока Мишка негромко повторял своё «успокойся», Он, всё ещё сипло дыша через рот, попытался взрезать его поле. Ментальный нож вошёл в оболочку парня легко, как в воду. Но надреза не получилось: края оболочки вновь мягко сомкнулись.

Мишка замер на полуслове. Кажется, что‑то почувствовал. Но теперь Он схватил его за руку, и получился непроизвольный жест отчаяния, на который парень не мог не откликнуться.

— Посиди немного со мной.

Физический контакт — рука в руке — стал таранным оружием. Он погрузился в ментальную оболочку парня, лихорадочно проходя слой за слоем. Мелькали яркие картинки — парень воспринимал мир в чистых красках, как он умудрился за столько лет сохранить детское восприятие? Толстая баба сквозь призму довольно симпатичной молодой женщины — её образ Он несчётно видел везде в квартире; мать, женщина, с которой все эти годы жил отец? Может ли амнезия оправдать отцовский выбор — вульгарная, безмозглая, расплывшаяся… У Мишки, у этого распустёхи, есть девчонка? Да ещё какая! Основной след, оставленный Мишкой в памяти, — живой портрет задорной хохотушки… Друг?.. Вадим… Отец Вадима… Лица, лица…

И две тёмные фигуры, большая и маленькая. Будто небрежно вырезанные из чёрного картона. В глубоком сне, куда не протиснешься. Ну‑ка, кажется, есть зацепка…

— Тебе легче?

Поисковый зонд судорожно отдёрнулся от участливого вопроса. Мишка сидел лицом к окну, и белый свет луны и желтизна дворового фонаря, смешавшись, вылепили из его лица живую маску внимания. Парень словно вслушивался в Него, и в какой‑то миг Он испугался (ты не умеешь пугаться — ты забеспокоился!), что Мишка тоже умеет видеть и читать на полевом уровне. Но впечатления чужого зонда на себе Он не почувствовал, а поэтому сразу принял внезапно возникшее решение: незаметно сжался и резко выкинул вперёд кулак.

Удар под скулу сбросил Мишку с дивана. Одновременно с собственным движением Он вылетел из‑под одеяла и успел поддержать парня, чтобы не было шума.

Взгляда мельком достаточно, чтобы понять — Мишка без сознания. Быстро, но без суеты одевшись и одев Мишку, он тихо скомандовал, направляя приказ в зоны мышечных групп парня:

— Встать! Идёшь за мной. Двигаюсь я — двигаешься ты.

Он ещё раз «огляделся». Две тёмные фигуры, маленькая и большая, спрятаны теневым кодом в энергетических оболочках всех обитателей квартиры. Но сейчас уже некогда разбираться: расшифровка такого типа кода связана с долгим, кропотливым трудом и огромнейшим терпением. Правда, Он догадывался, что высокая тень — скорее всего, закодированный образ отца. А вот что собой представляет маленькая тень, сопровождающая его повсюду?

Он всё‑таки попытался выудить информацию из одиноко спящей женщины в соседней комнате (чудится, или она на самом деле просыпается?) и неожиданно наткнулся на крохотный след её недавнего действия, связанного с Его приходом сюда. Насторожившийся в нём зверь застыл: женщина собрала какие‑то книги — тетради? Журналы? — и тихо, с заметной оглядкой вынесла их из своей комнаты в… Его обдало охотничьим азартом, смешанным с изумлением и гневом: эта комната жёстко блокировала Его попытку войти. Интереса ради Он попробовал ещё раз. Нет…

Он вывел Мишку в коридор, быстро отыскал нужную дверь. Даже дотронуться до неё не смог. Перенастроив зрение, Он обнаружил изощрённейший узор абсолютно незнакомой системы безопасности. В комнату могли войти только члены семьи. Послать Мишку, чтобы тот вынес спрятанное явно от Него? Не получится. За парнем в таком состоянии надо постоянно следить, направлять его движение — а значит, оставить на нём свой след. Система не пропустит.

Дурачки так и не поняли, что отец их обманывает.

Ненависть к отцу не погасла, только к ней начало примешиваться уважение. Он ощутил опасность, исходящую от того, кого считал безобидным. Дурачки уверяли, что отец превратился в милого уютного домоседа. Самое смешное, что Он не нашёл в них следов направленного убеждения. Отец, видимо, не решился вложить в дурачков искусственное мнение о себе.

Запомнить: отец — хороший актёр.

Он выводил Мишку в прихожую, когда уловил в комнате женщины сонное движение. И внутренне ощетинился. Попробуй только выйди! Он не отец — церемониться не будет.

… Ангелина заглянула в щель, образованную дверью, как она считала, бесшумно. И вернулась в постель, убеждённая, что сын сам, по доброй воле, идёт с сыном Леона. И — так надо. Необходимо.

… Ещё вечером Он приметил напротив подъезда, среди других, машину, имеющую отношение к Его отцу. Потом Ему сказали, что она из сыскного агентства. Сейчас Он «приказал» водителю и его сменщику выйти и потопать в подъезд. Мишка сел на переднее, пассажирское место, Он — на место водителя.

Два сокола ночными тенями влетели в открытые окна машины и сели на Его плечи. Переход показался практически незаметным, но сердце у Него едва не оборвалось, когда машину чуть тряхнуло на ухабистом участке дороги и голос сзади сердито сказал:

— Кто ты такой, чёрт бы тебя драл!

Растерявшись впервые за всё время прогулки по реальному миру, Он взглянул в зеркальце. За спиной сидел ровесник Ему и Мишке, почему‑то странно знакомый. Возмущённое лицо, сердито насупленные брови — и Ему захотелось грязно выругаться. Только смысла уже не было: Он вёз домой не только «брата», но и его дружка. Как его там? Вадим?.. Он тихо зарычал, но сдержался.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Начиная с момента пробуждения, он постоянно находился в вялом полусне, хотя спал теперь помногу и глубоко. Сны снились событийные, и он подозревал, что ни одного настоящего сна, сна по недавним впечатлениям, он не видел. Едва он закрывал глаза, память подсовывала частички прошлого. А вот о чём он не подозревал, так это о неусыпном внимании парней, напряжённо слушающих его сонное бормотание, из которого они вылавливали весьма содержательные реплики и восстанавливали по ним нужные эпизоды.

Занимались с ним всегда двое. Он слабо удивлялся, почему остальные беззастенчиво дрыхнут, потом забывал о своём удивлении, более–менее приходил в себя. Потом начинался урок. Ребята терпеливо, маленькими порциями, впихивали в него информацию. Обычно сначала они расспрашивали его от и до о снах, он рассказывал — они поправляли, добавляли, объясняли. В конце концов, он чувствовал, что этот эпизод и в самом деле становился собственностью его жизни. Он не вспоминал. Просто событие становилось до боли знакомым что‑то вроде дежа вю. Гнетущее впечатление хорошо забытого фильма.

Теперь он чувствовал себя библиотечным стеллажем с полками, зияющими пустотой. Правда, на одной из полок одиноко скособочились, чтобы не упасть, несколько книг. И с каждым днём эта полка пополнялась…

А после расспросов начинался собственно урок. Разница в том и в другом была большая. О снах его допрашивали с пристрастием, а восстанавливали его способности, или знания о них, с большой осторожностью. В скором времени он свыкся с мыслью о себе, как человеке весьма опасном, и время от времени прислушивался к себе с невольным беспокойством. Но вялость быстро тушила огонёк тревоги, и он послушно брёл по реальности, ведомый надёжными друзьями.

Глава 1.

Володька довольно хихикал, ловя удобный миг и принимая патетически–монументальную позу. Изображал памятник, когда Брис отворачивался. А Леон опускал глаза и с трудом удерживался от идиотской ухмылки — аналога раздавленной улыбки: уж больно хорошо Володька изображает, с чувством.

— Разыгрались, как пацаны, — недовольно и несколько отстранённо проворчал Брис. Он всё ещё собирался с мыслями, видимо, раздумывая, с чего начать занятие.

Володька дурашливо вытаращил глаза — нас поймали?! — и тут же его лицо мгновенно поменяло несколько гримас от панического ужаса до выражения ангельского терпения. Леон, не выдержав, фыркнул: у парня настолько подвижная физиономия, что хотелось, чтобы непрерывное гримасничание продолжалось. Вообще, на Володьку смотреть приятно: из таких парней впоследствии получаются любимые детьми папы или дяди. Нетрудно представить его обвешанным визжащей от восторга детворой. Высокий, сутуловатый, он здорово похож на медведя, особенно если учесть его привязанность к свободной одежде, под которой скрывалось неожиданно сухощавое мускулистое тело.

— Раз уж вы хихикаете, начнём в том же тоне, — медленнее, чем обычно, заговорил Брис. — Итак, Леон, представь, что этого весельчака залепили в снег, а потом вознамерились убрать от него лишнее и соорудить из него Деда Мороза. Поднимай ладошки, поднимай, не стесняйся обхлопывать Володьку. Теперь осталось обшлёпать снег вокруг него, чтобы обровнять… Так, нежнее… Представь, что смотришь на себя по видео с замедленными кадрами… Слушай ладони, чувствуй сопротивление…

— Мамочки мои, — тихо высказался Володька, — а силища‑то у парня… Брис, может, хватит? Я долго не продержусь.

Леон «обшлёпывал» воздух вокруг Володьки и с нарастающим испугом чувствовал, как уплотняется пространство под его ладонями. Мало того — он уже ощущал разность в этой плотности. Ещё секунда — и он отшатнулся. С плеча слетел Вик, сердито чирикнув от резкого движения хозяина, со всего маху севшего на край бассейна… Но мощная волна информации продолжала топить Леона. Зажмурившись и стиснув руками уши, он пытался отрешиться от беспорядочного потока сведений от Володьки и о Володьке. Не получалось, и он, кажется, прошептал: «Пожалуйста…», взглянув в ту сторону, где, по его предположению, находились парни.

Стремительный — по–дирижёрски что‑то ловящий и сворачивающий — жест Бриса. Оглушительная пустота — «Будто из «зеркального лабиринта» выскочил». Володька, бледный, вытирающий мокрое лицо. И Брис, теперь уже сам играющий в лепку Деда Мороза над Володькой.

— Ну, ты его раскурочил, — покачал головой Брис, — как консервную банку ржавым ножом… Хотя я сам дурак, технику безопасности не соблюдаю…

— А теперь объясни, — напористо предложил Леон, вовсе не чувствующий этой напористости, и сглотнул слюну. Тошнило.

— Я хотел, чтобы ты вернул восприятие энергополя человека на уровне рук. Было?

— Было. Если ты говоришь о сопротивлении воздуха.

— Не воздуха. Сопротивление энергетической оболочки.

— А что пошло не так? Как будто сразу и телевизор передо мной, и ещё в наушниках информация — быстро–быстро.

— Я забыл о твоей силе. Ты не просто прочувствовал Володькино поле. Ты сразу взрезал его, вломился в его пространство. Произошла утечка на внешнем уровне. Много чего успел узнать о Володьке?

— Лучше бы не узнавал…

— Но–но, я человек хороший! Правда, я бы тоже предпочёл, чтобы со мной знакомились несколько иным способом.

— Брис, а потом ты…

— … довольно грубо залепил разорванную оболочку. Дальше Володька справится сам. Думаю, ребята помогут, если что… Э, ты куда?

— Спать.

Ноги его вдруг отяжелели и стали толстыми и неуклюжими — слоновьими: хотелось, руками хватаясь за штанины у колен, поднимать и передвигать их — полная иллюзия, что сами они не пойдут. И торжественно и напряжённо нёс он гудящую голову. Вернувшийся с места охраны Роман с изумлением смотрел, как он медленно спускается, сворачивается в клубочек.

— Ни фига себе, парни, что вы с Леоном содеяли? Весь звенит и светится, как счётчик Гейгера посреди…

— Ничего особенного, — сухо ответил Брис. — Мы позволили ему вскочить на подножку последнего вагона в поезде, который уходил без него. А Леон — человек впечатлительный.

… Им повезло со зданием железнодорожного вокзала. Оно вытянулось в длину хорошего состава, причём, по обеим сторонам центрального входа в три двери начиналась высокая металлическая ограда, почти незаметно переходящая в ограду административных зданий, впритык стоящих к вокзальному. С расположенной неподалёку автобусной стоянки парни заставили пригнать междугородный транспорт. Автобусы делали с десяток рейсов в день, вывозя горожан до первой автостанции вне пригорода, где их пересаживали на другой транспорт и везли дальше, — городские водители наотрез отказывались везти пассажиров до конечного пункта: они ещё не верили, что дело серьёзно. Пересадка требовала времени, но десант всё понимал: как мог, поддерживал спокойствие и порядок среди напуганных людей. Итак, здание автовокзала позволяло без перебоев и паники эвакуировать горожан, поэтому десант от Миротворческого Корпуса вмешивался в работу городских властей только в экстремальных случаях, например, когда требовалось успокоить толпу, заходящуюся в истерике единого организма.

Аномалии начались с побережной части города, не затронув самого берега, — вокзал находился на противоположном конце. Городские силы правопорядка при помощи десанта освободили опасный участок города, а затем, при известии, что аномалии продолжают расти, принялись за эвакуацию по городским кварталам. На сейчас успели вывезти, по подсчётам мэра, две трети города, а странности ползли уже по центральным улицам.

Вокзальное здание пустовало. В полную силу работал лишь сквозной коридор, по которому потоком шли люди с привокзальной площади на перрон.

Леон напряжённо наблюдал за очередной посадкой, готовый по необходимости присоединиться к действиям полиции. Но пока не происходило ничего экстремального. И это «пока» его здорово раздражало, потому что очень хотелось снять шлем: двое суток в нём, и Леон буквально ощущал свои сваренные всмятку мозги. Кроме того, шлем бесил его ещё и тем, что здорово занижал порог чувствительности. Едва ли не рыча вслух об этом, Леон не мог не признать, что он просто–напросто играет на отсутствующую публику. Но шлем снять хотелось. Хотя бы на минуту. И он уже серьёзно раздумывал, не освободиться ли от неуклюжего предмета, напичканного современными средствами связи и кое–чем другим, когда эта самая связь деликатно пискнула в ухо и голос Рашида сказал ясно и отчётливо:

— Леон, мы тут посовещались и решили, что нам вокзал не нравится.

— Какая его часть?

— Левый корпус здания.

— Мы — это кто? С тобой Игнатий?

— Угу. Там либо кто‑то из пассажиров, либо из служащих. Игнатий думает, пассажир какой‑нибудь по нужде забежал. Он же у нас человек сердобольный.

Леон понял Рашида. Пропускной коридор на перрон совершенно глухо закрыт со стороны обоих корпусов. Мышь не проскочит. Что уж говорить о человеке. Мало того, что нужно было бы на глазах направляющих полицейских выйти из строго контролируемого потока людей, так в пустоте огороженного зала, на глазах же у всех, нужно подойти к двери, ведущим в один из коридоров. Чепуха. Только не пассажир. Служащих в здании нет уже трое суток. В только что проснувшегося пьяницу сложно поверить. Так что ситуация явно требовала тщательного обыска.

— Кто ещё рядом с вами?

— Док Никита.

— Леон, девять этажей, — вмешался в разговор Мигель. — Мы хоть и не рядом, но тоже думаем присоединиться к вам.

— Вот–вот! Полиция прекрасно справляется с гражданскими и без нас, — проворчал Роман.

— Хорошо. Иду к входу в левый корпус, жду вас там.

Пришлось вызвать полковника, руководившего действиями на вокзале, объяснять ситуацию. Полицейский внимательно выслушал Леона и, почти не раздумывая, сказал:

— Посылаю к вам двоих. Пусть караулят вход. Больше дать не могу.

— Спасибо.

Пока десант добирался до входа в левый корпус, двое в форме уже ждали их. Крепкие, много сего повидавшие на своей работе, сейчас они выглядели просто измождёнными.

Док Никита с ходу спросил их:

— Ну, как, семьи успели вывезти?

Полицейские разом заулыбались.

Семьи силовых структур города вывезли в первую очередь, чтобы оставшиеся наводить порядок с лёгким сердцем занялись делом. Док Никита не напоминал об этом — своим вопросом он показал сотрудникам полиции разницу между их семьями и семьями горожан. Да, здесь ад из тревоги и страха. Но им, чьи родные, в отличие от остальных, устроены, должно быть всё‑таки легче.

Маленький холл от входной двери вёл к лестнице, которая делила корпус надвое. Они остановились у первой ступени, отстранённо глядя, как двери за ними снова закрывают. Соколы, нахохлившись на плечах команды, клевали носом. Порог их чувствительности высок и помогал распознавать наступающую на город дрянь (док Никита объявил, что дрянь здорово похожа на болезнь: город как живое существо покрывался язвами, которые стремительно множились). Ко всему прочему, соколы гасили сильные эмоции своих хозяев — эмоции, которые могли помешать. А значит, птицы сейчас и сами были эмоционально разбиты.

Парни из полиции смотрели на десант сквозь верхнюю стеклянную панель двери и думали, наверное, что команда определяется в своих последующих действиях.

В общем‑то, так и есть. Только десант определялся не указанием, кто куда и где встречаемся. Игнатий, как первый уловивший неладное, настраивал поисковый ментальный зонд на тот качественный уровень, который и заставил его собрать ребят по тревоге.

Когда он коротко кивнул, Леон, который тоже самостоятельно занимался поиском, быстро изучил структуру его зонда и так же быстро создал подобие. Теперь можно влиться в любой поисковый зонд ребят и перенастроить его на нужную волну.

Звукоизоляция в холле позволяла работать в полной тишине. Вскоре, запомнив качество зонда, они смогли говорить.

— Движение? — неуверенно предположил Володька.

— Со второго на седьмой этаж, — сказал Рашид, раздувая ноздри чеканно–прямого носа, словно борзая, которой не терпится рвануть по следу. — Аура странная…

— Ага, смешанная, — согласился Мигель. — Сначала было похоже на живое существо, теперь впечатление «колодца».

— Так быстро? — засомневался док Никита. — Мне казалось, распространение идёт равномерно, и подобная язвочка вряд ли… Говорите, со второго этажа на седьмой? Нет, это не «колодец». Тот врастает в поверхность. Да и дом ещё стоит. А так бы нас давно завалило: «колодец» лопает всё. А движение‑то какое?

— Ты прав. Движение множества особей по этажам. Хотя их информационное поле едино. Что‑то новенькое? Параллельный нашему десант?

После риторического вопроса Леона команда жёстко ощетинилась металлом.

— А если всё‑таки не десант? Если это новая дрянь, которая летает по воздуху, долетела до вокзала и теперь спускается с верхних этажей? Наподобие «блинчиков» но с крыльями? — Роман цепко держал гранатомёт неподвижным дулом к лестнице.

Док Никита и Володя сдавленно фыркнули. Брис бесшумно хохотал. Остальные удержались, хотя картинка Романа получилась достаточно жуткой — и уморительной: пиявка, размером с приличный грузовик, тяжело плюхает в воздухе, судорожно взмахивая крохотными крылышками.

Не смеялся один Мигель. Глядя в спину Романа со странной улыбкой, он медленно сказал:

— Воображение нашего Ромочки чистое и невинное, как у младенца. Даже странно не видеть в руках прелестного малыша игрушечки–погремушечки!

Поверхностное впечатление было такое, что Мигель произнёс данный набор слов с явным намерением уколоть, если бы не нота ядовитой злобы — умышленно им подчёркнутой. Глупость какая‑то… Уже на первой фразе все с изумлением начали поворачиваться к Мигелю, и Леон успел уловить желание команды спросить — в чём дело.

Роман опередил их вопрос. Дуло гранатомёта не дрогнуло, когда парни зашевелились. Просто взорвался воздух, когда в идеальном повороте и прыжке Роман развернулся и гофрированная подошва его ботинка впечаталась в подбородок Мигеля.

Не ожидавшего столь внезапного удара, Мигеля с металлическим грохотом вляпало в стену рядом с входной дверью.

Застывшим парням показалось: прежде чем упасть, Мигель замер на секунду и только потом рухнул на пол с тем же звуком долгого железного обвала.

Леон оглянулся на Романа. Тот всё ещё стоял на одной ноге — вторая твёрдо и неподвижно каменела в воздухе. Согнутые в локтях руки расслабленно покоились на стволе гранатомёта. Когда к нему обернулись все, он уже смягчил напряжение лица в довольно жёлчную усмешку.

— Что уставились? Я ж такой чистый и невинный! Как младенец… Только вот игрушечку свою, погремушечку уронил. Хор–рошо гремит, а?

— Володя, — кивнул Леон.

Володя, бывший ближе к двери, шагнул к Мигелю и за ворот поставил его на ноги. Звякнул, выскользнув из ещё слабых рук, автомат… Леон чуть приподнял неодобрительно бровь: Игнатий и Брис отвернулись, пряча улыбки. Гадать не приходилось, что их рассмешило. «Игрушечку свою, погремушечку уронил…»

— Объяснитесь, вы — оба, — сказал Леон, глядя на одного только Мигеля. — Я не могу идти в неизвестное, зная, чо в команде, мягко говоря, существуют трения.

Мигель выдвинул челюсть — видимо, для пробы, и охнул от боли. Пальцами осторожно прощупал ушибленное место и с ненавистью взглянул на Романа. Плевок в сторону был весьма впечатляющ — сгусток красной слизи в заметную белую крошку.

— Кончай таращить свои гляделки, — почти добродушно сказал Роман. — В следующий раз я достану тебя точно в твою поганую дыру, которую ты называешь ртом.

Оценив ситуацию и увидев, что этих двоих магнитом тянет друг к другу вцепиться в жесточайшей драке (на другом уровне восприятия пространство свирепо клокотало от столкнувшихся чёрных волн, плеснувших от парней), Леон горстью ухватил куртку на спине Мигеля и подвёл его к выходу. На стук выглянули полицейские. Пока они открывали дверь, Леон сказал:

— Сожалею, но у меня нет времени разбираться, что происходит. Мне легче оставить тебя здесь, как явного зачинщика свары и новичка, чьих поведенческих мотивов я пока не понимаю. Отдыхай и приводи себя в порядок.

Мигель неохотно перешагнул через порог.

Уже в спину ему Леон предложил:

— Может, всё‑таки объяснишь?

Тот остановился, помолчал, потом коротко покачал головой.

Пока полицейские не закрыли (они хотели — Леон поднял руку, останавливая), Леон внимательно всмотрелся в уходящего: смутный чёрный барьер не давал рассмотреть, что происходит в душе Мигеля, а далее Леону не позволяла проникать деликатность посвящённого. Но и за барьером он заметил достаточно, чтобы не пожалеть о своём решении на время избавиться от новичка. Если барьер был ещё более–менее организован — неплохо для человека, недавно закончившего университет, то за ним бушевало что‑то настолько беспорядочное и хаотичное, что приходилось только удивляться, как такого курсанта могли приписать к команде Леона. Хотя, если вспомнить поведение того же Романа… Ага, Роман!..

— Зачем ты ударил его? Так сильно?

— Я не хотел, чтобы он шёл с нами.

— И что тебе не понравилось в нём?

— Всё. Сам он — не поймёшь, что такое. Защита — сделана чужими.

— Ты хотел…

— Да, хотел! И сделал! И что из этого? Я не доверяю человеку — вот и попытался влезть в его мозги. А у него там та–акая защита!.. Не его. Он бы сам фиг такую сделал.

— Мы команда.

— Мы — да. Но наши академики, видно, свихнулись, когда этого к нам прислали. Не наш он человек — точно говорю. Тёмный, как лес, и дремучий такой же.

— Сам‑то ты у нас белый и пушистый, — пробормотал Леон.

Глаза парней выжидательно уставились на него. К сожалению, ребята явно согласны с Романом. На кой чёрт им вообще командир сдался?

— Рашид, Игнатий — второй этаж. Роман, Володя — третий. Док Никита, Брис — четвёртый. На пятом я торопиться не буду. Вас дождусь.

Глава 2.

— Всё правильно! — заявил Роман. — Я бы и сейчас эту гниду собственными руками придушил. Над ним в аптечном пункте медсестрички хлопотали на все сто — аж противно. Герой хренов… Навешал им лапшу, что во время боевых действий травму получил…

— Ну–ну, а то твои действия к боевым отнести нельзя, — усмешливо сказал Володя.

Роман надулся, но долго не продержался, заулыбался.

— Всё меня дразнят, — забавно пожаловался он Леону. Правда, в жалобе его присутствовала толика искреннего удивления.

— А тебя дразнить интересно, — объяснил Брис. — ты у нас как резиновая игрушка: чуть нажми — сразу пищишь.

— Ну, вот! — развёл Роман руками. — Что тот, что этот!

Он положил себе на грудь котёнка, и зверёныш сразу полез к шее. Кошка благодушно следила за ними с кровати, а Романов сокол, склонив голову, с интересом смотрел с плеча хозяина на ползущего к нему малыша.

Парням пришлось потрудиться, расчищая более–менее сохранившуюся квартиру. От фонтана дальше уходить не решались: что там впереди, с водой, — неизвестно; и состояние заново обучавшегося всем премудростям Леона не позволяло — слишком странно он себя чувствовал.

Делали редкие вылазки — две–три в день, собирали информацию о городе и пополняли карту, отмечая расположение аномалий. Вот и сейчас в квартире сидело четверо, а остальные с утра утопали «на работу» — каждый в своём направлении, прихватив начерченные на скорую руку карты.

Была очередь Романа отдыхать, а Володи — дежурить. Но Роман заявил, что боится оставлять учителя и ученика наедине — не дай Бог, без него что‑нибудь напортачат, а Володька скромно высказался, что в этом чёртовом городе ни одна тварь не пройдёт незамеченной сквозь череду ментальных ловушек, которые он собственноручно смастерил и расставил вокруг их временного жилища. Брис в ответ обозвал их обоих любопытными Варварами и туманно намекнул о некой пластической операции, которая явно требовалась чьи‑то длинным носам. Лучше бы он этого не говорил, ибо Володька тут же устроил пантомиму на заданную тему — в итоге вся маленькая компания изрыдалась от истерического хохота.

— Всё, парни, подкрепились — и хватит! — выдохнул Брис и, держась за заболевший от смеха живот, принялся подталкивать Леона к выходу. — Сегодня у нас полевые учения.

На улице он осмотрелся и зашагал к дому через дорогу от их убежища. Дом походил на драную коробку из‑под обуви, в которой кто‑то переносил строительный мусор, а потом забыл о ней, оставил её на месте с тем же мусором, полурассыпанным в ней и вокруг неё. Две стены дома, покорёженные, будто крепостные, уцелевшие с древнейших времён, позволяли по оконным проёмам определить их высоту — третий этаж. Но третий этот сохранился не везде: словно кто‑то жадный обкусал по всей длине данную вафлю — и эти обкусы доходили аж до первого этажа. Брис критически осмотрел часть стены без чернеющих вовнутрь окон, затем часть сверху слегка округлённую, и обернулся к Леону.

— Мне нужно, чтобы ты до мельчайших подробностей вспомнил своё состояние на следующее утро, после того как я тебя встретил и — перед тем, как мы встретили ребят. Вспоминай с того момента, как ты увидел «блинчика». Вспоминай с первого впечатления об этой дряни. Итак, вот она, перед тобой. Начи…

С трескучим грохотом стена взорвалась.

Перепуганные соколы ринулись в убежище — в цокольную квартиру.

Роман машинально согнул ладонь над громко мяукающим котёнком, защищая его от мелкой жёсткой крошки, летящей сверху.

Кошка с ними не ходила, поэтому неизвестно, что делала она.

Четверо переглянулись. Володя взъерошил волосы, стряхивая пыль и песок, а Брис дрогнувшим, но всё же назидательным голосом изрёк:

— А ты ещё хочешь, чтобы мы тебе рассказали абсолютно всё.

— Единственное, чего я сейчас уже хочу, — так это чтобы всё побыстрее кончилось. — Леон ладонями сбил с себя пыль и пошёл следом за соколами.

Брис наблюдал, как он переходит дорогу, стараясь не наступать на бетонно–кирпичное крошево, как из дверей подъезда вылетел Вик с тревожно–вопросительным клекотком. Потом Брис почувствовал, что его самого дёргают за рукав — и почти сразу увесистый толчок под рёбра заставил его обернулся.

— Брис, ты хренотень на плетень не наводи, — нетерпеливо сказал Роман. — Про «блинчик» нам почему‑то никто не рассказывал. Он что, правда, взял и взорвал «блинчик»? Было такое?

— Было–было! Пошли за ним. Ох, не нравится мне его состояние.

Подпрыгивая, они перескочили дорогу, пробежали ступени подъездной лестницы и уже тишком вошли в квартиру. Леон спал, лёжа на спине, вытянувшись во весь рост. Между его рукой и телом лежала кошка. При виде новых лиц она навострила уши, но узнала и успокоилась.

Роман, глядя на неподвижное, обмякшее тело, вдруг оживился. Насторожившийся Брис уловил в его глазах азарт и вызов — слишком опасное сочетание. Сообразив, что он задумал, перехватил его движение, придержал его за рубаху.

— Отпусти…

— Отойди от него… Башку сверну!

— Он же всё равно спит.

— Не понимаешь — не лезь. Ты же сам только что видел: он не осознаёт своей силы.

— Во сне любой уязвим.

— Уязвим — чувствителен: полезешь к нему — учует сразу, и ты уверен в его реакции?

— Что ты его так защищаешь?..

— Я — его? — искренне изумился Брис. — Я, вообще‑то, думал — тебя. Это ж надо таким дураком быть — во время сна Леона пытаться вскрыть его поле!

— Хватит ругаться! — шёпотом перебил Володька. — Он уже на вас обоих реагирует. Дыхание вон какое беспокойное. Так что лучше оба заткнитесь… Роман, тебе тоже нужно поспать. Ну‑ка, вперёд — и с музыкой.

Роман рухнул на ближайшую кровать — её пружины возмущённо крякнули. Отвернувшись к стене, он застыл, а через минуту–другую его плечи опали. Словно выждав именно этот явный признак его сна, сокол, сидевший на остатках люстры вместе с остальными птицами, слетел к хозяину и, шагнув на его затылок, тоже осел в распушённые перья.

Володька вышел за дверь проверить ловушки.

Прислушиваясь к дыханию Леона, то учащённому, то пропадающему (таит дыхание? Прячется от кого‑то), Брис взял кресло и устроился у изголовья своего лучшего друга и командира.

… Если выйти из простенка от лестницы, часть коридора упрётся в тупичок с двумя кабинетами, а противоположная убежит в даль неоглядную, да ещё разветвляясь по сторонам.

Неизвестно, как у ребят, но здесь движение чувствовалось. И оно очень раздражало своей неуловимостью и неопределённостью. Выскочить бы сразу в коридор — и увидеть, ощутить врага. Здравый рассудок задумчиво качал головой: ты не знаешь врага, если это враг; ты не знаешь его специфики.

Леон представил себе план этажа. Боковые коридоры хоть кое–где соединялись, но тупиков тоже хватало. Впрочем, некоторые кабинеты в таких тупиках сообщались между собой: если понадобится, всегда есть возможность взломать запертые двери.

Он осторожно выглянул из простенка — и замер: центральный коридор стремительно пересекла человеческая фигура. Два бесшумных прыжка — и неизвестный в боковом переходе.

Леон готов к любому проявлению аномалии, но — человек?.. Неужели он сам оказался прав, высказав гипотезу о параллельном десанте?

Внутренне восстановив фигуру перед глазами, он вынужденно кивнул. Да, всё правильно. Серый, в оттеночных пятнах масккомбинезон и плотно облепивший голову неизвестного чёрный кожаный шлем подтверждали мысль о заброшенной в здание вокзала — кем? С какой целью? — спецгруппе. Но так незаметно! Здание окружено плотной человеческой толпой и людьми, по роду службы привыкшими подозрительно относиться к странностям любого типа. Последние и птицу не пропустят, чтобы не взглянуть на неё оценивающе.

Вик поцарапал когтями ремень, будто услышал… С другой стороны, пожелай Леон провести своих ребят сюда втихаря — сделал бы это легко. Спецподготовка она и есть спецподготовка. Прикинуть все возможности налёта на это здание — и можно легко уловить главное: строение не рассчитано на то, что его будут брать штурмом, — оно гражданское. Любой мышиной норы хватит, чтобы прошмыгнуть в неё.

Итак, остановимся на варианте, что в здание проникли неизвестные десантники («Нет! Нет! — беспокойно заворочался на кровати спящий Леон. — Это не десант! Не десант!»).

Центральный коридор уже несколько минут пустовал. Люди, сколько бы их ни было, сосредоточились в боковых переходах.

«Возможная цель — устроить панику на вокзале?»

Шаг в коридор на расстояние подошвы ботинка от стены. Тихо. И — странное движение пустоты. Оно раздражает, потому что не даёт определить неизвестных, а ещё — что хуже — определить, куда они перемещаются.

Спружинив на мягкой подошве, дающей впечатление перетекания, а не шага, Леон быстро пошёл вперёд, до первого бокового перехода.

И вдруг застыл: в два неслышных прыжка второй неизвестный скрылся в том же направлении, что и первый.

Инстинктивный шаг назад — перенося центр тяжести на пятку и прячась за выступом стены, он увидел ещё одну тень, скользнувшую за остальными.

Осторожно пущенный по коридору поисковый зонд принёс привычный уже результат: в местах, где мелькали неизвестные, — пустота.

Да, аура коридора потревожена, но как‑то странно, потому что среди теней–отпечатков тех, кто раньше здесь ходил, отчётливо выделялись пустышки в человеческий рост. Энергетическое поле вокруг них, пусть непостижимое, но есть. И всё‑таки впечатление упрямо настаивало: через коридор протащили огромные воздушные шары в виде человеческих фигур. Новая форма маскировки?

Прикинув несколько вариантов, как действовать в неадекватной ситуации, Леон снова обратился к воображаемому плану здания. Неизвестные бежали в боковой коридор, который узкой дверцей запасного выхода соединялся с другим коридором, ведущих к ряду кабинетов. К этим кабинетам можно попасть также через лифт, ныне бездействующий, а значит — попасть в тупик. Кабинеты в тупичке не сообщались ни с какими другими… Какого чёрта им там понадобилось?

Маршрут неизвестных прояснился, несмотря на их неопределённую цель. Теперь предстояла лёгонькая прогулка в тупичок, чтобы задать простенький вопрос: «Граждане, а что это вы тут делаете?»

Тяжёлый металлический предмет на бедре он ласково погладил и привычно мягким движением вынул его за рукоятку из надёжного гнезда — металлического же чехла, схватывающего предмет до середины. Ещё одно мягкое встряхивающее движение — и предмет начал словно обваливаться по краям, с тихим жёстким пощёлкиванием превращаясь в оружие ближнего боя. Вскоре длинный узкий меч полностью обрёл форму. Леон со всегдашним восхищением оглядел оружие, машинально прислушиваясь к звукам из коридора.

Чтобы не пугать гражданское население, десант экипирован в основном лёгким автоматическим оружием, которое удобно прятать в одежде. Мечи, в сложенном виде напоминающие полицейские дубинки, выглядели достаточно привычными для непосвящённых, чтобы не вызывать ненужных ассоциаций с кровавыми побоищами.

— Командир… — Расстояние и связь играли в обычную игру «близкая даль», но голос дока Никиты Леон узнал сразу и придвинул микрофон ко рту, готовясь отвечать. — По нашей территории бегали какие‑то типы в маскировке. Теперь их нет. Мы трижды обошли весь этаж. Пусто.

— Леон, у нас то же самое. Поднимаемся к тебе. — Голос Игнатия спокоен, в отличие от встревоженного голоса дока Никиты.

— Мы тоже закончили. Чисто. Но… — Володя заколебался. — Тут складывается впечатление, что эти типы каким‑то образом просачиваются наверх. Леон, что у тебя?

Леон слегка выдвинулся в коридор. Стандартный кадр из уже виденного фильма: фигура в пятнисто–сером — раз–два! — пересекает коридор. Есть что‑то искусственное в этом повторяющемся движении, отчего хочется немедленно кинуться за неизвестными вдогонку и устроить крупные разборки на любом языке — переговоров или оружия.

Вновь спрятавшись за выступ, Леон сообщил, почти касаясь микрофона губами:

— Они здесь. От лестницы через главный коридор, из третьего бокового перехода в переход напротив, справа налево, пробежали четверо — когда я смотрел. Возможно, их больше. Попробую подойти ближе.

— Угу, — буркнул кто‑то, кажется, Роман.

Вместе с ощущениями исчезло тело — так хорошо, быстро и легко выполнил Леон старый трюк «невидимка». Бестелесной тенью, будто рыба в несущем потоке, он выплыл в коридор и медленно приблизился к нужному месту, когда произошло нечто неожиданное. Пока он «плыл», дорогу перешли ещё двое. Он безошибочно узнавал фигуры–близнецы, их шаблонный рисунок движения. Потом появился третий — точная копия остальных во всём. Но, собираясь делать прыжок, который скроет его из центрального коридора, третий совершил отклонение от нормы: присев, пружиня на толчковой ноге, он чуть повернул чёрную голову в сторону Леона.

Леон рванулся вперёд. Он чувствовал себя гончим псом, подхлёстнутым хозяйским приказом, а ещё больше — близостью дичи. Никакие разумные доводы не могли бы сейчас его остановить. Охотничий азарт вопил где‑то внутри что‑то неразборчивое и торжествующее, постепенно переходя в новое качество, близкое к «упоению в бою».

Он никогда не любил долгого выжидания в засаде.

На повороте Леона едва не занесло, но он всё‑таки воспользовался возможностью бросить взгляд на боковушку напротив. Пусто. Сколько бы их ни было, тот неизвестный, слегка отошедший от нормы, заданной предыдущими, и разглядевший Леона в «невидимке», был последним. Кажется.

Подошвы этого последнего мелькали метрах в десяти от Леона, и не хотелось придерживаться правил, орать вслед ему привычное: «Стой! Стрелять буду!» Да и нутром шло убеждение, что окрик вряд ли даст здесь необходимый результат. И вообще думать не хотелось. Мелькающие пятки беглеца заворожили Леона, взвили азарт охотничьего пса до высот восторженного опьянения преследованием.

Пятки подпрыгнули над порогом и улетели в пространство другого коридора, закрытое хлопнувшей дверью. Подбежав, Леон услышал лёгкий щелчок. Заперли. Ничего страшного. Леон не остановился, только чуть притормозил и ударил ногой — упор на пятку — слева от предполагаемого встроенного замка. Объект всё‑таки гражданский, замок рассчитан на обычного человека… Из‑за этого расчёта Леон едва не застрял: ногой‑то врезал от души и, когда пятка проломила полотно двери, лишь огромным напряжением удержал инерционное движение вперёд. Но и в азарте не забыл, что там, за дверью, могут дожидаться. Выдернул ногу — посыпались щепки, сломанные рейки, взвилась пыль. Отдёргивая ногу, сообразил повернуть носок направо. Жёстким ботинком — с грохотом и треском — выломал замок, и дверь беспомощно открылась. Пинком её в сторону — меч острием вперёд, в другой руке пулемёт–автомат — ищущим дулом по всем углам.

В коридоре — никого.

Шесть кабинетов. Два по сторонам бездействующего лифта, четыре — напротив.

Упруго, как по уплотнившимся окаменевшим волнам, Леон прошёл мимо всех шести дверей. Вернулся и с самого начала повторил краткий путь. Но теперь шёл, напряжённо прислушиваясь к каждой из дверей. Пять закрывали вход в пустые пространства. Он прямо‑таки ощущал пустоту, как незримо колышущийся густой туман, как место, в котором только что крикнули или громко сказали какую‑то фразу, и эхо бестолково мотается от стены к стене.

Шестая дверь располагалась напротив лифта. Если за другими эхо неприкаянно болталось, то за шестой дверью тишина плотная и насыщенная. От неё пахло ожиданием и затаённым дыханием.

Сам, затаившись за дверью и почти не дыша, он внутренне сжался: множество глаз буквально прожигало дверь насквозь.

Но опьянение ещё не прошло. Что‑то залихватское разворачивало его и помогало разносить дверь — ах, так?! Незакрытую?! — вдребезги.

А в большой просторной комнате, скудно обставленной: три стола и при каждом винтовой табурет на одной ножке, сейф в углу, на широком подоконнике единственного окна два горшка с запылённой искусственной зеленью, — тоже пусто.

Леон оторопел. Он стоял посередине кабинета, по величине напоминающего школьный кабинет, и не мог поверить своим глазам и чувствам. Этого не может быть. Чувственное восприятие ещё никогда не подводило его. И даже сейчас он поклялся бы, что комната не пуста. Он ощущал на себе внимательные взгляды, он чувствовал в комнате жизнь!

За секунду до атаки он поднял уровень восприятия. Противник посыпался на него сверху: со стен, с потолка — и сразу ринулся в драку, вооружённый до зубов.

Усилие, которое понадобилось Леону, чтобы перейти от регулируемого созерцания до выпущенных на волю инстинктов убийцы, едва не стоило ему жизни. Неизвестные не собирались расшаркиваться перед ним в реверансах и давать фору. Они навалились молчаливой смертоносной кучей, и плевать им было на рыцарские штучки, когда они пытались достать его со спины. На грохочущие очереди его оружия они откликались не менее убийственными выстрелами из своих автоматов, почти не уступающих его автоматическому пулемёту.

Леон дрался на голом инстинкте, включив лишь механизм выживания и отключив все чувства и ощущения. Он не выбирал и не знал, какую цель найдёт его меч в следующую секунду. Равнодушно проскользнула мысль, что промялся бронежилет под пропущенной, им, Леоном, очередью противника. Он вертелся, как дикий зверь, изредка в глубинах, где прятались чувства, изумляясь собственной скорости.

Вскоре он начал бояться, что не хватит обойм. Оказалось, это не самое неприятное. Один из нападавших вдруг совершил абсолютно непостижимую вещь: он бросился на дуло Леонова пулемёта, откровенно и страшно насаживая себя на него и — что хуже — вцепившись в ствол оружия руками. Леон был вынужден выпустить пулемёт из рук: секунда промедления — и его самого разорвали бы в клочья: противник не брезговал рукопашным боем. И очень даже прилично не брезговал!..

Отбиваясь, он машинально глянул на упавшего с торчащим в животе пулемётом, ожидая увидеть кровь и брызги внутренностей. Ледяной холод точечной метелью вспыхнул в ладонях: из разорванного пулями живота самоубийцы ползла чёрная пузырящаяся масса — явно не биологического происхождения… Песок?..

В следующий миг он начал осознавать, что происходит. Нечаянный допуск рассудочности тут же сказался на скорости. Ещё миг — он пропустил удар. Железный кулак тяжко бухнул под его подбородок. Падая, Леон извернулся и на скорости въехал под один из столов.

Теперь он был один, а они не боялись задеть своих. Так что Леон не удивился, когда неизвестные просто–напросто дружно принялись расстреливать стол. А ещё ментальная атака, что хуже: противник ясно выразил, что согласен только на его смерть. Не больше и не меньше.

А Леон шарахался от потока горячего металла и не желал умирать. Он уже механически вскидывал над собой меч; уже щепка, ударившая под щиток, расцарапала бровь и кровь заливала глаза, когда к беспорядочному воплю автоматных очередей прибавились ещё и подголоски — немного издалека.

Потом всё смолкло, у стола склонился Брис с озабоченной физиономией и протянул руку.

— Тихо–тихо! Это я! Лапу на! Мы чуток припозднились, пока сообразили, где тебя искать. Уж извини…

— Леон, а ведь это персонально направленный налёт, — задумчиво сказал от двери док Никита и внезапно дёрнулся обернуться в коридор. Голос Романа: «Но–но! Успокойся, это я…» Док Никита выдохнул, расправляя грудь, и рассеянно продолжил: — Этих типов интересовал только ты… Оригинально. Кому ты здесь успел наступить на хвост?

Глава 3.

— Ну, во–первых, мы тебя и правда не сразу нашли, — объяснял док Никита. — Когда вышли к лифтам, один тип увёл нас в конец коридора и закрылся там в кабинете. К тому же след твой в коридоре был совершенно стёрт. Это потом, когда началась стрельба, мы поняли, что здесь что‑то не так. Кстати, акустика в вокзальном здании просто великолепна: мы не слышали пальбы, пока не закончили дело с нашим личным «тараканом». Во–вторых, не один ты испытал шок, когда увидел диверсантов. Мы тоже думали о них как о команде профессионалов, а обнаружили песочных големов, на которых кто‑то потратил чудовищное количество энергии. И, в–третьих, они и впрямь были посланы убить именно тебя. Жаль, проснулся ты рано, а то бы увидел, как мы тщательно изучаем следы… Чего морщишься? Сны такие надоели?

— Голова болит.

— Брис?

— Всё, что угодно, но в поле я к нему лезть не собираюсь. Я не настолько дурак, чтобы совать палец в аквариум с пираньями. Да и отторгнет оно меня.

Леон с таким ошарашенным видом уставился на них обоих, что док Никита счёл нужным пояснить:

— Брис обычно легко снимает головную боль, корректируя руками полевые структуры. Но твоя защита очень сложна, и сейчас он боится сделать что‑нибудь не так. Ладно, снимай рубаху, переворачивайся на живот. Окромя бесконтактного массажа, есть и кое‑что другое. Брис, убери из‑под него подушку.

После пятнадцатиминутного массажа Леону вообще не захотелось вставать. Док Никита так промял ему спину, что он чувствовал себя благодарно дышащим тестом. Спина пела и звенела, а о головной боли Леон забыл, кажется, с того момента, как док Никита приступил к лечению. И лежал он теперь размякший и блаженно улыбался.

— Ну и?.. К занятиям не расположен? — спросил присевший напротив Брис.

— Кем ты был в прошлом, до Ловушки? Преподавателем?

— В охранном агентстве работал. Охрана частных лиц. Только не до Ловушки. До университета. Потом на меня вышел вербовщик — тоже, как твой Фёдор Ильич, имел прикрытием антикварный магазин.

— Странно.

— Ничего странного. Одна из уловок, чтобы разглядеть глубинную сущность человека, — увидеть его отражение в старинном зеркале. Странность для меня была тогда в другом. Я был сменным охранником довольно известной в кругах экстрасенсов личности. Но вербовать не его начали, да ещё как усердно. Сейчас‑то я понимаю — почему. Мой хозяин, обнаружив свои способности, начал их развивать в тупиковом направлении — просто доводить только их до совершенства. Он прекрасно знал, что его способности в обычном мире всегда принесут приличный доход. И тем самым ограничил себя как паранормальную личность. А что такое паранормальная личность, как говаривают наши академики? Это человек, который знает, что со дня рождения он растёт не только физически, а по всем направлениям, данным ему природой. Конечно, такое реально, когда рядом есть знающий обо всех этих направлениях.

— А кем был я?

Брис ухмыльнулся.

— Ты из семьи, в которой паранормальная личность — нормальное явление. Но строгости семейного воспитания подвигли тебя к побегу из родного дома. Когда тебя нашли, ты был уже суперпаранормальной личностью в совершенно диком состоянии. Плюс ко всему прочему с задатками разрушителя. Дальше на эту тему я не собираюсь с тобой разговаривать. Твоё происхождение, точнее рассказ о нём, находится под запретом.

Оглядевшись, Леон только сейчас заметил, что дока Никиты в комнате нет. Наверное, вышел поболтать с сегодняшним сторожем — Игнатием… Он со вздохом сел на постели и легонько покачал головой. Даже намёка на боль не осталось.

— Почему док Никита настаивает, что «тараканы» появились на вокзале, чтобы убить меня?

— Вообще‑то тот «тараканий» налёт был первым звоночком. Док Никита тогда заподозрил очевидное, но дел навалилось столько, что его слова как‑то прошли мимо внимания. Всю команду дважды отвлекли от тебя — это когда пришлось рассыпаться по этажам и когда пришлось поддаться на провокацию уже на твоём этаже. Затем тебя самого на редкость целенаправленно заманили в нужное помещение. И, наконец, атмосфера в кабинете почти чёрная от ярко выраженного желания убить. При обычном раскладе: нападении, схватке — чернота витает в воздухе хаотически и чаще указывает на того, кто погибнет. Тебя — на уровне ментального — мы разглядели с трудом: таким плотным коконом ты был облеплен.

— Правду сказать, тебя мало это беспокоило, — добавил вошедший док Никита. — Я бы чистился несколько дней, а с тебя как с гуся вода — отряхнулся и пошёл… Леон я тут покопался в соседней квартире и наткнулся на крепкий комод. Пока Игнатий не обнаружил, я ребятам собрал кое‑что. Держи‑ка…

Леон поймал скрученный ком и развернул рубаху из жёсткого полотна. Повёл плечами — вроде размер его. Но с сожалением сказал:

— Карман один–единственный…

— Нашёл о чём жалеть! — откликнулся Брис. — Скажи Игнатию — пришьёт сколько надо.

Леону стало смешно — и любопытно.

— Ты сказал так, что вроде есть ещё о чём пожалеть — кроме.

— Конечно, есть! Сколько времени мечтаю: к нашей бы сухой рыбке — да пивка бы! А ты — карманов ему не хватает!

— Ладно вам, — усмехнулся док Никита. — Время зря идёт. Пора заниматься… В верхних ящиках комода я ещё нашёл кое–какие бумажки. Судя по всему, семейный альбом. Взгляните‑ка.

Брис сел рядом с Леоном (два пацана — снова усмехнулся док Никита). Альбом тяжёлый, с картонными страницами, прорезанными так, что снимки можно закрепить уголками. Для некоторых фотографий места не хватило, и их то и дело приходилось ловить и возвращать на место, перекладывая между страницами. Глядя, как постепенно смягчаются лица «пацанов» в невольном умиротворении и пока ещё неясном сожалении, док Никита затаённо вздохнул: он‑то уже смотрел альбом не раз, как нашёл, и пережил жутковатый для себя переход от сожаления до безвыходного отчаяния. Это он‑то, которого в команде считают одним из самых хладнокровных.

Однако «пацанам» он не даст пережить такое. Едва они решили заново пересмотреть альбом и собрались уже на первую страницу, он альбом отобрал и сунул одну фотографию Леону — фотографию заранее облюбованную.

— Брис, прогуляйся на расстоянии от Леона. А Леон мне сейчас расскажет всё, что знает об этом человеке.

— Снова урок?.. Ну, вот! Лучше бы ту красотку с розовыми волосами, — проворчал Леон, увидев на снимке древнего старика. — Сказал тоже — знаю… Откуда я могу знать о нём? Первый раз вижу…

И всё же вгляделся внимательнее: а вдруг и в самом деле знакомец из прошлого? Старик смотрел так, будто озирал свои владения со скалы, — сверху вниз. Даже надменные морщины отказывались быть похожими на самих себя — не морщины, а линии боевой раскраски великого индейского вождя. Ни дать, ни взять — глава королевской династии.

Что‑то слабо колыхнулось над фотографией, словно её омыла волна горячего воздуха. Старик чуть дрогнул — и внезапно снимок превратился в воронку широким концом на Леона, а из этой широкой пасти хлынули на него потоки быстро прокручиваемых фильмов, рассказывающих о старике.

Глаза Леона беспорядочно забегали, пытаясь ухватить все события. Иногда он на секунду–две концентрировал внимание на каком‑то кадре — тот мгновенно расползался, заслоняя все остальные, и Леон отчётливо видел лица людей вокруг старика, слышал их не всегда внятные голоса.

Фотография вдруг улизнула из его взмокших пальцев, пальцы он даже не успел сомкнуть, хотя карточка и сопротивлялась тащившему — мокрая снизу.

— Перегрузка!

Ясный голос заставил ощутить своё горячее лицо и на нём пощипывающие от едкого пота царапины. Что‑то замелькало перед его глазами, даже замельтешило. С трудом сосредоточившись, он увидел сначала руку потом дока Никиту. Чуть поодаль стоял Брис с фотографией и быстро–быстро махал перед нею рукой, будто встряхивая с неё невидимую пыль.

— Лучше разорвать! — сквозь зубы сказал док Никита — он продолжал дирижировать перед лицом Леона. — Связь слишком крепкая…

Решительный треск бумаги, сначала долгий, потом покороче, ещё и ещё — Леон вдруг увидел, что его друзья не так уж далеко, что в комнате сумерки не наступили, что, кроме голосов, доносящихся издалека и точно из телефонной трубки, он слышит тяжёлое дыхание двоих и по–домашнему мирное мурлыканье кошки. И он с изумлением решил — почему он именно об этом? — что к последнему звуку неплохо бы добавить размеренное постукивание настенных часов. Он их так хорошо представил: солидный прямоугольный корпус, за нижним стеклом которого неспешно раскачивается строгий и равнодушный маятник.

Док Никита не сразу почувствовал освободившееся от присутствия невидимого пространство перед Леоном. Только когда его рука неожиданно упала там, где всегда встречала сопротивление, он шагнул к Леону и присел перед ним на корточки.

— О чём ты сейчас подумал?

— Сейчас? Ты о фотографии?

— Нет именно сейчас. Секунды назад. Ты ещё на кошку смотрел.

— А… Часы. Мне показалось, в комнате не хватает часов.

— Этих? Спросил Брис и указал на противоположную стену, где висели чудом удержавшиеся на месте часы: когда комнату вычищали для временного пользования, повыбрасывали за дверь всё, собранное с пола: цветочные горшки, книжные полки, настенные безделушки. Часы остались.

Леон хотел подняться. Док Никита ладонью на плечо удержал его.

— А можно их завести?

Открыв стеклянную крышку, Брис нашарил ключ и, вызвав улыбки: будто старинные ворота ворчливые открывал, — быстро сделал несколько оборотов, после чего легонько подтолкнул маятник.

— Странно, я о них и не знал, а почему‑то первыми в голову пришли.

— Почему же не знал, — спокойно ответил док Никита. — Ты комнату разглядывал, часы видел, но особо не думал о них. Вот и пришли на память в нужный момент. Теперь слушай меня внимательно. Если вдруг случится ситуация, наподобие этой, когда предмет начинает затягивать…

— Как это — затягивать?

— Ты хочешь узнать его историю, а он хочет заглотать тебя. Я неудачную фотку выбрал. Старикан больно жадный попался. Так вот, в этом случае используй образ часов — он будет для тебя якорем, который удержит на месте.

— Дичь…

— О Господи… Леон, ты согласен, что любой миф, любая легенда не Земле имеет свой обоснование? Что миф — это взгляд человека на то, чего он не понимает? Точнее — его своеобразное понимание непонятного? Согласен?

— Согласен.

— Тогда вспомни сказки о том, как злые колдуны заключили в различные предметы, например, в камень, души тех, кто им не понравился или кто посмел им перечить. Скажешь, не слышал о таком?

— Слышать‑то слышал…

— Фото — тот же камень, только очень слабый. Леон, у нас нет времени для теории. И, хотя практику мы для тебя объясняем, запомни, что на подробные объяснения могут уйти драгоценные для нас дни. Единственное, что для нас сейчас важнее всего, — это твоё возвращение, возвращение твоей настоящей личности, которая только и может вывести нас отсюда. Так что ложись и дрыхни. И не возражай. Пока ты не осознаёшь объёмов затраченной тобой энергии, придётся нам о тебе позаботиться.

— Секундочку… Меня интересует одна вещь. Вы всё время вспоминаете, что тот прежний Леон — личность взрывная и буйная. Почему во сне я не вижу себя таким?

Брис и док Никита озадаченно переглянулись.

— Может, влияние теперешней личности?.. Она трансформирует сон?

— Но тогда это не настоящие воспоминания!

— Здесь ты не прав. Мы же узнаём твои сны, все их события — это и наши события и воспоминания. И потом — хоть ты и не вмешиваешься в свои сны, как это у нас практикуется, ты своим нынешним восприятием влияешь на них. И ещё. Ты — это ты. Мы — это мы. Ты видишь себя одним. Мы — другим. Может, в этом всё и дело.

-

Они возвращались пустынной улицей. Даже неугомонный Рашид промолчал о своём предложении идти назад, прихватив новую улицу для проверки. А если команда устала, то что уж говорить об оставшихся с ними двух полицейских…

С вокзалов отправляли последние семьи. Леон посовещался с ребятами и решил прочесать городские кварталы — на всякий случай, если в городе остался кто живой, но общим порывом не охваченный. В первом же походе пришлось взяться за мобильники и звать на помощь полицейских: в опустевшем, казалось бы, городе выявилась уйма людей и домашних животных. С тех пор полицейских брали с собой в каждое патрулирование: кому‑то же надо сопровождать найдёнышей к месту пересылки.

Горя и слёз насмотрелись — и всё равно, чьи слёзы: брошенной ли на произвол судьбы старухи, которая с трудом передвигалась по квартире; забытой ли комнатной собачки, которую кусочком мяса с бутерброда выманили из‑под кровати и после встречи с которой носили вещмешок, набитый едой для всякого рода живого существа; или философски настроенного попугая в закрытой клетке, который со своей жёрдочки смотрел на неподвижное тельце подружки на полу и повторял: «Лапочка спать хочет! Лапочка баиньки!»; или парнишки–инвалида, который наотрез отказался покидать квартиру, где обустроил всё своими руками для нормальной жизни безногого человека, — его уговаривали несколько часов, ушли, потом вернулись, помогли собрать самое необходимое.

Они сканировали квартал за кварталом и сразу шли на светлячок живого присутствия, не выбирая, большой он или маленький. Важно было всё живое. Конечно, ошиблись несколько раз, когда засекли крыс, — во время походов ставший сентиментальным, Игнатий вообще предложил выгнать живность направленным ультразвуком.

Предполагалось, что теперь‑то город опустел. На мотоциклах и на полицейской машине его объехали вдоль и поперёк. Но даже раз в два дня находили человека на уже осмотренных улицах.

Сегодня полицейских с ними мало. Неудивительно. Прогулка предстояла недалеко от привокзальных улиц. Первую пару полицейских отправили на вокзал сопровождать огромного лохматого сенбернара, понуро сидевшего на перекрёстке и при виде людей лишь безнадёжно взглянувшего на них. При близком знакомстве с псиной нашли на нём богатый ошейник со встроенным датчиком для поиска, если пёс вдруг потеряется. Видимо, хозяевам в суматохе сборов стало не до собаки. Сенбернара накормили, и, заметно оживившийся, он охотно пошёл на поводке за своими спасителями… Потом Роман почти впал в бешенство, требуя немедленно найти крыс, которых они засекли на втором этаже дома, расположенного через дорогу от обыскиваемого квартала. Он оказался прав, и следующая пара полицейских, посмеиваясь, понесла к вокзалу коробку, из которой на них ошалело таращилась декоративная крольчиха, примятая облепившими её новорождёнными крольчатами.

Пустынные улицы казались странно утренними — самая рань: транспорта ещё нет, зато птичья жизнь в самом разгаре, и солидная озабоченность голубей только подчёркивалась беспечными охламонами воробьями.

Глаз наблюдателя на ровных линиях сразу цепляло за хоть чуть–чуть инородный предмет, поэтому группа разведчиков, огибая дом, вмиг обнаружила этого человека.

Он сидел на пешеходной дорожке, прислонившись к дому: одна нога вытянута, другая согнута в колене, и в него, в колено, уткнут локоть руки (ладонью неизвестный закрывал глаза), другая рука безвольно — свободно? — покоилась, обмякшим, не до конца сформированным кулаком опираясь на асфальт. Классическая поза отдыхающего или мечтателя.

Полицейские было заторопились к нему, но остановились, почувствовав на плечах железную хватку. Оба оглянулись и покорно отошли, с некоторым недоумением наблюдая, как десант беззвучно обрастает оружием. Один открыл рот, но заговорить не успел: стоявший к нему ближе всех Володька грозно нахмурил брови и приложил палец к губам. Известный знак «призыв к молчанию» подействовал на полицейских неожиданно: они вооружились дубинками и теперь уже выжидательно уставились на Мечтателя.

От взгляда между лопатками Роман обернулся. Леон кивнул ему. Роман тоже кивнул и двинулся в путь походкой, которую однажды поэтически настроенный Рашид обозвал «бегущей по полёглой траве водой». Походку эту Роман придумал сам, объединив все знакомые стили движения и соорудив из них нечто среднее. И сейчас он предполагал достаточно бесшумно подойти к Мечтателю, если тот, разумеется, не подглядывает между пальцами.

Тревогу, вообще‑то, забил Брис. Несмотря на внешнее легкомыслие и смешливость, он в определённой степени убеждённый параноик и чаще пользовался сверхуровневым зрением, по сравнению с коллегами. В данном случае он оказался прав на все сто. На первый, «невооружённый», взгляд, Мечтатель — обычный человек, широкоплечий, плотного сложения парень, каких много. Идущий к нему Роман видел другое. Очертания человеческой фигуры скрылись в строго ограниченном пространстве, внутри которого свирепо вздымались чёрно–багровые клубы, сероватые по краям, будто присыпанные пеплом.

Роман не сводил глаз со странной ауры и вообще настраивался на её движение, чтобы, кинься на него что‑нибудь из этой страхолюдины, драть от неё со всех ног. Но ничего не происходило, и он благополучно приблизился к странному явлению.

Перевести зрение на обычный уровень Роман уже боялся, поскольку сообразил: опасаться надо не человеческой оболочки — а ужасающего хаоса ментальной, хаоса, чья бушующая энергия явно приближена к точке взрыва.

И Роман давил в себе жалость, ибо аура Мечтателя, переполненная чуждой ему смертоносной энергией, жадно пожирала своего носителя. И выполнит ли свою задачу оболочка–бомба, настроенная кем‑то безжалостным, или удастся подобрать к ней ключик и преобразовать природу её энергетики — для парня–носителя всё равно: багровая чернота медленно поднималась и теперь окутывала голову и плечи Мечтателя. И без проникающего зрения Роман видел серые, сально блестящие кисти его рук (физическая оболочка ещё пыталась функционировать — хотя гнила заживо) — рук умирающего.

Как будто невидимая стена мягко оттолкнула Романа, едва он хотел сделать ещё один шаг. Он невольно выгнулся, когда холодная струйка пота скользнула по его горячему позвоночнику, — и замер. Ноль. Никакой катастрофы. Багровый хаос продолжал беситься в строго отведённых ему пределах… Роман трепетно выдохнул — и понял: это его собственное энергетическое поле, наткнувшись на границы враждебной оболочки, запротестовало, а он сам, настроенный на тончайшие колебания, почувствовал это сопротивление. Когда десантник всё проанализировал и получил наконец разумное объяснение, осмелел и попробовал настроиться уже не на движение чужого поля, а просто — обволок его, насколько смог, представив, что обнимает эту жёсткую форму.

Чуть повернувшись, он сказал:

— На звуковое реагирование настройки у объекта нет. Можете шуметь, орать, свистеть…

Полицейским велели оставаться на месте и подошли к Роману насторожённой толпой. Только встали около бедолаги полукругом, как вся соколиная стая сорвалась с мест и облепила плечи и рукава изумлённых полицейских.

— А то мы без вас не разобрались, что это такое! — съехидничал Володька.

Но из безопасного далека птицы возмущённо попискивали на неразумных хозяев и просительно заглядывали в глаза умнейших людей, оставшихся в стороне от вызывающего ужас чудовища: может, ещё подальше отойдём?

— Что скажете?

Роман терпеть не мог ставящих его в тупик ситуаций. Поэтому, спрашивая, он в упор смотрел на Леона: человек, сидящий перед ними, почти мёртв — какие‑то минуты здесь ничего не решают. Багровая дрянь высосала из него жизнь и сделала процесс умирания необратимым. Единственное, что можно сделать, — уничтожить ментальную оболочку несчастного парня и дать его физическому телу спокойно умереть. И чем быстрее, тем лучше. Милосерднее.

Леон понял.

— Можно было бы дать ему умереть… Но представь: завтра мы снова пойдём в город, а на каждом углу будет сидеть вот такой бедняга. Представил?.. Сейчас самое главное — выяснить, кто с ним такое сотворил и зачем. Сделаем так: дойдите участок до конца, заодно доставьте на место в целости и сохранности ребят из полиции. Со мной останутся Брис и док Никита.

Он сел напротив Мечтателя, отстегнул пояс с оружием и положил его рядом, чтобы можно дотянуться рукой. Брис и док Никита присели чуть подальше, за его спиной, чтобы держать в поле зрения обоих. Когда все трое застыли, Роман кивнул команде и повёл её и полицейских в сторону вокзала. Три птицы нехотя взлетели и устроились на карнизе второго этажа — дома напротив того, к которому прислонился опасный бедолага.

Убедившись, что небольшая группа скрылась на пересечении улиц, Леон всё внимание посвятил Мечтателю. Итак, задача — понять, в чём загвоздка: поискать в информационном поле обработанного человека, какого рода опасность он должен представлять и для кого именно (разбрасывали же во время войны на Земле для детишек красивые и притягательные игрушки, начинённые взрывчаткой, — первая ассоциация, пришедшая в голову, хотя в данном случае явно били на жалость); а вторая задача, если времени хватит — и везенья — на работу с Мечтателем, то и автора–убийцу найти попытаться.

Леон намеренно глушил в себе рвущееся из глубин души желание сначала всё‑таки сосредоточиться на том, чтобы спасти парня. Умом он понимал, что Мечтатель умирает. А сердце ныло: «Но ведь живой ещё…»

Пришлось резко покачать головой и отрешиться от всего мешающего. Леон превратился в холодную машину, которая ищет доступа в чужой компьютер. Участок за участком он проверял терпеливо и тщательно. Там, где, как ему казалось, оболочка тонка, он осторожно давил, стараясь отодвинуть «ткани», чтобы втиснуться и проникнуть вовнутрь. Стороной мелькнула мысль, что его занятие здорово напоминает работу хилера — с одной только разницей: хилер входит в физическое тело руками, чтобы произвести нужные манипуляции; он, Леон, к сожалению, входит ментальным щупом в нечто зыбкое, напоминающее по консистенции мыльный пузырь и наполненное такой дрянью, что лучше было бы и не…

Нашёл… Слой проминающегося под собственной тяжестью живого шара — прямо перед сердцем Мечтателя (ну, правильно! Где ж ещё?) — мягко поддался и впустил Леона. Впечатление — сожрал, потому что, несмотря на отключённость эмоций, он чувствовал, как гниль и разложение принялись за него. Стараясь двигаться так, чтобы на его ментальный щуп налипало как можно меньше продуктов распада, Леон медленно переходил из одного слоя в другой. Умирающие мысли и чувства Мечтателя оглушали, и каждый слой его энергетического поля давался не столько физически, сколько психологически тяжело: многоголосый надрывный крик — в полной тишине. «Ты знаешь безжалостный Дантов ад… Звенящие гневом терцины…» Леон не помнил, откуда явились эти строки, но понял, какая ассоциативная связь вызвала их: может, Данте тоже бродил по информационному полю умирающего, спускаясь от внешнего слоя к внутреннему и наблюдая тот же ужас, переведённый на язык символики своего времени?..

… Брис настроился на колебания информационного поля улицы, поэтому сигнал получил первым. Он должен был охранять Леона от возможного внешнего нападения, но полученный сигнал шёл от самого Леона. Брис перевёл своё внимание на его работу и насторожился: оболочка Мечтателя давно уже должна была подняться, освободив его грудь и закрывая уже его голову и шею, — она же стремительно опускалась. Какого чёрта…

— Док Ни…

— Вижу…

Метнув взгляд на движение дока Никиты, Брис невольно поднял брови. Во–первых, док Никита смотрел, используя обычный уровень. Во–вторых, он держал в руках пулемёт, очередь из которого могла легко перерезать человеческое горло.

Он сам перешёл на обычное зрение, снова посмотрел на Мечтателя, и рука сама потянулась нашарить автомат: парень ещё сидел с закрытыми глазами, но сидел теперь, наклонившись вперёд и подобрав к себе слегка расставленные полусогнутые ноги, — вся его поза вопила о готовности к прыжку. Невесть откуда взявшееся в его руках оружие — он крепко прижимал его к себе, и виднелся только короткий туповатый ствол — тёмным круглым зрачком следило за Леоном.

Всё ещё чувствительный к уличному полю–пространству, Брис мельком глянул на дока Никиту. Тот уже стоял, и по непреклонному выражению лица стало ясно, что он будет стрелять немедленно, едва только Мечтатель начнёт враждебное движение — пусть самое короткое для физического тела.

— Нельзя… Леон ещё не закончил.

— Между ними два метра. Не успеем.

— Леон в его поле. Последствия…

— Плевать — вытащим…

— Глаза ещё закрыты. Сможешь выбить оружие?

— Попробую.

Улица стала напряжённо–пронзительной, и неторопливый шёпот застывал в её пространстве причудливым дымком, похожим на перистые облака.

Док Никита шагнул к Мечтателю.

Вровень с его движением Брис поднялся на ноги.

Секунду спустя, когда оба были готовы к следующему перемещению, Мечтатель открыл глаза. Они оказались гнилого белёсого цвета, поскольку глаз у него, обычных, человеческих — и не было. И когда он распахнул веки, словно собираясь убить всё живое мёртвым взглядом своих мёртвых глаз, движение век ещё не закончилось, как док Никита выбил оружие из его рук.

Может, железка вылетела легко, потом что её держали сальные скользкие руки умирающего?

Леон не шевельнулся.

Ты знаешь безжалостный… (Генрих Гейне. «Германия. Зимняя сказка»)

-

Похоже, он раздвоился. И чем дальше, тем отчётливее он воспринимал себя как две половины, к тому же подозревая, что где‑то прячется третий — наблюдатель.

Первый был похож на психа–комментатора, который так азартно разевал вопящую пасть, что на бесстыдно обнажённых мясистых дёснах белели стянутые криком дёсны. Псих–комментатор орал надрывно, с интонациями полупьяного хама:

— Интересно попробовать описать данную ситуацию!! Двое лупят одного, который хочет добраться до четвёртого и угробить его! Но убивать первого строго запрещено, поскольку он ещё нужен четвёртому! Четвёртый сидит на асфальте и старательно философствует! О чём может философствовать такой мозгляк, как четвёртый?! Может, он решает вопрос, сподобятся ли его дружки–дуболомы утихомирить первого?! А чего хочет первый?! Ха, чего может хотеть зомбированный мертвяк?! Только добраться до живой плоти!! Странно, что зомби не глядит на парочку, которая так профессионально лупит его по морде! Ай–я-яй, какой потрясающий удар! Жаль, что он не достиг своей конечной цели — успокоить зомбированное чучело на пару секунд! Но как мальчики стараются, с каким упорством держат защиту! Наверное, с тем же, что и зомби, который всё равно лезет сквозь их защиту к вожделенной добыче!!

Последний удар, восхитивший психа–комментатора, нанёс док Никита. Мечтатель впечатался в стену дома всем телом, словно небрежно брошенный мягкий пласт глины. Однако отлепился он сразу — псих–комментатор оказался прав, — не задержавшись у стены и секунды. Более того — если Брис и док Никита надеялись, что с начала драки они полностью обезоружили Мечтателя, то надежда лопнула сразу, едва Мечтатель шагнул от стены. Ничего удивительного, что он выглядел широкоплечим и плотным. Шагнув, Мечтатель одним взмахом оборвал на своей рубахе пуговицы и скинул её.

Ч–чёрт… Ходячий арсенал.

Он остановился, будто давая возможность полюбоваться своей коллекцией и проникнуться её устрашающей мощью.

Сегментные наручи начинались почти от запястий. Мечтатель резко согнул руку в локте. Видимо, вздувшиеся мышцы привели механизм в действие: наручи ощетинились шипами. Грудь и живот Мечтателя представляли собой выставочный стенд, с которого он не глядя смахнул три–четыре детали, а через секунды — процесс сборки происходил неуловимо стремительно — он уже стрелял в Леона. И лежать бы Леону бездыханным, если б Брис ещё раньше, кажется, во время сборки пулемёта–автомата, не подскочил к нему и не врезал снизу по оружию. Пулемёт ещё клевал воздух носом, когда Брис ударил Мечтателя ногой сбоку под колено, а док Никита дал очередь из мини–пулемёта по ногам упавшего. Неприятный треск падения они не расслышали из‑за грохота оружия.

— Сдох? Встать не сможет? — осипло спросил Брис, отшвыривая ногой пулемёт Мечтателя и, скривившись, глядя на его джинсы, чёрные от крови.

— Какое там… — напряжённо сказал док Никита. — Оживает на глазах. Судя по всему, лишён ощущения боли… Чего Леон возится?

Брис с сомнением прижал правый локоть к боку, нащупывая моток верёвки.

— Может, связать его? И Леон разберётся с ним, и нам спокойнее… Попробуем?

— Не дастся. Если только двигательные центры полностью…

— Откидывать его всё время назад?

— Не советую. У него на шипах выступает какая‑то жидкость — приглядись‑ка к коже на кистях. Или кислота, или сильный яд. Видишь, как разъедает? А внизу, под рёбрами, ряд пластиковых бомб. Представь, чо будет, если нечаянно вдаришь по ним…

— И что теперь делать? Баррикаду строить между ними?

Псих–комментатор пакостно хихикал, слушая этот обмен мнениями.

Мечтатель группировался, подтаскивая к себе сначала безвольно разбросанные руки, потом волоча и сгибая в коленях разбитые ноги. Готовился к новому броску.

… Двойник психа–комментатора тяжело продирался сквозь препятствия по внутренним кругам ментальной оболочки Мечтателя. Он шёл, ссутулившись под напором багровеющего дыма, насыщенного информацией о смерти. Он задыхался от мёртвой, гниющей сгустками крови — и начинал понимать. Первое сообщение он прочитал быстро, хотя и пришлось собирать его по обрывкам. В некотором смысле оно позабавило его — и оставило несколько в недоумении. Будешь тут недоумевать, когда всю свою жизнь считаешь себя охотником и вдруг кем‑то определён как объект охоты.

Вторая часть информации тоже близка. Воинственная форма — частичка разрушительного хаоса, сквозь неистовую пляску которого перемещался двойник Леона, — чуть не проглотила его. Всего лишь какой‑то микроскопический сгусток, повстречавшийся на пути, как и многие другие до него, — он отличался от них только тем, что сразу прилип к двойнику Леона. Прилип он на определённом расстоянии — образовал орбиту вокруг ментальной фигурки двойника. Сначала ничего подозрительного в неожиданном спутнике не замечалось. Леон лишь через некоторое время обратил внимание, что сгусток невероятно быстро увеличивается в плоскостном объёме, вроде как превращается в своеобразную ширму. Пришлось остановиться и поинтересоваться, что за штука крутится вокруг него. В ответ «ширма» внезапно влажно взбухла и накрыла его почти с головой.

Леон успел выдернуть своего двойника из ловушки и машинально считать информацию с кровожадной «ширмы»: кто‑то знал, что он войдёт в поле Мечтателя, и эта «ширма» — первый капкан на него. Из многих — разбросанных в хаосе. Дальше — хуже: неизвестный, устроивший такую изощрённую ловушку, не больно‑то и прятал свои планы. Краешком сознания двойник снял и эту информацию с предыдущего информационного слоя от «ширмы», а потом она начала встречаться на пути двойника всё чаще и чаще, видимо, чтобы Леон не забывал: ему объявлена личная война.

Походя, стороной, двойник выяснил, что где‑то в городе бродят ещё три вооружённых Мечтателя с мозгами, стёртыми в кровавую (ливерную! — хихикнул псих–комментатор) кашу, которая грубо спрограммирована на убийство единственного человека.

Оставалось последнее — узнать о мастере–программисте.

Двойник начал углубляться в последние круги, держась начеку — помня о внутренних ловушках. Некогда более–менее стройная конструкция ментального поля сейчас походила на собранные со всего света смерчи и вихри. Любая попытка считать здесь информацию оборачивалась потрясающим душу чтением дневника сумасшедшего: одна мысль переплеталась с другой, одно знание разрывало другое — накладывалось на третье, предварительно пропустив четвёртое через себя, как решето, а если точнее — через сито. И весь этот яростный и скорбный Бедлам, умирающий дом умирающего человека, оценивался свысока (из безопасного далека и насмешливо–жалостным цоканьем — ёрничал, гад!) хамом–комментатором: «Одна мозга за другой с дубинкой гоняется!»

Ближе к телу полевые круги своей плотностью, жуткой скоростью беснующихся вихрей сопротивлялись продвижению чужака к цели уже настолько серьёзно, что двойнику себя приходилось почти пропихивать вперёд. Цвет сменился с багрово–чёрного на тот бессильно называемый красным, когда смотришь на развёрстую рану, края которой безжалостно вывернуты окровавленными губами.

И когда до цели осталось совсем чуть–чуть, когда двойник начал расшифровывать и складывать воедино собираемые (выдёргиваемые!) обрывки информации, Леон сообразил, что попался в ловушку посерьёзнее предыдущей…

— … Прикрой меня! — бросил Брис.

Док Никита кивнул не глядя. Можно драться и оценивать ситуацию, следя за противником сверхуровневым зрением, но, кажется, Брис что‑то заподозрил и «ушёл» в глубокое наблюдение — с его чувствительностью к таким вещам не поспоришь.

Однако напарник «ушёл» в не самый удобный момент: Мечтатель вдруг расправил плечи и быстро перебрал пальцами что‑то на своей бронированной груди. Он потерял много крови, с трудом держался на искалеченных ногах и всё же явно собирался атаковать.

«Вернулся» Брис и сразу нахмурился.

— Он поймал Леона и качает из него энергию!

Оба невольно оглянулись на сидящего позади Леона. Показалось, или командир на самом деле побледнел.

— Затащить его за угол, а парня уничтожить! — предложил док Никита.

— Думаешь, Леон успел?..

Мечтатель опасно раскачиваясь, шагнул к ним. Головки сидящих под его рёбрами бомбочек почему‑то светились. Дневной свет приглушал красноватое сияние, но он было.

— Есть три варианта, — сквозь зубы сказал док Никита. — Мы стреляем в него — он взрывается. Он нажимает кнопку — он взрывается. Он идёт за нами, падает — взрывается. Я предпочитаю четвёртый вариант: мы прячемся в безопасное место и взрываем его. И меня совершенно не интересует вопрос, успел ли Леон, потому что и так ясно, что всех таких типчиков нужно сначала стрелять, а потом допрашивать.

«Типчик» качнулся вперёд и подтащил ногу на полшага к ним.

— Хорошо, — сказал Брис, попятившись, — предположим, нам и впрямь наплевать на сбор информации. А что делать с ментальной связью? Куда бы мы ни спрятали Леона, этот типчик так и попрётся за ним. И мы не знаем, насколько глубоко увяз Леон и каковы могут быть последствия смерти бедняги для… О–о, силы небесные!

Мечтатель едва не завалился назад — успел для опоры передвинуть ногу.

— Ты имеешь в виду, командира после смерти этого… может повести за ним?

— Ничего я не имею в виду! Сейчас я жалею, что наших нет… Соорудили бы вокруг бомбиста ограду, посадили бы на привязь в ней…

— Брис, ты гений!

Они вновь отступили от ковыляющего Мечтателя и очутились по обе стороны от Леона. Дальше отступать без командира бессмысленно.

— Давай этого бомбиста посадим на хвост белому бычку!

— Не получится. Его ведёт ментальный щуп Леона.

— Если Леона подальше от бомбиста, щуп вытянется!

— Идея! Хватай его под мышки!

Повозиться пришлось до горячего пота: пока док Никита волок Леона за дом, Брис тянул в сторону невидимую нить, связывающую командира и смертника. Он старался держать её очень осторожно, памятуя, что и сами может вляпаться — прилипнуть к безобидной на вид паутинке. Пальцы его, тем не менее, всё чаще вздрагивали от возбуждённо пульсирующей крови.

На перекрёстке — в противоположной стороне от поворота, где скрылись док Никита и Леон, — Брис несколько раз обошёл светофор, перепрыгивая через нить — слабеющую со стороны Мечтателя, и нагибаясь под протянутой от Леона.

Мечтатель шёл медленно, но упорно. Его шатало так, что Брис время от времени замирал с мгновенно холодеющим сердцем: не дай Бог упадёт!

Он оказался в шагах десяти от столба, когда Брис бережно навесил петли одна на другую и, затаив дыхание, примял их в широкую крепкую петлю: некоторое время, если он всё сделал правильно, Мечтатель будет ходить по кругу. Истончившаяся нить, ведущая к Леону, могла быть стать почти незаметной на фоне крепкой «канатной» привязи.

— Шагай, бычок, — прошептал Брис и помчался к доку Никите, негромко приговаривая: — Идёт бычок, качается, а сказка не кончается!

За домом док Никита устроил Леона на газоне — Брис оценил его предусмотрительность: в случае чего, по земле бомбисту идти будет труднее Если дойдёт до газона.

— Как у тебя?

— Бомбист пошёл по кругу. Что дальше?

— В щуп Леона я запустил информацию, что мы пока в безопасности.

— Его реакция?

— Глухо.

Они сделали всё, что было в силах, и теперь оставалось только ожидание.

Реакция началась, после того как Брис в очередной раз вернулся от угла дома и сообщил, в очередной же раз, что Мечтатель продолжает ходить вокруг столба.

Оба вопросительно переглянулись, когда под ними дрогнула земля и тяжело и надолго завибрировала, будто по дороге перед подъездом дома проезжала танковая колонна. А потом, когда звериным чутьём почуяли, что происходит, без разговоров снова подхватили командира и потащили подальше от дотоле мирного дома, за которым прятались.

Глава 4.

Хуже нет, когда тебя за руки–ноги держат и бегут при этом. Дело даже не в отсутствии удобства. Какое уж тут удобство, когда висишь раздрыганный и не владеешь собственным телом. Страх — вот главное чувство, увязанное с другим — беспомощностью. Попробуй‑ка, сделай что‑нибудь, случись что…

А вдруг оно уже случилось?

Чего это они его за руки, за ноги?

И он окончательно проснулся и протестующе задёргался.

Носильщики остановились не сразу.

— Леон?

— В чём дело? Куда вы меня?

— Тихо!..

После повелительного «Тихо!» он послушно замолк. В ночной тишине слышалось тяжёлое дыхание невидимых людей, отчётливое рычание вполголоса и длинный пронзительный мяв испуганного котёнка, заглушающий странную возню… Вскоре кто‑то щёлкнул зажигалкой. Невольно прислушивающийся в общем порыве ожидания чего‑то, Леон пробно подёргал ногами и сердито сказал:

— Отпустили бы, что ли!

Человек с зажигалкой шагнул к ним, и у своих ног Леон увидел Бриса. Тот ещё секунды две постоял и опустил ноги Леона на дорожку.

— Док Никита…

— Слышу, вижу, опустил.

— А если вернуться? — предложил мягкий голос Володьки. — Леон проснулся, дом больше не трясётся. Доспим уж до утра.

— Кто как, а я на свежем воздухе! — заявил Игнатий. — Кошка, прекрати брыкаться, ты мне уже весь палец сгрызла. И котёнка–ребятёнка успокой.

Во вновь наступившей тишине послышало сочное шипение, которое закончилось жалобным писком обиженного зверя.

— Ну, что решили, братцы? — спросил Рашид. — Я предлагаю вернуться в квартиру и установить два дежурства. Игнатий так и остаётся на пороге до утра, тем более сам высказал желание дрыхнуть на свежем воздухе. Второе дежурство — рядом с Леоном. Хотя, честно говоря, думаю, оно будет бесполезным. Достаточно одного Игнатия, чтобы поднять тревогу в случае чего… Леон, как себя чувствуешь?

— Я в порядке. А вы? Ночные учения решили устроить?

— Пошли в дом, там объяснимся.

В длинную стеклянную вазу кто‑то сообразил воткнуть щепу от сломанной деревянной мебели, и в живом свете огня все расселись по креслам и кроватям. Роман вообще сразу лёг, и Володя с завистью поглядывал на него… Функции дознавателя взял на себя Рашид, уловив общую усталость и нервозность из‑за внезапно прерванного сна.

— Что тебе снилось?

— Мой сон имеет отношение к ночной тревоге, или вы боитесь, что наутро я забуду его подробности?

— Я спать хочу, а он ещё сомневается, — тихо пробормотал Брис. — Отвечай давай.

— Ну, хорошо… Если коротко, ментально я был очень сильно связан с человеком. Чтобы разорвать эту связь, обрушил на него дом. Кажется, на этот раз сон чисто символический и не имеет отношения к прошлому.

Но тягостно опустившееся молчание красноречиво говорило об обратном. И он понял.

— Вы хотите сказать… То, что я делал во сне, произошло наяву?

— Ты защищался, — пожал плечами Рашид.

Из угла, с постели, всё ещё с закрытыми глазами, Роман безучастно сказал:

— Точно, защищался. А завтра ему приснится виновник всех бед, и на этот раз, защищаясь, он вообще от города камня на камне не оставит. Не знаю, как вы, но я начинаю склоняться к точке зрения Бриса. Надо рассказать Леону всё. Мне не слишком нравится идея дрыхнуть рядом с вулканом, время действия которого невозможно предугадать. А если ему приснится тот момент, когда нас всех разбросало? И тогда нам ещё несколько лет шляться по обломкам, шарахаясь от «тараканов» и «блинчиков»? Не хочу.

— Речь не мальчика, но мужа, — с некоторым удивлением отметил Брис. — Впервые слышу, чтобы ты говорил почти на чистом литературном языке.

— Угу, давайте ещё и лингвистическими изысканиями займёмся, — сказал док Никита. — Сколько ещё до рассвета?

— Часа три есть.

— Брис, сменишь меня через час около Леона. Спокойной ночи.

— По–моему, мне лучше не спать, — смущённо сказал Леон.

— Ещё чего выдумал. Спи. У меня появилась одна задумка. Завтра мы эту идею распотрошим и, дай Бог, соберём заново. Ничего не бойся и спи… Было бы, конечно, легче тебя контролировать, если б была возможность проникнуть в твоё поле, ну да ладно, обойдёмся. Спокойной ночи! — С благодушным зевком Брис подошёл к столу и накрыл вазу дощечкой. Огонь померк. — Всем спать!

Они разошлись по своим спальным местам.

Из угла Романа скоро послышалось бархатное мурлыканье кошки.

Кому‑то не спалось, и он осторожно — в тишине достаточно отчётливо — ворочался с боку на бок.

Но, наконец, всё затихло. Воздух наполнился покоем беззвучного глубокого дыхания спящих. Леон насторожённо вслушивался в этот покой и придерживал собственное дыхание, пока не почувствовал тишины витающих в комнате призрачных снов. Ненадолго поразившись своему вновь открытому умению (вновь? Неужели он мог такое прежде?) видеть в кромешной тьме лёгкие подвижные призраки (и видел ли? А вдруг галлюцинации?), созданные отдыхающим сознанием спящих, он пытался разглядеть, где же Брис, и не сумел. Но знал, что тот рядом, и позвал — нерешительно, почти беззвучно, так что сам ощутил движение воздуха, скользнувшего с губ:

— Брис…

Темнота слева от его ног шевельнулась.

— Что?

— Я убил его?

— Да.

— Это было необходимо?

— Да.

— И ничего нельзя было сделать?

— Ничего.

После живой паузы, когда Леону хотелось выпалить ещё хотя бы парочку вопросов и он уже обдумывал, как бы их покороче изложить, из темноты донёсся шёпот:

— Потом нашли ещё троих. Двоих успели сразу… Третий взорвал себя рядом с вокзалом. Погибло несколько человек. Ты всё сделал правильно. Спи.

Леон расслабился. Любопытно, в прошлом, которого не помнит, он тоже так дотошно раздумывал о целесообразности своих действий?.. Пока он жил в Андрюхиной семье, как‑то быстро приучился свои поступки оценивать подробно и возвращаться к их анализу не однажды, перепроверяя себя, всё ли сделано как надо. Наверное, тому виной был дневник, который всегда предоставлял возможность пространно поразмышлять. Или узкий круг общения, поскольку этот ограниченный круг невольно требовал бережного отношения к его представителям — родным и знакомым.

Впечатление не до конца выполненного иногда вырастало в мучительное самоедство. А уж этот недавний сон… Убить человека. И так страшно. Неужели он обладал такой силой?..

Издалека словно по плохой телефонной связи, он услышал знакомый нагловатый говорок психа–комментатора из сна: «Ну, здрасьте, приятель! Нечего улещать себя глаголами прошедшем времени! Или сегодняшний сон не перерос в нечто большее? Ведь, защищаясь от той зомбированной дубины, ты наяву начал громить дом, в котором спал! Так что — заткнись! А то изрыдался весь! Прими факт — и живи дальше, мямля рефлексирующая!» Он ещё долго ругался и плевался, но — утихая, словно отходя всё дальше и дальше…

… Или Леон уходил.

Тьма, ласково принимавшая его, ощущалась лёгкими бегучими тенями, и чем дальше — тем ощутимее становились эти тени. Иногда он чувствовал движение, иногда — прикосновение, но всегда — тончайшее внимание на грани с раздражением, которое ненавязчиво обволакивало его, липло.

Эта тайная заинтересованность невидимок заставляла его всё время держать вспотевшую ладонь на рукояти меча. Здесь, в этом странном месте, он не решался переходить на сверхуровневое зрение — боялся увидеть лишнее? — и не совсем точно знал, что и делать это, возможно, нельзя.

Но обоняние у него всегда замечательно чуткое, и он чувствовал свои напряжённые ноздри, которые ловили то резкую струйку дыма (погасили свечу?), то холодный запах влажной глины…

Впечатление бездонного пространства, наполненного подвижными видениями, знакомо. Здесь он уже бывал. Но бывал, судя по ощущениям, как и сейчас, — без приглашения.

… Сухой, еле слышный звук. Брис поднял голову. Кошка вскочила на подоконник и, так же сухо постукивая лапами, побежала на улицу по своим делам. Край байкового одеяла, которым парни завесили оконный проём, оттопырился там, где кошка поддела его лапой, и так и остался, скромно отмечая кошачью лазейку.

Как будто кто‑то резко махнул рукой — Брис обернулся на шелест: в его ночном видении легко узнаваемые соколы слетали на него со всех сторон. Он машинально поднял голову и чуть вытянул руку, чтобы они все поместились на нём. Один, кажется, Леонов Вик, уселся Брису на голову. Брис почувствовал, как маленькие жёсткие лапки птицы переминаются, путаясь в его волосах, и с тревогой уставился на Леона.

Что заставило птиц проснуться? Леон вроде спал, как и прежде, спокойно и умиротворённо. Приглядевшись, Брис едва не присвистнул: спящий видел весьма богатый событиями Сон — вон как двигаются под веками его глаза. Взгляд на руки спящего — и Брис понял, что Леон не просто видит сон, но очень активно принимает в нём участие: ладони командира железно стиснуты в железные кулаки.

Мелькнула мысль разбудить остальных. Повертев её так и этак, Брис покачал головой. Будь что с Леоном серьёзное, птицы сразу бы всех подняли на ноги, как недавно. Но соколиная стая просто рассматривала спящего — надменные зрители с живого балкона на сцену, и Брис последовал примеру пернатых наблюдателей.

Ночное видение позволяло рассмотреть почти всё, от морщинки на одеяле до тени на лице, хотя о тени ночью и говорить‑то странно. Но тени есть. И ещё у ночного видения есть один недостаток: использующий его человек беззащитен перед любым световым выплеском. Чиркни в тёмной комнате спичкой — и свет сварочной яростью ослепит на несколько секунд.

Брис и ослеп. Первая секунда слепоты — он открыл рот разбудить–позвать кого‑нибудь. Вторая — удержал себя от немедленного зова, вернув ощущение спокойно сидящих на плечах птиц. Третья секунда — комната по–ночному потемнела, когда он снова начал пользоваться обычным зрением.

Темнота уже не сплошная. Предвестником рассвета уже бродил по комнате сумрак, пока ещё только контурный, серыми линиями предметов.

Новая вспышка была похожа на осенний кленовый лист, падая попавший в луч солнца. Когда Брис понял, что может значить такой лист, он затаился. Следующий лист появился ещё быстрее и задержался надолго, а последний переливался золотом, пока не проснулся Леон.

Часть сна Леона. Она прорвалась сквозь странную преграду его поля–пространства и самостоятельно существовала вне его. Кто его знает, командира, какие игры он устраивает со своей энергетикой. Но сияющий золотой лист оказался им самим; пусть Леон был в фехтовальной маске — Брис узнал его. Строгий тренировочный костюм, спортивная рапира в руке, рука в перчатке — вот только бой идёт нешуточный, не спортивный.

В университете Брис не любил фехтовального курса, считал его забавой для бездельников (то ли дело единоборство с мечом!) или для знатоков, как карты для картёжников, однако основы, пусть вынужденно, но знал. Рисунок этого боя без прикрас указывал, что Леон сдерживает чьё‑то нападение.

На секундочку оторвавшись от явленного сновидения, Брис быстро глянул на спящего: учащённое дыхание, поблёскивающий пот на лбу и на переносице — несомненно, Леон и будучи спящим переживал физическое напряжение. В университете он был не блестящим, но неплохим фехтовальщиком (терпения на большее не хватало), но сейчас он дрался явно с превосходящим его противником. Переживал ли он часть сна, или сон навеян переживаниями настоящего, но приходилось Леону тяжело.

Это было медленное отступление, сдерживающее натиск сильнейшего противника. И ещё обнаружилась странность в поединке, на которую Брис не сразу обратил внимание, но тем не менее увидел: рапира Леона защищалась на двух уровнях, будто на него нападали попеременно то напротив, то сверху.

Сумрак скапливался в чёрные тени ближе к полу, несмотря на одеяло в окнах, и золотая фигурка сновидческого Леона тускнела, хотя и не теряла боевой активности.

Теперь в комнате можно было двигаться, не боясь наткнуться на предметы. И Брис не вздрогнул, когда в дверях бесшумно появился ещё один призрак. Явленный сон Леона к тому времени совсем побледнел и плохо просматривался. Поэтому Брис перевёл взгляд на Игнатия безо всякой опаски.

Игнатий, поняв, что внимание Бриса сосредоточилось на нём, шевельнул губами:

— По улице сюда кто‑то идёт.

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

Глава 1.

Анюта тоже видела сны. Даже интереснее — жила в них. Интереснее, потому что сны снились какие‑то бесконечные и потому что многое в них вызывало желание разобраться с происходящим.

Главный сон начался тогда, когда в её комнату постучали, и она, полусонная, пошла открывать. Она смутно предполагала увидеть старшего брата, но вместо Мишки за дверью оказалось нечто совершенно уж неожиданное. Настолько неожиданное, что первым делом девочка ощутила досаду на своё ночное платье: шёлк, кружева, ленточки — заставили её чувствовать себя изысканной дамой, но не могла же она на самом деле присесть в реверансе перед тупой ящеричьей мордой величиной с… с… с ванну?

— Привет, морда, — тихо сказала Анюта. — Чего тебе надо?

Морда моргнула профилем — шлёпнула жёстким веком над красным глазом — и повернулась, чтобы шлёпнуть на Анюту уже обоими веками. По обе стороны от морды упирались в пол две полусогнутые лапы — толстые, с каменными когтями.

Анюта только начала думать, что, захоти морда зайти в её комнату, её придётся взломать и стены вместе с дверью, потому что не втиснется, как морда разинула пасть.

Расстояние между ними — шаг через порог. Девочка не успела ни понять, ни толком разглядеть, что несётся к ней от морды, ни отпрыгнуть. Влажный язык вляпался в невидимую преграду между коридором и комнатой и стал здорово похож на расплющенную пиявку.

Глядя на мокрое безобразие, будто стиснутое стеклом, Анюта рассеянно вспомнила ночь, когда она была совсем ещё маленькой девочкой. Папа пришёл, думая, что она спит, и заложил дверной проём снизу доверху странными невидимыми плитками. Или кирпичами? А странными они были, потому что видела их только она. И вот сейчас морда наткнулась языком на папину преграду и… не смогла съесть её, Анюту?

Через минуту — морда, кажется, не только на вид тупая — язык отлепился и шлёпнулся на пол, после чего морда всосала его в каменный рот.

Анюта поглядела–поглядела и сделала тоже, в общем‑то, невообразимую вещь: растянула углы рта и выстрелила в морду своим языком. Его раздвоенный кончик поддразнивающее повертелся перед левым глазом морды и благополучно вернулся в рот девочки… Морда снова моргнула–шлёпнула веком.

Как‑то, пересказывая папе один из своих странных снов, Анюта задумалась:

— Я ведь во сне тоже была. Там столько жуткого, но я ни разу не удивилась. А начала рассказывать — всё время удивляюсь. Пап, почему так?

— И рад бы объяснить, да сам не знаю, — вздохнул папа. — Помню, читал где‑то, что сон — особое состояние человека, в нём любая нелепость и должна восприниматься как должное. Летаешь во сне — нормально. Удивилась этому, проснувшись, — тоже нормально.

… Значит, и сейчас тоже всё нормально. И удивляться нечему. Сон. Состояние, где всё шиворот–навыворот, но так и должно быть. Похоже на игру. А играть Анюта любит.

Морда отвернулась и стала смотреть вдоль по коридору. А одна лапа поднялась и шагнула вперёд. Очарованная плавным течением морды мимо её комнаты, Анюта и не заметила, как та перешла в громоздкую тушу. Туша остановилась, когда перед дверью с застывшей девочкой оказалась та её часть, на которой красовалось подобие слоновьей упряжи — Анюта видела такую на чайных коробках. Девочка рассмотрела упряжь, отметила небольшое возвышение — наверное, чтобы, если сядешь на него, ноги для удобства седока были бы чуть спущены. И, когда она это сообразила, сообразилось и другое: морда предлагает ей покататься!

Анюта обрадовалась и хотела сразу залезть в необычное седло, но, поскольку считала себя девочкой практичной, подумала: «Мало ли что во сне может случиться, а я в неудобном платье!»

Она ожидала, что после таких мыслей платье превратится в её любимый джинсовый костюм, а тапочки — в кроссовки, в которых так удобно бегать, но оказалось, что даже во сне надо делать кое‑что самой. И она пошла переодеваться.

И в сказочное седло сказочного зверя села не сказочная принцесса (как, разумеется, хотела бы мама), а синеглазый сорванец с тёмно–русыми косичками. И они поехали.

Под ногами Анюта чувствовала живые горячие мышцы зверя. На его спине было удобно, особенно когда девочка обнаружила впереди седла выступы, за которые можно держаться не наклоняясь. Путешествие обещало быть комфортным.

Настоящий сон начался с перехода из квартиры в другой мир.

Девочка подозревала, что старинное зеркало может быть таинственной дверью в сказку, а теперь твёрдо уверилась в том. Она только разок зажмурилась в страхе, едва морда торжественно и неминуемо продырявила зеркало и пошла, пошла вдавливаться дальше со своей лёгонькой ношей.

Зеркало по краям вторжения слегка собралось неуклюжими, плавлеными волнами, но пропустило животное и его всадницу беспрепятственно. Может, оттого что Морда взяла на себя всю тяжесть преодоления зеркала, Анюта почувствовала лишь пружинящее напряжение воздуха, когда, машинально наклонив голову, въезжала в стекло.

Тёмный коридор (пришлось время от времени дёргать себя за нос или тянуть за косичку — все ощущения, даже собственного тела, вдруг пропали) напомнил Анюте мгновения, когда она засыпала разом, без снов. Мишка называл это «провалиться в сон».

Коридор оказался о–очень интересным. Мешало его полному очарованию лишь крохотное сомнение: а продолжает ли она, Анюта, спать?

Сомнение мешало недолго. Очарование темноты победило, оказалось сильнее, потому что темнота не пустовала и испытывало живейшее любопытство к Анюте.

Помни о сне! Не удивляйся! Играй!

Почему в коридоре темно? Потому что Анюта его не осветила! Задавшись вопросом и получив ответ, девочка приступила к действиям. Даже во сне она не чувствовала себя волшебницей. Но ведь сон он на то и сон, чтобы в нём всё менялось сразу (платье не в счёт!). И Анюта твёрдо сказала себе, что путь впереди начинает светлеть. Возможно, впереди и правда сверкнули глаза какого‑то ночного обитателя коридора, но свет вскоре принялся расти, и девочка с облегчением и любопытством приглядывалась к окружающему её пространству. И чем ярче вырисовывались предметы, тем больше росло изумление Анюты.

Только узкая тропинка свободна от движения. А что творилось по её бокам!..

Помни о сне! Не удивляйся! Играй!

По обочинам тропинки мчались два потока существ непохожих. Именно так — непохожих. Едва девочка начинала в одном из суетливых потоков находить животное, знакомое по очертаниям, и всматриваться в него, ища поддержки растерянному глазу, как оно тотчас преображалось: или что‑то менялось в его очертаниях, или оно сливалось с другим существом, превращаясь в ошеломляющую живую конструкцию.

И это буйное сплетение лап, голов, тел неслось вперёд, обгоняя неспешно шагающую Морду, — неслось в странном выключенном звуке. Рты разевались, скалились, лапы топали по земле, но — тишина… И Анюта слышала только шаркающий шаг ездовой Морды, когда испуганно нагибалась над нею, не желая, чтобы твари, изредка вылетающие из одного потока в другой, задели её.

Помни о сне! Не удивляйся! Играй!

Сон — понятно. Наяву такого твориться не может. Но «играй»? А если странные звери сами играют с нею? От мысли о т а к о й игре стало и весело, и жутко: зверей много, но Анюта вспоминала свой метровый язык, которым дразнила Морду в спальне, и потихоньку успокаивалась

А чуть успокоилась — снова начала играть в «угадай картинку». Или «собери картинку»? Потому как ни одного зверя из потока она ещё целиком не рассмотрела. А вокруг опять всё стало изменяться: звери прекратили мельтешение и, словно их водой понесло, помчались все в одну сторону, обгоняя Морду с наездницей. И только теперь девочка обнаружила в них общее — абсолютно одинаковые глаза, круглые, тёмно–синие, отливающие металлическим блеском. Правда, открытие девочка сделала достаточно равнодушно: обилие существ и их бесконечное движение утомили её. Сил хватало для удивления, что она удивляется во сне.

Помни о сне. Не удивляйся… Играй…

Морда остановилась. Впереди виднелось что‑то солнечно–светлое, отчего Анюта стала воспринимать коридор как пещеру. Ей захотелось заставить Морду пойти побыстрее, и она нетерпеливо завозилась на сиденье, неловко постукивая по бокам Морды. Но Морда встала каменно. Под ногами Анюты пропало всякое ощущение движения.

А навстречу кто‑то шёл.

Девочка прекратила ёрзать и округлила глаза. Вот это да! Ещё один морда, похожая на дракона из сказок, только не такая толстая и неповоротливая, как под нею. Ой, а за нею ещё одна!.. Оба зверя подошли к Морде и развернулись. Так что к выходу из пещеры Морда шествовала то ли под конвоем, то ли со свитой.

Пещерный коридор пропал — Анюта и глазом моргнуть не успела. Вот только они шли, окружённые звериными потоками — и вдруг зелёная равнина, и они смотрят на неё с холма, и там, внизу холма темнеет лес.

Дракон слева внезапно заверещал. Его острая морда указывала в небо. Анюта заметила небольшое тёмное пятно, быстро увеличивающееся в размерах. Придумать, что это, трудновато, и девочка решила дождаться либо момента, когда предмет подлетит ближе, либо оставить решение проблемы своим спутникам. Те же явно встревожились. Да и Анюта чувствовала себя отнюдь не спокойно. Возможно, внешне она страх и запихала куда‑то глубоко в себя, но он всё же вылез — взмокшими ладошками. И тогда она рассердилась и пристукнула ногами ездовую Морду:

— Эй, поехали побыстрее! Под деревьями спрячемся!

Морда повернула к девочке выпуклые глазища, но даже так смотреть ей было неудобно. Однако Анюты послушалась и вперевалку затрусила с холма. Если раньше поступь Морды была плавно текучей, то теперь девочка по достоинству оценила передние выступы своего сиденья. Оказывается, смешно и неудобно подпрыгивать на странном седле, а главное — нельзя приноровиться к ходу Морды, поскольку изменилась не только скорость.

Сначала, сосредоточенная на усилиях удержаться в седле, Анюта ничего не замечала, кроме своих ног и спасительных выступов впереди. Потом вдруг пятки её ног провалились — исчезла опора. Охнув и судорожно поджав ноги, девочка вцепилась в края сиденья и испуганно перегнулась посмотреть через собственную коленку. Морда похудела! Сплошные мускулы, покрытые толстым мягким слоем жира, который так приятно пружинил под ногами и служил им прекрасной опорой, эти мускулы стремительно усохли, а кожа, до сих пор напоминавшая нижнюю подушку солидного кресла, отвердела и стала сухой корой срубленного дерева.

Морда подпрыгнула и перескочила какую‑то глыбу, и Анюта немедленно ссутулилась, сжав коленями край сиденья. Ой, только бы не вывалиться…

Тряская езда не располагала к наблюдениям, но новое превращение происходило прямо перед глазами девочки. Крепко сцепив зубы, чтобы не прикусить язык, Анюта следила, как на месте жирной, не дающей повернуть голову холке появляется явная шея. Её грациозный ящеричий изгиб переходил в суховатую вытянутую голову великолепного, хотя и откровенно хищного рисунка. Если раньше голова была страдающей от ожирения, то теперь принадлежала вечно голодному скуластому охотнику.

Что‑то твёрдое коснулось подошв Анюты. Она дёрнула головой посмотреть.

Удивиться не успела.

Морда уже не бежала — низко летела на поддерживающих её тушу жёстких крыльях. Солнце светило им в спину, и девочка видела, как, немного обгоняя их, летит по земле почти чёрная тень. Сопровождающие ящеры тоже обрели крылья и мчались по бокам Морды с небольшим отставанием.

Ликующий вопль Анюты оборвался хриплым кашлем, который всё‑таки закончился счастливой улыбкой. Твёрдый воздух, выбивающий слёзы, не дающий дышать и что‑то крикнуть, не мешал насладиться полётом — вкусно, со всеми переживаниями взлёта и падений.

Настоящий сон! В красках и ощущениях!

Анюта полностью погрузилась во впечатление полёта — и забыла о пятне в небесах.

Вот только пятно не желало ни забыть о ней и её странных спутниках, ни оставить их в покое.

Тень от летящей Морды вдруг исчезла. Стало темно, будто грозовые тучи закрыли безмятежное летнее солнце.

Глава 2.

Девочка не помнила, когда эта сумасшедшая мысль пришла ей в голову, но с некоторых пор та назойливо вертелась среди мозгов, заглушая все остальные мысли. Анюта физически чувствовала, как эта мысль расталкивает мысленную толпу и утаптывает для себя единоличное пространство, ещё и приговаривая: «Ну же, хозяйка! Вот она — я! Прислушайся ко мне! Я не врушка какая‑нибудь! А мне не веришь — в сон свой поверь!»

«Некогда!» — невнятно ответила девочка, запрокинув голову и невольно склоняясь к сиденью от пикирующего на неё жуткого чудовища.

Если бы Луна падала на Землю, она была бы похожа на их преследователя.

А лес ещё так далеко… Да и Анюта теперь засомневалась. Требуя от Морды спрятаться в лесу, она имела в виду предыдущую форму своего живого средства передвижения, но никак не крылья. К робкому успокоению привела мысль, что Морде нетрудно будет вернуться к исходному силуэту. И, в последний раз представив ужасную картину: Морда влетает в лес и, бедняжка, ломает крылья, — девочка в воображении решительно нарисовала, как Морда влетает в кусты на опушке, мгновенно втягивает в себя крылья и пропадает…

А мысль уже не просто напоминала о себе — она орала так истошно, что Анюта начинала привыкать к ней и давно бы уже попробовала её на достоверность, если бы не мелкие проблемы — слишком насущные, чтобы отвлекаться от них.

Например, слёзы. Они здорово тревожили девочку. Она не вытирала выбиваемую ветром из глаз влагу, а размазывала её по лицу. Тот же ветер всё равно сразу сушил солёную водичку. Но остававшаяся на пальцах влага слишком недвусмысленно ощущалась настолько реальной, что Анюта иногда забывала обо всём, разглядывая её. Неужели во сне могут быть настоящие слёзы? Такие… мокрые.

А из‑за слезящихся глаз она почти ослепла, потому что воздух взрезывал глаза, и по ощущениям трудно было понять: то ли Морда скорость увеличила, то ли ветер сменился. А там, где глаза слезятся, и насморк недалеко. Один–два раза Анюта уже шмыгнула носом и тут же (истерика, сказали бы взрослые) неудержимо захихикала: столько страшного вокруг, а она рада, что мамы нет рядом. Некому уложить её под одеяло, некому сунуть в руки неизменный стакан тёплого молока с мёдом. Кто‑кто, а мама обожала изображать вселенские катастрофы заслышав один «дохленький» (это ехидный Мишка) чих ненаглядной доченьки.

Отсмеявшись и успокоившись, Анюта почуяла — почему‑то спиной: что‑то изменилось. Что же? Морда по–прежнему летела, и по–прежнему её сопровождали два дракона. Вот только совсем темно стало, хотя по сторонам, далеко–далеко виден жизнерадостный солнечный свет. Но несмело как‑то виден.

Девочка осмелилась поднять глаза — утешить себя, что напридумывала страхов, — и прильнула к Морде, распластавшись на сиденье. Такого — она представить не могла: с неба на них падала–пикировала каменная глыба с крыльями. Очертания глыбы настолько знакомы, что Анюта, не колеблясь, определила: их атакует ещё один дракон! Чёрный!

Ну и сон! Драконов‑то в нём!

Она всё‑таки удивилась. Но удивление какое‑то поверхностное. Она удивлялась старательно, изо всех сил: «Ах драконы! Надо же?! В моём сне драконы?!» Но в душе девочка прятала очень неприятное открытие, которое упрямо поставляло доказательство своей истинности.

Она не спит. Не спит!.. Открытие вылезло на свет и заполонило собой сознание Анюты вытеснив даже наглую мысль, которая могла появиться только во сне.

Перед бегущей–летящей Мордой грохнул огненно–чёрный столб. Морда метнулась в сторону. Ошметья земли, влажные, видимо, от недавнего дождя, шлёпнули безопасно издалека. Анюта протёрла быстро сохнущее лицо, не заметив, что размазала грязь.

К свисту в ушах, крепкому шелесту крыльев Морды и драконов по бокам прибавилось равномерное, идущее по нарастающей от тонкому к басовитому, шипение, которое обязательно заканчивалось огненным взрывом. Дракон плевался пламенем. Несмотря на некоторую оцепенелость, Анюта успела уловить, что Морда и сопровождающие серые драконы знали о звуковой особенности, предупреждающей об опасности, хотя понятия не имели, куда в следующий раз плюнет чёрный дракон. Во всяком случае, напряжённые крылья под ногами девочки становились ещё напряжённее, когда раздавался грозный шип.

В начале погони чёрный дракон был похож на хищную птицу, которая, готовая схватить добычу, несётся распяленными когтями и животом вперёд. Но, вероятно, удиравшая от него троица оказалась быстрее, чем он ожидал. И сейчас он старался достать свою дичь огнём.

«Как Мюнхгаузен… Выстрелил — и подставляй поднос под жареных уток, — подумалось всё ещё ошеломлённой Анюте. Внезапное сравнение с зацепкой за привычную жизнь помогло ей постепенно выйти из оцепенения. Ухватившись за привычное имя из детства, она стала думать дальше. — Какой тут Мюнхгаузен… Ему такое приключение ни в каком сне не привидится. Тебе, между прочим, тоже не снится. И вообще, наверное, каждый про себя думает, что его приключение особенное».

Морда рванула вниз, под взгорок, и Анюта едва не кувыркнулась через её голову. Потом её правую руку, закаменевшую на переднем выступе «седла», дёрнуло так, что если бы не предыдущий рывок, не подготовленная к воздушным передрягам Анюта могла бы запросто вылететь со спины Морды.

Краем глаза она увидела, как чёрный дракон, словно подхваченный ветром сухой лист, унёсся вверх и в сторону. Его ила — чтобы взлететь, он обогнал преследуемых, — поразила девочку. Прикрываясь ладошкой, она присмотрелась: где же лес? Недалеко. Но пока они до него домчатся, дракон пару раз успеет их поджарить и очень основательно.

Вытянувшись в струнку на вытянутой в струну Морде, Анюта закричала:

— Почему он нас преследует?! Что ему нужно?!

Под её ногами бока Морды резко вздулись и медленно опали.

«Бережёт силы или ответить не может?» — недоумевала девочка. Она почему‑то была уверена, что все: и чёрный дракон, и серые драконы–сопровождающие, и Морда — могут говорить.

Дракон в небе разворачивался для новой атаки.

Глядя на деревья внизу, с холма всё ещё слитые в единую толпу, Анюта вдруг поняла, что движение под её ногами не просто ответ на её вопрошающий крик. Морда вздохнула. Непроизвольно набрала воздух для вздоха, а когда сообразила, что вздох помешает полёту, бережно выдохнула.

Почему Морда вздохнула? Чем вопрос Анюты мог (девочка суматошно покопалась в своём словарном запасе, нашла нужное слово, но засомневалась, приемлемо ли оно в их нелепой ситуации; будучи ребёнком, она всё же чувствовала в этом слове налёт благопристойности, сейчас не вполне подходящей) расстроить её?

А если самой ответить на свой вопрос? Будет ли ответ объяснением Мординому вздоху? Анюта отвечать боялась. А вдруг она сама причиной всему этому?

Тело девочки застыло в немыслимом напряжении. Тем не менее, каждая его клеточка стала необычайно чувствительной к малейшему изменению в окружающем пространстве.

Анюта взвизгнула, когда что‑то внезапно коснулось её коленей. Но силы надо беречь не только Морде. Девочка некоторое время бессмысленно и с ужасом смотрела, как через её ноги, с обеих сторон Морды, ползут жёсткие рогульки. Встретившись, они разминаются, проходят дальше, друг мимо друга, изгибаясь… С трудом до Анюты дошло, что именно делает зверь. Морда снова изменялась, для чего ей пришлось замедлить полёт. А изменяла она себя таким образом, чтобы Анюта, случись что, с неё бы не свалилась.

Зачем? Ну и сбросил бы, полетел бы дальше один! Может быть, чёрный дракон не поймал бы зверя без ноши!

Рывок вперёд — рычание и взрыв сзади — спину Анюты обдало не жаром, а очень горячим воздухом, как обдаёт иногда летом гарью от проезжающей машины. Спину прижгло, будто налепили на неё гигантский безжалостный горчичник. Кажется, Морды, обжёгшись, рефлекторно поджала зад и подскочила. Если бы не рогульки оплетавшие Анюту, она бы немедленно вылетела из седла.

Чёрный дракон, видимо, решил, что Морда замедлила лёт от усталости, и хотел уничтожить жертву одним махом. Теперь он выяснил, что ничего не получилось, и взлетел для очередного нападения. До леса ещё далековато, и он мог позволить себе такую роскошь — атаковать с неба.

Анюта машинально проводила его глазами и обнаружила, что до сих пор удивительно крепко сдерживает дыхание. Причиной тому стал даже не страх, а волна того же горячего воздуха, надолго обогнавшая их, — волна, на редкость вонючая, а в сочетании вони и жара — невыносимо удушливая. Сейчас девочка несказанно радовалась бьющему в лицо ветру: хоть и задыхалась иногда от напора, но здесь‑то хоть голову пригнуть можно или закрыться — и нормально дышать.

Освободившись от одной проблемы, девочка занялась другой: сколько там осталось до спасительного леса? Занятие это, понимала Анюта, было совершенно бесплодным. Сколько бы она ни подсчитывала, лес не побежит к ним навстречу прятать, укрывать под кустами и деревьями. Поэтому девочка слабо утешалась тем, что, если бы бежала она сама, до леса ей точно было бы не добраться.

«Крылья бы мне, — печально подумала Анюта, — брызнули мы бы все четверо в разные стороны, фиг бы нас этот дракон переловил…»

Морда плавно, на большой дуге, облетала куст и неожиданно легонько покачала крыльями, словно услышала размышления девочки. Или утешить, подбодрить хотела?

Мысли девочки перескочили на другое. Да, не сон. Но звери‑то вон какие необычные. А если Морда и в самом деле читает её мысли?

Сверху раздался знакомый оглушительный рёв. Надеясь на рогульки, Анюта пригнулась к выступам и заткнула уши. Ну, вот, будто телевизор на всю мощь включили, но перетерпеть можно. Хуже, если опять начнутся вонь и грязь в лицо.

Если бы она была волшебницей!.. В прошлом году они сочинение писали такое в классе. Да–а, хорошо подумать на постороннюю тему, отвлечься от сиюминутного…

От рёва чёрного дракона в ушах задрожало и болезненно отдалось в голове. Чудовище крутым виражом пронеслось мордой вперёд, исплевав дорогу огненными взрывами.

Чудом проскочили.

Лучший вариант — приблизить лес. Взмахнуть волшебной палочкой, раз — и они среди деревьев. Ищи–свищи их… Можно убить дракона. Сделать так, чтобы у него крылья отказали, и он бы свалился сверху и разбился бы в лепёшку. Но, представив себе эту лепёшку, Анюта зябко передёрнула плечами. Нет, так она не сможет. Он ведь живой, а за ними гонится, потому что охотится. А охотится, потому что есть хочет. Папа ей как‑то объяснял про диких зверей, почему одни убивают других. Закон природы такой. Тигр капустой питаться не может — не заяц, устроен по–другому… Жалко, а ничего не поделаешь.

Нет, этот вариант отпадает. Есть ещё один. Самый лёгкий. Заставить Морду лететь ещё быстрее. Вот это получше. Только вот волшебной палочки нет.

Дракон изменил тактику. Теперь он мчался прямо над дичью. Морда и серые драконы оказались в пространстве, густо наполненном раздирающим уши звуком, огнём, дымом и сплошным земляным дождём. Вскоре исчез один из серых драконов. Он просто пропал в сумасшедшем вихре. Второй ещё держался.

Вновь оцепеневшая, девочка стороной ощутила недоумение: «Это не охота… Это что‑то другое…»

Она сама перешла в очень странное состояние, думала очень замедленно и отрешённо, будто наблюдая издалека. Разум уходил куда‑то глубоко вниз, на поверхности оставались только глаза, которые Анюта ещё машинально прикрывала, — и воображение. Анюта видела то, чего видеть‑то, в общем, не могла.

Лес всё‑таки полетел навстречу. Второй серый дракон остался где‑то позади, а Морду точно резко выдернули из досягаемости чёрного чудовища.

Этого не могло быть.

Но произошло.

Не замечая рези в глазах, Анюта равнодушно смотрела вперёд, слившись в единое целое с ездовым зверем и сознавая только одно: сейчас, ещё немного, — и будут спасены.

Глава 3.

Не то они влетели в лес, не то лес налетел на них.

Морда стремительно сложила крылья — одним щелчком. Анюта даже услышала хруст сухой кожи. И всё‑таки Морда не успела рассчитать момент и здорово ударилась боком о ближайшее дерево, конвульсивно дёрнулась и упала, пропахав слой почвы.

Одновременно позади прогрохотал оглушительный взрыв. Морду подбросило — Анюте показалось, что их подбросил не взрыв, а последующий рёв обозлённого дракона.

Стоять на земле на ногах, надёжнее — обнаружила девочка, когда выползла из седла. Надёжнее, чем бултыхаться на несолидном сиденье.

«Солнце должно сзади!» Анюта повторяла фразу, пока потихоньку трясла Морду за шею. К голове с жуткой пастью она боялась подходить. Морда слабо двигала лапами и чуть шевелила не до конца сложенными крыльями. Убедившись, что Морда оглушена, девочка принялась изо всех силёнок толкать её вбок, чтобы перевернуть на лапы, а там понять. Или помочь подняться. Анюту беспокоило, что они на опушке — чёрный дракон хоть и огромный, как гора, всё равно сюда протиснется.

Морда стала поддаваться. Теперь Анюта просто раскачивала зверя, чтобы в нужное мгновение хорошенько подтолкнуть и перекатить его в нормальное положение. Правда, что‑то мешало: в одну сторону зверь раскачивался легко, а с другой словно подпорку подставили.

Поскольку Анюта стояла за спиной Морды, требовалось обежать зверя и убрать помеху. Бежать вокруг головы опасно, но вокруг хвоста — опасней. Вдруг зверь в беспамятстве хлестнёт хвостом — вон он у него какой толстый и огромный. И девочка пошла к голове.

Три шага — и, вытянув шею посмотреть, Анюта досадливо поморщилась. Ну как же раньше не сообразила? Конечно, лапы! Только лапы, зацепившись за какую‑то корягу, торчащую из упавшего дерева, мешали перевернуть зверя. Не спуская глаз со страшной головы, Анюта мелкими шажками начала обход. И остановилась. Очень уж безнадёжно лежал зверь

— Миленький… — шёпотом окликнула его Анюта, не замечая, что заговорила вслух. От жалости к зверю она поддалась мгновенной горячей волне плача, легла рядом с Мордой, обняла её и заревела в голос — так, как плачут обиженные дети: с всхлипами, с зашмыганными соплями, подвываниями. Ревела от непонимания происходящего, от жалости, от беспомощности: что делать, как помочь… — Миленький, пожалуйста, встань… Мне здесь так страшно…

Она бормотала одно и то же, а ужас всё рос в ней, ужас будущего одиночества в странной земле со странными обитателями…

И резко подавилась икающим рыданием.

Совсем близко, но пока не видно, послышался бухающий треск, а за ним характерный треск падающего дерева, скрежещущего сучьями по всем своим соседям. Дерево ещё не свалилось, когда, перебивая шелестящий скрежет, раздался утробный басовый крик. Чёрный дракон явно настроился идти по трупам деревьев следом за своей слишком упрямой дичью.

Его хриплый рёв произвёл странное действие на Анюту. Она поудобнее обхватила, сколько могла голову Морды — под челюстью, не боясь больше! — и начала тянуть её кверху.

— Вставай! Вставай! — кряхтела девочка. — Ты ведь живой только немного стукнулся! Давай, услышь меня и вставай!

Круглые морщинистые веки с усилием поднялись. Под ними оказались мертвенно–белые глаза. Девочка не успела испугаться, как исчезла белая плёнка, а тёмно–синие глаза чуть скосились на бывшую наездницу и, узнавая, стали оживать.

— Нам надо бежать дальше, — тихо сказала девочка и попыталась улыбнуться. — Я понимаю, тебе плохо. Но и ты для меня слишком тяжёлый, а то я, честное слово, понесла бы тебя…

Драконий рычащий рёв прервал её. Она крепче сжала голову Морды и не увидела странного движения её глаз: они вроде и не шевелились — иллюзию движения создал мягкий интерес, слегка исказивший поверхность глаз.

— Сейчас ещё ближе, — сказала Анюта. — Попробуй встать. Пока он ломает деревья, чтобы пройти, мы успеем убежать.

Зверь осторожно высвободил голову из рук Анюты и тяжело встал сначала на все четыре лапы, потом поднялся на задние и оглянулся.

— Ты похож на кенгуру. Ушей и сумки не хватает. Ну, пошли…

Но зверь во что бы то ни стало хотел выяснить, далеко ли преследователь. Воспользовавшись паузой, Анюта нагнулась и принялась растирать ноги сзади выше колена: они разнылись после непривычной езды на непривычном сиденье. После того как растёртая кожа под джинсами разогрелась, боль поутихла.

Занявшись собой, Анюта не сразу услышала, что в краткой тишине (дракону тоже надо набрать воздуха перед воплем) появились новые звуки — лёгкое вкрадчивое потрескивание. Девочка насторожённо подняла глаза.

— Что это?

Морда — наверное, машинально — попятилась. Кажется, она полностью пришла в себя. Снова опустившись на четыре лапы, она дышала хрипло, и что‑то клокотало у неё в груди.

Кивок в сторону леса Анюту обрадовал. Какая бы тревога ни овладела Мордой, лучше держаться подальше от дракона. Она заторопилась за Мордой, тихонько радуясь, что подошвы её кроссовок толстые и мягкие. Шагать приходилось словно по старому пружинистому матрасу. Нога всё время норовила увязнуть в плотной каше слежавшихся в гниль листьев и мелких сучьей. Вытащить же её часто мешали какие‑то корни, замурованные в слой и старавшиеся подцепить кроссовку за носок.

Не легче было и Морде. Она как‑то осела отяжелела. Притом Анюта разглядела, что левое крыло зверя безвольно тащится по земле, загребая лесной мусор. Представив, что оно вот–вот наткнётся на коварную корягу, девочка перешла на другую сторону от зверя, подняла крыло (Морда чуть дрогнула) и понесла. Мельком Анюта подумала: «Почему Морда снова не меняется? Стала бы снова ящерицей без крыльев… Или больное крыло мешает превратиться?»

Лес был густ, но солнце в него проникало, и длинные тени отмечали идущих. Сердце Анюты сжалось, едва она припомнила расположение солнца на открытой местности, на скате холма. Да, здесь, в лесу, вечер и ночь должны наступить очень скоро. Холм для леса — своеобразная ширма. Скроется солнце за ним — и…

Девочка споткнулась, и Морда подождала, пока Анюта вытащит ногу из ветвистого сплетения. Только теперь они услышали: то самое вкрадчивое потрескивание сначала перешло во множественный шелест и почти сразу — в гудение на несколько голосов, которое становилось всё громче и громче и явно шло по следам беглецов… Двое переглянулись.

— Он поджёг лес, — даже не предположила, а уверенно сказала Анюта и добавила про себя: «Интересно, успеет ли чёрный дракон нас съесть, или мы всё‑таки сгорим?»

Последняя мысль не вызвала у неё оживления, поскольку девочка ещё плохо представляла, что может умереть. Опасно — это да, это она понимала.

Громадная когтистая лапа сомкнула жёсткие пальцы на руке девочки, повыше кисти. Вероятно, Морду больше обеспокоило невысказанное предположение Анюты. Зверь тащил девочку вперёд так быстро, что она еле успевала переставлять ноги, шагая.

Съедающая цвет мгла навалилась сразу. Лишь макушки золотисто зеленели в лучах уходящего солнца. «Странное время… Если дома — так там только–только утро начинается, а здесь наоборот…»

О раненом крыле Морды следовало забыть: одновременно быть влекомой за руку и поддерживать конечность самого влекущего страшно неудобно. Но забыть девочка не могла: крыло, исхлёстанное всеми кустами и деревьями на пути, выглядело настолько жалко, что Анюта то и дело бросалась отнять свою руку из лапы зверя и подхватить его повреждённую конечность.

Между тем совсем стемнело. Анюта, разок взглянув вверх, невольно втянула голову в плечи. Так поздно среди высоких, внезапно грозных деревьев она ещё никогда не бывала, даже гуляя с братом и отцом в лесопарке, недалеко от дома.

Следом выяснилась ещё одна неприятная вещь: лучше быть в темноте и знать, что рядом тот, чья лапа вытащит тебя из любых колдобин, чем находиться в лесу, похожем на самый тяжёлый сон больного ребёнка, — в полном одиночестве.

Лучше бы Анюта не оглядывалась!

Позади‑то все деревья видны, высвеченные тёмно–жёлтым огнём. Изредка и они, и огонь будто колыхались в воде, а иногда их закутывало полупрозрачной плёнкой — дымом. Тени впереди беглецов снова появились, но не как на солнце, относительно отчётливые. Теперь тени без разрешения хозяев пьяно мотались во все стороны, уродливо корячились по земле.

Но даже не это было главным. Самых главных было два. К гудению огня и треску сжираемых им деревьев прибавилась близкая грозная поступь и вызывающий рёв, странно успокоенный и злорадный, точно чёрный дракон специально напоминал о себе, пугая беглецов. Второе лавное заключалось в том, что Анюту уже трясло от ужаса, а это очень плохо, потому что ослабели ноги, и девочка чаще спотыкалась.

Они выбежали на открытое пространство — на полянку, равнодушно решила Анюта: позади деревья, впереди деревья, внизу чёрный провал, наверху высокий провал с высокими звёздами, которые упрямо блестели сквозь вспышки пожарного зарева и чёрные клубы дыма.

И тут Морда сделала невероятную вещь: она схватила Анюту, как хватают в охапку котёнка, и швырнула куда‑то вперёд в мрачную стену деревьев. Очевидно она хорошо знала этот лес: девочка, успевшая коротко пискнуть, очутилась на груде веток, наваленных явно человеческими руками. Разгневанная Анюта барахталась в ветках, пытаясь встать и рыча не хуже встреченных ею диковинных зверей. Наконец встала и некоторое время определяла, куда идти, чтобы хорошенько отругать Морду. Помогла куча, в которую она свалилась. С одной стороны куча была выше, значит, Анюта влетела в неё с другой стороны.

Сама не зная почему, но к полянке она подошла крадучись.

Морда стояла спиной к Анюте и нервно била хвостом. «Ждёт дракона! — про себя ахнула Анюта. — Он же её одной лапой перешибёт!» Но чувство страха за «своего» ездового зверя постепенно потеснилось, уступая желанию увидеть дракона поблизости. Она уже представляла, как разлетятся вдребезги деревья на краю полянки, как шагнёт из леса гигантский кенгуру — одной лапой раздавит и полянку, и Морду.

Если бы не огонь, Анюта его и не разглядела. Не будучи драконом, огнём он уже не плевался, а нёс его вокруг себя. В оранжево–багряных сполохах девочка увидела неизвестно откуда взявшийся столб. Такой высоты столбы поддерживали ограду вокруг её школы. Столб неподвижно стоял среди пламени, а Морда ещё сильнее хлестала хвостом по бокам, и сухие листья, рваная трава разлетались в стороны.

Столб оказался живым и чёрным — несмотря на огонь, Анюта в цвете уверилась сразу… И он был страшнее, чем дракон: дракон мог бы пройти мимо и не разглядеть беглецов, если б они притаились где‑нибудь за деревом. Столб — видел всё, хотя очертаний живого существа в нём не замечалось. Однако девочка чувствовала его пронзивший пространство и упёршийся в неё взгляд.

Она ошиблась.

Перебивая огненный рёв и треск, что‑то лязгнуло в воздухе, и Анюта изумлённо поняла, что слышит вполне различимую речь:

— Отдай девчонку!

Ответ Морды девочка разобрала с трудом:

— Уходи!

— Отдай девчонку!

— Уходи!

Поляну перечеркнула прозрачно–жёлтая призма, от которой Морду подбросило и ударило о дерево за её спиной. Анюта отпрянула. Столб стоял так же неподвижно, а Морда перевалилась на лапы — с нею что‑то происходило. Анюта никак не могла разглядеть, что именно, только ездой зверь уменьшился в размерах. И тут же на девочку резко пахнуло отвратительно–палёным. Морщась и едва не раскашлявшись, она подавила в себе желание немедленно бежать на помощь Морде. Нет чем девочка могла помочь зверю?..

Она снова приникла к дереву и от неожиданности застыла. Спиной к ней стоял человек.

«Голый дяденька», — почти безразлично констатировала девочка.

Глава 4.

Упал зверь — поднялся человек.

Сон всё‑таки продолжается. Наяву быть такого не может…

Анюта согнулась в рвотном позыве, но сплюнула только горькую струйку.

… Или она попала туда, где всё может быть.

Ноги болят, руки трясутся. Устала, устала.

Снова выглянула.

Не совсем голый, потому что не совсем человек. Чешуя.

А вокруг него всё горит. И ему попало. Поэтому палёным пахнет. И дракон его сейчас сожжёт совсем, потому что бывший зверь уйти не может. А уйти не может, потому что защищает её, Анюту.

— Отдай девчонку!

— Уходи…

Теперь человеческое слово выговорено человеческим горлом — Анюта услышала глубокий мужской голос и завозилась, вылезая из своего убежища.

Новая призрачно–оранжевая вспышка ослепила её, и несколько шагов девочка прошла с закрытыми глазами. Когда она остановилась у приметного куста, поляна освещалась огнём, который предупреждающе гудел, приближаясь.

Чёрный столб стоял на месте. Теперь девочка видела, что он не вполне столб. С близкого расстояния он, скорее, был похож на вешалку с целой кучей платьев, поверх которых кто‑то небрежно набросил длинный, наглухо застёгнутый плащ. И ветер как будто выключили внезапно — он поднял широкие рукава плаща и забыл их опустить. Только Анюта много знала сказок, знала, что таким образом — взмахнув руками — колдуны призывали карающий огонь на головы каких‑нибудь не угодивших им несчастных.

Где же её защитник?

Зрение пришло в норму, и девочка перелезла через куст.

Колдун опустил руки.

Защитник лежал справа от куста, скрючившись. Его чешуя поблёскивала кровавым, а по бедру стлался дым.

Девочка попробовала поднять своего защитника. Слишком тяжёлый. Тогда она выпрямилась. Колдун стоял среди огня и не горел. Всё‑таки это его огонь. Анюта смотрела на него и в мыслях перебирала: «Драконы, колдуны, превращения… Мне тоже хочется попробовать. А вдруг это м о й сон? И вдруг у меня всё здесь получится?»

Притихшая было во время стремительных событий та самая шальная мысль, которая преследовала девочку раньше, решительно втиснулась в щёлочку между сомнениями и мгновенно вымахала величиной с недавнего дракона. Мысль размахивала ручищами и орала: «Хозяйка! Давай пробуй! Я такая верная — не промахнёшься!»

И Анюта попробовала. Она жёстко — не думала о себе, что может именно так, — взглянула на колдуна и представила на месте чёрного столба яростно–белое пламя взрыва. Представить нетрудно. Это — закрыть глаза — и вот тебе папа улыбается, вот Мишка смеётся, мама с дядей Андреем разговаривает, и вот тебе Новый год, а на палочке белый огонь бенгальский серебрится…

Под ногами дрогнула земля, а уши заложило от близкого грохота. Горячий воздух мягко толкнул Анюту в грудь. Она не удержалась и шлёпнулась. Мелкие колючки на вьющейся сетке кустов джинсовую ткань проколоть не смогли, зато в ладошку впились во множестве. Девочка, не отводя глаз от чёрного земляного пятна впереди, поднесла ладонь ко рту и стала машинально выкусывать колючки из кожи — они не столько болели, сколько раздражали.

Получилось. Она ударила не в самого колдуна, а перед ним.

Взрыв — был. Её взрыв. Колдун не смог бы и не захотел бы так близко к себе что‑либо взорвать.

И взрыв подействовал. Колдун уходил, и вслед за ним уходил лесной пожар. Колдун забирал его с собой. Или огонь не хотел оставаться без него.

«Это, наверное, такой страшный сон, — вяло подумала Анюта, пока на четвереньках передвигалась к своему защитнику, — такой яркий, что я всё чувствую, но проснуться не могу. А вдруг он умер?»

Она неуверенно протянула руку и дотронулась до шеи лежащего. Где‑то здесь, сказал Мишка, ищут пульс. А у такого зверя, как защитник, вообще пульс бывает? Шея тёплая, и живое тепло немного успокоило Анюту, а затем под её пальцами едва ощутимо и мягко что‑то толкнулось. Пульс? Девочка подождала следующего мягкого толчка, после чего ею овладела безучастная усталость. Она легла, прижавшись к тёплой чешуйчатой спине защитника, и — не уснула, а медленно перешла в зыбкое состояние на грани сна и яви. А может, уснула…

И ей приснилось, что её защитник шевельнулся и всё‑таки поднялся. Наверное, он и правда поднялся, потому что девочке стало холодно, и она сжалась в клубочек, обхватила плечи ладошками. Чтобы согреться. А защитник стоял над нею, и Анюта, тяжело разлепляя веки, смутно видела, какой он большой.

Потом ей приснились две тени. Они возникли из деревьев и стали тенями, потому что на небе появилась огромная луна. Красная и помятая, как старая мамина любимая сковорода, она светила достаточно, чтобы защитник начал поблёскивать чешуёй, а тени превратились в двух серых драконов, которые раньше были сопровождением.

Потом начался настоящий сон. Защитник уселся на шею одного из драконов, а второй дракон передал ему Анюту. Потревоженной девочке не хотелось, чтобы сон продолжался, и она плаксиво — сил всё же хватило удивиться: я плакса? — забормотала: «Не надо… Я домой хочу…» Но тёплые руки обняли её, она — привалилась к горячей чешуйчатой груди — и заснула крепко. И даже прохладный ветер высокого неба не разбудил её.

В её сне множество людей двигалось, разговаривало, а она сидела в папином кресле, чувствовала папину руку на своём плече, и ей было уютно под это тяжёлой ласковой рукой.

Девочка проснулась вдруг и сразу.

Они снова были в лесу. Стояли. Никто не удивился, когда Анюта, всё ещё на руках защитника, открыла глаза и стала внимательно рассматривать всё попадавшееся в её поле зрения. А рассматривать есть что. Стояли в лесу — перед едва заметной дверью, спустившись к ней почти как в яму. Вокруг суетилось несколько человек. Анюта заглянула за плечо защитника, увидела двух мужчин. «А, это драконы, которые с нами летели», — безо всякого удивления решила она. Трое открывали дверь, очень тяжёлую и тугую. Кто‑то накинул на плечи защитника плащ и расправил так, чтобы он укрывал и плечи Анюты. Здесь и правда было попрохладней, может, оттого что чувствовалась сырость, и девочка зябко потянула краешек плаща на себя. Защитник шевельнулся. Анюта взглянула на него. В свете факелов, принесённых незнакомцами, она рассмотрела крепкий рот со смешливыми морщинками по краям и странно ласковые глаза.

— Замёрзла, сестричка?

— Ты кто?

— Потом разберёмся, — пообещал защитник, — в более подходящем месте. Угу?

— Угу. Я не сплю?

— Нет. Тебе не страшно?

— Я есть хочу.

— Это хорошо. Я тоже хочу. Потерпим чуток, сестричка, ладно?

— Меня зовут Анюта.

— Тебе не нравится, что я называю тебя сестричкой?

Анюта подумала и решила — нравится. В «сестричке» есть что‑то весёлое и лёгкое, «сестричку» нельзя обижать или ругать. «Сестричкой» быть хорошо.

— Ладно. Называй. А мне как тебя звать?

— Меня — Юлий.

— Здорово! Ты, наверное, родился в июле.

— Как ты догадалась?

— Я не такая маленькая, как выгляжу, — с достоинством сказала Анюта, — а ещё у нас в классе есть мальчик, он родился второго августа, и мама назвала его Ильёй. Куда мы идём?

— Ко мне в гости.

От собственных вопросов Анюта устала больше, чем думала. Она замолчала, чувствуя своё тяжёлое лицо, неповоротливые губы и болезненно–сухие глаза. Девочка ещё глубже спряталась под плащ и попыталась задремать, прижавшись к горячему плечу Юлия. Некоторое время она вяло думала обо всех превращениях Морды от ящера до человека. Потом вспомнилось — очень нехотя, как она, Анюта, приветствовала Морду на пороге своей комнаты — выбросив вперёд длинный узкий язык. Мелькнула смутная мысль: «Вот почему он называет меня сестричкой… И всё‑таки я сплю… Ой, всего не увижу!»

Подстёгнутая догадкой, что возможности больше не представится — рассмотреть мир, который сон не сон, явь не явь; в котором она плевалась огнём, как заправский дракон, девочка высунула из‑под плаща встрёпанную головку движением, вызвавшим у Юлия улыбку: так котёнок таращится на мир вокруг из‑под материнской лапы.

Дверь открыли — отволокли в сторону, и она грузно отъехала после отчаянного сопротивления. Изнутри, из сгущённой тьмы, пахнуло сыростью и горелым.

Анюта чуть отодвинулась от защитника и, высвободив руку, обняла его за шею. Теперь, чтобы их разъединить, потребуется приложить очень большое усилие.

— Не бойся. Сейчас будет темно, но впереди пойдут факельщики.

— Я бояться не буду, — пообещала девочка. — Только вот, Юлий, я думаю про одну вещь, и мне кажется…

— И что тебе кажется?

— Я, наверное, всё‑таки сплю.

— Тебе так легче?

— Мне так лучше. Ведь есть всякие лунатики, всякие наркоманы, у которых сон другой. Вот и у меня тоже мой другой сон.

— Анюта…

— Что?

— Ты молодец, сестричка. Умничка. Ну, в путь?

— В путь.

Внешне землянка–засыпушка — так, насыпали за дверью холмик, замешенный на листьях и ветвях, — неприметное убежище прятало вход в сухую каменную пещеру. Сыростью пахло лишь на пороге. Неведомой ручищей от порога вниз разложены ступенями огромные валуны. Не темноты приходилось бояться здесь, а мечущихся по стенам огней, когда факельщики запрыгали с глыбы на глыбу. Вскоре движение упорядочилось: валуны стали мельче. Прихрамывающий Юлий зашагал увереннее в ровном свете пылающих факелов.

«Другой» сон оказался очень таинственным. Анюта время от времени пряталась под плащом Юлия, замёрзнув, но долго не выдерживала и высовывала наружу любопытный нос. Хотелось идти самостоятельно, но девочка понимала, что будет сильно отставать от новых знакомцев. Возможно, из вежливости они будут её дожидаться… Но не вечно же длится спуск? Где‑то же будет остановка и место поинтереснее гигантской каменной лестницы!

— Юлий, — зашептала Анюта на ухо защитнику, страшась, что голос погромче станет гулко разносится по пещере, — эта дорога похожа на ту дорогу через зеркало… Ну, ту самую, по которой звери бежали.

— Похожа? Та ровная — здесь камни. Там звери — здесь пусто.

— Обе ведут из одного мира в другой. Мы ведь к тебе в гости идём?

— В гости. В общем, ты права. Сходство есть. Но то же самое можно сказать о любой дороге. Они все ведут из одного мира в другой. А ещё можно сказать, что и всякая дорога — отдельный мир со своими обитателями, со своими законами.

Очарованная словами Юлия, Анюта представила себе многоэтажку, в которой живёт: дом — отдельное государство со многими республиками, газоны и дорожки у подъездов — обособленные миры, а сам подъезд!.. А вокруг этой многоэтажки — дороги, и все они переправляют людей куда‑нибудь: вышел на дорогу — обязательно куда‑нибудь пойдёшь.

— Тогда и отдельная комната — отдельный мир, — решила она.

— Согласен. Перешагнул через порог — уже заграница, — улыбнулся Юлий.

Они вышли в белёсый по–утреннему воздух, факельщики потушили огонь. Девочка взволнованно завозилась на руках Юлия — он понял, опустил на землю. Ухватившись за его руку, она шла по утоптанной земле, мягкой и уютной под ногами, как лесная тропинка. Улица вокруг напоминала старый район города? Двух–трёхэтажные дома с крылечками, увитыми зеленью, щедро украшенными лепными завитушками и башенками; не газоны — палисадники с пышно вздыбленной кверху цветочной пеной. Дома отстояли друг от друга на приличном расстоянии, и каждый мог гордиться громадными деревьями близ себя.

Серая дымка утреннего тумана лениво колыхалась под ногами. Если в домах кто‑то и есть, то для их жителей этот час слишком ранний.

Факельщики впереди твёрдо шли по каменистой дороге — в сапогах. Юлий и серые люди–драконы, как успела убедиться Анюта, шли босиком. Правда, это их нимало не смущало. Они как раз шли весьма важно, по определению девочки. Странный «другой» сон. Странный «другой» мир… Анюта тихонько вздохнула.

— Устала? — нагнулся к ней Юлий.

— И устала, и хочу есть, и хочу спать, — пробурчала девочка.

— Давай снова на руки? Хоть отдохнёшь, поспишь…

— Ага! И не увижу всего этого?

Юлий засмеялся и больше помощи не предлагал. Просто скоро наступил момент, когда защитник сам подхватил девочку на руки, и, не успела её голова прислониться к его плечу, Анюта уже спала.

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ

Глава 1.

Золотая искорка сна Леона погасла.

Брис медленно встал, чтобы не потревожить птиц на плечах, уголком губ усмехнулся забавно вытянутому лицу Игнатия, увидевшего птичье собрание на необычном насесте.

— Будим остальных?

Игнатий нахмурился, поискал глазами, который его сокол, — Тайви не стал дожидаться, пока его разглядят, слетел с плеча Бриса на кожаный напульсник хозяина. Следом разлетелись и остальные — и решили проблему побудки, нетерпеливо царапая одежду хозяев и коротко вскрикивая.

Вставали быстро, точно только легли и уснуть не успели. Один Володька сидел на диване, блаженно помаргивал и с наслаждением зевал, а его сокол вспархивал перед ним с плеча на плечо и возмущённо смотрел на это легкомыслие.

Вышедший Игнатий постучал по раме с улицы. Команда высыпала из подъезда.

— А вы посмотри–ите, кто–о идёт! — нараспев выговорил Роман, и его глаза подёрнулись мечтательной дымкой, за которой Леон с недоумением разглядел хищный огонёк. — Ах, кто–о же это–о к нам идёт‑то–о…

Звериное мурлыкание с низкими нотками злорадства от разнеженной громадной мускулистой кошки — да и только…

Не все в команде глазастые, как Роман. Но друг друга знают хорошо. За спиной Романа незаметно встали док Никита и Рашид, а сбоку — Володька. И когда рука Романа, машинально выполняя потаённое желание хозяина, потянулась за ручным пулемётом на бедре, её перехватили и жёстко заломили за спину. Пока Рашид держал Романа, док Никита стреножил его, не давая драться ногами, а Володька мигом освободил от оружия.

Ожидали взрыва бешенства, но Роман снисходительно сказал:

— Да ладно вам. А то я голыми руками придушить его не могу, что ли…

— Ромушка, давай мы сначала узнаем, с чем он к нам идёт? — миролюбиво предложил Игнатий. — А потом уж все вместе его и поубиваем.

— А то эта гнида может с чем хорошим прийти, — сказал Роман. Док Никита, дай мне встать нормально. Рашид же держит.

— Дай слово, что в драку не полезешь.

— Не дам. Фиг меня знает… А вдруг он такое скажет…

— Тогда держись сзади, при Володьке. Володь, приглядишь за ним?

— Я‑то постараюсь, — с сомнением сказал тот.

В чёрно–белом кино утра преобладали оттенки серые. Впечатление старой киноплёнки ненароком подчеркнул идущий по дороге человек: светлело — за его спиной, оттого он чернел теневой плоскостью, будто вырезанный из чёрной бумаги.

— Точно, Мигель…

— Как это Роман его узнал с такого расстояния?

— У Романа на Мигеля аллергия, как у аллергика на пыльцу. Цветка не видать ещё — аллергик уже чихает.

— Сами вы… аллергики.

Мигель шёл неспешно, словно прогуливался по утреннему городу, изредка обходил каменные завалы, перепрыгивал дорожные трещины и снова возвращался на пешеходную дорожку.

Сомнений больше нет. Он шёл именно к ним, к своим бывшим коллегам.

Роман, сдерживаемый Рашидом и Володькой, тихо зарычал.

И вот он перед ними. Две стороны замерли, изучающе разглядывая друг друга.

Леон с любопытством рассматривал человека, стоящего перед ним, и вновь испытывал странное чувство. Этот человек ему совершенно незнаком. В самом начале пребывания в Ловушке ему называли имена, и он за ними пусть смутно, но видел частичку жизни их носителей. Один за другим появлялись ребята, взгляд на лицо — и он продолжал вспоминать. Мигель же был и есть… чужой? Леон напрягал память, вызывая хотя бы ощущение, намёк на былое знакомство с чужаком, но единственным подтверждением знакомства оставались сны.

И Леон отказался от попытки вспомнить. Теперь он просто смотрел на Мигеля, чтобы понять, почему он мог вызвать к себе столь откровенную неприязнь Романа. Лицо Мигеля почти лишено отличительных черт — настолько гладкое, что напоминало бы лицо манекена, если бы не выразительная мимика. Очень выразительная. Он улыбался так, будто оскорблял собеседника; изредка морщил рот, будто брезговал, а глаза… Чёрные глаза Мигеля стыли надменным холодом. Неудивительно, что Роман взбеленился. И ещё одну странность уловил Леон. Мигель во время разговора общался со всеми, кроме Леона. Леона для него не существовало.

— Ну, что? Мы здесь так и будем стоять? — свысока заговорил Мигель. — Или у вас найдётся более удобное место для беседы?

— Сначала объясни, в каком качестве ты на нас свалился, — сказал Брис, — а то мы тут все в недоумении: то ли нам сразу тебя побить, то ли выслушать для начала.

Мигель перевёл взгляд на Романа и поднял бровь — смуглое лицо Романа побледнело. И тогда Володька почти безразлично сказал:

— Мигель, если ты будешь вести себя как сопливый мальчонка с золотым горшком под заср…м задом, я не только Романа отпущу, но и сам помогу выбить из тебя всё дерьмо.

На мгновение Мигель словно стал выше, локти полусогнутых рук начали почему‑то медленно подниматься в стороны… Док Никита сказал вдруг совсем по–простецки:

— А–а, вон ты чё такое! Ладно, ребята, хватит кукситься. Идём в квартиру. Может, он и в самом деле пришёл не просто так.

Шагая вслед за остальными, Леон гадал, заметила ли команда необычное в Мигеле, или ему всё почудилось? И что значит эта реплика дока Никиты?

Кресло, в которое сел Мигель, стояло у стены, ближе к углу. Специально или так получилось, но это место оказалось самым уязвимым для человека, на которого точат зуб. Так размышлял Леон, примечая, как уверенно ведёт себя Мигель. А через минуту, после того как все расселись, Леон с удивлением понял, что не может оторвать взгляд от Мигеля — парень будто примагнитил его глаза, хотя сам — явно намеренно — на Леона не глядел.

— Итак, мы слушаем тебя, — сказал Брис.

— Я послан предложить вам свободу при небольшом условии, — монотонно сказал Мигель. Он выждал несколько секунд. Никто не прервал его, и он продолжил: — Условие такое: вы оставляете Леона мне… нам.

— А кто это вы, к кому причисляешь и себя? — немедленно спросил Игнатий.

— Подожди, Игнатий, — перебил его Брис. — Мигель, как ты себе представляешь выполнить это условие? Не думаешь же ты, что мы вот так просто возьмём и отдадим командира неизвестно кому? Слишком много «но» возникает.

— Обалдеть! — сделал открытие Игнатий. — Так, значит, вся эта заваруха устроена, чтобы достать Леона?! Столько лет?! Целый город! О Господи!.. Мигель, а эти самые, от лица которых ты выступаешь, они, случайно, не психи?

— С самого начала встречи с вами мне приходится выслушивать только оскорбления, — сквозь зубы процедил Мигель. — Вы годы блуждали по этому городишке, воевали со всякой дрянью, и всё‑таки жизнь в Ловушке вас ничему не научила! Вы вернётесь домой, в свои семьи. Колпак над Ловушкой будет снят, и вся мерзость из города убрана. Сюда вернутся люди и будут счастливы жить на прежнем месте. И все эти события станут реальными, когда один человек уйдёт со мной.

— Стоп! Всё это стандартное уговаривание, наподобие «жизнь одного как плата за жизнь многих», — не выдержал Володька. — Но у меня сейчас на уме другое. Ты что же — думаешь, мы скажем Леону, иди, мол, Леон, с Мигелем, и он послушно потопает за тобой?

— Почему бы и нет? — Одним мягким движением Мигель встал и теперь вглядывался в глаза Леона. — Пойдёшь, Леон? Пойдёшь со мной?

— Пойду, — без колебаний ответил Леон.

— Не–а, — сонно, но вызывающе в ошеломлённой паузе высказался Роман. Он снова сидел между Рашидом и Володей, точнее — полулежал, откинувшись на мягкую спинку кровати и сцепив руки за головой. — Никудашеньки Леон не пойдёт, пока ты свой вонючий поводок с его шеи не снимешь, понял?

Мигель улыбнулся светской, непринуждённой улыбкой и снова сел.

— Теперь и я вижу, — сказал наконец док Никита. — Мигель, я понимаю твоё желание выполнить свою миссию быстро и чётко, но то, что ты сделал, на взгляд обычного человека, — грязная игра.

— Но Леон тоже необычный человек, — поморщился Мигель.

— Тем не менее — сними.

Последние реплики для Леона оказались сплошной абракадаброй. Какой‑то поводок, который на него накинули… Он осторожно пошевелил шеей. Чушь. Ничего нет. Им не понравилось, что он сразу откликнулся на зов мальчика? Но Мигель выглядит совсем не таким, как его описывали товарищи, и даже не таким, каким он предстал в одном из снов. Воспитанный, интеллигентный мальчик и пришёл с дельным предложением. Если есть возможность превратить мёртвый город в живой, если ребята смогут вернуться… Он смотрел в глаза Мигеля и видел сейчас, когда от невидимого ещё за домами солнца достаточно посветлело, что глаза мальчика не чёрные, как сначала показалось, а настолько тёмно–синие, что кажутся чёрными. И эти глаза притягивают, не дают смотреть по сторонам, и Леону нравится их притягательность, нравится быть необходимым для мальчика, который так серьёзно относится к данным ему поручениям…

… Будто кто‑то заботливо протёр стекло, и оно, и так чистое, стало прозрачней, и Леон изумлённо подумал: какой же Мигель мальчик?! Здоровый парень, лет двадцати пяти, наверняка повидавший жизнь — вон какой у него цепкий, внимательный взгляд. Не–ет, почему‑то теперь он больше похож на опытного дипломата.

— Вот теперь спрашивай, — вздохнул док Никита.

Они все помолчали, тщетно ожидая от Мигеля реплики. Тот продолжал равнодушно улыбаться и молчал, словно сидя в компании симпатичных ему людей.

— Хорошо. Спрошу я, — вмешался Брис. — Леон, ты готов идти с Мигелем?

— Я не совсем понимаю… — начал Леон — и пожал плечами: — Не знаю. Я ведь до конца так и не разобрался, что здесь происходит. И, кстати, не буду возражать против вашего совета, идти ли мне с ним. Хотя нет. Не хочу перекладывать на вас… Это нечестно… Мне надо подумать.

— Сколько времени нужно, чтобы ты решил? — спросил Мигель.

— Ну…

— До завтрашнего утра, — твёрдо сказал Брис.

Мигель встал и вышел из комнаты. Никто не шелохнулся, слушая лёгкие, затихающие шаги.

— Леон! — позвал док Никита. — Слушай сюда. Мигель не вполне человек. В придачу к своим особенностям, он ещё и маг высшего класса. Ну, колдун, в общем. Тебя, наверное, задним числом удивило, как быстро ты согласился пойти с ним. Так вот. Он накинул на тебя поводок послушания — такой тонкий, что сразу и не разглядишь. Роман пристрастен, поэтому и высмотрел ментальную удавку. Запоминай: Мигель очень опасен для тебя, беспамятного.

— То есть, вернись ко мне память, я бы разглядел этот поводок?

— Какое там разглядел! Ты бы почувствовал, что его накидывают.

— Почему?

— Что — почему?

— Почему бы я тоже разглядел? Что имел в виду Мигель, говоря, что я «тоже необычный человек»? Я тоже маг или тоже — что?

— Мы все колдуны, то есть маги! — миролюбиво сказал Володька. — Просто кто‑то в большей, кто‑то в меньшей степени. Амнезия тебя несколько изменила, ты забыл о своих навыках и действуешь либо в силу привычки, либо инстинктивно, но не сознательно. Вот и всё объяснение.

— Чем займёмся? — хмуро спросил Роман. — По–моему, время обсудить, что делать дальше.

— А по–моему, время завтрака–а, — зевнул Игнатий. — Пошли умываться, а потом Брис расскажет нам свою гениальную идею, о которой намекнул нам вчера.

Глава 2.

Кошка появилась на подоконнике, уже свободном от одеяла, выполнявшем функции шторы, и при виде компании, сидящей за завтраком, приветственно вздёрнула пушистый хвост. С нею поделились найденными консервами, после чего мать–одиночка принялась кормить детёныша. Детёныш мял лапками живот матери, сосал молоко и поблёскивающими круглыми глазёнками следил за людьми.

Разлили кофе. Глядя на радостную физиономию Игнатия и сдержанно–довольную — Рашида, смакующих горячий напиток, никто не смог не улыбнуться. Брис вообще смеялся.

— Итак, Брис? — поторопил его док Никита.

— У нас сутки на всё про всё, если Мигель не соврал. Я предлагаю обследовать один из занесённых на карту «колодцев» с «блинчиками» и пройти по нему.

— Брис, у тебя головушка — как, не болит? — ласково поинтересовался Игнатий.

Остальные молчали, грея ладони о горячие стаканчики — таким холодом пахнуло от предложения Бриса.

— Есть несколько наблюдений, — негромко продолжил он. — Первое. Город под колпаком, но ведь «колодцы» ведут же куда‑то. В любое место из города, вероятно. Второе. Да, они опасны, я не отрицаю. Но ведь «блинчики» в них постоянно курсируют.

— А на твои наблюдения несколько предположений можно? — спросил Рашид. — Ещё неизвестно, будет ли лучше там, откуда приходят «блинчики», то бишь на другом конце «колодца». Во–вторых, неудивительно, что «блинчики» чувствуют себя в «колодцах» весьма превосходно, будучи тварями совершенно безмозглыми…

Леону стало плохо, он вдруг подумал: а не было ли то существо, которое гналось за ним от квартиры Андрюхи, как раз «блинчиком»? А если и его, ставший родным город сейчас умирает под напором всякой нечисти, как умирает Ловушка? «Не хочу…» Андрюхин город, широкой чашей привольно раскинувшийся на нескольких холмах, резко уменьшился до знакомой высотки с двором, где с утра до вечера звенят детские голоса, а затем сузился до крошечной точки — уютного квартирного гнёздышка, где он был тихо счастлив несколько лет… Внезапно до боли захотелось услышать ворчание Ангелины, увидеть себя сидящим глубокой ночью в мягком кресле, перелистывая страницы, желтеющие в тёплом свете торшера, и знакомясь с чужой жизнью на расстоянии…

— … Леон, конечно!

— Не ребята, Брис точно свихнулся!

Догадываясь, что он что‑то прослушал, Леон быстро вклинился между репликами:

— Простите, я несколько отвлёкся. О чём речь?

— Ха, я начинаю привыкать к его велеречивым высказываниям, — пробормотал Игнатий. — Интересно — «несколько отвлёкся»!

— Игнатий, закрой рот! Леон, Брис хочет пустить тебя в «колодец» первым.

И все уставились на него не с беспокойством, что было как‑то привычней, а с любопытством.

— Не знаю, что и сказать… Брис, тебе, конечно, виднее, но не легче ли согласиться с Мигелем? «Колодец» ещё неизвестно к чему приведёт — во всех смыслах. А Мигель предлагает реальное разрешение проблемы: я ухожу с ним — вы свободны.

— Доверять человеку, который, убивая — наслаждается? Взгляни на кошку… Я лучше «блинчику» доверюсь, чем Мигелю. Что мы о нём знаем? Как он внедрился в нашу группу — чёрт знает, но привёл его советник Корпуса. И с документами всё было в порядке. Подумаешь, ещё один стажёр в группе!.. А на следующий день нас уже послали в Ловушку. Что это — совпадение или последовательное действие чьей‑то злой воли? Не будем вспоминать, как он вёл себя до того, как нас разбросало. Сейчас все его поступки можно обозвать одним словом — саботаж. А мы списывали их на его неопытность, молодость и гонор. Теперь же что выясняется? Он якшается с «тараканами», он представитель тех сил, которые организовали Содом и Гоморру в несчастной ловушке. Я не доверяю ему. Предположим, мы согласились с его условиями. А если он окрутит тебя своими колдовскими штучками и уведёт чёрт знает куда, а нас оставит гнить здесь? Зачем ему возиться с нами и возвращать к жизни загаженный город, когда ему нужен только ты и он получает тебя безо всяких хлопот — в тортовой коробке, перевязанной пышными бантами?

— Ну, ты даёшь, старик! — восхищённо сказал Игнатий, а Володька в углу тихонько вздохнул и улыбнулся.

— Логика Бриса безупречна, — сказал Рашид. — Теперь, когда он полностью зачеркнул один возможный путь возвращения пора сосредоточиться на «колодцах»

— И начнём с тебя, — подхватил Роман. — Давай, рассказывай. — И объяснил специально для Леона: — Это Рашид свалился в «колодец», а док Никита и Игнатий вытаскивали его. Давай, колись, что там было, а то тогда ты не очень многословен был.

— Почему только Рашид может рассказать? — загорячился Игнатий. — Я тоже могу. Шли мы по улице, чувствую — Рашид падает! Как схвачу его за руку!

… Слово «падает» не слишком точно отражало тогдашнее положение: Рашид просто рухнул под землю. Игнатий прыгнул к нему, как футболист к мячу, и вцепился в ускользающие в асфальт руки. С отчаянием понял, что и его самого стремительно тащит куда‑то под землю, но тут на ноги и на задницу свалилось что‑то тяжёлое — подоспел док Никита. А руки Рашида уже исчезли под асфальтом, и его, Игнатия, руки уже втянуло туда же, и он яростно мотал головой, задирая подбородок, и рычал что‑то бессмысленное и протестующее. Каким‑то суеверным чутьём он понял: если его голова въедет вниз — каюк всем, в том числе и доку Никите. А тащило в «колодец» настырно, точно к ногам Рашида привязали пару здоровенных гирь. Мысль — а вдруг Рашид уже мёртв?! — едва только коснулась Игнатия, и он взревел дурным голосом, потому что чёрт знает, что творится там, в неизвестной, не просматриваемой обычным глазом глубине, — виден только грязный пыльный асфальт, а рук (Игнатий снова отчаянно забился, пытаясь их вытащить) он не чувствовал. Умом он соображал, что руки у него ещё есть, что они выполняют приказ мозга не разжиматься — там Рашид! — а чувства твердили: ниже плеч — пустота!.. И тут его снова основательно придавило: по нему полз док Никита, удерживая на месте его тело своей тяжестью. Когда он налёг на плечи, Игнатию волей–неволей пришлось уткнуть подбородок вниз, и от ужаса и затем мгновенного облегчения он весь облился испариной. Подбородок не сунулся в пустоту, а упёрся в мелкие камешки на асфальте… Между тем док Никита навалился на его голову и по плечам Игнатия спустил свои руки в асфальт. Летавшие над ними соколы — облетая словно бы маленькую башню («колодец» — понял потом Игнатий), ринулись на дока Никиту и обсели его голову. Подбородок Игнатия уже жгло от впившихся в кожу острых соринок, когда от его плеч вниз, к кистям, рвануло великолепное живое тепло — тепло, принёсшее ощущение живого груза, такое необходимое ощущение для намертво окаменевших мышц. Потом Игнатий видел только асфальт: док Никита перегнулся через него и правой рукой (птицы перебрались на его левое плечо) потянулся к руке Рашида. Когда он принял на себя часть веса Рашида, Игнатий прохрипел:

— Давай в сторону…

Док Никита медленно сполз с него, и уже вдвоём они начали вытягивать Рашида. Именно вытягивать, поскольку, кроме веса спасаемого, им приходилось преодолевать сопротивление страшной тяги. Она начиналась сразу под асфальтом и имела постоянный скоростной уровень.

Вытянув Рашида по пояс, они, не сговариваясь, оба навалились на него и поползли от «колодца» вместе. Наудачу попробовали на ходу ослабить вес — Рашида вновь потянуло под землю…

… Игнатий сморщился и смешливо вздёрнул верхнюю губу.

— Вот когда Бога‑то возблагодарить, что рядом не Ромыч, а док Никита оказался‑то. Этот бугай нас‑то и выволок, почитай, двоих на одном горбу, одним своим весом.

— Предлагаешь мне тоже мясо на кости нарастить? — поинтересовался Роман.

— Каждому своё, — вмешался Володька. — Не уводите в сторону. Рашид, что скажешь?

— Трудно объяснить. Ну, упал и упал. Ну, тяга. Мало ли аномалий видели. Я ещё тогда ребятам сказал, что дна не видел и вообще там всё в каком‑то тумане было. Но потом я долго думал, и вышло у меня так, что «колодец» — живой.

Последнего вывода никто не ожидал. Рашид улыбнулся и развёл руками.

— И главное — никаких оснований для такого определения. Как обозвать подсказку? Чувственный инстинкт? Подсознание?

— Брис, ты всё ещё думаешь, что мы можем воспользоваться «колодцем»? А если эта тварь, по словам Рашида, заглотает нас и где‑нибудь в уютной кишочке своей зальёт желудочным соком и переварит?

— Кишка — это кишка, а желудочный сок только в желудке, — наставительно сказал Игнатий. — Желудочного сока в кишках не бывает, Роман… Или бывает?

— «Блинчики» — то выживают в «колодце», — заметил Брис. — И выглядят они отнюдь не переваренными, а хорошо сохранившимися.

— Мы не «блинчики»! Что ты нас с ними сравниваешь! И вообще, может, «колодцы», если принять версию Рашида, настолько живые существа, что сами и воспроизводят «блинчиков»!

— Нафантазировать можно всё что угодно, — согласился Брис. — Мы нашли уже два варианта выхода. Один — отдать Леона, тем более что он не возражает. Второй — попробовать пробиться к чёрту на кулички через «колодец». Оба варианта рассчитывают на активное участие Леона. Чего ты ржёшь, Ромыч?

— Есть ещё один вариант! Навалиться на Мигеля и взять его в заложники!

Брис тоже захохотал, откинувшись на стуле и хлопая себя по коленям.

— Ну, ты и шутник! Мигеля! В заложники! Это мог бы сделать опять‑таки Леон, но лишь будучи в твёрдой памяти! Ну, ты и пошутить!

Некоторое время понаблюдав за хохочущими парнями, Леон, когда веселье пошло на убыль, удивлённо спросил:

— Я ничего не понимаю. По мне, так вариант Романа выглядит наиболее реалистичным. Схватить Мигеля, допросить и заставить вывести нас отсюда.

— Мигель выдал себя небольшим движением, — вздохнул док Никита. — Он лишь притворялся стажёром, а на деле является магом экстра–класса, причём, не только знающим о тайнах перевоплощения, как все мы. Представь: поймал ты его, держишь за грудки, а в следующий момент у тебя в руках только его шмотки и ползёт от тебя какая‑нибудь жуткая змеюка.

«Это мог бы сделать опять‑таки Леон, но лишь будучи в твёрдой памяти!»

— Я… тоже умел… умею… перевоплощаться?

— Было дело.

— Значит, умел…

Захлёстнутый вихрем противоречивых чувств, Леон даже не заметил, как с улицы через окно влетел Вик и уселся на его плечо. Сожаление о каких‑то безбрежных возможностях, смешанное с облегчением при мысли об ответственности, вспенились в такую тревогу, что он был вынужден встать и размять ноги — стопы вдруг неприятно засвербило. Под молчаливыми взглядами парней он потоптался немного, старательно прогоняя мысль о новом известии о себе и настраиваясь на необходимость.

— Сейчас, с вашей точки зрения, я, наверное, скажу нелепость. Думаю, есть ещё один вариант. Но предупреждаю сразу: вариант этот — взгляд человека, о многом позабывшего, поэтому заранее приношу извинения, если прозвучит глупо.

— Хватит раскланиваться! Говори! — не выдержал Роман.

— Вы говорили, здесь, в городе, легко переходить из одного времени в другое. Мигель может, как наши птицы, выследить нас во времени?

— Может. При условии: он знает, что мы ушли в другое время, а не прячемся от него в городе.

— А есть возможность проглядеть обратный путь человека? Ну, как плёнку назад прокрутить?

Парни онемели.

— Тяжеловато, — осторожно высказался Володька. — Но теоретически возможно.

Глава 3.

А Роман всё‑таки пригодился — со своей тонкой костью, без веса, потому что Леона пускать одного вниз, в «колодец», не решились. Больше всего беспокоились о внезапном появлении «блинчиков».

Из двадцати четырёх часов, отпущенных на размышления, часа полтора проговорили, прежде чем условились сначала на путешествие в «колодец», а заодно предоставили время Володьке и доку Никите для разработки деталей посекундного путешествия в прошлое, по следам Мигеля.

И сейчас Леон с Романом висели спина к спине, чисто символически соединённые по поясам верёвкой, чей хитроумный завязанный узел распадался от одного движения пальцев. А сидели они в широких ременных петлях, которые, по настоянию Романа, подстрахованы металлизированным тросом. Своё упрямство Роман объяснил так:

— Ремни у нас из натуральной кожи. Если там всё‑таки есть желудочный сок — ещё растворит их ко всем чертям, и поминай нас, как звали… А металл, может, и не съест…

Колебания и сомнения в таком деле могли навредить, и требования Романа уважили.

Спина к спине, ручные пулемёты дулами по сторонам. Ноги налились необычной тяжестью и тащат задницу из ремней выпрямиться. Но хуже всего рукам: оружие всё время норовит прижаться к коленям.

Всё так, как говорил Рашид. За одним исключением. Он пробыл в «колодце» минуты две, как подсчитали ребята; пробыл эти минуты у самой поверхности, и было ему не до наблюдений.

А разведка спускалась, судя по часам — если не врали в «колодце» — уже минут десять. Правда и то, что спускали её медленно…

— По цвету похоже на обескровленное мясо, — сказал, не оборачиваясь, Роман.

— Похоже, — согласился Леон. — Или на розовый сердолик.

— Один хрен по цвету. Раскачаемся? Стенки потрогать?

— Слишком далеко. Да и нагрузка… Думаешь, трос выдержит?

— Должен вообще‑то.

— Ребята неправильно поймут. Вытянут ещё.

— Об этом не подумал. Тебе не кажется, впереди что‑то темнеет?

Впереди — это под ногами. Леон развернул назад левое плечо, пригляделся.

— Не «блинчик» ли?

Пулемёт Романа немедленно уставился вниз.

— Подожди, посмотрим, как себя поведёт.

«Блинчик» всплывал медленно и величаво. Вероятно, тяга влияла на его продвижение весьма значительно, ведь шёл он «против течения» и являлся пластичной оболочкой, внутри которой колыхалось… желе? Ещё ближе… Теперь «блинчик» хорошо виден со всеми своими тошнотворно скользкими и наводящими страх присосками и здорово походил, вытянувшись, уже не на сухопутного ската, а на батон толстенной колбасы.

Леон почувствовал, как дрогнули лопатки Романа, когда «блинчик» заполнил почти всё пространство внизу.

— Не стреляй!.. — прошептал Леон, приметив странное движение в толще «блинчика».

А «блинчик» уплощался, расплывался по стенкам «колодца», то ли пропуская парочку на тросе, то ли собираясь сделать из них аккуратную начинку. Вот перед глазами разведчиков появилось чуть сморщенная, оттянутая книзу гигантским весом оболочка на которой даже смертоносные присоски, будто раздавленные, выглядели довольно жалко.

Наверху туша снова собралась в толстую колбасу и грузно поплыла дальше.

Леон чуть обернулся посмотреть на Романа, увидел его посеревшее лицо («Я, наверное, такой же…»), услышал его негромкий осипший голос:

— Интересно, в «колодце» они всегда так галантны?

— Потом подумаем. Ты лучше сообщи ребятам, что «блинчик» появился.

Пока Роман напряжённо поднимал руку, Леон чувствовал, как с усилием вздуваются его мускулы, чтобы удержать руку, а потом отстучать обговоренный ранее сигнал. «Лёгонький, но жилистый», — с уважением подумал Леон, когда трос перестал едва заметно подрагивать и рука напарника вернулась на место — на ствол пулемёта.

— Мы с Тамарой ходим парой… — сквозь зубы процедил Роман, глядя под ноги, и вдруг оживился, предложил: — Леон, давай пристрелим второго и глянем, что будет?

— Удрать некуда, да и защищаться в таком положении неудобно — пока обойму сменишь, семь потов изойдёт… Теперь моя очередь предупреждать.

— Слушай, ты не думаешь, что первый «блинчик» может где‑нибудь наверху перекусить трос?

— Думаю, но меня больше волнует другое…

Тяжёлые, словно распухшие после хорошего удара губы ворочались неловко, но они упрямо продолжали разговор, следя за вторым «блинчиком», который протискивался между ними и стеной «колодца».

— И что же это?

— Зачем этакому шмату холодца сдерживать себя? Зачем нужно усилие, когда по инерции можно пролететь вес путь?

— Ну, что ж, тогда один «блинчик» в конце дороги превратится в настоящий блин, — философски сказал Роман.

— Жаль, здесь Бриса нет — вот бы кто изрыдался от смеха над твоей шуточкой… Приглядись‑ка… Или мне почудилось, что ещё один?

Ответить Роман не успел: тяга резко усилилась, и ремни болезненно врезались в мышцы, которые, казалось, вознамерились во что бы то ни стало сползти с поддерживающих их костей.

Трос размотался до конца, и двое повисли в бледно–розовой бездне. Свет здесь везде ровный, точно приглушённый прозрачными занавесками.

— По–моему, там не «блинчик», а поворот, — выговорил Роман. По тону стало ясно, что он обозлён жёсткой несговорчивостью собственного тела, такого отзывчивого чуть ранее. — Дёрнем… Пусть тащат.

Приходилось слишком тяжело, чтобы смеяться над тем, как они говорят. Изумлённо созерцая свои лежащие на коленях руки, по весу напоминающие парочку вёдер с водой, Леон разлепил вытянутые вниз губы и шлёпнул ими:

— Рано. «Блинчики» ещё там. Пусть ребята закончат.

Какое‑то невнятное ворчание с нотками согласия провисло в пространстве и стихло. Потом Роман почему‑то навалился на спину Леона — к счастью, ненадолго, поскольку встревоженный Леон решил, что с парнем плохо. Давящая вниз тяга заставила серьёзно задуматься, спрашивать ли Романа, что с ним, или переждать, когда он заговорит сам. А минутой позже он пережил самый настоящий шок, когда напарник легко и бодро, даже с каким‑то самодовольством, воскликнул:

— Ну, вот! Теперь можно жить и драться! Леон, как у тебя? Всё в порядке?

Леон трудно выговорил:

— Не понимаю…

— Вот чёрт! Совсем забыл. — Теперь Роман был озабочен. — Именно об этом мы и забыли, когда собирались сюда. Слушай, Леон, попробуй вспомнить тренировки на центрифуге. Есть два простейших способа избежать неприятного состояния в аномальном пространстве. Первый — уподобиться самому пространству, точнее — заставить тело поверить, что оно часть пространство и перенастроить его в тон. Вторым способом мы чаще пользовались и в непогоду. Организуй вокруг себя собственное пространство. В конце концов, когда ты ушёл в одиночное плавание, ты именно так и сделал.

— Нелепость… говоришь…

— Ох, ёлки–палки, учить на ходу! Загнёшься ещё, пока поймёшь… Ладно, держись.

Нетрудно было понять, что Роман собирается воспользоваться одним из способов, им упомянутых, чтобы помочь Леону. В ожидании необычных ощущений Леон ещё больше сжался, стараясь упорядочить состояние почти раздавленных мышц.

Ничего не происходило, пока Леон не сообразил, что его рот вернулся в нормальное положение. А потом и всё тело. И ощущения самые обычные: мышцы ноют, стонут, вздыхают после перегрузки… Роман двинул плечом в спину Леона.

— Чего молчишь? Как себя чувствуешь себя?

— Хорошо. Великолепно. Спасибо.

— Всегда пожалуйста. Посидим немного? Заметил — сканированию эта труба не поддаётся. Ага, извини. Опять забыл, что ты…

— Что я всё забыл? Ничего. Уж если Рашид в панике получил впечатление живого организма, я‑то хоть что‑то, наверное, да уловлю.

— Боевой настрой, да? — одобрительно сказал Роман. — Ладушки, повисим, поглядим, послушаем. Главное — никаких неприятностей, с которыми мы бы не справились. Точняк?

— Точняк.

Леон еле сдержал улыбку: Роман разговаривал с ним уже не бодрым голосом, а бодряческим. Так говорят с тяжелобольными, когда в начале выздоровления им предлагают самостоятельно сделать шаг… Хм, а ведь Брис как‑то рассказывал о стремлении Романа научиться всему, что знает командир. Так, может этот бодряческий тон сейчас — попытка спрятать упоение превосходством в данной ситуации?.. Нет, одёрнул себя Леон. Скорее, Роман не знает, как вести себя с человеком, который всё забыл. Это не тон сверху вниз, а искренняя помощь… И вообще, хватит размышлять на посторонние темы. Занимайся тем, для чего тебя сюда спустили.

Они висели, смотрели, слушали, а заодно примерялись к пространству: живое? Не живое? В Ловушке любая аномалия смертельно опасна. Неужто же «колодец» окажется всего лишь связующим звеном между двумя мирами? Верилось плохо.

И так сидел неподвижно, а тут совсем замер. Почудилось, что розовое свечение на стене напротив слегка дрогнуло. Леон смотрел во все глаза: секунды две хаотичные смазанные линии «обескровленного мяса», стены, ровно розовели — и внезапно «мясо» словно взбухло от крови. Стена потемнела и стала ближе.

— Роман, что происходит?

Роман не отвечал и не шевелился. Тогда Леон без лишних раздумий заехал ему локтем в бок. Напарник дёрнулся и раздражённо сказал:

— Отстань. Ещё немного — и…

Немного так немного. Только почему появилось впечатление, что они двое медленно, но совершенно достоверно поднимаются? С чем экспериментирует Роман?

По обретённой во время спуска привычке Леон машинально глянул вниз. И — похолодел. Под ногами больше нет предположительного поворота. В бесконечном «колодце» появилось дно, которое быстро надвигалось на двух путешественников; одновременно сужались стены — медленнее, чем поднималось дно, но достаточно отчётливо.

От зрелища изменяющегося пространства невозможно было оторваться глаз. Леон уже не думал, что случившееся — последствия сосредоточенности Романа. Или всё‑таки они, только непредугаданные и неожиданные?

Внезапно стало душно, словно где‑то перекрыли кислород или — закрыли дверь. Свет вокруг давно не розовый, а густо–красный, и не однородный, как прежде. Леон, скорее всего, назвал бы его багровым — словом, которое у него связано с опухшим, злобным лицом буйного пьяницы с глазами в кровавых прожилках. Казалось немыслимым, что багровый может быть ещё более густым и насыщенным, но это происходило. И ощущение духоты всё давило, вызывая неприятную, зудящую сухость кожи, которую хотелось расчесать до крови.

Давило? Леон вскинул глаза кверху, к выходу, — и бешено задёргал трос: «Вытаскивайте! Быстро!» Покрышки над головой нет, но стены наверху сдвигались, отрезая путь так же, как и нижние.

Трепыхнулся за спиной Роман: видимо, движение заставило его выйти из сосредоточенного оцепенения.

— Зачем ты… — послышалось его недовольное и затем: — Ого…

Закрыться наверху лазейка не успела. Спешившие соединиться стены лишь обдали разведчиков горячим дыханием да легонько причмокнули, отпуская их ноги. Они же, стены, начали движение снизу вверх, однако на поверхности парни вняли лихорадочно трясущемуся тросу и маховик крутили с треском, изо всех сил.

«Колодец» оказался живым, но безмозглым, как и его обитатели, «блинчики»: закрыться в самом начале, на выходе, он не сообразил.

Глава 4.

Смотреть на ровный, с бегущими трещинами асфальт, на мелкую россыпь камешков и песка — видеть обычную дорогу и знать, что в этом самом асфальте скрывается вход в бездонную глотку…

Из ног вдруг ушло тепло, слабость подогнула колени — Господи, слава Тебе! Вырвались всё‑таки! — и Леон вынужденно сел на бордюр дороги. Думать о том, что мог бы стать содержимым блюдечка с золотой каёмочкой, преподнесённого «колодцу» добровольно, как‑то не хотелось.

Напротив, на газоне за дорогой, разминался довольный Роман. Чем уж он был доволен: тем ли, что сбежали без потерь? Тем ли, что первыми исследовали «колодец»?.. Оказалось, ни тем, ни другим.

— Ну, всё, Брис, твоя идея не прошла! Что там у нас Володька нахимичил со временем? Получается?

— Ты мне лучше скажи, драчливое дитя, как вы умудрились разозлить «колодец»? Леона не спрашиваю. Бесполезно. Если бы он захотел ставить опыты, не знал бы, с чего начать. Способностей‑то своих и умений не помнит. А вот ты как был Полигоном, так и остался им. Признавайся, в чём напортачил!

— Идеи прямо витают в воздухе! Ещё немного — и ты заявишь, что я пытался эту говнистую трубу вытащить наружу, чтобы сбить колпак над Ловушкой.

Брис мгновение смотрел на Романа недоумённо, потом неудержимо расхохотался. Он хлопал себя по коленям, раскачивался и уже секунды спустя вытирал слёзы, охая и всхлипывая от смеха. Ребята смотрели на него, негромко посмеиваясь, а док Никита, переждав его очередной взрыв хохота, с улыбкой спросил:

— Что на этот раз тебе подкинуло тебе воображение?

— Нет, ты только подумай! «Колодец» гоняется за нами по всему городу, а на выходе сидят «блинчики» и понять не могут, что деется на белом свете! Ну, Роман! Ну, юморист!

— Пересказал фрагмент ночного кошмара — и рад похихикать, — проворчал Игнатий.

Лучше бы он этого не говорил. Хорошо, Брис сидел: он откинулся от хохота назад и, только поспешно подхваченный Леоном, не свалился с бордюра на газон.

— Факт налицо — Брис пришёл в норму, — заявил Рашид. — Давненько я не слышал от него такого смеха.

— Хочешь чаще слышать? Время от времени пальчик ему показывай — сразу ржать начнёт, — снисходительно сказал Роман.

— Хватит, не тяните, — сказал Володька. — Ты, Ромка, думаешь, рассмешил Бриса, и мы забудем про его вопрос? Быстро говори, что ты в «колодце» затеял.

— Затеял–затеял!.. Уподобление я затеял!

Интонации вызова в ответе Романа прозвучали настолько явно, что последовавшая затем тишина показалась абсолютно необходимой, логичной. Леон знал, что ему всё равно объяснят случившееся — в этом отношении парни привыкли уже к своей порой нелёгкой обязанности, поэтому не вмешивался в разговор, а только гадал: старался ли Роман сделать что‑то полезное или что‑то натворил из хулиганских побуждений? Чтобы просто посмотреть, что из его выходки получится?

— Господи, нашли, кого с командиром посылать… Тоже мне — лёгонький…

После тихого, стонущего причитания Игнатий парней прорвало. Насупленный, ссутулившийся Роман только лишь коротко огрызался, но оправдываться и не думал. Судя по всему, он понимал, что ребята правы.

Из шквала упрёков, обрушенных на бедовую головушку его напарника, Леон выделил несколько фактов, которые помогли ему оценить ситуацию. В психологических тренингах есть такая штука: хочешь понять собеседника — копируй его, незаметно примеряясь к голосу, жестам, манере поведения. Уподобление похоже на этот приём, только проходит на ментальном уровне. Роман уподобил себя энергетическому полю «колодца», а потом попытался ввести себя в информационный слой «колодца». Всё бы ничего, но уподобление делалось в спешке, зонд‑то вошёл, но грубо — и «колодец» сразу учуял чужака. Ну, а внешнее проявление гнева розового чудовища Леон уже видел.

Информацию о проделке Романа окружил хор причитаний на манер Игнатия, хором же комментировались настойчивые попытки напарника Леона доказать, что он имеет те же способности и возможности, что и командир. На эти комментарии Роман отмалчивался вглухую.

Вскоре взрыв негодования выдохся.

И уже спокойно Володька втолковывал Роману:

— Прекрати ты эту соревновательность. Каждый из нас по–своему хорош — об этом нам твердили психологи — помнишь ведь. И у каждого из нас есть своя иллюзия, что мы можем больше, чем умеем. Ну, потренируйся ты в спокойной обстановке! А то сажаешь себя в падающий самолёт — тут бы парашют искать надо, а ты пульт увидел — ой, какие кнопочки, пальчиком ткну туда–сюда — что будет? Эх, Ромыч, пацаньи замашки как были у тебя, так и остались.

— Слишком много чести для него — тратить на него время, — вздохнул Игнатий. — Давай рассказывай. Хоть что‑нибудь из уподобления вышло? Узнал что‑нибудь?

— Не успел.

Брис снова не удержался, фыркнул.

Но посмеяться ему не дали. Рашид сказал:

— Кстати, о времени и о месте… Ребята, вам не кажется, мы здесь сидим слишком близко…

Ураган взорвался мгновенно.

Последнее слово Рашид выговаривал, видимо, по инерции. Леон среагировал на обрушенный ужас секундой позже, потому что всю эту самую секунду заворожённо следил, как тонкие губы Рашида ещё шевелятся, а сам он вскакивает, смазанным из‑за скорости движением выхватывает пулемёт.

И — всё забегало, зарычало загрохотало!

«… близко…» Обыкновенный асфальт пропал: из невидимого простому глазу «колодца» выбухла содрогающаяся от собственной бескостной необъятности масса. На ней быстро и жадно подёргивались, внюхиваясь в воздух, морщинистые присоски. Масса тяжело плюхнулась в сторону — и Леон невольно шарахнулся, инстинктивно ожидая, что «блинчик» разлетится вдребезги, то есть в брызги. Но тот уцелел, надулся парусом–блином на стреляющих в него людей. Оказывается, «блинчик» прыгнул в сторону, освобождая выход следующей твари.

Следовало поторопиться. «Блинчики» выпрыгивали из своей сковородки один за другим. Когда Леон спохватился и начал стрелять, их стало уже штук пять. Каждая туша вначале колыхалась, потом твердела в парус и вот так, на всех парах, мчалась на врага.

Леону повезло — хотя какое здесь везенье: парни моментально оттеснили его за спины, и некоторое время — те же секунды! — он оставался лишь наблюдателем.

Сдох на полуслове–полуочереди пулемёт Романа. Парень отшвырнул его и на ближайший «блинчик» ринулся с мечом. Тварь едва не накрыла его собой. В форме паруса она была необычайно пластична и подвижна. Леон рванулся к Роману, ещё не представляя, что будет делать.

Под жуткой плоскостью, точно под громадным опадающим листом, голова Романа уже скрылась, когда под ноги ему нырнул Игнатий и, упав, вскинул ствол гранатомёта. Всё вместе: Игнатий провёл захват ногами и выкатился из‑под «блинчика» с Романом в обнимку, чудом не угодив под его меч; вылетевшая из оружия граната пробила тело твари и взорвалась под нею, растрепав «блинчика» в ошметья, — так вот, всё это заняло, наверное, не более двух–трёх секунд. Потом Игнатий сунул под нос Романа кулак и заорал:

— Ещё помашешь своим ножичком!..

И побежал к доку Никите, который методично расстреливал наполовину вылезшую из «колодца» и не успевшую оформиться тварь, видимо, рассчитывая, что она свалится назад, на голову той, которая должна вылезти следующей.

Пробегая мимо Бриса, который пританцовывал вокруг нависающей над ним твари (она ещё дёргалась, изображая курицу, клюющую зерно, — зерном, разумеется, был Брис), Игнатий небрежно — да я так, погулять вышел! — выпустил гранату в некое место на сплошном теле «блинчика», мимолётно обозначившемся как наподобие головы. Туша смачно грохнулась — Брис успел отскочить, и горячий край «блинчика» шлёпнул по его руке. Тварь сразу начала таять — горячий ли от солнца асфальт подействовал, природа ли состава «блинчика» такова, а освободившийся Брис помчался к Володьке.

Леон присоединился к ним, рассудив, что сейчас лучше повторять их действия, чем стоять столбом в стороне.

Рассмотреть анатомию «блинчиков» в подробностях не удавалось. Приходилось стрелять наобум, о чём все страшно жалели. Пока достреляешься до жизненно важного для «блинчика» органа — и патроны зря потратишь, и время изведёшь, и «блинчик» может исхитриться до тебя добраться‑таки.

Обычно жизнерадостная физиономия Бриса сейчас перекосилась болезненной гримасой. Леон спустя мгновения очутился рядом с другом и только сейчас и понял, что с ним неладно. Потом постепенно начал видеть: Брис не только кривится, он ещё неловко держит пулемёт в левой руке, — насчёт левой Леон тоже не сразу сообразил. Есть какое‑то несоответствие привычному, а в чём оно — не доходит.

«Блинчик» вздыбился, и Леон успел бросить внимательный взгляд на правую руку Бриса. Там, куда шлёпнул «блинчик» подстреленный Игнатием, кожа пенилась кровавыми пузырями. Сочувствие обдало Леона морозом между лопатками и сжало в горячую точку желудок. Неужели эти твари ко всему прочему ещё и ядовиты? Ведь только что рука Бриса была в полном порядке!

Края нависшего над ними «блинчика» заколыхались и раздулись, как капюшон разъярённой кобры. «Вот уже и коброй обозвал, — невпопад подумал Леон. — По ассоциации с ядом?» Он безуспешно пытался вспомнить миг, когда Брис получил порцию яда, но перед глазами стояла только одна картинка: Брис приплясывает перед «блинчиком» и легко держит в здоровой и невредимой руке короткоствольный пулемёт… А сейчас он правую руку даже на весу держать не может…

Мимо промчался Роман. Трёхметровой высоты ему хватило на приличный кульбит в воздухе — аттракцион под куполом цирка! То бишь под плоскостью «блинчика». Перевернулся, приземлился мячиком на ноги — меч зачем‑то кверху, в глазах — безумие боевого азарта — и почти без паузы драпанул назад. А «блинчик»… Тварь, словно не веря, развалилась по линии разреза на две половины.

— Во псих! — восхищённо оценил Романа Володя.

Из Рашидова «блинчика» обильно текло масло. Видимо, жалея боезапас, Рашид с самого начала перешёл на холодное оружие. Прикончить тварь мечом он не решался, но, кажется, задумал обескровить и тщательно выполнял задуманное исполосовав «блинчика» до того основательно, что тот потерял гибкость и скорость. Друзья ещё и приблизиться не успели, как ошалевший от порезов «блинчик» допустил свою единственную ошибку: обозначил уязвимое место — зачатки головы. Меч и пулемёт прыгнули навстречу друг другу в руках Рашида. Одиночный выстрел — и «блинчик» замер и успокоился навеки.

От «колодца» брели Игнатий и док Никита. Часто оглядывались. Не то боялись — выпрыгнет ещё одна тварь, не то не верили, что уничтоженный ими уничтожен.

Леон чувствовал себя виноватым. Вызвать в себе то ощущение, которое разнесло тварей при первой встрече с ними, как советовал Брис, он не смог. Из‑за него оскудел и так не небольшой огневой запас. Да и сам стрелял впустую.

Неудобно смотреть парням в глаза. Они, наверное, на него надеялись.

— Леон! — рядом встал сияющий улыбкой Брис, хлопнул по плечу. — Спасибо!

Он чуть не вывернул руку, показывая Леону совершенно здоровую кожу под густым слоем подсыхающей и потому словно грязной кожи. Док Никита и Володя подошли посмотреть, а Игнатий восторженно засвистел.

— Ну, командир! Старые привычки нелегко изжить, да? На ходу сделал, надо же!

— Вы о чём, ребята? Я ничего не понимаю.

— Да уж, Ромыч, вот в чём по–хорошему завидовать надо‑то! Всё забыл — но инстинкт срабатывает на раз! Брис, ты у нас главный переводчик — объясни ему!

Брис обнял Леона и сказал:

— Ты вылечил мне руку. Может, ты и не думал её лечить, Бог знает, какие мыслительные процессы привели тебя к нужному результату. Но я‑то видел, что волны исцеления шли только от тебя. Так что — слава командиру!

Глава 5.

У фонтанчика они умылись и вволю напились. Пока воду набирали во фляжки, Игнатий спросил:

— Водонапорной башни давно уже нет. Откуда здесь вода?

— По всему городу только два–три фонтана работают от водопровода, — объяснил док Никита. — Все остальные получают воду из артезианских скважин автономно друг от друга. Это мне Леон сказал, когда мы впервые знакомились с городом по карте.

— Из скважи–ин…

— Оставь надежду всяк туда входящий! — засмеялся Брис. — Там холодно, и выхода не найти. Да и отверстия только для труб — человек не влезет.

— Трепач! — обиделся Игнатий. — И помечтать не дадут.

В облюбованной ими квартире их дожидалось кошачье семейство. При виде людей кошка, мурлыча, поспешила им навстречу и вдруг отпрянула, зашипела, прыгнула назад, к котёнку, и стала подозрительно внюхиваться в воздух, время от времени испуская сочное шипение. Володя удивился:

— Вроде отмылись?

— Вряд ли. Сверху смыли, а остальное наверняка впиталось, — сказал док Никита. — Мы‑то уже принюхались к запаху, а животина со стороны сразу учуяла. Да ты на соколов посмотри. Они тоже нас сторонятся, хоть обоняние у них дохлое.

— А это не опасно? — спросил Роман. — Вон у Бриса как рука вздулась.

Брис поднял руку и внимательно присмотрелся к ней. Остальные замолчали и с неподдельным интересом тоже уставились на чистую кожу, словно ожидая, что на их глазах с нею что‑нибудь произойдёт.

— Слизь «блинчиков» так не действует! — заявил Брис. — Пока я был один, однажды напоролся на одного. Он возник сзади и просто свалился на меня. Единственное, чего он не учёл, — я в тот момент собирался точить меч и разглядывал, откуда начать. Этот дурак и насадил себя на клинок. Я буквально выплыл из слизи. Но ожога, как сегодня, не было и в помине.

— Это не слизь, — сказал Леон. — Что‑то жидкое выплеснулось из присосок, когда «блинчик» падал. Похоже, жидкость и ядовита.

— Парни, хватит пережёвывать «блинчиков»! — воззвал Рашид. — Что будем делать дальше? Надеюсь, все согласны, что первый вариант не проходит? Что скажешь, док Никита? Чего головой качаешь?

— Я‑то согласен, что первый вариант, или попытка варианта, не проходит. Но при одном малюсеньком условии. Мы не знаем, что было бы, если б не опыт Романа с уподоблением. Зайдём с другого боку: не проведи Роман уподобления…

— Всё, я понял. Проверка первого варианта сорвалась, потому что…

— Не ори!

— Верёвка всё равно была короткой! Мы висели там, как чёртовы марионетки! Долго вы ещё собираетесь мусолить!..

— Да мы уже забыли обо всём, Ромушка, — успокоительно сказал Володя. — И как раз переходим ко второму варианту. Итак, Леон предложил проследить за Мигелем во времени. Мы тут покумекали и пришли к выводу, что такая слежка с Мигелем не пройдёт. Он слишком легко ориентируется во времени. Даже без сокола. А время здесь, в Ловушке, достаточно волновое, чтобы он сразу учуял по возмущению в пространстве наши перемещения. Мы тут тоже поэкспериментировали с переходами в прошлое и будущее. След остаётся. Незаметный, но для Мигеля с его чувствительностью…

Он замолчал и пожал плечами.

— А соколы? — спросил Леон. — Они не могут выследить его?

— Птицы отказались лететь за ним. Их пугает его внутренняя сущность — та, которая умеет перевоплощаться. Соколы такого не понимают, а чего не понимают — панически боятся.

— Тогда почему они не боятся меня?

— В тебе человеческого больше.

— Что?..

— Я неправильно выразился, — скучно сказал Володя. — Если по–детски, ты добрее Мигеля, а птицы это чувствуют.

Кошка то ли принюхалась к запаху, которого они не замечали, то ли сочла, что на хороших знакомых этот враждебный аромат случаен, но разлеглась она посреди комнаты и лениво играла с котёнком. Пушистое чадо упрямо лезло на родительницу со спины, но минут через пять, поняв, что скатываться ему вечно, обошло кошку и решило вцепиться ей в хвост. Хвост мотался туда–сюда, то мягко шваркая детёныша по насупленной мордахе, то элегантно ускользая от ещё беззубой пасташки.

— Можно, конечно, попытаться проследить его по энергетическим следам в пространстве, — безучастно сказал док Никита, наблюдая за кошачьей семьёй, — но для этого придётся выждать, когда Мигель снова появится. Нужно будет запомнить рисунок, который он оставляет… Единственную проблему вижу в том, что возвращаться он будет одной и той же дорогой, не меняя времени. Следы перепутаются.

Точно так же отстранённо — усталость витала в воздухе или тупиковое отчаяние? — и неловко Леон пошутил:

— Жаль, что кошку нельзя превратить в собаку и уговорить её взять след.

Лежавшая, кошка чуть откинулась назад — дама в пеньюаре в роскошном будуаре — взглянула на него надменно и мурлыкнула. Кажется, снисходительно. Ну, что, мол, с тебя взять, с грубияна? Ляпнешь несусветную дичь, не подумавши…

Вопль Игнатия настолько застал всех врасплох, что из‑под рванувшего в сторону Романа вылетел стул, Брис схватился за сердце, а все остальные — за оружие. Кошка — чадо в зубы — и под кровать.

Игнатий замолчал и удивлённо уставился на ошалевших соколов, которые в панике метались по комнате, потом — на коллег.

— Вы чего?

— Мы — чего? Это ты чего?! Орёшь, как разбуженный медведь по зиме! — сердито сказал Брис. — Скажи спасибо, мы ещё стрельбу не затеяли.

— Я всего лишь сказал «эврика»! — обиделся Игнатий. — Я тут такой вариант придумал, такой шикарный — во! А вы… Ладно, дело вот в чём. Володимир свет, ясно солнышко, а ведь ты единственный, кому удавалось ладить не только с соколами. Помнится, в университете ты уговорил Билли, сеттера одного профессора…

— Фу, не надо дальше! До сих пор неудобно! — К тихой радости всех присутствующих, Володька покраснел и потупился. — Ты же прекрасно понимаешь, Игнатий, что это была ребячья выходка.

— Но ведь получилось! — вновь завопил Игнатий. — Леон подал классную идею! Поговори с кошкой, Володь, пусть она нас по следам мерзавчика проведёт до последнего его шага здесь, в Ловушке, а там в любом случае — слабое место блокады. Сообразим, что делать дальше. Чем все эти заумные проекты вперёд–назад со временем, провести примитивнейшую слежку! То есть нет, пройти просто по следам — и всё!

— Ты думаешь, Мигель не заметит?

— Какой Мигель, ребята?! Мы пойдём по следам сейчас, сию минуту! Он обещал явиться завтра, в то же время, что и сегодня. Мы ведь все согласились, что раньше его и не ждать? Но следа‑то его уже есть. А сейчас уже что‑то около обеда…

— Час дня.

— Вот видите. Ну, не верю я, чтобы Мигель прошагал полгорода до нас. Не верю. Слабое место где‑то рядом. Ну, Володька!

— Володька–Володька, — проворчал тот. — Ты сначала кошку найди. Запугал до полусмерти несчастное животное, а теперь — Володька!

Леон, сидевший скрещенными пятками под кровать, последние минуты испытывал чрезвычайно интересные ощущения: с одной стороны, к пяткам привалилась кошка, которая занялась личным туалетом, отчего ноги Леона дрожали крупной дрожью; с другой — котёнок захотел проверить себя в альпинизме, избрав вожделенной вершиной колено Леона, а в качестве альпинистского снаряжения использовал, естественно, слабые, но цепкие коготки. Кошка оказалась весьма настойчивой в наведении красоты, а котёнок, видимо, возомнил, что альпинизм — самое приемлемое для него жизненное поприще. Колени Леона ходили ходуном, и он удивлялся, как другие этого не замечают.

Пока в комнате продолжали препираться, он нагнулся погладить кошку. Попал немного не туда, но кошка, поняв его намерения, ласково боднула его ладонь — в общем, оказалась далеко не слабонервной, как решили люди.

— Убавьте громкость, — попросил Леон. — Кошка под моей кроватью.

Игнатий мгновенно расплылся в умильной улыбке, встал на четвереньки и пополз уговаривать животное. Откинули покрывало. Кошка насторожённо смотрела из‑за скрещённых ног Леона и не то что колебалась — явно не желала идти к людям, от которых исходят слишком громкие звуки.

Выманили самым простым, но действенным способом — верёвочкой с узелком на конце. Кошка сразу оживилась и с игривой лёгкостью принялась охотиться: припадала к полу, выслеживая понарошечную дичь (вмиг сообразила, что с нею играют), кралась, изображая плечистую хищницу, и — танцевала, ловя растопыренными лапами выдернутую из‑под носа добычу. Котёнок таращился на странную маму и пятился от неё на цыпочках, вздыбившийся и потрясённый.

— Сначала — обед, — сказал Володя. — Неизвестно, что там, впереди. Может, на поесть и времени не будет. А я уже сейчас жутко голодный.

— Можно подумать, ты один, — буркнул Игнатий.

Кошка промолчала, но стопроцентно согласилась с ними. Парни, оглядевшись в поисках Игнатиева мешка с провизией, обнаружили на искомом предмете пушистую красавицу царственно восседающую на самом интересном для неё месте.

Правда, несколько позже парни не раз подозрительно присматривались к Володьке, однако тот вел себя как обычно, и так и не узнали, было ли поведение кошки естественным, или Володька уже принялся за свои штучки.

После обеда, когда котёнок уже вовсю дрых в ладони Бриса, Володя посадил кошку на стол, погладил её и сказал:

— Мадам, смотрим на меня и внимательно слушаем.

Кошачьи уши слегка сдвинулись в его сторону и застыли. И Володька застыл. Через минуту он сказал:

— Э нет. Слишком витиевато. Назовём тебя на русский манер — Туська. Грубовато, конечно, зато в кличке одни глухие согласные. Надо будет — шёпотом удобно окликать. Тусь — ка…

Пушистые локаторы чуть скривились назад, затем снова напряглись в том же направлении. Неподвижные круглые глаза так и не дрогнули.

— Тусенька, нас в этой комнате всегда семеро. Я… Брис… Док Никита… Леон… Роман… Рашид… Игнатий… Всех узнала? Умница. Эти образы, которые ты видела перед собой, когда я называл имена, тебе привычны, не так ли? Но сегодня здесь появился ещё один. Вот его образ. Подпись — Мигель.

Будто тень скользнула внутри оцепеневших жёлтых глаз.

— Да, это именно он. Нам он нужен. Тусенька, ты видишь следы, под которыми он оставил свои образы, свои запах?

Кошка спрыгнула со стола и брезгливо обнюхала место у порога, где утром стоял Мигель. Не поднимая головы, оглянулась на Володьку.

— Тусенька, если ты приведёшь меня к последнему следу этого человека, обещаю: ты получишь уютный угол в хорошем доме с добрыми хозяевами. Ты и твой котёнок.

Туська шмыгнула за дверь. Парни подхватили вещи и оружие и поспешили из дома… На улице кошка не мчалась, как собака, по следам, а коротко перебегала от следа к следу. Идти за нею удобно — деловым шагом.

И идти в самом деле оказалось недолго. Спустя три квартала Туська выбежала на перекрёсток, потянулась привычно к очередному следу и вдруг отпрянула, бочком отошла и села неподалёку от места, которое её чем‑то напугало.

— Ой, ни фига себе! — мрачно сказал Роман.

Брис просто сел на асфальт и засмеялся.

— Ну, что ж. Этого, вообще‑то, стоило ожидать, — вздохнул док Никита.

— Что случилось? — спросил Леон.

— Ничего особенного, улыбнулся Рашид. — Мигель ушёл в «колодец».

Глава 6.

Безнадёжное молчание прервал, как ни странно, Леон.

— Мигель — человек?

— Человек.

— Значит, в конце «колодца» его всё‑таки выносит куда‑то, где он отдыхает, есть, спит, набирается сил перед новым появлением в Ловушке?

— Выходит, так.

— Прыгаем?

— Обалдел?

— По мне, лучше разбираться с новым миром на том конце «колодца», чем бесконечно созерцать ваши надутые физиономии.

— Хорошее слово нашёл Леон — «разбираться»! — оживился Роман. — Братцы, а что мы теряем? Ментальную оболочку вокруг города нам всё равно не пробить. Точно так же, как не пробить её Корпусу. Могли бы — давно бы сделали. Если бы ставили на голосование — я за предложение Леона.

— Если во всех случаях наших идей не торчал хвост хоть какой‑то сомнительной малости, я бы тоже не задумывался и лез очертя голову во все дыры, — сказал Рашид. — А сейчас это даже не хвост, а целый зад, в который упаси Бог вляпаться.

— Конкретнее!

— Тот, предыдущий, «колодец» мы ведь так до конца и не исследовали. А что, если все «колодцы» между собой сообщаются? Что, если они части своеобразного лабиринта? И предупреждены «колодцем», в который спускались Леон и Роман?

— Кончай нагнетать ужасы, — сердито сказал Брис. — В ответ могу предложить другого рода идею: мы прыгаем в «колодец» и несёмся на волне, которую даёт тяга. Даже если «колодцы» объединены и этот будет знать о нашем присутствии, мы можем надеяться на его замедленную реакцию. Леон же говорил об этом. И, кстати, реакцию не только замедленную, но и локальную. Пока он сжимается, нас, считай, уже и нет.

— А по дороге передавим всех «блинчиков» всмятку! — с усмешкой подзадорил Бриса док Никита. — Ради одного этого удовольствия стоит залезть в «колодец».

— Я придумал девиз на сегодня: «Одним махом всех побивахом!» — продолжил тему Володя и озаботился: — Да, а как быть с кошачьим семейством?

— Малыш спит в моём кармане, — сказал Брис. — Если хочешь, возьму Туську на руки. Только предупреди её об этом.

— Нет, Туська останется со мной. Вдруг произойдёт нечто.

Володька замолк на полуслове.

Вообще, заметил Леон парни, устроившись лагерем вокруг «колодца» все до одного говорили коротко и чуть бесстрастно. Они обсуждали возможность выхода через «колодец», спорили о риске, посмеивались друг над другом, но всем разговором безраздельно овладела уже странная деловитая отстранённость. Парни будто волновались, но волнение было немного… наигранным? Потому что надо волноваться. Путь‑то вон какой впереди. Абсолютная опасность. Абсолютная неизвестность…

И всё же за этой самой наигранной эмоциональностью прятался здоровый рабочий настрой. Он проявлялся в сухих коротких репликах — часто в воздух, так, мысли про себя; в тщательном осмотре оружия и в более тщательной, чем обычно, укладке вещей. Ни слова больше не сказано на тему «идём — не идём», только обговорены возможные опасности. Пусть они сомневались — решение негласно принято. Происходящее сейчас в маленьком лагере можно было бы обобщить словами: «Глаза боятся — руки делают».

Накормленная кошка спала, разморённым солнышком, на коленях Володьки. Как сообщил Брис, котёнок, по его наблюдениям, будет дрыхнуть, как минимум, ещё часа два. Недовольный Игнатий раздал каждому на всякий случай в дорогу каждому по сухой рыбке — специально вымоченная для Туськи лежала у Володьки в отдельном пакете.

— Учтите, — предупредил Игнатий, — если дорога займёт около часа времени, по прибытии рыбу отберу. Жратвы осталось под завязку.

— Посидим на дорожку, — сказал док Никита.

И они сидели с минуту, подставив лица солнцу. А Леону вдруг представилась счастливая мордашка Анюты, заливисто хохочущей над чем‑то, и он сам невольно улыбнулся. А когда вставали, он, погружённый в мысли о дочери, не заметил, что остальные смотрят на него с надеждой. В команде раньше была верная примета: Леон улыбается — дело выгорит, и всё будет, как надо.

Первым встал Рашид, взял наизготовку короткоствольный пулемёт подошёл к «колодцу» и сел на край, свесив ноги по колено вовнутрь.

— Здесь не так мощно тянет, — оценил он. — Игнатий, пошли?

Спускаться решили парами. На всякий случай.

Птицы спрятались под полурасстёгнутыми куртками, вцепившись там когтями в ремни.

Игнатий сел напротив Рашида, и дуло его гранатомёта тоже уставилось вниз. Парни кивнули друг другу и оттолкнулись от края «колодца».

У Леона ухнуло и зачастило сердце. Он так и не научился перестраивать зрение, хотя команда пыталась его заново обучить прежним навыкам. Он знал (потому что сказали), что вот здесь, на перекрёстке, прячется кошмарная дыра, в которую лучше не проваливаться. Спустившись с Романом под видимый асфальт, Леон обнаружил настоящий колодец, но сейчас его глаза отказывались видеть в обычном асфальте яму–ловушку. Он холодел при взгляде на «отрезанные» асфальтом ноги парней, при взгляде, как серое покрытие дороги втягивает — всасывает! — в бездонную пропасть пару за парой.

Володька и док Никита.

Роман заявил, что пойдёт последним. Тоже на всякий случай — и поближе к последней паре.

Брис уселся на асфальт. Леон нерешительно опустился рядом. Затаив дыхание, он следил, как во второй раз в зыбкой на ощупь поверхности — иллюзорный асфальт оставался визуально твёрдым — исчезают его ноги. И сразу ступни отяжелели, и чудовищный магнитный поток потащил вниз. Пришлось немного отодвинуться, чтобы не стащило сразу.

— Я сразу за вами, так что не медлите, — напутствовал их Роман.

Брис погладил оттопыренный карман со спящим котёнком и улыбнулся Леону.

— На счёт «три». Раз, два, три!

И они скользнули в неизвестность.

Из сияющего теплом и светом безграничного солнечного мира — в выдолбленный изнутри колбасный ход, узкий и бесконечно падающий.

Словно перед прыжком в воду, Леон набрал воздуха, когда иллюзорный асфальтовый слой поехал к груди; уже в «колодце» он постарался дышать неглубоко. Нос у него чувствительный к ароматам, а в предыдущей разведке он уловил в воздухе «колодца» привкус лежалого мяса. Будто в мясном отделе рынка к вечеру. Наверху Леон мимоходом спросил Романа — тот, оказывается, ничего такого не заметил. И теперь приходилось сдерживать дыхание, потому что пара неосторожных вдохов — и он снова учуял тяжеловатый сырой запах.

Надо отвлечься. Брису пока не до него: он приспосабливается к обстановке и к ощущениям несущего падения. И Леон принялся рассчитывать. Спускали их с Романом на тросе, естественно, медленнее, чем сейчас, когда летит вся команда. Следовательно, они близки к месту, где начинался поворот в первом «колодце». Леон взглянул себе под ноги вовремя, чтобы увидеть, как исчезает первая пара. Он не стал дожидаться, пока пропадёт вторая, и предупредил Бриса, всё ещё с огромным интересом глазеющего на бледно–розовые стены:

— Брис, поворот!

— Где?

— Внизу, конечно.

Оказывается, можно было не предупреждать: притяжение, свойственное этому месту, мягко и без усилий вписало их в небольшой изгиб «колодца» и снова вынесло на прямую дистанцию. Леону не понравилось лишь, что невидимый поток весьма по–хозяйски распорядился с их телами, заставив их на самом повороте изогнуться.

— Сколько мы уже здесь? — спросил Брис.

— Пока первая минута на исходе.

— Странно, впечатление такое, что только–только прыгнули. Давай‑ка мы с тобой, Леон, попробуем скоротать путь–дороженьку. Денёк, конечно, насыщенный событиями, но всё же… Леон, что тебе снилось перед самым приходом Мигеля?

— Мм… Не помню.

— Напомню фрагмент. Был у тебя когда‑то любимый фехтовальный костюм жёлтого цвета.

— Точно! Я дрался с каким‑то чудовищем. Драка была какая‑то странная. Впрочем, во сне всегда всё странное.

— А в чём эта странность, не помнишь?

— Почему же… Чудовище хотело меня раздавить, уничтожить, а я почему‑то его жалел. Я бился с ним, но в то же время старался не ранить его и, по–моему, даже старался успокоить его. А откуда ты знаешь, что во сне я был в жёлтом костюме?

— Не знаю, сколько у нас времени на всё про всё. На объяснения вряд ли хватит. Попробуй поверить на слово. Твой сон — смесь психического и ментального. Грубо — звучит так: тот «ты», который прячется под прикрытием твоей нынешней личности, вспомнил частичку прошлого, как и предыдущих снах. Вспомнить — вспомнил. Подозреваю, что фрагмент этот, мягко говоря, настолько неприятен был тебе во сне, что ты выкинул его за пределы своей энергетической оболочки. Произошло отторжение сна, но сон‑то продолжался. И я увидел его над твоей головой.

— Ты увидел мой сон, потому что я не хотел видеть его. Я правильно тебя понял?

— Если брать внешнюю сторону события, ты всё понял правильно. Между прочим, ты слишком сильно прижимаешь руку. Вика не придавишь?

— Придавишь его… Чуть что не по нему — сразу клюётся. Твой как?

— Спит. Вот бы всем нам так, да? Заснул, проснулся — и никакой тебе Ловушки, иди на все четыре стороны!.. Хотя неизвестно ещё, куда мы вывалимся.

— Брис, сколько у меня детей?

Брис поперхнулся и закашлялся. Леон хотел было поднять руку похлопать его по спине, но магнит внутри «колодца» продолжал действовать: чуть сдвинутая рука мигом отяжелела и намертво приклеилась к боку.

— Трое, — тонко и осипло сказал Брис, ухмыльнулся, внушительно откашлялся м сказал уже нормальным голосом: — Если ты имеешь в виду свою жизнь до беспамятства, то у тебя было трое детей. Леон, я тебя умоляю, не надо меня больше ошарашивать грандиозными поворотами своей мысли. Я человек слабый, а ты меня своим вопросом — как обухом по башке.

— Слабенький он — ну–ну! — сказали сверху.

Они с усилием задрали головы и узрели подошвы летящего — падающего? — над ними Романа. Он чуть изогнулся, чтобы видеть их, и, кажется, наслаждался своим положением.

— Я сказал что‑то не то? — осведомился Брис. — Чадо, тебя не учили: подслушивать — невоспитанно?

— Можно подумать меня вообще кто‑то воспитывал. А вообще, вы так орёте, что и подслушивать не надо. Удивительно, что «колодец» до сих пор не среагировал.

Леон встревоженно огляделся. Стены вокруг оставались спокойного, первоначального розового цвета. Как он ни приглядывался, никакого угрожающего потемнения он не разглядел.

— Дура — этот «колодец», тупой до последней степени, — продолжал Роман. — Возможно, наверху он и покраснел, когда сообразил, что в нём происходит, да еда‑то — тю–тю!

— Не вполне понял, почему «колодец» — дура, а не дурак, — сказал Брис. — Думаешь, он женского рода?

— Не–а! Просто назови человека дураком — он тут же забудет. А дурой назови — драчка точно обеспечена!

— Ах, какие психологические изыскания!

— Да уж не ваши примитивные самоанализы — «человек я слабенький»!

— Э–э, мне, конечно, не хотелось бы прерывать вашу в высшей степени интеллектуальную беседу по столь занимательной психологической проблеме, господа, но, по моим скромным наблюдениям, скорость нашего продвижения снижается.

— Чего–чего сказал?! Обалдеть! Леон, как ты все выверты запомнил‑то в своей речи, а? Во, Брис, учись выражаться, пока среди нас такие гиганты мысли!

— Роман, будь другом, заткнись, ладно? Что‑то тебя сегодня прорвало.

— А чего удивляться? Психую. Не каменный.

Глава 7.

— Интересно было бы влезть в «колодец», когда Мигель прибывает в Ловушку, — задумчиво сказал Рашид. — Очень интересно.

Они стояли в странном помещении. В высоту — бесконечность полой колбасой, между ногами и каменным полом — пружинящее, как хороший диван, пространство с ладонь шириной. Три стены метра два на два. Четвёртая отсутствует.

Странное помещение. Минутой раньше они согласились с мнением Володьки, что оно здорово напоминает доисторический лифт. Кабинка наверняка здесь бы поместилась и прекрасно вписалась бы в шершавые стены, если бы её сделали из необструганных досок.

И смотрели они в проём — туда, где, по идее, должна быть стена с дверью, и видели часть каменной поверхности перед «лифтом», а дальше всё исчезало во тьме.

— Полагаешь, в этот момент движение будет в другую сторону? — откликнулся на Рашидовы размышления вслух док Никита. — А если движение вообще циклично? По рассказам Романа и Леона, «блинчики» с трудом плыли против течения, а потом — помните, как они вылетали из «колодца»? Будто ими стреляли.

— Красивая логическая цепочка получается, — заметил Володька. — Ведь если подытожить всё, что было: как нас несло вниз, как скорость постепенно сходила на нет, как теперь стоим и ничего не чувствуем, — то вывод напрашивается один: назрела необходимость немедленно драть отсюда, иначе нас вернёт в Ловушку. Ну, что? Рашид, твоё зрение получше. Успел просканировать?

— Во всяком случае, местечко перед нами, кажется, безопасно. А вот из личных впечатлений могу добавить, что воздушная подушка под ногами растёт. Прыгаем?

Воздушная подушка не просто росла — она уже летела вверх с таким ускорением, что Роману пришлось прыгать с приличной высоты.

— Обратный процесс пошёл, — пробормотал док Никита, вглядываясь в обманчивую пустоту каменного сарая. — Мы стояли где‑то минуты три, значит… Эх, времени маловато. Посидеть бы, понаблюдать бы за расписанием — сколько идёт наверх–вниз, рассчитать бы время. Вдруг пригодится…

Игнатий поколебался и осторожно сунул руку в «лифт». Руку почти подбросило невидимым потоком, и он поспешно отступил.

— Ловко устроено…

— Думаешь, «колодец» искусственного происхождения?

— Ничего я не думаю, сказал и сказал… Что у нас впереди? «Блинчиков» не видать?

— Пока нет.

— Рашид, на тебя вся надежда. Видишь вокруг хоть что‑нибудь похожее на выход?

В слабом, серовато–розовом освещении из «колодца» голова Рашида в профиль напоминала старинный барельеф: точёные черты, прямой нос с намёком на горбинку, сосредоточенно сжатый рот, чуть прищуренные глаза…

— Непонятное что‑то, — прошептал он будто про себя. — Игнатий…

Игнатий встал рядом, положил руку на его плечо.

— Так… Теперь более–менее вижу. Мы в огромной пещере. Нет ничего, что бы указывало на присутствие человека. Предлагаю пустить Туську по следам Мигеля. Игнатий, подожди чуток. А, нет…

Спущенная на пол кошка сладко потянулась, разминаясь, и уселась, принялась принюхиваться. Брис показала ей котёнка, чтобы успокоить. Туська мурлыкнула, но идти вперёд, видимо, не собиралась. Володька присел перед нею на корточки и стал уговаривать. Остальные терпеливо ждали.

А кошка вдруг повернулась, нашла Леона и села у его ног, обернув вокруг лап пушистый хвост. Сама кошка на Леона даже не смотрела: один раз наклонила голову, потянулась носом к его ногам и снова выпрямилась, уставилась в противоположную сторону от «лифта».

В сумраке трудно что‑либо разглядеть. Парни доставали карандаши–фонарики. Сначала деликатно, потом напрямую высветили лицо Леона.

Первым делом команда уверилась, что у него совершенно спокойные глаза. Леон как будто на минутку отошёл в сторону подумать над чем‑то. И — задумался, замечтался. Обычного выражения — тревожного вопроса — нет. Брови не образовывали привычной морщинки на переносице, но расслабились, словно хозяин их наконец‑то получил все ответы на все вопросы…

Парни недоумённо переглянулись: глаза Леона тем не менее немигающе застыли на одной точке. Кто‑то догадался передвинуть луч фонарика на его руки. И тут уж руки всех рванули за собственным оружием: стиснутая на рукояти сегментного меча, ладонь Леона была в таком напряжении, что рельефно обозначились костяшки и мышцы кисти. А полуприкрытые глаза не просто стыли на невидимой точке. В связи между точкой и глазами Леона чувствовалось сопротивление натянутого с перегрузкой каната.

— Куда он смотрит, чёрт бы его!.. — не выдержал Роман.

— Встань на линию его взгляда и узнай, — тяжело выговорил Игнатий. Он только что понял, что потерял контроль над собой, и обычно расслабленное, тело, сейчас жёстко напрягшееся, плохо подчиняется ему.

— И встану! — огрызнулся Роман.

Серо–розовый свет из «колодца» походил на свет горящего газа — то есть освещал, по сути, самоё себя. Чуть дальше от «лифтового» сарая — и приходилось работать с фонарями. Кто‑то из парней прошептал: «Факелы бы сюда…»

— Леон! — негромко позвал Брис. И резко развернулся: — Ромка, назад! Не смей этого делать! Это ловушка!

Док Никита нырнул вслед за Романом в темноту.

— С Ромкой то же самое! — крикнул он. — Мне кто‑нибудь поможет, или самому его тащить?

— Ничего не делай! — завопил Игнатий. — Иди сюда сам!

Точно колыхнулись чёрные шторы, когда док Никита появился вновь. Леон продолжал стоять неподвижно, отчётливо видимый под лучами фонариков. Док Никита быстро оглядел его, мимоходом отметив, что Леон в пещере похож на своеобразный маяк.

— Роман успел встать перед ним и теперь не шевелится. Что у вас? Придумали что‑то?

— Посмотри на его руки. Это началось, видимо, когда Роман встал на линии его взгляда. Мы так думаем, хотя не уверены.

Рука Леона прижималась к поясу. С натугой Леон поднимал меч, причём делал это несколько странно: меч был расположен острием вниз, чуть кося назад, а намертво сжатые пальцы тяжело и неуклюже меняли своё расположение на рукояти. Уходя за Романом, док Никита помнил, что Леон держал оружие как обычно. Если не считать излишнего напряжения. Сейчас же ладонь Леона чуть ли не щепотью притиснула меч к бедру. Пальцы продолжали натужно шевелиться.

— Кажется, Роман взял на себя половину ловушки, — хрипло сказал Брис. — Я думал, он не сможет рассчитать… Пойду, ещё раз посмотрю. Может, найду, на что его поймали.

— Подожди, — окликнул его Володька, и оба ушли.

Кошка, сидевшая у ног Леона, наклонилась вперёд, будто что‑то увидела, длинно шагнула раза два и снова села.

— Он хочет шагнуть, — негромко сказал док Никита.

С сухим шарканьем Леон протащил левую ногу и поставил её рядом с Туськой. Кошка даже не оглянулась. Лёгкий скрежещущий звук — вторая нога остановилась рядом с первой.

Рукоять меча уже на уровне груди Леона. Его ладонь уже полностью сжимала её. Острие смотрело вперёд и дрожало от напряжения.

— Он держит меч как нож, — сообразил Рашид, промакивая рукавом взмокший от пота лоб.

Незаметно для себя он находился в том же напряжении, что и Леон. Машинально, как‑то стороной, он время от времени чувствовал это и машинально же пытался расслабиться. Тренированное, его тело всегда послушно откликалось на требования хозяина, но сейчас расслабиться отказывалось наотрез. И Рашид не сводил глаз с Леона и снова и снова напрягался в бессознательной попытке то ли помочь командиру, то ли просто поддаваясь его напряжению.

Кошка снова поднялась и снова сделала пару шагов. Вновь села.

Ш–шарк — одна нога Леона проехалась по камням, ш–шарк — вторая.

Лёгкое движение из темноты. Вернулись Брис и Володька.

— Слишком далеко побоялись отходить. Чувствуете влажность? Кажется, в пещеру поступает туман. Свет от фонариков густой, на расстоянии — быстро глохнет.

— Что он собирается делать с мечом? Метнуть его? — озадаченно спросил Володька.

— На траектории броска — Роман! — Игнатий сорвался с места.

Ладонь Леона с зажатой в ней рукоятью оружия приподнялась выше плеча. Невольно следовавшие за нею лучи фонариков высветили мокрое лицо Леона — точнее, застывшую мокрую маску из вздутых лицевых мышц. Глаза по–прежнему — безучастно–спокойные.

Лезвие меча медленно поднималось.

— Он не сможет его бросить, — прошептал Рашид, — не сможет…

Остальные молчали.

Рубаха Леона выпятилась на груди и опала. Прихлопывая крыльями, выбрался в полумрак взъерошенный Вик и полез по рубахе к плечу хозяина.

Кошка встала, шагнула вперед и замерла.

Плохо видящий в темноте, сокол лез ощупью, цепляясь за кожу Леона, всё выше, и кое‑кто из парней болезненно морщился, слыша потрескивание живой плоти… Вик скользнул разок на волосах Леона и, едва не разорвав ему ухо, вскарабкался на голову.

Кошка зашипела.

Сокол заверещал.

Движения никто не видел. Блеснуло в темноте что‑то тускло–металлическое. Не сразу даже поверили глазам. Но меч и в самом деле исчез, а рука Леона так и осталась вытянутой вперёд.

И даже туман не смог приглушить гулкого стекольного обвала. С грохотом и лязгом, торопливо звеня и раскатываясь, стекло рушилось, рушилось, рушилось…

А когда наступила охающая тишина, изрезанная осколочным эхом, звякнуло ещё одно стёклышко…

Как будто услышав сигнал, Леон начал медленно оседать.

Лучи фонариков были обращены мимо него, но смутную падающую тень успел заметить Брис. В миг, когда Леон согнулся, Брис перехватил его за пояс, а подоспевший Володька закинул себе на плечо Вика и помог уложить его хозяина.

Едва тело падающего навалилось на его руку, Брис почувствовал: это не обморок, это не реакция после страшного напряжения. Оставалось впечатление, что он придерживает не человеческое тело, а тяжеленное, хотя и невероятно пластичное (казалось — стекает с рук) тело громадной змеи. Брис насторожился. В общем гуле беспокойных расспросов он бесцеремонно потребовал: — Свет ему в лицо! Быстро!

Сквозь стиснутые зубы Леон еле слышно стонал. Глаза он закрыл, но веки шевелились — он будто видел сон. Или кошмар. И то, что он видел, лепило из его лица маски. Они возникали мгновенно и мгновенно же пропадали. С тремя, самыми отчётливыми, Брис определился: умиротворённое, спокойное принадлежало Леону, к которому команда начала привыкать; властное, высокомерное узнавалось тоже легко — это прежний Леон. А вот третьей маски команда никогда не видела, хотя знала о таковой. И Брис предполагал, что ребята предпочли бы вообще не видеть на лице Леона выражения звериного оскала, вызывающего у них глухое, инстинктивное опасение.

Движение кожи на лице лежащего утихало, и Брис понял, что с тревогой ждёт, которая маска останется.

«Ловушка устроена на того Леона, о котором мы только слышали. Выбрался из неё наш прежний командир — вон как воинственно кричал Вик. Неужели нынешний Леон уйдёт навсегда? Кто из предыдущих двоих останется?»

Но, задаваясь вопросом, Брис уже с облегчением следил, как всё реже и реже обозначаются на лице человека звериные черты… Исподлобья бросил взгляд на парней: выступающие из сумрака лица отражали то же ожидание.

Внезапно Брис встал и шагнул назад. Кто‑то оглянулся на него, но промолчал, не окликнул. Он шагнул ещё дальше, вол тьму, чтобы никто не видел, как он прижимает руку к расходившемуся от ужаса сердцу… Немного успокоившись, Брис оглянулся сам. В нём теплилась надежда: парни не сообразили, что он едва не натворил. Чисто машинально. Из лучших побуждений, как говорится. Только для кого они лучшие?.. Вопрос.

В любом случае, он нарушил главное правило — пусть и негласное — всех обучавшихся в университете: нельзя воздействовать на личность изнутри. А Брис только что машинально воздействовал на личность, одну из трёх, пытающихся удержаться на поверхности сознания и с полным правом овладеть пока беспомощным телом.

А машинальное воздействие заключалось в том, что Брис с большой надеждой всматривался в доброжелательные черты того Леона, который был с командой последние дни. Вглядывался, ждал их появления и невольно торопил другие две маски побыстрее пропасть.

То есть он не оставлял Леону выбора.

Это нечестно. Леон должен решать сам.

И всё‑таки…

Глава 8.

— Ну что ты прямо как маленький! — сердито проворчал Игнатий и отобрал у Леона зеркальный обломок. — Тебе что было сказано? Держаться за нами и ничего не трогать!

— Но это всего лишь осколок!

— Прежний Леон к нему бы на пушечный выстрел не подошёл!

— А мне кажется, в характере вашего прежнего Леона было бы вас к этому стеклу не подпускать, пока он не перебьёт все осколки в муку.

Рашид кашлянул.

Стоявший неподалёку сумрачный Роман меланхолично поглаживал правое плечо, чудом не пораненное. Меч Леона пролетел над ним в тот момент, когда Роман начал выдираться из невидимых сетей ловушки. Игнатий не успел убрать его с дороги и теперь уверял, что только стойка «смирно», в которой Роман вытянулся, как струна, позволила ему избежать неминуемого.

А Леон не переставал удивляться. Он уже привык к дружеской опеке парней, хотя иногда и считал её излишней. Но то, что происходило сейчас, вообще ни в какие ворота не лезло. Если раньше в заботе команды он ощущал снисходительность бывалых бойцов к новичку, то сейчас он чувствовал себя ребёнком, отданным на попечение жутко мнительным и нервным нянькам.

Ему, как всегда, подробно объяснили, что в пещере на него была устроена ловушка из тех, которых опасались ещё в городе. Но о чём‑то явно умолчали. Что‑то ещё произошло, пока он лежал в обмороке. Тело болело так, словно через него прополз огромный питон. Когда Леон пошутил насчёт питона, лица парней помрачнели, а Брис вообще повёл себя непонятно: быстро опустил глаза и отвернулся. И теперь у Леона на языке вертелся вопрос: а может, и правда, в пещере было какое‑то чудовище, только о нём Леону не хотят говорить, чтобы его, Леона, не пугать понапрасну?

Разглядывая из‑за спин парней поблёскивающую груду осколков, Леон опять удивился. Меч, который, как ему сказали, он бросил в зеркало, валялся сразу за грубой рамой. Судя по раме и количеству стекла, зеркало было довольно внушительным. Шли до него ой как долго. Ну, хорошо, набросим минуты на осторожный шаг в темноте. Но всё равно расстояние получалось — ого! Ребята говорят — он бросил меч. Плохо верилось. Почему же он сам ничего не помнит? Или это, как уже бывало, действия того, прошлого Леона?

— А как действовала ловушка? — спросил он. — Зеркало же, а в пещере темно. Ладно бы что‑нибудь с отражением…

— Зеркалу всё равно, светло или темно, — объяснил док Никита. — Поставили его стеклом к «колодцу», а там небольшой свет есть. Чуть мы вышли из «колодца», зеркало сразу на тебя среагировало и дожидалось только, когда ты посмотришь в его сторону. Это внешний ход событий, а внутренний…

— А внутренний я пойму, когда стану самим собой, — закончил его мысль Леон и вновь недоумённо заметил, что даже всегда добродушный Володька сморщился.

Роман перегнулся через зеркальную раму и достал меч Леона. Некоторое время он держал меч Леона, будто ожидая, что оно заговорит. Остальные тоже смотрели на молчаливое (Леон не сдержал улыбки) оружие.

— Всё нормально, — сказал Роман и передал меч Леону.

— Ну, что, всё живы–здоровы, поехали дальше, — сказал док Никита. — До стены, благодаря зеркалу, мы добрались. Насколько я успел увидеть, зеркало находится немного левее «колодца» — значит, идём направо, ищем выход. Брис, давай кошку на пол.

— А не запутаем Туську? Здесь следы наверняка в разные стороны.

— Володя?..

— Я предупредил её, что нам нужен выход из пещеры. К «колодцу» она не пойдёт.

— Тогда ладно, идём.

Парни вроде не сговаривались, но Леон очутился в самой середине их маленькой группы. Он не обиделся, понимая стремление команды оградить его от любых случайностей, а ворчливая реплика Бриса вновь заставила его улыбнуться:

— Ведь говорил: повязку ему на глаза — и никаких проблем.

Когда глаза привыкли к скачущим теням, к плывущему по потолку и полу дёрганому свету, идти стало легче. Леон чувствовал себя уютно, хотя однажды решил: если бы пещера не была освещена и была бы такой громадной, как предполагал Рашид, он не ощутил бы лёгкости, которую сейчас испытывал. Тело хоть и продолжало ныть, но, в общем, всё хорошо. Только лопатки как‑то неудобно… Неудобно — что?.. Может, ребята не сказали ему, и он всё‑таки упал? Если б был ушиб, наверное, было бы больно. А боли нет. Скорее — впечатление едва заметной помехи… Он в очередной раз повёл плечом и услышал сзади раздражённый голос Игнатия:

— Леон, чего ты дёргаешься?

— Извини, ничего особенного.

— Ничего особенного? Запомни раз и навсегда: всё, что с тобой происходит, является не только особенным, но особенным в высшей степени, — строго сказал Игнатий.

— Есть запомнить раз и навсегда!

— Хватит шуточки шутить. Что у тебя Леон? Муха, что ли укусила?

— Братцы, Туська выход нашла! Здесь дверь!

У двери, обозначенной лишь железной ручкой и еле видимой прямоугольной линией — а так стена стеной! — столпились в горячечной от возбуждения тишине. Стоявшие ближе к стене Володька и Роман переглянулись, и Роман быстро схватился за ручку. Неизвестность, ожидавшая за дверью, отдалась в пещере суховатым эхом вынимаемого оружия.

Роман медленно тянул дверь на себя — и вдруг остановился. Слышно было, как он дышит, но смотрели все на то же, что разглядывал и он. Между косяком и дверью нежно засияла желтоватая пушистая полоска. Неужели там, за дверью, обыкновенный солнечный день?.. Роман глубоко вздохнул и открыл дверь до упора.

Жёлтые Туськины глаза изумлённо таращились на лес, на дорогу. Будто кивая, она внюхивалась в сыроватый лесной дух с великолепно разнообразными свежими оттенками и время от времени оборачивалась к своим друзьям, заглядывала им в глаза: «Нет, вы это видите? Вы это чуете?»

Солнце купало путешественников в крепком зное, стоя прямёхонько над скалой, верха которой они так и не увидели, как ни задирали головы. И даже грозовая сумрачность скалы нисколько не умаляла торжества света и расслабляющего дремотного тепла.

Первым рванул в небо взъерошенный Вик. Остальные птицы словно дождались сигнала — его счастливого победного писка, и вот в синеве заметались чёрные точки. Несколько часов за пазухой у хозяев стали достаточным основанием для соколов расправить крылья пусть даже в незнакомом месте.

Пришлось присесть на тёплые камни, мягкие от суховатого упругого мха. Говорить не хотелось. Хотелось смотреть, забывая мусорную свалку разрушенного города и наслаждаясь величественной картиной, ласкающей усталые глаза.

От входа в пещеру тянулась широкая скальная плита. Она постепенно нисходила к узкой лесной просеке. Лес тянулся от самого горизонта, не всегда однородно густой, чаще он стоял отдельными пятнами деревьев, прихотливо ограниченных небольшими оврагами… Живая роскошь зелени и земли завораживала и невольно заставляла улыбаться блаженно–бездумной улыбкой.

Володька вдруг поднял брови, и тихая улыбка на его лице расцвела узнаванием.

— Роман! А ведь скала‑то приметная! Сдаётся мне, видели мы её раньше, только с другой стороны. Тебе не кажется?

— Кажется–кажется… Когда кажется, креститься надо!.. Тоже придумал — знакомая.

— Да нет же, Ромыч! Помнишь, нас пригласили на осеннюю охоту?

— Мало ли нас куда приглашали… И мало ли всяких скал торчит посреди всяких лесов, — уже медленнее добавил Роман, нахмурившись и снова озираясь.

— Это кто же вас пригласил на охоту? — поинтересовался Игнатий.

— Да парнишка один из университета. Нас к ним на курс практику принимать позвали. Это когда ещё Леон с нами был…

— Леона на охоте не было!

— Ну вот, вспомнил же! А у него как раз личные проблемы появились… А у того парнишки неподалёку от этой скалы поместье было.

— Неподалёку — это где?

— Если откровенно, мы ведь тогда верхом были. А пешком, с прятками и разведкой, боюсь, на двое суток дороги хватит.

— Э–э… Прежде чем пускаться в сомнительный путь… Почему ты всё‑таки решил, что это именно та самая скала?

— Я представил, как она выглядит из леса. Плита эта, у нас под ногами, издалека будто языком дразнила.

— Точно! — оживился Роман. — Мы тогда как на кончике языка стояли. И охота знатная была — на лошадях, с собаками, с соколами. Ах, чёрт! Я себе весь зад отбил — весь день в седле!.. Согласен с Володей: до поместья Юлия шагом с оглядкой — двое суток. Кстати, насколько я помню, все эти земли — собственность его семьи.

— Вы уверены, что этот Юлий нам не враг? — осторожно спросил Рашид. — Мы ведь сюда по следам Мигеля явились. И ещё. Мигель и Юлий, похоже, из одного края.

— Ну и что! Я уверен, что они незнакомы. Чем так, впустую, рассусоливать, лучше заняться делом и выяснить всё сразу. В конце концов, что мы теряем кроме времени?

— Чего–чего, а времени у нас теперь маловато. Сегодняшний вечер да ночь до завтрашнего дня. Ну, что решили?

Решили идти. Слева от плиты–языка нашли родничок, устроили обед. Леон в беседе участия не принимал, потому что смысл улавливал лишь поверхностно. Правда, общая тема тоже его взволновала. Отдохнуть в гостеприимном доме, где их обязательно ждёт уют, — какое счастье! Перед глазами немедленно всплыла картинка: на кровати сладко посапывает Ангелина, он сам сидит в кресле и читает; размеренно отсчитывается часами тишина; изредка едва слышно шелестят переворачиваемые страницы; тепло, не замечаемое, но глубокое, согревает тело и душу. Вот чем у него ассоциировалось слово «уют».

Он машинально поёжился, потянувшись поставить стаканчик с водой на камень. Что‑то странное опять засвербило между лопаток. Может, парни утаили от него, что он всё‑таки грохнулся? Ах, да, он уже думал об этом. Скорее всего, на коже осталась царапина или саму кожу содрал. Вот и свербит.

— Леон, ты поел? — спросил Брис.

— В общем‑то, да, — несколько удивившись его деловитому тону, отозвался Леон.

— Снимай рубаху.

— Что?

— Рубаху, говорю, снимай. Не могу смотреть, как ты плечом дёргаешь. Надо глянуть, что у тебя там.

Наверное, Брис думает о том же — что Леон поранился. Леон расстегнул пуговицы и приспустил рубаху с плеч, не вынимая рук из рукавов. Мелочь какая‑нибудь. Брис сейчас быстро разберётся с нею и…

Солнце словно положило лёгкие тёплые ладони на его плечи, и Леон зажмурился, улыбаясь ему. Он не видел, как за его спиной встают парни, привлечённые неподвижной фигурой Бриса; как, бросив взгляд на его посеревшее лицо, смотрят на спину своего командира и лица их, хоть и не бледнеют, но вытягиваются… Он наслаждался ощутимыми воздушными струями, прохладными и горячими — ветра и солнца, но вскоре и он понял, что молчание затягивается. Обернувшись, Леон немного забеспокоился.

— Что у меня там? Царапина?

Док Никита чуть обошёл его стороной и пальцем провёл по левой лопатке. Леон прислушался к своим ощущениям: нет боли он не чувствует. Что же происходит?

— Боюсь, та ловушка сработала неожиданным образом. — Пальцы дока Никиты снова скользнули по спине Леона, и теперь Леон ощутил на коже что‑то жёсткое. — Садись, Леон. Придётся, к сожалению, рассказать кое‑что о тебе самом.

ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ

Глава 1.

Именно таким представляла себе Анюта бал: пёстрым, шумным, весёлым. А ещё этот праздник оказался самым лучшим на свете, потому что Юлий давал его в честь своей маленькой гостьи.

Она сидела у Юлия на руке, когда не танцевала или не играла с гостями. Сначала Анюта думала — ему будет тяжело. Но Юлий успокоил: «Ты как пушинка! И мне разговаривать с тобой удобно, не наклоняясь».

Не впервые ей пришлось надеть длинное роскошное платье, но впервые она чувствовала его на себе совершенно уместным. Ей нравилось, слегка приподняв подол платья, чтобы не путаться в нём, бегать по лестницам бального зала играя в догонялки с мужчинами и женщинами чуть постарше Мишки. Нравилось учиться на ходу танцам, потому что приглашали её на все и не обращались как с ребёнком. А в начале бала её понравилось встречать гостей, а Юлий пообещал, что и провожать будет не менее интересно.

Про себя Анюта решила, что в огромной доме Юлия ей ни капельки не пришлось скучать. Радушный хозяин показывал всё, что она ни пожелала бы рассмотреть поближе, и одновременно, будто между прочим, чему‑то учил — такому, чему она не научилась бы ни дома, ни в школе. И Анюта удивлялась: вот сколько я умею, оказывается! Вернуться бы домой, научить бы этому Мишку и Вадима!

Юлий только что закончил проверять, запомнила ли Анюта всех гостей.

— Итак, ты назвала всех.

— А вот и нет! Один дяденька опоздал и ко мне не подошёл.

— Кто это?

— А вон, около колонны, где две девушки в костюмах бабочек. У него костюм похож на монашеский плащ.

— Странно, — пробормотал Юлий. — Когда же он появился?

— Перед этим танцем.

— Глазастая…

— Юлий этот дяденька здесь никого не знает. Смотри, никто не подходит к нему.

— Ну, что ж, пошли, познакомимся… Когда‑нибудь это надо сделать.

Он пересадил девочку на левую руку, чтобы правая при необходимости могла воспользоваться висевшим на бедре мечом (Анюта думала — часть маскарадного костюма), и пошёл через весь зал, омываемый волнами шуток, приветствий и комплиментов его смешливой всаднице.

Человек в чёрном плаще грубо нарушал все законы весёлого бала–маскарада. Мало того что он явился раздражающе грязным пятном в красочной палитре богато украшенного зала, так он даже не удосужился принести какую‑нибудь завалящую маску, предпочтя просто натянуть на глаза — и на всю голову — капюшон.

Несомая Юлием Анюта постепенно сознавала, что незнакомец вызывает у неё не любопытство, а тревогу. Юлий мог бы объяснить — почему тревогу; мог бы объяснить, почему к незнакомцу никто не подходит. Но для объяснений необходимо время.

Чёрный незнакомец окаменел возле колонны, и Анюте не надо было искать его глазами через и сквозь толпу. И лучше бы она его не замечала, а уж если заметила — не вглядывалась бы. Но тренированный Юлием всего за два дня, взгляд легко проник за чёрную ткань капюшона — и Анюта обняла Юлия за шею.

— Не ходи! Не ходи к нему!

— Что случилось, Анечка?

— Такой страшный…

Хозяин дома остановился, рассеянно ответил на шутку какого‑то гостя и предложил:

— Аня, сделаем так: я опущу тебя на пол, и ты идёшь на наше место у стола и ждёшь меня там.

— Почему его никто не видит?

— Зато ты слишком быстро разглядела. Что ты видела под капюшоном? Может, тебе показалось? Давай проверим?

— Там звериная морда.

— Ты уничтожила его защиту в считанные минуты, — прошептал Юлий. — То, для чего всем в этом зале пришлось бы напрячь силы и серьёзно сосредоточиться, ты сделала, всего лишь всмотревшись.

— Ты же сам научил меня всматриваться в суть живого, — недоумённо и тоже тихонько ответила Анюта. Она отодвинулась от него и со вздохом сказала: — Тебе нужно идти, потому что ты хозяин? А он может испортить праздник. Одного не пущу. Пошли вместе. А то я за тебя бояться буду.

— А там не будешь? Около нашего страшного гостя?

— Когда не знаешь — страшнее. А если не хочешь, чтобы я вас слушала, так и скажи. Я пойду к столу. Ивлин давно просит меня потанцевать с ним.

— Нет, это будет даже интересно, — усмехнулся Юлий. — Он‑то, наш гость, думает, что невидим для всех. Пойдём, разубедим его самоуверенность.

— Только сначала поставь меня на пол.

И пара продолжила своё шествие по бальной зале торжественно и серьёзно — Юлий с трудом удерживался от улыбки, поглядывая сверху вниз на озабоченную мордашку Анюты.

Вскоре чёрный незнакомец понял, что хозяин дома идёт напрямую к нему. Он, видимо машинально, сделал шаг назад, намереваясь уйти, но передумал. Девочка опустила взгляд с его капюшона на пряжку у горла: видеть вздёрнутую в клыкастом оскале щетинистую губу, суженные глаза, в которых порой полыхало прозрачно–голубое пламя, было невыносимо. Но тотчас Анюта снова взглянула в глаза незнакомца. Несмотря на хищный облик гостя, она вдруг уловила, что ничего угрожающего в нём нет. И на Юлия он смотрит не зло, а снисходительно.

Когда они встали друг против друга, девочка невольно сравнила их. Юлий, высокий, сильный, красивый, был похож на берёзу, гордую и величавую. Незнакомец, ссутуленный, как… обезьяна, — на старый, корявый, но сильный дуб. И он заговорил первым, тщательно произнося слова широкими, будто взрезанными до ушей челюстями.

— Глазам не верю! Ты видишь меня?

— Вижу, хотя… Впрочем, ладно. Почему ты в таком виде?

— Ты и это видишь? Что, в последнее время снова увлёкся развитием своих способностей? Любопытно, надолго ли… Успехи, конечно, налицо. Совсем недавно ты меня вообще не заметил бы. Но и от танцулек, смотрю, не отказался.

— Когда‑то ты тоже любил танцевать. Почему бы тебе не присоединиться к нам? Или не хочешь возиться с перевоплощением?

— Всё тот же жизнерадостный и легкомысленный Юлий! Что за причину ты нашёл на этот раз, чтобы собрать столь блестящее общество?

— Бал–маскарад даётся в честь Анны, моей маленькой гостьи.

Прижавшись к Юлию, Анюта с открытым ртом следила, как широкие приплюснутые черты морды словно побежали, поплыли… Шевеление длилось недолго. Незнакомец откинул капюшон и, шутливо поклонившись, встал на колено перед Анютой:

— Вашу ручку, мадмуазель!

Руку девочке в начале бала целовали, но сейчас она еле сдерживала дрожь, пока черноволосый синеглазый молодой человек склонялся к ней: она всё ещё видела оскаленную морду. Но молодой человек тоже изумлённо взглянул на неё, повернулся к Юлию и, не скрывая чувств, спросил:

— Боже, кто она?!

— Для начала я вас просто представлю, — почему‑то с ехидством сказал Юлий. — Анечка, это Мигель, довольно редкий гость в последнее время в нашем доме. Он является вечным студентом, так как поставил перед собой цель — в совершенстве овладеть теми забавными умениями, о которых я тебе немножко рассказывал. Мигель, это Анна. Имя её значит благодать, и по прошествии её пребывания в нашем доме я чувствую себя благодатно, все чувствуют себя благодатно. Как чувствует себя странник, встретившись с воплощением благодати?

— Честно говоря, озадаченным, — медленно сказал Мигель.

— Всё ещё пытаешься пробиться сквозь её защиту? — снова усмехнулся Юлий. — Напрасные старания. Почему бы не принять девочку как факт, без объяснений? Анечка, помучаем Мигеля, не скажем кто ты и что ты? Привык раскладывать любой предмет на части. Как тебе такая головоломка?

— Уязвил и доволен, да? — пробормотал Мигель.

Юлий явно чему‑то радовался, весь светился от счастья и радости. Наблюдая за обоими, Анюта решила, что они любители поспорить, но по–доброму. Как Мишка и Вадим. Те наорутся д хрипоты, а потом чай дуть идут… Значит, Юлий и Мигель — друзья. Вспомнив, что Юлий в начале праздника назвал её не только гостьей, но и хозяйкой бала, Анюта приступила к своим нелёгким по отношению к новому гостю обязанностям: крепко держа Юлия за руку — для храбрости! — она взяла суховатую ладонь Мигеля и чопорно сказала:

— Прошу вас к столу. Вы, наверное, голодны с дороги.

Пока она вела их к столу, выяснилось, что теперь Мигеля видят все. Прогулка оказалась долгой, и в покрывале внимания со стороны гостей Анюта различила многое, чтобы понять: Мигель, хоть и друг Юлия, особой любовью здесь не пользуется.

Уже за столом, когда слуги принялись хлопотать вокруг запоздалого гостя, Юлий спросил (Анюта с жалостью смотрела, как ужинает гость — с нескрываемым наслаждением):

— Ты останешься на праздники? Мы сегодня только начали. Я думаю, дня три будем веселиться. Есть возможность присоединиться к нам?

— Дела, к сожалению. Уехать придётся сегодня же ночью.

— Зря. Давненько мы с тобой не виделись. Ни поговорить, ни похвастаться кое–чем. Я ведь отремонтировал северное крыло дома, а показать некому. В моей жизни, знаешь ли, постепенно происходят большие перемены, и говорить о них мимоходом было бы смешно и грустно.

Теперь девочка жалела обоих. Мишка и Вадим часто взахлёб обсуждали происходящее вокруг них и в мире. Если Юлий и Мигель — друзья, им здорово недостаёт друг друга. О больших изменениях в жизни Юлия она знала: главное изменение, в огненно–красном костюме, сейчас танцевало с гостями что‑то похожее на игру «ручеёк», — Анюта неудержимо заулыбалась детскому азарту танцующих… А Мигель выглядел человеком, которого заели дела. Дядя Андрей как‑то сказал в ответ на мамин упрёк в расточительстве: «Если я буду только работать, деньги меня вмиг съедят. Уж лучше я их понемножку подъем». Слова дяди Андрея Анюта понимала по–своему, но смысл уловила и в Мигеле увидела подтверждение их справедливости. Девочка пришла к логическому выводу: останется Мигель на праздники Юлия — будет хорошо и Мигелю, и Юлию. Только вот как оставить его?

— Анечка, рядом с тобой кувшин. Налей Мигелю вина.

Анюта взялась за узорную металлическую ножку хрустального бокала и залюбовалась взрывом разноцветья в сверкающих гранях. «Как красиво», — вздохнула она и поставила бокал, наклонила к нему изящный носик кувшина с вином. Юлий и Мигель о чём‑то увлечённо говорили, поэтому не заметили, как замешкалась девочка, как вина налила не до края…

— Красиво, правда? — сказала Анюта, поднимая бокал, и друзья тоже загляделись на вино, заворожённые рубиново–алым блеском.

Долго держать сосуд слишком высоко для себя девочка не могла. Но, рассеянно следя, как прозрачные, плохо видимые волны медленно поднимаются с её запястья и мягкими кругами укладываются на маслянисто–шёлковую поверхность вина, Анюта успела повторить несколько раз, как учил её Юлий: «Мигель, ты приехал сюда на три дня праздника, приехал только веселиться, потому что давно не виделся со своим другом Юлием».

Тяжесть бокала слегка оттянула ей руку, и девочка передала его гостю. Мигель ещё немного полюбовался на играющий блеск вина и мелкими глоточками стал пить.

«Надо же — не заметил!» — удивилась Анюта и взглянула на Юлия. Он что‑то рассказывал Мигелю, но смотрел только на неё. Кажется, он тоже не видел, что она сделала, но догадался — и был доволен. Девочка улыбнулась ему и подтвердила:

— Три дня праздников — это здорово!

Глава 2.

А рано утром прибыли ещё гости.

После весело проведённой ночи Мигель, как и большинство приглашённых, уснул ближе к рассвету. Умная Анюта же здраво рассудила: глупо оставаться на празднике до конца, только для того чтобы сонно таращить глаза и мешать Юлию держать за руку своё «главное изменение в жизни». Она распрощалась со всеми, кто был ближе всех к ней, и Юлий с Ольгой, своей девушкой, проводили её до спальни.

Первая куча впечатлений и приятные хлопоты — что ещё нужно для крепкого сна? Сидя на широченном подоконнике и вспоминая вчерашние события, Анюта улыбалась и смотрела на внутренний дворик, куда выходили окна её комнаты. Так рано, что по двору деловито передвигались не более трёх человек одновременно. Девочка вспомнила об удивительно красивом и ухоженном саде, незаметно переходящем в парк, и решила прогуляться.

Когда она, прыгая через две ступеньки, бежала по лестнице, внизу, на площадке, появился человек, в чьи объятия, разбежавшись, она и угодила.

— Юлий, привет! Почему не спишь?

— Выспался уже, красавица. А ты что так рано?

— А я дома привыкла. Пошли гулять! Или у тебя дела?

— С делами я тоже закончил. Вот только выйду во двор посмотреть, всё ли в порядке. Не хочешь со мной? А потом — в сад. Я ведь угадал — ты туда собралась?

— Туда. А почему со мной, а не с Ольгой?

— Увы, девушка так измучилась играть и танцевать, что не знаю, проснётся ли она к ужину. Так‑то вот… Кстати, о делах. Насколько я понял, Мигель получил вчера не просто бокал вина, а с некой изысканной приправой?

— Юлий, а почему ты сам этого не сделал? Возле тебя тоже стоял кувшин.

— Если бы я даже очень захотел, я не смог бы выполнить этот трюк так незаметно и впечатляюще, как ты. Я знаю, как делаются все эти штучки. Но попробуй я на практике их воплотить, была бы катастрофа. Какой наговор ты ему подсунула?

— Что он приехал сюда специально на все три дня праздника.

— Великолепно! А главное, что наговор оказался сильнодействующим и бесследным. Я хоть колдовать не умею, но следы любого воздействия различу сразу. Твоего — не увидел.

— А если Мигель через три дня вспомнит, что у него было какое‑то дело, и будет искать, что помешало ему его выполнить?

— Милая сестрёнка! Наговор похож на чернильную каплю, которая падает в тарелку с прозрачной водой. Что будет с каплей в тарелке?

— Она растворится.

— А что будет с водой?

— Она почти не изменит цвета.

— Правильно. И здесь то же самое. Мигель помнит о своих делах, но сейчас они для него окрашены менее чётко. Степень важности потеряна. Ослаблена.

— А вдруг дело было очень важное, а мы ему всё испортили?

— Хорошо знаю Мигеля. Будь так, он не заскочил бы ко мне.

— Юлий, смотри — машина!

— Странно, кто бы это мог быть в такую рань?

Они смотрели на машину с лестницы при входе в дом. Чёрный джип остановился у самых ступеней.

А секунды спустя Анюта так растерялась, что оцепенела.

Открылась дверца со стороны водителя, и вышел Вадим, который сразу пошёл к багажнику. А с противоположной стороны от водителя появился Мишка и с поклоном открыл дверцу пассажирского салона. Незнакомца, лениво вышедшего из джипа, Анюта видела впервые.

А потом растерялся и Юлий. Он начал было спускаться к вновь прибывшим, машинально ведя за собой девочку, и резко остановился: прихватив чемоданы и спортивную сумку, Вадим и Мишка, с ничего не выражающими лицами, поднялись мимо них прямо в дом. Изумлённая Анюта хотела окликнуть Мишку, но удержалась, а рассерженный Юлий поволок её вниз, к машине.

Предмет его раздражения прислонился к машине и курил. С удивлением девочка обнаружила, что перед нею ровесник Мишки и Вадима — долговязый худой парнишка с каким‑то измученным, измождённым лицом.

— Что ты себе позволяешь! — сердито заговорил Юлий. — Это против всех правил университета — зомбировать людей в личных целях!

— Не нравится — раззомбируй! — огрызнулся худышка. — Посмотрю, как у тебя получится! Слушай, Юлий, не зли меня, ладно? И так злой, аж самому тошно.

— Насчёт «раззомбируй» — ловлю на слове. Надо же освежить в памяти…

— Освежай–освежай, — пренебрежительно сказал худышка. — Только отстань от меня, хватит читать мораль по поводу и без.

— Вот оно что! — Кажется, Юлий понял причину нервозности своего нового гостя. Последующие его слова подтвердили его догадку — худышка сразу отвернулся: — Ты поссорился с матерью и сбежал ко мне! Я прав?

— Двух придурков с чемоданами я послал в свои комнаты. Надеюсь, они не заняты?

— Как сказать… Хотели было… Ладно, в общем, ты попал сюда в разгар праздника в честь этой прелестной дамы. Знакомьтесь: Анна — Марк.

Марк вынул сигарету изо рта и поднёс ладошку Анюты к губам. Девочке оч–чень не понравился заносчивый худышка, и она уже раздумывала, чем бы его уязвить. До сих пор здесь, у Юлия, она чувствовала себя уютно, но появление Марка, его странная власть над Мишкой и Вадимом пробудили в ней желание даже не пошалить, а похулиганить. Чуть голова Марка склонилась, девочка немедленно взглянула на сигарету. Через секунду худышка отшвырнул внезапно вспыхнувший окурок и затряс пальцами.

Пряча улыбку (Марк слишком сосредоточен на себе, чтобы увидеть связь между вспыхнувшим огоньком и девочкой), Юлий предложил:

— Пойдём, позавтракаешь с нами. Давно не виделись, поговорить хочется. А то в обед поболтать не удастся: сто пятьдесят гостей — не шутка. Да и Мигель отоспится, тоже захочет с тобой словечком перемолвиться.

— Мигель у тебя? Здесь? — удивился Марк. — А почему он здесь?

— Узнал о празднике, напросился.

— Мигель и развлечения? Не верю.

— Жаль, ты не видел его вчерашней ночью. Ты бы тогда вообще не поверил, что это Мигель.

— А что за гости у тебя?

— Мои однокурсники и курс, в котором читал лекции отец.

— Поэтому ты сразу заговорил об университете! Ладно, тех двоих я припрячу, чтобы не нарваться невзначай…

— Стоп–стоп–стоп! Ты разрешил поймать себя на слове, так выполняй совё обещание.

— Охота тебе ими заниматься… Ну, как хочешь.

Нарочито сухо откашлявшись, Анюта тоном благовоспитанной вредины высказалась:

— Я уже позавтракала, не буду вам за столом мешать. Марк, я никогда не видела зомби. Можно будет прийти посмотреть на них?

— Если знаешь, где мои комнаты, — сказал Марк, его лицо смягчилось. Внезапно он спросил у Юлия: — Почему мне всегда так спокойно у тебя?

— Потому что я не забиваю себе голову всякой дрянью, как вы с Мигелем, — немедленно ответил Юлий. — Потому что я помню, сколько удовольствия можно получать от жизни, и наслаждаюсь каждым её мгновением. Давай‑ка и ты, Марк, пока живёшь у меня, повеселись от души. Хоть будет что вспомнить, когда вернёшься. Иди, умойся с дороги, потом приходи ко мне, позавтракаем вместе. Анюта тем временем прогуляется по саду, а потом полюбуется на твоих зомби. И побыстрее, дети мои! Сегодня у нас насыщенный событиями день: после обеда охота, мой однокурсник, барон Кризи, пожелал украсить свой парк нашими знаменитыми серебристыми оленями; а после ужина — ночной полёт на дельтапланах. Насколько я помню, вы с Мигелем любили раньше этот вид спорта?

Марк наконец улыбнулся и начал подниматься по лестнице.

Зато Юлий взглянул на девочку без улыбки, внимательно. Они встретились взглядами, словно обнялись. Два заговорщика.

— Это очень тяжело.

— Я постараюсь. Только что делать, если получится, а Марк снова захочет их…

— Пригласи меня, когда закончишь. Узнаем, кто они такие, и познакомим с остальными гостями. Марк не посмеет потом при гостях… Да, вот ещё что. Марк — мастер энергетического плетения, зомбирование для него как для нас ходьба. Если не получится сразу освободить этих двоих, долго с ними не сиди. Лучше снова приди через некоторое время. Иначе не заметишь, как заклинание Марка зацепится за тебя и прихватит в придачу к юношам.

— Ты же говорил, моя защита очень сильная!

— А ты думаешь, почему я отпускаю тебя к этим несчастным? Только уповая на твою защиту. Впрочем, не следует забывать о наших гостях. Среди них тоже есть мастера своего дела. Случись что с тобой… Просто не хотелось бы, чтобы все узнали о тебе. И о Марке.

— Где находятся комнаты Марка?

— Третий этаж, от лестницы поворот налево, последние две двери по коридору справа.

Он присел перед девочкой на корточки и тихонько нажал на кончик её носа. Анюта сморщилась и засмеялась.

— Юлий, а ты заметил: мы с тобой как два разведчика? Сидим в засаде и молчим, потому что друг друга понимаем.

— Разве это плохо? Только уж больно опасно… Анечка, я хотел попросить тебя об одном одолжении. Мне очень неловко говорить об этом, потому что Мигель в самом начале знакомства сильно напугал тебя, а Марк настроил против себя своим отношением к людям. И всё же… Как сказать‑то — даже не знаю… Короче, тебе надо с ними подружиться. Причём, искренне. Разгляди в них хорошее: по–своему они люди симпатичные, в каждом из них есть что‑то привлекательное…

— Я постараюсь, если тебе нужно.

— Анечка, милая, это нужно всем нам. Но я ещё не закончил. Ты прелестная девочка, очень умная, общительная и обаятельная («Обалдеть!» — прошептала Анюта). Сейчас два разведчика перестанут понимать друг друга, хотя уже можно говорить вслух. Подружиться с Мигелем и Марком — ползадачи. Главная твоя задача — очаровать их, сделать так, чтобы они полюбили тебя.

Девочка озадаченно надула щёки и выпятила губы. Ну и ну! Что это ещё Юлий придумал?.. После недолгих размышлений она ответила:

— Попробую. Только уже сейчас я чувствую себя маленькой дурочкой.

— Никаких дурочек! Говори с ними, как говоришь со мной, — больше ничего не надо!.. Вот заболтались, а? Марк меня ждёт, наверное.

— Беги! А я пока в сад.

Она обошла машину, пересекла внутренний двор и по служебному входу и разбитый при кухне огород прошла в сад. Основной вход сюда в обход дома ей тоже нравился, но сейчас больше интересовала скамейка у забора, разделяющего огород и сам сад. Приземистая, вросшая в мшистую землю, скамейка пряталась под кустом, его ветви опирались на её высокую спинку, и разглядеть скамейку можно, только подойдя к ней вплотную. Здесь можно посидеть, подумать, помечтать. Любимое детское местечко Юлия. Знакомя Анюту с поместьем, он показал несколько укромных убежищ от постороннего глаза…

Девочка нырнула под навес из веток, присела на скамейку и попыталась разрешить для себя несколько вопросов. Однако мысли упорно удирали с предназначенного для них пространства и дружно сворачивали у одной точки, вокруг которой и мельтешили, не желая собраться в нечто стройное и понятное. Мишка и Вадим. Каким образом?.. Вот начало множества вопросов. Ни на один ответа нет. Мигель и Марк. Зачем?.. Зачем? До сих пор Анюта доверяла Юлию, но лавина возникших сегодня вопросов заставила задуматься.

Утренний прохладный ветерок зашелестел листьями над скамейкой. Девочка встала, оправила платье и, приподняв подол, чтобы не мешал бегу, помчалась в дом.

Итак, решено. Юлию о личностях Мишки и Вадима она не скажет. Пока Марка нет, надо посидеть с ребятами и разобраться с заклинаниями. А предложение Юлия насчёт дружбы с внезапными гостями она выполнит на пять с плюсом. Почему‑то она чувствовала, что их дружба и ей пригодится.

Глава 3.

Каждое утро в доме Юлия Анюта сомневалась: а может, она всё‑таки спит, и ей снится интересный сон с продолжением? Конечно, на впечатление нереального настраивал сам дом, для маленькой девочки поутру похожий на опустевший замок: здесь царило неожиданное сочетание дремоты и настороженности. Чтобы развеять уже привычные сомнения, девочка заглянула на кухню поздороваться с поварами и тут же получила для дегустации первую сегодня плюшку. Плюшка оказалась вкуснейшей, хотя держать её в руках трудновато — горячая, с пылу с жару. А потом захотелось пить, и Анюта вспомнила, что в столовой зале на столах всегда стоят кувшины с соком.

За ближайшим к двери столом в одиночестве сидел Марк. Он никого не замечал вокруг, глубоко погрузившись в думы, которые обозначились морщинкой между бровями и горестно опущенными уголками рта.

Увидев его, Анюта хотела развернуться и сразу бежать к Мишке и Вадиму. Но замерла. Что‑то в Марке встревожило её. Здесь, в огромном зале, он казался совсем маленьким и несчастным.

«Наверное, он переживает, из‑за того что поссорился с мамой», — жалостливо подумала девочка, и эта мысль уже привычно отозвалась воспоминанием о похожем случае с Мишкой. В отличие от Анюты, Миша терпением не обладал, часто ругался с матерью. Взрослые списывали частые скандальные вспышки между Ангелиной и сыном на издержки его взросления и излишнюю опеку матери. Но зато как и Мишка потом психовал, не умея помириться! До слёз доходило. Бегал к отцу, чтобы тот выступил в качестве миротворца… А Марк приехал к лучшему другу. И тоже, видно, за помощью.

Она робко присела рядом на отодвинутый от стола стул, нерешительно коснулась его руки. Марк вздрогнул.

— А, это ты… Юлия ищешь?

— Нет, пить захотелось. Можно, я из вашего кувшина налью?

— Пожалуйста. Давай сам. Вот так. Ты давно здесь?

— Почти неделю. Только Юлий пошутил насчёт праздников, ну, что они в честь меня. Они для другого человека.

— Значит, здесь замешан другой человек, — пробормотал Марк, и его лицо смягчилось. — Интересно, какой?

— Какая, — поправила Анюта. — Очень красивая и весёлая. — И без перехода и без паузы добавила: — Вы не переживайте, что с мамой поссорились. Мой старший брат часто ссорится с мамой, а папа говорит, что виноваты оба: мама — потому что брат вырос на её глазах и она не видит его взрослым, он для неё всегда маленький, и она обращается с ним как с маленьким; а брат виноват, потому что не хочет понять её.

— Ты думаешь, только поэтому могут поссориться родители и дети? — усмехнулся несколько удивлённый Марк.

— В таких делах я не разбираюсь. Я ещё маленькая — это точно. Есть ещё одна причина. Это мне тоже папа сказал и я с ним согласна, потому что очень похоже. Родители очень сильно и‑де–а‑ли–зи–руют (она произнесла слово нараспев, чтобы не споткнуться) своих детей. А когда видят, что дети не такие, какими их придумали, обижаются.

— А ты с мамой ругаешься?

— Пока нет. Я очень терпеливая. — Девочка так тяжело вздохнула, что Марк ей сочувственно улыбнулся ей. — Но буду обязательно. И даже знаю — почему.

— Знаешь, потому что папа сказал?

— Сказал. И не надо смеяться. Он очень умный человек.

— И какую же причину он нашёл для тебя? Что‑нибудь особенное?

— Совсем и нет! Папа сказал: что мама в своём детстве недополучила, она пытается впихнуть в меня. И смешно, и жалко. Потому что мне этого не нужно.

— А что тебе нужно? Тебе самой?

— Мне–е…

Девочка задумалась. Двигая бокал по столу туда–сюда, она смотрела на шероховатое от оставшегося на стенках сока стекло и хмурилась от напряжения. Марк с любопытством ждал её ответа.

— Точно я не знаю. Я и правда маленькая… Но… Мне нужен весь мир. Я хочу увидеть всё. Нет, не всё, а только лучшее. Хочу везде побывать… Нет, не то. Не так. В общем, я не знаю, чего я хочу, но чувствую: мне нужно всё без остатка. Увидеть красивое. Прыгнуть с какой‑нибудь жуткой высоты. Сделать какую‑нибудь вещь чтобы про неё сказали: это сделала Анюта! Хочу научиться стоять на серфе, и чтобы вокруг были громадные волны, и многое всякое такое. И чтобы люди мне радовались: пришла Анюта! Вот… Каша, да? Поэтому я и буду ссориться с мамой: ей нужно одно–единственное, и она хочет, чтобы этим одним я занималась. А я хочу всё.

— Но ведь очень часто взрослые правы, у них всё‑таки жизненный опыт побольше, — задумчиво сказал Марк. — Кажется, я понял, о чём ты хочешь сказать. Но, может, твоя мама уже сейчас готовит тебя к чему‑то, что станет делом всей твоей жизни.

— Мой папа тоже взрослый, — возразила Анюта, — и он считает, что мама запихивает меня в клетку. А люди‑то разные. Я маму очень люблю, но мне хочется прожить свою жизнь, а не её.

— Кажется, наши ситуации схожи, только тебе здорово повезло с отцом.

На этой фразе Марк намертво замолчал, а девочка не знала, о чём ещё его спросить. Решив, что на сегодня достаточно бесед, она быстро допила сок и тихо вышла. В коридоре остановилась, поражённая мыслью: «Он несчастлив, поэтому и других делает несчастными!.. Узнать бы, почему он поссорился со своей мамой».

Но долго раздумывать над открытием некогда. Девочка о какой‑то странной жизни в странном доме, похожем на замок, почти не думала. Юлий сказал, что она здесь в гостях; пообещал, что скоро вернётся домой, — и он наслаждалась каждой секундой странности, происходящей с ней. Предупреждены ли её родители о приглашении Юлия погостить? Возможно, и нет. Ничего страшного. Она здесь ненадолго.

Лестница привела её в широкий светлый коридор, и Анюта неслышно зашагала по мягкому ковру. Весь третий этаж дома отдан под гостевые спальни, так же, как и часть второго. «И всё‑таки Юлий оставил комнаты Марка. Знал что приедет? Нет, тоже удивился…»

И, лишь остановившись перед первой дверью (вторая, как она потом выяснила, наглухо забита), девочка поняла, разглядела: дверной проём светился по краям от выпирающей из комнаты колдовской энергии. Вот почему Марк так ехидно спросил, заняты ли его комнаты. Он прекрасно знал, что гости приехали отдыхать, а не работать, что Юлию самому не справиться.

Азартный, опять же хулиганский интерес заставил Анюту тихонько засмеяться: «А вот возьму и вычищу его комнаты! А к двери в коридоре прислоню веник и оставлю ведро с водой и тряпку! Ну, вроде как слуги убирались! — и оборвала себя: — Глупая! Ещё не знаешь, что ждёт тебя внутри, а уж хихикаешь. Юлий же предупредил, что Марк — мастер…»

Она толкнула тяжёлую дверь и вошла. Дверь медленно закрылась.

Шаг в туман. Он царствовал от самого порога. От небольшого движения воздуха, вызванного открыто–закрытой дверью, плотная белёсая муть тяжело колыхалась, постепенно успокаиваясь. Туман явно неоднороден, поскольку в нём чувствовались сгущения, проступали странные фигуры.

Ошеломлённой девочке пришлось крепко зажмуриться и быстро–быстро заморгать, чтобы вернуться к нормальному видению. Только представшая её взгляду просторная, сияющая от солнца комната уверила Анюту, что теперь‑то она видит так, как надо. Глядя несколько озадаченно на золотистые полосы пыли в воздухе («Надо же, даже для уборки заходить боялись!»), она объяснила для себя виденный ранее туман: «Скакнула с перепугу на высший уровень зрения, а перепугал меня Юлий, когда сказал про Марка. Что тот мастер… Так вот как выглядит наколдованное! Поэтому Юлий говорит, что постоянно ходить с таким зрением нельзя… Ладно, обойдусь третьим уровнем».

Но когда девочка снова шагнула, она почувствовала себя кошкой, на которой от тревоги вздыбилась шерсть. И каждой «шерстинкой» ощущалось нечто льнущее, липкое и давящее. Анюта морщилась: впечатления не из приятных. Припомнив наставления Юлия, она представила себе волны, омывающие её тело, — результатом стало живое ощущение, что с неё сняли тяжёлое, тесное пальто.

Энергетика комнаты, состоящая из последствий колдовских занятий, разумеется, не оставила попыток разрушить поле чужака, но теперь уже двойная защита Анюты позволяла девочке не беспокоиться о такой мелочи.

Мишка и Вадим сидели в гардеробной. При взгляде на них Анюта вспомнила, как с мамой однажды зашла в огромный магазин и сердце её замерло: сколько высоких мужчин и женщин с одинаковыми застывшими улыбками!.. Лишь своей неподвижностью и странными позами манекены быстро успокоили боязливое внимание девочки.

Два манекена сидели в гардеробной: спины прямые, руки на коленях, глаза полуоткрытые. Они даже не прислонялись к высоким спинам своих стульев! Мишка сидел у окна, Вадим — напротив стойки с развешенной одеждой. Осмотр пришлось начать с Вадима — он сидел в тени.

Потихоньку поднимая уровень восприятия тонкого мира, Анюта наблюдала, как постепенно размываются очертания человеческой фигуры, как из ничего проступает геометрически идеальная конструкция из сплошных решёток, полностью вобравшая в свои границы тело Вадима. Конструкция не повторяла поверхности тела, она являлась узкой клеткой для него.

Решётки, узлы, сплетения… Девочка вздохнула и усилила резкость видения: показалось, за внешней конструкцией будто проволока поблёскивает. Анюта продолжала вглядываться всё пристальнее. Какая‑то конструкция, кажется, внутренняя всё так же упорно лишь взблёскивала, не желая показаться полностью: вот линия идёт, сияет — и мягко пропадает, словно её кончик утянулся в туманное облачко; а потом всплывает продолжение, соединённое с другой полупризрачной деталью. Похоже, что внутренняя конструкция пронизала внешнюю, как паутина оплетает забытое, полуразбитое окно.

Нахмурившись, девочка огляделась, нашла ещё один стул, подтащила к Вадиму. Посидела перед ним и решилась. Невидимая клетка, которую она сразу обнаружила, ей известна. Юлий объяснил, как её находить и как она создаётся из слов заклинания. А вот паутина… И Анюта сделала то, что ей строго–настрого запретил делать её наставник, — коснулась пальцем исчезающей в пространстве паутинки…

… и раскалённый воздух, которым почти невозможно дышать, обрушился на её голову и плечи. Её тело мгновенно взмокло от пота, но девочка уже увидела: в каменистой впадине пустыни, выжженной до металлической синевы, лежали двое.

Она шагнула и остановилась, сморщилась, подхватила подол платья и принялась ожесточённо утирать мокрый лоб. Пришлось немного поплакать: жгучая капля скатилась в глаз, и теперь глаз свербило.

В конце концов, она оборвала оборку с подола и, промокая лоб, снова двинулась к впадине. Анюта знала, кто эти двое. Вадима узнала, по шраму, который змеёй выползал из короткого рукава и заканчивался на ладони (упал в детстве с дерева, спасая соседскую кошку); Мишку — по вышивке на заднем кармане его джинсов. Мама считала, что девочка должна уметь рукодельничать, а Анюта решила, что полученные навыки не должны пропадать зря, и осчастливила своим мастерством брата. Вадим тогда в шутку обиделся, что его обделили вниманием, и девочка пообещала придумать ему рисунок пооригинальнее, а он сказал, что не хочет другого, потому что ему тоже нравятся… Анюта опускалась перед Вадимом на горячие камни — он к ней ближе, но смотрела на Мишку и вспоминала, и сердце её холодело в странной пустоте, хотя пекло вокруг продолжало давить. Вадим сказал, что не хочет другого рисунка, потому что ему тоже нравятся драконы, как на Мишкином кармане.

… Она сидела на краешке стула — на самом краешке, да ещё наклонившись вперёд. Существующая одновременно в двух пространствах, сознанием перенесённая в иное место, она уже не могла контролировать положение тела в комнате. Палец её прилип к блестящей паутинке — проводнику в другой мир, а тело медленно съезжало со стула, повинуясь тяготению неудобной позы и собственной тяжести.

… Удивляться, что здешнее солнце их ещё не спалило, не пришлось. Парни изнурены, но на ногах ещё держались. Девочка стояла между ними, держала их за руки, вглядывалась в их лица и видела вокруг них защиту, дохленькую, но не дающую солнцу убить их. Кажется, Марку они всё‑таки нужны живыми.

Вадим ещё мог улыбаться.

— Потерпеть? Думаешь, ещё есть надежда?

Ответить она не успела. Её будто выдернули из палящего мира…

Локтем она ударилась о сиденье, а коленкой — о пол. Заживёт! Главное — она снова в комнате, и никто не помешает ей выполнить то, на что она решилась.

Глава 4.

Сбегать по лестнице и думать о Юлии. Обыскивать первый этаж дома и думать о странных гостях Юлия. Стоять у двери в столовую, слушать, как Юлий обсуждает с домоправителем проведение второго дня праздников, и думать о странном мире Юлия. И все эти мысли как облака: лениво плывут по ясному небу, подпихиваемые ветром; только вот горизонт омрачён осевшей на нём тревожной тёмно–синей тучей — страхом за Мишку и Вадима, оставшихся в комнате Марка. А вдруг Марк вернётся в комнату раньше, чем поднимется туда Юлий?

Домоправитель записал последние распоряжения и ушёл на кухню.

Анюта отлепилась от стены и села за стол, напротив Юлия.

— У меня какое‑то неясное предчувствие, что праздники пройдут не так спокойно, как ожидается, — задумчиво сказал Юлий. — Ничего особенного. Так раздражение. Разумеется, меня выбило из колеи внезапное появление Мигеля и Марка. Что ты о них думаешь? С Марком успела поговорить?

— Успела. Но за один разговор человека не поймёшь.

— Фу ты, какие мудрости мы изрекаем!

— Папа всегда так говорил, а я теперь поняла его. Я сначала на Марка разозлилась, а сейчас жалею. А если в следующий раз мне захочется его побить?

— А получится?

— Ты поможешь!

— Ну, знаешь!.. Хотя на пару с тобой, может, и одолеем.

— А Марк сюда часто приезжает?

— Раньше часто, а потом надолго пропал. Дома у него нелады. Поначалу он ездил к деду да ко мне, а потом, видимо, деда предпочёл. Ну, а сейчас я почему‑то пригодился… Что там с ребятишками, которых привёз Марк? Получилось?

— Получилось. Юлий, а что это такое, когда линия вдруг исчезает, а потом снова появляется? Видно, что она целая, только как будто прячется.

— Внутри основной структуры? Самый лёгкий способ держать человека в абсолютном подчинении, хотя трудновыполнимый. Пропадающие линии выводят основное сознание человека в другое пространство, оставляя телу сознательный уровень реагирования на примитивные команды. У такого зомби нет возможности обдумать тот или иной приказ. Любая команда выполняется им слепо и беспрекословно… Непонятно, что эти мальчики могли сделать Марку, если он обошёлся с ними так жестоко… Надеюсь, ты не трогала межпространственную структуру? Я бы не смог тебя вытащить.

— Трогала… Но я упала со стула и вернулась, — призналась Анюта. — Наверное, защита не дала затащить меня туда целиком. Юлий, когда ты сможешь пойти к ним?

— К сожалению, теперь у нас ничего не получится. Подожди–подожди! — воскликнул Юлий, видя, как вспыхнула девочка. — Дело в том, что межпространственная структура может быть расплетена только самим мастером. В данном случае я бессилен. Я даже не знаю, как к ней подступиться.

— Раньше надо было предупреждать меня об этом, — с неожиданно взрослым сарказмом сказала девочка.

— Что ты хочешь… — начал Юлий и сбился, умолк надолго.

Тогда заговорила Анюта:

— Там тот же принцип: дёрни за один узел — и структуры нет. Просто у межпространственных линий это делается на очень–очень тонком уровне, таком, что сразу и не разглядишь. А так — разницы никакой.

Юлий засвистел медленный мотивчик на тему «Вот оно что».

— Ничего удивительного, что тебя… — он снова оборвал свою фразу и собрался, стал привычно деловитым. — Внешний слой ты оставила на месте?

— Да. Даже если Марк войдёт, ты сможешь расколдовать их при нём, а он ничего не поймёт и подумает, что на самом деле именно ты снимаешь заклятие.

— Кодовые слова?

— «У Лукоморья дуб зелёный».

— Анечка, для тебя происходящее — сказка?

— Немного жуткая. — «Но когда она закончится, я, наверное, буду жалеть, что её больше нет», — грустно подумала девочка.

Юлий будто услышал её — вздохнул.

— Дай всем нам Бог счастливого конца!.. Так, мы ничего не забыли? Всё обговорили? Не хочешь пообщаться с Мигелем? Он уже проснулся, забавляется в тире. Если хочешь его очаровать — самое место.

Он улыбнулся — она улыбнулась в ответ обрадованно: когда в первые дни Юлий показывал ей дом, где что находится, не обошли вниманием и подвал в той его части, где размещался тир. Девочка вспомнила пистолет, взятый у Мишки, и попросила разрешения «стрельнуть один разок». Результат ошеломил и хозяина, и гостью: Анюта стреляла не целясь, но исключительно метко. Да, лучшего места для близкого знакомства с Мигелем не найти. Если уж болтать, то только в тире.

Они торжественно подали друг другу руки — «Удачи!» — и она побежала к лифту. Можно было и по лестнице спуститься. Но времени ушло бы больше, а девочка торопилась. После реплики Юлия: «Если хочешь его очаровать» она вдруг подумала, не намекает ли он, что возвращение домой труднее, чем он предполагал ранее? И эти двое нужны, чтобы помочь ей вернуться? Ведь Юлий часто повторяет, что он теоретик, а не практик. Он только знает обо всех тех удивительных вещах, которые неплохо получаются у Анюты. Тогда, может быть, зря она не сказала ему про «жениха» и брата?..

И тут же безо всякого перехода она подумала: «Хорошо, что Юлий не заметил оборванной оборки! Он бы так переживает за меня. В странную сказку я всё‑таки попала. Дом Юлия хоть и похож на дворец, сам он ни капельки не похож на принца. А если и похож, то принцессу себе он уже выбрал. А зачем здесь я? Он сказал — погостить. Смешно. Хуже — глупо. В общем, зачем — это дело его, а мне здесь нравится… А вместо заколдованных принцев здесь есть Мишка и Вадим… Так сказать про них Юлию?» Лифт остановился, и девочка побрела между двумя рядами стрелковых мест, выискивая освещённую кабинку.

Мигеля она нашла недалеко от входа, но не стала занимать кабинку рядом, а включила свет через место. Кабинки узкие и прозрачные. Именно по свету Мигель сообразил, что у него появился сосед, узнал Анюту и шутливо раскланялся, сняв воображаемую шляпу. Девочка едва не рассмеялась, сразу представив, что он снимает шляпу с довольно диковинной сейчас головы: стеклянные очки в пол–лица, круглые уши будто крышки с кастрюль — из‑за наушников. Игрушечный инопланетянин, да и только!..

Однако Анюта сдержалась, присела в чопорном реверансе и, улыбаясь, повернулась к экрану. Очки и наушники ей великоваты, но ничего. Она взяла первый из предложенной в кабинке коллекции пистолет и нажала кнопку, которая выводила на экран задание повышенной сложности. На Мигеля она позже произведёт впечатление. А сейчас ей нужно хотя бы десять минут на себя. Это — чтобы прекратить думать. А лучший способ для этого — мгновенно откликаться на стремительно выскакивающие из самых неожиданных мест фигурки.

Перед выстрелом девочка ещё успела сердито подумать: «Устала мозгами ворочать. Домой бы, к маминым куклам… И зачем Мигель с Марком приехали…»

Уже через минуту напряжение вытеснило все мысли. Сначала она стреляла очень скованно, часто судорожно дёргалась при появлении новой цели. Но каждый выстрел уносил сознательную частичку, оставляя инстинктивное, и вскоре Анюта уже не вздрагивала, а реагировала чётко и жёстко, предоставив телу совершенную свободу.

Десятиминутный сюжет с экранной дичью на шестой минуте чуть ускорил действие. Анюта пристрелялась — изменения скорости почти не заметила.

Не заметил и Мигель, хотя всё внимание сосредоточил на экране Анюты. Он лишь обнаружил некоторую странность: его глаза едва–едва начинали фиксировать появление на экране новой фигурки, как она немедленно пропадала. И он невольно играл в игру, где нужно, опередив «выстрел охотника» (Анюты), успеть увидеть цель одновременно со стрелком. Получалось редко, но тем больший азарт овладевал им.

Вошедший в тир Марк сразу подключился к игре Мигеля, но ему повезло меньше: пришёл к концу.

Экран опустел. Анюта, точно не веря, ещё несколько секунд держала на весу спортивный пистолет, потом медленно опустила руки. Она чувствовала, что после напряжения стрельбы тело начинает неуверенно возвращаться к обыденной своей жизни, наливаясь тяжестью и осторожно выстукивая успокоенный сердечный ритм.

Юлий говорил, что она слишком зажата, а настоящие стрелки всегда расслаблены, ибо только так расслабленный мускул может вовремя среагировать на мелькающую цель. Но и Анюта знала: её тело, напрягаясь до какого‑то известного ему момента, внезапно теряет контакт с обычным миром и слепо «накладывается» (другого слова она не могла придумать) на экран с мишенью — отсюда и меткость. Она понимала Юлия, что в реальной жизни такая стрельба опасна, но ничего поделать не могла.

Тело распускалось, как цветок, — видела она однажды по телевизору замедленную съёмку, как расцветает роза. Только Анюта представляла себя цветком в свободной воде: вокруг всё колышется, и она вместе с подвижным пространством послушно качается. Потом пространство за спиной возмутилось легонько раз, другой. Девочка обернулась. Позади её кабинки стояли Мигель и Марк. Она сняла с головы очки и наушники и неожиданно для себя вздохнула — долго и глубоко, словно аккомпанируя собственной смешливой мысли.

— Боже, какой горестный вздох! — улыбнулся Марк. — А главное — едва мы подошли к тебе. Слабо надеюсь, что мы всё‑таки не помешали тебе? Ведь ты не оставила в живых ни одной дичинки.

Оба такие высокие, что девочке пришлось задирать голову, разговаривая с ними.

— Я не из‑за этого, — объяснила Анюта. — Просто у меня столько проблем, и свалились они на меня все вместе. Вот я и подумала: жалко, нельзя взять пистолет и перестрелять их все сразу. Здорово было бы. — Она осмотрела пистолет в своих руках и снова вздохнула.

— У такой очаровательной малышки — и проблемы? — весело ужаснулся Мигель и предложил: — Один из способов хотя бы на время забыть о проблемах — это хорошенько повеселиться среди друзей. Наверху уже съезжаются и просыпаются гости. Не окунуться ли нам в доброжелательно настроенную толпу, дабы забыть на время все проблемы и горести? Марк, что думаешь?

— Я думаю, Аня хорошо выразилась по поводу проблем и пистолетов. Я тоже так хочу.

— Экие вы оба кровожадные! Запомните раз и навсегда великолепную мудрость, которую я изобрёл прямо сейчас: половину проблем мы придумали! Ещё четверть настолько ничтожна, что только плюнуть и растереть! Оставшиеся? Перешагни через них и забудь! Сами как‑нибудь разрешатся! Ну, идём?

— Впервые вижу тебя в столь бесшабашном состоянии, — изумлённо сказал Марк, и девочка виновато потупилась. — Но, кажется, твоя великолепная мудрость сегодня мне придётся впору. Аня, позволь предложить тебе руку.

Девочка ухватилась за протянутые к ней сильные ладони. Через минуту она попискивала от удовольствия: парни, высоко подняв её над полом, пронесли — «Прокатили!» — её по лестницам, отказавшись от скучного подъёма на лифте.

И так, смеясь и подзадоривая друг друга, они внесли девочку в зал, где уже собрались почти все гости. Только здесь Анюту поставили на ноги. Радостная и возбуждённая, она держала парней за руки и всё повторяла: «Ну, здорово прокатили! Ах, как здорово было!» Мигель ещё смеялся, а вот Марк вдруг уставился на что‑то и явно озадаченно. Анюта проследила его взгляд: рядом с Юлием и его невестой стояли Мишка и Вадим и оживлённо переговаривались. Вот Юлий заметил троицу из тира, помахал рукой. Вадим посмотрел и обрадованно закричал:

— Марк! Мы здесь! Присоединяйся!

Теперь Марк был ошарашен полностью.

Анюта незаметно взглянула на его вытянутое лицо и решила, что идея вплести в энергетические поля брата и «жениха» заклинание, делающее рабов Марка его закадычными друзьями, просто замечательна! Надо же — получилось! И её они не узнали. Здорово!

ЧАСТЬ ВОСЬМАЯ

Глава 1.

— Не верю, — упрямо и жалко сказал Леон.

Ребята сочувственно отводили глаза от его спины. Там, сейчас скрытое рубахой, расползалось поблёскивающее чешуёй пятно. Леон боялся двинуть рукой или плечом, лишь бы не почувствовать его ещё раз.

Один Игнатий позволил себе ворчание:

— «Не верю»… Ишь, какой прыткий! Станиславский нашёлся…

Леона неожиданно протрясло волной крупной дрожи: он представил себе вдруг ужасающую бездну, вызвавшую в нём страх и восторг. Страхом отозвался в нём человек, привыкший видеть ценность жизни лишь при наличии в неё тихого уютного уголка, в который можно забиться и мирно–мирно наслаждаться неспешным ходом маленьких, не потрясающих воображение событий. И страх этот был сильнее смутно мелькнувшего восторга от такого же смутного дежа вю: он падает в бездну, падает намеренно и… Нет, лучше не думать!

Когда его вновь передёрнуло, метка на спине напомнила о себе движением подсохшего горчичника, стянувшего кожу.

— И большим… я был? — избегая глупого сказочного слова и пытаясь обрести власть над ляскающими зубами, спросил он.

— Да уж, не маленький, — вздохнул сердобольный Володька.

— Ну‑ка прекрати! Испереживался, точно дамочка, которая вот–вот в обморок шлёпнется! — вдруг возмутился Брис. — Да мы все к этому на старшем курсе стремились, да не каждому было дано. Да если б не твоя дырявая память!.. И хватит зубами стучать. Смотреть не могу, когда ты психуешь.

Дырявая не дырявая, но пару реплик из недавнего прошлого память подобрала быстро, сравнила их, но в полученном результате Леон всё‑таки засомневался.

— Именно это имел в виду Мигель, когда говорил, что я тоже?.. Почему вы раньше об этом не сказали? И уж если вы заговорили, говорите до конца: почему вы всё время боялись, что ко мне однажды вернётся память?

— Ах, мы, сюсечки–масюсечки… — медленно, как при утренней сцене с Мигелем, заговорил Роман. — Всё по полочкам разложить захотелось? Подробно всё проанализировать? Самокопанием заняться? Ах ты, дамочка истеричная, нервишечки не в порядке, сейчас рученьки белые заламывать начнём, что ли?

От тыка в бок железного кулака дока Никиты он чуть не свалился с камня, на котором пристроился.

— Ты!..

— Хватит, Роман. Неизвестно, как бы ты себя повёл, узнай, что ты не то, что до сих пор думал о себе. И я бы тоже захотел узнать всё о себе досконально. Ты попробуй — представь: сваливаешься в совершенно незнакомое место, неизвестные люди говорят тебе о тебе же безумные вещи, а кое‑что, независимо от твоих желаний, и проявляется. Представь обрывочность информации о мире, который ты забыл напрочь. Сбивает с ног, тебе не кажется? На мой взгляд, Леон ведёт себя очень сдержанно для человека, который вообще‑то вправе потребовать от нас рассказать и объяснить всё с самого начала и до конца.

— Знать бы ещё, где оно — начало, — философски заметил Брис, — ведь если вспомнить, в Ловушку мы попали как спасатели. Я например, был твёрдо уверен, что в городе действуют природные силы. Потом начал склоняться к мысли, что действует маньяк. Это под самый конец уже, когда стало ясно, что маньяк ведёт целенаправленную охоту.

— Мигель не маньяк, — сказал док Никита. — Где, на какой дорожке столкнулся ты с ним, Леон, да так, что юноша тебя настолько возненавидел?

— Хватит болтать! — воззвал к ним Игнатий. — Роман прав в одном: раскладывание мозаики — дело, конечно, увлекательное, но почему бы не заниматься этим кому‑то одному? На сей раз во времени мы ограничены по милости Мигеля. Я предлагаю Брису зачистить некоторые белые пятна в памяти Леона, пока мы…

— Нет. Только не я.

Парни разом уставились на Бриса. Он сидел спокойно, с неизменной лёгко улыбкой на губах и гладил котёнка, сидевшего в его ладонях.

— А почему так категорично? — поинтересовался Роман. — Ты же его друг.

— Ну… Я пристрастен. Тот, прошлый Леон, и правда был моим лучшим другом, но мне было тяжело с ним. А с сегодняшним мне легко. Не надо только говорить о предательстве. Я бы хотел и вернуть того, и оставить нынешнего… Задачка, как видите для вывернутых мозгов. А я знаю за собой очень неприятную вещь: если мне что‑то нужно, я буду рассказывать о фактах так, чтобы добиться своего. То есть расскажу‑то всё, но под определённым соусом… А чтобы вы поверили, что я это сделаю, признаюсь: в пещере, когда Леон попал в зеркальную ловушку, я удерживал его сегодняшнюю личность, пока пытались прорваться две остальные. Одного этого достаточно, чтобы… Роман?..

Птицы взлетели, а кошка подняла голову и зарычала почти в тон с Романом. Правда, Рычал он недолго, и хмурое нетерпение на его лице сменилось вызовом.

— Так! Кто ещё признается?

— Ты тоже?! — охнул Володька.

— Братцы, а ведь нас всех надо лишить памяти и отправить в реальный мир, — удивлённо сказал док Никита. — Значит, я так понял, в пещере была возможность вернуть нашего командира, но мы дружненько запихали его поглубже?

Все сконфуженно умолкли, потом заговорил Рашид. Сначала он оглядел всех испытующим взглядом непроницаемо–тёмных глаз и затем укоризненно высказался:

— Не морочьте Леону голову, ему и без нас худо. Не было никакого выборочного давления на личность. Вы перепутали желаемое с полученным результатом и даже не удосужились проверить, истинно ли ваше предположение. Я — проверил. Следов воздействия нет. Так что прекратите причитать, как мнительные бабёнки, и айда дальше.

— Согласен, — поднимаясь со своего камня, сказал Игнатий. — Давайте самобичеванием и рефлексией заниматься по дороге. Вношу предложение: добираемся до конца «языка», сворачиваем в сторону и дрыхнем. А как стемнеет — небольшая пробежка по лесу до восхода. Я, конечно, не думаю, что к утру успеем добежать до Юлия. Володь, Роман, я прав? — и, дождавшись, двух «угу», велел: — А ну, встали, потопали вперёд! — Он и сам быстро зашагал, тихо жалуясь Рашиду: — Сил никаких больше нет, до того себя дураком чувствую. Это надо же: Леон здесь, а я командую безнаказанно.

«И командуй дальше! Это у тебя неплохо получается, — мысленно откликнулся Леон. — У тебя не отняли память или собственную личность, ты не нервничаешь из‑за зыбкости твоего положения в мире… Командуйте все, лишь бы быстрее закончилась вся эта абсурдная эпопея и я бы вернулся домой с Анютой».

«А так ли точно тебе хочется вернуться домой? — спросил кто‑то издалека. — Вернуться и забыть друзей, которые любили тебя и того, тяжёлого и жёсткого, и сегодняшнего, беспомощного и глупого? Забыть трудные дни, когда каждый защищал тебя как собственного брата? Сможешь ли всё забыть? Или забывать не надо будет? Само всё забудется, если не записать всё в Андрюхины дневники…»

«Если я вернусь, я ничего не забуду, — возразил Леон. — Я запишу всё, каждую мелочь, которую вспомню. Даже то, что Брис сейчас идёт рядом и виновато и сочувственно поглядывает на меня».

«Думаешь, память вернулась?» — продолжали допрашивать издалека.

«Может, и вернулась. Только для Леона, как выражается Брис, нынешнего. Я помню всю дорогу сюда, к пещере, начиная с моего появления в Ловушке, помню ночёвку на берегу моря, появление парней — и всё в таких подробностях, как будто все события произошли не далее, чем вчера. А сейчас тем более запомню и эту дорогу, каменный язык, такой ровный, что машина проедет по нему без проблем. Здесь хорошо разбежаться изо всех сил и по трём каменным ступеням спуститься вниз, на утоптанную тропинку, — и в лес…»

Он замедлил шаг — Роман по инерции прошёл мимо; Брис тоже по инерции, машинально, видимо, настроившись на близкое присутствие Леона, замедлил свой бесшумный лёгкий шаг и вскоре тоже остановился — одновременно с Леоном. Обернулся Роман, коротко и призывно свистнул. Парни тоже остановились, выжидательно глядя на Леона.

Каменный язык тянулся далеко и, казалось, кончиком трогал подножие опушки у дороги. Чудилось, шагнёшь с языка — и нога спружинит в густо перепутанной, жёсткой зелени, смягчённой желтоватой подсохшей травой

— Что не так? — тихо спросил Брис.

Очнувшись от пристального разглядывания дороги, Леон обнаружил, что парни тоже смотрят вперёд, но смотрят не так философски созерцательно, как он. Ручное оружие тоже внимательно рассматривало окружающее их пространство.

— Нет, ничего страшного, — смущённо сказал Леон. — Мне почему‑то… Вбил себе в голову странную мысль, что каменный язык заканчивается тремя ступеньками чуть слева. И тропинка там… — Сказал и снова услышал свой суховатый бег по шершавому каменистому пути, ощутил смешную мальчишескую радость от прыжков по удобным плитам.

Одновременно с Рашидом сорвался с места Володя. Остальные молча смотрели им вслед, шагая всё так же спокойно. Рашид добежал первым.

— Ребята, есть!

Подошли не спеша, оглядели три аккуратные плиты — ступени для великанов. Переглянулись.

— И что всё это значит?

— Ну, во–первых, ясно, что Леон здесь бывал, — рассудительно начал док Никита. — Во–вторых, Леон, ты нам не вполне поверил, что мы и сами не всё знаем о тебе. Ты наш сослуживец — коллегу Леона мы знаем достаточно хорошо, а вот вне общения с нами — ты земля неизвестная. Почти.

— Чёртов Мигель! Завёл нас… — заворчал было Игнатий.

— Закрой рот! О Мигеле больше ни слова! — резко оборвал его Роман, до сих пор насторожённо следивший за Леоном.

— С какой стати — ни слова?

Искреннее удивление Игнатия хоть и вызвало дружеские смешки, но внезапно серьёзное и решительное лицо Романа те же смешки погасило.

— Роман, извини. Но в нашей ситуации не упоминать о Мигеле невозможно, — сказал Володя. — Мы, конечно, понимаем, что ты не переносишь даже…

Монотонно, будто читая скучнейшую и раздражающе противную книгу, Роман проговорил несколько настолько грязных фраз, что парни скривились, но возмутиться не успели. Роман коротко глянул на Леона и буркнул:

— Можете сколько угодно говорить о Мигеле, но нейтрально, ничего плохого.

— Ни фига себе! — поразился Игнатий. — Объяснись.

— Не могу. Мне только кажется… Я подозревая, кем является Мигель. Но не убеждён.

— Оставьте в покое Мигеля! — с досадой сказал док Никита. — Меня больше смущает гостеприимство вашего Юлия. Вы были у него в гостях, теперь где‑то на его землях обретается Мигель. Выяснилось, что и Леон здесь бывал. И что?..

— Юлий тоже может не знать об истинной сущности Мигеля.

— Ребята, давайте обсудим наши волнующие вопросы по дороге, — предложил Рашид. — И время сэкономим. Брис, ты как — согласен?

— Очень даже согласен. Но, по–моему, Леон вспомнил ещё кое‑что. Подождём минуту.

— Ждать необязательно. Я и правда вспомнил. Здесь, в десяти минутах ходьбы по лесу, есть охотничий домик. Я прав?

— Прав. На все сто, — сказал Володька. — Единственная поправка: данное жилище и Юлий называет охотничьим домиком, но на деле — это великолепный домина. Роман, помнишь, какой там винный погребок? Так что дотопаем до дома — нас ждёт замечательнейшая пирушка.

— А самое восхитительное в том, что на крыльцо выйдет встречать дорогих гостей сам Мигель!

Брис ляпнул так и просящийся на язык прикол, охнул, в испуге глядя на Романа, но сочетание собственной удачной шутки и вида насупившегося товарища оказалось сильнее гнева последнего, и Брис расхохотался. Парни пытались сдержаться, но смешинка Брис оказалась такой заразной… В общем, не выдержал и Роман.

Здоровый мужской хохот эхом раскатился по лесу и вернулся, оттолкнулся от скалы. И наплевать, что может услышать кто‑то посторонний. Да и вообще наплевать, если услышат.

Глава 2.

Роман рванулся вперёд с такой силой, что ворот его рубахи сухо затрещал, когда Володька почти синхронно с метнувшимся выбросил руку и успел‑таки поймать его. Глухое рычание сопровождало невольное тыканье Романова носа в мягкий гниловатый слой листьев — Володька не церемонился: сообразив, что ворот пойманного выдержит, он ухвати торопыгу и за ремень и проволок метра два, ворча: «Поелозил‑то мордой по земле–матушке? Скажи спасибо, что не за ноги тащу…»

Едва Роман очутился в кругу товарищей — Володька бросил его на землю, как нашкодившего щенка, — как ещё двое выразили ему своё «фу». Сначала подошла Туська. Пока он, злой и смущённый, сидя на земле, отряхивался от лесного мусора, она примерилась и довольно ощутимо укусила его за мякоть выше локтя. А потом его собственный сокол, не обращая внимания на его шипение от боли, примостился на штанине Рашида и негромко что‑то просвистел. Что‑то очень похожее на ругательство. После этого стало ясно, что ругать Романа больше не надо, поскольку он полностью проникся ситуацией и тем, что едва не натворил.

Леон уверенно провёл команду по чуть заметной тропе к охотничьему домику. «Домик» оправдал ожидания наслышанных о нём от Романа и Володьки. Двухэтажное здание естественно вписалось в окружающий его пейзаж. Если бы не чистые лужайки, ровной бархатной зеленью льнущие к его стенам, трудно было бы различить границу между диким лесом и обжитым людьми местечком. За домом явно следили и ухаживали в ожидании гостей.

Но следили точно не те, которые, не укрываясь, расхаживали по нему сейчас и которые и вызвали столь динамичную реакцию у Романа.

Дом облепили «тараканы»: передвигались по длинным, соединяющимся друг с другом балконам, появлялись за окнами, исчезали в комнатах. Их странное, постоянное движение немного сбивало с толку. Единственное, что чувствовалось в этой беспрестанной ходьбе, — это несколько равнодушное ожидание. Будто хозяин завёл каждого персональным ключом, пустил завод, а сам ушёл куда‑то, и мотаются игрушки неприкаянные без толку, пока работает механизм.

— Может, отойдём? — предложил док Никита. — Переночуем в лесу? Первый раз, что ли?

— Нет, нам надо туда, — ответил Леон. Он поддерживал ветви орешника и напряжённо вглядывался в дом, чья серая глыба грузно осела в кустах и траве.

— Ты вспомнил, командир?

— Нет. Просто в доме есть что‑то такое… Я чувствую: я должен войти.

— Игнатий, среди твоих припасов найдётся приличная тряпка завязать ему глаза?

— Найдётся. Думаешь, настал момент завязать? Неужели Мигель предполагал, что мы с Леоном можем дойти до охотничьего домика?

— Оставил же он в пещере зеркало.

— Ну, насчёт зеркала — это ещё бабушка надвое сказала. А если оно было приготовлено на тот случай, когда бы Леон пошёл с ним?

— Вы мне, кстати, так и не объяснили, что там с зеркалом.

— В твоём нынешнем состоянии эта определённым образом настроенная стекляшка, не встань Роман на твоём пути, быстро бы превратила тебя в зомби. Или в биологически низший вид. Или в растение. Страшная штука. В университете упоминается о таком, но к рецепту настройки прилагается куча предупреждений, главное из которых гласит: мельчайшая ошибка — и настройщик зеркала сам превращается в абсолютного идиота.

Смотреть сквозь желтоватую к вечеру листву на дом было бы приятно и спокойно, если бы не раздражающее мельтешение «тараканов». Рядом с Леоном на корточки присел Игнатий. Рашид негромко предупредил, что на него собирается прыгнуть Туська. Сокол Игнатия перебрался на правое плечо, поняв намерение животного. Поведение Туськи, во что бы то ни стало возжелавшей оседлать Игнатия, объяснялось просто: с плеча человека кошка вытянула шею и разглядела то, что видели все. Её хвост заходил ходуном из стороны в сторону, а затем послышалось низкое угрожающее рычание. Туська узнала своих мучителей.

Понаблюдав за кошкой, Леон машинально взглянул на Романа. Тот сидел на тёмно–зелёном ото мха корне, прислонившись к стволу дерева. По его обнявшим колени рукам, приподнятым плечам, по сжатому побелевшему рту нетрудно определить, что он напряжён и лишь усилием воли сдерживается, чтобы напряжение не взорвалось в нём слепой яростью.

«Ну, успокойся, — мысленно попросил его Леон. — Нам всем сейчас тяжело, а кошке тяжелее всех: из детишек только один уцелел, а ещё раньше бездомной стала и жила в мире страшном, населённом чудовищами. Ничего ведь, оправилась. Вон, спрыгнула с Игнатия, устроилась на мешках кормить своего малыша. Чихать она хотела, что за кустами её враг бегает. Очень неглупая кошка, знает: если что — мы поможем… Так чего же ты‑то рвёшься вперёд, один? Расслабься, встряхнись, как Туська, и живи, как Туська: пока не случилось ничего из ряда вон выходящего, что волноваться?»

Он сел почти напротив Романа, из интереса скопировал его позу, чтобы точнее представить, каково ему… «А зачем ты это делаешь?» — спросил кто‑то из гулкого, отдающего эхом–шепотком пространства. «Потому что так надо, — откликнулся не Леон, а кто‑то внутри него. — Я не помню всех деталей, не вижу общей картины, но знаю, что так надо».

И минуты не прошло, как Леон обнаружил, что просиди он ещё минуту в позе Романа — и ноги сведёт судорогой. Пальцы ног уже приподняло неприятным расправляющим движением. Сочувственно поглядывая на Романа, Леон поспешно вытянул ноги, а потом с удовольствием потянулся, разминая застывшие мышцы. И снова сел — уже спокойно, с улыбкой засмотрелся на Туську, которая так энергично вылизывала своего детёныша, что тот падал на спинку и всеми лапами оборонялся от слишком усердной мамы.

А Роман заснул. В очередной раз взглянув в его сторону, Леон замер от неожиданности, а затем объяснил себе: «Их… нас… ведь этому учили. Какой‑нибудь приём релаксации. Он, наверное, тоже ощутил своё напряжение…» Как бы то ни было, но Роман ссутулился и привалился к дереву, съехав ниже корня, на котором только что сидел.

Шелестящее потрескивание сбоку заставило Леона поднять глаза. Брис.

— Неплохо получилось. И я подумывал о том же, но Роман меня сразу бы засёк. Он в этом отношении чувствительный мальчик.

— А… что неплохо получилось?

Привычная улыбка Бриса медленно уступала странно отрешённому выражению лица, превратившему приветливого симпатягу парня в насторожённого следопыта.

— Ты сидел, как сидел Роман. Потом расслабился. Было?

— Было.

— Помнишь, тебе понравилась моя походка? Ты ещё пытался её повторить.

Какое‑то слабое впечатление — призрачное впечатление забытого сна — полустёртым фрагментом заколыхалось в воздухе. Леон знал, что Брис подводит его к частице прошлого, хочет, чтобы он сам сделал вывод. Но понять, что произошло, тяжеловато. Анюта любила тренировать глаз на развлекательных картинках, когда даются две почти одинаковые картинки и предлагается: «Найди десять различий». А здесь — немного наоборот: картинки разные — задание противоположное. Ну, хорошо. Одно сходство Леон уже нашёл. И там, и здесь он пытался подражать: Брису, потому что захотел научиться его походке, и Роману — потому что не мог представить, что человек может быть так напряжён.

— Я как‑то воздействую… воздействовал на вас?

Тяжёлый вздох Бриса продолжался недолго: этот парень всегда умел найти, чему улыбнуться. И сейчас его, видимо, позабавила мысль, которую он и высказал:

— Странно общаться с человеком на двух уровнях. Замечание делаешь прежнему Леону — не понимает нынешний. Никак не заставлю себя объяснять тебе твои промахи от и до, чтобы ты понимал всё изначально. Для меня это всё равно, что дикарь пытается объяснить программисту, что такое программа.

— А ты объясни — что, а не как. Мне достаточно знать, что можно, а что нельзя. А знать почему — только как последствия.

— Твоя сила заключается не только в физическом превосходстве. Опустим то, чему нас учили. Единственное, что можно сказать о тех годах: пока мы учились развивать свои силы, ты учился их сдерживать. И научился. На инстинкте. То есть пока ты не применяешь их сознательно, действуют барьеры, придуманные тобой и возведённые, когда ты усвоил полную программу работы с энергией.

— А если барьеры исчезнут?

— Такого не случится никогда — и слава Богу.

— Почему — никогда?

— Ты свои барьеры поправлял и совершенствовал всякий раз, как только узнавал или придумывал что‑нибудь новенькое.

— Слушаю тебя, и мне всё больше не нравится тот Леон, которого знаете вы. Зачем ему вообще барьеры?

— А ты представь человека, который с детства вынужден высокомерно относится к миру вокруг, потому что только такое отношение позволяет ему держать свои эмоции в кулаке. А каждый эмоциональный всплеск в его жизни — катастрофа для окружающих. И не только эмоциональный всплеск… Ладно, мы перешли на излишние обобщения. Так вот, насчёт барьеров. Последнее. Барьеры — те же ворота: не только выпускают, но и не впускают. Мы уже пробовали к тебе пробиться, ты знаешь… — Брис вдруг оборвал объяснение — и ошеломление в его глазах заставило Леона поёжиться от неприятных предчувствий. — С ума сойти можно… Хотя… Опять‑таки предположения… После разрыва с семьёй ты вернулся в университет. Все думали — у тебя депрессия, потому что ты всё время повторял, что тебе надоела такая жизнь, что ты хотел бы попробовать радикально другого. Жаловался, конечно, только нам. Просто мне подумалось: может, ты уже тогда, будучи преподавателем университета, надумал изменить собственную личность, может, уже начал изменять — и взрыв в Ловушке, разбросавший нас… Господи, нет! Это слишком невероятно!

Теперь ошеломлён был и Леон. Но ошеломлён не предположением Бриса, а бездной, вновь показавшейся на мгновения, и ясно услышанным свистом и треском жёстко рассечённого воздуха — и его сердце ухнуло в бесконечность и больно затосковало по призраку, скользнувшему краем памяти.

— В общем, подражая мне или Роману, ты жёстко входишь в ритм нашей энергетики, а поскольку ты сильнее, сознательно или бессознательно, но ты подчиняешь нас себе. Ты начал входить в моё поле — ещё хорошо, что я сразу почувствовал и притормозил тебя. Но с Романом сложнее. Чисто физически он отдохнёт, а вот защитный его слой нам придётся восстанавливать всем скопом.

— Я где‑то читал: хочешь расположить к себе человека — говори в один тон с ним копируй его жесты, мимику…

— … то есть двигайся с ним в одном энергетическом ритме, в одном ключе. Это нормально, если твои помыслы чисты от замашек рабовладельца…

Леон быстро сел на землю, закрыл лицо руками и, чуть раскачиваясь, негромко, но сильно проговаривая слова, яростно завёл:

— Я не хочу, не хочу, не хочу!

Присев перед ним на корточки и пытаясь спрятать сочувствие, Брис спросил:

— А чего ты хочешь?

— Вернуться к тому, что я знаю. К своей семье.

— Прислушайся к себе. Зачем тебе нужно в охотничий домик?

— Я уже думал. Что‑то связанное со временем и пространством… Это не глупости! Когда я смотрю на дом, мне почему‑то кажется, что он очень далеко, хотя до него пара шагов.

— Не беспокойся, Леон, всё в порядке. Я думаю, нам не надо будет мотаться по лесу двое суток. Юлий тоже учился в университете. Ничего удивительного, что он по всем своим землям настроил пространственно–временные ходы. Единственно… Знает ли он о «колодце» в скале? Ладно, буди Романа, иди с ним к ребятам. А я попробую сообразить…

Что он попробует сообразить, Леон уже не услышал: Брис торопливо зашагал к переднему краю деревьев, ближе к дому.

Леон посмотрел на Романа. Тот безмятежно спал, уютно устроившись уже во впадине между корнями, будто в откидном кресле междугородного автобуса. Оглядевшись и убедившись — никто не помешает, Леон лёг в развилку дерева напротив Романа и теперь уже намеренно и старательно изобразил спящего. Потом оставалось только полежать немного и оценить точность позы…

Леон закрыл глаза и представил, как выплывает из сна. Медленно потянулся и взглянул: Роман сладко потягивался полулёжа, и глаза у него заспанные, и лицо расплылось в непривычной, блаженно–сонной улыбке.

— Ну, ни фига я себе поспать! Ты тоже дрых?

Менять настроение Романа в резко противоположную сторону не хотелось: жаль и его впервые увиденного состояния покоя, да и оправдываться перед ним за неосознанно сделанную ему гадость нет желания. Поэтому Леон ограничился коротким сообщением:

— Приходил Брис. Сказал, чтобы мы шли к ребятам.

Роман медленно опустил руки. Лицо его возвращалось в норму — из расплывчато–мягкого в обострённо–скуластое.

— Сдаётся мне, Леон, чего‑то ты недоговариваешь. Ну, ладно. Пошли.

Глава 3.

Брис тоже недоговаривал. После того как с Романом проделали все необходимые манипуляции, чтобы восстановить границы взрезанного поля (поймав взгляд расстроенного Леона, Роман посоветовал: «Наплюй. Зато я выспался!»), Брис выложил свой — несколько сумасшедший, по мнению Леона, — план:

— Всё очень просто. Я, Леон идём к дому. Вдвоём. «Тараканы» бегут к нам. Роман по моему сигналу «включает» свой великолепный ре–фотовзгляд. Всё. Дорога к дому чиста и безопасна.

— Что‑то мне не нравятся два твоих условия, — заявил Игнатий.

— Согласен. Ты уж объясни нам, почему вы двое — ты и Леон. И почему Роман должен только по твоему приказу убирать «тараканов», а не тогда, когда они соберутся все вместе, — уточнил Володя.

— Так нужно.

Больше от Бриса ничего добиться не могли. В целом план не вызывал сомнений. Как не вызывало сомнений и то, что у Бриса на уме не только прорыв к дому. Сам же он так обаятельно улыбался, что Рашид немедленно вспомнил строку из Хайяма:

— Яд, мудрецом предложенный, прими…

— Ну, насчёт мудреца ещё поспорить можно, — неуверенно сказал док Никита, — но эта пара слов рядышком — яд и мудрец — точно напоминают в сочетании змею, каковой является Брис…

— Каковой же вас слушает и пытается понять, что за мандраж вас бьёт — боевой или откровенно труса. В любом случае, не пугайте мне Леона.

Реакция «тараканов» заранее известна, поэтому мечи предусмотрительно оставили в разобранном виде, вне ножен. Леон тоже подшучивал над остающимися в засаде, но был заметно напряжён, что от опытных глаз команды, конечно, не ускользнуло: Игнатий будто мимоходом заметил:

— Попробуй пальцами рукоять своего меча. Удобно?

Недоумевая — зачем? Он уже пробовал! И не только пробовал! — Леон положил ладонь на ребристую рукоять. К вечеру прохладный, металл оружия остудил болезненно–горячие пальцы, а затем сам начал нагреваться. Вскоре граничное ощущение металла и кожи исчезло. Осталась лишь убеждённость, почти самоуверенность, что теперь‑то его голыми руками не возьмёшь. Будто уловив этот миг прозрения, Брис кивнул и сказал:

— Ну, тянуть не будем. Пошли.

Их соколы перечирикнулись с плеч, соглашаясь. Леон ещё подумал оставить птиц, но Брис нетерпеливо топтался у высоких кустов, и он забыл о желании чуточку помедлить. Они раздвинули длинные прутья с разлапистыми листьями и шагнули из укрытия.

На втором же шаге Брис заговорил легко и негромко, словно они выбрались на вечернюю прогулку.

— Ты, наверное, заметил, что мы каждый день стараемся влить в тебя порцию знаний о тебе самом. Что‑то о себе узнаёшь и ты сам. Неизвестно, вернётся ли к тебе память целиком, но знать о себе, о своём потенциале ты просто должен. Кое‑что ты уже знаешь о своей физической силе. Этого мало. Ты слишком долго жил среди обычных людей и привык соразмерять свои реакции с реакциями окружающих. Забудь миф о том, что ты обычный человек. Освободи своё тело от представлений, что есть ограничения. Не бойся увеличивать скорость движений и не давай глазам увериться, что ты с чем‑то не справишься.

— А если устану? — спросил Леон, с замиранием сердца наблюдая, как дом, только что живой от бегающих по нему «тараканов», окаменел: «тараканы» увидели людей.

— Усталость — тоже миф, — отрезал Брис и остановился, пробормотав, прежде чем обратиться к Леону: — Так, вот здесь будет в самый раз. Надеюсь, для Романа площадка тоже хорошо просматривается… Если будешь думать об усталости — устанешь. Не думай вообще. Дай телу свободу. Не угнетай его мыслями.

— Тебе хорошо говорить. Ты знал, кто ты такой, и тренировался, наверное, каждый день. А что я? Только пробежки по утрам.

— Драконья кожа на спине о себе не напомнила? Внимай мне, друг беспамятный: физическими упражнениями каждый из нас занимается для чистого удовольствия или для выпендрёжа, как Роман, когда рядом имеется некая симпатичная дамочка.

«Тараканы» скапливались у входной двери, точно в доме прорвало трубы и вода текла только в одном направлении, собираясь в странную вздыбленную лужу.

— Не заниматься физически и выглядеть так, как выглядим мы, — пробормотал Леон. — Плохо верится. И при чём здесь драконья кожа?

— И правильно, что плохо верится. А драконья кожа очень даже при чём. Видишь ли, в университете в нас всё время впихивали понимание, знание на мышечном уровне: главное — гармония духа и тела. В чём она выражается? Не буду залезать в дебри. Для лекций о тонком мире и энергетическом взаимоотношении ты ещё не дорос, а когда дорастёшь, лекция уже не нужна будет… Представь ситуацию: ты отдаёшь своему телу приказ, внедряешь определённую программу действий в физические клеточки — и оно, твоё умное, а порой эгоистичное тело охотно работает по программе, если та составлена грамотно и во благо. Если хочешь, заниматься физически можешь, фигурально выражаясь, даже во сне. Так делает Володька. Док Никита сделал установку на режим физиологических процессов. Его программа самая сложная, с учётом мельчайших требований организма. Ну, а ты… Ты постоянно обновлял программы, доводил их до идеального уровня и всё‑таки был недоволен.

— Брис, мне хотелось бы, чтобы ты нас… меня… в общем, разграничивал, где кто. Если ты говоришь о том Леоне, так и говори — тот Леон. Мне как‑то не по себе, когда говорят, что именно я что‑то сделал в прошлом… Значит, драконья кожа откликнулась на заложенную во мне программу?

— Угу. А ограничения запущенную программу остановили. Точнее сказать не могу. Будь на твоём месте Рашид или кто другой, я бы считал с него программы и подробно бы объяснил каждую. Но с тобой…

— Почему они стоят? Их уже целая толпа…

— Механизм стадности. Нападать — так кучей.

Чёрный поток хлынул на последнем слове Бриса. «Тараканы» бежали на пришельцев сосредоточенно и споро, игрушечно головастые в своих мотошлемах. Одинаковые фигуры, рост, одежда делали их похожими на штампованных оловянных солдатиков, чей вид совершенно обезличен отсутствием нашивок и знаков. Во только оружие они держали отнюдь не игрушечное.

Пошатнувшись на странно взбухших ногах («Что это с ними?» — «Адреналинчику не желаете?» — насмешливо сказали издалека), Леон успел подумать, почему «тараканы» не используют огнестрельное оружие. «Программа не заложена?»

А потом голос Бриса будто вкрикнул ему прямо в голову: «Дай свободу телу!»

«Но как это сделать?!»

«Просто не мешай ему!» — посоветовали из ниоткуда.

Топот кованых ботинок не заглушала даже рыхлая почва. Он грохотал по напряжённым ушам Леона, точно в тяжёлом сне он слышал за стеной у соседей громко пущенную музыку. А потом они всё‑таки утишили свой бег. Но теперь в их приближении появилась заметная странность: прыгали они так же далеко, как во время бега, но настолько плавно, словно плыли в воздухе.

— Не трогай время! — раздражённо крикнул за спиной Брис. — Пусть идёт как идёт!

— Чего не делай?! — изумился Леон, перестал следить за движением первых двоих, и те рванули вперёд, как будто им одним махом срезали сдерживающие их тросы.

От неожиданности Леон замер. Одно мгновение его тело существовало вне его (или он вне тела): глаза показали мозгу картинку, мозг определил систему действий — и руки выполнили приказ сверху.

Леон успел лишь осознать, что его воля в работе этого слаженного механизма реагирования не участвовала: правая рука с мечом вытянулась, одновременно с нею тело развернулось, точно Леон собрался протиснуться между «тараканами» — лицом ко второму; лёгкий поворот кистью правой руки — и круглый шлем «таракана» вместе со своим содержимым падает под ноги дерущимся, в то время как второй «таракан», только что мчавшийся изо всех сил, налетает на левый кулак Леона и, раскрывшись от удара, сам подставляет горло.

Ни рук, ни ног Леон не чувствовал, зато почувствовал наконец, что его волевое решение тоже играет определённую роль в непривычном состоянии. Именно воля мягко удерживала — не руководила! — его тело впритык спиной к Брису.

Чёрная орда, окружившая их, подступала настолько вплотную, что «тараканы» и себе‑то не оставляли места развернуться по–настоящему. На близком расстоянии мечи людей двигались коротко и экономно — и достаточно смертоносно, если позволительно было бы так выразиться по отношению к «тараканам».

Изредка Леон слышал резкие вдохи и выдохи Бриса, когда нападающие слишком рьяно рвались к ним, и отстранённо, секунды спустя, забывая о том, думал: «Когда же Брис подаст знак Роману?» Ему не очень нравилось состояние отъединённости тела от сознания. Его даже тошнило от неудобства и пустоты…

«Тараканы» навалились на Бриса простейшей стенкой: проткнутые его мечом упали не в том направлении, которое для них определили — и кучи песка тормозили шаг. Сзади толпились новые, жаждущие добраться до человека «тараканы» явно решили взять количеством.

Цепочка сигналов, ранее прочувствованная Леоном, снова произвела внутренние и внешние действия. Глаза увидели, мозг принял решение — тело откликнулось двигательным взрывом. До сих пор Леон не предполагал, что можно так двигаться, считая предыдущую скорость совершенной. Но сейчас его словно подхватил вихрь: меч описал полукруг, левая рука вцепилась в рукав Бриса и рванула, разворачивая его. Два слишком ретивых «таракана» сунулись было вперёд, но отлетели назад, уронив на суматошные секунды половину тех, кто лез сзади. Таким образом, Брис, оказавшись на месте Леона, получил нужную передышку.

Он выглядел уставшим, отметил Леон, хотя продолжал весело улыбаться — ни дать ни взять озорной, но обаятельный мальчишка. Уже узнавшие почём фунт лиха от Леона, «тараканы» не сразу сообразили, что бойцы поменялись местами, и Леон с интересом ещё некоторое время следил за реакциями собственного тела, тщетно ожидая от Бриса условного сигнала.

Брис явно не собирался звать на помощь.

А любовно выстриженная лужайка перед домом превращалась в помойку или в забытую строительную площадку.

Это не так было бы страшно, если бы «убитые» «тараканы» не рассыпались в песчаные кучи.

Леон ударил ногой «таракана», проскочившего мимо меча. Тот отлетел.

На землю «таракан» не упал. Исчез в воздухе.

Глава 4.

Никого и ничего. Только кучи песка, уже не жёлтого, а серого в тёмной тени дома. И трава не зелёная, а чёрная насторожённая. И выжидание на лице Бриса, обернувшегося к Леону, — выжидание, которое постепенно, вместе с поднимающимися бровями переходит в разочарование.

Шедший впереди всех Игнатий остановился перед Брисом, спросил:

— Ну, и чего ты этим добивался?

— Я думал, небольшая драчка заставит его вылезти, — виновато улыбаясь, признался Брис. — Думал, напряжение, то да сё… К сожалению, Леон узнал лишь о способностях и навыках своего тела. А что — Роман не выдержал?

— Мы все не выдержали. Скажешь, легко — ждать?

— Ладно, «тараканов» мы из дома выкурили, — вмешался док Никита. — Идём дальше? Или продолжаем обмениваться впечатлениями?

— Мне кажется, мы должны поискать людей, — сказал Рашид. — Кто‑то же должен следить за этим местом, а выглядит оно… мм… выглядело вполне ухоженным. В жизни не поверю, чтобы «тараканы» уборкой занимались.

— А никто тебя верить и не заставляет, — сказал Игнатий, поставил огнемёт на упор бедра и ногой распахнул входную дверь.

В доме — тихо и пустынно, но даже Леон согласился с доком Никитой, что есть устойчивое впечатление человеческого присутствия.

Парни быстро оглядели холл, после чего, не сговариваясь, привычно разошлись группами по всем лестницам.

Пройдя пару поворотов на первом этаже, который состоял сплошь из служебных помещений, Леон и Брис наткнулись на Володю. Тот застыл у неприметной двери справа от широкой арки в довольно просторную кухню. Осторожные движения парней стали ещё более плавными. Брис скользнул к Володьке и вопросительно кивнул: «Ну, что?» Володька наклонился к двери, будто хотел послушать, и тут же отошёл. Брис встал на его место и, прислушавшись, почти прошелестел: «Голоса…»

Он мягко положил пальцы на ручку и нажал.

— Закрыто… — А через секунды внимательного слушания: — Замолчали.

Неожиданно совсем близко за дверью старческий неровный голос боязливо спросил:

— Кто там? Выпустите нас, пожалуйста, отсюда!

Дверь оказалась хорошего качества. Пришлось сбегать за остальными.

После коротких переговоров с пленниками док Никита одним ударом в замок (дверную ручку предусмотрительно сняли) открыл дверь.

Две женщины и трое мужчин, один из которых довольно почтенного возраста, сидели в комнате уже давно. «Тараканы» загнали их сюда ещё несколько дней назад и выпускали в строго определённое время только для работы.

— Они никогда с вами не разговаривали? — спросил док Никита.

— Нет–нет. Один только говорил. Но это был настоящий человек, — заторопился старик, представившийся дворецким. — Он был одет, как все… Но не был таким, как они, — отвечая, он говорил не доку Никите — почему‑то Леону. Видимо, счёл его старшим в группе — по возрасту. — Пойдёмте. Он занял комнату для гостей. А что он с нею сделал!.. Это была одна из лучших комнат в доме! Пойдёмте, пожалуйста…

Он что‑то ещё бормотал, настоятельно зовя наверх, и было непонятно, возмущён ли он по–настоящему, оплакивая хозяйское добро, или боится, как бы хозяева не спросили с него за то, что натворил здесь чужак.

Другие слуги смотрели на дворецкого, не умея скрыть удивления и даже некоторого беспокойства. Кажется, такое поведение старика в им в диковинку.

Независимо друг от друга Брис и Роман взяли на заметку едва уловимый в этой сцене намёк на подводное течение: кто предупреждён, тот вооружён.

Небольшой толпой они поднялись на второй этаж, оставив у входной двери Рашида, а в комнате со встревоженной прислугой — Володю.

Дворецкий чуть не ткнулся носом в нужную дверь, но в последнее мгновенье шмыгнул в сторону. В результате Леон оказался в положении человека, который просто вынужден сам открыть дверь. Брис первый сообразил, что Леона, возможно, направляют в ловушку, и дёрнулся остановить его. Неожиданно цепкая ладонь старика упала на его руку.

— Не надо, не надо!.. Поверьте, всё будет хорошо…

Одного момента было достаточно: Леон мягко толкнул дверь.

Следующий шаг он сделал, ведомый, как ни странно, запахом. Запах перебил и неясное беспокойство (он уловил тревогу Бриса), и ощущение чисто физического контакта с Романом — тот, протискиваясь, прижался к его локтю (первое впечатление — теснил в сторону). Запах прожёг ноздри и горло — убедительно проникающий, как нашатырь, и такой же проясняющий. И такой острый, что спутники Леона разом отпрянули, кривясь и зажимая носы. А Леона запах ввёл в комнату.

Сначала показалось, благоухает варварски разгромленная мебель — «Сдохла — вот и воняет падалью!» — злорадно прокомментировал кто‑то. Недавний здешний жилец, похоже, какое‑то время нуждался в смирительной рубашке: изуродованная им мебель вызывала и жалость, близкую к состраданию, и мучительную злобу против вандала. Разбитое стекло, стулья–инвалиды, острая щепа, трудноопределимая, — всё это валялось на полу среди непонятных черноватых и бледно–зелёных пятен.

Забывшись, Леон глубоко вздохнул.

И увидел, и невольно сам отпрянул от двери.

… В комнату влетел Мигель. Постоял, белый от напряжения, с безумными глазами, абсолютно пустыми, — развернулся. Трясущимися руками закрыл дверь на ключ изнутри. Медленно, волоча ноги, дошёл до середины комнаты. Полуприкрытые глаза невидяще оглядели уютное помещение (мебель ещё цела!), идеально предназначенное для отдыха.

Мигель рухнул — точно ему внезапно дали под дых. Рухнул, скорчившись, схватившись за живот. И замер.

В комнате потемнело, как будто за окном по небу расползлись грозовые тучи. Создавалось бы совершенно отчётливое ощущение притихшего перед дождём времени, если бы не скопившаяся по углам тьма. Тьма была живой. Она ползла к лежащему человеку, трогала его, обволакивала его — Леон с ужасом видел, как выглядевшая грузной и тяжёлой тьма лезет на Мигеля, а она и правда тяжёлая: под её чувственно–иллюзорным весом человек распластался на полу и стал… набухать. Тьма настырно внедрялась в тело. Леон оцепенело следил: тёмное смутное пятно нырнуло под ладонь лежащего, пальцы чуть приподнялись и стали энергично увеличиваться, словно на них навели лупу.

Лёгкое потрескивание скоро перешло в резкий треск распарываемой и рвущейся ткани.

Дальше — всё как в нехорошем сне.

Бесформенное чудовище, бывшее Мигелем, поднялось, больше похожее на лохматый кряж сломанного бурей дерева, чем на человека. Руки–сучья нелепо и страшно вздрагивали, полуприподнятые. Чудовище медленно повернулось, будто заново оглядывая комнату… Леон мог бы поклясться, что не чудовище бросилось уничтожать вещи, — тьма его толкнула на бессмысленный погром.

Мигель громил мебель молча, лишь изредка издавая стонущие или рычащие звуки. Сначала громил — потом методичное уничтожение перешло в приступ бешенства: его бросало по всей комнате невидимым смерчем, как пушинку (мебель бы этого не сказала, заговори она), его било о предметы, швыряло в них, а он безуспешно старался остановиться — руки хватались за воздух — и оставлял на мебели и на полу смазанные кровавые пятна и блестящие брызги.

Смерч небрежно бросил чудовище в угол комнаты — кресло, лежавшее там ножками в сторону Мигеля (Леона передёрнуло от боли, которую должен был чувствовать Мигель), вылетело, потеснив груду переломанных стульев.

И стало тихо. Неведомая сила, забавлявшаяся телом Мигеля, оставила его в покое. Чёрное, наносное таяло, пока не очистило от своего агрессивного присутствия человеческое тело.

Теперь, глядя на покрытого кровоподтёками, вновь скрюченного на полу Мигеля, Леон смог перевести дыхание и начать думать. Двойственное переживание за человека, колотившего мебель и колотившегося о мебель, не помешало задаться вопросом: что же произошло? Зачем Леону показали, что здесь было?..

Человек на полу шевельнулся. Жалость смяла все вопросы Леона. Следя за неловкими попытками Мигеля подняться (на руки опереться не мог: скользили по крови), Леон сам машинально напрягался.

Встал. Опустив голову и бессильно свесив руки, застыл.

Леон сразу не заметил, что странное, едва уловимое глазом движение началось с ног Мигеля. Кожа от его ступней слегка вспухала — и словно маленький обруч под кожей бежал вверх. Мигель восстанавливался, врачуя себя самого. Когда процесс восстановления закончился, он разбросал мебельные обломки на пути к платяному шкафу, будто смятому ударом чудовищного молотка, и не спеша оделся.

Перед уходом он взялся за дверную ручку и мельком оглядел комнату. Его безразличный взгляд скользнул по лицу Леона и…

«В глазах мальчика тоска, или мне это показалось?.. Господи, почему я назвал его мальчиком? Кажется, я начал вспоминать… Кажется, я раньше знал Мигеля. Раньше чего? Которого времени?»

Мигель ушёл. А Леон понял, что он здорово держал дыхание, и снова судорожно вздохнул. Вонь от слизи и крови, к которой он привык, пока дышал неглубоко, резко вошла в лёгкие.

… Запах крови… Мигель обернулся, и Леон почувствовал на своих руках тёплую тяжесть плачущего младенца.

… Запах крови… Тени замельтешили вокруг него, лица и фигуры из полузабытого сна… Юлий, бегущий за его машиной…

… Сладкий, выворачивающий наизнанку запах… Падение в преисподнюю чёрной пустоты… Парение… Беременная женщина…

— … Леон! Чёрт бы тебя!.. — орал в ухо Игнатий продолжая трясти его за грудки.

— Не вижу никакой ловушки! — голос дока Никиты со стороны.

— Я в порядке. Отцепись.

Леон отошёл от изумлённого Игнатия к старику–дворецкому, которого притиснул к стене Роман.

— Отпусти его.

Дворецкий невозмутимо оправил своё костюм и вопросительно взглянул. Леон тоже смотрел на него с каким‑то раздражающим (ведь время тянешь!) выжиданием. Наконец решился.

— Климент…

— Да, мой господин.

— Приготовь комнаты на семь человек. Мы остаёмся до утра.

— Хорошо, мой господин.

— В этой дыре найдётся что‑нибудь перекусить?

— Ужин через полчаса, мой господин. — Дворецкий чопорно развернулся и пригласил: — Господа, попрошу вас за мной. Я покажу вам ваши комнаты.

Но «господа» заворожённо смотрели на Леона.

— Ты назвал его по имени! — обвиняюще сказал Игнатий. Он не решился высказать вертевшийся у всех на языке вопрос: «Ты вспомнил?»

— А он назвал тебя своим господином, — недоумевал док Никита, — а ведь это дом Юлия, это его слуги.

Леон помолчал, прежде чем ответить. Дворецкий, глядя на него, снова сбросил свою чопорность и сиял от радости.

— Это дом моего старшего сына. Память возвращается, но как‑то обрывками. Пока не чувствую… ну… больших перемен в себе.

— А Мигель — твой младший? — спросил Роман. — Я правильно угадал?

— Боюсь, что не совсем. Когда я уходил от жены, она была беременна. Так что Мигель — точно не младший. Поговорим за ужином обо всём, ладно?

Глава 5.

Юлий и Анюта затаились за одной из дверей комнаты для гостей. Время от времени они взглядывали друг на друга и почти по–детски цвели улыбками самых настоящих заговорщиков. А девочка ещё и с трудом удерживалась, чтобы не подпрыгивать от нетерпения: Юлий опять ей столько за утро показал и рассказал, что ещё вскользь заметил, что всё это — лишь маленькая толика того, чему должна научиться Анюта. А учиться у Юлия ей нравилось, потому что необычная учёба заставляла её чувствовать себя иной.

— Ты уверена, что они оба там?

Прежде чем задать вопрос, Юлий дотронулся до руки девочки, призывая к вниманию, а затем показал на свой рот — и вопрос Анюта угадала по движению его губ.

— Можешь говорить вслух. Они спят. Мигель пригласил Марка поболтать, и Марк теперь спит в кресле, а Мигель — напротив него — на кушетке.

Если человек тебе доверяет, им легче манипулировать, — сказал Юлий. Но сложность в том, что при таком манипулировании легко переступить нравственные законы, а законы пре–ступлений не любят и карают сразу. Похоже на ветку: она тебе мешает, отодвинул её в сторону, а она взяла — и хлестнула. Больно. Так что тайное управление человеком возможно лишь при условии совершенной необходимости.

Необходимость у Юлия есть. Надо узнать у Мигеля, почему он слишком неожиданно здесь появился. Юлий подозревал, что он что‑то натворил и сбежал сюда, в поместье, отсидеться. И с Марком то же самое. А во–вторых, только на них могла тренироваться Анюта безо всяких опасений за целостность и сохранность всех слоёв их энергетической оболочки.

Очаровать двух гостей Анюте не составило труда. С ними она вела себя так, как с Юлием: живо интересовалась всеми и всем — и заставила их говорить и смеяться без умолку; жадно хотела перепробовать все развлечения в поместье — и троица азартно носилась на лошадях, устроила такой звонкоголосый шум–гам в купальне на озере, что гости, до сих пор сторонившиеся новоприбывших, тоже поспешили окунуться в воду и в детские, на ходу придуманные игры. А потом, не успели гости высохнуть и прийти в себя, Анюта нашла в раздевалке при купальне шлем для пейнтбола (Юлий заранее подложил), предъявила неизвестный предмет гостям и потребовала объяснений. Результат: почти час беготни хохочущей толпы по прибрежным зарослям — толпы, счастливой, измазанной в краске с ног до головы.

И в конце забега с препятствиями — так про себя Анюта назвала задание Юлия — девочка с детской непосредственностью заявила: «Вы как хотите, а я устала! — и, заглянув по очереди в глаза Мигелю и Марку, негромко добавила: — Сейчас бы баиньки немножко…» И зевнула.

Они посмеялись над её утомлённым, сонным видом, проводили в комнаты, после чего Мигель сказал Марку — есть разговор…

Простодушие Анюты было очень убедительно и оба гостя не заметили особой силы в случайно брошенной фразе. Но девочка знала, что всё время, пока эти двое шли к себе, они слышали мечтательное «баиньки» и видели образ безмятежно зевающего человека.

… Они вошли.

Всё, как и обещала Анюта: гости спали в позах, указывающих на обстановку непринуждённого разговора. Теперь, когда их лица спокойнее, чем обычно, и приняли почти одинаковое выражение усталости и лёгкой горечи, Анюта подметила в них небольшую странность.

— Юлий, они так похожи.

— Они братья, Анечка.

Он осторожно поднял кисть Мигеля и стал сосредоточенно всматриваться в его кисть. Анюта стояла рядом, изо всех сил таращила глаза, применяя уже усвоенные техники, которые показал ей Юлий, — и ничего не видела. А Юлий видел: он будто слушал захватывающее повествование и живо откликался на него. Особенно часто на его лице менялись обеспокоенность и облегчение, точно он видел что‑то страшное, что потом благополучно заканчивалось… Когда он перешёл к Марку, девочка со вздохом сказала:

— А меня не научил такому.

Удержаться было трудно: Юлий, чуть отвернувшись, улыбнулся.

— Не всё сразу. Ты ведь тоже не объяснила своё присутствие в пространстве тех мальчиков, которых привёз Марк… Ну, всё, пошли. Я узнал всё, что хотел.

Они спускались по широкой лестнице, и Анюта морщила носик, пока не решилась спросить:

— Юлий, раз уж ты всё равно всё знаешь… Почему Мишка такой большой, а ведёт себя, как маленький?

— У него эмоциональная блокада. Что‑то связанное с детским испугом.

— А, помню. На него напали собаки. А снять эту блокаду можно?

— Можно, и очень легко. Удивляюсь, что отец этого не сделал, — сказал Юлий и осёкся. Однако девочка продолжала спокойно идти рядом и откликнулась безмятежно:

— Папа забыл всё и наверняка не помнит, как делаются такие вещи… Юлий, ты возьмёшь меня на охоту?

Юлий так и не понял, о чьём отце они говорили. Или о чьих отцах. Или девочка решила, что все взрослые умеют работать в паранормальном ключе? Что работа с эзотерическими дисциплинами — часть взрослой жизни?..

Чуть только они шагнули с последней ступени, как девочка нетерпеливо задёргала ладошку из его большой ладони, собираясь куда‑то немедленно бежать. Юлий с трудом поймал её ускользающие пальчики.

— Эй, торопыга! Куда?

— На озеро, конечно! Снимать Мишкину блокаду!

— Но ты даже не знаешь, как она выглядит!

— Почему не знаю? Буду искать собак!

Её синие глаза вглядывались в Юлия удивлённо и чуточку снисходительно: если ты хотел поставить передо мной хитроумную задачку с длиннющими доказательствами и длиннющей цепочкой последовательных решений, то возился ты зря — решение у меня в кулачке, и вообще, взрослые излишне любят всякие предисловия и церемонии.

Он считал эту мысль, когда вник в сложный эмоциональный узор, скрыть который Анюта пока не умела. И защитить тоже. Поэтому, пока она смотрела ему в глаза, Юлий сосредоточился на собственных пальцах, и вскоре тёплая волна покоя нежно обвеяла и смягчила задорную волну Анюты, весело кипевшую под девизом: «Узнать всё — и немедленно! Сделать всё — и сейчас же!» Схлынувшее напряжение можно было определить даже по тому, что девчоночья ладошка перестала ёрзать в его ладонях…

Юлий усмехнулся: удобно притворяться недоучкой в собственном ремесле, никто и не подумает проверять следы воздействия. Хотя перед Анютой стыдно.

— Анечка, последнее задание на сегодня. Разбуди‑ка мне братьев–разбойников да своди их ещё разок на озеро. Мигель‑то, может, и хотел бы на охоту да не с такой компанией. А Марк вообще считает такую охоту, как у нас, детской забавой. Твой же пони для скачек не приспособлен. Твоё задание состоит в том, чтобы братья подружились с Мишкой и Вадимом, но подружились по–настоящему. Ты не должна корректировать их поведение. Это понятно?

— Понятно. А если не получится?

— Тогда просто приятно проведите время. На обед можете не приходить домой — я пришлю к вам кого‑нибудь с корзиной для пикника. В лодочном сарае есть пара скутеров на ходу и несколько катамаранов… Да, если понадобится, попросите смотрителя, чтобы он превратил теннисный корт в волейбольную площадку.

Маленькая, радостно попискивающая комета снова взлетела на второй этаж. Как уж она объяснила братьям–разбойникам причину их сна и своего вторжения к ним, неизвестно, только спускалась Анюта, несомая над ступеньками двумя парнями. Добравшись донизу, Марк и девочка сразу побежали из дома. Мигель остановился с Юлием и сказал, улыбаясь:

— Давно я так не смеялся! Эта егоза — чудо! Где ты её откопал?

— Эта — последняя. Таких больше нет, — заявил Юлий. — Пользуйтесь случаем — общайтесь. Аня хочет пикника — поможете ей?.. Да, вот ещё что. Любые перевоплощения, пожалуйста, только не на глазах у девочки. Ты и так здорово напугал её на балу.

— Она… видела? Юлий… — Мигель заколебался, прикусил губу. Синие глаза вспыхнули холодным блеском. — Тебе я могу довериться. У меня проблемы с перевоплощением. Ты единственный из нас учился в университете. Покажи, как там это делается… Понимаешь, я не всегда сразу могу стать снова человеком…

— … потому что тебе нравится быть зверем.

— Только не надо читать мне мораль! Я прошу о помощи, а ты пользуешься случаем и…

— Мигель, ты не понял. Я не читаю тебе мораль, я уже объясняю, почему у тебя перевоплощение проходит туго — именно с точки зрения человека, прошедшего курс в университете. Первое, чему там учат, — это полное понимание обоих состояний — человеческого и звериного. Какому состоянию отдаёшь предпочтение, то воплощение и будет господствующим. Тебе нравится быть зверем — и я тебя понимаю: полная свобода и чувство вседозволенности вскружат голову кому угодно. Но это — твой барьер, который и затягивает обратный процесс перевоплощения.

— Так просто?

— В объяснении — да. Видел бы ты меня в университете, когда месяца два наши академики пытались вывести меня из личины волка.

— Так ты тоже?!

— А ты думал — единственный–неповторимый прошёл через такое?

Мигель провёл ладонью по коротким чёрным волосам, в задумчивости взлохматив их и превратившись в растерянного мальчишку.

— А сейчас как у тебя?

— У меня дом, поместье. Когда на тебе ответственность за людей, которые зависят от тебя, перевоплощение занимает секунды и проходит совершенно безболезненно. Будь я постарше, я бы посоветовал тебе создать семью. Но поскольку разница между нами небольшая, то предлагаю: когда у тебя будет свободное время, посмотри мои старые лекции. Я, конечно, не думал, что они пригодятся, так, на память оставил… Марку, вон, пригодились…

— Марк? А что с ним?

— То же самое. Он не рассказывал тебе, как приплёлся ко мне в позапрошлом году, голодный и раненый — охотники подстрелили? Его любимое воплощение — тигр. А передо мной предстал такой монстр, что в первую минуту я решил: у меня галлюцинации. С тех пор, насколько я знаю, он и не пробовал заниматься перевоплощениями. Кстати, поговорите об этом. Плохо, что вы мало видитесь и не обсуждаете всё, что с вами происходит. Вы всё‑таки братья. И речь не столько об опыте, сколько о вашем одиночестве. Не так ли, братишка?

Юлий шагнул к Мигелю и чуть приобнял его за плечи. Мигель насупился, но старший брат шутливо боднул его в лоб и тихо засмеялся.

— Не куксись. Никто не виноват, что судьбы складываются так или иначе.

— В нашем случае виноватый есть, — буркнул Мигель и вздохнул: — Я не хотел тебе говорить, но… В общем, до прихода к тебе я останавливался в охотничьем домике. Я был немного не в себе, а в такие моменты у меня начинается непроизвольное перевоплощение… Боюсь, комната испорчена безнадёжно.

— Забудь, — легко сказал Юлий. — Иди к ребятам и насладись компанией и летним солнышком. Надеюсь, у нас ещё будет время посидеть, поболтать. Ну, иди!

На мгновение Мигель сам прижался к плечу Юлия — и побежал к озеру.

Даже здесь слышались разносимые по воде радостные вопли и смех, и Юлий рассеянно подумал, успела ли Анют снять блокаду с Мишки. С этой торопыги станется сразу воплотить задуманное.

Но мысли возвращались всё же к братьям. Его волновали оба. Он их и жалел, и злился на них. «Я был немного не в себе…» Размышляя над этой фразой, Юлий решил: «Скорее всего, припадок ярости. Контролировать себя не мог, а что может быть полнее бешенства зверя?.. Парню двадцать с лишним лет, а психика у него, как у…» Как у кого — Юлий придумать не мог и пошёл в дом.

Но едва он поднялся по лестнице, между домом и озером потемнело, а ветер рванул так, что Юлий с трудом устоял на ногах.

Глава 6.

Он вёл их пространственно–временным тропами, интуитивно угадывая нужную в хаотических петлях множества, подчас неразличимо переплетённых между собой.

Как парни ни торопились — Господи, как же близок казался выход из странного многолетнего заключения! — он всё же заставил их выспаться перед дорогой.

Они многое успели. Например, разругаться с Брисом.

— Ты знал! Ты всё время намекал на личные причины!

— Знать и предполагать — разные вещи!

— Ты даже знал о сыновьях Леона!

— Единственное, что я о них знал, — это то, что их трое. Имён я не знал, в лицо никогда не видел! Леон всегда неохотно говорил о своей семье! Да вы и сами это знаете…

Успели и помириться.

Успели понять, хотя поначалу не поверили, что личность прежнего Леона так и не вернулась полностью. Командир точно застрял на границе двух сознаний, двух характеров. Что, в общем‑то, тоже было спорно, но Леон промолчал.

И опять высказывались догадки о природе амнезии.

Споры помогали коротать дорогу. Команда шла за Леоном, и чем дальше, тем больше разговор переходил на другое. Это другое вскоре отчётливо выразил Володька.

— Ну, ладно, мы‑то понятно. Вернёмся к своим семьям, к своей работе. А Леон? Что будет с ним? Леон, ты об этом думаешь?

Леон обернулся к ним с улыбкой.

— Думаю–думаю, — сказал он. — Не беспокойся. Куда спешить — там видно будет.

— Нелогично как‑то. Не знаю, кто мне больше нравится, — вздохнул Игнатий, — прежний ли Леон, который бы просто гавкнул на Володьку, чтоб тот заткнулся и не лез не в своё дело; сегодняшний, который, на мой взгляд, настроен излишне благодушно, если не сказать — легкомысленно.

— Что будет — что будет… Уйдёт в свободный полёт — вот и будет вам ваш прежний Леон, — за спинами всех достаточно раздражённо сказал Роман. — И не надо будет за него беспокоиться. Тот, прежний Леон, своей жизнью умел распорядиться.

— Ты думаешь, в таком состоянии он сумеет стать… — Игнатий с сомнением взглянул на Леона.

— Хватит. Когда всё будет в порядке, я сам определю, что мне делать.

Мягкий ответ Леона стал шлагбаумом, закрывшим путь веренице вопросов и предположений. Роман, конечно, проворчал что‑то вполголоса — что‑то о том, что драконы помнят свои минимум три прошлые жизни, а значит, воспоминания Леону хотя бы об одной точно обеспечены. Леон услышал его ворчание стороной, как стороной расслышал мечтательные предположения парней о встрече с семьями.

Сознание уплывало в некое место впереди и чуть сбоку — неряшливой кучей тяжёлого снега, на которую мрачный дворник продолжает шмякать широкой лопатой мягкие белые пласты.

В Андрюхиной квартире, на стене в прихожей, висели большие прямоугольные часы со стрелкой. Их полагалось заводить раз в десять дней, но только полагалось, потому что о заводе частенько забывали и так же частенько становились перед фактом замолкшего механизма. А потом Леон начал различать: за день до остановки часы шли медленнее. Каким образом медленнее, если исправно показывали точное время, — непонятно, но Леон слышал, как они замедляют ход. Маятник даже зрительно начинал раскачиваться не привычно деловито, а торжественно неотвратимо… Даже Анюта не уловила разницы — услышал, увидел Мишка. Послушал, посмотрел несколько раз, а потом всё пытался поймать момент перехода от будничного часового ритма к замирающему перед остановкой…

Тиканье часов — помнится, Леон читал, — люди слышат в минуты опасности или перед смертью, когда интуитивно угадывают свой последний час.

С ним происходило что‑то другое. Опасности, как таковой, нет. Явной — во всяком случае. Нет и впечатления, что пришла пора умирать.

Кончался какой‑то завод. Казалось, что Леон — какое‑то предприятие, внутри которого заканчивал работу определённый цех. Все остальные работали и будут работать, а этот закрывался, потому что его продукция никому не нужна. Или потому, что он до мельчайшей возможности выполнил возложенные на него обязанности.

До того мгновения, как Леон шагнул в комнату своего сына, он ни о каких часах не думал. Это шаг в кроваво–гнилостную вонь сбросил не только основные щиты амнезии, но и сделал слышимым замирающий часовой ход.

… На парней он не злился. Каждый из них знал о нём кое‑что — так, надёрганное из разных источников. Брис, конечно, знал больше всех, но и он цельную картину происходящего только додумал.

… А ещё впервые с появления в Ловушке он чувствовал себя старым и усталым. Нет, в Ловушке он тоже, конечно, уставал. Но та усталость сродни утомлению после насыщенного событиями дня. Или после часовых тренировок в спортивном зале. А эта усталость была какой‑то безнадёжной.

… А перед глазами плыли тени чужих воспоминаний. Чужих — это он точно знал. Он не чувствовал их своими. Не узнавал их. Только знал, что они принадлежат ему — прошлому Леону. Он будто смотрел видеоплёнку с записями его жизни. Разум говорил — это ты. Сердце — недоумённо молчало.

Его немного подташнивало, оттого что кто‑то старательно впихивал в его память двенадцатилетней давности события десятка лет. Он чувствовал себя студентом, который в ночь перед экзаменом пытается усвоить сотню билетов. Память откровенно зашкаливало.

Чтобы окончательно не свихнуться, он попытался сосредоточить мысли на той цели, которая и привела его сюда из былого, уютного мирка. Переходным мостиком стал праздный сейчас вопрос: «А что было бы, не исчезни Анюта и останься я под мостом, среди бомжей?» Вопрос остался без ответа, лишь перед глазами нарисовалась сияющая улыбкой девчоночья мордашка. От счастья, столь привычного недавно и ни разу не испытанного в новом окружении, он ощутил, как тепло сжались мышцы живота. Анюта, дочурка моя…

«Не отвлекайся!» — яростно рявкнули так близко, что Леон дёрнулся посмотреть, не Игнатий ли за его спиной рычит по обыкновению. Но представление об Игнатии не вязалось с характеристиками голоса. Игнатий никогда не был так несдержанно властным и напористым.

Он было успокоился — голос, возможно, из прошлого? — и зашагал дальше, выбирая нужную тропку в странной просеке сумрачной чащобы, сомкнувшейся над их головами низким тёмным пологом.

Время от времени деревья по обе стороны просеки смутно искажались, словно загороженные мутным кривым зеркалом. Тогда Леон замечал что парни, чьё оружие с самого начала перехода было в боевой готовности («Тут твари обитают разные, — объяснил Володька, — и не всегда гостеприимные»), поднимали это самое оружие, хотя, на критический взгляд стороннего наблюдателя, продолжали вести себя излишне беспечно.

Леон так и не привык к их безоглядной уверенности, что они могут справиться с любой угрозой. Сам он при виде бесплотных теней, скользящих среди деревьев, напрягался и стискивал пулемёт. И вскользь думал: приведись стрелять — он и оружие‑то нормально держать не может. Металл буквально плавал в мокрых от пота ладонях. Нервы. Как у психованной дамочки. Может, узнай он причину своей тревоги, было бы легче. Но причин психовать — море. Выбирай любую, не ошибёшься…

«Хватит ныть, зануда! — снова рявкнул тот же нетерпеливый голос. — Главная твоя проблема та, которую ты не можешь вспомнить. Мелочь, из‑за которой ты потеешь, не должна тебя волновать. Думай. Единственная твоя зацепка — часы, завод которых постепенно заканчивается. Вспомнишь эту проблему — решишь вопрос жизни и смерти! Это важно для нас обоих! Это важно для нашего будущего!»

Леон хотел возразить, что будущее у них в любом случае различно (он уже понял, с кем общается), но только спросил: «Если это так важно, почему бы тебе самому не помочь мне вспомнить? Ты же всё время пичкаешь меня картинками из прошлого. Скажи прямо: что ты натворил и что мне надо исправить?» Задавая последний вопрос, Леон нисколько не сомневался в его формулировке. С чем бы ни связано тиканье, оно результат какого‑то действа Леона в прошлом.

«Ограничения… Чёртовы ограничения, — с горечью сказал голос. — Предохранитель поставлен такой жёсткой системой, что блокирует любую мою попытку объяснить тебе всё. Когда я ставил ограничения, всё казалось целесообразным и логичным. Я просчитал свою жизнь до последнего движения и оказался в дураках, не учтя единственный фактор, из‑за которого всё пошло наперекосяк. Вся надежда на тебя. Если в амнезии всё‑таки произошёл сбой… Если всё‑таки произошёл сбой…»

«Сам напортачил, а мне расхлёбывай», — вздохнул Леон. Он смолчал, не возразил, что ему не хочется вспоминать что‑то, в конечном итоге ведущее к исчезновению его собственной личности — эгоистично со стороны т о г о Леона не подумать об этом. Но всё‑таки хозяин тела — именно т о т Леон. И первый Леон, кажется, услышал тайную мысль — и затаился. Тоже проявляет деликатность?

Против их взаимных реверансов появился довод. Гулко и звеняще девчоночий голосишко возмутился: «Папа» А как же я? Как же мама, Мишка, дядя Андрей? Ты нас совсем решил бросить? Я не смогу называть папой дяденьку с твоим лицом!»

«Кто это?!» — снова рявкнул властный голос.

Леон хотел было сказать: «Моя дочь», но вдруг понял, как это абсурдно звучит, лихорадочно принялся перебирать варианты ответа, через секунды хохотал, наткнувшись на фразу, в физиологическом смысле абсолютно достоверную, но в смысловом выражении звучащую дико и даже жутко: «Это н а ш а с тобой дочь!»

Повезло! — решил он, когда какое‑то услужливое дерево поддержало его, предоставив свой согбенный ствол, дабы он мог вцепиться в него левой рукой и высмеяться над своим нелепым ответом. Одновременно, подобно скользящим в древесной куще тварям, промелькнуло понимание, что есть возможность легко и просто сойти с ума, приспосабливаясь к короткой сожизни в одном теле с другой личностью.

Понимание это оставило полусмытую грязь на поверхности его мировосприятия и не было даже полностью осознано Леоном. Отвлекла сразу насущная проблема: как объяснить внезапный смех ребятам?.. А они (он заметил сквозь невольные слёзы) даже сейчас обступили его в режиме безопасности (кто это заметил, он или их Леон?): двое лицом к нему — оружие стволами в сторону, остальные спиной — основное внимание внешним пределам круга, в центре которого находился беззащитный сейчас Леон.

Отсмеявшись и чувствуя себя в странном магнитном пространстве, где его вестибулярный аппарат начисто отказался работать, где сам он плыл вместе со своими плывущими от перегрузки мозгами и где сознание глубоко сидящей в нём личности пыталось прорваться на поверхность (а может, начхать на всё это дерьмо и позволить вообще всему миру плыть туда, куда он, мир, хочет?), Леон, чуть шмыгая носом и по–мальчишески вытирая под ним (Рашид и Брис онемели, глядя на кровавые полоски на ладони Леона), сказал:

— Ваш Леон говорит со мной. Не спрашивайте — как. Всё равно не знаю. Он спросил меня, кто такая Анюта. Я ответил — наша дочь.

Игнатий хмыкнул, не оборачиваясь.

— Раздвоение личности?

— Я пока доминирую. Разочаровал? Вы ведь, наверное, предпочитаете иметь дело с вашим Леоном? Мне очень жаль, но…

— Если бы мы знали, с кем предпочитаем иметь дело, — тихо сказал Роман.

Леон не расслышал последней реплики: он наконец увидел кровь на ладони и теперь удивлённо рассматривал её, предполагая царапину и продолжая машинально шмыгать носом.

— Док Никита! — позвал Брис. — Кажется, у Леона давление не в порядке.

«У меня артериальное давление повышенное?» — поинтересовался Леон, пока док Никита осторожно запрокидывал ему голову назад.

«У меня оно в норме, — холодно ответил ему знакомый голос — неожиданно близко и отчётливо. — Просто я делаю уже то, чем ты только что хвастался перед парнями, — доминирую».

Глава 7.

Вылезать из самого себя — тяжко. Он следил за собой со стороны — возможно, глазами мямли, в конце концов отодвинутого в угол сознания, — не фиг мешать! Скользкими от крови руками он упирался в чёрт знает что, но упирался, подтягиваясь и выбираясь на самый верх. Внутренний верх — это там, где псевдо–Леон, появившийся по каким‑то неведомым причинам — и временно занявший его тело, жался теперь, явно труся, в своём уголке. «Сиди на месте и вспоминай! Мне недосуг, да и не знаю я про часовой завод. Ты должен знать. Вот и думай».

Док Никита вздохнул, как прошелестел. Короткого вздоха было достаточно, чтобы обернулись все.

Только что Леон утирал слёзы, выступившие от смеха, — сейчас он оттирал полой рубахи струйки крови, которые размазывал по скулам, быстро хлопая ресницами — в глаз соринка попала? Кровь из носа тоже продолжала сочиться. Леон словно лопнул — первое впечатление парней. И, будто подтверждая, Леон хрюкнул и отхаркнул в сторону кроваво–чёрный сгусток.

— Ну, чего уставились? — с придыханием (не хватало воздуха?) спросил он.

После вдумчивого молчания Володька кашлянул и нерешительно сказал:

— Э–э… С возвращением тебя, Леон.

— Угу… — подтвердил Игнатий и немного растерянно осведомился: — Ты настоящий?.. Уйми кровь‑то… Совсем истечёшь.

— А то сам не знаю? — взорвался Леон. — Дайте время освоиться. Чёрт!.. Вик, больно же!

Несмотря на неслабый шок, парни рассмеялись: сокол вцепился в ухо Леона, упёрся лапами по обе его стороны и так разъярённо тащил, будто вознамерился с корнем выдрать его.

Брис успокоительно посвистел и снял Вика. Птица — правда, то ли нечаянно, то ли специально — перед тем как расслабить когти, шваркнула металлическим крылом по верху уха Леона. Ответный удар Леона мог бы прихлопнуть сокола, если б тот не очутился на плече Бриса, откуда и разразился пронзительно–возмущённым писком.

— Море воплей, море крови — кажется, мы присутствуем на самых настоящих родах. С днём рождения, Леон, — с некоторой долей разочарования подытожил док Никита.

— Что с Виком? Почему он накинулся на меня?

— А ты ещё пори — он и дальше будет злиться, — сказал Брис. — Птичка, знаешь ли, попривыкла к более интеллигентному твоему поведению.

Зато он здорово отвык — нет, попросту забыл, что в его команде собрались насмешники–пересмешники, готовые зубоскалить по поводу и без оного, невзирая на чины и положения.

Едкий тон Бриса был для него крайне оскорбительным — и он взвился от бешенства, горло стянуло напряжёнными мышцами… И в этот миг кто‑то тихо сказал: «Из‑за всякой мелочи будешь взрываться — надолго тебя не хватит. А ведь ребят ещё вывести надо. Вот выведешь — и психуй на здоровье…»

Потом щелчок перематываемой плёнки, и теперь уже голос Бриса: «… попривыкла к более интеллигентному твоему поведению…» Вслушиваясь в интонации взбесившей его реплики, Леон будто опал: оказывается, Брис проговорил фразу без желания посмеяться, а лишь по привычке облекать высказывание в форму насмешки. А отчётливо прозвучавшая рассеянность ли, отстранённость ли в его голосе и вовсе примирила Леона с необходимостью сдержаннее относиться к будущим подковыркам товарищей.

Тем не менее, про себя он буркнул: «Не лезь со своими… замечаниями и вообще… Сиди, молчи». Тихий голос с готовностью согласился: «Я не буду. У меня случайно вырвалось. Я тут буду тихонечко… сидеть, как ты и говоришь. Посижу, посмотрю». Леон невольно поинтересовался: «На что это ты посмотришь?» Тихий голос даже удивился, хоть и замялся сначала с ответом: «Ну, ведь интересно, какой я… ты… в общем, какой Леон был раньше».

Секунду Леон молчал, не зная, что и сказать, хотел рявкнуть, чтобы тот молчал в тряпочку, только начал подбирать слова, как вдруг — в душе? В воображении? — залихватски грянул хор из пьяных мужских и женских голосов: «Каким ты был — таким ты и остался!..» Ушат холодной воды! Внутренняя смена температур оказалась настолько очевидной, что он прочувствовал, как покрывается гусиной кожей. Сразу стало легче и, как ни странно, свободнее…

Вик наклонил голову, всматриваясь в глаза Леона стальным проникающим взглядом, и с плеча Бриса вновь перелетел на плечо хозяина.

Парни всё ещё молчали. Ожидали, как он справится с собственной несдержанностью. Леон снова машинально шмыгнул носом, быстро проверил великолепную биологическую структуру, коей являлся, затем перебрал все слои энергополя, служившие защитной оболочкой структуре, замазал мелкие повреждения и нашёл, что неплохо сохранился за время амнезии. После проверки структурно–полевая организация по имени Леон на несколько ином визуальном уровне выглядела абсолютно чистой и совершенной. Нет, поправился он. Слово «абсолютно» не подходит. Почти совершенной. Ибо где‑то в полевых слоях блуждал еле заметный туманный сгусток — двойник, ещё не растворившийся, не желающий уходить. Потом разберёмся. Сейчас главная задача — выйти и вывести ребят.

Кровь перестала сочиться, и он несколько раздражённо сказал:

— Дайте умыться. Не идти же вперёд таким пугалом.

— Леон сказал бы «пожалуйста», — заметил Володька, свинчивая крышку с фляги с водой.

— Я и есть Леон! Вы что — собираетесь при каждом удобном случае напоминать мне о нём? Неужели нельзя запомнить, что та личность была наносной, ненастоящей?

Высказался раздражённо и высказал лишнее, судя по реакции парней: они даже скрывать не стали (а когда они скрывали?), что им не понравилось его заявление. Замкнулся не только Роман, но и обычно громогласный Игнатий, который раньше, не подумав, мог категорично ляпнуть что‑нибудь нелицеприятное… В чём дело? Они так быстро привыкли к его другой… ипостаси?

Соблазнительную мысль — уничтожить двойника–рохлю, притихшего и вроде пока безобидного, — останавливало единственное: двойник и замирающий завод, который теперь и Леон слышал достаточно внятно, как‑то взаимосвязаны. А значит, есть шанс, что двойник, оценивая ситуацию «со стороны», вспомнит то, что заблокировано от Леона искусственной амнезией Леона–второго.

Лен нутром чуял, что в нём самом что‑то не так, но стремительные проверки (уже машинальные: только показалось — вот оно! И тут же пробежался по всем линиям структуры) ничего не давали. Если что и было, оно либо вживлено в его личное информационное поле (не родился ещё тот мастер, чьё творение Леон не засёк бы при первом же прошаривании), либо оно плод измышлений двойника.

Но глюков у Леона никогда не было. И замирающе–раскачивающийся ход часов продолжался…

Кстати, они, кажется, немного поменялись ролями. Или обменялись. Амнезией. О последних двенадцати годах Леон знал теперь только то, что успел считать из памяти двойника.

«И долго ты ещё собираешься рефлексировать, заставляя команду покорно ждать?.. хаос в мыслях… За какую ниточку дёрнуть, чтобы размотать непривычную путаницу?..

Чувствуя нарастающую панику и пустоту тупикового пространства (из пустого в порожнее переливаем?), Леон поспешно разрубил гордиев узел:

— Хватит топтаться на месте. Нам немного осталось, чтобы вырваться.

— «Топтаться на месте» — это он кому? — враждебно где‑то позади спросил Роман, но Леон предпочёл не услышать. И тут же, с плохо спрятанным сомнением, решил: во всяком случае, они встретили его появление без особых возражений, приняли как должное, что он всё знает.

Запустив пятерню в волосы, он сосредоточился на тропинке. Та виляла, убегала под другие дорожки, но, в отличие от своего предшественника, Леон всё‑таки видел. Предыдущий — распутывал, высматривал; Леон — следил за отчётливым сиянием — только для него! — прихотливо изогнутой линии. Внутри кто‑то с тихим восхищением сказал: «Красиво…» Леон самодовольно усмехнулся и вернулся к привычным, повелительным интонациям — сам того не замечая, обернулся к команде.

— Как насчёт пробежки, парни? На минут двадцать?

Они оживились. Леон никогда не говорил о времени бездумно или неточно. Если он сказал — минут двадцать — значит, он уверен в своих словах.

У него же промелькнула мысль, что выбора никакого нет: побыстрее попасть домой или вести этические дискуссии о правомерности сосуществования в одном теле двух личностей. Леон тут же устыдился. Ещё мгновения колебания: стыд — это моё или его? Однако взгляд на команду — и благоглупости, изматывающие до головной боли, забыты. Сейчас необходимо действие.

Он окинул парней взглядом так, будто запоминал навсегда: непривычно серьёзный Брис с котёнком, легкомысленно зевающим из его нагрудного кармана, а сокол Мигеля (жаркая волна при имени Мигеля — волна горечи вмиг облила Леона, и теперь он не думал, чьё это чувство; как выразился бы двойник: «Наш… сын») нетерпеливо топтался на плече хозяина; а где же кошка? Вот она, на руках Володьки, он её гладит, может даже не вдумываясь в свои действия, — ведь это как всемирный закон: кошка существует, для того чтобы её гладили; Туська, кажется, так не думает, она не мурлычет, а её обострённые уши наставлены на Леона — вероятно, новая личность в теле, знакомом ей, не совсем симпатична. Рашид, как всегда, спокоен и доброжелателен, его крепкий рот обвевает почти невидимая улыбка всезнающего сфинкса. Стоящий рядом Игнатий — совершенная противоположность: брови насуплены, губы надуты. Док Никита, обманчиво грузный и неповоротливый, точно отдыхающий медведь. Володька гладит кошку — док Никита нежно оглаживает ствол пулемёта, и движения его ласковых пальцев по идеальным металлическим линиям завораживают…

Роман… В свете того, что узнал Леон, ничего удивительного, что Мигель взъелся именно на него и искал малейший повод поддразнить и вывести из себя. Они здорово похожи — Мигель и Роман. До появления Мигеля Роман был младшим в команде. Несмотря на достаточно высокий для парня рост, выглядел он по–мальчишески, да и вёл себя так же. Соответственно и команда относилась к нему, как к младшему брату. А Леон (подсознание сработало — похож на сыновей?) — как к младшему сыну. А Мигель это отношение — благо, знал, кто такой Леон, — уловил мгновенно. Ничего особенного. Обыкновенная ревность.

Нахлынувшее горячее чувство не давало определить себя, однако Леон привычно (удивившись мельком, как быстро возвращаются давние навыки) воспользовался приливом добавочной энергии и дёрнул к себе светящуюся дорожку. Или некогда, или он всё же потерял былую сноровку, но треск распоротого пространства сухо пророкотал по просеке. Прислушиваясь к замирающему эху и разглядывая низкую дверь, в которую упиралась тропка, Леон чуть недовольно подумал: «Небось, всё поместье переполошил… Ну и чёрт с ним. Не вор не грабитель, чтоб тайком заходить…»

Шаги сзади. Брис и Роман по бокам — остальные за спиной.

Долго ждать не пришлось. Дверца, грузно по утоптанной земле, ушла вовнутрь. Выглянул один безликий, другой — будто тени шатнуло назад. Испугались незнакомых вооружённых людей?..

Минута–другая — в дневной свет шагнул высокий плечистый мужчина, молодой темноволосый и синеглазый. Мельком оглядел группу незнакомцев и решительно пошёл к Леону. Вик на плече хозяина подпрыгнул и полетел навстречу идущему. Тот почти машинально подставил ему ладонь с натянутой на кисть манжетой рубахи. Ещё шаг — и он обнял Леона.

— Папа…

Крепкое объятие было коротко. Юлий отступил и заглянул в глаза Леона.

— Папа, ты?..

— Я вернулся. Настоящий.

— Ты всё вспомнил?

— Вспоминаю с каждой минутой. Почему ты спрашиваешь сразу об этом?

— У нас проблемы, папа. И, боюсь, довольно сложные.

— С корабля на бал, да? — вздохнул кто‑то за спиной.

Ответил Володька.

— Скажи спасибо Леону — поел да отдохнул в охотничьем домике. Леон как будто знал.

Глава 8.

Не зря в своё время он выстроил дом на холме. Даже через чёрную гору мышц и огня, исходящую злобой и ненавистью, он различал на берегу озера компанию молодёжи и единственного в этой компании ребёнка. «Анюта! Анечка!» — отчаянно рвался в душе голос т о г о Леона.

Дочь… И сразу абсурдная, неуместная мысль: чьи гены она вобрала в себя? Чей характер? Чьи способности?.. Регана очень хотела девочку, а рождались только мальчики. Он — не хотел. По мужской линии девочки появлялись очень редко. И все, как одна, с такими способностями, что первые два года, годы младенчества, с ними почти невозможно было справиться. Едва они начинали говорить и понимать, их тут же передавали на воспитание академикам, которые, в свою очередь, готовили девочек к карьере преподавателей университета. И до тридцати лет — поры, когда человек полностью формируется духовно и физически, их ждала ограниченная рамками аскетичная жизнь. Леон знал двух женщин: обе его тёти, обе старые девы. Незавидная судьба… «Странно, — тихо вымолвил голос внутри. — С Анютой никогда никаких проблем не было».

Девочка — он не мог назвать её по имени — держалась за руки Мигеля и… Вадима!.. Он‑то откуда здесь? Позади неё стояла, положив ей руки на плечи, незнакомая девушка. Мишка и Марк стояли чуть впереди.

— Кто эта девушка?

— Ольга. Моя невеста.

— Из университета?

— Нет. Я встретил её в реальном мире.

— Способности? («Она колдунья?»)

— Нет. («Обыкновенная».)

— Мудро. («Тебе‑то не придётся бояться каждой её беременности».)

— Я не выбирал. («Это случайность. Это судьба. Это любовь».)

— Тогда тебе повезло.

Ухоженный луговой склон, с выложенными камнем тропинками, любовно подстриженными низкими кустарниками, постепенно превращался во вздыбленное месиво, словно над ним пролетела эскадрилья бомбардировщиков, полностью облегчившая грузовые отсеки.

Леон попытался представить, сколько уже времени дракон бушует здесь с момента появления. А сколько времени понадобилось Регане, чтобы взвинтить себя, разъяриться, чтобы выглядеть убедительной? Он поймал себя на мысли, что думает о бывшей жене сугубо отстранённо, как о постороннем предмете. Он бесстрастно рассматривал её чёрно–синюю броню и отмечал, что, стремясь к выражению мощи, она потеряла в гибкости и маневренности. Может, она рассчитывала явиться к непокорному сыну и уже одним видом устрашить его?

Впрочем, будучи такой великолепно огромной — в этом он не мог не отдать ей должное! — она и впрямь устрашала: подойди ближе к дому и пожелай того, она могла бы, кажется, одним движением лапы смахнуть его с холма… Но не торопилась. Узнала о наличии гостей в доме, многие из которых радостно приветствовали воскрешение Леона из небытия? Или ещё не насладилась в полной мере излиянием собственной ярости?

Серебряные глаза дракона, тусклые от мутной злобы бессмысленно скользнули по фигурам людей на ступенях дома.

Внезапно рёв оборвался, а земля перестала дрожать. Регана застыла на изувеченном лугу жутким, пугающим памятником.

Леон медленно спустился по ступеням. Драконий взгляд он поймал, даже не задумываясь, стоит ли это делать. Возможно, сработал инстинкт, когда Регана подняла глаза и он понял, что в своей ярости она уязвима

И он вломился сначала в окологлазное пространство, пройдя защитные блоки, почти не чувствуя их — как сквозь плотный ночной туман, когда только необычная влажность напоминает, что он есть. Затем он прорвал взглядом физическую оболочку её глаз. В предыдущее мгновение Регана всё‑таки почуяла неладное и начала фокусировать свой собственный взгляд, но поздно. Сдаётся, она излишне привыкла к тому, что нет ей достойного противника, и не приняла элементарных мер безопасности. Он прорвал её старые защиты легко, едва заметив робкое сопротивление. И, наконец, установил обратную связь, починив себе все процессы «вижу — обрабатываю видимое — решаю» дракона и увидев самого себя его глазами — маленькую букашку. Букашка неспешно шагала ему — ей — навстречу.

Дракон вдруг забился на месте. Издалека могло показаться, что пойманная за шею собака, не в силах повернуть голову, рвётся сбежать или хотя бы освободиться от душащего её поводка. Дракон мотал бронированной головой, даже выворачивал её, задирая к небу, но налившиеся золотым огнём светом бешенства глаза не могли оторваться от человека, который медленно подходил к нему.

Дракон увидел — Регана поняла. Поняла, когда Леон глубоко вступил в её область, граничащую с подсознательным, область, которая вызывала и регулировала процессы воплощения, Регана взбунтовалась по–настоящему. И опоздала буквально на секунду.

Леон просочился в её голову, пропитав её содержимое собой, как дождь впитывается в хорошо разрыхлённую землю. Теперь он держал Регану под контролем, о котором академики университета знали лишь теоретически: он видел её глазами близко подошедшего к ней человека; он видел глазами человека замершую чёрную гору, по которой часто пробегает судорожная дрожь, и заставлял видеть её, какая она есть в его глазах. И он видел её глаза, находясь в той же оболочке, — пылающая багровая лава. Сейчас Регана ненавидела его так, что её кровеносные сосуды не выдерживали давления её злобы. Наконец, он видел чёрный хаос безумия её головы, где он терпеливо плёл паутину абсолютного контроля над личностью женщины и сущностью дракона.

Унижать её он не хотел. Ведь она столь яростно сопротивлялась отчасти из‑за того, что угодила в неожиданную западню на глазах у многих. Добиться беды один на один можно, лишь уступив ей в важном — для неё, — да впрочем, и он хотел того же. Такие дела — «личные свары, перерастающие в общественную проблему», нужно решать с глазу на глаз… Но как сделать это сейчас, когда он не защищает свою спину только потому, что не боится стоящих сзади? Ослабь он хоть на мгновение путы на Регане — и начинай всё сначала. Хотя… Нет, нельзя. Превратиться в дракона — необходимо время: время для перевоплощения, время для приспособления в новой координации движений. Да и что он сможет? Просто подраться с Реганой? От поместья живого места не останется. Про людей и говорить нечего…

Дальше он действовал бездумно, на уровне интуиции.

Земля вокруг дракона взорвалась суматошными брызгами дёрна. Дракон инстинктивно припал к вытоптанному пятачку, который оставался неподвижным в центре сошедшей с ума земли.

Леон надеялся, что его команда не слишком увлечётся разглядыванием фонтанирующей земли. Не оборачиваясь, он поднял кулак — указательный палец вверх, потом — чуть махнул ладонью.

— Здесь, — сказал за плечом Роман.

— Скажи Юлию, пусть гости уйдут в дом. Вы идите туда, пока не позову.

— Понял.

Он не услышал, как ушёл Роман, — почувствовал только: воздух сильно качнулся, будто кто‑то стоявший по пояс в воде, решительно расталкивая её ногами, стал удаляться. Несмотря на полную сосредоточенность на Регане, и может, и благодаря ей, напряжение позволяло быть чувствительным к пространству вокруг.

Дракон всё ещё лежал на земле, спрятав морду в лапы. Из чёрного он стал серым от оседающей на нём пыли.

— Возвращайся, — сказал–подумал Леон. — Посторонние ушли. Это семейное дело, и мы решим его в семье. Возвращайся в человеческое состояние.

— На берегу, — сказал–подумал дракон, намекая на молодёжь.

— Я же сказал, что это семейное дело. Ребята — часть семьи.

— Девчонки.

— Одна из них — моя дочь. Другая — невеста нашего старшего сына.

— Двое из реального мира.

— Мой приёмный сын и его друг.

— Они не семья.

— Семья. Миша — брат Анюты. Вадим собирается жениться на ней лет через десять. Анюта знает об этом.

— Ты всё ещё видишь будущее.

— Их линии чище, чем у наших сыновей. Разве ты не видишь?

— А своё будущее ты можешь прочитать?

— Нет. Да оно мне и неинтересно.

— Тебе неинтересно то, что стирает твою личность?

— Я уже всё вспомнил. Или ты знаешь что‑то ещё о происходящем со мной?

— Отдай мне девчонку, и я расскажу тебе всё.

— Мне не нравится разговаривать с тобой — драконом. Возвращайся — и мы поговорим обо всём обстоятельно и спокойно.

— Ты всегда был убедителен, Леон, но на этот раз все козыри у меня. Отдай девчонку. Я объясню, что ты натворил сам с собой, какой процесс продолжает идти сейчас в тебе. Отдай её. Ведь для твоей нынешней личности девчонка неизвестна. Она тебе никто. Пусть она будет моей!

— Регана, зачем тебе Анюта? Ты что — заточишь её в подземелье в лучших традициях кровного мстителя?

— С этим не шутят, Леон. Ты прекрасно знаешь, что я всегда мечтала о дочери. Я воспитаю твою дочь, научу всему, что должна знать девушка из твоего рода! Иначе её способности пропадут зря!.. Почему к тебе подошёл Юлий?!

— Заботливый сын принёс для матери накидку, чтобы после возвращения её не пугала её же нагота… Господи, Регана, ты заставляешь меня говорить с тобой немыслимым языком незнакомых, но безукоризненно вежливых друг с другом людей!

— Сначала — девочка!

— Пойми меня правильно, Регана. Я знаю, что ты хотела — очень хотела дочь. Но взгляни на своих сыновей. Хорошо ещё, я успел дать основные навыки Юлию. Но Мигель, Марк!.. Едва мы расстались — вспомни, это было твоё желание! — как ты бросилась обучать Мигеля всему сразу, забыв или намеренно не пожелав ознакомить мальчика для начала с действием ограничительных механизмов. Во что превратился Мигель? В полузверя. Насколько я успел узнать, он с трудом возвращается в человеческое состояние, но очень легко соскальзывает в звериное. Почему ты не отдала его в университет, когда поняла, что наделала? Нет, ты оставила его недоучкой и принялась за Марка, спрятав его от всего мира. После первого же появления Мигеля среди его сверстников ты сообразила, что он резко отличается от них, и поспешила исчезнуть… Марк младше, и с ним ты была осторожнее. Ты дала ему всё, что соответствовало первому курсу университета, но Боже — сколько яда и ненависти ты вложила в него! И после этого ты думаешь, что я отдам тебе и девочку? Да, как личность, я почти проспал все годы амнезии. Да, моё место было занято другой личностью. Но, Регана, я примерно представляю, как и чему ты будешь обучать эту девочку. И — говорю: нет, её я тебе не отдам. Ты слишком пышешь злобой, чтобы воспитать кого‑либо так, как нужно!..

Он говорил с нею так, как будто шёл по очень скользкому льду, осторожно ставя ноги. Но Регана никогда не отличалась терпением и сдержанностью (как и ты? — спросили внутри). Последние слова Леона заставили её вспыхнуть от ярости — по невозмутимой морде дракона это было незаметно, но грохнувший по земле хвост, но дрогнувшие в попытке прорвать невидимые путы крылья!.. Именно ярость заставила Регану выпалить:

— Ты ничего не чувствуешь, Леон? Я скажу тебе, что происходит! Ты обвинил меня, что я плохая мать, а я боялась, что ты будешь плохим отцом. Именно твоих дурацких ограничений я боялась. Ты увлёкся ими излишне и пришёл к выводу, что с собственными способностями не имеешь права существовать! Удобно быть беспамятным, правда?! Так нА тебе! Ты сам настроился на цепочку придуманных тобой команд, ввёл их в самые глубины подсознания, внедрил их на генном уровне. Ты отказался от всех благ человека–творца, убоявшись глупой ответственности за свои действия в обоих мирах. Вспомни: ты ведь перед поездкой в Ловушку нашёл всё‑таки меня и рассказал обо всём! Зачем? Зачем ты это сделал?! Сам всю жизнь говорил об ответственности и сам же отяготил меня ею!.. Я устроила аномалии в Ловушке и превратила её в Ловушку! Это я послала Мигеля в твою команду! Я заставила его придумать для тебя западню. В которой твоё желание стать обыкновенным человеком немедленно воплотилось бы! Зачем ты мне рассказал, что именно ты собираешься делать?!

— Странный вопрос ты мне задала, — тихо сказал Леон. — Ответ на него настолько очевиден, что я ругаю сейчас, почему не объяснил сразу. Регана, ты всегда ревновала меня из‑за моих способностей. Ты всегда стремилась доказать, что ты лучше и сильнее… А мне всегда приходилось доказывать тебе, что ты мне ровня, что я люблю женщину, а не колдунью. Тебя задевает, что я потратил столько усилий, чтобы разыскать тебя и открыться что именно я сделал? Регана, в человеческом, как ты говоришь — реальном, мире есть одна истина: если любишь, сделаешь всё, чтобы любимому было хорошо. И я спросил себя: что бы сделало тебя счастливой? Ответ был настолько прост, что мне стало смешно. И я придумал ту самую цепочку команд, стирающих во мне личность, которая не давала тебе покоя. Мне‑то было всё равно, каким быть…

— Ты… меня любишь?

Он почувствовал, как она тщетно старается проникнуть в его мысли, и — убрал защиту. Регана вторглась слишком сильно: навалилась на преграды, не заметив, что их уже нет. С минуту он даже наслаждался её присутствием в собственном пространстве, несмотря на то что с трудом устоял на ногах, превозмогая её невольную атаку. В бушующем шторме её чувств он сразу уловил появление еле слышного звука — ноты её понимания. Он ещё успел подумать, как поздно они поняли необходимость откровенного разговора, когда услышал в ревущем хаосе другой звук.

Тик. Так.

Тик…

Часы остановились.

— Леон! Нет!!

Ошеломительно прекрасная женщина бежала ему навстречу.

Он растерянно охнул, когда она упала перед ним на колени и обняла его ноги.

Стоящий рядом высокий молодой человек торопливо укрыл женщину чёрной накидкой и встревоженно сказал:

— Папа, я не понимаю…

Но во внимании Леона явно больше нуждалась женщина у его ног, чем странный молодой человек, назвавший его папой. Леон помог ей подняться и озабоченно спросил:

— Сударыня, чем могу быть вам полезен?

Женщина припала к его груди и разрыдалась, безнадёжно и глухо. А через разрыхлённое поле бежала Анюта, таща за собой Вадима и какого‑то юного незнакомца, и счастливо кричала:

— Папа! Я здесь! Папочка!

ЭПИЛОГ

Глава 1.

Леон как‑то неожиданно очутился в одиночестве.

Андрюха горячо спорил о чём‑то с Игнатием, а док Никита и Рашид снисходительно улыбались, глядя на них.

Мишка и Вадим сидели в уголке, с обеих сторон от Марка, и, сосредоточенно листая страницы ксерокопии, вслух размышляли о достоинствах и недостатках новых компьютерных программ.

Исподтишка друг на друга поглядывали Роман и Мигель. К Мигелю, сидящему в кресле, подошла Анюта и, чуть потеснив его, села рядом. Видимо, машинально Мигель обнял девочку, и она устало привалилась к нему. Оба незаметно задремали. Скрывая усмешку, Роман отвернулся к Брису и Володьке.

Женщины сидели отдельно. Лиза Ольги не стеснялась: они обсуждали свои беременности и время от времени хохотали, и к ним с глуповато–счастливыми улыбками оборачивались Юлий и Андрюха… Ангелина откровенно трусила. Ей хотелось подойти к мужу и взахлёб обсудить окружающую роскошь и гостей, но женщина, сидящая в двух метрах от неё, красивая женщина с мрачными чёрными глазами, смущала Ангелину до дрожи в коленях.

И Леон, один, бездумно стоял у окна, прислушиваясь к грохочущему по стеклу дождю и негромкой беседе в зале, когда его блуждающий взгляд остановился на Брисе. Брис смотрел в упор. Поняв, что Леон увидел его, он шагнул было вперёд. И вернулся на место.

Черноглазая женщина поднялась с кресла, прихватила со столика второй бокал с вином, подошла к Леону.

— Вечеринка удалась, не правда ли?

— Вы правы, Регана, — неуверенно согласился Леон. — Все очень доброжелательны друг к другу, и я очень рад встретиться с друзьями.

— Почему бы нам не перейти на «ты»? — с заметным раздражением сказала Регана. — В конце концов, ты же признал своих сыновей! Возьми бокал, расслабься. С меня хватает твоей Ангелины, которая нервно вздрагивает при одном взгляде на меня. Впервые в жизни я чувствую себя кошмарным пугалом. А теперь ещё ты!..

— Мне очень жаль, что… — неловко начал Леон, но женщина не слушала.

— Как мне хочется закатить скандал! Выплеснуть всё, что накопилось за это время и за последние полгода! — Она говорила сильно и горячо, хоть и вполголоса, однако Леон всё равно боялся, что их слышат. — Но на кого мне выплёскивать?! На сутулого седого старика с блёклыми слезящимися глазами?! Который не понимает, в чём суть закатываемого скандала?! Во что ты превратил себя, Леон? Ничтожество… Ты стремился стать таким — доволен? Тебе даже ответить нечего, ты не знаешь себя другим.

Она резко отвернулась и отошла к Юлию.

Опасливо следя за её движениями, Леон поёжился: неужели эта страстная красивая женщина когда‑то была его женой? Она пугала не только Ангелину — его тоже. Андрюха сказал про неё: «Клокочущий вулкан» — и Леон согласился с ним.

Прошёл мимо Брис рассеянно сказал, будто делая замечание о погоде:

— Ангелина уснёт — спустись в библиотеку.

Друзья хотят поговорить о прошлом. Зачем они его зовут, прекрасно зная, что он не помнит о блужданиях по городу со странным, каким‑то падающим названием — Ловушка?

Глава 2.

А ещё ему страшно. Ну, не совсем страшно. Преувеличил немного. Скорее — беспокойно. Он уже несколько раз бывал в поместье Юлия, и всегда здесь же оказывалась его… язык не поворачивался сказать… команда. Нет, страх и беспокойство вызывали не эти благожелательные люди, а то, что каждый раз они просили его среди ночи спуститься в библиотеку — а потом он ничего не помнил.

Он остановился наверху тёмной лестницы. Луна светила сквозь витражное стекло, и на ступенях призрачно стыли разноцветные пятна, которые были разорваны надвое чёрной пропастью — его тенью. Леон шагнул к стене — пятна стали картинкой, разрезанной по ступеням на ровные полоски.

Он всё‑таки боится. Недаром стоять здесь, в сумеречной тишине, даже приятно.

«Но неудобно, — напомнил он себе. — Меня ждут».

И он снова начал спускаться.

… Они превратили библиотеку в уютную гостиную: засветили свечи во всевозможных канделябрах — он постоял немного и вдруг уловил связь между своим приходом и «поведением» свечей, огонь которых заметно затрещал, щедро разбрызгивая искры, и чем дольше Леон стоял близко к ним, тем громче становился огненный треск; команда также живописно расставила кресла, а может, не расставляла, само собой так получилось — и теперь присутствующие сидели отдельными опять‑таки уютными компаниями. Или — кое‑кто — отдельными личностями.

Кого он здесь не ожидал увидеть — своих сыновей. Юлий негромко говорил с Брисом. Марк внимательно слушал Володьку, который что‑то азартно рассказывал ему и доку Никите. Леон машинально обежал глазами библиотеку. Не может быть, чтобы отсутствовал Мигель. Ну конечно… Самый тёмный угол. Фигура, сливающаяся с мягкими тенями и приглушёнными линиями. Что‑то блеснуло: Мигель поднял глаза.

Леон побаивался своего среднего сына. С Юлием общался легко: тот всегда доброжелательно относился к нему и часто появлялся в квартире Андрюхи, едва он, как сам заявлял, начинал скучать по отцу. Марк сначала отца дичился, долго присматривался к нему — и как‑то внезапно перенял привычку Мишки держаться всегда ближе к Леону и, что ещё поразительнее, — привычку сжимать отцовскую ладонь в минуты, когда парня что‑то беспокоило. Честно говоря, Леон не знал, чему больше удивляться: тому ли, что Марк перенял привычки Мишки; тому ли, что сам Мишка быстро и незаметно повзрослел и в отцовской поддержке не нуждался, какой‑то весь успокоенный, уверенный в себе.

Мигель будто стоял на отшибе. Смотрел на отца и не видел его. Чтобы заговорить — только через третье лицо. Пару раз Юлий пробовал втянуть его в общий разговор. Мигель отворачивался, а однажды Леон услышал его реплику: «Э т о т мне не нужен». Он не обиделся. Он знал, что т о т Леон в какой‑то степени виноват перед сыновьями. И эту вину нынешний Леон с готовностью взвалил на свои плечи.

… Брис уже спешил навстречу.

— Добрый вечер, Леон!

Остальные приветливо покивали и вернулись к прерванным беседам. Вроде всё мирно и спокойно. Почему же Леону почудилось, что в библиотеке тонко зазвенела, словно нечаянно тронутая, до упора натянутая струна напряжения?

— Садись, Леон, есть разговор.

Сев в винтовое кресло, слегка качнувшееся под его тяжестью, Леон увидел, что Мигель вышел из своей укромной тени и ставит в плотные ряды стеллажа небольшой томик. Затем он развернулся и стал сонно разглядывать ближайший канделябр с потревоженными свечами. Неужели он и впрямь читал в сумерках?

— Разговор?.. О чём?

— Да что вы все какие серьёзные! — энергично вмешался Игнатий. — Давайте‑ка все немного расслабимся! Я и бутылочку с кухни уволок. Надеюсь, хозяин шибко ругаться не будет? Тут по глоточку всего‑то… Ну‑ка, Леон, нюхни. Как оно на твой вкус?

Леон решил отказаться от выпивки, но пока ему предлагали лишь пробку от плоской бутылочки, больше похожей на фляжку. Пробка чуть блестела от попавшей на неё жидкости, и Леон взял её осторожно, чтобы не испачкать пальцев: Ангелина унюхает — не так поймёт.

Он подносил пробку к носу и уже не видел, как напряглись, привстав, его товарищи по скитаниям, как оттолкнулся от стеллажа и зашагал к нему Мигель… И как затаилась за не закрытой им дверью в библиотеку женщина.

Он вдохнул. И смрадная вонь врезалась в него точно меч, разрубающий сверху донизу.

Глава 3.

— В следующий раз лучше где‑нибудь, но не в помещении.

— Кто же ожидал такой бурной реакции? В прошлый раз было спокойнее.

— «Следующий раз»? Следующего раза не будет. Будет — последний.

— Почему это последний?

— Жидкости осталось всего ничего. Подсыхает… Кстати, одновременно она концентрируется. Может, отсюда и действие мощнее?

— Папа, ты меня слышишь? Ты можешь открыть глаза?

Чья‑то сострадательная ладонь помогла ему приподнять собственную, изнывающую от боли голову. Он разлепил больные, тяжёлые веки, увидел крепко сжатый рот и сразу сообразил, на чьей сострадательной ладони он устроился — на ладони Романа.

— Что за жидкость?

— Толком в себя не пришёл — уже командует! — радостно сказал Рашид.

Ему помогли подняться и усадили не в винтовое кресло, а в единственное деревянное, с облупившимся лаком на резной спинке, помнится, его любимое.

— Так что там с жидкостью?

— Напрочь не помнит. Каждый раз объясняй заново! — пожаловался Брис. — Леон, охотничий домик помнишь? Помнишь, как на тебя подействовала комната Мигеля? Я тогда на всякий случай собрал биологические остатки от превращения Мигеля, ту слизь с резким запахом, и добавил его же крови. Собрал всё, что можно было отскрести. Мы не знаем, как всё это действует, но систему твоих блоков жидкость пробивает и вытаскивает на свет Божий тебя настоящего. В настоящий момент жидкость активно заканчивается, поскольку док Никита получил неплохое наследство и осуществил давнюю мечту: купил шикарное лабораторное оборудование и теперь пытается выяснить, каким образом жидкость сметает твои укрепления.

— Зачем вы… Зачем?

— Мы собираемся в поместье Юлия раз в два месяца, чтобы вернуть тебя. Перед тобой стоят три задачи. Во–первых, научить Мигеля ограничениям. Юноша так запущен в этом отношении, что мы сами не решаемся взяться за его обучение. В нужный момент только ты можешь обуздать его. Во–вторых, сразу после работы с Мигелем ты изучаешь собственную блокирующую систему. Последняя команда в этой системе, как мы поняли, начисто смела из твоей памяти все твои знания о ней. Володь, тетрадь у тебя с собой? Вот тебе, Леон, тетрадь с твоими записями о тех блоках, которые ты расшифровал в прежние свои возвращения.

— Я записывал? — недоверчиво спросил Леон.

— Блокирующие команды работают и работают очень хорошо, — сказал Юлий. — Первую запись сделал я. Ты разрешил мне посмотреть на ограничения и пройтись по ним — по тем из них, конечно, которые ты уже нашёл. А во второй раз выяснилось, что ты абсолютно ничего не помнишь, и пришлось вести поиск с самого начала. Мне пришлось показать тебе блоки, иначе ты бы потерял время. А пока ты разбирался дальше, я записал внешний, расшифрованный слой системы. Вот, взгляни. Видишь: первые страницы моим почерком, следующие — твоим.

Бегло проглядывая записи, Леон быстро приноравливался к ним: высмотрел — вспомнил — ощутил. Ощущения были не из лучших. Он чувствовал, а вскоре и увидел, что облеплен слоями плотной паутины с хаотическим рисунком. Паутина отделяла его от мира и в то же время соединяла с ним. В единственном месте, чуть выше глаз, она была похожа на прошлогодний палый лист, когда после зимы от него остаётся лишь сквозное кружево крепких прожилок. На глазах Леона кружево начало медленно заполняться, ещё немного — и оно станет плотным, как остальная паутина. Нужно стремительно промчаться по определённой линии, очищая её — шёпотом говоря заклинания команды, и тогда… А что тогда? Свобода?

— А третья задача?

— Третья задачка тестовая. — Брис глядел задумчиво. — Тебе надо выбрать, кем ты хочешь быть. И выбирать быстрее. Если в Ловушке времени на решение было навалом, не считая нетерпения некоторых товарищей, то здесь ты в цейтноте.

— Но ведь часть заклинания расшифрована.

— Леон, ты всегда был человеком предусмотрительным. Твои заклинания отличаются мощными выкрутасами. Пока его ещё только изучаешь, оно медленно, но упорно меняется. Стоит попробовать одну из начальных команд — и цепная реакция изнутри тут же заменяет одну команду на новую, ещё не опробованную. Ищи–свищи ветра в поле.

— Значит, распутывая команды, по сути одновременно я должен думать: а нужно ли мне это?

— Угу. И чем быстрее думаешь, тем лучше. У нас кончается эликсир из крови Мигеля, а в прошлой раз — мы так думаем — ты задел собственную охранную систему, и теперь обратные процессы идут гораздо быстрее. То есть Леоном, каковым ты являешься сейчас, сегодня ты пробудешь очень недолго.

— У меня рацпредложение, — лениво сказал Роман. Он слегка раскачивался в кресле. Кажется, нервное движение вверх–вниз его забавляло. — Времени и правда мало. Я прикинул — где‑то до рассвета. Зачем учить Мигеля ограничениям? Можно сделать проще. Леон, навесь на сына основные ограничения, соответствующие его проблемам, и пусть он сам разбирается с ними. Если что — братья помогут разобраться. А что? Идея неплохая. На практике сразу поймёт, как да что. Не маленький.

Из‑за спины Леона Мигель негромко, но изысканно предложил Роману выйти за дверь и там выяснить некоторые туманные отношения.

— Роман, прекрати, — вмешался док Никита. — Леон теряет время.

— А мне кажется, Роман прав, — сказал Юлий. — Индивидуальное ограничительное заклинание может сделать только папа, поскольку он мастер. А освоить его и разобраться с ним Мигелю мы поможем. Правда, Марк?

Марк вдруг нагнул голову, пряча глаза, и неудобно кивнул.

Тоже опустив глаза, Леон чуть повернул голову к двери. Он сразу уловил направленное внимание младшего сына, когда Мигель заносчиво предложил Роману выйти. За дверью, в коридоре, кто‑то стоял. Марк знал о присутствии, но догадался — кто это, только сейчас, когда все отвлеклись от идеи поединка давних недругов и перестали даже косвенно думать о двери. Проследив запечатлённую догадку Марка, Леон узнал Регану. Она‑то зачем здесь?

Женщина будто услышала его: быстро повернулась и пошла по коридору.

— А вы сами как думаете? — спросил Леон у друзей. — Возвращаться ли мне?

— Не знаю, как другим, но мне больше всего антипатична основная твоя ипостась, которую ты придумал! — заявил Игнатий. — Ну и рохля! Мне нравится Леон, который был с нами в Ловушке, и Леон, который начал вспоминать. Поэтому я бы хотел, чтобы вернулся ты прежний. С ним я ещё согласен примириться. Но это моё личное мнение и последнее предложение.

Остальные промолчали, но вероятно, были согласны с Игнатием.

Заржавевшая память со скрипом двинулась с места. Забыв про Мигеля, Леон погрузился в размышления.

Друзья, безусловно, ждут его полного возвращения.

Юлий и Марк готовы принять его любым.

Мигель ненавидит Леона–рохлю. Такое перевоплощение отца он воспринимает как предательство. Сыну нужен идеал, а Леон посмеялся над самим собой.

Регана… Вернись Леон в обычном своём состоянии, она снова начнёт ревновать к его способностям. Леон–подкаблучник вызывает у неё не только брезгливость, но и некое облегчение. Такая вот любовь у неё.

«А чем любовь этой клуши Ангелины лучше? Сыт, обут–одет, под боком — вот три краеугольных камня, на которых зиждется её чувство к мужу… Кстати, тоже неплохо. Определённая свобода. В том смысле, что в душу‑то никто не лезет. Т о т Леон в этом смысле — счастливый человек. И свободный.

А ещё есть девочка, чьё существование мы дружно скрываем от академиков, иначе запрут её на веки вечные в университете. Она мне нравится, но я не вижу в ней своей дочери, а она не узнаёт во мне своего отца. А т о т Леон? Как ни странно, она чувствует в нём защиту…

Так что же мне делать? Времени остаётся всё меньше и меньше.

Девочка вырастет и перестанет нуждаться в отцовской опеке… Ну, заболтался! Уже ищешь, куда сбежать!

А почему бы не спихнуть проблему на академиков? Договориться с ребятами, чтобы они всё рассказали, когда Анюте не надо будет бояться однобокого воспитания в камере–одиночке. Пусть‑ка поломают академики головы!.. Решили же они проблему изувеченного крыла Вика, пусть и сделали из него киборга…»

Язвительные слова Романа заставили его очнуться от невесёлых мыслей и понять, что последние его рассуждения стали достоянием присутствующих.

— Ха! А если академики не помогут, всегда можно разозлить Мигеля!

«О чём это он?.. Понял Эликсир».

Только что улыбавшийся Мигель, казалось, мгновенно натянул на лицо маску холодности и бесстрастия, положил руку на бедро, где у него висел меч, и вежливо предложил:

— Роман, может, всё‑таки пойдём, выйдем на пару слов?

— А пожалуйста!

— Эти двое долго ещё будут цепляться друг к другу? — громогласно осведомился Игнатий. — Что вы прям как дети малые?

— У меня есть ещё одна гипотеза, — вздохнул док Никита. — Эта гипотеза идеально расставляет все точки над «и», а ещё она, возможно, приведёт к результату, который удовлетворит всех. Но чтобы увериться в своём предположении, мне надо кое‑что уточнить. Леон, когда ты работал над созданием т о г о Леона, ты усилил некоторые черты собственного характера, некоторые уменьшил, а были и такие, что и выбросил. Я правильно понял, что ты вылепил новую личность на основе своей же?

После короткого раздумья Леон покачал головой.

— Если и так, что это мне даёт?

— А я понял, — сказал Володя. — Память дочиста ты не вытравил. Твоя нынешняя личность всё‑таки прорвалась. Значит, надо обучить т о г о Леона: напомнить, чему учили его в Ловушке, и продолжить далее по программе университета. А дальше — с возвращением, Леон! Одна личность пройдёт определённые стадии эволюции и станет другой. Идеальный вариант, как и оценил док Никита. Личность преображается постепенно. Твои домашние незаметно привыкают и приспосабливаются — и никаких потрясений, а мы будем рады узнавать в том рохле, по словам Игнатия, своего командира. Что скажешь, Леон?

— Уж больно всё просто.

— Как всё гениальное! — не удержался Рашид.

И команда с жаром принялась обсуждать детали, а его сыновья с надеждой посматривали то на парней, то на Леона.

А Леон отошёл к тёмному окну, сумеречной старой фотографией отражавшей библиотеку, и тяжело задумался.

Они все полагают, что главная проблема — вернуть его.

Он боялся — они ошибаются.

Главная проблема в том, что он до сих пор не знает, нужно ли возвращаться.

Неужели он тогда поспешил заблокировать себя?.. Сомнения раздражали…

Он решился не тратить на них драгоценное время. Мигелю, конечно, интересно всё происходящее, но и проблемы сына не стоит сбрасывать со счетов.

И Леон обернулся к людям в библиотеке и пошёл к ним, чтобы хоть что‑то сделать нужное, пока вновь не стал чужим им всем.

2003

Content

Путы для дракона

Аннотация

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава 1. Ангелина.

Глава 2. Он.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Глава 1.

Глава 2.

Глава 3.

Глава 4.

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

Глава 1.

Глава 2.

Глава 3.

Глава 4.

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ

Глава 1.

Глава 2.

Глава 3.

Глава 4.

Глава 5.

Глава 6.

Глава 7.

Глава 8.

ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ

Глава 1.

Глава 2.

Глава 3.

Глава 4.

ЧАСТЬ ВОСЬМАЯ

Глава 1.

Глава 2.

Глава 3.

Глава 4.

Глава 5.

Глава 6.

Глава 7.

Глава 8.

ЭПИЛОГ

Глава 1.

Глава 2.

Глава 3.